Влад Савин

Белая субмарина: Белая субмарина. Днепровский вал. Северный гамбит

© Влад Савин, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Белая субмарина

Автор благодарит за помощь:

Станислава Сергеева, Сергея Павлова, Александра Бондаренко, Михаила Николаева, Романа Бурматнова и читателей форумов «ЛитОстровок» и «Самиздат» под никами Andy18ДПЛ, Андрей_М11, Комбат Найтов (Night), Дмитрий Полковников (Shelsoft), Superkashalot, Борис Каминский, Михаил Маришин, Тунгус, Сармат, Скиф, StAl, bego, Gust, StG, Old_Kaa, DustyFox, omikron и других, без советов которых, очень может быть, не было бы книги. И конечно же Бориса Александровича Царегородцева, задавшего основную идею сюжета и героев романа.

Баренцево море. Время пока не установлено

Серое небо, серые волны, серый туман. Вечная осень (не зима – льда тут нет). Как в начале времен, когда, по легенде, небо, море и суша еще не разделились до конца. Где-то далеко на юге творилась история, вставали и рушились империи, велись войны, творили ученые и художники. А для тысячелетней природы все одинаково пыль, все исчезнет, останется лишь она сама: эти волны, небо, земля. Природа не умеет творить, это дано лишь людям, и этим своим даром люди равны богам.

От диких фьордов, от гулких скал,

От северных берегов

Норманский ветер ладьи погнал,

Надул щиты парусов.

В Валгалле Один пиры вершит,

Валькирий тени кружат…

Но светят звезды в ночной тиши,

И нет дороги назад.

Сначала на поверхности появляется черная точка, и еще одна позади. И вдруг волны сразу расступаются, открывая корпус атомной подлодки, необычно широкий из-за бортовых шахт крылатых ракет. Бурун вскипает на скругленном носу, режет воду хвостовой плавник-стабилизатор. Это атомный подводный крейсер «Проект 949А», в справочниках НАТО названный «убийца авианосцев».

Сильны мы телом, и вольный дух

Теснит горячую грудь…

Вдали от жен, матерей, подруг

Найдем великий наш путь.

Будь смел и честен, не опускай

Обветренного лица.

А если смерть призовет – пускай,

Смотри ей прямо в глаза!

Еще недавно, в 2012 году, мы вышли в учебно-боевой поход, из Полярного в Средиземное море. И неведомым образом провалились на семьдесят лет назад, в июль 1942-го. Когда стало ясно, что произошло, я даже больше беспокоился за людей, чем за железо. Корабль только с завода, после капитального ремонта, а вот почти полтораста человек, одновременно потерявших дом, семью, саму страну, где родились, осознав все это, могли устроить все что угодно, вплоть до открытого неповиновения, не говоря уже о явном и тихом сумасшествии и нервных срывах. Но обошлось: все же экипаж подводной лодки это вовсе не группа случайных и нетренированных людей, вдруг провалившихся черт-те куда, как это описывается в массе книжек, заполонивших прилавки в начале того, двадцать первого века, ставшего для нас «прекрасным далеко». Экипаж – из тех, кто знает, что такое автономка, когда четыре месяца не видишь неба над головой. Это люди с устойчивой психикой – ну не служат в подплаве истеричные интеллигенты из телешоу «Дом-2»! И мы знали, что такое военное время, война за само существование нашей страны и народа, когда ничего еще не ясно, не предрешено. И с нами был «комиссар» Григорьич, оказавшийся вдруг в своей роли и на своем месте.

…В Валгалле встретит тебя почет,

Войдешь в высокий чертог,

Хугин взлетит на твое плечо,

А Фреки ляжет у ног.

Но если дрогнет норманский дух,

И страх лишит тебя сил,

То Хель раскроется царством мук

Под ясенем Иггдрасиль…

Выбора у нас не было. Это лишь в голливудских боевиках атомарина может болтаться в море годами (заряда реактора может и хватит, продукты брать с потопляемых судов – ну а что с регламентным техобслуживанием механизмов делать?). Да и останься мы нейтральными в такой войне, то могли бы сами себе задать вопрос: разве мы дерьмократы-кривозащитники, считающие что Сталин и Гитлер равнозначны? Нет, таких людей нет в экипажах подлодок! Это иная «прогрессивно мыслящая» публика считает, что армия и флот России вообще не нужны, если встроиться в международные системы обеспечения коллективной безопасности. Если перевести с заумного на русский, то это значит, нам следует распустить все кроме символических полицейских сил охраны правопорядка, и в случае чего звать на помощь «миротворцев» из НАТО. Но прав был сто раз Александр-миротворец – у России нет иных союзников, кроме российской армии и флота.

Подземный мир растворит уста,

И Гйолль потоком сверкнет,

А дева Модгуд сойдет с моста,

В ад небрежно толкнет…

Пирует Один, пирует Тор –

Суровы лица богов.

В твоих руках твой приговор –

И жизнь, и честь, и любовь…[1]

Простите, не представился. Лазарев Михаил Петрович, в той, прошлой жизни, капитан первого ранга, командир атомной подводной лодки «Воронеж» Северного флота России. Там я родился в Ленинграде в 1970-м, выходит, еще через двадцать семь лет… а какой год сейчас? После того, что с нами случилось, мнительным станешь: вдруг всплывем, а тут время Петра Первого или вообще палеозой? А этого очень не хотелось бы – потому что у нас появилась цель.

Перефразируя Ефремова, когда человек видит перед собой высокую цель и стремится к ней, он становится подобен богу, в нем откуда-то берутся огромные силы. Притом что из полугода здесь мы больше четырех месяцев были в боевых походах (не учебных, мирного времени – а когда реально могут утопить), а на берегу было достаточно работы, люди не роптали, совсем наоборот. Появилась Идея – гораздо более значимая, чем «удвоение ВВП». И Цель (которую сами мы вряд ли увидим – кто доживет здесь до девяносто первого, сорок восемь лет? – но оттого не становившаяся мельче). Чтобы здесь не было того, что случилось у нас: распада страны, шабаша жуликов и воров, и прочая, и прочая – мы понимаем, что все случилось не враз, и корни были гораздо глубже. Но есть ли шанс все изменить?

Что есть в этом времени, и напрочь отсутствовало у нас там – надежда, что «завтра будет лучше, чем вчера». А это дорогого стоит. Разговоры экипажа в свободное время (уж простите, приходится контролировать, впрочем никто особо и не скрывает):

– Ну а что я там, при капитализме, имел? Право ездить на Канары и держать доллары в швейцарском банке? Нахрена мне… и без того проживу.

– Там мечтал на гражданке купить «Рено-Логан», здесь буду ездить на «Победе». Как выучусь, инженером стану. Меня уже на Севвмаш приглашали, после Победы, как дембельнусь.

– Предпринимательство, блин, средний класс. Чтоб все туда, как президент обещал. Это значит, мне и с чиновниками, и с ментами, и с бандитами договариваться, и с поставщиками, и покупателей искать, и все самому организовывать, вот так во все стороны крутиться, а если пролечу, никого не волнует? Ну и какого… мне это надо? Уж лучше, делать что укажут, чему выучусь, зарплату получать, и в выходные с семьей. Спокойнее как-то.

– А ведь в самом деле историю гнем! Вот не будет точно в этом мире того, что в нашем! Ну а параллельный он или перпендикулярный, мне лично по барабану!

Так что люди вполне освоились. И корни уже пустили – одних свадеб целых пять, с местными! И еще у многих кто-то на берегу уже ждет. Холостые так вообще без особых колебаний – да и из женатых иные решили, раз уж назад нам ходу нет…

Ну и я… Так и не встретил я там, в двадцать первом веке свою единственную – а ведь, на мой взгляд, любой мужчина обязан род свой продолжить, чтобы после него и дети, и внуки… Иначе не мужик ты, а существо в штанах – как Казанова, который после всех своих похождений помер одинокий, забытый, никому не нужный. Анечка, Аня – наверное, так никогда и не узнаю, про нее ли я читал еще в том времени? Или «товарищ Татьяна», творившая в оккупированной Белоруссии дела под стать легендарному Николаю Кузнецову и погибшая в сорок четвертом, здесь совсем другой человек? А, без разницы – и история тут пошла совсем по-другому, и Минск тут точно гораздо раньше освободят, и хрен я Аню на фронт отпущу! Провожала она меня, как от стенки уходили в море. Ты только возвращайся – я буду ждать!

В общем, моральный дух в норме. А вот «железо» на этот раз – под сомнением. Ну не приспособлен ракетный подводный крейсер к таким частым и интенсивным маневрам, погружениям-всплытиям и прочее, мы же не лодка-истребитель, где все системы заранее рассчитаны с резервом. Лопнет что-то – и сгинем, как «Трешер». Хотя месяц почти в доке стояли, осматривали, проверяли все, что можно было, с помощью местного инвентаря. Пока все на уровне – а вот что дальше будет… Когда в сталинском СССР освоят технологии следующего века и получат новые материалы? Надеюсь, что раньше, чем это было у нас – какую-то ценную информацию мы передали.

Предки, надо отдать им должное, сумели оценить, что им досталось. И мы сполна оправдали их доверие, превратив Баренцево, Карское и Норвежское моря в сплошной «бермудский треугольник» для кригсмарине. После этого разозленный фюрер расстрелял главкома флота адмирала Редера. Не помогло.

История сделала поворот оверштаг. Для неморяков поясню – это когда сначала тяжело, но с некоторого момента, стоит пройти линию ветра, все идет быстрее и быстрее. На фронте очень большие изменения, в сравнении с тем временем, из которого мы пришли – Север, Ленинград, Ржев, ну а главное, в этом мире удался «Большой Сатурн», разгром всего южного крыла немецкого фронта. Если коротко, Сталинградская битва закончилась для немцев с еще более разгромным счетом (раза в четыре!), а вот Курска не было и, скорее всего, не будет, так как у фюрера сейчас не слишком много войск. И общая картина сейчас сильно напоминает ту, что у нас была осенью сорок третьего, наши так же выходят сейчас к Днепру, за который немцы поспешно отступают, пытаясь зацепиться. Освобождены Харьков, Полтава, Таганрог. Бои за Днепропетровск и Никополь. И ко всему этому мы приложили руку, где косвенно (информацией), а где и прямо (наши подводные диверсанты-спецназ, которые очень хорошо отметились не только здесь, в Печенге и Лиинахамари, но и под Ленинградом).

А мы всю Сталинградскую битву простояли в Северодвинске (сейчас он Молотовск, но я его буду называть как привык). И лишь 10 января 1943 года мы вышли оттуда, в сопровождении сразу двух ледоколов, «Красин» и «Ленин», через замерзшее Белое море. Подводные лодки вообще очень плохо приспособлены для льдов, ну а наши особенно (и размеры большие, и ширина, и не дай бог, противогидролокационное покрытие повредится). Предки тоже отлично это понимали, так что командам ледоколов честь и хвала! Проводили нас до глубин, где мы могли нырнуть и идти до незамерзающих вод Баренцева моря подо льдом: это нам было легче и быстрее, чем продираться в надводном положении. Глубины едва хватало, и штурманам пришлось попотеть, ГАК в активном работал непрерывно, отслеживая рельеф, случись что, или чуть не рассчитаем, и впилим в дно на скорости в десять узлов, сгинем, как «Курск», и выйти наверх будет нельзя, лед над головой, и предков подведем, на нас рассчитывающих. Но прошли. Нештатных ситуаций и тому подобного Голливуда не было – все работало нормально (ой, три раза через левое плечо!). Как написал в мемуарах адмирал Сорокин, командовавший в 1966-м групповым походом советских атомарин, не было у нас романтики типа «эхолот из кастрюли». Были лишь сожженные километры нервов экипажа и лично моих. Но об этом читать неинтересно.

И вот мы всплыли. Так какой сейчас год? Совершенно не хочется сейчас ни в 1904-й, ни в 1877-й, ни к Петру Первому, ни тем более в мезозой, ни даже назад в наш «родной» 2012-й (вот геморрой будет: за потраченный боезапас отчитываться, который мы по «Тирпицу», «Шееру», «Лютцову» и прочим фашистам отстреляли!).

Москва, Кремль, это же время

В окне горел свет.

Каждый вечер, допоздна, далеко видимый снаружи, даже с той стороны Москвы-реки. И все говорили, с шепотом и благоговением, что там сам товарищ Сталин сидит и думает о благе народа и Советской страны.

На самом деле кабинет Иосифа Виссарионовича находился в другом месте. Но узнав об этом слухе от Тех, Кому Надо все знать, Вождь лишь усмехнулся в усы – пусть думают так, вреда не будет.

Он был вождем, а не богом. Тоже мог ошибаться. Но всегда старался разобраться в вопросе, найти верное решение – другое дело, что на это уходило время, стоившее иногда очень дорого. Но ведь не ошибается лишь тот, кто не делает ничего?

Он был Хозяином, отвечающим за благо страны и народа перед… в старорежимное время сказали бы «перед Богом», но это же монархия выходит, когда король или император считается наместником Бога, так что ответим согласно материализму: перед историей! И приняв решение, он шел к цели, не считаясь ни с чем. Потому что был уверен – так надо! Так будет лучше для всех.

Он помнил потрясение, которое испытал, узнав, что все его труды, ради которых он не щадил ни себя, ни других, пойдут прахом. Но это состояние быстро прошло, сменившись злостью. И хуже бывало, как например в конце двадцатых, когда Советская Россия на мировой арене была как барашек в загоне с волками, когда одни лишь сопредельные государства – Финляндия, Эстония, Латвия, Литва, Польша, Румыния – имели в совокупности больше солдат, пушек, брони, аэропланов, чем Красная Армия, когда они, вместе взятые, были равны Советской России по промышленной мощи и при всем этом имели к нам территориальные претензии, массово устраивали провокации на границе, толпами засылали шпионов и диверсантов, и за спиной их стояли великие державы: Англия, Франция, США… Или мы за десять лет станем сильными, или нас сомнут, поделят на зоны оккупации и сферы влияния, превратят в полуколонию, подобную Китаю, и это еще самый мягкий вариант – жестким же был тот, что хотел с нами сделать Гитлер в сорок первом. Десять лет и вышло, мы успели. А что было бы, если по-бухарински: сначала ситцы, затем сталь? Тогда смогли – прорвемся и сейчас!

Он хорошо понимал, что дали потомки. Знание, что мы победим в этой войне, само по себе уже стоило дорого. Надо после особо наградить этого любителя военной истории из экипажа, сохранившего на своем «компьютере» столько ценнейшей информации. Техника, вооружение, тактика. Персоналии, как свои, так и врага, кто и как себя проявит. Знание своих ближайших ошибок на тот момент – пока история еще не успела свернуть в сторону, это было очень актуально. И если вермахт долго не мог оправиться после удара, полученного в той истории, что же будет здесь, когда разгрому подвергся весь южный фланг германского фронта, вся бывшая группа армий «Юг»? И заменить погибшие ветеранские дивизии, лучшие, что у него были, Гитлеру нечем – не швалью же, согнанной в спешке со всей Европы?

Теперь и мы можем играть на опережение. Цель – не просто выиграть войну, а сделать это с наименьшими потерями, обеспечить лучшие стартовые условия в будущем противостоянии с Западом. Поскольку капиталисты никогда не будут другом стране победившего социализма. Наращивать промышленный потенциал, пользуясь тем, что США сейчас временно заинтересованы в наших успехах (хотят спихнуть на нас самую кровавую работу), ну так пусть поставляют нам не только оружие, которого у нас уже хватает, но и станки, машины – в том числе и для освоения технологий потомков. Полупроводники вместо ламп, может и удастся через год-два выпускать в серии компактные и легкие радиостанции на транзисторах? А чего стоила карта полезных ископаемых на территории СССР, открытых за будущие семьдесят лет, одни только якутские алмазы уже дали заметный эффект в изготовлении качественного металлорежущего инструмента, в Поволжье бурятся скважины будущего нефтеносного района, «второго Баку». В госпитали уже поступают антибиотики, спасшие жизнь тысячам раненых. Да и полезные мелочи, вроде шприцов-тюбиков и шариковых ручек, тоже оказались нелишними! Но главным, конечно, был атомный проект и сведения о залегании урановых руд.

Ну а что будет после? Осталось десять лет до марта пятьдесят третьего, надо успеть. Ведь среди прочей информации потомков (именно среди прочей, таким курьезным фактом) промелькнул рассекреченный уже в их «перестройку» протокол вскрытия моего тела: отравили, выходит, меня? Это очень хорошо – значит, природой мне было отпущено больше: не десять, а двадцать лет, разве для кавказца это возраст! Дожить бы до 1967-го, до пятидесятилетия Октября, и с политикой тогда разберемся… Ох и пожалеет кто-то, что на свет родился! Лаврентий, конечно, точно в том не виноват – иначе Никитка непременно на него бы мое убийство повесил. И понимает отлично, что без меня ему долго не жить. А партию чистить придется: до чего страну довели! Тем более сейчас мы точно знаем, что за товарищи будут нам ну совершенно не товарищи, показав свое подлинное нутро. Никитка – это сознательный враг или просто дурак, возжелавший сесть на трон… Да какая разница! Все ты развалил, до чего коснулся! Вон, мой план преобразования целины, с ирригацией, лесополосами, строительством элеваторов и дорог, умные ведь люди составляли, а ты: «Давай, давай скорее!», и то, что выросло, не на чем стало везти, негде хранить. Распаханную землю пыльными бурями унесло, а ведь про них агрономам хорошо было знакомо – США, Канзас, середина тридцатых, тогда же и защиту нашли, те же лесополосы, – но ведь тебе неймется? В итоге СССР начал за границей зерно покупать, как раз тогда, сразу с сельхозпродуктами стало плохо, вот вам и бунт шестьдесят второго года! А что ты с армией сделал, с флотом? Покойник ты, Никитка, хотя сам еще не знаешь – сидишь сейчас в Ашхабаде, где вреда большого принести не можешь, и это не гуманность с моей стороны, а вроде червяка на крючке, кто с тобой, обиженным, будет против меня заговор строить?

Идеи не хватило, и это главное. Как карикатура времен «перестройки»: люди идут, с трудом, согнувшись, как против бури, и знамя держат изо всех сил – а оно висит, не шелохнется. Ведь когда нет общей идеи, тогда и плодится гниль, когда каждый сам за себя. И это очень хорошо по их же книгам и фильмам заметно: в шестидесятые еще вера в светлое будущее, а в семидесятые – сплошь быт, истории про «маленьких людей», иногда талантливо написанные или снятые, но мелкие. И это после «Туманности Андромеды» – кстати, надо бы на этого Ефремова поближе взглянуть, раз он такое написал. Есть мнение, что такие книги нам будут важнее палеонтологии.

А пока надо завершать победой эту войну. И готовиться к следующей, а если хотим мира, так тем более. Хорошо, что удалось притормозить их «Манхеттен», наш же проект ускорится – то, что мы там искали на ощупь, а ведь ресурсов не хватало, тяжелейшее было время, пол-страны в руинах, надо восстанавливать – у нас есть «подсказки», что и как делать, на чем сконцентрироваться, а что считать тупиком. Так что четырех лет атомной форы у американцев точно не будет, а может мы и вровень с ними успеем.

И наши потомки с их замечательным кораблем сыграют в этом самую непосредственную роль «длинной руки» СССР, «Летучего голландца», которого никто не увидит. Одну-две боевые миссии, чтобы проверить качество ремонта, ну а потом готовьтесь, товарищ Лазарев, в дальний поход.

Письмо французского солдата с русского фронта. Распространялось во Франции в виде памфлета, несмотря на запрет немецких оккупационных властей, под угрозой концлагеря.

Автор и обстоятельства написания неизвестны

Франция возродится! Так сказал наш маршал. Два года назад мы жестоко заплатили за свое малодушие – но истории было угодно дать нам еще один шанс.

Ради единой Европы, сказал фюрер германского народа. Разве не были франки и германцы когда-то, во времена Карла Великого, единым народом? И разве Франция своей великой историей не заслужила место в новом, лучшем мире?

История повторяется, думали мы. Сто тридцать лет назад Наполеон тоже начал брать в свою великую армию не одних своих французов, а и австрийцев, пруссов, саксонцев, испанцев. Хороший солдат всегда носит в ранце маршальский жезл, военные подвиги во все времена были случаем поймать за хвост свою удачу. Ну а нам обещано полноправное гражданство в будущем Всеевропейском рейхе – и нашим семьям уже сейчас полагались привилегии, в сравнении со всеми прочими. Каждый из нас верил, что его не убьют и он вернется домой со славой и наградами. Ну а слова, что родные трусов, сдавшихся в плен, будут заключены в концлагерь, вызывали у нас лишь смех – кто же идет на войну, намереваясь сдаться врагу? Тем более что, как нам объявили, русские в плен нас брать и не будут.

Но история не повторится – надеялись мы. Проклятые русские, если бы не они, Франция владела бы Европой с тех самых времен – так говорили нам наши командиры. И добавляли тихо, когда рядом не было немцев – помните, что солдаты Наполеона топтали сапогами берлинские мостовые. Как знать, что будет здесь, когда мы станем сильны! Ведь сумели же тогда мы взять Москву, чего не удалось сейчас даже фюреру! Но если рейх всего за месяц разгромил великую Францию, как смеют какие-то русские сопротивляться второй год?

Четыре недели учебного лагеря. Я отнесся к этому философски – фельдфебели и сержанты любой страны отличаются крайней свирепостью по отношению к новобранцам. И не столь большая плата за военную науку – два выбитых зуба. Гораздо большее потрясение я испытал, обнаружив что половина моих товарищей – не добровольцы, вдохновленные идеей, а всякий неблагонадежный элемент и даже уголовники, выбравшие честный солдатский долг вместо концлагеря или тюрьмы! Я доложил об этом нашему кригс-комиссару (это особый чин, приставленный немцами, следить за нашим благомыслием). Наверное, я выбрал неудачный момент, когда герр комиссар был пьян – он лишь расхохотался мне в лицо, ответив: «Вы все равно все сдохнете. А что вы при этом думаете, мне плевать, потому что я сдохну вместе с вами».

Наш полк носил имя «Безансон», хотя формировался не в одноименном городе. А все три батальона отчего-то были названы именами французских вин – «Мюскадэ», «Травинэ», «Вуарэ». Мы были вооружены в основном нашим же оружием сорокового года, выданным, однако, с немецких складов, в противотанковой роте были хорошо знакомые нам двадцатипятимиллиметровые пушки, в артиллерийском дивизионе двенадцать скорострельных семидесятипятимиллиметровых, образца 1897, великолепно показавших себя еще в ту войну. Больше ли повезло тем из нас, кто говорил по-немецки (их зачисляли пополнением немецких частей)? С одной стороны, они гораздо лучше снабжались и вооружались – но с другой, там на них смотрели, как на людей второго сорта, всячески подчеркивая, что право быть гражданином рейха надо еще заслужить.

На фронт мы попали не сразу. Сначала было дикое место, именуемое Полесьем – густые леса и болота, не замерзающие даже зимой. В этих богом забытых и проклятых лесах мы должны были ловить русских партизан. Господи, мы не знали еще тогда, что это такое!

Самые отпетые корсиканские мафиозо перед этими партизанами просто дети из воскресной школы! Во-первых, партизан гораздо больше, они организованы по-военному, и очень неплохо вооружены и обучены, по боеспособности не уступая егерским частям. Как следствие этого, есть обширные территории, как правило, вдали от городов и железных дорог, где оккупационные власти вообще не рискуют появляться. Во-вторых, они пользуются полной поддержкой населения, а любой местный житель, сотрудничающий с немецкими властями, может заказывать себе гроб. Я видел случай, когда в целой деревне никто не хотел помочь нам, даже под угрозой расстрела – куда там закону «омерта». В отличие от мафии, озабоченной лишь сбором дани, партизаны выполняют на формально немецкой территории функции гражданской власти, и население считает их именно таковыми – законными представителями Москвы. В-третьих, опять же в отличие от мафии, стремящейся к некоему равновесию между ней и властями, здесь идет беспощадная война на истребление. О том, на чью сторону склоняется удача, можно судить по тому, что коменданты и прочее начальство боятся проявлять излишнее рвение, во избежание персональной мести со стороны партизан. И пытаются спихнуть эту грязную и опасную работу на нас, потому что «германский солдат не обязан вместо вас лезть под пули лесных бандитов».

Как мы воюем с партизанами? Очень просто. Они что-нибудь взорвут или кого-то убьют (что случается очень часто). Мы в ответ приходим в деревню (днем, не самоубийцы же мы, чтобы ехать через лес ночью) – ту, которая поближе к немецкому гарнизону. Отбираем человек десять, без различия пола и возраста (боеспособных мужчин там практически нет – все они в партизанах), и показательно расстреливаем. Затем идем по домам – даже в этих нищих поселениях есть что реквизировать. Например, зимнюю одежду и обувь – в шинелях холодно. По возвращении докладываем: уничтожено столько-то партизан, потерь нет. Получаем благодарность, идем спать.

И это страшно. Потому что у местного населения нет выбора – самый законопослушный имеет такой же шанс быть казненным, как партизан. И потому все, кто может держать оружие, уходят в лес, ну а оружия там навалом: ходят слухи, что Советы присылают целыми самолетами то, что захватили под Сталинградом. Мы расстреливаем невиновных, заведомо зная, что это никак не уменьшит число стреляющих в нас из леса, но увеличит их жажду мести. Чувствуя эту ненависть, направленную на нас, мы звереем, убивая иногда просто за косой взгляд. Мы убиваем мирных жителей, а партизаны убивают нас. Самое страшное – это постоянное напряжение. Никогда не знаешь, на чем ты можешь взорваться, откуда прилетит пуля, даже еда или питье могут быть отравлены. И при всем этом для немцев мы остаемся никак не равными им.

Отчего эти русские наконец не сдадутся? Почему это мы склонили головы перед превосходящей силой, а они не могут? Это просто глупо – не признавать своего поражения!

Когда нам приказали наконец отбыть на фронт, мы восприняли это даже с облегчением. Война казалась нам похожей на ту, прошлую: обжитые позиции, теплые блиндажи, и главное – знаешь, с какой стороны враг.

Навстречу нам все чаще попадались отступающие немецкие части. Бегущие, разбитые – есть много мелких деталей, по которым это сразу можно понять. Мы конечно слышали про то, что было под Сталинградом. Но совсем другое дело воочию увидеть бегущей армию, которая только что прошла по всей Европе, не зная поражений. Боевой дух заметно упал, кто-то стал вспоминать, как больше ста лет назад величайший и гениальнейший полководец Европы привел в эти русские снега величайшую и непобедимую армию – из шестисот пятидесяти тысяч человек которой живыми вернулись лишь тридцать.

Мы не успели закрепиться в каком-то селе, когда на нас обрушились русские. Сразу оказалось, что двадцатипятимиллиметровые пушки не пробивают броню их танков даже в упор. А еще у русских было что-то крупнокалиберное, одним попаданием разбивая любой подвал или блиндаж. Мы бежали по полю, утопая в грязи, а русские стреляли нам в спину, от полного истребления нас спасла лишь вовремя наступившая темнота, а также то, что русские, заняв село, дальше не пошли, только провожая нас огнем.

Когда мы под утро вышли к своим, не больше трехсот человек, все что осталось от полка «Безансон», то вместо благодарности были тотчас же окружены и разоружены немецкой полевой жандармерией. Затем какой-то толстый немец произнес речь – отчего вы, унтерменши, не сдохли, задержав русских еще на пару часов? Собственные шкуры вам дороже, чем рейх? Ничего, сейчас вас отучат себя любить.

«Пятисотые» штрафные батальоны вермахта. «Теперь ваша очередь сдохнуть», – сказал мне литовец из одного со мной отделения (еще там было трое немцев, трое румын, двое итальянцев). Мамалыжники кончаются – всех, кто Сталинградского котла избежал, сюда загнали, в пятисотые: плевать, что подданные другой страны. Румын в живых уже почти не осталось – теперь ваша очередь, лягушатники.

Литовец оказался перебежчиком от русских. Очень сокрушался, что сбежал всего за два дня до русского наступления, и за месяц до конца срока. Какого срока – так в русских штрафных частях только на три месяца, если жив остался, то уже не штрафник, назад в свою часть, так же если был ранен, или что-то геройское совершил. А у цивилизованных немцев, оказывается, бессрочно – если даже в бою совершишь подвиг, имеешь право написать прошение командиру, а он может и в сортир с ним сходить, но даже если и пошлет по инстанции, раньше чем через полгода ответа не будет, столько не живет тут никто – в общем, знал бы, остался бы в русской штрафной роте, срок тянуть.

Не будет никакой «единой Европы». Германии нужно лишь, чтобы мы сдохли тут все. Зачем? Сколько мужчин осталось во Франции после наполеоновских побед? И сколько останется в рейхе – после всех этих поражений? И чтобы удержать Европу в узде, необходимо изъять всех активных и неблагонадежных, чтобы осталось одно лишь стадо. Мы сдохнем тут все – и никто не скажет о нас ни единого слова, даже не вспомнит, чем бы ни окончилась эта война.

Несчастная Франция, что будет с ней?

Лазарев Михаил Петрович, подводная лодка «Воронеж».

Баренцево море, 21 января 1943 года

Год сорок третий – слава богу, из радиорубки докладывают, приняли сообщение Совинформбюро. И сразу, даже на мостике чувствуется: напряжение спало как по команде. Отбой боевой тревоги. Довольно с нас по временам прыгать – наш дом СССР, и точка!

На локаторе группа надводных целей – корабли Северного флота, ждут нас в установленной точке в заданное время. Старые знакомые, все те же «Куйбышев» с «Урицким», плавмастерская «Красный Горн» (на всякий случай), два тральщика и транспорт-плавбаза с боевыми отделениями для наших торпед.

Торпеды – это история отдельная. На основе наших сведений предкам удалось создать подобие немецкой Т-V, акустической самонаводящейся – это были стандартные ЭТ-80, на которых добавилось приборное оснащение, пока еще штучная работа, специально для нас, в весьма малом количестве, поэтому переделка их из учебных в боевые достигалась заменой «поплавка» на отсек с ТГА (тротил-гексоген-алюминий, раза в полтора сильнее, чем чистый тротил). Провели учебные стрельбы, и хорошо, что личный состав БЧ-3 опыт имел, успев еще в Северодвинске отстреляться торпедами этих времен с Щ-422, в то время как мы стояли в доке. Помня, что на войне много чего может случиться завтра, я настоял на предельной интенсивности учений, а также на переделке части наших торпед в боевые. И ведь как в воду глядел!

Два дня учений. Завтра ждали прибытие других подлодок, и учения уже совместные. И тут события завертелись в темпе вальса.

Штаб флота сообщил, что получено сообщение от траулера РТ-52, «Сом». Он атакован подводной лодкой и на дальнейшие вызовы не отвечает. Очевидный вывод: траулер потоплен; координаты – северо-восток Баренцева моря, недалеко от Новой Земли, у границы льдов. А вот это было уже очень серьезно!

В этой версии истории освобождение нашего Заполярья, а заодно и Северной Норвегии, произошло не в сорок четвертом, а в сорок втором. И наши конвои теперь ходили у самого побережья, не только от Архангельска на Мурманск-Полярный, но и от Полярного в Печенгу, Киркенес, и дальше до Порсангер-фиорда. На наши коммуникации немцы не лезли уже давно, но охрана у конвоев была всегда, хотя бы катера МО или тральщики. И лишь там немцы могли рассчитывать на какую-то добычу, нанести нам ощутимые потери! Даже союзные конвои, прежде прижимавшиеся к кромке льдов, теперь от Порсангер-фиорда шли по тому же пути, прикрытые по отработанной уже схеме, нашей авиацией, силами ОВРа, а местами и береговыми батареями. Так зачем немцам посылать свои лодки в район, где ловить им точно некого, ну кроме таких вот одиночных траулеров, ценность которых не окупала даже стоимость сожженного соляра и потраченных торпед?

А вот про тайные немецкие базы на нашей территории писали уже в девяностые. Это оказалось правдой: по нашей наводке предки нашли и уничтожили тайный фрицевский аэродром на материке возле Окулова озера, в архангельской тундре. Там несколько «мессершмитов» сидело, подкарауливая наши транспортные самолеты. На Новой Земле тогда, летом, наши тоже базу накрыли, там тоже аэродром, метеостанция, пункт заправки подлодок. Теперь взгляните на карту, что выходит? Правильно – не все, значит, мы нашли. И немцы сейчас хотят доставить снабжение, сменить персонал, или даже эвакуировать. Что тоже весьма вероятно – после тех событий, в которых мы приняли самое прямое участие, фрицы появляться в нашей зоне откровенно боялись. А значит их забытым «зимовщикам» сейчас просто нечего жрать. Ну а траулер просто попался по пути, не повезло мужикам.

Так ведь лед сейчас у Новой Земли, не пробиться? А если нет, если в наличии какой-то проход, о чем «зимовщики» сообщили? Короче, спускать этого никак нельзя, или будем после иметь кучу мелких, а возможно и крупных, неприятностей. И кто может успеть перехватить? Смотрим опять на карту. Наша группа ближе всего – тоже восток Баренцева моря, лишь южнее. И только «Воронеж» может дать тридцать узлов крейсерского хода, это даже эсминцам не по плечу.

На плавбазе срочно переснаряжают торпеды. Успели принять на борт шестнадцать штук. После чего транспорт и плавмастерская должны укрыться в Иоканьге, а старые эсминцы идти за нами, если помощь потребуется, мы, конечно, сильнее любой немецкой субмарины, но раздвоиться не сможем. А взаимодействие еще по опыту прошлого года у нас было отработано, по целеуказанию нашего ГАКа пять лодок уже утопили.

Ныряем. И – «турбине, вперед, двести оборотов». Серега Сирый, наш мех, беспокоится – как корпус себя поведет, при больших нагрузках, ход и глубина?

Штурмана не подвели, вывели точно к заданному району. Сбавили ход, слушаем. Наконец, есть контакт – ну вот, попалась рыбка. А вот это сюрприз! Рыбок-то, если наши слухачи не ошиблись, три! И чешут они сейчас курсом на вест, ходом близким к своему максимальному. Так значит, уже на обратном пути, кто-то их них траулером соблазнился, решил счет увеличить? Иначе проскочили бы они, мы и не заметили. Жадность наказывать надо.

Подвсплываем, выставляем антенну. Посылаем сообщение нашим. И в погоню. Задача как на полигоне – параллельным курсом, догоняем и обгоняем (я даже отдохнуть успел чуток), заняли позицию впереди, сейчас сами на нас выскочат. Больше всего сомнения, сработают ли торпеды?

Обнаружили нас или нет? На большом ходу, все же и шумность у нас… По крайней мере, идут овечки не меняя курса, почти прямо на нас, рассредоточась, дистанция между ними где-то около мили. Нам же лучше, можно рассчитать в БИУС и зарядить программу в торпеды, чтобы первым залпом сразу двоих. Тут уже по две на каждую, не уверен я все же в здешних изделиях так же, как был в своих, из двадцать первого века – но все они или уже выпущены по фрицам, или их конструктора и ученые предков сейчас разбирают по винтику. Залп! И сразу перезарядка, и выход на позицию для стрельбы по третьей лодке.

А вот с ней будет самое интересное. Успеет ведь нырнуть! А режим двухплоскостного самонаведения не опробован совершенно. Хотя наши «умники» клялись, что там тройная система безопасности: во-первых, самонаведение включается только через некоторое расстояние, от трех кабельтовых до двух миль, как поставим, во-вторых, в задней полусфере захвата цели не может быть в принципе, в-третьих, задается и предельная глубина, ниже которой в боевом режиме будет подрыв, ниже не пойдет (сейчас стоит двести метров, глубже «немки» не погружаются, в отличие от нас). Как сработает?

Две лодки взорвались почти одновременно. Хотя одна пыталась вроде сманеврировать, но не уверен, мы же перископ не поднимали, все данные с ГАКа. Мы в это время в темпе выходили на третью, перезарядив аппараты. Не экономя, дали полный залп, всеми четырьмя, две в режиме «поверхность» (глубина хода десять, взрыватель неконтактный, так что одинаково достанет и над водой, и на перископной глубине), две в режиме «противолодочный», канал наведения по глубине разблокирован. Дальность стрельбы пятнадцать кабельтовых, не увернешься уже!

К моему удивлению, последняя лодка погрузиться и не пыталась, а явно начала маневр, ложась в циркуляцию вправо. Если фриц надеялся совершить стандартное уклонение от торпед, с приведением за корму, то ему не хватало ни времени, ни скорости, а может быть, он и не видел торпед, лишь предположив о нашем месте и направлении атаки. Сколько в него попало – точно не меньше двух.

Итог: противник уничтожен. А у нас половины боезапаса как не бывало. И так и осталось непонятным, чем они занимались у берегов Новой Земли? Всплыть и попробовать подобрать уцелевших? Как в тот раз, когда по ошибке британца утопили. Нет, на этот раз точно, по сигнатуре (акустическому «портрету») опознали однозначно: фрицы, «тип VII», все трое. Но вот наверху сейчас не только ночь, но и порядочная волна. Со шлюпкой возиться на нашей покатой палубе будет просто опасно. И далеко не факт, что кого-то обнаружим, а уж тем более в живых. Вода тут близка к точке замерзания, даже самый крепкий и тренированный пловец в спасжилете не выдержит дольше пяти минут.

Так что действуем обычным порядком. Всплываем под перископ, поднимаем антенну, отправляем шифрованное сообщение. Ждем ответа, куда нам следовать – в Полярный или в Иоканьгу, продолжить учения? По расчету, у нас еще оставалось суток двое-трое, до выхода навстречу «двадцатому» конвою. Успели бы. Да, в этой реальности после PQ-18 был и девятнадцатый, а сейчас ждем и следующий. А фрицы перебросили в Норвегию линкор «Шарнхорст» взамен утонувшего «Тирпица», чтобы выйти на перехват. Ну а мы будем охотиться за охотником, и надеюсь, с тем же результатом.

И вдруг сообщение, как мешком по голове. «Шарнхорст» вышел из Нарвика. Теперь уже я ничего не понимаю. Фрицы что, собрались на конвой далеко в британской зоне ответственности выходить? Или в море болтаться, ожидая?

Ну а нам приказ: следовать в Полярный. Чтобы дополнить боекомплект, и сразу выходить навстречу конвою. Поскольку его сбережение для нас более важно, чем утопленный «Шарнхорст». Поймаем еще, даже если и не удастся сейчас – а вот потери грузов будут невосполнимы.

Точно по расчету времени заняли позицию в Норвежском море, мимо которой фрицы никак не могли пройти незамеченными, если действительно хотели перехватить конвой. Неслышные для здешней акустики, невидимые для сонаров, на невероятной для этих лодок трехсотметровой глубине – растворились мы в океане, как мираж. Пока противника не видим, нас ни для кого нет, ну а когда увидим, уже его не будет. Это вообще занятие для лодки-охотника, вроде моей бывшей «971-й», тип «Барс» – мы же, если сравнивать с авиацией, скорее штурмовик, чем истребитель – но единственная атомарина в этом времени, так что выбирать не приходится. В сентябре так же ждали линкор «Тирпиц» с эскадрой, да, то самое пугало, которого боялся весь британский флот (ржавеет сейчас на дне Атлантического океана). Так где же этот проклятый «Шарнхорст», ну должен он быть здесь, нет для него в море целей, кроме «двадцатого» конвоя!

Может, он заранее вышел, чтоб на конвой с севера? Так мы бы его услышали, если бы там ждал. Сумели же, пока сюда шли, еще две немецкие подлодки найти, и как раз севернее предполагаемого курса конвоя? Обнаружили, опознали, утопили. Ну а линкор с эсминцами услышали бы миль за сто. Ну, восемьдесят, это точно. И куда же он подевался?

Ходим в районе острова Медвежий (граница нашей и британской зон ответственности), внимательно слушаем. Идет конвой – не «двадцатый», а обратный, порожняк. Пропускаем мимо, нас, естественно, не заметили.

Только хотел уйти из ЦП, доклад, множественные шумы, пеленг 260 (юго-запад, для сухопутных). Фрицы? Нет, конвой. А вот это уже «двадцатый». Ходим галсами, слушаем. Больше ничего.

Решаемся подвсплыть. Поднимаем антенну, посылаем запрос. У нас, в отличие от лодок этих времен, часы нахождения под водой не лимитированы, так что было решено информацию для нас с берега (и приказы, и обстановку) скидывать лишь после нашей «квитанции-запроса». Впрочем, перехватить, а тем более расшифровать цифровой сигнал с ЧМ в этом мире еще аппаратуры нет, ну кроме той, что в Полярном, с нашей помощью сделанной. Принимаем ответ, расшифровываем. Мля!!

Новость первая: фрицы объявились. Обстреляли Шпицберген – какого… их туда понесло? Новость вторая – буквально час назад «Шарнхорст» с эсминцами напал на «обратный» конвой (подробностей нет). А какие подробности – там в охранении никого нет крупнее старых эсминцев. И вместо торпедных аппаратов у них давно стоит дополнительная зенитка и «хенджехог», ну а огневая мощь даже против «нарвиков» вдвое меньше.

И что теперь? Охранение «двадцатого» посерьезнее: там старый линкор «Роял Соверен», крейсер «Шеффилд», эсминцы. Но ведь и немцы на что-то рассчитывают, «отчень глюпый враг» лишь в кино бывает. Вот что бы я сам придумал на месте их адмирала, учтя печальный опыт прошлого раза, когда мы поймали «Тирпиц», и даже, предположим, зная, что против меня атомарина? Ведь поступил бы примерно так же! Играл бы на скоростях – сначала «шумнуть» в дальнем углу Баренцева моря, отвлекая нас туда (жертвой трех «пешек»). Пользуясь этим, выйти раньше, проскочить на север. Ждать инфы о месте конвоя (а «кондоры» – разведчики у фрицев летают еще) и начать действовать. Сначала удар по Шпицбергену, много там разорить не успеют, но чтоб был шум. Мы, ожидая по плану на позиции, где в прошлый раз «Тирпиц» били, рванули бы на север. Ну а фрицы – не на юг, нам в зубы, а на юго-запад, там еще раз шумнуть, напав на порожняк. Мы бежим на запад – а они, обходя нас по дуге, выходят на конвой, в полной мере используя то, что дальнюю картину «Воронеж» видит куда хуже, чем бортовые радары «кондоров».

Я бы на месте того, кто сейчас на мостике «Шарнхорста», вспомнил Средиземное море, 8 ноября 1941 года и атаку британцев на итальянский конвой, который охраняли тяжелые крейсера и десяток эсминцев. У британцев тогда были «Аврора» и «Пенелопа», крейсера-недомерки, и два эсминца, в открытом бою у англичан не было шансов, но они просто прорезали строй транспортов, стреляя в упор, на оба борта, превратив сражение в свалку, утопили в итоге все транспорта и пару эсминцев, сами не понеся потерь вообще, и растворились в ночи, итальянцы просто не могли разобрать, где свои, где чужие! Вот так бы сделал и я, не бодаться с пятнадцатидюймовым «Совереном» на дистанции, тут у «Шарнхорста» огневой мощи не хватит, всего лишь одиннадцатидюймовки – а предельно быстро сблизиться, используя хоть ночь, хоть туман, хоть дымзавесу! И прорезать строй, максимальная плотность огня на оба борта, в упор, эсминцам отсекать эскортники от флагмана, чтоб торпеду не пустили, и вряд ли среди торгашей найдется герой, решившийся таранить линкор, скорее они друг с другом толчею устроят, вот будет каша, вот мишень – и хрен тогда «Роял Соверен» помешает, он по своим в итоге чаще будет попадать. А купцам, как показывал опыт подлодок, когда они артиллерией работали, даже десятка стапятимиллиметровых снарядов хватит для утопления, а таких стволов на «Шарнхорсте» четырнадцать, да еще стапятидесятимиллиметровых противоминных снарядов двенадцать штук (таких же, как на «нарвиках»), про главный калибр линкоровский вообще молчу, от пары его «чемоданов» любому транспорту песец. Короче, если вся фрицевская шобла на скорости пройдет насквозь весь ордер конвоя всего за минуты, спасать там будет некого. Ну а после – ходу, «Роял Соверен» точно не догонит, у него предел восемнадцать узлов, и получить от него случайный снаряд в машину вероятность невелика. Пока мы где-то сзади, спешим от места гибели порожняка. Истребив конвой, «Шарнхорст» может погибать с чистой совестью, нанеся нам ущерб, в разы превосходящий, сколько стоит сам. Это если мы его догоним – а можем ведь и не успеть, до Нарвика не так далеко!

Это кто же у фрицев такой умный? Вот только мы к порожняку не пойдем. Место встречи изменить нельзя: раз вам конвой нужен, так мы тоже тут!

Ювелирная работа на ГАКе: определить ордер. Главный вопрос: линкор где? Разумно предположить, что нападать фрицы будут с противоположного в ордере направления.

Наконец наши «слухачи» авторитетно заявляют, что слышны шумы винтов крупных боевых кораблей по пеленгу. Предполагаемая дистанция, скорость изменения – короче, все говорит о том, что линкор и крейсер с эскортом идут позади и к северу. Решаю, куда пристроиться нам – с одной стороны, на месте герра адмирала я бы атаковал с севера на юг, чтобы сразу после домой, не сильно меняя курс. С другой же стороны, там «Соверен», может помешать. В итоге выбираем идти посреди, то есть перед конвоем, за три-четыре мили, глубина двести, ход десять, не должны нас обнаружить, но на всякий случай имитатор наготове. Идем «змейкой», периодически меняя курс, чтобы вывести вероятную цель из «мертвой зоны» за винтами. Слушаем.

– Тащ командир, контакт! Пеленг двести пятьдесят семь, цель групповая, боевые корабли, идут большим ходом!

Ну вот, появились, овечки. Цып-цып! Молодцы слухачи, разобрали за шумом конвоя. Впрочем, линкор, идущий на полном ходу, это такая громкая цель!

– Боевую тревогу объявлять? – спрашивает Петрович. В ЦП уже все на своих постах.

– Да подожди, – отвечаю, – успеем. Чего людей дергать? Сами подойдут.

Пеленг меняется к югу. Пока все по плану – фрицы огибают нас по большой дуге. Имеют, значит, сведения о британском ордере, о том, где у них линкор. Сейчас они должны взять к востоку, выходя нам на траверз или даже обогнав, и вперед!

– Бурый, первый полный залп по «Шарнхорсту». Эсминцы одни на конвой не полезут.

Хотя я, на месте флагмана эсминцев, рискнул бы. Пять «нарвиков», сорок торпед, по скоплению торгашей, обязательно кому-то прилетит. И совокупная огневая мощь двух крейсеров. Ну, мы перезарядиться успеем!

Ждем. Все уже в напряге. А сигнал слабеет, фрицы явно удаляются.

– Командир, они уже не… – говорит Саныч, водя линейкой по планшету, – даже если у них эскадренный ход тридцать… Не успевают, никак.

Блин! Хочется рвать и метать. Переиграли нас фрицы, просчитали заранее. И отказались от атаки в последний момент, зная, что ничего им не светит! Удирают сейчас в Нарвик. Умный оказался герр адмирал. Ну что ж, такого противника в следующий раз утопить будет интереснее, и для врага большая потеря. А может, и сейчас догоним? Конвою уж точно ничего больше не грозит. Даже их субмарины куда-то подевались.

Командую:

– Поворот, увеличить скорость!

Ложимся на курс преследования. Расстояние сокращается, но медленно! Да что они, эти фрицы, охренели совсем – переход совершают самым полным, ни машин не жалко, ни топлива! Будто черт за ними гонится. То есть мы. Неужели знают? Как бы в неприятности не влететь.

– Тащ командир, цель номер три, шум винтов прекратился!

Так, засаду нам поставить решили? Все удирают дальше с шумом, а один машину на стоп и слушает? А как подойдем, глубинки нам на голову. Ладно, придется заняться. Тех догоним или нет, еще неизвестно, а эту синицу из рук уже не упустим.

Сбавляем ход, меняем курс, чтобы зайти к цели с траверза или даже с носовых курсовых углов. Фриц не реагирует никак – пытается, наверное, нас услышать. Ну слушай дальше, овечка! В перископ опознаю силуэт: точно, «нарвик», с характерной двухорудийной башней, полное водоизмещение три пятьсот, триста тридцать человек экипажа. Дистанция чуть больше полутора миль, тут двух торпед хватит, в режиме СН «поверхность», прицел по корпусу, без предупреждения – если он вдруг даст ход, торпеды захватят его винты. Да что там, акустики совсем мышей не ловят, они же должны сейчас лодку выслушивать, искать, а уж торпеды обязательно обнаружить, доклад на мостик, и полный вперед! Перископ опущен, но сообщения с ГАКа о том, что «цель дала ход», так и нет. Зевнули или совсем неумехи, ну это ваши проблемы, два взрыва отчетливо слышны, попали обе. В перископ картина классическая: оседает, кренится, горит. Хотели нас поймать, а дичью стали сами.

Плотики спускают. Война у нас какая? Правильно, тотальная. Берег не так уж и далеко, так что эти конкретные фрицы имеют неплохой шанс быть спасенными, ведь убежавшие (которых нам уже не догнать) доложат кому надо, где еще один остался. А значит, будут искать, пошлют спасательную экспедицию. Их подстеречь, что ли? Так вряд ли эсминец пошлют, скорее несколько «раумботов» или мобилизованную норвежскую мелочь. А торпеды у нас ценные, штучные пока.

Но вот эти конкретные фрицы точно не будут больше против нас, в экипаже другого корабля. Злосчастный «нарвик» утоп наконец, плотики отгребли в сторону, но держатся довольно компактно. Так, курс на них, глубина двадцать, ход полный! Ну, до тридцати мы вряд ли разогнались на такой дистанции, но фрицам наверху все равно не позавидуешь: купаются сейчас, все плоты перевернуло. Сбавляем ход, циркулируем назад. Информация разведотделу нужна – значит, несколько штук пленных не помешают.

Сначала поднимаем антенну, чтобы убедиться в отсутствии вблизи воздушного и надводного противника. Радар ничего не показывает, всплываем. Наблюдаем в воде скопление фрицевских тушек. Как и следовало ожидать, все плоты перевернуты. Так что не стоит опасаться, что кто-то выстрелит или по аварийной рации наведет на нас авиацию. Большинство тушек уже и признаков жизни не подают – холодная вода. Мы не звери – просто чтобы подготовить квалифицированного корабельного специалиста, нужно столько времени и ресурсов… А значит, если нельзя было всю эту толпу взять в плен (их «Норильск-Никель» ждет, или «Севмаш» для самых смирных), то не доставайся они никому.

Вылавливаем тушки прямо с борта, со страховкой, цепляя багром подходящие (старались выбирать офицеров, насколько возможно было отличить в зимней одежде). Наловили штук десять, спустили вниз, привычно уже сунули в выгородки грязного белья (самую первую медпомощь Князь им оказал – помрут, кого допрашивать будем?). Ну все, погружение, и домой!

А «Шарнхорст» ушел, сцуко! До следующего раза.

Вице-адмирал Август Тиле.

«Адмирал Арктики», Нарвик, это же время

Что делать? Приказ самого фюрера абсолютно категоричен: принять самые решительные меры против русско-английского судоходства, для чего Арктическому флоту придаются линейный корабль «Шарнхорст», эсминцы Z-33, Z-38 (совсем новенькие, только что ускоренный курс боевой подготовки завершили), а также «старички», «Карл Гальстер», «Фридрих Экольт», «Ганс Лоди». И попробуй не исполни – сразу отправишься вслед за беднягой Редером!

А если исполнить? Одному богу известно, что там плавает в глубинах, какого монстра русские сумели выпустить: ходят слухи, что там может быть все, от гигантской подлодки со сверхоружием до проснувшегося Змея Емунгарда! Болтовня, суеверия, пьяный бред – но как быть с фактами, что мы потеряли тут целый флот, за последние месяцы, при совершенно необъяснимых обстоятельствах – причем асы-подводники, ветераны Атлантики, в один голос говорят, что никакая субмарина с самым удачливым командиром и лучшей командой такого совершить не могла! И если выпустить в море «Шарнхорст», последний линкор рейха, и его утопят, как «Тирпиц», то чья голова будет принесена в жертву?

Потребовались весь мой опыт моряка и штабиста и сутки напряженных размышлений, чтобы найти решение.

Это ведь было первым правилом «папы» Дёница – жалеть своих «мальчиков», не заставлять их разбивать головы, атакуя сильно охраняемые конвои в районах постоянного вражеского контроля, а посылать в удаленные места, где одиночные «купцы» ходят без охраны. Что мешает мне применить это здесь и сейчас? Фюреру нужна морская победа? Будет ему победа. Но ведь не сказано однозначно, что это будет конвой PQ-20. Русские ведь только этого и ждут. И это самое, что там у них есть, тоже будет подстерегать нас возле конвоя. Ну а мы туда не пойдем! Если враг силен там, значит, он слаб в другом месте. И где тут место, чтобы была добыча, без большого риска, но в рапорте смотрелась?

Добыча есть: русские рыбаки в удаленных районах моря. Там точно нет никакой охраны, а значит опасности. Линкор, гоняющийся за траулерами, будет выглядеть просто смешно? Так по записи, «русские торговые суда», на бумаге не будет разницы, сейнер в двести тонн или транспорт с десятью тысячами тонн военного груза. В лучших традициях охотника – ударить и уйти безнаказанно! Запасная цель: предполагаемая военно-морская база на острове Шпицберген, которая теоретически могла там быть. И наконец, если по пути попадется одиночный транспорт, так это совсем хорошо. Вроде бы кто-то из русских конвоев назад в Исландию возвращается пустым вот так, не дожидаясь попутного каравана.

И простите, мальчики папы Дёница, но сейчас, по сравнению со мной, вы просто расходный материал. Поскольку гибель субмарины не влечет за собой такого шума и последствий, как гибель линкора. Одна или несколько лодок не вернулись из Атлантики, обычное дело на войне. Не надо удивляться приказу, находясь на указанных позициях, обязательно выходить в эфир несколько раз в сутки, в указанные часы. По большому счету вы нужны мне лишь затем, чтобы своей гибелью, а значит потерей связи с вами, отмаркировать появление этого русского не пойми чего и указать эскадре опасный район, куда ни в коем случае нельзя заходить.

Ну а в предполагаемый район охоты заранее послать сразу троих. Со строжайшим приказом: обнаружив непонятное, прежде всего радировать открытым текстом. И советом не погружаться, все равно не спасетесь, у русских есть какое-то оружие, действенно поражающее субмарины под водой. Надеюсь, если что, хоть одна из троих успеет.

И сам «Шарнхорст» выходит заранее, пока нельзя еще и предположить перехвата конвоя. Уходит на север, к самой границе льдов, и ждет сигнала от лодок-разведчиков.

Все пошло не так! Для начала, U-657, посланная в русское Баренцево море вместе с U-622 и U-334, встретив одиночный траулер, не удержалась от увеличения своего боевого счета. Причем русские успели радировать – и теперь следовало ждать их контрмер. Это были все же их воды, и если в прошлом году наши субмарины гибли у нашего же побережья… И мне пришлось отдать приказ, скорее выйти из опасного района, и лодки удирали так, как должен был бы уходить после успешной операции «Шарнхорст».

Я оказался прав в своих опасениях. Очень скоро пришло сообщение с U-622: «Шестьсот пятьдесят семь и триста тридцать четыре погибли, предположительно торпеды, никого не видели». Больше U-622 в эфир не выходила и на вызовы не отвечала. Это русское нечто снова в море и сожрало сразу три подлодки!

Я сразу приказал эскадре затаиться, застопорить машины, соблюдать полнейшее радиомолчание. Если русский монстр обнаружит «Шарнхорст», об этом не хотелось и думать! Двое суток прошли в страхе и напряжении, пока мы не узнали, что так же бесследно пропали U-354 и U-625. И было самоубийством теперь лезть в Баренцево море, так как тогда русская угроза оказывалась между нами и нашими базами. Оставалась одна цель – Шпицберген!

Дальше было самое опасное: возвращение домой. Мы надеялись лишь, что русские будут ждать нас возле конвоя, мы же проскочим за его кормой, взяв далеко на запад. Пропажи наших кораблей не выходили за рамки некоего района у русских берегов – оставалась надежда, что в удалении мы будем в безопасности. Совершенно неожиданным было столкновение в море со скоплением возвращающихся транспортов – мы успели дать несколько залпов с большой дистанции, заставив противника разбежаться по морю в разные стороны. Мы не могли позволить себе задержаться, преследуя и добивая, а отходили на юго-восток с максимальной скоростью, мы знали, что смерть гонится за нами по пятам.

Скоро подтвердилось, что это действительно так. Эсминец Z-38 был, как я уже сказал, совсем новым кораблем, с недостаточно опробованными механизмами и неопытной командой, для него это был один из первых выходов в море. Когда спасение было уже близко, он вдруг потерял ход, сообщив о выходе из строя котельной автоматики. На устранение неполадки требовалась пара часов, но я не мог рисковать всей эскадрой и жизнями тысяч германских моряков. Мы продолжили путь, а несчастный Z-38 был потоплен. И на следующее утро высланные на помощь гидросамолеты и катера нашли на воде лишь несколько десятков трупов в спасательных жилетах: из трехсот тридцати двух человек экипажа в живых не осталось никого!

Однако надо писать рапорт в Берлин. Уничтожен русский транспорт, обстреляна британская военно-морская база на острове Шпицберген, где наблюдались взрывы и пожары, уничтожен британский конвой, потоплено не менее десяти транспортов. Эсминец Z-38 героически погиб в бою с превосходящими силами врага. Германский флот показал, что в состоянии решать на море любые задачи! Во славу фюрера и рейха!

И теперь нужно приказать кораблям, чтобы все это вошло в судовые журналы, а черновые текущие записи были уничтожены.

Лазарев Михаил Петрович

Полярный, 27 января 1943 года

Пришли на Главную базу. Ждать пришлось, пока конвой, наконец дошедший, весь втянется в Мурманский порт. И на случай, если фрицевская субмарина рядом окажется, и чтобы любопытных глаз не было. Встали к тому же самому месту, что в ноябре.

Судя по реакции и самого адмирала Головко, и товарищей из штаба, они ждали от нас не меньшего результата, чем утопления «Шарнхорста» со всем сопровождением. А так – подумаешь, пять лодок и эсминец, кого этим удивишь в свете недавних побед? В начале войны за это ордена раздали бы всем, однозначно, а теперь лишь рапорт приняли, и свободен!

Хотя наград у нас и так уже… Я рассказывал, как нас в сентябре, вместе с принятием присяги СССР, награждали, за три эпизода – самый первый конвой с «Лютцовом», «Шеер» и «Тирпиц». А были ведь и еще – за второй конвой, который у Порсангер-фиорда, и за третий, с взятием Петсамо. А поскольку статут ордена Великой Отечественной войны предусматривает случай «члену экипажа корабля, потопившего боевой корабль противника», то этот орден (обе степени) у всех нас поголовно. При том, что на нашем счету один линкор и два «карманника» (уже названы), четыре крейсера (два тяжелых, «Хиппер» и «Эйген», и два легких, «Кельн» и «Нюрнберг»), десять эсминцев, восемнадцать подлодок, один минзаг, одна плавбаза, восемь транспортов, четыре тральщика – а сколько еще с нашей подачи утопили? Будет так к концу войны и трехзначный счет, если у фюрера кораблей хватит.

С другой стороны – привыкаем. Будни начались, не герои мы – рабочие войны. Читал в «перестроечных» мемуарах, что не кричали фронтовики «за Родину, за Сталина», ну кроме политруков, которым это по должности положено. Правильно, не кричали – потому что, если человек во что-то искренне верит, он об этом орать не будет, а просто сделает, считая, что это правильно, так надо, иначе нельзя, даже если страшно, и сейчас могут убить. Я в пехоте не служил, но вот с экипажем Щ-422 успел пообщаться, как и с командирами и офицерами других подлодок СФ. На «Щуке» этих времен атаковать хорошо охраняемый фрицевский конвой, подходя к цели на «пистолетную» дистанцию, это, наверное, страшнее, чем на суше в атаку идти, и если обнаружат тебя, помирать будешь куда страшнее, чем от пули, как наши на С-80 в мирное время. Это верно, не кричали в войну «за Родину и Сталина». За них просто в бой шли, и умирали…

Значит, начинаются серые будни. Петрович бегает, командует, Серега Сирый тоже – текучка, ради которой нечего командира отвлекать, коли старпом толковый. Хоть стоим у пирса, вахта походная, «боевая готовность два», как положено, когда реактор не заглушен. Завтра прикажут, выйдем, еще кого-то утопим, и назад. Года через полтора Победа, праздник – и снова учения, походы. Такая и будет у нас жизнь.

Что там на фронте? Газеты доставили, и Совинформбюро передает – в последний час! Наше наступление под Ленинградом – освобождены Красное Село, Ропша, Гатчина. Похоже на то, что было в нашей истории: один удар от Ораниенбаума, а вот второй – не на Пулково, где фрицы год уже в землю закапывались, а сразу на Гатчину, ведь в этой реальности сейчас фронт по витебской ветке проходит, успеют фрицы из Петергофа выскочить, или будет еще один котел? Но вот пушки, из которых они по Ленинграду стреляли, точно, вывезти не сумеют. И окажутся эти пушки линкорного калибра бывшими французскими – сохранить бы их после не на временной выставке трофейного вооружения, а в музее, и показывать французам, когда те заикнутся про возврат царских долгов, как в девяностых при Борьке-козле. И вместо его блеяния, что, конечно, заплатим, пусть только нас признают частью европейского мира, ответить: «А вы заплатите нам за это?»

На юге наши дошли до рубежа Днепропетровск – Сумы – Полтава. Идут бои за Запорожье. Получился здоровый такой выступ на запад, вдвое шире Курской дуги, поскольку Орел и Смоленск еще пока под немцем, как и Мариуполь. А будет ли в этой истории Курская дуга? Фрицы уже явно не те, но попытаться могут.

Хотя – хрен! «Тигры» горят, статья в «Правде», с фоторепортажем. Помнится мне, в нашей истории что-то подобное было уже после Курска? И также припоминаю, что в сорок пятом немецкие танки имели отвратительное качество брони, из-за отсутствия легирующих добавок. Что будет здесь, если никеля из Петсамо и марганца из Никополя их заводы уже не получат?

Из новостей международных: Монголия и Тыва вошли в состав СССР. Ну, если вспомнить, что Тыва – это Тувинская АССР, бывшая у нас до сорок четвертого суверенным государством, то чем Монголия лучше? Тем более что совсем рядом японцы зубами лязгают, как бы схарчить – хоть и Халхин-Гол был, и договор с нами, но в составе Союза спокойнее! Хотя и не слишком нас это усилит, но…

Опять же вспоминаю, в нашем договоре с союзниками о том, что мы после с Японией будем воевать, нам обговаривались три пункта. Третий про Курилы, второй про Порт-Артур и Южный Сахалин, а вот первый о том, что сохраняется статус-кво Монголии. Это тут с чего? Что, были претензии ее Китаю вернуть, или, наоборот, присоединить к СССР уже тогда? Если вспомнить, что по сути это такая же провинция Китая, как Уйгурия и Маньчжурия, по чистой случайности в отличие от них ставшая независимой в двадцать первом, то это может быть и знак всем прочим, и товарищу Мао в частности – а куда он от нас денется сейчас? Так, тут еще упоминание речи товарища Сталина о новой национальной политике… Почему не знаю? В этом времени к такому относятся серьезно, в разговоре выплывет, что не в курсе, получится неудобно, надо хотя бы знать, какая очередная высшая мудрость на вождя снизошла. «Правда» за позавчера, открываю – ой, мля!!

Общая историческая судьба в годы тяжелых испытаний… русские, белорусы, украинцы, казахи, армяне (и прочая, и все-все), все могут выжить и процветать лишь воедино… формирование единой исторической общности, советского народа, воодушевляемого самой передовой в мире коммунистической идеей, стало реальностью… что вызывает необходимость в национально-административной реформе… Речь, и Указ Президиума ВС СССР тут же – на три страницы.

Если коротко и понятно – вождь гениально совместил несовместимое – «а может быть, к шестнадцати гербам гербы добавятся другие» – и будущую Красную империю! Для начала, коль мы единый советский народ, целый ряд бывших союзных республик упраздняется, преобразуясь в автономии, у которых по сути остались лишь право издания некоторых законов, учитывающих «местную» специфику (при обязательном приоритете законов общесоюзных), и использования «местного» языка, опять же на «внутреннем» уровне, а вот любой выход за пределы автономии – только и исключительно на русском, как и вся официальная документация. Никакого «равноправия» языков – запрета нет тоже, житель какого-нибудь аула может до смерти говорить исключительно на своем и учить детей, и местные школы остались, для общения на бытовом уровне. Но лишь на русском все высшее образование, а значит, и все, связанное с техникой и наукой (национальных Академий наук в автономиях быть не может, максимум региональные отделения Академии наук СССР).

Дискриминация? Простите, вы верите, что какой-нибудь научный гений, допустим, Туркмении, творил и писал бы исключительно на своем языке, не зная русского? Почему армия по языку должна быть единой (что не бесспорно – например, в армии австро-венгерской кроме официального немецкого языка, на котором отдавались приказы и велась отчетность, существовал также официально и «полковой», соответствующий национальности большинства солдат данной части), а наука и образование должны разделяться? Ну а то, что не владея русским языком, нельзя будет работать ни мастером в цеху, ни даже шофером или трактористом, потому что не сумеешь прочесть техдокументацию, так это опять же не великорусский шовинизм, а элементарное удобство: ну нет в большинстве национальных языков таких понятий, как «кривошипно-шатунный механизм»! И если при техническом переводе даже с английского возможны такие перлы, как известный анекдот «голый кондуктор бежит под вагоном», дословный перевод «неизолированный провод проходит под тележкой шасси», то я представляю, как выглядел бы обратный перевод на русский с узбекского какого-нибудь учебника по квантовой механике! И если уж я упомянул про Туркмению, то…

Друг мой, который «мы из будущего», ну я уже рассказывал, на гражданке подался в бизнес, порядком помотался по всему СНГ. Случилось ему бывать и в солнечном суверенном Туркменистане, в начале двухтысячных. Туркмены, будучи народом древним, письменности своей, однако, не имели (ну не нужно это, чтобы гонять верблюдов по Каракумам). Пришли русские, построили города, заводы, железную дорогу. Затем, уже при СССР, решили, что национальная письменность должна быть, и придумали ее на основе кириллицы. Но юмор в том, что тем, кто работал в городах, на заводах, с техникой, удобнее было пользоваться русским языком, по объясненной уже причине. А тем, кто продолжал гонять верблюдов, письменность была мало и нужна. В результате даже в советские времена было не так много образованных туркмен, умевших читать и писать на своем языке. Ну а когда Туркменбаши отчего-то пожелал «приобщиться к европейским культурным ценностям» (как будто кто-то пустил бы его в Европу!) и приказным порядком велел заменить кириллицу на латиницу, то началось такое! Чиновники в казенном присутствии не могли прочесть официальную бумагу, выданную их коллегами, и спрашивали: «А как это будет по-русски?» Мой друг сначала просто смеялся, а затем сообразил, что раз спрашивают его, то что мешает при переводе чуть изменить содержание, естественно, в свою пользу? Внакладе не остался.

А Туркменбаши – ну что взять с убогого головой? Диагноз сей, говорил мой друг, я ставлю исходя из того факта, что строя в Ашхабаде громаднейшую мечеть, сей вождь объявил себя прямым потомком Аллаха, даже не подозревая, какое кощунство совершает – ведь потомком Аллаха не был даже сам пророк Магомет, отчего никто из турецких султанов и багдадских халифов, чьи владения простирались от Гибралтара до Персидского залива, не смел себя назвать этим титулом, возложить на себя нимб мусульманского святого, более великого, чем Магомет. И как только мусульмане всего мира не объявили Туркменистан новым местом паломничества, вместо Мекки, или не порвали святотатца в клочья!

Но вернемся к нашим баранам. Прямым следствием новой политики было то, что областям с подавляюще русским населением стало просто нечего делать в составе Украины и Казахстана – ну зачем им школы на местном языке? То есть границы РФСР также изменились. Так что Донецк и Петропавловск сейчас – русские города. Нет, союзные республики тоже остались – для тех, кто еще не ощутил свою общность исторической судьбы. Это притом, что процесс слияния объявлен «исторически прогрессивным», ну значит, лет через пятьдесят удостоитесь. Но пока сохраняется добровольность присоединения и даже право выхода. То есть внутри монолитная Красная империя (большинство бывших «старых» республик), а снаружи, кто не хочет под нее ложиться, вступит как бы ассоциированным членом. Ай да Иосиф Виссарионович! Интересно, от Европы что-нибудь останется?

И ведь никто не посмеет возражать! Народу, смею предположить, без разницы, да еще на волне побед – ну а региональные элиты пока лишь в процессе зарождения. Кто тут против товарища Сталина – самоубийцы есть? Тем более что на территориях, какие еще под немцем, или только что освобождены, спорить за «теплое место» некому, по понятной причине.

Интересно, что про Украину, притом что восточные «русские» области отошли к России, а Крым и так числится за РСФСР, прямо заявлено как о будущих «Украинской АССР» и о «Западно-Украинской ССР»! То есть, надо полагать, граница будет проходить по линии тридцать девятого года? Еще любопытнее, что для Белоруссии такое не предусмотрено, там автономия вся. Учел, значит, Иосиф Виссарионович наши сведения о том, что не будет там ни серьезного сопротивления, ни раскола на «западных» и «советских». А вот господа бандеровцы хрен теперь будут вопить о «великой украинской нации». Где они, а где Киев! Отделяться ведь сами не захотят!

Отчего не захотят? А потому, что они не нация, а народность. Разница такая же, как, на бытовом уровне, между вашим сыном-подростком, который живет на вашей жилплощади, и вы его кормите и одеваете, и взрослым человеком, самостоятельно зарабатывающим на жизнь. То есть нация экономически самодостаточна или сама производит то, что ей нужно, или может купить на свой товарный продукт. А иначе никакой самодеятельности, простите, самостоятельности, с их стороны быть не может, как бы они ни пыжились, изображая из себя взрослых. И уж самое худшее, что они могут сделать (для себя), это продолжать тянуть из нас и искать против нас помощи за бугром. Потому что в этом случае мы сделаем им очень большое бо-бо, и будем полностью в своем праве! Поскольку не взрослые они еще, не своим домом живут, а нашим.

Юмор в том, что эта идея, про нации и народности, взрослых и детей, вождю пришла после прочтения одной из наших книг, названия не помню. Ну а про автономии – это уже он сам, из своего же опыта двадцать второго года, когда он спорил с Ильичом, организуя СССР. Ну и веселые же времена ждут Европу, когда мы туда войдем!

С вахты передают – из штаба флота просят прибыть. Вешаю «стечкин», охрана уже ждет у трапа – приказ о мерах безопасности никто не отменял, «во избежание вашего убийства или похищения агентами Германии или союзников». Причем во избежание ситуации «кто вызывал такси на Дубровку» (старший майор госбезопасности, тьфу, уже комиссар третьего ранга, Кириллов, наш куратор и ангел-хранитель от НКВД, этот фильм тоже смотрел, остался довольным), старшего охраны я непременно должен знать в лицо, и это при том, что на причале, как только мы к нему ошвартовались, своя охрана, которой все прибывшие обязаны документы предъявить. Даже самого комфлота так не охраняют, секретность, блин! И маскировку над нами уже установили, комплект образца двадцать первого века, но не «родной», оставшийся в Северодвинске, а сделанный уже здесь, по его образу и подобию, и не в единственном числе, не только мы пользуемся – но вот уверен, завтра уже весь Полярный будет знать, что «моржиха» пришла!

Из репродуктора на столбе над причалом разносится песня. И тоже ведь из наших, «новых»!

Всю, что есть на земле, красоту

Понимаем, и любим, и ценим.

Всю, что есть, а особенно ту

Красоту,

Что живет в нашем крае весеннем.

Русская удаль, русский простор,

Русское чудо – русский узор,

Русская стройка, русская сталь,

Русская тройка, русская даль,

Русская снежность, русский полет,

Русская нежность, русский народ.

Наша солнечная сторона,

Принимай эту верность сыновью…

Хорошо, что твоя глубина,

Старина,

Так легко обручается с новью!

Эта синь, эта ширь, эта высь –

Голос мира, спокойный и веский,

В нем навек воедино слились,

Обнялись

Слово «русский» и слово «советский».

Как раз к ситуации – идеологическая обработка народа уже началась. Не великорусский шовинизм (с которым Сталин непримиримо боролся), а объединение окраин вокруг уже сплавившегося «советского» (не русского!), «имперского» ядра. Интересно, в этой истории будет ГДР или Германская ССР?

В кабинете командующего, кроме самого Арсения Григорьевича, были еще Зозуля и Вазгин, начальник флотской разведки.

– А, Михаил Петрович! Приветствуем победителя всего кригсмарине!

Издеваются, что ли? Улыбаются все, но без издевки. С таким видом о награждении или повышении уместно сообщать. Или «Шархорст» сам вдруг утоп, а я не знаю?

– Серьезно, Михаил Петрович. Прочтите вот здесь. А после вот это!

«Правда» сегодняшняя, и мелким шрифтом, после сообщений о наших победах – Черчилль в парламенте произнес речь, упомянув, кроме всего прочего, и о нашем деле: «кригсмарине показало, что его еще рано списывать со счета», «дерзкие и успешные операции немецкого флота в русской и английской зоне», «конвой PQ-20 чудом избежал гибели, когда германская эскадра прошла всего в тридцати милях» (ну, положим, там не тридцать было, а побольше), «значительный риск отправки конвоев в Россию, жизни наших моряков подвергаются огромной опасности», и еще, и еще. Да, начинаю думать, что тогда британцы пытались утащить битый «Тирпиц» к себе исключительно затем, чтобы отремонтировать и вернуть фюреру, дальше пугалом служить! Нет, впрямую английский боров отказаться от конвоев к нам не требовал, все же не идиот он о таком заикаться сейчас, ведь там не только ленд-лиз был, но и закупленное нами за золото, а значит, принесшее наглосаксам хорошую прибыль. Но вот на мозги он капает, а это очень не есть хорошо, при первой же неудаче весы и качнуться могут.

– А теперь вот это, Михаил Петрович. Только не смейтесь, это серьезно.

Протоколы допроса. Те фрицы, которых мы сдали в разведотдел. Вот это удача – среди них командир Z-38 и еще двое офицеров! Читаю… Это что ж выходит, фрицы всего лишь от нас удирали?! Ужас, монстр, морской змей, вообще неизвестно что, но чего они до усрачки боятся, даже в тот район моря войти, где есть подозрение, что вот это там сейчас – и это все наш «Воронеж»?! Атомный подводный крейсер – это, конечно, сила, но чтобы вымести с морского театра весь вражеский флот?! Это ведь называется господство на море в чистом виде, когда мы можем там ходить куда захотим и делать что угодно, а враг и нос высунуть боится. Ведь теперь «Шарнхорст» можно выгнать в наше море лишь угрозой расстрела всей команды – и то под вопросом, в холодной морской воде помирать мучительнее, чем от пули.

– Так что, Михаил Петрович, боевую задачу вы выполнили отлично. Конвой прошел без малейших помех. От лица командования Северным флотом объявляю вам и экипажу К-25 благодарность.

– Служу Советскому Союзу! – отвечаю я по новому (или старому для меня) Уставу.

– Вот только с политической точки зрения «Шарнхорст» теперь желательно уничтожить. Это реально?

– Реально, – отвечаю, – если мне вернут назад хотя бы пару ракет и дадут целеуказание авиаразведкой. Нарвик, как база НАТО, вероятного противника в 2012 году, на наших электронных картах имеется. А у «Гранитов-И» есть режим, лететь до заданной точки, там включить самонаведение и искать цель в приблизительном районе. О радиопротиводействии тут и не слышали, ПВО можно вообще в расчет не брать – так что положу в цель с гарантией. Если даже и не утонет, то будет в состоянии, еще хуже чем «Гнейзенау», после попадания бомбы в артпогреб. Уж точно, до конца войны в строй не введут. Минус – что невосполнимый боеприпас расходуется.

Хотел добавить, «Шарнхорст» и так никуда не денется, а вот после, «Мидуэи» и «Айовы» у наших берегов… Но промолчал. Пока мы все ж союзники. Пока.

– Ну, это пока рано, Михаил Петрович. Но будем иметь в виду. Да, за выполнение боевого задания вы и экипаж будете представлены к наградам. Поскольку, по словам пленных, командир U-622 за прошлый поход был награжден Рыцарским крестом всего лишь за то, что «произвел разведку», то есть незаметно для нас проник в Баренцево море, за меридиан Полярного, никого не встретил и поспешил назад, благополучно вернувшись живым, то наградить К-25 за шесть потопленных в одном походе будет по справедливости.

Разговор как-то плавно перетек на планирование будущих операций. Зозуля поинтересовался, как работают новые торпеды. Я честно ответил, что против надводных целей выше всяких похвал, а вот на глубине и не проверили, и сильно сомневаюсь. Ну не верится мне в хорошую работу пассивного самонаведения по подлодке на электромоторах! Так что работать против лодок нужно только, пока они не погрузились. Или эсминцы наводить, как мы делали уже.

– А по надводным кораблям? Насколько тактически осуществимо взаимодействие К-25 с тяжелым крейсером? В бою против вражеского артиллерийского корабля.

– «Шеер»? – сообразил я. – То есть «Диксон»? Так же, как и с эсминцами, при условии, что на нем будет нормальная ГАС. Но вот тут играть придется на опережение: торпедами достанем с трех-четырех миль, не больше, значит надо успеть выдвинуться. И глубина должна быть не меньше двухсот – чтобы нам разогнаться до полной.

А что, план хорош. Представляю встречу «Диксона» с «Шарнхорстом», с «Дюнкерком», да хоть с гипотетическим противником класса «Айовы», который видит перед собой заведомо слабейшую добычу, и не знает, что внизу ходит атомарина. Выход на дистанцию, и залп с глубины самонаводящимися, по ГАКу, не поднимая перископ – такую атаку ПЛО здесь отразить не способна. «Айове» песец – а нам пропаганда, как карманный линкор, с немецкой командой сдавшийся вооруженному пароходу, под русским флагом бьет всех одной левой. Да еще намекнуть на участие в этом походе немецких спецов из бывшего экипажа «Шеера». Фюрера инфаркт хватит, когда он об этом прочтет!

Вице-адмирал Август Тиле. «Адмирал Арктики»

Нарвик, 22 января 1943 года

Я приказал задержать выход в море всех конвоев, ввиду присутствия там русской лодки, или морского змея, или черта, все равно. Важно лишь то, что это нечто безнаказанно топило немецкие корабли, и пока ему нечего было противопоставить. Минные поля, выставленные в проливах между островами и вдоль всего открытого участка берега, отгораживая фарватер, тоже не давали, как оказалось, никакой гарантии безопасности конвоев. Несмотря на них, потери от действий вражеских лодок были регулярными, но терпимыми. Да что там говорить, эти безумцы в прошедшей кампании умудрялись выводить свои лодки даже из Финского залива в Балтику. Вероятно, смогут и в этом году, потому что за зиму минные поля проредятся, а весь запас мин, предназначенных для полной изоляции Балтийского флота русских, мы вывалили в норвежские воды. Как выясняется, напрасно. Впрочем, по крайней мере, теперь можно не опасаться совместных действий вражеских лодок и эсминцев, подобных той резне, что они устроили в Порсангер-фьорде. Добавляли уверенности в этом и пушки спешно построенных береговых батарей, демонтированные в Тулоне и перевезенные в Нарвик благодаря клятвенному заверению Геринга, что действий надводного флота союзников в районе этой средиземноморской базы он не допустит и совершенно не гарантировавшего безопасности Норвегии в зимний период. Всю систему береговой обороны надежно связали проводными линиями связи, помня помехи по радиоканалу, а для поиска источника этой напасти развернули вдоль берега посты радиопеленгаторов. Мальчики Геринга по нашей просьбе держали эскадрилью торпедоносцев и эскадрилью истребителей, готовые немедленно вылететь в район и утопить вредителя, если это какое-то судно, или сбить, если это самолет. Если бы еще были введены в строй береговые акустические станции, то ваффенмарине СС могло бы чувствовать себя в прибрежных водах вполне уверенно, однако, к сожалению, они только начали строиться.

Но от этого морского черта чего угодно можно ожидать, поэтому транспортам сейчас делать в море нечего, придется опираться только на десантные баржи типа «Ф», малоуязвимые для торпед из-за их малой осадки. Снабжение баз и сухопутного фронта не пострадает, а вот вывоз руды придется приостановить.

Инженеры божатся, что автономностью эта русская бестия похвастаться не может, поэтому выждем немного, недельки две-три, и разом проведем все транспорты одним конвоем, пока русские будут отдыхать в базе.

Берлин, штаб ваффенмарине СС

29 января 1943 года

– Так, герр Дёниц, проходите. Вы ничего не хотите мне сказать?

– Уточните ваш вопрос, герр рейхсфюрер. Наша аналитическая группа ведет работу, активно собирает и обрабатывает информацию. Наш последний отчет…

– Засуньте этот отчет в… ватерклозет, Дёниц! Вам известно, что произошло на севере?

– Герр рейхсфюрер, командиров всех пяти погибших субмарин я знал лично. Как помню в лицо и по именам многих из их команд. Что нельзя сказать про командира и экипаж Z-38.

– Дёниц, я отлично помню ваши выводы и рекомендованных вами господ. Касаемо мифической «большой русской подлодки», если она действительно существует… Вот карта, в этой точке вот в это время был потоплен русский траулер, успевший, к сожалению, дать радиограмму. А примерно в этой точке, никак не дальше, вот в это время все три лодки погибли, почти одновременно, согласно последней радиограмме U-622. То есть временной диапазон известен – а теперь возьмите линейку и измерьте расстояние. И ответьте на вопрос, если мифическая подводная лодка есть, то с какой скоростью она должна была подойти от русской базы Полярный? Или еще западнее, где сейчас находится фронт.

– Это… невозможно, герр рейхсфюрер!

– Вот именно, невозможно. Тридцать пять узлов. Причем это средняя скорость, по всему пути. Это если считать от Полярного, если же от русских передовых баз, то выйдет и тридцать восемь. По-вашему, это возможно для подводной лодки? Сколько вы насчитали в прошлый раз вашей экспертной командой? А ведь русским надо было еще потратить какое-то время на поиск целей!

– Но наши субмарины могли быть потоплены и авиацией. Или же русские оказались настолько умны, что развернули корабли ПЛО для охраны своих траулеров.

– Во-первых, чтобы троих почти сразу? Во-вторых, в радиограмме U-622 говорится, что они не видели противника!

– Но русская сверхлодка могла уже находиться в том районе.

– И что она там делала? Охраняла рыбаков? С очень большой натяжкой я мог бы еще в это поверить. Но не поверю, и знаете отчего? То, что я вам сейчас скажу, настоятельно рекомендую не разглашать. Так как Канарис сейчас в опале, я сумел прибрать к рукам кое-что из его хозяйства. Ведь если сверхлодка с единым двигателем замкнутого цикла, что вы мне описали, то она должна потреблять большое количество химикатов, весьма опасных в обращении, как заявили мне эксперты, которым я доверяю. Не говоря уже о том, что горючее для машин этой лодки должно быть обычным, соляра или мазут.

– Мазут на подлодках не применяется.

– А вы рассчитайте потребную мощность для тридцати пяти узлов под водой. Существуют ли соответствующие дизели, или это ближе уже к турбинам? Ведь можно, в принципе, сделать замкнутый цикл и для котла, когда продукт сгорания очищается, обогащается кислородом и снова идет в топку?

– Ну, теоретически это возможно. Но никто никогда на практике такого не делал!

– Это по сути неважно. Так вот, Дёниц, по своим каналам я абсолютно точно установил следующее. Первое: ни в Полярном, ни в Мурманске нет хранилищ для химических реактивов. А это такая опасная вещь, что ее никак нельзя держать без особых условий. Более того, мой источник уверяет, что подобные вещи в сколько-нибудь значительных количествах туда и не завозились. Второе: источник подтверждает, что в Полярном в ноябре стояла очень большая подводная лодка, у тщательно охраняемого причала. Но он уверяет, что ей не было отпущено с береговой базы ни литра мазута или солярки. Третье: мой источник утверждает, что командир этой лодки, по крайней мере тот, кто выдает себя за командира, имеет чин не флотский, а НКВД, и незнаком на флоте абсолютно никому. Как вы все это объясните?

– Ваш источник, это как я понимаю, чин из русского интендантства, отвечающий за горюче-смазочные? По первым двум пунктам ничего не могу сказать, кроме предположения о секретной русской базе где-то в далекой бухте. Хотя странно, такая база должна как минимум железнодорожную ветку иметь. А вот третье – бред. Такой корабль никогда не доверят малоопытному. Командиры субмарин – это особая каста, где отличившиеся известны всем. Хотя у русских были репрессии совсем недавно. Может, кто-то из якобы казненных?

– Именно недавно, Дёниц. Пять лет. И до того этот «якобы приговоренный» должен был себя показать. Сделать что-то такое, как например Котельников, шедший на субмарине к русским полярникам, вот лучшая кандидатура на мостик сверхлодки? А как по-вашему, бывший арестант может иметь чин их тайной полиции?

– Герр рейхсфюрер, это бред! Этого просто не может быть!

– Нет, не бред. Существует лишь одна версия, логично все объясняющая. Что то, что стояло у причала в Полярном, это всего лишь блеф, макет, для отвода глаз. Ясно, отчего на его мостике не Котельников, или кто-то ему подобный, зачем отвлекать боевого командира? Ну а выставить роту НКВД в оцепление, это такая мелочь! Могли и экипаж на обманку посадить, опять же не из подводников, а из солдат НКВД, и молчать будут верней, и чтобы обученных людей на лишнее не отвлекать. Но вот про топливо забыли. Или пожалели – вряд ли у них есть пара тысяч лишних тонн соляра!

– Логично. Но тогда что же уничтожает наши корабли?

– А вот тут я надеялся, что вы мне что-то скажете, Дёниц, как эксперт по военно-морским делам. Пока же я наслушался всякого. Мистики из Аненербе, например, всерьез утверждают, что русские привлекли на свою сторону Змея Емунгарда или вызвали морского демона из преисподней.

– Тут я не спец. Экспертом служить не могу.

– А вы попытайтесь. В свете одного очень интересного обстоятельства: торпеда, которую русские сейчас разрабатывают, сделана по образу и подобию нашей T-IV, «Фальке». Этот факт не подлежит сомнению, но уточнить уже не удастся, по причине провала нашего агента, приславшего это последнее донесение.

– Дезинформация?

– Меньше читайте плохих детективов, Дёниц. Во-первых, что это дает русским, что знаем мы и что знают они? А во-вторых, мы теперь знаем, что в нашем торпедном ведомстве русский шпион, и вот тут, смею уверить, мы его найдем! Наш агент был неосторожен, но сейчас не об этом. Ответьте мне на вопрос, Дёниц, если у русских уже есть сверхподлодка, применявшая против нас намного более совершенное оружие, зачем им копировать наши торпеды?

– А… тогда что же это?

– Вот именно, герр Дёниц, что? Или кто? Вам рассказать, о чем говорят экипажи нашей арктической эскадры? Что передают нам уполномоченные от СД, в каждой команде присутствующие. Так вот, в этих мнениях, поверьте, очень мало материализма! А моральный дух упал ниже нуля. Мы просто не понимаем, с чем имеем дело, и это страшнее всего! А русские творят в море все, что хотят, а фюрер, которому, слава богу, про все это не доложили, требует от флота самой активной деятельности! И что нам делать, герр Дёниц?

– Вам, герр рейхсфюрер?

– Нам, именно нам. Я говорил вам, и повторяю – гнев фюрера, который обрушится на мою голову, неминуемо погубит и вас, отправив вслед за Редером. Даже без моего на то умысла – а он будет, поверьте, ведь я вовсе не собираюсь отвечать в одиночку за дела, в которых, честно признаюсь, не разбираюсь. Был уже один человек, который пытался… Что бы вы делали на моем месте, герр гросс-адмирал?

– Ну, постарался бы все же разобраться, что выступает против нас. И учел бы пока еще одно обстоятельство. Заметьте, что все события, связанные с этим неизвестно чем, происходят в определенном районе, не слишком удаляясь от русских берегов. Или у русской сверхлодки таков радиус действия, или это нечто не в силах выйти за некоторые границы. Также я слышал, что наши субмарины в Атлантике не встречались ни с чем, кроме обычного противодействия британцев. Потому, если фюрер потребует от флота активности, вот направление, в котором надлежит действовать! Сверхлодка не дойдет, а нечто не почувствует и не проснется.

– А что бы вы предприняли против русских конвоев?

– В русской зоне ничего. С большой вероятностью – бессмысленно погубим эскадру. Хотя есть еще одно. Возможно, «Шарнхорст» уцелел, потому что они практически все время шли самым полным.

– То есть это «нечто» не может перемещаться мгновенно. И его скорость меньше тридцати узлов?

– Может быть, и больше, но ненамного. Даже тридцати пяти могло не хватить, чтобы успеть сблизиться на дистанцию поражения, если наша база близко. В этом случае «Шарнхорсту» повезло дважды. Нарвик был рядом. Значит, возможны короткие выходы и в русской зоне – при условии, что придется постоянно держать полный ход.

– А как быть с возвращением? Если нечто не будет гнаться за эскадрой, а просто займет позицию у входа в базу?

– Буду молиться и вспоминать, когда исповедался в последний раз. Я моряк, герр рейхсфюрер, я знаю, как воевать с врагом из плоти и крови, а не со сверхъестественным, в существование которого не очень-то верю.

– Тогда дайте материальное, профессиональное объяснение всем изложенным фактам. Если оно окажется убедительным, поверю и я.

– Мне нужно время и консультация с остальными членами нашей комиссии. Могу я ознакомить их с содержанием нашей беседы? Естественно, при условии сохранения полной секретности.

– Можете, герр Дёниц. (И если даже один из особо доверенных членов комиссии и есть русский шпион, он неминуемо задергается, и сделает ошибку. Ну а мы отследим.)

– В таком случае, герр гросс-адмирал, я вас больше не задерживаю. Достаточно ли вам будет трех дней, после которых я жду вас, или всю комиссию, с отчетом?

Лазарев Михаил Петрович

Полярный, 31 января 1943 года

– И отчего вы в партию не вступите? – благодушно спросил Кириллов. – Ей-богу, просто неудобно как-то. Лучший корабль Северного флота, а парторганизации на нем совсем нет! Между прочим, секретности это очень сильно вредит. Те, кто знает, всякие выводы делают, спрашивая, а отчего так?

– Вы ж ответ знаете, Александр Михайлович. И мой лично, и всей команды «Воронежа». Чем принадлежность к ВКП(б) поможет нам лучше быть фашистов? На собраниях сидеть времени нет. А вместо партвзносов мы лучше денег в казну перечислим на танки и самолеты. И уж конечно не хочется после дружно всем клеймить генетику – «продажную девку империализма» и кибернетику – «буржуазную лженауку, ставящую своей целью порабощение рабочего класса».

Товарищ комиссар третьего ранга объявился в Полярном вчера. Приехал с группой северодвинских товарищей, взятых для обеспечения нашего базирования здесь. Так что теперь мы имеем на главной базе Северного флота свое персональное место с подготовленной для нас инфраструктурой и обученными людьми. Наша РЛС включена в систему ПВО (хотя немецких самолетов тут давно уже не видели, но теоретически такое возможно, вдруг самоубийцы найдутся?). А наша БЧ-4 слушает эфир, передавая в штаб флота расшифрованные фрицевские переговоры. Стоим пока в шестичасовой готовности – а вдруг «Шарнхорст» высунется в море? На меньшую добычу не размениваемся – транспорты, идущие в Нарвик, успешно топят «катюши» и «щуки». Бригада подплава перебазировалась в Киркенес, как и эсминцы, в Полярном остались лишь наши постоянные спутники, «Куйбышев» с «Урицким», ну и конечно, силы ОВР (охрана водного района – тральцы, катера и всякая мобилизованная мелочь).

Сидим в кают-компании «Воронежа», пьем горячий чай. И беседуем о разном, как интеллигенты на кухне.

– За политической линией не следите, Михаил Петрович. Партия ведь по идее должна быть когортой лучших, самых достойных. Ну а если она у вас такой быть перестала, это технические детали, ошибки исполнения. Ничего, нет такой задачи, которую настоящие большевики не сумели бы решить, лишь бы эту задачу вовремя разглядеть и правильно поставить.

– В мое время говорили: чтобы правильно вопрос задать, надо знать половину ответа.

– Так ведь знаем, Михаил Петрович, с вашей помощью, надеюсь, на половину потянет? Так по последнему Уставу в бою командир должен тактически правильно управлять, все видеть, отдавать приказы, ну а политработник должен солдат в атаку вести, это для ротного политрука прямая обязанность, за уклонение от которой с него спросят, да и для батальонного и даже полкового комиссара это не возбраняется. А вот если комполка впереди цепи с пистолетом, так будут разбираться после, а вызвано ли это было тактической необходимостью? И если нет, то сочтут за безграмотность и неумение командира. Так что дряни в армии этот путь наверх будет закрыт. После того как это правило в Устав было включено, очень многие политработники поспешили в строевых перечислиться, согласно Указу от третьего января. Ничего, там за ними тоже надзор будет, дров наломать не дадут. Не следите вы за жизнью, Михаил Петрович! Я понимаю, что дела ваши флотские, но в курсе политического момента быть надо?

– А не боитесь, что так лучших и сознательных выбьют быстро?

– Так другие на их место, из числа наиболее сознательных офицеров и даже сержантов. Ротным политруком – ну не прижилось там слово «замполит», это лишь от батальона и выше – теперь могут и отличившегося сержанта назначить, после двухнедельных курсов. Зато как война кончится, в армии на партийных постах будут лучшие, без дряни. Из самых низов вышедшие, имеющие полное доверие личного состава. В отличие от фашистов – кстати, я Валентину Григорьевичу материалы привез, но и вам интересно будет ознакомиться.

Читаю. Из допросов пленных, уже после Сталинграда – знаю, что в их армии, в отличие от флота, «комиссары» появились приказом фюрера, когда Паулюс сдался.

Особой пропаганды не было. Никто не заставлял читать книги и брошюры. Я так до сих пор и не прочитал «Майн кампф». Но следили за моральным состоянием строго. Не разрешалось вести «пораженческих разговоров» и писать «пораженческих писем». За этим надзирал специальный «кригс-комиссар». Они появились в войсках сразу после Сталинграда. В нашем батальоне расстреляли солдата, написавшего домой «пораженческое письмо», в котором он ругал Гитлера. Знаю, что за такие письма в нашей и соседних дивизиях расстреливали солдат и даже офицеров. В нашем полку одного офицера разжаловали в рядовые за «пораженческие разговоры». Мы боимся и не доверяем членам НСДАП, теперь им дозволено и на службе сохранять партийность. Они все стукачи, очень фанатично настроены и всегда могут подать на тебя рапорт по команде.

Ну идиоты! Или это немецкое мышление такое? У нас прежде всего промывали бы мозги, ну как я Григорьичу велел, когда мы в это время провалились. «Бойся не той собаки, которая лает, а той, которая молча кусает». Ну не будет по-настоящему правильный человек на каждом углу лозунги орать – у нас такая образцово-показательная правильность однозначно воспринималась бы или как отмазка ради массовки, или как сокрытие своего истинного лица. Лично я на таких эталонных сразу стойку делаю, как собака на дичь – какой подлости от них ждать можно? А немцы, выходит, за чистую монету принимают?

А вот допрос немецкого «политрука».

На собраниях, где были исключительно немцы, нам разъясняли, что истинность учения о превосходстве арийской расы остается незыблемой. И обещание фюрера про Всеевропейский рейх следует понимать, что возможно в нашей державе какие-то гражданские права получат и отдельные представители неарийских народностей, в весьма малом числе. Что прямо следует из слов «полноправное гражданство будет лишь ветеранам войны за рейх», не предусматривая ничего для всех прочих подданных. Однако же этих выживших будет совсем немного, поскольку они не больше, чем наш расходный материал. Это всего лишь тактика, позволившая нам тратить жизни недочеловеков вместо собственных.

Однако неарийцы об этом знать не должны. Публично мы должны относиться к ним, как к боевым товарищам, и называть нашими верными помощниками. В то же время избегать чрезмерного сближения арийцев с неарийцами: ровное, доброжелательное отношение, и не больше! Всегда помнить, что жизнь арийца в бою имеет несравненно большую ценность, но не говорить и не показывать это явно. При нахождении на территории рейха категорически пресекать кровосмешение, то есть контакты неарийцев с женщинами арийской расы, но делать это мягко, не оскорбляя достоинства своих товарищей. Разъяснять эту политику арийским военнослужащим других, чисто немецких частей, но делать это в отсутствие неарийцев.

Именно так кригс-комиссар должен вести себя по отношению к солдатам, в соответствии с линией НСДАП. И требовать такого же от подчиненных.

На практике же подобная двусмысленность была крайне сложной в применении. Оттого преобладало упрощенное понимание, что в интересах рейха загнать этих баранов на фронт, где они сдохнут за его интерес. Жестко пресекать любое неповиновение, при этом абсолютно не имеет значения, что они будут думать. Мне известно, что ради соблюдения пункта «избегать контактов с женщинами арийской расы» солдат-неарийцев по территории рейха часто везли как арестантов, вообще не выпуская из вагонов. В случае же, когда неарийцы вливались в немецкое подразделение, они становились там объектами издевательств и избиений. Преобладала точка зрения: «Вы нужны нам лишь затем, чтобы сейчас вы сдохли вместо нас – и попробуйте не исполнить!»

Высшее командование вермахта, и руководство НСДАП знало об этих искажениях. Однако мне неизвестен ни один случай, когда виновные подвергались бы наказанию, большему чем символическое – а часто оказывались и вовсе безнаказанными.

Ну вообще! Наша «дедовщина» рядом с этим и близко не стояла. И как же они с таким личным составом воевать будут?

– Так ведь не на фронте, – развел руками Кириллов. – В основном тыловые-гарнизонные, против партизан. А на передовую если только в расход, ну как перед Днепром, чтобы замедлить наше продвижение, и хоть какие-то нам потери, тех-то им и вовсе не жалко. Ну а если припрет и их в оборону ставить, так сзади чисто немецкие части, «заградотряд» – в общем, манера Фридриха Второго во всей красе. Или Наполеона – сколько в его «великой армии» было французов, а сколько всех прочих наций? Мясо, конечно, – но зато много и дешево. Геббельс по радио вопит о «десятимиллионной армии Европейского рейха». Ну, может, не десять пока, но восемь миллионов под ружьем у фюрера сейчас точно есть, считая весь этот контингент.

А так как германская промышленность сейчас срочно мобилизуется, «пушки вместо масла», и квалифицированные рабочие остаются дома, да и трофеев сорокового года сколько у них было на складах, полное вооружение девяноста двух французских дивизий, а еще английских, голландских, бельгийских, норвежских, польских, югославских (кто там еще?), то Германия найдет, чем вооружить эту ораву. И получается, победу трубить нам еще рано. Мы на Днепр выходим, почти на всем его протяжении, ну а дальше передышка будет до лета. И тылы подтянем, и дороги просохнут, а главное, вооружение и боеприпасы пополнить надо. И вот тут, Михаил Петрович, многое зависит и от вас. Поскольку конвои от союзников для фронта сейчас жизненно важны. А немцы явно что-то затевают. В конце февраля – марте на север придет «Цеппелин». Знать бы, что замыслили, но вот нет у нас «Штирлица» в немецком штабе.

– Придут – утопим, – отвечаю я, – хотя жаль. Вот привести бы «Цеппелин» в наш порт, чтобы был в нашем флоте хоть один авианосец до «Киева». Знаю, что не «Мидуэй», и даже не «Эссекс», но хоть наши летуны опыт бы получили. Как и наши кораблестроители – научились бы после настоящие авианосцы делать.

– Ох, осторожнее! – качает головой комиссар. – Немцы ведь не идиоты, чтобы лезть вот так туда, где они по полной огребли. Значит, придумали что-то, как им подводного то ли монстра, то ли змея поймать. А вот что, хотелось бы знать!

Берлин, этот же день

«Привет от старого, очень старого друга Франца. Ты еще меня не забыл?»

И дальше еще три страницы текста. На беглый взгляд, такое письмо действительно мог отправить бывший друг-сослуживец, оставшийся с адресатом в приятельских отношениях. Вот только человек, читавший сейчас это письмо, точно знал, что это не так.

Смешно, но у него теперь не было друзей. Были люди, по-собачьи преданные, всем обязанные лично ему и точно знающие, что с его падением они точно так же лишатся всего, а может и жизни. Но вот не было друзей, на которых можно было опереться по-настоящему, да и просто встретившись, вот так поболтать ни о чем. Должность и чин уже не позволяли. Это осталось в далеком прошлом, в тех временах, где был «друг Франц». Да, его все звали так – а как было его настоящее имя? Франц, из Второй Железной пролетарской дивизии имени товарища Августа Бебеля, девятнадцатый год! Ему самому было тогда меньше лет – чем с тех пор прошло.

Как сюда пришло это письмо? Не через почту – от одного из тех, «особо доверенных», решавшего в одной нейтральной сопредельной стране вопросы деликатного свойства, никак не связанные с темой письма (так что про них промолчим). Некто невзрачный передал посланцу конверт, сказав: «Для самого партайгеноссе. Здесь сведения, жизненно важные для Германии. От кого? Передайте партайгеноссе – король треф, – он поймет».

Он вскрывал письмо, предусмотрительно надев толстые кожаные перчатки, поскольку знал, что существуют яды, действующие на кожу, хотя не слышал пока ни об одном случае их применения. Да и отпечатков пальцев не следовало бы оставлять. Что случилось такого, что враждебная сторона решила вдруг выйти на связь по прямому каналу, который не использовался уже несколько лет и был законсервирован в расчете на какой-то чрезвычайный случай, когда и сам он был совсем незначительной фигурой…

Впрочем, подумал он, насколько бы облегчило жизнь, если бы между вождями воюющих стран существовал бы экстренный канал прямой связи! Ведь война вовсе не исключает совпадение интересов или случаи, когда вот здесь и сейчас проще договориться, чем выяснять силой.

Никто из живущих – почти никто! – не знал, что он когда-то увлекался марксизмом-коммунизмом. Просто потому, что тогда не было альтернативы. Не было другого столь же радикального, а главное, столь же успешного учения, отрицающего власть богатых. Когда никто еще не слышал про партию фюрера, коммунистам удалось захватить власть в своей, не самой последней стране мира. И не только захватить, но и удержать ее, победив в своей гражданской войне. Хотя против них были не только «белые», но и вся Европа, все цивилизованные страны.

А фюрер тогда был еще никто, и его партия была не больше чем кучка болтунов из мюнхенской пивной, во главе которой был тогда вовсе не фюрер, а Антон Дрекслер. Никто еще не знал, что эти неудачники всего через пятнадцать лет станут могучим движением, поднявшим Германию к вершине могущества и славы. Позиции коммунистов казались в те дни не в пример сильней. Что ж, любое политическое движение, достигшее успеха, привлекает к себе многочисленных сторонников, а не кучку идеалистов, впечатленных пока лишь словами.

Хотя – тут человек усмехнулся – тогда и я считал себя идеалистом. Иначе, вернувшись с войны, остался бы дома, работал на ферме, став добропорядочным обывателем. А я искренне был готов, как в песне, еще не написанной русским поэтом, дом свой покинув, идти воевать, чтобы… Но не смейтесь над идеализмом молодых – кто с самого начала был циником, тот с возрастом превращался в завершенную мразь.

Смешно, но тогда он был бы рад, если бы русское «даешь Варшаву, даешь Берлин» сбылось. Тем более что сами большевики говорили, что их собственная революция лишь разгон, начало, чтобы вспыхнуло в Германии и заполыхало во всем мире. Вот почему он согласился помочь тогда, в двадцать первом – именно русским большевикам.

«Лампочка Ильича», план ГОЭЛРО – все могло провалиться из-за такой мелочи, как вольфрамовая нить. В царской России их не делали, так как не добывали вольфрам, вообще не умели с ним работать, а ведь вольфрам – это не только лампочки, но и сверхпрочная сталь, идущая на броню, стволы орудий, детали моторов, сверхпрочный инструмент. И всего лишь три фирмы имели полный цикл вольфрамового производства: голландская «Филипс», американская «Дженерал Электрик» и немецкая «Осрам». И никто не соглашался продать технологию и оборудование Советской России. Тогда русские обратились к немецким коммунистам. И так случилось, что он, человек, который сейчас читал письмо, тоже приложил к этому руку, не получив за это никакой материальной выгоды, исключительно за идею. Ведь все мы делаем одно большое, общее дело. Когда мировая революция совершится, тогда и поделим, и славу, и почет.

Что было дальше? Интернациональный марксизм, «пролетарии всех стран», стал казаться ему верой слабых. Для побежденной, униженной, расчлененной Германии «мир без контрибуций» был издевательством – месть должна была совершиться, а победители должны были вернуть долг, тогда лишь можно было подумать и о дружбе с ними. Еще был двадцать третий год, когда восстал Гамбург, вся Германия готова была вспыхнуть, казалось, вот он, давно ожидаемый мировой пожар! Если только Советская Россия поддержит. И пройдет красная Конармия по берлинским мостовым… Но в Москве решили иначе. По большому счету он сам на месте русских поступил бы так же, предпочтя цели далекой и недостижимой близкую и реальную: укрепление осажденного лагеря Советской страны вместо помощи погибавшим на гамбургских баррикадах, невмешательство в германские дела в обмен на новейшие технологии и оборудование военных заводов, которое все равно должно было быть уничтожено по решению контрольной комиссии Антанты.

Но это было ему уроком. Он узнал, что своя шкура, свой интерес, своя страна – всегда дороже, даже для того, кто кричит о противоположном. Вот отчего он пришел в итоге именно к национал-социализму. Хотя различия между ним и большевизмом казались минимальны. Та же самая справедливость для своих, вот только у большевиков она оплачивалась сверхнапряжением собственных сил, а у нацистов – экспансией вовне. Все чужие считались врагами, но разве не сказано было и у коммунистов: «Кто не с нами, тот против нас»?

Вел ли он дела с коммунистами, своими и русскими, после? Да, было и такое – по взаимному интересу. Это не было ни шпионством, ни вербовкой. В то же время он добросовестно и с рвением исполнял свои обязанности перед своей партией. И с интересом следил за успехами русских. Ему было даже любопытно смотреть, как за спортивным состязанием, чей путь построения нового мирового порядка окажется успешнее? И перенять какие-то детали, показавшиеся интересными.

Считал ли он русских врагами, особенно когда стало ясно, что война на пороге, и когда она уже началась? Скорее, относился философски, как древние германцы, по божьему праву сильного: «Пусть все решит меч». Мировой порядок, при котором все живущие будут счастливы, с одним лишь отличием: у фюрера новый порядок должен быть оплачен кровью и рабством тех, кто ему не подчинился, в него не вошел. Так разве так и не должно быть? Какое мне дело до чужих? И разве фюрер, сейчас считая японцев союзниками, не размышлял о будущей бескомпромиссной борьбе с «желтой расой»?

Если взглянуть поближе, так даже вожди у нас похожи. Фюрер похож на Ильича, каким бы странным и даже кощунственным не показалось бы кому-то такое сравнение – такой же оратор, умеет зажигать и держать толпу и даже не холодным рассудком, а каким-то своим звериным чутьем ощущать текущую обстановку, выбирать момент броска, когда нужно прекратить подкрадывание к цели и нападать открыто. Но фюрер не умеет планомерно тянуть воз рутины, вникать в детали, вдумчиво расставлять на посты людей – это черта присуща Сталину и мне. Потому, кстати, такие, как я, незаменимы. При том что я не рвусь на самый верх – владея аппаратом, я и так держу в руках все рычаги. Ведь любой приказ сверху можно где-то притормозить, где-то ускорить, где-то ослабить, а где-то затянуть гайки – так, что все реально пойдет в нужную сторону, причем конкретно виновных нельзя будет найти.

Он не испытывал к русским ненависти, но и снисхождения тоже. Таков закон жизни – слабый должен уступить. Хотя уже тогда, в сорок первом, он считал, что русских нельзя недооценивать. Россия могла проиграть ограниченную войну, вроде Крымской и японской, что вело к печальным последствиям для правящего режима, но она никогда не проигрывала тотальных войн, просто потому, что никогда не признавала таких поражений! Но у фюрера началось головокружение от успехов, вся Европа лежала у его ног, даже непобедимая Франция, двадцать лет изображавшая из себя первую державу континента. «Я знаю, что делаю», – сказал тогда бывший ефрейтор. Это и будет ограниченная война, мы дойдем до линии Архангельск – Астрахань и принудим русских к миру. Зачем нам такой союзник, если мы сами можем взять все? Россия – это колосс на глиняных ногах, а вермахт непобедим!

И никто не заметил главного. Да, рейх был сильнее, там и тогда. Но за счет разгона и большей кинетической энергии русские имели совершенно неоцененный потенциал. И очень быстро учились – не успев дойти до крайнего деления, стрелка весов качнулась в другую сторону. И русские, научившись воевать, уже не успокоятся, пока не отомстят сполна, за сорок первый. И что будет теперь – страшно и представить.

И вот это письмо. Очень старый метод связи, еще из тех, двадцатых. Не было сложных шифров, все делалось предельно просто. Хотя старались писать с осторожностью, чтобы не скомпрометировать адресата. Не то что русские, весной провалившие свою «Красную Капеллу» исключительно потому, что в радиодепешах из Москвы, расшифрованных в гестапо, оказались подлинные имена и адреса агентов![2]

Король треф. И это не забыли. Двадцатые, голод, нищета – чтобы выжить, приходилось поступать как придется, по-разному. Пальцы пробежали по изнанке листа, исписанного лишь с одной стороны – точно, булавочный накол, еще один, и еще! Так, теперь выбрать все помеченные так слова, и прочесть, что получится.

Значит, группа военных задумала заговор, убийство фюрера? Генерал фон Тресков и его адъютант Шлабендорф во время посещения фюрером штаба группы армий «Центр» в Смоленске передадут на борт его самолета бомбу, замаскированную под бутылку с коньяком. Причем фельдмаршал Клюге, командующий группой «Центр», тоже в курсе, но пока не вмешивается, однако обещая самую активную поддержку после, когда покушение удастся. Срок – начало марта. Таков первоначальный план, есть вероятность, что он будет изменен – но фигуранты останутся теми же[3].

Кто в Москве послал мне это – Берия, глава их гестапо и разведки? Или сам Сталин? Не задание – информация, на которую я не могу не отреагировать (что кому-то и нужно, но еще больше нужно мне, если хочу жить).

Может, не Москва, а англичане? Кто стоит за всем этим – кому это больше будет выгодно? Ну, если отбросить эмоции… Смерть фюрера имеет смысл только в контексте будущего сепаратного мира, который возможен лишь с устранением наиболее одиозных фигур. Фюрер в этом списке номер первый, но явно не он один. И если я про этот заговор не знаю, значит, очень вероятно, что я тоже там. Просто потому, что знаю слишком много.

И отправители это просчитали. Не могли иначе. Спасая себя, я сыграю на чей-то интерес. А есть ли у меня выбор?

Ведь те, кто посылал письмо, должны были предусмотреть, что оно по какой-то причине не дойдет. Или я не поверю, или не захочу действовать. Значит, эта же информация должна быть вброшена еще кому-то, по другим каналам. И если я никак не отреагирую, то могу оказаться перед фюрером в числе заговорщиков.

Имена и все прочее запомнил, на память пока не жалуюсь. Можно бумажку сжечь. Ну вот, догорела.

И Мартин Борман тщательно перемешал пепел в блюдце, прежде чем выбросить в камин.

Берлин, рейхсканцелярия

– Ублюдки! Предатели! Кругом предательство и измена! Стоило кораблю чуть накрениться, и крысы уже бегут. Проклятые мерзавцы, принимают награды из моих рук, а сами замышляют продать Германию американской плутократии и русским большевикам! Им наплевать на кровь наших солдат! Я ведь знал, я чувствовал, что эта череда поражений на фронте неспроста! Что ж, герой и храбрец часто уязвим для отравленного кинжала в спину, но у нас на каждого убийцу найдется палач. Эти генералы и раньше все успехи приписывали себе, а в поражениях винили меня – ну ничего, теперь все будет по-другому!

Вы только посмотрите на эту гнусную шайку! Они годами скрывались у нас за спиной! Клюге, который в январе получил дубовые листья к кресту, командовал группой армий «Центр», без всякого сомнения, замышляя открыть фронт перед большевистскими унтерменьшами! А Фромм во главе резервной армии выжидал, когда меня убьют, чтобы захватить Берлин! И Штюльпнагель, начальник связи вермахта, тоже заодно с ними, готовился арестовать всех верных мне людей во Франции! И Гепнер, которого уже уволили за трусость и неподчинение приказам! Теперь я понимаю, что его «тактическое отступление» было отнюдь не трусостью, нет! Это было прямым предательством! А может быть, не только его «тактические отступления»?! А эти ничтожества Вицлебен, Бек и Герделер уже делили посты в новом правительстве Германии! Да и Бок, Браухич, Гальдер! Кто возглавлял армию, когда мы вторглись в Советскую Россию! Еще надо проверить, не их ли надо благодарить за то, что не удалось взять Москву!

Гиммлер, вы приставили кригскомиссаров к рядовым и офицерам вермахта, а настоящая измена таилась гораздо выше! Все эти генералы и фельдмаршалы в душе презирают нас, верных сынов Германии, считая выскочками! Даже те из них, кто не участвовал в заговоре, а только знал о нем и молчал – не меньшие предатели, чем Тресков, который хотел подсунуть мне бомбу в бутылке коньяка!

Думаю сейчас, что хоть Сталин и азиат, но он поступил абсолютно правильно в тридцать седьмом году, истребив всех ненадежных в руководстве своей армии! Мы должны поступить так же! Больше нельзя быть уверенными в верности кого-либо из военных! Необходимо проверить всех, невзирая на прошлые награды и заслуги! рейхсфюрер! Почему эти мерзавцы и предатели еще на свободе?

– Мы работаем, мой фюрер! Ведется следствие, чтобы выявить всех заговорщиков, вытянуть все нити…

– Вы идиот, Гиммлер? Ждете, пока они сбегут или ударят первыми? Сегодня они замыслили взорвать мой самолет, а завтра подложат бомбу под стол в моем кабинете? Немедленно арестовать Клюге, Трескова, всех в этом списке! Улики, доказательства – вам мало моего слова? Или признания этих негодяев, которое вы получите? Вытащите всю паутину, всех, кто был причастен или знал и молчал. Мне не нужны те, кто способен предать. Я хочу расправиться с ними так, чтобы в будущем сама мысль покуситься на основы рейха вызывала нервную дрожь!

Пока что дрожь в коленках испытывал Гиммлер. Хотя старался не показывать – чтобы не приняли за вину. Трудно было в это поверить, но второй человек в рейхе боялся своего вождя, особенно вот так, наедине, когда все внимание фюрера было обращено не на толпу, а на него персонально. И сейчас больше всего желал оказаться отсюда как можно дальше – и сразу приступить к делу.

«А ведь я мог тоже попасть в список, – подумал рейхсфюрер, – когда, получив информацию, какое-то время размышлял, придержать ли ее, взяв генералов на поводок, дать делу законный ход, или позволить им осуществить свои планы? Но подумав, сделал правильный выбор, потому что неясно было, кто стоит за информацией. А значит – кому она была передана еще. И если фюрер узнает раньше – об этом не хотелось и думать. А если заговор увенчается успехом – то зачем он, рейхсфюрер Гиммлер, будет нужен генералам? Ответ очевиден… За место Вождя начнется борьба, в которой победит тот, кто успел подготовиться. А тот, кто замыслил заговор, явно имел больше времени и возможностей, чем он сам, узнавший об этом только что. И даже если он сумеет влезть наверх и удержаться, захотят ли англичане или русские иметь с ним дело, как с главой, война-то ведь идет, и совсем не благополучно для рейха? Так что будем верны фюреру! Решение оказалось правильным – потому что фюрер уже знал».

Выйдя наконец из кабинета, в приемной Гиммлер столкнулся с Борманом.

– Мои поздравления, партайгеноссе, – сухо сказал рейхсфюрер, – не так часто ваши люди оказываются оперативнее, чем СД.

– Благодарю, – ответил Борман, чуть помедлив. – Однако могу ли я просить вас об одной услуге? Когда вы будете проводить изъятия причастных, я хотел бы, чтобы вы предварительно согласовывали со мной, если они члены НСДАП. Прочие же люди не в моей компетенции.

«Чуть не сказал первым то, что сказал он, – подумал Борман. – Так от кого же, черт возьми, фюрер узнал? Неужели у русских есть прямой выход на него? Или это все же не русские?»

Берлин, Принц-Альбертштрассе.

Через четыре часа

– Заключенный номер 2390856 прибыл!

– Ну здравствуй, Руди. Как самочувствие?

– А какое может быть самочувствие после того санатория, куда ты меня упрятал?

– Ох, Руди, не будь ты моим старым другом…

– Генрих, поверь, что у меня было куда больше причин обижаться. И чую, что дело вовсе не в дружбе, а в том, что я снова для чего-то тебе нужен. Причем для такого дела, что при успехе вся слава достанется тебе, а при неудаче крайним будет тот, кого не жалко – то есть я.

– Ты почти угадал, Руди. Платой за успех для тебя будет полное прощение и восстановление в чине. А также то, что среди фигурантов есть и те, кто писал на тебя доносы, когда пришлось… В общем, прочти эту папку – здесь краткий экстракт. Надеюсь, ты понимаешь степень секретности?

– Я и так уже почти покойник. И давно отвык бояться. Давай твой… отчет о преступлении, осмотр места, перечень улик – что там у тебя?

Молчание. Шелест страниц.

– И тебе, как я понимаю, нужен тот, кто вытянет всю цепь?

– Именно так. Причем сам фюрер следит за следствием. Потому, ты понимаешь, Руди, – при успехе без награды не останешься.

– Достоверность информации? Источники?

– Мои люди в Швейцарии. Занятые там абсолютно секретным делом. Тебе важно знать, каким?

– Если это имеет значение для расследования.

– Ну… Тебе что-то говорит слово «Бернгард»?

– Меняли нарисованное на настоящее?

– Да. На них вышли, неизвестно кто, и после бесследно исчезли. Причем привели очень убедительные доводы отнестись ко всему предельно серьезно. Естественно, с предложением проверить.

– Ну и?

– А что мне было делать, Руди? Замолчать – а вдруг все окажется правдой? Дать законный ход – а если это провокация, чтобы дискредитировать верных людей? В общем, по моему приказу втихую изъяли и допросили некоторых фигурантов, не самых значительных, но тех, которые должны были знать достаточно. Изымали, маскируя под нападение партизан, на Остфронте этого хватает. Все полностью подтвердилось! Ну а остальное – здесь.

– Ну что ж, дело привычное. Будем работать.

– Ты не все понял, Руди. У тебя будет две задачи. Первое – это ликвидация сети заговора. А вот второе… Выходит, что кто-то еще в курсе особо секретных дел рейха. И хорошо, если это кто-то из заговорщиков, решивший таким образом сдать своих. А если вмешалась некая третья сила, сейчас подыгравшая нам в этом деле, но которая завтра выступит против нас, исходя из своих интересов?

– Ну, установить нетрудно. Если донес один из фигурантов, то он должен будет заявить об этом на допросе, чтобы не подвергнуться общему наказанию.

– Вот только что-то мне говорит, что такого не будет. И нам очень интересно, кто это у нас такой осведомленный. Хотя тут возможны варианты. Когда я пришел к фюреру с этой папкой, он явно что-то уже знал – его фраза о «бомбе в самолете» прозвучала еще до того, как он прочел документы. Так что не исключаю, что это люди Бормана, хотя тогда непонятно, зачем ему подключать меня, да еще таким образом. Или еще кто-то ведет свою игру – толстый Герман, например. Такое выходит деликатное дело. Справишься?

– Раньше получалось. Если в этот раз сверхъестественного не будет.

– Не будет, Руди. Это всего лишь заговор. Людей, а не проснувшихся богов.

– Можно вопрос? А как – с тем делом?

– Ну, в одном ты все же оказался тогда неправ. Нельзя сказать, что каждое наше следующее поражение больше предыдущего. Напротив, налицо тенденция к уменьшению – так к лету мы снова будем побеждать. Давай не будем об этом?

«Неужели колдовские обряды сыграли свою роль, – подумал Гиммлер, – хотя бы замедлив процесс? Но тебе лучше этого не касаться, старина. И что выйдет, если ритуал повторить, в большем масштабе?»

А. И. Солженицын. Багровые зеркала.

Альтернативно-историческое издание.

Нью-Йорк, 1970.

Тоталитаризм не имеет масти! Красный, коричневый – он совершенно одинаков, совпадая даже в деталях.

Но я хочу сейчас сказать лишь об одном эпизоде истории. Так называемый «заговор генералов» Третьего рейха 1943 года и «дело Тухачевского» похожи друг на друга, как отражение в зеркале. Причиной и того и другого стал маниакальный страх, казалось бы, всесильного диктатора за свою власть, жертвами в обоих случаях стали военные верхушки соответственно Германии и СССР, последствиями же были поражения на фронтах одной и той же безумной войны. И тут лишь слепая случайность сыграла на руку Советам: пять лет разницы, микросекунда в масштабах истории, но то, что Гитлер сохранил здравый смысл дольше, чем Сталин, сыграло для Германии роковую роль. И мы можем лишь гадать, как выглядел бы мир, если бы было наоборот.

Кровавый тиран Сталин пустил под нож цвет своей армии, героев гражданской войны и войны в Испании. Гитлер в приступе шизофрении не придумал ничего лучше, чем в разгар войны расправиться с верхушкой генералитета. У нас незаменимых нет – вот принцип их обоих. Обвинения были одинаково абсурдны: если Тухачевскому и прочим приписывали шпионаж в пользу сразу нескольких враждующих держав, то для Гитлера признаком виновности фельдмаршала Клюге было то, что группа армий «Центр» не отступала перед советскими войсками. Значит, Сталин, не желая тратить жизни своих солдат, просто ждал, когда перед ним откроют фронт! В обоих процессах, чтобы отправить человека на смерть, не требовалось доказательств, если не считать таковыми признания обвиняемых, но всем ясно, что палачи в застенке при желании могут выбить у кого угодно признание в чем угодно!

И главное, к чему я хотел бы привлечь внимание читателей. Если «запалом» для дела Тухачевского была так называемая «чешская папка», то имеются сведения, что и в Германии поводом послужила некая информация о мнимом заговоре, полученная от неизвестной стороны.

Кто же это был? Любая политическая сила внутри Германии? Абсолютно исключено, так как процесс набрал огромный размах, и этого нельзя было не предвидеть. Хватали по малейшему подозрению, и не только самих фигурантов, но и родственников, друзей, сослуживцев, никто не мог быть уверен, что останется живым. Кто же в здравом уме рискнет привести в действие топор, который, очень может быть, отрубит и твою голову?

Англия? Имеется официальное заявление британского правительства о его полной непричастности. Кроме того, ни Англия, ни США не выигрывали от этого абсолютно ничего.

Так кому выгодно? СССР! Тем более что Сталин знал, какую разрушительную силу имеет подобный процесс. Ответ ясен, и преступник схвачен за руку, хотя нет доказательств, но кому еще выгодно, кроме него?

И это урок, который следует извлечь всем демократическим странам. Для Советов не существует таких понятий, как честь и порядочность в политике, они способны на самые грязные приемы, особенно если чувствуют себя прижатыми к стенке. Какое счастье, что сейчас я живу в самой демократической стране мира, где мания и страхи одного человека на любом посту не могут сыграть такой же разрушительной роли, как в тоталитарном государстве!

Ну а если бы? Представим на минуту, что Гитлер не поверил клевете, сохранил бы доверие к своим генералам.

Итог Сталинградской битвы, безусловно, являлся историческим прогрессом, так как победа Гитлера была бы для мира не меньшей бедой, чем всемирный СССР. Теперь же положение выровнялось, и все шло к наилучшему исходу – позиционному сражению где-то на Днепре, в котором противники окончательно обескровят друг друга. И демократические страны придут миротворцами на нашу многострадальную землю, взяв события под свой контроль, что было бы для России наибольшим благом, ведь благо нации состоит в ее духовном здоровье. Так уж мы, русские, устроены, что лишь беда и страдание пробуждают в нас лучшие человеческие качества, победа же наполняет нас тупой спесью. Так не лучше ли, когда на меньшей территории находится меньшее население, живущее беднее, но во Христе? Зачем нам империя (как бы она ни называлась, под каким бы знаменем ни была) от океана до океана, если ради нее от нас требуют жертв и лишений? Жители маленькой Швейцарии или Дании, живущие в сытости и покое, не счастливее ли нас? Но отними у нас эту великую идею – и зачем тогда нужен тоталитаризм? Давно уже нет императоров, которым должно поклоняться как божеству. Любой вождь, даже столь всемогущий, как Гитлер или Сталин, правит лишь постольку, поскольку является первым выразителем и служителем идеи. Не будет идеи – не будет и вождя. Отказ от нее зависит от людей, которые должны понять, что не солдаты, не полиция и даже не страх держат их в подчинении, лишая свободы, а всего лишь их собственная вера. И все вместе они, таким образом, легко могут сбросить с пьедестала любого вождя.

Я не предатель своего народа, а его подлинный патриот. Я люблю свой народ – но не таким, какой он есть, а таким, каким он должен быть. И чтобы помочь ему стать таким, я кричал: «Не верьте!» Меня не слушали. Меня изгнали. Но я не теряю пока надежды, что когда-нибудь вернусь, не в эсэсэсэрию, а в новую, свободную Россию, сбросившую наконец оковы.

Капитан-лейтенант Мыльников, комдив-2 БЧ-5. Подводная лодка «Воронеж», 2 февраля 1943 года

Снова в море, отдохнем от вечного берегового бардака – посещение начальства, экскурсии научников, контрразведывательные мероприятия и т. д. и т. п., и туда тоже! Недаром говорят: «В море дома, на берегу в гостях».

Я понимаю, война, двигаем прогресс – вот только из попытки совместить эти два факта выходят одни проблемы. Так и смотри, чтоб из ЗИПа какой-нибудь блок «на исследования» не утащили. Или «тащ капитан (без лейтенант!), а зачем у вас в отсеке печи дожига водорода в количестве пять штук, отдайте одну». Ага, щас!!! Неглупые люди это количество рассчитывали, да и ответственность за драгметаллы никто не снимал.

Если посчитать, на мне висит полцентнера серебра, два кило золота, платины около килограмма, палладий и прочее – в общей сумме тоже около кило. А в печке – драгметаллы, на чем водород дожигается.

А сколько нервотрепки, для меня конкретно и всех прочих, когда документацию шерстили: что можно безболезненно отдать, а что только копировать.

Людей дали на обучение. Нормальных таких мужиков, лет под тридцать. По закону от 1939 года срок службы пять лет (да, вот столько при Сталине во флоте служили!), в сорок первом дембель накрылся, год повоевать успели. Нет, у нас и раньше «стажеры» бывали – когда на «Тирпиц» шли охотиться, так торпедисты с видяевской Щ-422 помогали нам с торпедами образца 1938 года разобраться, а сам Видяев, герой и легенда, у нашего командира мастер-класс проходил. Затем научники – вот сказал бы раньше кто, что САМ Курчатов будет в первом дивизионе БЧ-5 вахту нести (не самостоятельно, конечно, но на подхвате у него очень даже получалось). А теперь наверху решили всерьез на «Воронеж» сменный экипаж готовить, хотя бы частично.

Да, тридцатилетние мужики, да еще воевавшие – это не пацаны в восемнадцать, тут и ответственность другая совсем, и тараканы в голове уже не ползают. По борьбе за живучесть с водой натаскивать не пришлось – раздвижной упор поставили, глазом моргнуть не успел. У наших-то морды повытягивались…

Потом, правда, с «новичками» занятие по РБЖ провел, особенности корабля объяснил, да и сами увидели – на нашем корабле раздвижной упор почти не пригодится, упирать некуда, подпирать нечего. Основа борьбы с водой – ход и рули, да воздух в отсек. Про ЛОХ и ВПЛ рассказал и потренировал, ИДА, ПДУ и ИП изучили и потренировались. По устройству отсека их свои старшины отсеков гоняли.

А то смешно: сначала они нужное по «вводной» место даже найти не могли. На лодках этих времен, даже на самых крупных, все отсеки в один ряд, как комнаты анфиладой – вдоль корпуса, во всю его ширину и высоту, ну еще внизу аккумуляторные ямы, артпогреб, цистерна быстрого погружения: ориентироваться легко, в отсек войдешь, сразу все видно. А у нас несколько палуб, и еще переборки поперек, трапы и переходы, заблудиться в отсеке можно, если не привык. Ну освоили…

Бытовые условия их, конечно, потрясли. Своя койка в каюте, чистое белье, душ, баня. Прием пищи в столовой, а не на торпеде из бачка. А уж мини-бассейн (два на два метра всего, но все ж бассейн!) с сауной! Беговая дорожка в комнате отдыха! Кстати, это не роскошь, а необходимость – при нашей автономности, чтобы гиподинамии не было и связанных с ней проблем со здоровьем, как еще норму физнагрузки выбрать?

А по специальности оказалось даже легче, чем опасался.

Аккумуляторщику только систему и порядок вентиляции уяснить, применение систем СВО и МПЭ. Дал ему РЭАБ почитать, на следующее утро не то что вызубрил – с пониманием процесса отвечал. Ну, пульт управления вентиляцией вызвал получасовой затык – рвался вручную захлопки открывать и вентиляторы пускать. Зато с завязанными глазами через два дня – ни одной ошибки и всего две шишки на голове!

С дизелистом тоже все в порядке. Только он очень удивился порядку использования дизеля – в базе на перешвартовках и вводах-выводах. В остальном учил отсек, системы.

Ребята, которые в турбинный и электротехнический отсеки попали, учили дольше. У них из знакомого – только гребной. Но, оказалось, оба после техникума, о переменном токе понятие имеют и банку сгущенки в щит турбогенератора прятать не будут. Удивление вызвали только выпрямители, ПНП (преобразователь непрерывного питания) да мощные диоды в ЗУКе.

По внутреннему распорядку с ними вообще проблем нет – приборки, тревоги, занятия – люди воюют уже не первый год (один и финскую застал, тогда наши ПЛ в районы боевого патрулирования выходили). В подкорку вбито уже, что разгильдяйство – это песец и себе, и товарищам по экипажу.

В третьем дивизионе все прошло еще легче: насос – он и в Африке насос. ДУК – маленький торпедный аппарат, только дерьмом стреляет. Компрессоры электрические побольше (а дизель-компрессоры еще не выпускают, их у немцев после войны скопировали, ну а те еще только чертежи чертят).

Проблемы возникли только в первом дивизионе, но методика обучения плюс опыт комдива (не один десяток школьников в чувство и специальность привел – а тут взрослые, понимающие мужчины) свое дело сделали.

По железу, тьфу три раза, – все нормально. Смазку где надо заменили, щетки в запасе пока есть – работать будет. По лампочкам вопросы были, но успокоили, дескать, решим, не волнуйтесь. Обещали к возвращению с морей привезти.

А помните, трюмные загадочные ходили, когда мы катер купили?

Они все-таки самолет купили – бомбардировщик П-2. Две штуки.

А день-то сегодня какой? В том, прежнем мире – сегодня закончилась Сталинградская битва. Здесь же, и не без нашей помощи, наши уже на Днепре! Интересно, день Победы тут зимой сорок четвертого будет?

Хотелось бы войну в чине кап-два закончить, высший предел для моей должности. А что, сумел же наш Гаврилов, из приданных подводных диверсов, скакнуть от старлеев аж в подполковники, и Герои Советского Союза – ну за то, что они под Ленинградом сделали, честно заслужили! Впрочем, лично у меня перспективы хорошие, если флот советских атомарин появится гораздо раньше, чем в той, прежней истории. Хотя я и мех, а не штурман, ну так стать командиром БЧ-5 новой лодки, а затем флагмехом дивизии – это для меня вполне реально, лет через десять.

А вот кого топить сейчас идем, что нас так внезапно из Полярного сдернули?

Вице-адмирал Август Тиле.

«Адмирал Арктики» Нарвик, 11 февраля 1943 года

Сегодня важный день. Гавань Нарвика забита судами, груженными рудой. Тянуть больше нельзя, поэтому сегодня выпускаем первый конвой. Операция готовилась очень тщательно, поэтому, кажется, предусмотрено все. Сначала по маршруту конвоя пройдет поисково-ударная группа из четырех тральщиков и четырех противолодочных кораблей. Сам конвой проследует с задержкой в два часа, в его состав войдут четыре транспорта, в охранении четыре тральщика, восемь охотников, четыре десантные баржи с усиленным зенитным вооружением. Мористее пойдет дозор из четырех торпедных катеров, контактные мины им не страшны.

Штаб участка береговой обороны приведен в полную боевую готовность и связан проводной линией с моим штабом на «Шарнхорсте», который вместе с эсминцами готов выйти в море. Взаимодействие с люфтваффе налажено аналогично, и мы регулярно получаем свежие данные от дозорных самолетов-разведчиков. Чего еще ждать? Погоды у моря? Последние два дня задул сильный северный ветер, и температура упала сразу на десять градусов, но небо чистое, пришел арктический антициклон. Это вам не солнечное Средиземноморье и даже не Бискайский залив, но маршрут конвоя проходит большей частью по шхерному фарватеру, так что страдать от шторма придется болтающимся в море русским подводникам. Так что – пора!

Прошедшие полгода многому нас научили, и в первую очередь тому, что радиосвязи доверять нельзя. Русские очень сильно продвинулись за последнее время в этой области, в том числе и расшифровке сообщений. Это стало понятно после двух характерных случаев, когда реакция противника на переданную информацию произошла раньше, чем кто-либо успел покинуть пункт связи и физически мог бы предупредить русских.

Поэтому теперь, поисковая группа осторожно выходила из Вест-фьорда, перемигиваясь ратьерами и соблюдая строгое радиомолчание, нарушить которое разрешалось только при обнаружении противника. На маршруте текущая связь, как поисковой группы, так и самого конвоя, была организована аналогично, только световыми сигналами, которые, через береговые репетичные посты и проводные линии передавались в штаб.

Как медленно тянется время! Экипаж флагманского корабля сейчас работает по распорядку, а офицеры штабов все уже извелись в напряженном ожидании вестей с моря. Конвой вышел уже пятнадцать часов назад и, двигаясь со скоростью десять узлов, подходит к траверзу Гломфьорда, пока все идет по плану.

Внезапно с моря пришел обрывок радиосообщения с позывными «шнелльбота», больше ничего разобрать не удалось, так как тут же весь эфир был забит помехами. И события понеслись вскачь.

Конвой доложил о стрельбе с моря, а спустя минуту о том, что сам находится под огнем линкора и отходит в Гломфьорд под прикрытием дымовой завесы. С этого момента я получал достоверную информацию о бое лишь с береговых постов и батарей, так как дым сильно мешал световой связи.

Береговые батареи вступили в бой и, в свою очередь, подвесив люстры, доложили об интенсивно маневрирующем линкоре в сопровождении эсминцев. Корабли противника ведут частую стрельбу из всех стволов, главным калибром линкора по береговым батареям, шести– и пятидюймовым по конвою. В линкоре опознан «Шеер». Это русские!

С постов радиопеленгации доложили о засечке источника радиопомех. Он медленно перемещается со скоростью семь узлов в зоне досягаемости береговой артиллерии! Ближайшая батарея получила задачу на уничтожение постановщика помех. Доклад с батареи обескуражил. После залпа осветительными снарядами противник не обнаружен!

Прикомандированный офицер люфтваффе предположил подводную лодку и направил в район новый самолет-искатель с магнитометром. Береговая батарея получила задачу обеспечить целеуказание.

Дежурная эскадрилья торпедоносцев с аэродрома Нарвика поднята в воздух, через полчаса они смогут нанести удар по русской корабельной группе. Летун дал было команду на вооружение остальных самолетов торпедами, но я настоял на глубинных бомбах. Источник помех – это, скорее всего, и есть та самая загадочная русская подлодка, обычные субмарины так нагло себя не ведут. Этот шанс надо использовать на все сто и расквитаться с ней за все наши неудачи, даже если за это придется расплатиться полностью уничтоженным конвоем! Впрочем, ему сейчас угрожают только случайные попадания, помогает дымзавеса, а на близкую дистанцию пусть попробуют подойти, не зря мы засевали море рогатой смертью.

Доклад с берегового поста – с конвоем происходит что-то непонятное. Все в дыму – опасаясь русского огня, все корабли охранения интенсивно ставили дымовые завесы, – но также с них ведется интенсивная стрельба из всего, включая зенитные автоматы, причем и в направлении берега. Виден взрыв торпеды – один из транспортов тонет. Что там происходит, черт побери?

Новый доклад – около конвоя взрывы торпед. Неужели русские обхитрили нас, но как? Расстояние слишком велико для их эсминцев! Причем русские тоже ведут себя странно – стреляют в основном по берегу, лишь иногда вдруг перенося огонь даже не на сам наш конвой, а на что-то невидимое по ту сторону дымовой завесы. И сами тоже ставят завесу в направлении от себя в сторону нашей двухсотдесятимиллиметровой батареи, самой опасной для них.

Неужели русские подлодки прорвались к конвою? Та же схема, что возле Порсангера – эсминцы мешают их преследовать, стреляя по кораблям охранения, а «Шеер» прикрывает эсминцы, связывает боем береговые батареи? Причем, судя по четкому взаимодействию русских сил, радиосвязь у них работает нормально. А у нас – как не хватает быстрой и оперативной связи в бою, наши полумеры никак не могли ее полноценно заменить!

Доклад из штаба береговой обороны. Эсминцы противника ставят дымзавесу и отходят. Что с конвоем – непонятно, там все в дыму. Посты-радиопеленгаторы информируют об удалении источника помех на запад, он вот-вот выйдет из-под накрытия артиллерии и самолету-магнитометру будет трудно обнаружить его без целеуказания.

Информация от люфтваффе. Их ближайшие аэродромы подверглись бомбовым ударам и выведены из строя, взлет группы с глубинными бомбами невозможен. Впрочем, я и сам уже понял, что у них не все ладно, зенитные орудия на берегу как с цепи сорвались. Отдал приказ спрятать «Шарнхорст» под дымзавесой и готовиться сниматься с якоря, без хода мы мишень.

Доклад связистов. Радио работает в полном объеме, помех нет. Тут же пришла радиограмма от самолета-охотника об обнаружении цели, после чего связь с ним оборвалась и больше не восстанавливалась.

Офицер люфтваффе сообщил, что торпедоносцы настигли корабельную группу русских уже за пределами дальности стрельбы береговых батарей. Но те по просьбе летчиков продолжали развешивать люстры и противник при атаке с моря был четко виден на их фоне. Сами же торпедоносцы оставались в темной части горизонта и, после атаки, доложили о трех попаданиях по кораблям противника. «Шеер», по их словам, сильно потерял в ходе. Надо его добить! Срочно с якоря сниматься!

Стоп. Морской змей по-прежнему в море и даже успел слопать самолет-разведчик. Выходить на «Шарнхорсте» очень рискованно. Решено, четыре подводные лодки пройдут шхерами на север и там развернутся в завесу, устроив засаду и затаившись на глубине. Под водой только одно действенное средство обнаружения – акустика, если лодки не будут двигаться, а лучше всего лягут на дно, ни один морской змей их не обнаружит.

Что там с конвоем, черт побери? Еще восемь транспортов с рудой ждут отправки – придется им задержаться в Гломфьорде, а поисковой противолодочной группе прочесать прибрежные воды еще раз.

Прошло еще семь часов. Наконец удалось составить полную картину происшедшего. Русские снова обхитрили нас и сорвали банк! Все четыре транспорта и пять кораблей охранения потоплены. Все было, как у Порсангера, с одним лишь ключевым моментом. Вместо подлодок, главной ударной силой русских, для которой «Шеер» и эсминцы служили всего лишь прикрытием, сегодня выступали их торпедные катера, для которых мины не были помехой…

Но как русские смогли все так рассчитать и разыграть как по нотам? Их катера подошли к берегу впереди по курсу конвоя, причем сделали это буквально за минуты до того, как русские эсминцы расстреляли дозор «шнелльботов». Что также непонятно – с дозора удалось подобрать одного из матросов, каким-то чудом оставшегося живым, проведя пару часов в ледяной воде. По его рассказу, русские обнаружили наши катера первыми, залп осветительными, и сразу огонь на поражение, против четырех эсминцев в лобовом столкновении четыре торпедных катера не имели никаких шансов. Обрывок радиограммы и шум боя подняли тревогу, однако и это, оказывается, было учтено – конвой стал ставить дымзавесу, увеличив ход – и русские катера, больше десяти штук, ждали прямо по курсу! И огонь русских эсминцев по нашему охранению не давал ему поступить с русскими так же, как они с нашими «шнелльботами», а дымовые завесы здесь играли за русских, им не надо было задумываться, любой крупный корабль, показавшийся рядом, это противник! Причем сразу после того, как русские катера сблизились с конвоем, их эсминцы прекратили стрелять в этом направлении, чтобы не поразить своих – зато эффективно прикрывали отходящих после выпуска торпед, не давая нашим охотникам преследовать, сразу отсекая огнем. И как только последний их катер пустил торпеды, последовал сигнал к общему отступлению.

Итог – потеряны все четыре транспорта, четыре тральщика (восьмисоттонники, тоже показавшиеся достойной целью для торпед), один охотник (потоплен статридцатимиллиметровыми снарядами эсминцев), еще пять кораблей имеют повреждения, причем два из них достаточно серьезные (просто чудо, что охотник, получивший стапятидесятимиллиметровый снаряд с «Шеера», каким-то чудом остался на плаву, но вот восстанавливать его проблематично, как и десантную баржу, после нескольких попаданий среднего калибра). Еще все четыре «шнелльбота», самолет и, очень вероятно – две субмарины из четырех, на связь не выходят, и, скорее всего, уже не выйдут никогда. У русских потоплены четыре или пять катеров (по докладам, сколько реально – неизвестно) и предположительно поврежден «Шеер». И нет никакой гарантии, что это не повторится со следующим конвоем. Как вывезти тридцать пять тысяч тонн руды?!

И ведь эти чертовы выкормыши Геринга, к гадалке не ходи, пошлют в Берлин победный доклад, где припишут себе десятикратное утопление русского отряда в полном составе! И помимо официального рапорта, будут на всех углах орать о своей победе, о том, что утерли нос никчемным ваффенмарине СС. Это еще хуже, чем потерянный конвой! Гиммлер никогда такого не простит.

Как обнаружить это проклятое русское не пойми что, создать для этого соответствующие условия? Как перехитрить противника и заманить его в ловушку, где его настигнет заслуженное возмездие за тысячи погибших немецких моряков?

– Я убью тебя, змей! – мысли вице-адмирала вырвались наружу. – Заманю и убью!

И никого из окружающих офицеров сказанное абсолютно не удивило, ибо у каждого в голове было то же самое.

Лазарев Михаил Петрович, подводная лодка «Воронеж». Полярный, 13 февраля 1943 года

Ну вот, сходили за хлебушком… Тьфу!

Стою на мостике «Воронежа», обозреваю окрестности. Все думают, отец-командир занят мыслями о высокой стратегии, не зря же только что из штаба флота вернулся. А я просто воздухом свежим дышу.

У немцев, правда, вообще содом и гоморра. Информация о попытке покушения на фюрера своих же недовольных генералов, о которой он в нашей истории тогда, в феврале сорок третьего, даже не узнал – здесь выстрелила и взорвалась ну просто атомной бомбой. То ли Гитлер в плохом настроении как раз был, то ли предыдущие поражения Германии сказались, то ли из-за того, что Гиммлер с Борманом наперегонки старались заговор раскрыть – хотя кому понравится, когда тебя собираются прикончить, тут и фюрером быть не надо. В итоге же чистка в вермахте сильно напоминает наш тридцать седьмой год в изложении мадам Новодворской. Хватают не только замешанных в заговоре, но и тех, кто знал и молчал, кто хоть что-то мог слышать, и совсем каких-то посторонних личностей. Только фельдмаршалов трое – Клюге, Клейст, Лист. И наверное, десятка два генералов. И всех рангом пониже, кого эти чины тащили за собой, а также друзей, сослуживцев, знакомых. А мы гадаем, читая информацию, что нам «жандарм» принес: то ли они и в нашем прошлом участвовали в Сопротивлении, просто про них никто не знал, то ли в связи с изменением истории ряды недовольных фюрером настолько разрослись, то ли гестапо хватает своих как партизан, по малейшему подозрению, «было бы кого, а за что найдется».

На фронте немцы массово избавляются от всех «ненадежных», оставляют только самых идеологически верных, то есть отпетых нацистов (многие из них – военные преступники по нашей истории). Модель, жаль, никуда не делся – перевели его командовать обороной Днепра. А группу армий «Центр», после ареста Клюге, возглавил наш старый знакомый с севера – Эрнст Буш. Еще в числе непричастных оказались Рунштердт и Лееб. И Гудериан, которого снова поставили командовать Второй танковой.

Но это дела сухопутные. А вот что творится у нас… «Шарнхорст», будь он неладен, я уже начинаю ненавидеть этот корабль самой лютой ненавистью! Однако расскажу все по порядку.

«Всем транспортам в море не выходить до особого распоряжения». Так приказал фрицевский адмирал, после нашей прошлой охоты за «Шарнхорстом», когда мы чуть его не поймали. И если раньше транспорты с рудой шли из Нарвика на юг поодиночке, сопровождаемые парой-тройкой охотников (с переменным успехом, кто-то попадался нашим лодкам, кто-то нет), то теперь в порту застряло сразу несколько штук, которые фрицы задумали выпихнуть конвоем.

Узнав об этом от разведки, Зозуля решил поймать сразу двух зайцев. Повторить то, что мы уже дважды устроили фрицам у Порсангер-фиорда, теперь казалось уже мало, после всех успехов у нас сильно вырос аппетит. А вот что фрицы будут делать, если их конвой внаглую перехватит у самого Нарвика «Диксон», бывший «Шеер»?

По жизни, это было бы делом безнадежным. «Шеер» против «Шарнхорста» откровенно не тянет, хотя главный калибр у него тот же самый, только меньше числом, шесть стволов против девяти. Но фриц все же полноценный линкор, не «карманный», гораздо лучше защищен, и скорость у него на три узла больше. Так что герр адмирал не упустит такую удачу, послать своему фюреру победную реляцию – вот только топить «Диксон» фрицам придется пройти мимо нас.

А Головко расщедрился настолько, что упросил Москву вернуть нам наши «фирменные» торпеды. Специально на особо важную дичь, всего две штуки, но «шестьдесят пятые»! Это значит, что мы можем стрелять с артиллерийской дистанции, в полной мере используя БИУС и головки самонаведения двадцать первого века – в общем, если «Шарнхорст» попадет к нам на прицел, шансов у него не будет. Знаю, что в нашей истории, в декабре сорок третьего, чтобы его утопить, британцам потребовалось одиннадцать торпедных попаданий и огонь линкора «Герцог Йоркский», – но и наша «шестьдесят пятая» торпеда, рванувшая под днищем, а не на ПТЗ, тоже ведь ни в какое сравнение с британскими «рыбками» не идет! Может, и не утонет от одного попадания, – но будет в глубоком нокауте с полной потерей боеспособности – догоним и добьем.

С бывшим «Шеером» идут «Гремящий», «Сокрушительный», «Баку», «Разумный». Нас сопровождают все те же «новики». Причем что интересно, Зозуля поднял флаг не на «Диксоне», а у нас – здраво рассудив, что наши локаторы и средства связи обеспечат гораздо лучшее управление эскадрой. Подводные лодки К-2, К-21, К-22 развернулись завесой южнее, чтобы не дать фрицам уйти в фиорды, эти же лодки провели разведку (новые гидролокаторы «Алькор», конечно, не дотягивали до наших, но были примерно на уровне американских этих времен, вполне надежно обнаруживали мины). Еще в операции были задействованы две эскадрильи дальних истребителей Пе-3, и бомбардировочный полк на Ту-2, наносящий удар по аэродрому близ Нарвика, по нашему вызову, хотя световой день был сейчас чисто символический, но береженого бог бережет. Ну и наконец на «Воронеж» с «Куйбышевом» и «Урицким» возлагается задача противолодочной борьбы. Все, казалось, предусмотрели!

Поначалу все шло точно по плану. Сосредоточили выделенную эскадру на передовой базе в Порсангер-фиорд (а ведь полгода назад здесь фрицев долбали). Успели даже провести с «Диксоном» последние учения, совместно маневрируя, по командам звукоподводной связи. Затем скрытно выдвинулись к Нарвику. «Воронеж» со свитой шел мористее, но немецких субмарин не встретили. «Кондоры» могли бы серьезно помешать, не атаковать, но обнаружить прежде времени. Но повезло – еще и потому, что выдвигались в последний момент. Тут хорошо сработала наша разведка – хотя фрицы и извлекли урок, сообразив, наверное, что осенью мы могли читать их шифрованные радиограммы, но урок совершенно недостаточный, решив что менять код каждую неделю хватит для сохранения их секретов. Они не могли брать в расчет наши компьютеры следующего века – ломавшие их шифры максимум за пару часов.

Впрочем, существовал и запасной вариант. Если фрицы выйдут раньше, «Воронеж» должен рвануть вперед, на поддержку лодкам Котельникова. Ну а «Диксону» оставалось лишь пошуметь, обстреляв сам Нарвик (неважно, куда будут попадать, хоть просто по скалам на берегу).

Фрицы хорошо подготовились. Казалось бы, минные заграждения не давали нам разыграть схему, проверенную у Порсангера. И первоначально планировался лишь набег с обстрелом для выманивания «Шарнхорста», но если удастся еще и конвой пощипать, так это дополнительный бонус. И тут Зозуля удачно вспомнил про катера.

В нашей истории торпедные катера Северного флота получили пополнение весной сорок третьего. Американские «восперы» и «хиггинсы», большие, мореходные, вооружением не уступающие «шнелльботам», по два двадцатимиллиметровых автомата, шли через океан своим ходом. Здесь же этот переход (на яхте вокруг света, ха! А попробуйте на торпедном катере через Северную Атлантику в зимние шторма!) был совершен еще в декабре, и столь же успешно, ни один из маленьких корабликов не утонул по пути. Двадцати кораблей хватило, чтобы сформировать бригаду торпедных катеров СФ (в нашей истории – весна сорок четвертого). Также не было сомнений в кандидатуре ее командира. Александр Шабалин, в нашей истории единственный моряк-надводник среди дважды Героев (все прочие флотские дважды Герои – это морские летчики и разведчик Леонов) был у наших катерников такой же легендой, как Видяев и Котельников в подплаве. Притом что Головко с Зозулей о его подвигах в нашем времени были осведомлены – решение о назначении Шабалина было принято легко. Тем более что и в этом времени он успел заслуженно получить Золотую Звезду, причем за то же самое, что и у нас – за прорыв в Лиинахамари на катерах с первым штурмовым эшелоном десанта (октябрь сорок второго вместо октября сорок четвертого).

Сомнение вызвала лишь дальность и мореходность катеров. В отличие от перехода через океан, где они шли экономичным ходом, в один конец, без торпед, забив все отсеки емкостями с горючим, теперь надо было дойти в полной боевой загрузке и вернуться. При размышлении решили не брать старые катера Д-3, порядком уже изношенные и слабо вооруженные (лишь два пулемета ДШК); однако был сделан вывод, что «восперы» должны выдержать. Тем более что «американцы» поставлялись с достаточно хорошими рациями, чтобы обеспечить управление отрядом в море.

Зозуля прибыл, естественно, не один. И нам пришлось еще поломать голову, как разместить десяток «гостей», чтобы они не мешали нам и сами могли полноценно работать (и объяснить им внутренний распорядок, чтоб не трогали тут ничего лишнего, а как НКВД с секретоносителями разбираться будет, это уже Кириллова проблемы). По плану мы должны были в полной мере разыграть козырь – лучшее управление, взаимодействие разнородных сил, со своей задачей у каждого. И конечно, лучшее видение поля боя. Мы знали, что немцы, догадываясь о наших возможностях радиоперехвата, сильно ограничили свой радиообмен, стараясь заменить его другими средствами. Но вышло, что они перехитрили сами себя. Потому что совсем исключить радио было все же невозможно (так что, читая их шифры, мы все равно были в курсе их намерений), зато управлять флотом в море без радио было очень затруднительно.

Ох и намучились же мы с катерами! Простое решение оказалось архисложным, учитывая северную погоду. Притом что на палубу брали бочки с горючим, его все равно не хватало. Немцы в Северном море и Ла-Манше успешно экспериментировали с буксировкой «шнелльботов» эсминцами. Здесь же это оказалось невероятно трудным и опасным, на полярной волне катера грозило разбить друг о друга, повредить корпус эсминца-буксировщика или намотать трос на его винты. Едва свернув за мыс Порсангер, пришлось срочно отдавать буксиры. Хотя в состав нашей эскадры был включен «тыловой эшелон», три тральщика, сейчас играющие роль заправщиков и носителей запаса топлива, дозаправлять маленькие кораблики на волне было адовым делом. Решили все же рискнуть и идти с заправкой по сути «в полтора конца», в надежде на улучшение погоды. В крайнем случае мы были готовы после снимать людей – считая потерю катеров оправданной выполнением боевой задачи.

Мы заняли позиции вдали от берега, вне видимости. «Диксон» и эсминцы дальше, мы и катера ближе. И начали выдвигаться, как только наш ГАК услышал шум винтов. Конвой вытягивался из фиорда, мы не вмешивались, лишь фиксировали цели. Транспортов было четыре, под охраной мелочи, числом под два десятка. Ночь позволяла вести наблюдение, подняв антенну РЛС, мы передавали на «Диксон» место конвоя. Нам приходилось маневрировать, учитывая кроме глубин (не заходить, где меньше двухсот!), необходимость держать выход из Нарвика, если «Шарнхорст» бросится спасать своих, а также слушать море, не подбирается ли фрицевская подлодка. В ЦП все работают, нормальная спокойная атмосфера, уверенность в успехе. Конвой достиг расчетной точки, время! Зозуля дает приказ начинать.

Первыми под раздачу попали «шнелльботы» дальнего дозора. По обычным правилам, торпедные катера обнаружат крупные корабли прежде, чем сами будут замечены, – но мы видели фрицев на радаре и точно навели на них эсминцы, при внезапном ночном столкновении счет идет на секунды, которых у немцев не было.

Ну а дальше было «дирижирование оркестром боя», когда командир с приемлемой точностью и в реальном времени видит картину (с локатора на нашем планшете), а вот противник этого лишен. Вот отметки конвоя и нашей эскадры начинают быстро сближаться. «Диксон» главным калибром глушит береговые батареи, противоминным же вместе с эсминцами бьет по конвою. Будет попадать или нет, не столь важно, главное, чтобы немцы побежали, прибавив ход и ставя дымзавесы. Бежали прямо на наши катера.

Когда там началась свалка, управлять ею не было никакой возможности. Но там все преимущества были уже у катеров, успевших сблизиться. И мы могли прикрыть огнем выходящих из боя. Главную опасность для наших представляли береговые батареи. Но атака катеров заняла буквально минуты, риск получить от артиллерии серьезные повреждения был все же невелик. А нам еще приходилось держать глубины, не подкрадывается ли фрицевская подлодка, и контролировать по радару, чтобы наши не налезли на мины. И где «Шарнхорст»?!

Хорошо, что катеров было много – они взяли немцев числом. На дно пошли не только транспорта, но и все тральщики, катера потеряли троих. Мне рассказывали после, что они прорезали немецкий строй, поливая палубы фрицев из пулеметов и так же получая от них. Вот последний катер отошел, прикрыв их, отходит и «Диксон». А за ним мы.

Ну где ты, «Шарнхорст», выходи! Зозуля даже радио на фрицевской волне послал. Причем еще наше, переделанное согласно моменту «послание моряков немецкому султану, тьфу, фюреру» – которое висело у нас в кают-компании еще со времен охоты на «Шеер». То самое, где «ты, пока еще живой, но для нас давно ходячий труп, припадочный неврастеник с соплей под носом и обрезком в штанах, бывший художник Шикльгрубер Адольфишка, отпрыск еврейского народа, который ты потому так и ненавидишь! Убери остатки своих консервных банок из нашего моря, а то нам уже надоело ими морское дно засорять» – ну и дальше в том же духе, открытым текстом, переведенное на немецкий примерно так (специально у пленных немецкие ругательства выспрашивали, которых даже наш Сидорчук не знал).

Фрицы не преследовали. Если не считать таковой попытку их субмарин перехватить нас, изобразив что-то вроде завесы. Две из них, которые были мористее, мы утопили – в одну пустили торпеды, по наводке РЛС, с перископной глубины. Вторую, успевшую погрузиться, по нашему наведению загнали и засыпали глубинками «Куйбышев» с «Урицким». И что дальше?

Когда отошли уже достаточно, услышали наверху шум. Эсминцы увеличили ход, стреляют зенитки. Люфты прилетели – как нашли нас, ночью? Разведчик – нет, явно не «кондор», с эсминцев автоматы бьют. Слышим в воде торпеды! Ждем на глубине, тут мы нашим ничем помочь не можем.

Наверху стихает. Сообщение по звукоподводной – сбили большой гидросамолет, и сразу после этого отразили атаку торпедоносцев, один предположительно подбили, ушел с дымом. Но вот «Диксон» получил торпеду в борт, до базы дотянет, что делать дальше? Зато катерам повезло, пользуясь кратковременным улучшением погоды, часть расстояния кораблики все же сумели пройти на буксире у эсминцев, затем подошла «группа дозаправки», успели часть топлива передать на катера, прежде чем погода снова испортилась, в общем, из двадцати катеров в базу после боя вернулись тринадцать.

Еще в горячке боя на «Диксоне» умудрились запороть один из дизелей на левом валу. В общем, бывший «карманный линкор» выбыл из строя надолго, но ценой своих повреждений нанеся врагу превосходящий ущерб, а значит, это было оправдано.

Уже в базе обсуждали с командирами эсминцев последний эпизод… Самолет, ходивший зигзагами, совсем низко, выскочил прямо на «Урицкий», и зенитчики не зевали. Нет, точно, фриц – нет у нас таких. Летающая лодка, с тремя моторами. И кольцо странное внизу. Вот значит, чем фрицы занимались. Кольцо – это антенна магнитометра, для поиска подлодок. А значит, надо срочно прикинуть, насколько эта мера немцев может быть опасна. У нас-то размагничивающее устройство постоянно работает, электрические поля гасятся – в этом плане у нас заметность на порядок-два ниже, чем у местных кораблей. ПЭТСЗ, кстати, на берег отдали, изучают, как и наши схемы РУ (размагничивающего устройства) и его системы управления. Проблема в автоматической передаче данных (магнитного склонения места) от штурманов – ну так еще в 60-х эта проблема голосом решалась и данные вручную вводились. И ходим мы глубже, у этих приборов даже в нашем времени радиус обнаружения был порядка сотен метров, а если мы под водой на трехстах, и скорость двадцать, а самонаводящихся по глубине торпед у фрицев нет, а бомбой при этих вводных черта с два попадешь. Но вот «щукам» будет тяжелее, если вот это на них выскочит. Правда, тут выйти на лодку нужно очень точно – но сумел же фриц «найти» наши эсминцы?

А самое главное. «Шарнхорст» так и не вышел! А это было важно! Хотя виной тому, возможно, было наше начинающееся «головокружение от успехов». Когда без победы обойтись ну никак нельзя! Нельзя было все же гнаться за двумя зайцами сразу, и «Шарнхорст» выманивать, и конвой на ноль множить. Наверное, все же не надо было катера не брать, и хрен бы с конвоем, но оставили бы фюрера без последнего линкора, ну а на следующий конвой можно было бы уже и поохотиться всерьез. И это наверняка сработало бы… а может, и к лучшему, что наши уже вошли во вкус побед, как британцы в известном приказе: «Дивизиону эсминцев сделать то и это и попутно утопить японский тяжелый крейсер!» Вот так и Зозуля: выманить «Шарнхорст», а попутно уничтожить конвой. Ну хоть синицу не упустили. Но что же с журавлем делать? А ведь придется что-то делать, потому что, согласно приказу, который передал «жандарм» самому комфлота, в моем присутствии – за подписью «И. Ст.» – предстоит очень скоро «Воронежу» дорога дальняя. Ну не совсем, по меркам двадцать первого века – даже в Средиземку не войдем, но зато в Атлантику, примерно до тех широт. Вот только уйти мы можем лишь при гарантии, что здесь все будет спокойно. А какая к чертям гарантия, если «Шарнхорст» в строю и готов выйти на перехват следующего, «двадцать первого» конвоя?

«Fleet in being», было такое правило в Первую мировую. То есть флот одним лишь существованием связывает деятельность противника. И этот «Шарнхорст», выходит, стоя на якоре в гавани, является сейчас самой активной единицей кригсмарине, поскольку делает своим присутствием самое важное для фюрера дело – накрепко привязывает нас к этому театру!

Придется просить, чтобы нам вернули пару «Гранитов». Чтобы мы его и там достали, как я Головко обещал.

Берлин, штаб ваффенмарине

– Ну что ж, герр Дёниц, прошло даже больше трех дней, которые вы просили. К сожалению, меня отвлекли известные вам государственные дела. Но теперь я весь внимание.

– Герр рейхсфюрер! Наш вывод – существование технического объекта с подобными характеристиками невозможно.

– То есть как невозможно? Мне и вправду поверить, что там плавает Змей Ермунгард? Ваши обоснования?

– Герр рейхсфюрер, мы перебрали все мыслимые варианты. Все, которые технически реализуемы, при нынешнем состоянии науки. Ни один из них не обеспечивает длительного движения подводного объекта со скоростью свыше тридцати узлов. Даже при его умеренных размерах, как у лодки «тип IX». Большая величина, естественно, требует большей мощности. Но ни одного источника энергии, могущего работать без доступа воздуха, и в приемлемых массогабаритах не существует.

– Точно? Откуда вы знаете, что русские могли придумать?

– Герр рейхсфюрер, закон сохранения энергии обмануть нельзя! Чтобы нечто могло двигаться под водой с такой скоростью, потребная мощность составит порядка десятков тысяч лошадиных сил, если не целой сотни тысяч. И просто нет электродвигателей такой мощности, не говоря уже о том, что масса аккумуляторов превысила бы массу самой лодки в сто раз! Дизели тоже под сомнением, это уже диапазон паровых турбин. Но тогда, чтобы обеспечить замкнутый цикл, вес химикатов опять должен превысить массу лодки в разы. И дальность была бы весьма ограниченной. Этому же объекту, такое впечатление, совершенно не нужны ни свежий воздух, ни пополнение энергозапаса, что для подводной лодки нереально.

– А если что-нибудь вовсе нетрадиционное? Например, гипотетическая энергия Теслы? Или атом – если и в самом деле «бомба размером с апельсин может полностью разрушить миллионный город»[4]?

– Герр рейхсфюрер, простите, но вы не инженер. Скачкообразное развитие техники возможно лишь в романах Жюль Верна. В реальности же от открытия какого-то явления до использования его в надежно работающей машине проходит длительное время. Открытие, обоснование, исследование. Решение множества текущих вопросов, например, что за материалы требуются, как их получить и обрабатывать, какой должна быть конструкция машины, как ее обслуживать в реальных условиях. Нужно создать инфраструктуру для обеспечения всем необходимым, обучить персонал. К примеру, вы видите, во что обошлись флоту высоконапорные котлы, всего лишь – тут же задача сложнее на порядки. Должен быть накоплен предварительный опыт, на изделии меньших размеров, и чисто экспериментального назначения. А главное же – время! Цикл от открытия до внедрения обычно занимает десятилетия. Однако деление атомного ядра, что позволило говорить об атоме как источнике энергии, было открыто всего четыре года назад. Как русские могли найти колоссальные средства для его разработки, тем более в тяжелейшее для них время? И отчего тогда мы не видим, даже в зоне действия этого «морского змея», применения против нас этого сверхмощного оружия?

– То есть вы хотите сказать, что данный объект однозначно имеет сверхъестественную природу?

– Герр рейхсфюрер, я этого не говорил! Технически возможны еще решения. Например, большая лодка всего лишь носитель, база снабжения, «дойная корова» для нескольких боевых единиц меньшего размера. И если, допустим, две таких «морские осы» действуют на удалении от носителя, но в различных направлениях, почти одновременно, то создается иллюзия сверхбыстрого перемещения.

– И какие же это могут быть «осы»? Что у них за преимущества будут перед обычными лодками малого размера?

– Вариантов множество. Например, гибрид подводной лодки и торпедного катера. Или лодка на подводных крыльях – по типу разрабатываемых у нас катеров серии VS. Если сделать крылья прижимаемыми к корпусу при погружении, как убираемое самолетное шасси, то можно получить малую субмарину, которая на поверхности сможет развивать до сорока узлов. Или даже малая подлодка-гидросамолет. Вернее, не совсем самолет. Есть так называемый «экранный эффект», замеченный еще при полетах нашей летающей лодки Do-X, финн Карио в тридцать пятом построил экспериментальную модель. Суть в том, что на малой высоте крыло как бы поджимает воздух между собой и землей, и оттого его подъемная сила возрастает в разы. А значит, если масса самого большого самолета, даже американской «летающей крепости», лишь десятки тонн, то на экранном эффекте теоретически можно построить эсминец, несущийся над водой с самолетной скоростью. Возможно, что русские опередили всех.

– Дёниц, вы и ваши эксперты не слишком ли увлекались Жюль Верном?

– Герр рейхсфюрер, я подчеркиваю, что это гипотезы – но теоретически реализуемые при современном состоянии науки и техники. И по крайней мере, они не более невероятны, чем морской демон и Змей Ермунгард. Если вы желаете материализма, то есть еще гипотеза о пришельцах с Марса, отчего-то решивших помочь Сталину. Может быть, из классовой солидарности, если на их планете коммунистический строй?

– Дёниц, вы понимаете, что я могу дать законный ход вашему делу? По которому, кстати, так еще и не вынесен приговор?

– Герр рейхсфюрер, вы вправе пригласить любых других специалистов, чья верность арийской идее не вызовет сомнений. Если они смогут дать приемлемое материалистическое объяснение всем приведенным фактам, я смирюсь со своей судьбой. Только что-то мне говорит, что этого не будет.

– Ладно, пока будем считать, что ваши объяснения приняты. Хотя над вашим предложением привлечь еще и других специалистов я подумаю.

Бывший гросс-адмирал лишь пожал плечами – ваше право, герр рейхсфюрер.

– Теперь, Дёниц, мне интересно ваше мнение, как эксперта, по поводу событий у Нарвика. О виновности «адмирала Арктики» Тиле – стоит ли его расстрелять за трусость, или его действия были разумны?

– Герр рейхсфюрер, я, к сожалению, не располагаю информацией. Конечно, кроме той, что по ведомству доктора Геббельса. Считаю, что этого явно недостаточно, чтобы решить такой вопрос. Доблестный флот рейха геройски сражался, русские понесли большие потери. Но из вашего вопроса следует, что итог был совсем не в нашу пользу?

– Не в нашу, Дёниц, совсем не в нашу. Вот подробный отчет о событиях, ознакомьтесь. Надеюсь, вы понимаете, что эта информация не должна покинуть этих стен?

Молчание. Шелест бумаги.

– Ну и что скажете, Дёниц?

– Честно признаться, герр рейхсфюрер, я восхищен. Гением русского адмирала, который так организовал сражение. Если нанесенный здесь курс русской эскадры точен. По докладам береговых постов и команд уцелевших кораблей эскорта – хотя да, тут другого быть и не могло. Итак, первое – русские абсолютно точно, до минут, знали время выхода, курс и скорость конвоя. Второе, они также знали расположение наших минных заграждений, обратите внимание, как они заходили в атаку! Вот этот отворот влево и выход на конвой курсом ближе к норд-осту, чем к осту. Ответ один – они знали, что дальше к югу мины, хотя дистанция еще была, но ночью лучше подстраховаться. И третье – их флагман идеально управлял своими силами, на совершенно невероятном уровне для ночного боя.

– Отчего же русские долгое время не показывали ничего по части «непонятного и неодолимого»? Одиночные транспорта, иногда в сопровождении одного-двух охотников, иногда даже без них, ходили спокойно!

– Полярная ночь. Очень трудно обнаружить судно, в темноте идущее вдоль вражеского берега. А подводной лодке – особенно, они по сравнению с кораблями, «слепые».

– Однако русские это сумели сделать. Как?

– Тут я не могу ответить, герр рейхсфюрер. Если верить докладам, что «работа радаров противника не обнаружена». Однако русские выжидали, не у берега на пути конвоя, как было в октябре у Лаксэльва, а в море на удалении. И каким-то образом обнаружив, как, мне искренне непонятно, стремительно пошли на сближение, точно осуществив перехват. Не только корабли, но и катера, они, конечно, малозаметны, но долго оставаться у нашего берега не могли бы. Замечу, что это был не просто набег. Тогда русские не стали бы брать «Шеер», хватило бы одних катеров, чтобы куснуть и убежать. Они же словно никуда и не спешили, совершенно не опасаясь выхода нашего флота. Который, я замечу, их превосходил – да, в бою против «Шарнхорста» и эсминцев, «Шеер» со всем, что там у русских было, не имел никаких шансов. И то, что русские совершенно не опасались выхода нашей эскадры, это на мой взгляд, лучшее доказательство того, что «морской демон», или как его там, был с ними. И лишь ждал своей добычи. Если русские настолько были уверены в своих силах, что находясь на кратчайшем от Нарвика расстоянии, еще и послали издевательскую радиограмму. Они словно вызывали нас на бой!

– То есть вы считаете, что Тиле поступил разумно, не приняв вызов?

– Он послал вслед подводные лодки. И две из них, U-606 и U-629, пропали, не успев радировать, хотя имели категорический приказ. И не вышли на связь в указанное время, коротким кодовым сигналом, просто подтверждающим, что они еще живы. Мало того, пропал поисково-патрульный самолет, также не успев выйти на связь, что уж совсем странно. Поскольку для этих «гагар», искателей лодок, бывших тральщиков, штатный режим работы, когда мгновенный контакт, сигнал на магнитометре, сразу сбрасываются глубинные бомбы и маркер с дымом и огнем на это место, и радист мгновенно сообщает, сидя в полной готовности к передаче. Это русский демон что, и летать может? Или как-то обнаруживать и поражать воздушные цели из-под воды?

– То есть вы считаете, что Тиле не виноват?

– Герр рейхсфюрер, если вы считаете приемлемой альтернативой гибель последнего линкора рейха. Или очень возможного его захвата русскими. Мне пришлось однажды, в бытность мою на Севере, попасть в ледяную воду. Меня спасли, но ощущение я помню до сих пор. Боль, пронизывающая до костей, как от поджаривания на костре. Умирать так столь же страшно и мучительно, как гореть заживо. И если бы «Шарнхорст» вдруг получил бы повреждения, потерял ход вдали от берега, и невидимый «морской демон» так же радировал бы ему, как «Шееру» и «Тирпицу»: «Спустите флаг, или я утоплю всех, и не дам спасаться в шлюпках и на плотах», – боюсь, герои среди экипажа были бы в меньшинстве. Вы считаете, это было бы лучшим вариантом для рейха и ваффенмарине?

– А вот об этом подробнее. Как известно, на каждом корабле рейха есть кригс-комиссар, обладающий достаточной властью, чтобы отменить подобный предательский приказ командира, даже если он и последует. Точно так же среди офицеров есть члены НСДАП, преданные арийской идее. Наконец, есть приказ фюрера касаемо семей изменников.

– Герр рейхсфюрер, чтоб вам было понятнее, что такое северные моря… Представьте, что вы плывете по кипящей огненной лаве. Сталь корабельного борта и материал шлюпок и плотов каким-то образом может противостоять огню, но если вы упадете за борт, ваши ощущения будут примерно такими же, как если бы вы шагнули в костер. Говорю абсолютно серьезно – для любого, оказавшегося там на обреченном корабле, без шлюпок и плотов, самым лучшим выходом будет успеть застрелиться, чтобы не мучиться. Перед такой страшной смертью, прямо здесь и сейчас, бледнеют любые отдаленные угрозы. И даже жизнь и благополучие семьи – своя голова все-таки дороже. В том числе, смею предположить, и члену НСДАП, и кригс-комиссару. Чтобы поступить иначе, нужно быть сумасшедшим берсерком или русским. У цивилизованного человека на первом месте все же инстинкт самосохранения, и ничего с этим не сделать.

– Как и у истинного арийца, для которого честь и верность идее прежде всего. Или вы не согласны?

– В таком случае, герр рейхсфюрер, русские еще большие арийцы, чем мы, уж простите за ересь! История – это не книжная пыль, интересная лишь профессорам. Часто это важная информация, позволяющая лучше понять что-то сейчас. Когда я был еще юнкером флота, нам рассказывали про пистолет Казарского – поинтересуйтесь, если найдете время. Нельзя недооценивать противника – это может очень дорого обойтись.

– Расскажите сейчас, герр Дёниц. Мне некогда ходить по библиотекам, в то же время пара минут у меня есть.

– Ну что ж… Казарский был капитаном русского флота сто лет назад. Тогда русские воевали с турками, и бриг «Меркурий», которым он командовал, настигли два турецких линейных корабля. По современным меркам это два линкора «Тирпиц» против эсминца. Турки кричали, чтобы русские сдались. Тогда Казарский положил напротив порохового погреба заряженный пистолет и сказал, что когда наступит конец, он прикажет сцепиться с врагом на абордаж и взорваться вместе с ним. И вся команда его поддержала.

– Откуда же это стало известно?

– Они не погибли. Русские умеют не только фанатично погибать, но и хорошо драться – «Меркурию» удалось сбить паруса обоим туркам и уйти. Пистолет Казарский разрядил в воздух – после чего он, по приказу русского императора, был включен в рыцарский герб этой семьи. Но никто не сомневался, что случись иначе, русские так бы и поступили. Потому что Казарский был не первый. До того у Измаила русский же капитан Сакен сделал именно так – взорвался вместе с четырьмя турецкими кораблями, взявшими его на абордаж. Но даже те, кто знает эту историю, как-то не замечают того, что подобных случаев было – пересчитать по пальцам одной руки за сотни лет, во всех флотах мира. Еще, кажется, были два шведа (достойные потомки викингов), голландский корсар (терять нечего, все равно на рею) и легендарный французский пират Жан Бар. На мой взгляд, на такое никто не способен, кроме русских, викингов и пиратов. Ну, может, еще японцы. Замечу еще, что во времена Казарского у русских не было никакой великой идеи, так что это национальный характер в чистом виде. Повторяю, герр рейхсфюрер, это никоим образом не восхваление противника, а лишь рассказ о том, чего от него можно ждать.

– Ну, положим, один-два фанатика могут найтись всегда. А такие случаи могут очень помочь пропаганде. Страховка на последний случай – когда особо преданный и надежный держит палец на кнопке, взрывающей корабль, даже при малодушии командира и всего экипажа. А уж Геббельс после…

«И арийский бог, если он есть, – подумал Гиммлер, – должен будет оценить вознесение на небо тысячи „берсерков“. И подумает, стоит ли делать ставку лишь на одну сторону».

– Это сумасшествие, герр рейхсфюрер! А если у этого надежного рука дрогнет? Или, что также вероятно, цепь замкнется сама, от сотрясения, или попадания снаряда?

– Ну тогда этот особо надежный будет числиться в расчете артпогреба. Имея в кармане гранату.

– Да в погреб даже спички проносить нельзя!

– Ну, что-нибудь придумаем. Чисто технически, чтобы было и надежно, и безопасно. Чтобы отныне ни один германский корабль не спустил флаг перед врагом!

– Для этого надо всего лишь иметь экипаж из истинных арийцев. Из викингов, которые вымерли века назад, или русских, к нашему сожалению.

– Не забывайтесь, Дёниц!

– Просто констатирую факт. Мне отчего-то кажется, что будь на «Шеере» русские, они бы флаг не спустили. Честно говоря, мне хотелось бы именно их иметь союзниками в будущей войне.

– Так и будет. Когда мы победим наконец Россию, сделав ее своим вассалом. И обратимся наконец на запад.

– После того, как истребим всех русских до последнего, как туземцев Мадагаскара? Боюсь, что у рейха солдаты закончатся много раньше. Я уже ничего не боюсь, так что слушайте еще одну ересь, личное мое мнение. Если Германии сейчас удастся заключить с русскими мир, при сохранении довоенных границ, нам дьявольски повезет выйти из всего с минимальными потерями! Иначе мы получим марш в Европу русских орд – очень злых и жаждущих мести, за то, что мы даже не считали их за людей. И это будет страшнее, чем вторжение гуннов – бедная Германия, останутся ли после в ней живые? Если в Столетнюю войну все же уцелела четверть прежнего населения, то сейчас, боюсь, разъяренные русские не оставят в живых никого. Конечно, кроме тех, кого они загонят в Сибирь, к каторжникам и медведям.

– Это воля фюрера. Вы ведь не хотите сказать…

– Я ничего такого не говорю, герр рейхсфюрер. Всего лишь рассуждаю, что лучше для Германии. Наших сил достаточно, чтобы держать фронт на западе, в море и на побережье. Но удержим ли мы его на востоке? Пока рубеж еще на их территории, нам есть что предложить им в обмен на мир – их же собственную землю. Когда же они выйдут на границу, боюсь, что на просьбу о мире они ответят нам так же, как Фош в восемнадцатом.

– Это политика, герр Дёниц. О ней думает фюрер. Мы же, как верные его солдаты, должны решать лишь, как уничтожить врага. И мы должны быть беспощадны к трусам, предателям, да и просто бездарностям, незаслуженно занимающим высокие посты. Так что адмирал Тиле будет объявлен виновным. Раз фюрер требует обязательно найти такового.

– Любой на его месте поступил бы…

– Вот и отлично, герр Дёниц. Значит, любой и может его заменить без ущерба для дела. У рейха пока достаточно храбрых и надежных адмиралов.

– Кого на его место?

– Еще не знаю, герр Дёниц, кадровые перемещения это ведь такой сложный и ответственный процесс. Рассмотрю несколько кандидатур, все взвешу, приму решение.

– Тогда мой вам совет: подбирайте того, кого не жалко. Чтобы так же пожертвовать им при следующей вылазке этого русского не пойми чего. Или придумайте наконец способ это что-то нейтрализовать. Хоть с колдунами из Аненербе договаривайтесь, или прикажите пасторам освятить «Шарнхорст», или рисуйте на торпедах руны, хоть самого дьявола просите, если это поможет! И ищите информацию, любую, которая может пролить свет на то, с чем мы имеем дело! А я и мои коллеги, наша экспертная группа, обработаем ее, чтобы сделать выводы.

Когда Дёниц вышел, рейхсфюрер задумчиво посмотрел на одну из панелей стены своего кабинета. За которой пряталось последнее техническое достижение инженеров рейха – магнитофон. Кнопка, включающая его незаметно для посетителей, была в тумбе письменного стола. А доступ к записи имел только сам Гиммлер.

Да, наговорил ты, бывший гросс-адмирал, на приговор точно. И это притом, что на тебе еще прежнее дело под вопросом – так что решение «комиссии 1 февраля», которая может отправить любого на виселицу, минуя даже проформу суда, будет однозначным. Так дать делу ход или подождать пока?

Подождать. И потому, что ты пока мне еще нужен, и оттого, что в твоих словах есть рациональное зерно, как это ни прискорбно. При заключении мира фюрер будет лишним, но и я тоже, пока живы активные фигуры среди генералов. А вот когда верхушка заговорщиков будет срезана и армия окажется в узде, тогда и посмотрим.

А пока – будем верными солдатами своего фюрера!

От Советского Информбюро, альтернативно-историческое сообщение от 16 февраля 1943 года

Юго-западнее города Днепропетровск наши войска продолжали успешное наступление. Противник оказывает упорное сопротивление, но под ударами советских частей оставляет один населенный пункт за другим, неся при этом тяжелые потери. Только на улицах одного населенного пункта подсчитано до двухсот трупов гитлеровцев. Захвачены два самоходных орудия, одиннадцать пулеметов, три миномета и склад боеприпасов. На другом участке наши танкисты подбили три немецких танка, рассеяли и в значительной части истребили большую колонну пехоты противника.

Отряд белорусских партизан вблизи Могилева за последние дни разгромил три немецких гарнизона и истребил сто восемьдесят гитлеровцев. Партизанами захвачены трофеи: восемьдесят шесть винтовок, шесть пулеметов, семьдесят один автомат и три мотоцикла. Другой отряд минских партизан пустил под откос железнодорожный эшелон противника. В результате крушения уничтожено четыре бронемашины, восемь автомашин и убито тридцать пять немецко-фашистских оккупантов.

На двух заводах близ Магдебурга (Германия) военно-приемочная комиссия забраковала сорок пять средних танков из-за недопустимо низкого качества брони. Комиссия предложила использовать всю эту негодную технику в качестве лома. Гестапо произвело аресты среди работающих на этих предприятиях бельгийцев, французов и итальянцев. Через несколько дней, опасаясь за свою жизнь, с заводов бежали восемьдесят шесть иностранных рабочих. Накануне бегства они привели в негодность свои станки.

Москва, Кремль

– Ну что ж, товарищи, нам надо решить один очень важный вопрос. Нам, как владеющим информацией о ближайшем будущем, хотя по сравнению с миром «Рассвета»[5] изменения очень велики. А этот вопрос будет поднят завтра на заседании ГКО. Что делать с перевооружением наших бронетанковых войск? Следует ли нам держаться за Т-34 до окончания войны или перейти на более совершенную модель, которую сейчас доводит товарищ Малышев? Три месяца уже прошло, как он предъявлял нам опытный образец этого, Т-44-76. Что сделано?

– Товарищ Сталин, первая серия Т-44-76 общим числом сто восемь машин сдана в войска в феврале и поступила в Первую и Третью гвардейские танковые армии. Можно сказать, что изготовление корпуса и ходовой части челябинцы освоили. С полусферической башней проблемы, но Малышев обещает к маю все решить. Пока же возник неожиданный поворот. Завод № 183 (Нижний Тагил), согласно решению ГКО от двадцатого декабря прошлого года, был назначен головным в разработке Т-34-85, товарищам было передано описание башни сорок четвертого года из мира «Рассвета». Так как у нас не было волокиты с грабинским КБ и экспериментов с различным вооружением в штатной башне Т-34, уложились в три месяца, то есть с начала февраля первые Т-34-85 уже были готовы. И вот тут возникла кооперация с челябинцами, оформлено это было как работы по уширенному башенному погону на Т-44. В общем, теперь на ЧКЗ реально запустить вместо Т-44-76, танк с башней под восьмидесятипятимиллиметровую. Ценой снижения выпуска в марте всего на двадцать процентов, но в апреле-мае обещают наверстать.

– Хм, Лаврентий, так это же выходит полноценный Т-44 мира «Рассвета». Заманчиво, но… А что со Сталинградом и Харьковом? Оборудование получено?

– Так точно, товарищ Сталин. Хотя есть проблемы. Поскольку предполагалось, что СТЗ и ХТЗ сначала будут получать комплектующие из Челябинска, постепенно увеличивая свою долю. В общем, часть оборудования Малышев задержал и установил у себя. Причем в его позиции есть резон, так как харьковчане просто не готовы его принять, «а лежать в ящиках, это непорядок». Сталинградцам легче, они получили почти все. Хотя наш «князь Танкоградский» остался при своем мнении, что именно сегодня он мог бы использовать эти станки с большей пользой. Завтра на ГКО придется решать.

– Сегодня, сегодня. А в долгосрочном плане? Скажем, на первое июля… или пятое, когда в мире «Рассвета» началось? При каком варианте у нас будет больше танков на указанное число? Потребуйте у Малышева расчетов с обоснованием, ошибется – ответит. Что же касаемо даты, то тут вопрос, что на фронте нам ждать. Борис Михайлович?

– Иосиф Виссарионович, пока на фронте не замечено концентрации немецких ударных группировок. Как и прибытия свежих танковых и моторизованных дивизий. К тому же совсем скоро начнется весенняя распутица, когда маневренные действия будут затруднены с обеих сторон. Также, после прорыва Пселского рубежа, фронт в основном проходит по водным преградам – сначала по реке Сула, до Днепра, и дальше по нему до Никополя. Причем в районе Днепропетровск – Запорожье удалось захватить плацдарм на правом берегу, так что основные бои сейчас идут именно там, за его расширение. Южнее, в степях перед Каховкой, наша позиция опасно открыта, но у нас рокада Запорожье – Мелитополь и достаточно войск. Мое мнение – немцы наступать до лета не способны.

– А Орловский выступ? Что вы можете сказать об угрозе немецкого контрудара оттуда? Где Второй танковой у них снова командует Гудериан?

– Во-первых, коммуникации противника там находятся под сильным воздействием партизан. И наблюдением тоже, так что про прибытие туда свежих немецких войск мы бы узнали. Во-вторых, этих войск немцам потребуется много – так как навстречу им не будет такого же контрудара от Белгорода, как в мире «Рассвета». В-третьих, Курскую битву даже там они планировали лишь в мае, а сумели начать в июле. В-четвертых, наша оборона севернее Курска, конечно, слабее, чем была там, пока слабее, но достаточно сильна. Мое мнение – Гудериан, конечно, попытаться может. И даже, скорее всего, попробует, чтобы оправдать доверие. Будет этакий «полу-Курск». А вот добиться успеха – нет.

– Ну, Борис Михайлович, поверим вашему опыту. То есть ваш прогноз на ближайший месяц-два – это оперативная пауза, затишье на всех фронтах? Немцам нужно опомниться после Сталинграда, но и нам необходимо восполнить потери и подтянуть тылы. То есть мы можем позволить перевооружение? Учитывая, что у немцев с этим сейчас еще хуже.

– Конкретные цифры я приводил, Иосиф Виссарионович. Наша текущая потребность в бронетехнике, которая никак не может быть уменьшена. Все в докладной записке.

– Значит, решено. Это уже очевидно, что Т-34 далеко не лучший танк, как в сорок первом. Сорок пять миллиметров брони, по меркам этого года, мало! Ну а топливные баки в боевом отделении, вдоль бортов, просто опасны для экипажа. И являются несомненным источником наших лишних потерь.

– В мире «Рассвета» мы так и не решились заменить тридцатьчетверку. До конца войны.

– При совсем другом положении на фронте и других производственных мощностях. Ведь там СТЗ до конца войны так и не дал продукции, да и Харьков тоже, почти. А тут выходит, у нас на целых два завода больше, к лету Сталинград развернется, и Харьков начнет подъем. Зачем мы за золото оборудование закупали, что к нам на PQ-19 и PQ-20 пришло? К тому же есть мнение, что на Т-44 потери экипажей будут меньше, а значит, и накопление опыта пойдет быстрей, отсюда и большая эффективность в бою, опять же меньшие потери при достижении заданного результата. То есть новых танков потребуется на фронт меньше. Танк изготовить по-всякому быстрее, чем подготовить экипаж. Зато какая революция будет – как Т-34 в свое время, так и Т-44 сейчас: танк по массе и стоимости средний, а по вооружению и броне тяжелый, с «Тигром» на равных, что тогда немцам делать?

– Так ведь и тяжелые танки будут нам нужны? Или переходим к «основному»?

– Нужны, Борис Михайлович, очень нужны. Как только Челябинск освоит и эстафету передаст, так вернется к тяжелым. Есть мнение, что на этих машинах очень удобно будет новинки отлаживать, которые после внедрять на массовых средних. Такие, как баллистический вычислитель, двухплоскостной стабилизатор, автомат заряжания, противокумулятивная броня и многое другое. Ну и конечно, качественное усиление – калибр сто двадцать два или морские сто тридцать, это не восемьдесят пять и даже не сто. Но это хорошо, если до Победы успеем. А пока же надеюсь, в Берлин на Т-44 войдем. Хотя если уже есть Т-44, как он у потомков был? Ну пусть он же с башней-полусферой будет Т-45, а если успеем и пушку сто – Т-54.

– Т-54 в той истории осваивали очень долго. В мирное время.

– Именно что в мирное. Как и ИС-3, который проходил модернизацию. Вызванную прежде всего тем, что танк мирного времени должен служить долго, годы, если не десятилетия. Ну а на войне такая суровая реальность, что год-два, это очень много. Так что чем-то можно и пренебречь. И если внедрять новое, то именно сейчас, пока у немцев «стеклянная броня», так кажется они сами это называют?

– Если они не сумеют все же эту проблему решить. Поставками извне.

– А вот это опять же, зависит от нас. На их операцию «Бернгард» – наш «Кирпич». Капиталисты всего мира категорически не прощают посягательств на их финансы – даже больше, чем на их собственную жизнь. При нашем успехе, немцам впредь хоть кто-то поверит?

– Так, может, и Лазарева все же не посылать? Мало ли что…

– Надо, Лаврентий. Во-первых, очень неплохо подстраховать и с другой стороны, чтобы немцы имели к англичанам такое же «доверие». Во-вторых, и эта партия, восемь тысяч тонн концентрата, не должна попасть на немецкие заводы. В-третьих, это будет для Лазарева хорошей разминкой и тренировкой перед «Полынью». Ну и в-четвертых, он сам заверил, что для его корабля пройти до Гибралтара и назад, это не проблема. Не геройствовать, а лишь тихо и незаметно прийти, сделать дело, и вернуться.

– Немецкий флот в Нарвике. И конвой PQ-21, который войдет в зону нашей ответственности уже через два дня.

– А что флот? В прошлый раз не решились, судя по «героизму» их адмирала. Боятся «морского змея»? Так ведь даже если разглядят, что «большая подлодка» из Полярного ушла, никак не будут знать, что не к конвою. Считаю, что риск оправдан. Субмарины ловить – так тут я считаю, Головко разбаловался, если К-25 утопила их уже за два десятка, то это не значит, что весь Северный флот должен сидеть в стороне. У него есть новая техника, вполне на мировом уровне – пусть использует! Не все же надеяться на потомков. Разведданными Лазарева обеспечили? Чтобы знал – кого?

– Так точно, товарищ Сталин. Все как положено.

– Значит, так тому и быть. Как решили. Поддержите меня завтра, на заседании ГКО. Лаврентий, это серьезно! Мне надо, чтобы товарищи не авторитету товарища Сталина слепо подчинялись, а интересам дела. Товарищ Сталин тоже может быть неправ – ошибся же я там, в мире «Рассвета», чем все обернулось? Война нам шанс дает, Партию очистить от грязи, от всяких случайных людей. Как настоящее дело – и видно сразу, кто не на своем месте сидит, кого вычищать. И кого на смену. Я тут хорошую книгу прочел, от наших потомков. «Молодая гвардия», которую известный вам товарищ Фадеев написал в сорок шестом. Есть мнение, что не надо нам ждать, а нужно дать товарищу Фадееву партийное поручение написать ее сейчас. Чтобы молодежь наша имела пример для подражания.

– Так, товарищ Сталин, вы же…

– Знаю, Лаврентий. «Мало того, что вы написали беспомощную книгу, вы написали еще идеологически вредную книгу. Вы изобразили молодогвардейцев чуть ли не махновцами. Но разве могла существовать и эффективно бороться с врагом на оккупированной территории организация без партийного руководства? Судя по вашей книге, могла». Это я ему там сказал, согласно предисловию? Так ведь товарищ правильно учел замечания во втором издании, исправленном. Роль партии правильно показал. Поскольку без партии все же – никак. Как там у Маяковского? Нельзя такую силу, такой рычаг отбрасывать. Чем заменить? Новую партию создать? Так уже было, вернее. будет: в Китае сначала Сунь-Ят-Сен гоминьдан создал, как антиимпериалистическую партию, время прошло, разложились, обуржуазились, товарищ Мао КПК создал, через тридцать лет снова, и доколе так? Так что лучше этой, нашей партии устроить чистку, чем подрывать ее авторитет у масс. А комсомол – это те, кто придет в партию нам на смену. Так что пусть Фадеев напишет.

– Так ведь, товарищ Сталин… У нас молодогвардейцы – живые. Мы же Краснодон освободили тридцатого декабря, а не в феврале.

– Ай, маймуно-веришвило, неужели память теряю, должен был понять! Ну и где они все сейчас?

– Как положено. Кому срок подошел, в армию. Прочих же по домам.

– Ну, Лаврентий, полагаю, что все они у тебя на учете, кто, где? Даже те, кто в строю?

– Так полк запасной, в Ворошиловграде, там рядом. Держал на всякий случай, как свидетелей. На случай, если они Фадееву понадобятся.

– Не только Фадееву. Дай-ка еще память свою проверю – из тех же комментариев, «роман не может считаться исторически достоверным, так как описанные события, действующие лица, их характеры, героические поступки – далеко не все соответствовало истинным фактам. Так, в октябре 1942 года Виктор Третьякевич объединил подпольные молодежные группы, которые, по воспоминаниям современников, назывались „Звезда“, „Серп“, „Молот“ и т. п., в „Молодую гвардию“. А значит, именно он, а не Олег Кошевой, был командиром подпольной организации». Не было в жизни предателя Стаховича, а был Третьякевич, которого гестаповский следователь, к нам в плен попавший, оговорил. Но если так, то кто же тогда там их предал?

– Следствие провести?

– Ну это будет слишком, Лаврентий. Герои в большинстве своем честно сражались за Родину, а их из-за одной паршивой овцы… Вот только награждать их всех тогда действительно не будем, сейчас. Даже если просто кто-то не засланный, а слабым оказался, пыток не выдержал – все равно. Подумай, ведь там после их именами улицы называли и корабли. И у нас, надеюсь, так же будет – вот только если кто-то недостойным окажется, что станет с авторитетом? Потому так решим: пусть пока роман им единственной наградой. Не после войны написанный, а сейчас. А их в армию, не усидят ведь такие ребята в тылу. И по заслугам и наградим, и за подвиги фронтовые, и за это. Честно погибших – посмертно, и чтобы никого не забыть! Но это после того, как с ними Фадеев побеседует. Вот только в «Рассвет» его не посвящать! Просто дать партийное поручение – и тот его текст предоставить, без последних глав, как будто бы дневник одного из молодогвардейцев, кто у них погиб, были ведь потери? Или записи уже после, по памяти, одного из товарищей, придумайте кого.

– Так ведь он все равно свою руку узнает.

– И что с того? Ведь все равно не решит, что это он сам? Разве не бывает похожих писателей?

– Другой совсем роман выйдет.

– И пусть! Автор тот же, и значит, будет не хуже. Думаю, что легче писать по горячим следам и рассказам живых еще своих героев. Ну а мы оценим, что товарищ Фадеев напишет в этот раз. И художественность его, и линию партии.

Александр Фадеев.

Из альтернативно-исторического предисловия к первому изданию «Молодой гвардии», 1943

«Мы не рабы. Рабы не мы» – эти слова были на обложке рукописи, которую мне передали одним мартовским утром этого года. В воздухе ощущалась весна, таял снег. Немцев гнали на запад, освобождена Полтава, сообщили в сводке Совинформбюро. Но затемнены окна в Москве и в Ленинграде, с которого уже снята блокада, и где-то у Днепра встают в атаку наши бойцы. А мне вручили рукопись со словами:

– Прочтите. Так вышло, что у нее нет конца. Сумеете ли вы ее завершить? Через два дня вы дадите ответ.

Это была моя книга, я понял это с первых же страниц. Вопреки мнению, писатели не сочиняют – самые лучшие книги, как правило, приходят сами, вот рождается замысел и требует, чтобы его записали. Это была именно та книга, которую я хотел бы написать, и даже стиль показался мне моим, я бы принял ее за уже написанную мной, если бы не знал точно, что пока еще такое не писал.

Это была история о том, как наши советские юноши и девушки, оставшись на оккупированной территории, создали подпольную организацию и вступили в борьбу с врагом. Им было от четырнадцати до семнадцати лет, они не подлежали пока мобилизации в Красную Армию, никто не приказывал им. Но они не могли иначе, потому что были рождены и выросли уже при нашем, советском строе. «Мы не рабы. Рабы не мы». Эти слова из нашего учебника были первыми, которые выводили на бумаге наши люди, только научившись читать и писать. И эти слова говорит Олег Кошевой своим товарищам в самом начале, как ответ на вопрос, что делать – бороться или остаться в стороне.

Они не были солдатами, не получали приказов из штаба. Но делали все, чтобы хоть чем-то навредить врагу, помочь нашим на фронте. Распространяли сводки Совинформбюро, чтобы наши люди, оставшиеся на занятой врагом земле знали, это ложь, что Красная Армия разбита! Спасали наших людей от угона в фашистское рабство, сожгли биржу с заготовленными списками. Добывали оружие и убивали оккупантов и предателей. Никогда ни в одной стране не воевали пятнадцатилетние. Но молодогвардейцы, как они себя называли, не могли иначе, потому что жить рабами они не могли.

Это была не совсем рукопись, а перепечатанные на машинке листки из школьных тетрадок, как мне сказали, причем некоторые были вырваны, отчего в тексте возникали пропуски. И отсутствовал конец, события завершались где-то в конце декабря, перед самым освобождением Краснодона. Записи не были похожи ни на дневник, ни на позднейший официальный отчет о событиях, пишущийся, как правило, сухим канцелярским языком. Но я не мог представить, чтобы кто-то, находясь в тылу врага, мог писать такой по сути художественный роман. Кто же автор, и почему завершить его бесспорно талантливую повесть предложено мне, а не ему?

– События и люди реальны, все это было, – сказал мне тот, кто вручил текст, – вы можете встретиться с героями этого романа, опросить их. Что до автора, то на этот вопрос вам никто не ответит. Считайте, что это был наш человек, на нелегальном положении, бывший свидетелем, и после освобождения Краснодона он сделал эти записи, но не смог закончить. А может получиться очень хорошая книга, нужная нашим советским людям, особенно молодежи.

И улыбнулся, поправляя пенсне.

Я ездил в Краснодон, беседовал с теми, о ком эта книга – с Олегом Кошевым, Сергеем Тюлениным, Иваном Земнуховым, Ульяной Громовой, Любовью Шевцовой, со всеми молодогвардейцами, чьи имена встретятся на страницах романа, а также с жителями Краснодона. Я даже читал протоколы допроса пойманных фашистских палачей и их холуев. Могу засвидетельствовать, что это правдивая книга – все события, описанные в ней, имели место, незначительные изменения были внесены лишь для художественной наглядности, чтобы лучше раскрыть, показать основную линию. Насколько мне удалось это, хорошей ли вышла книга, судить читателям.

И хотя история краснодонского подполья завершена, не закончена история молодогвардейцев. Так, вчера, читая в «Правде» наградные списки отличившихся в битве за Днепр, я увидел фамилию – Сергей Тюленин, матрос Второй гвардейской бригады морской пехоты, награжден орденом Славы. Я поддерживаю сейчас переписку и с другими героями романа, воюющими на фронте или работающими в тылу. И уверен, что их жизненный путь будет достойным.

Особую благодарность я хочу выразить автору рукописи, так и оставшемуся неизвестным. Без его труда не было бы этого романа. Или он мог бы появиться годы спустя, после нашей Победы, если бы мне или другому писателю встретился этот материал.

Потому, читая про подвиг краснодонцев, вспомним также других, таких же, как они, но которым не досталось летописца. Тех, кто сражался, сохранив верность Советской власти и Коммунистической партии, несмотря ни на что.

Лазарев Михаил Петрович, подводная лодка «Воронеж».

Северная Атлантика, февраль-март 1943 года

Идем на глубине двести, курсом на юг. Наверху шторм и полярная ночь. И война – пока самая страшная за всю историю. Надеюсь, здесь и там, в реальности, покинутой нами, не будет Третьей мировой… Где-то здесь немцы растерзали «семнадцатый» конвой, ну что стоило силе, которая нас бросила сюда, сделать это на несколько дней раньше? Мы не спасли бы конвой от авиации – но уж субмаринам устроили бы бойню. Как в битве с «Шеером», где мы потопили их одиннадцать штук. Притом, что во всей Арктической флотилии у фюрера их числилось двадцать четыре.

Пожалуй, я уже не хотел бы вернуться в 2012 год, потому что здесь чувствую себя на своем месте. В том мире единственной атомариной с боевым счетом была британская «Конкерор», утопившая у Фолклендов старый аргентинский крейсер. Здесь же счет «Воронежа» перевалил за полсотни. Мы делаем то, чему нас учили, – и у нас это получается хорошо.

Мы принесли присягу СССР. То есть обещание защищать Родину от любого врага, потому что кто тогда, если не мы? Нас приняли в свои ряды, оказали доверие. А Иосиф Виссарионович Сталин, с которым я говорил, оказался совсем не таким, как его рисуют всякие там дети с Арбата. Так же как я – командир этого корабля, Сталин – вождь, то есть командир всей страны. И смею утверждать, далеко не самый худший командир.

Впрочем, даже если бы сталинский СССР был таким, как его рисуют господа демократы, мы поступили бы так же. Потому что нанести фашистам максимальный вред было бы добрым делом при любом раскладе. Оттого, что это была война наших дедов и прадедов. Борьба за жизнь и смерть нашего народа, а не игра белых и черных за некий приз.

А интересно, если социализм был отсталым и неэффективным, тогда отчего же после того, как не стало СССР, во всем мире затормозился научно-технический прогресс? Сравните например Ту-154, полетевший в 1968-м, с «Лайнером мечты» Боинга, год 2010-й – а после отсчитайте те же сорок лет назад, и поставьте рядом с Ту-154-м какой-нибудь «фоккер» или «Фарман-голиаф», на чем летали в двадцатые? А ведь в семидесятые верили, что к 2000 году к ногам человечества упадет вся Солнечная система. Чего нам не хватило там, чтобы вырваться к звездам, в мир ефремовской «Андромеды»? Наверное, все же прав был наш Серега Сирый, вспоминая пассионарную теорию Гумилева. Когда в каком-то этносе оказывается критическая масса людей, «с шилом в заднице», для кого идея важнее сытого спокойствия. И если дать им эту идею, позволившую сконцентрировать усилия в одном направлении, а не разбрасывать по сторонам, гася порыв в мелких стычках и междоусобице. Такой народ становится подобным богам – и это нельзя уложить в рамки «исторических законов», считающих как выгоднее, экономичнее, дешевле.

Мы сделали свой выбор. И останемся на этой стороне до конца. А уж светлая она или темная, «исторически прогрессивная» или наоборот, в этом боги, если они есть, или история, спустя время, разберутся сами.

Вахта четыре часа через восемь часов отдыха, искусственный воздух и свет и подволок отсека вместо неба над головой – словно в 2012-м идем в автономку, ничего не случилось, с Севера через Атлантику, и назад, отработав учебно-боевую задачу. Вот только в этот раз задача – не учебная. Хотя у нас категорический приказ, в бой по пути не вступать.

В нашей истории в эту войну советский флот был, по сути, каботажным. Балтика, Черное море, Север – огненный, героический, но все-таки каботаж у своих берегов. Это знали все, и никто не допускал мысли, что у СССР появилась очень длинная рука. Мы – мираж, призрак. Нас тут нет. Мы должны пройти незаметно, сделать дело и так же исчезнуть, оставив все прочие стороны гадать, а что это было. Даже если навстречу выйдет сам «Шарнхорст» (если только он не попадется нам по пути домой, в зоне действия Северного флота). Когда-то в море было правило: «Нет мира за этой чертой», то есть державы могли и не воевать в Европе, но когда далеко в океане встречались корабли, горе было слабейшему! Нам же сейчас категорически приказано поступать с точностью до наоборот. С одним лишь исключением, помимо главной цели.

Что же было в приказе, за подписью «И. Ст.», который вручил мне сам комфлота, адмирал Головко? Какая боевая задача нам ставилась, о которой на борту кроме меня знают лишь Петрович, Григорьич, Саныч и Серега Сирый?

Пройти до широты Гибралтара. Встретить пароход под испанским флагом, идущий через Атлантику (порт назначения – Виго) и гарантированно потопить его. Фотографии цели в разных ракурсах прилагаются (чтоб ни с кем не спутать). Никакого «топи их всех» – только это конкретное судно.

Хорошо, если где-нибудь рядом мы встретим немецкую субмарину. Утопить ее тоже – и пусть после разбираются, предъявляя счет покойникам. И возвращаться так же скрытно, как пришли.

Что за груз на этом испанском корыте с гордым именем «Галисия»? А я не знаю. Есть четкий приказ – в интересах СССР судно не должно дойти до порта назначения. Вам этого недостаточно? В этом времени, в отличие от РФ-2012, не может быть такого приказа ради корысти какого-нибудь олигарха или компании таковых. И если сам товарищ Сталин решил, что это судно должно утонуть – мы это обеспечим.

Угрызения совести касаемо экипажа жертвы меня не мучают совершенно. Дело ясное, что дело темное, если касается торговли через нейтральную страну – все причастные уже получили комиссионные за молчание, ну так не обижайтесь, если вам ОЧЕНЬ не повезет.

Пришли в район. Ищем жертву. Дело не такое простое, как кажется, у нас ведь нет ее акустического «портрета» – сигнатуры. И потому, услышав в западном секторе шумы винтов транспорта, мы должны сближаться с возможной целью и всплывать под перископ для опознания. Таковых было мало, в сорок третьем в Атлантике вовсю свирепствовали «волчьи стаи» Дёница (или не знаю, кто там сейчас у фрицев на его месте), и подавляющее большинство транспортов шло в конвоях. За пять дней мы встретили лишь троих, судя по флагам, португальца, бразильца, и англичанина (последний шел в одиночку, надо полагать, в надежде что встретившийся U-бот побрезгует его жалким видом). А вот на шестой день – случилось.

Доклад с ГАКа – контакт, военный корабль, пеленг 135, приближается. Чтобы не расслабляться, сыграли боевую тревогу. Хотя хотели всего лишь посмотреть, кого там бог или черт несет – чью сигнатуру мы запишем? А вдруг завтра приказ будет именно эту цель искать?

Дистанция четыре мили. В перископ опознаем крейсер «Канариас». Испанец, нейтрал, для нас неинтересен. Хотя стоп, тот же флаг, что на цели, чего он в океан чешет, курсом почти точно на вест? А если у него рандеву с нашей будущей жертвой там? А разбираться лучше без свидетелей!

Ныряем на триста, благо океан, глубины под килем позволяют. И вперед большим ходом, у него визуально определили в четырнадцать узлов, мы разогнались до двадцати четырех. Периодически слушаем – а вдруг кто мимо проскочит?

– Контакт, множественный, пеленг двести пятьдесят. Предположительно конвой.

Странно – не ходят конвои этим маршрутом. А если испанец к этому отношение имеет, еще интереснее! Подходим ближе. «Канариас» слышен, но далеко позади. А вот перед нами…

Перископ вверх, вниз, режим «видеозапись». Еще раз, с чуть другого ракурса. Вот она, «Галисия»! Опознали точно – хорошо хоть это не стандартный «либертос», тех друг от друга хрен отличишь. Но вот за ней…

Эскортный авианосец типа Bogue. Три новых эсминца тип «Бенсон» или «Бристоль». Противолодочная поисково-ударная группа, какие у штатовцев или входили в состав конвоев, или патрулировали океан в свободном поиске немецких субмарин. Держатся позади и чуть левее «Галисии», идут почти на нас.

Это что же, американцы фрицам продали через нейтралов, что под такой охраной везут? Хорошо хоть волна наверху, небольшая, но на грани, чтобы самолеты поднять с палубы, особенно малого корабля, тут «Эссексы» и «Мидуэи» перед эскортниками явное преимущество имеют. Если прижмет, то взлетят, но вот держать в воздухе постоянный воздушный патруль все ж рисково, особенно если пилоты там не асы, а на эскортники все же второй сорт шел, в отличие от настоящих авианосцев. Не было доклада «сигнал самолетного радара», от которого надо немедленно на глубину уходить – впрочем, мы все равно нырнем, вдруг самолет все-таки крутится, может нас сквозь воду заметить. Глубина триста, курс ост (параллельный конвою). Думаю.

В принципе, стрелять можно хоть сейчас. Подвсплыть до шестидесяти (глубже наши аппараты пуск позволят, а вот за прочность здешних торпед не уверен). Данные с БИУС – и песец испанцам (или фрицы там под чужим флагом?) И амеры не сильно помешают, поскольку идут все же не совсем как в конвое, а будто мы рядом, случайно приблудились – эсминцы свою «палубу» стерегут, а не транспорт. Странно это вообще: если уж юсы не поскупились на такую силу, как авианосная группа (не все атлантические конвои такое иметь могли в начале сорок третьего), так могли бы кого-то в непосредственное охранение транспорта выделить. «Галисию» эту мы утопим, но вот после начнется такой базар-вокзал! Бомб американцы точно жалеть не будут. И если немецкие гидролокаторы вызывают у нас лишь усмешку, то вот штатовские сонары остаются пока величиной неизвестной. Потопить нас им точно будет слабо, но вот тряхнуть может, а ресурс «железа» не бесконечен, поневоле будешь дрожать: а как в следующем походе? И имитатор жалко, если придется все-таки запустить.

– Атакуем, командир? – прямо приплясывает рядом Петрович. – Слушай, а может, и «Бога» тоже грохнуть? Пусть после немцам счет предъявляют!

– У нас приказ на кого? – отвечаю. – Пункт первый, утопить «Галисию». Второй – вернуться, и без повреждений. Потому слушай приказ. Вряд ли амеры настолько обнаглели, чтобы к «другу Франко» в порт с визитом эскадры. Что тут по-твоему «Канарейка» делает? И что-то мне кажется, должны амеры ему посылку сдать и назад. А один крейсер нам не противник. Вот тогда мы и вступим.

– Так странно это, – недоумевает Петрович, – крейсер-то зачем? По уму, так надо было пару эсминцев гнать, чтобы от лодок. А крейсер, это скорее против такого же, как он. Это кто еще в игре, кроме нас, фрицев, и амеров?

– Методом исключения выходит, что англичане, – говорю я, – но это уже по барабану. Рядом никого нет? И заметь, что ни одной «немки» мы так и не встретили. Логично – если груз для фрицев, так они приказали своим в этот район не заходить. Вот только ни амеры, ни испанцы в этом уверены быть не могут.

Оттягиваемся на всякий случай к северу. И снова ложимся на курс ост, параллельно нашим целям. Время идет, ну вот, все как я и думал! Доклады с ГАКа, взгляд на планшет – американцы поворачивают, а «Канариас» (знаю, что «канарец, житель канар», а не фрицевский обер-шпион, но вот не могу им простить наш теплоход «Комсомол», утопленный в тридцать восьмом в нейтральных водах) вступает в сопровождение цели.

Проходит еще пара часов. Американцы уже далеко.

– Командир, надо решать, – говорит Саныч, – тут скоро глубины пойдут на убыль.

Смотрю на планшет. Да, пожалуй, можно. Даже если амеры сразу рванут к нам, мы уже и дело сделаем, и отойдем. РГАБов еще нет, так что авиация нам не опасна, если на глубину уйдем. А всего три эсминца большой район прочесать не смогут – да ведь и должен кто-то остаться возле авианосца, охранять?

– Боевая тревога!

Мы к норду. Занять позицию впереди слева! Цель, пеленг 220, дистанция сорок кабельтовых, скорость десять узлов. Крейсер, пеленг 210, дистанция сорок пять, скорость десять-двенадцать. Наш курс сто сорок, ход двадцать два, глубина триста. Сближаемся, теперь нужно сбросить скорость и всплывать на пятьдесят для стрельбы. ГАК коротким импульсом в активном, уточнить дистанцию – не похоже на работу здешних сонаров, но цели не опознают, не встревожатся. А если и нет, то ничто их уже не спасет, из зоны поражения выйти уже не успеют. Цель, пеленг 260, дистанция двадцать три, курс девяносто, скорость десять. Крейсер, пеленг 230, дистанция двадцать семь, курс сто, скорость двенадцать. Данные в БИУС введены, обработаны, полным залпом четырьмя, пуск!

Остаемся на глубине полсотни. Отсчет времени, пеленг совпал, взрыв! Шум винтов транспорта прекратился, но это уже ему не помогает, вторая торпеда успела схватить направление на цель, пеленг совпал, взрыв! Третья, четвертая – куда?!

«Канариасу» надо было ворочать направо, подставляя торпедам корму, на большом ходу. Он свернул влево, на нас. Возможно, испанцы не поняли, откуда стреляли – торпеды с неконтактными взрывателями характерного столба у борта не дают, рвутся под днищем цели. И одна из наших торпед захватила шум его винтов!

– Пеленг совпал, взрыв.

Ну вот, песец канарейке. А ведь не старался, чтоб вышел дуплет! И что теперь делать?

Всплываем под перископ. Транспорта на поверхности нет – ну, две торпеды под киль и крейсеру бы хватило! А вот «Канариас» заметно сел на корму и горит.

Доклад от Бурого – аппараты перезаряжены. Петрович спрашивает: будем добивать? Зачем? А отчего нет? Мы ведь не советская лодка, а U-бот. Или «корабль неизвестной госпринадлежности». А вот если крейсер не утонет, и найдут какие-то детали торпед, с нашей маркировкой?

– Крейсер радирует, шифром.

Вот черт, он же наведет на нас амеров.

– ГАК, уточнить пеленг и дистанцию в активном. БИУС, принять данные.

По цели без хода стрелять – как по сидячей утке. Два попадания, наблюдаем в перископ. И столб огня – что-то рвануло уже на крейсере. Быстро кренится, тонет.

– Сигнал самолетной антенны, пеленг двести семьдесят, слышимость два балла.

Быстро амеры вмешались. Ну нас тут, считай, уже нет. Ныряем на глубину триста и хорошим ходом на норд. Через какое-то время слышим взрывы глубинок далеко за кормой. Бомбите, не жалко.

Путь до дома прошел без проблем. Так же шли через Атлантику на глубине, и Серега Сирый снова не спал, боясь не поломается ли что в его заведовании. И гонял своих – и весь экипаж завидовал торпедистам, которые, сделав дело, теперь отдыхали.

На связь вышли через несколько часов после атаки – подвсплыли, подняли антенну, сбросили сжатое шифрсообщение. Следующий сеанс связи был лишь где-то севернее Британских островов, у самого дома. Поскольку наши, даже случись что, помочь нам ничем не могли, и не было нужды себя демаскировать.

Была в том походе еще одна миссия, так, между делом. Уже почти на полпути домой, выйти в заданный район в намеченное время и дождаться интересующий нас объект. Топить никого не надо, хотя сигнатуру конечно же, записали. Охраны здесь не было, и мы не могли опасаться быть обнаруженными, это плюс. Объект шумел так, что мы засекли его уже издали, на тридцати узлах хода, это еще плюс. А вот занять позицию, чтобы рассмотреть внимательнее, едва успели, это мы-то – верно говорили, «от надводного рейдера удерет, субмарина же просто не успеет выйти в точку атаки». Оттого и ходили они через океан одни, без конвоя, всю войну, пять суток на переход, почти по довоенному расписанию. Возили личный состав доблестной и пока не победоносной американской армии, не только пехоту, но и танкистов, артиллеристов, пока их техника плыла в трюмах тихоходных транспортов. Вот сказали бы мне, что буду через перископ на кого-то из них смотреть, не поверил! «Черные королевы», легенды моря, суперлайнеры тридцатых, «Куин Мэри», и «Куин Элизабет».

А кто это из них нам попался, две трубы или три? Три, ну значит «Мэри», Голубая лента Атлантики. Даже жалко будет такую красоту топить, если будет приказ. Мама дорогая, сколько же там народа – читал, что в войну там в каютах четырехъярусные койки ставились, специально после сохраняли следы сапог на потолке, десять, двенадцать, пятнадцать тысяч человек на борту, набивали как сельдей в бочку. Северный маршрут, где-то в этих широтах «Титаник» утоп, это сколько же жертв будет, если торпедный залп в борт, а ведь от нас не увернешься, и тридцать один узел не поможет!

Но мы сейчас мирные, белые и пушистые. Приказ был всего лишь зафиксировать место, время, курс и скорость. Так-так, а ведь место и время примерно нам было сообщено – значит, что имеем? А например, проверку и уточнение информации о графике движения «королев», как-то добытых разведкой. И что из этого следует?

А очень плохое для пассажиров. Время отправки или прибытия можно уточнить и в порту, а вот маршрут это однозначно для перехвата. И очень может быть, в следующий раз будет такой приказ, подстеречь «королеву», утопить и исчезнуть, списав на тех же немцев. Но тогда уж точно придется сначала немецкую субмарину найти и топить, где-нибудь поблизости, чтобы было на чей счет списать. Если поступит приказ.

Хотя лично мне было бы жаль. Несправедливо как-то – из всех суперлайнеров войну пережили как раз они, две «королевы», которые все время, считай, честно служили «на передовой». А те, что прятались в портах, погибли все, как французская «Нормандия». Неправильно будет их топить, но… Цинично рассуждая, именно эти две «королевы» обеспечили значительную часть американских военных перевозок к пока еще будущему «Оверлорду». Считайте по максимуму: пять суток на рейс, три раза туда и обратно за месяц, пятнадцать тысяч на борту. Обе вместе – девяносто тысяч в месяц, в год больше миллиона американских солдат в Британию. Именно военнослужащих, комбатантов – так что лавры немца, утопившего «Лузитанию», мне не грозят.

Но пока плыви, «королева». Не было приказа тебя топить.

В назначенное время вышли на рандеву с «Куйбышевым» и «Урицким», постоянными нашими спутниками. 20 марта вошли в Полярный.

Узнали новости. Во-первых, пока нас не было, Полярный бомбили. Причем трижды. И во время последнего налета одна из бомб легла на наш причал, среди охраны НКВД и тыловых были убитые и раненые. Наши истребители и зенитчики в долгу не остались – однако на неприятную мысль этот факт наводил, с чего бы это люфты проснулись? Во-вторых, конвой PQ-21 дошел благополучно. И что характерно, в британской зоне ответственности фрицевские лодки были замечены рядом, а в нашей их не было и следа. В-третьих, фрицы все же воспользовались моментом – считая, что мы сосредоточим силы на проводке конвоя, в Нарвик проскочил «Цеппелин», под охраной миноносцев, так что у кригсмарине под нашим боком очень неслабая эскадра, что-то они замышляют?

За «Канариас» с нас никто ничего не спросил. Но и не похвалили.

А вот узнать бы, что же такое мы сделали?

Генералиссимус Франко.

Мадрид

Проклятые британцы! Подлые продажные твари! Нигде не упускают своей выгоды! И для них не существует таких понятий, как честь, порядочность – лишь бы выглядело прилично. Ваши деньги перекочевали в наш карман, ай эм сори, такова жизнь!

Сначала они пытались поставить под свой полный контроль всю внешнюю торговлю Испании. Так же, как они делали это со скандинавскими странами в прошлую войну. Естественно, не забывая своей выгоды – мы должны были покупать лишь то, что нам дозволено, у них, по их цене, и доставлять под их контролем. Не останавливаясь перед угрозами и прямым террором – несколько наших судов были потоплены в море «неизвестными» субмаринами. А в ответ на наши вопросы их посол лишь кивал на немцев, топящих все что плавает – вообще-то это может быть и правдой, хотя в Берлине тоже категорически все отрицают. Но я уверен, что истина посередине, есть и немецкие ошибки, но также присутствует и злой умысел англичан!

Испания не слишком богатая страна, тем более после братоубийственной гражданской войны. И сам бог велел нам наживать прибыль, когда одной из воюющих сторон позарез нужно что-то у себя не производящееся. Например, самолеты, да, хорошая была комиссия! Теперь вот никелевый концентрат, при требуемой регулярности поставок, это просто золотое дно!

Причем платили – мы! Восемь тысяч тонн никеля, наши американские друзья предпочли не задавать вопросов о конечном покупателе, сколько еще ушло на взятки (по уговору, накладные расходы должны быть возмещены немцами после). А сколько потребовалось, чтобы некий американский Чин приказал одному из противолодочных патрулей сопроводить наше судно почти до наших берегов? Наконец, «Канариас» должен был встретить пароход на последнем этапе, во избежание досмотра британским флотом. А дальше – лишь разгрузить, отправить немцам, получить с них деньги и считать прибыль!

Проклятые англосаксы! Да, сделка с врагом во время войны – это занятие грязное. Эти господа, что из Сити, что с Уолл-Стрит ради наживы влезут в любую вонючую лужу, но при одном условии: чтобы все это выглядело пристойно. Иначе будет благородный гнев и кто-то запросто лишится кресла, а может быть, и головы. Но ведь хочется и деньги получить, наши деньги! И кто виноват, если груз не дойдет? «Неизвестная» сторона?

Эта субмарина ждала почти в точке встречи – всего через два часа после того как американцы сняли с себя ответственность, был потоплен не только транспорт, но и «Канариас», гордость нашего флота! И снова эти ублюдки с вежливой миной разводят руками и кивают на немцев – но спасшиеся члены экипажа говорят, что слышали работу сонара, которого у немцев на лодках нет! И потопив транспорт, они добивали наш крейсер, лишенный хода – словно желая показать нам, что будет за несговорчивость! Ай эм сори, мы не знаем. Самые грязные ругательства будут излишней вежливостью, чтобы высказать, что я думаю о проклятых британцах! Они думают, что Испания все это проглотит безропотно?

У вас, господа британцы, тоже есть уязвимые места. Например, Гибралтар. Могу я поддаться на уговоры, или даже угрозы фюрера германской нации, пропустить по своей территории его войска? Бедная Испания вынуждена была подчиниться силе! Как Петен, который умудряется как-то иметь на русском фронте больше десятка дивизий, формально оставаясь вне войны!

Сразу действовать или сначала пригрозить британцам? Если они возместят нам потери и передадут по их ленд-лизу корабли вместо бедного «Канариаса»?

Москва, Кремль, 22 марта 1943 года

– …ну что ж, Лаврентий, все прошло хорошо. Лазарев не только сорвал поставку руды, но и по-крупному поссорил Франко с англичанами. Конечно, восемь тысяч тонн концентрата, считая требуемый процент никеля, это очень много, хватило бы на две тысячи танков, или пару линкоров. Верно, что сейчас рейх, потеряв никель, а теперь еще и марганец, отчаянно нуждается в легирующих добавках: это и броня, и нержавеющая сталь на верфи, и многое другое, без чего очень плохо воюется. Но вот стоило ли так рисковать уникальным кораблем, и такими же людьми, ради столь малой цели?

– Товарищ Сталин, дело ведь не только в руде! Сорвать сговор между союзниками и Гитлером, кому не нравится наша слишком быстрая победа, этак и в Европу не успеем. Во-первых, это отнюдь не укрепит доверие сторон друг к другу. Как можно с немцами иметь дело, если они собственным флотом не могут управлять? А ведь подумают на немецкую лодку, у «мальчиков Дёница» была привычка топить все, что плавает, что следует из мемуаров их «бриллиантового» подводного мегааса Вольфганга Люта, у него треть потопленных – нейтралы, причем многих он сам до атаки признал таковыми! А во-вторых, эта акция удачно наложилась на другую операцию, «Кирпич». Если со Швецией немцы еще могут расплачиваться продовольствием и сельхозпродуктами из Румынии, Венгрии, Болгарии, Словакии, то чем рейху платить союзникам за по сути контрабанду (а значит, по двойной цене)? Только краденым еврейским золотом и фальшивками!

– Азартно играет фюрер. Весь их «Бернгард» – это, по сути, огромная авантюра. Массово, в промышленных масштабах, печатать фальшивые доллары и фунты! Да, можно привлечь химиков, чтобы определили состав бумаги, идентичный подлинному. Математиков-дешифровщиков, чтобы разгадать зависимость определенных серий купюр от номеров. Печатников, которые идеально сделают свою работу. И даже специально мять, пачкать, топтать банкноты, придавая им вид побывавших в карманах и кошельках. Но неужели немцы не понимают, что это вылезет непременно, просто по конечному результату, когда излишняя денежная масса станет заметной? А этого фюреру не простят категорически! Потрясение финансовых основ – это больше, чем бомбежки Лондона и попытки убийства королевской семьи. И на что фюрер рассчитывает тогда?

– Ну, товарищ Сталин, в той истории фальшивые деньги всплывали, и были подозрения, но никто не знал, НАСКОЛЬКО широко поставлено дело. Картина в полной мере стала ясна лишь после капитуляции, в сорок пятом. Все было очень глубоко засекречено, информация потомков с фактами, местами и именами не могла быть предусмотрена никем.

– Насколько успешно прошел вброс информации союзникам? Так, чтобы они поверили, и сумели проверить?

– Судя по тому, какой скандал в Швейцарии… Когда два очень уважаемых банка вдруг оказались на грани краха, из-за того, что значительная часть их активов оказалась в фальшивой валюте. И это лишь то, что выплеснулось наружу. Немцы ведь не расплачивались за сомнительные сделки пачками наличных в коробках. Фальшивки клали на счет швейцарского банка особо доверенные люди, а уже после деньги перемещались «условно», списываясь со счетов. В результате банки, которые слишком усердствовали, оказались с рисованной бумагой вместо денег. И как после такого должны отнестись к Германии англо-американцы? Да и «друг Франко» тоже, наверное, рассчитывающий на процент? Джентльмены могут, если им выгодно, торговать хоть с самим чертом. Но кто будет иметь дело с тем, кто вас внаглую обманул?

– Все равно ведь договорятся. Если им это выгодно. Как думаешь, Лаврентий?

– Договорятся, конечно. Но – время? Сколько займут, при резко возросшем недоверии друг к другу, дипломатические игры, торг по-новому, требование гарантий? Месяцы, за которые очень многое случится.

– Подготовка к «Полыни-3»?

– К-25 дойдет, и Лазарев справится. Группа захвата также практически есть. Но надо еще маршрут эвакуации подготовить, «легенда» еще не проработана. Считаю опасным форсировать мероприятия с той стороны, рискуем потерять все.

– Ну, работайте, ты же докладывал, что тех двухсот пятидесяти тонн товарищам ученым хватит. Пока хватит.

– «Виндзор»?

– Нет! Не сомневаюсь, что К-25 это по силам, но дело будет слишком грязное. Если это когда-нибудь выплывет, если будет установлено, что никаких немецких лодок в том месте и в то время не было и быть не могло… Этого нам категорически не простят.

– А при успехе не простят немцам.

– Вот немцы это и сделают, Лаврентий. «Использовать врага лучше, чем просто уничтожить», так, кажется, говорил Сунь-Цзы? Нашей будет лишь информация – причем передадут ее те, кто будут искренне уверены в своей заслуге перед рейхом. И даже если кто-то что-то заподозрит, следов будет не найти. Лишь версия, одна из многих, выдвинутая каким-нибудь историком лет через пятьдесят.

– Что делать с Лазаревым? У него талант «перевыполнять план», но так, что это оказывается к месту.

– А никак, Лаврентий. За успешно выполненное задание наградить, но только за него. А вот «Канариаса» там не было. Вообще не было, ты понял? А то Лазарев войдет во вкус, и кто знает, кого он «перевыполнит» в следующий раз. И мне очень не хотелось бы применять к нему меры.

Где-то во Флориде, 23 марта 1943 года

Сельский стиль жизни был популярен еще в старой доброй Англии в викторианскую эпоху, поскольку в те времена Лондон, первым вкусивший прелестей урбанизации и перенаселения, был вонючей клоакой (где даже принц Альберт, супруг самой Виктории, помер от тифа прямо в Букингемском дворце), то представители английской элиты предпочитали жить не в столице, а в загородных имениях. И устраивали приемы, приглашая друг друга в гости. Съезжались с утра всей компанией, играли в гольф, стреляли в цель, просто гуляли по парку или играли в преферанс; обязательной частью был обед и вечерний бал, где все могли оценить мастерство поваров хозяина и драгоценности и туалеты дам. А еще джентльмены обсуждали там свои важные дела, собравшись узким кругом.

После первой Великой войны жизнь изменилась, теперь очень немногие даже из аристократов могли позволить себе содержать имения со множеством слуг. Но традиция не умерла, переселившись в аристократические клубы.

Клуб назывался… а впрочем, какая разница? Значение имело лишь, какая публика сегодня здесь собралась. Посторонний, попади он сюда в этот день, мог бы удивиться количеству охраны по периметру – как полицейские в форме, так и крепкие люди в штатском. Но охрана находилась исключительно снаружи, не мозоля глаза законным гостям.

Кто были эти гости? Они не занимали никаких официальных постов, а некоторые даже не числились официальными владельцами, председателями советов директоров или держателями контрольных пакетов корпораций. Но именно они были Теми, Кто Решает – держит в руках реальные рычаги. Оставим авторам романов идеи «всемирного тайного правительства» ордена масонов или розенкрейцеров, семьи Ротшильдов, британского королевского дома или даже корпорации «ос»[6], хотя большая часть собравшихся принадлежала именно к «осам» (так сложилось исторически). Были ли собравшиеся здесь тайным обществом? И да, и нет.

Ведь крупные игроки обязаны знать, «кто есть кто», с чьими интересами надо считаться. Договариваться друг с другом, хотя бы о разделе сфер влияния, решать какие-то вопросы, касающиеся их всех. У них не было общей для всех цели, как у тайного общества, у них была одинаковая для всех цель. Деньги и власть. Все и ничего. Ничего кроме денег и власти, и все, что деньги и власть могут дать.

Они были не семьей, а стаей, которая собирается вместе для охоты на общую добычу и разорвет любого из своих, кто покажется слабее. Потому среди них не было безусловного вожака – если бы такой появился, это значило бы конец для всех прочих. В то же время каждый мечтал когда-нибудь стать таким и зорко следил, нельзя ли при случае избавиться от кого-то из стаи, сегодня от одного, завтра от другого, и так остаться единственным, последним. Потому войти в это общество новому человеку было очень трудно, даже накопив достаточно богатства и влияния, так как «старые» члены клуба старались бы избавиться от новичка, в том числе и физически. И каждый из этих людей, кажущихся всесильными, вздрагивал, узнав, что акции какой-то из его компаний опустились на несколько пунктов. Потому что это значило не только потерю пусть пренебрежимо малой части состояния, но потерю власти, влияния, а значит, самой жизни.

При всем этом они были бы искренне оскорблены, если бы их сравнили с гангстерами. Хотя их методы были столь же жестоки, и никакой Аль Капоне не мог бы мечтать о таких масштабах. Но ведь все это делается лишь ради прибыли, ничего личного, джентльмены? Будем конкурентоспособны, ведь выживут лишь обладающие этим качеством в должной мере. А слова про нравственность и мораль оставим для успокоения толпы.

– Итак, джентльмены, мы собрались здесь, чтобы решить, – сказал первый из них, выглядевший лощеным английским аристократом, – с кем эта страна будет воевать через год, а может даже и раньше.

Толстяк с сигарой, похожий на британского премьера, лишь чуть пониже ростом, спросил:

– А в чем причина войны? Биржевые показатели великолепны. И динамика тоже.

– Европа. Что будет, если русские завершат войну раньше и в одиночку, пока мы будем где-то у Соломоновых островов?

Вмешался третий, в ковбойской шляпе. Руку он держал так, словно хотел коснуться несуществующего кольта у бедра.

– И что? Русским тоже понадобится свободный капитал, чтобы восстановить разрушенное. А вот тут мы будем диктовать правила.

– А если русские окажутся упрямы, – заметил «аристократ», – и несмотря ни на что, не откажутся от своей монополии? А значит, правила диктовать будут уже они. Нам не нужен только рынок сбыта, нам нужен рынок сбыта, контролируемый нами.

– Может быть, сначала закончить с Европой? – подал голос четвертый, с военной выправкой. – По авторитетному мнению комитета начальников штабов, рейху отпущен срок максимум до сорок шестого.

– Эта война совсем не похожа на ту, прошлую, – покачал головой «аристократ», – на Тихом океане, если не брать в расчет авианосцы вместо дредноутов, те же морские сражения, где успех медленно склоняется на нашу сторону, а через год станет подавляющим. А в Европе все с самого начала идет не так! И гораздо быстрее, чем в ту войну, и совершенно непредсказуемо.

– И что? – спросил «ковбой». – По большому счету сейчас русские для нас – это пушечное мясо против джерри. Такое же, как раньше турки, кавказские горцы или бухарский эмир против самих русских.

– А если они завтра начнут свою игру? И перейдут дозволенные нами границы?

– Даже если так, на мой взгляд, у нас есть время, – сказал человек с армейской выправкой. – Еврорейх кажется мне заметно более сильным игроком. Конечно, если мы позволим ему укрепиться.

– Я тоже кое-то смыслю в военных делах, – отрезал «аристократ». – Все в комитете сходятся во мнении, что высаживаться во Франции можно лишь в летнее «окно». И поэтому нам сейчас надо решить, нацеливаться на это лето или на следующее, когда, возможно, русские уже будут брать Берлин.

– Верфи загружены заказами на корабли основных классов, необходимые для тихоокеанской войны, – проинформировал толстяк, – линкоры, авианосцы, крейсера, эсминцы – великий флот, с которым мы задавим Японию. Этим летом у нас просто не хватит десантного тоннажа.

– Хватило на Гуадалканал и Африку.

– На пределе, – сказал военный. – Теоретически высадиться можно. Но это сильно ослабит наше давление на Японию. И затянет войну на том театре еще минимум на год.

– Джентльмены, не вижу оснований спешить! – поддержал толстяк с сигарой. – Как было сказано, по основным экономическим показателям, таким как промышленная мощь, выплавка стали, выработка электроэнергии, у Германии над СССР превосходство вдвое большее. И заявленную фюрером величину его армии, четыреста дивизий в строю, наша разведка считает вполне правдоподобной, с учетом мобилизационного потенциала оккупированных стран. Можно ожидать, что боевые качества вновь сформированных частей будут сильно отличаться от качеств тех, кто брал Париж в сороковом, но из предосторожности считать следует по максимуму. В то же время нет никакой уверенности, что русским удастся хоть в малой мере повторить свой успех. Вспомните их Москву сорок первого, у них всегда получалось воевать зимой. Но после был Харьков и прорыв немцев к Волге. С чего вы взяли, что в летней кампании этого года будет иначе?

– Поддерживаю, – сказал «ковбой». – Прикиньте расстояние по карте. Они не вышли пока даже на свою же границу. И за год, считая от начала летней кампании, дойти хотя бы до Варшавы – это возможно лишь при очень большом везении.

– И вы забыли про поляков, имеющих от нас гарантии, – вставил военный. – Польша уже служила в свое время кордоном от русской угрозы. Учтите, что законное польское правительство, во главе с Сикорским, заявило, что объявит России войну, если хотя бы один русский солдат перейдет границу Польши без дозволения!

– Простите, какую границу? – усмехнулся «ковбой». – Тридцать девятого года?

– Однако же наши гарантии полякам, данные весной тридцать девятого, никто не отменял! И если тогда некоторые обстоятельства помешали, то не вижу причин, почему мы должны игнорировать эти гарантии сейчас!

– Объявим Сталину войну из-за поляков?!

– Нет, конечно! Но предупредим. Думаю, русским тоже неохота воевать с нами из-за польской границы.

– Джентльмены, мы, кажется, отвлеклись от текущего вопроса, – прервал спорящих «аристократ». – Что делать сейчас? Повторяю, если мы решим высаживаться в этом году, решать надо немедленно!

– Я за то, чтобы не идти на обострение из-за гипотетической угрозы, – заявил толстяк. А вот убытки будут реальны!

– Ваша прибыль – усиливать русских? – усмехнулся «ковбой». – Продавать им промышленное оборудование, да еще в таких количествах?

– И что? Их возможности с нашими все равно не сравнить! Что там они у меня купили – полные комплекты нефтехимического завода, завода автомобильных дизельных двигателей и собственно автомобильного. А сколько таких заводов у нас?

– И еще большое количество станков и машин самого разного назначения, по списку.

– Из запрещенного? – вмешался военный.

– Из того, чем они могут ослабить нашего пока еще главного конкурента, Еврорейх, – отрезал толстяк. – И я не понимаю, зачем нам из-за «завтра» мешать тому, что приносит очень неплохую прибыль сегодня. А вот когда они ослабят фюрера и понесут потери… Зачем нам влезать самим?

– Поддерживаю, – сказал военный. – После летней кампании, если она окажется с тем же итогом, будет повод к беспокойству. Сейчас – нет.

– Не говоря уже о том, что, получив от нас ультиматум, русские могут ответить совсем уж непредсказуемо, – поддержал «ковбой», – вплоть до перемирия и союза с гуннами и макаками против нас.

– После того, что гунны у них натворили?

– А вам знакомо такое понятие, как «реалполитик»? – усмехнулся «ковбой». – Повторяю, сейчас русские нам нужны. Глупо выбрасывать инструмент, не сработанный в полной мере. А русские сейчас выступают именно таким нашим орудием против рейха. Меня гораздо больше беспокоит этот проходимец Петен. По-вашему, это терпимо, что он умудряется фактически вести войну и против русских, своей армией, и против нас, своим флотом, формально оставаясь нейтралом? Также и голландцы, бельгийцы, датчане…

– Если Петен обосновывает свои действия «боязнью ужасов войны», то мы можем показать ему, как он ошибается, ожидая их исключительно с одной стороны, – ответил военный.

– Это оттолкнет от нас французов, – заметил толстяк.

– А что, кого-то интересует их мнение? Зато ПВО в Париже пока слабее, чем в городах самого рейха.

– Принято, – подвел итог «аристократ». – А что решим с Испанией? Каудильо бесится. Требует от нас всего лишь компенсации за утопленное корыто. Грозит, что в противном случае не станет противиться требованию фюрера пропустить немецкие войска к Гибралтару.

– «Кузены» точно ни при чем?

– Клянутся, что да.

– Тогда это однозначно гунны, – заявил военный. – Ради алиби утопили свой же груз, а заодно и корабль своего союзника, взамен надеясь получить Гибралтар, а значит, все Средиземное море. Что теперь будет с нашей тунисской армией, черт побери!

– Теоретически, это могла быть и ошибка, – сказал «аристократ», – неуместная инициатива какого-то немецкого или итальянского командира субмарины. Не только у ребят Локвуда есть привычка сначала стрелять, после смотреть.

– «Канариас», – усомнился военный, – это уже явный перебор.

– Могли принять за британца, тип «каунти».

– Это имеет значение? – спросил «ковбой». – Короче, каудильо нужен нам, или…

– Вообще-то может понадобиться, – заметил толстяк, – в ситуации как тогда, с транспортными самолетами. Может, уступить ему старых эсминцев по весу? Не жалко!

– Излишне. Каудильо не настолько глуп, чтобы не понимать, что продолжение его политики в данном направлении обязательно будет носить фатальный для него характер, – отрезал «аристократ». – Он просто пытается стребовать с нас хоть что-то. Зачем нам платить за его невмешательство даже металлоломом – если мы получим это и так?

– Вопрос последний: что происходит на севере? – сказал военный. – Насколько достоверна информация, что русским удалось создать оружие, сместившее в их сторону соотношение сил на море?

– Если не брать в расчет гипотезы и слухи, то русские всего лишь построили большую подводную лодку с турбинами Вальтера. Аналогичные корабли строятся и в Германии.

– А у нас?

– Кораблестроительное бюро ведет работу над проектом.

– Медленно и плохо! Если этот тип субмарин так хорош, то мы не можем упустить первенство.

– Заказ?

– Решим в рабочем порядке.

– Джентльмены, по этому вопросу нам очень желательно получить более полную информацию. Если русским удалось придумать что-то новое, мы, естественно, не можем остаться равнодушными. Потребовать, купить, получить в обмен, или же… Насколько мне известно, в России сейчас находится наша разведывательная миссия, под прикрытием писак?

– У этой миссии были и другие задачи, – заметил «аристократ». – Наблюдение за всем русским фронтом. Сейчас в главной базе русских на севере, в Молотовске, находится лишь один наш агент. Но донесений от него, кроме известных вам, пока не поступало.

Джемс Эрл, капитан ВМС США, по документам – корреспондент «Чикаго трибюн».

Молотовск, военно-морской госпиталь, этот же день

Как голова болит, о-о-о! Точно, сотрясение…

Но это уже вопрос принципа! И неприятно, когда из тебя безнаказанно делают дурака и на репутации, а значит и карьере, ставится жирная клякса. А вот успех в конце спишет и грехи в процессе. Короче, выяснить подробно, что это за очень большая русская подлодка и куда она делась.

Может, все представленное было инсценировкой? Нет, сложно поверить, что русские при общей нехватке ресурсов в войну отважились построить столь масштабный макет, ведь что-то большое в доке стояло, я ясно видел! И хотя я слышал, в СССР жизнь ценится дешево, Сталин вполне мог списать сотню-другую своих нижних чинов ради сохранения секретности – но химия была настоящей, я чуть вдохнул, и валялся в этом же госпитале больше месяца! И до сих пор задыхаюсь, как астматик, стоит мне двигаться чуть активнее. А кстати, что это было? Не могу сказать, поскольку не химик. Черт, надо было как-то взять пробы для анализа! Хотя, если лодка базируется здесь, то как ее снабжают и заправляют? В отдаленной части военного порта или прямо на территории завода, если проект экспериментальный, в процессе доводки?

В любом случае следы надо искать на заводе. Куда я и отправился, лишь выйдя из госпиталя. Русские власти не препятствовали, потому что я опоздал. Док был пуст, лишь вчера из него вывели «Шеер» с уже установленным новым валом. Тут большая подводная лодка стояла, где она?

Русские в самом деле такие тупые или притворяются? Меня не пытались куда-то не пустить, активно препятствовать (попробовали бы!). Они всего лишь делали вид, что не знают или не понимают, о чем речь. Я убил на расспросы несколько дней! Наконец мне шепнули, с опаской оглядываясь по сторонам, что очень большую подлодку отбуксировали в дальний затон, во избежание заражения. И теперь там спецтюрьма НКВД, где смертники-штрафники очищают лодку от химии. Всех с завода, кто плохо работает, посылают туда, и пока никто живым не вернулся! Эта безжалостность вызывает и ужас, и восхищение: начинаешь понимать, отчего русский политический строй показывает иногда просто чудеса эффективности. Он совершенно не требует обеспечивать интересы личности там, где существует общая цель. Издержкой является чрезмерный расход человеческого материала – но при русском многолюдстве и малой цене их необученного человеческого ресурса это терпимо.

Но где же все-таки подлодка, спрашивал я. Ну это не к нам, мистер, ни флот, ни завод к этому отношения не имеют, это все НКВД, отвечали мне. А от них лучше держаться подальше и лишних вопросов не задавать! Вот только не мне, я же американский журналист – лицо неприкосновенное! В самом начале я действительно был репортером в родном Фриско. Затем на меня обратили внимание парни из военно-морской разведки, и я как-то незаметно оказался сначала на подхвате, а затем и в штате этой конторы. Однако профессиональные навыки остались и не раз оказывали мне услугу. Или совсем наоборот, как тогда в Китае в тридцать девятом… но не будем о плохом.

Считается, что разведчик должен быть незаметным. Таким серым мышом, обывателем, законопослушным до одури, кто на виду старается быть как все, а по ночам стучит на ключе шифровку в центр или пробирается с динамитом на вражескую базу. В цивилизованных странах так оно и есть, но вот в странах варварских и диких, как Китай или Россия, роль богатого путешественника-иностранца гораздо эффективнее. Хотя бы потому, что обладает большим социальным статусом, а значит, свободой действий. А также оттого, что там белый человек и так лицо очень приметное. Кстати, когда-то я был уверен, что русские – это не белая раса, а монголы, пока в Шанхае не увидел представителей их высшего класса, дворян-эмигрантов. Один из них учил меня русскому языку и аристократическим манерам заодно.

Можно, конечно, и в дикости быть незаметным. Классика – это история Вамбери, девятнадцатый век, то ли Хива, то ли Бухара, ну в общем, где там британцы воевали с русскими? Человек, посаженный дикарями в яму, так виртуозно ругался по-арабски и на память цитировал Коран, что глупые азиаты поверили, что он действительно их святой, «хаджи», и отпустили Арминия Вамбери, майора британской разведки. Но это работа штучная, скрупулезная, доступная лишь британцам. Мы же, американцы, предпочитаем не развязывать узел, а сразу его рубить. И потому лично мне больше нравится работать по второму варианту, который вполне возможен и в Европе: Франция, сорок первый, глава местного Сопротивления, граф и промышленник, устраивает прием на собственной вилле, где присутствуют и немцы, а в задней комнате «коммерсант из Аргентины» беседует с кем надо (это был не я, но я того парня знал)…

Вообще у нас на службе очень не поощряется рассказывать о конкретных делах. По понятной причине, ведь секретными являются не только имена, но и методы нашей работы. Потому, смею заверить, что вся так называемая «шпионская» литература не имеет с реальностью ничего общего, поскольку или написана теми, кто никогда не занимался подобными делами, или намеренно искажена (попробовал бы кто написать правду, завтра бы помер от «сердечного приступа» или стал бы жертвой автомобильной катастрофы). Когда я был в Британии в сорок первом, то сдружился там с неким Флемингом, он тоже раньше был писакой и всерьез намеревался после войны издать книгу о приключениях вымышленного им героя. И для этого выспрашивал меня о всякой экзотике – Китай, Индия, Малайя, Япония и прочий там Восток. Ну я и рассказал – вот только, во-первых, приукрасив, конечно (и чтобы непременно в конце красивая женщина и полный карман денег), а во-вторых, промолчав, что многое из этого случилось не со мной. Знал я там одного парня, археолога из Индианы, который имел просто талант влипать во всякие истории и, что невероятно, выходить из них живым и даже с прибылью (может, он был тоже человек от конторы, только чьей?). А в-третьих, пришлось и мне из Шанхая ноги уносить, едва успел – но про то никому знать не надо. Шеф мне сказал как-то: «Вы дважды ноль, мистер Эрл», имея в виду, что я два раза по-крупному облажался (до Шанхая еще одно дело было) и что если еще раз такое случится, то меня вышибут как неудачника пинком, останется лишь книжки писать, чтоб заработать. А Флеминг это услышал и спросил. Ну я и ответил с серьезным видом: у нас два ноля перед личным номером означают право убить, если для дела нужно. Не знаю, поверил ли он, при его должности и осведомленности – но если да, вот будет смех, ведь по сути любой тайный агент это право имеет, если при исполнении и ради дела. Да и не только тайный. Вон, в тридцать первом во Фриско полисмен кого-то застрелил на улице – ну не повезло парню быть внешне похожим на какого-то гангстера, коп и испугался, когда тот в карман полез, – так думаете, когда разобрались, тому полицейскому за это что-то было, кроме порицания?

Так что третьего промаха мне не простят. Не выгонят, война ведь, сделают хуже – сбросят куда-нибудь в Голландию, расходным материалом. Это ведь чистая случайность, что я в Россию попал – исключительно из-за языка, вспомнил кто-то, ну не так много в нашей конторе специалистов по России, не считалась она для нас в двадцатых-тридцатых ни вероятным противником, ни объектом американских интересов. Говорить-то по-русски могу, а вот все остальное… Ну совершенно не похожи детали жизни в СССР на то, что мне рассказывали в Шанхае! Так что за своего мне тут никак не сойти – роль «белого человека среди туземцев» альтернативы не имеет!

Итак, что имеем: русский штрафной лагерь где-то в отдаленной бухте. И даже если «переменный» человеческий состав там дохнет поголовно, есть же еще и те, кто их охраняет, доставляет их туда, возит провизию. А где можно найти человека на военно-морской базе – правильно, в кабаке! О-ох, снова пить русскую водку! Не вынесу! Но придется…

Какой болван назвал это заведение «Белая ночь»? Тут вообще без фонаря на улицу не выйдешь, не видно ни черта, даже днем, солнце выглянет чуть, и все. Утешает лишь, что этот Молотовск не слишком большой, до так называемого «отеля» недалеко. Гостиница для офицеров – все лучше, чем сараи, в которых большинство населения здесь обитает. У нас в таких безработные жили, в Депрессию, которых наш президент организовал за кормежку и кров строить железные и шоссейные дороги, мосты, аэродромы: все лучше, чем с голоду помирать. После узнал, что и у русских такое было, после их Гражданской, и называлось трудармией.

Не флот, не завод, а к агентам НКВД обращаться – это слишком даже для меня. Значит, остается их конвойная служба, которая этих бедных арестантов возит. А нижние полицейские чины, особенно в бедных туземных странах, это всегда образец продажности. В то же время их обычно не замечают, обращая на них внимания не больше, чем на столбы забора. А сами они могут видеть многое!

Сначала были двое флотских сержантов, с которыми я свел знакомство в прошлый раз в этом же кабаке. Они указали на других двоих типов за соседним столиком, а сами куда-то пропали. Ну и рожи – за милю видно, что местный аналог гангстеров. Ничего, в Китае этой человеческой швали было побольше, я с ней обращаться умею! В подтверждение, тот факт, что я еще живой, – впрочем, китайцы для меня были просто мелковаты, а я, конечно, не Джек Демпси, но тоже боксом владею, и кольт сорок пятого калибра наготове, и денег с собой по минимуму, я не дурак здесь свой бумажник светить! Ну так что вы можете мне сказать, мор… простите, джентльмены?

Что за русская манера – сначала выпить, затем разговаривать? Морды настроены дружелюбно, но непреклонно: «Ты нас уважаешь? Тогда пей!»

Стакан, еще один. Перед глазами все плывет, звуки как в тумане. Эй, вас четверо или двое? И дальше не помню ничего. Очнулся в сугробе, с пустыми вывернутыми карманами, без обуви и верхней одежды. Страшно болела голова, в лицо светили фонариком, и кто-то грубо спрашивал, кто я такой. Судьба послала мне патруль русской военной полиции, не дав замерзнуть в снегу насмерть. Но обрадоваться этому я не успел, так как меня сначала потащили не в госпиталь, а в участок, где сунули в холодную камеру с какими-то личностями уголовного вида. На мои протесты, что я американец и журналист, русские лишь отвечали, что утром начальство разберется, а мои документы пропали вместе с деньгами (хотя сколько их там было, мизер). Кажется, мне стало плохо и я отрубился, после чего русские все же вызвали санитаров и наконец оказали мне хоть какую-то медицинскую помощь…

А что вы хотите, мистер? Тут, считай, половина населения – это зэка (так у русских называются каторжники). И среди конвойных тоже: у них на шапках серые жетоны с надписью «охрана» вместо красных звездочек. Местных они не трогают, боятся, что их за это по законам военного времени, но человек со стороны, с деньгами… ну вы же им намекнули, что заплатите, вот они и решили… А не найдя денег, со злости врезали по голове, а может, уронили, когда тащили. Да им даже намек дать, что вы тут посторонний и с деньгами – да вы что, мистер, голову все же надо иметь! Вам приключений захотелось, а нам отвечать? Ну точно, сотрясение и черепно-мозговая, пожалте снова в госпиталь, и не волнуйтесь, все будет в порядке!

Лежу сейчас, в полной меланхолии. С мыслью, что это у меня третий ноль… Или пока еще нет?

Одесса, март 1943 года

Как все хорошо начиналось… Великая Румыния, Транснистрия, планы сделать из Одессы второй Бухарест, только веселее и беззаботнее… Еще полгода назад казалось, что Советской России конец и мы наконец отомстим за аннексию Бессарабии в сороковом, получим назад и ее, и другие наши исконные земли (из рук нашего немецкого союзника, но какая разница?). Где эти исконные земли кончаются? В июне сорок первого считали, что по границе Молдавии. Осенью – еще и Транснистрия. А всего полгода назад наш маршал заявил, что всю южную Украину населяют потомки древних даков, а значит, родственный нам народ!

И вдруг – катастрофа под Сталинградом! И если немцы потеряли четыре армии, то из наших, как и итальянцев, не вернулся никто! А ведь это были лучшие войска, что имела Румыния, и что с ними стало? Немцы хватали и загоняли в свои штрафные подразделения всех, «кто отступал неорганизованно, не в составе своей части, или без приказа» – всех наших, кто сумел избежать русского окружения, а также итальянцев и венгров. И бросали под русские танки, без снабжения, без боеприпасов, на верную смерть – лишь бы свои, немецкие дивизии сумели оторваться от преследования.

Сейчас русские уже на Днепре. За четыре месяца пришли сюда от Сталинграда. Что будет, когда они снова двинутся вперед? Немцы кричат, что «Восточный вал» неприступен, но в это трудно поверить, потому что русские уже прорвали его возле Запорожья, захватив плацдарм на правом берегу. И немцы ничего не смогли сделать. У них просто не хватает сил: как иначе объяснить, что они объявили равными себе французов – да, тех самых французов, которых они сами же еще недавно называли полуевреями! – а также бельгийцев, голландцев, датчан и, что совсем уже невероятно, поляков, славян! И требуют новых войск от Румынии, после того как, я повторяю, лучшие румынские дивизии уже погибли в этих ужасных русских степях!

Немцы кричат, что русские не умеют воевать и плохо вооружены? И это после того, как танковый корпус СС был почти полностью уничтожен под Харьковом? Требуют от нас умирать за рейх, после Сталинграда, где румынские солдаты не получали с немецких складов ни сухаря и должны были сами искать в степи сброшенные на парашютах контейнеры с продовольствием, чтобы не помереть с голода, а найдя, скорее набивать желудок, пока немцы не отобрали? А еще ходят слухи, что немцы намерены забрать у нас Транснистрию, если им каким-то чудом удастся удержаться на Днепре и заключить с русскими мир, – ведь фюрер обещал надел земли на Востоке каждому своему солдату, а где эта земля, если не отобрать ее у бедных румын? Тогда за что мы воюем, если Румынии в итоге достанутся лишь потери?

В Одессе царит растерянность, кажется, даже местные жители уже не воспринимают власть всерьез. Рассказывают, что партизаны, скрывающиеся под городом в катакомбах, обнаглели настолько, что открыто появляются на улицах днем, группами, не пряча оружие. Вопрос для всех только в том, кто раньше придет в город: русские или немцы? Одесситы, разумеется, надеются на русских, а вот что предпочтительнее для нас?

Как это ни странно, но и для нас Красная армия тоже будет лучше немецкой! Потому что немцы погонят нас затыкать прорыв, с нашим оружием еще прошлой войны, против русских броневых чудовищ, которые сильнее хваленых немецких «Тигров». И мы погибнем все лишь затем, чтобы задержать наступление русских на несколько часов. Чтобы немцы успели убежать, прикрывшись нами.

А если сдать город русским… За пару месяцев, что мы проведем в плену, Румыния вполне может выйти из войны. Отношение к нашим пленным все же лучше, чем к немцам. Откуда мы это знаем? И раньше по всей Одессе расклеивались партизанские листовки, а теперь появились еще и письма от наших солдат в русском плену, мешки с почтой оставляют на улице в видных местах, а однажды подкинули прямо к комендатуре. В письмах, с подлинными именами и адресами, сообщается, что «мы живы и здоровы, кормят хорошо, правда заставляют работать, восстанавливая разрушенное, но это справедливо». И еще в листовках от партизан написано, что немцы обманом и силой заставили Румынию воевать на своей стороне…

Что творится в городе? Наша же администрация, наша власть просто боится задевать русских. Давно уже не было облав, и комендантского часа тоже фактически нет, так как ночью местная полиция совсем не появляется на улицах, да и наши патрули теперь предупреждают о своем приближении строевым шагом и громкими командами, чтобы не столкнуться неожиданно с партизанами. С населением стараются не конфликтовать, и даже студентам университета разрешили учиться на своем родном языке.

И уже месяц ходят совершенно невероятные слухи, что наши же офицеры продают партизанам оружие и боеприпасы и берут за это расписки! Не иначе, рассчитывают стать для русских «членами румынского сопротивления, оказавшими неоценимые услуги партизанскому движению» или кем-то в этом роде…

И что будет с Румынией после, когда русские войдут в Бухарест?

В нашем полку нашелся унтер-офицер, который, назвавшись коммунистом, за деньги выписывал всем желающим партийные билеты и был жестоко избит солдатами, когда оказалось, что никакого отношения к Коммунистической партии Румынии он не имел, а деньги клал в собственный карман.

А все-таки интересно, есть ли среди нас настоящие коммунисты и как их найти, чтобы, если что, замолвили перед русскими слово за нас всех и за меня лично? Может, контрразведку подключить? Или спросить у денщика? Эта хитрая бестия лишь с виду деревенский дурачок, а голова как у старого еврея. И если не знает, то наверняка догадывается, кто у нас тайный коммунист… Михай, каналья, ты где?!

– Слушаю, господин полковник!

Норфолк, штаб Атлантического флота США.

30 марта 1943 года

Ну и какого черта? Понятно, что «что хорошо для бизнеса, то хорошо для Америки», но не в такой же момент!

Потери в конвоях все еще зашкаливают. Слава Всевышнему, удалось хоть от побережья этих пиратов фюрера отогнать, в прошлом году еще они там в открытую шлялись и даже на берег высаживались отдохнуть, прямо в мундирах кригсмарине! Теперь этого нет, но все равно, игра выглядит крайне напряженной и с сомнительным исходом.

На Тихом океане мясорубка. Все, что сходит с наших верфей, идет туда. Здесь или старье вроде антикварного «Арканзаса» или эсминцев-четырехтрубников, или, напротив, новейшие корабли, не прошедшие еще курс боевой подготовки. Причем не хватает как раз сил ПЛО. Эсминцы, как это ни странно, не годятся: они скорее «спринтеры», бегуны – а нужны «мулы», пусть без тридцатиузлового хода и торпед, зато с большой автономностью и дешевые, чтоб строить их в огромном количестве. Вот почему во флоте появились давно забытые названия, фрегат, корвет – пока, к сожалению, в английском флоте, не в нашем. У нас только начали вступать в строй эскортники (по сути, те же фрегаты) и настоящие фрегаты, копии британских «Риверов», но их еще мало, меньше десятка, а нужны сотни, если не тысячи!

Лучший враг субмарин – это, конечно, авианосец. Не «Энтерпрайз», он сам для них заманчивая цель, а творения верфи Кайзера: корпус и машины стандартного транспорта «Либерти», а поверх полетная палуба и ангар. Но таких во флоте тоже пока очень мало, хотя на верфях уже десятки, вот только пока они вступят в строй, джерри в Атлантике утопят кучу наших лоханок и убьют сотни наших парней!

Мало нам скандала с «Кардом»! Какого рожна этот недоумок сопровождал испанское корыто, когда у нас конвои нечем было прикрывать! Его объяснения просто смехотворны: «Ловил U-боты на живца». Так что мешало точно так же ловить их возле конвоя, в котором, между прочим, джерри утопили четверых? Нет, все мы не упустим случай погреть руки, если предлагают хороший куш, но вот какого дьявола при этом поливать грязью весь флот, сделав его мишенью для насмешек желтой прессы? «Заплати и плыви безопасно», «ВМС США работают по вольному найму», «почем билет до Испании, с военным эскортом»! Скандал едва утихомирили, он еще у всех на слуху, и вот опять!

С той лишь разницей, что просьба на сей раз не от каких-то испанцев, а от таких людей, что страшно и сказать! Выделить охрану для какого-то торгаша, следующего аж из Бельгийского Конго с ценным грузом! Судя по тому, что просьба неофициальная, здесь присутствуют не интересы США, а в чистом виде бизнес: кому-то очень не хочется, чтобы его собственность по пути была потоплена подлодкой. Если газетеры узнают, что тогда будет? И кого сделают крайним?

Но и отказаться никак нельзя. Такие люди никогда ничего не забывают. А власти и влияния у них хватит, чтобы стереть вас в порошок. А мне очень хочется после отставки не прозябать на одну пенсию, а сидеть в совете директоров какой-нибудь корпорации, черт побери, я вполне это заслужил! Однако я знаю точно, что если я скажу «нет», то теплого места мне не видать как своих ушей!

И кого же послать? В идеале нужна авианосная группа, тот же «Кард» или «Боуг», две эскадрильи на борту, истребители и противолодочники в сопровождении пары фрегатов или старых эсминцев, переделанных в корабли ПЛО. Но теперь об этом и думать нельзя, чтобы снять авианосец с охраны британских конвоев!

Идея! Легкий крейсер «Бирмингем», новый, типа «Кливленд», в январе только принят флотом. Экипаж там тоже новички, вот и оформим как повышение уровня боевой подготовки. Зато никто не упрекнет меня в недостаточном рвении, целый крейсер на одиночный транспорт – это звучит, особенно для непрофессионалов! Тем более что можно оправдаться угрозой немецких надводных рейдеров (хотя там их не видели уже больше года). Да и субмарины не посмеют напасть, все же на борту «Бирмингема» четыре гидросамолета, которые могут нести глубинные бомбы, патрулируя по курсу и вокруг.

Ну и намекнуть ненавязчиво «большим людям», чтобы за мои старания посодействовали кое в чем…

Москва, Кремль. 3 апреля 1943 года

– Лаврентий, твои люди уверены в успехе?

– Да, товарищ Сталин, уверены. Операция подготовлена максимально тщательно, информация от разведки подтверждена.

– Но риск провала все же есть.

– Иосиф Виссарионович, в таких операциях стопроцентную гарантию может дать только Бог.

Сталин достал трубку и начал набивать ее табаком.

– А ты понимаешь, Лаврентий, что провал – это война. Такого нам Америка не простит никогда, мы подвергнем угрозе их амбиции на мировое господство. За это они уничтожат любого. И что тогда делать, посылать Лазарева бомбить «Гранитами» Нью-Йорк? Можешь ты дать стопроцентную гарантию, что наше участие останется неизвестным? Хорошо подумай, Лаврентий!

– Нет, товарищ Сталин, не могу.

Иосиф Виссарионович глубоко затянулся и продолжил:

– Я не исключаю вариант, что союзники развяжут военное противостояние сразу после того, как мы добьем Гитлера и начнем перекраивать Европу под себя или даже раньше. Как там у потомков в книге написано, вариант бис? И если бы сейчас шел сорок четвертый год, я был бы за такой риск. Но сейчас сорок третий, и мы стоим у Днепра, а не у Одера или тем более у Рейна. Так стоит ли игра свеч?

– Стоит, товарищ Сталин. Именно в свете очень вероятного послевоенного противостояния. Всего сейчас в игре девятьсот пятьдесят тонн уранового концентрата, оставшегося в «Манхеттене», еще двести пятьдесят добыл для нас Быстролетов, и где-то около восьмисот тонн застряли в Конго. В той истории они там так и лежали до сорок четвертого. В этой американцы решили компенсировать быстролетовскую потерю, и бельгийцы, понятно, не могли отказать.

– У них еще есть канадский уран, Лаврентий.

– С мая прошлого года, по пятнадцать тонн окиси урана в месяц. То, что лежит в Конго, эквивалентно канадской продукции за пять лет.

– Этот уран настолько необходим нашим ученым? Мы уже настолько отработали технологию работы с ним?

– Товарищ Сталин, в той истории, по информации потомков, наш первый реактор и первая бомба были сделаны из урана, захваченного в Чехии. Причем захваченного уже летом сорок пятого. И меньше чем через год у нас уже было все готово для реактора! Сейчас мы ведем в основном лабораторные работы, но с таким расчетом, чтобы можно было в кратчайший срок перейти к промышленной фазе. Но даже для отработки технологии необходим материал. Мы ведем работы сразу по нескольким направлениям, основываясь на информации потомков. И для опытов и пробных пусков разработанного и разрабатываемого оборудования его нужно чем-то наполнять. Для создания устройства для получения высокочистого урана в промышленных масштабах нужны эксперименты, требующие тонны материалов.

– Ты сказал: лабораторные работы, Лаврентий?

– Лабораторные, товарищ Сталин. Для промышленного цикла потребуются уже сотни тонн. Но когда мы выйдем на него, у нас уже будут разработаны свои месторождения.

– А почему не разработать их сейчас? Потомки же дали нам карту, где уран залегает на нашей территории. Читинская область, Красноярский край, Туркмения, Таджикистан, Казахстан. И Монголия. Эти сведения подтвердились? Чем были заняты товарищи геологи? Сколько помню, экспедиции были отправлены еще осенью!

– Товарищ Сталин, данные, переданные нам потомками, надо было точно привязать к местности. Сейчас закончен первый, полевой этап. Были задействованы десятки групп, которые надо было еще сформировать, обеспечить оборудованием, транспортом, охраной и приставить людей от моего ведомства, чай, не медь ищем. Информация в большинстве случаев подтвердилась.

– А не в большинстве? Потомки что, ошибались или вводили нас в заблуждение?

– Скорее, пока еще не нашли. Если нет выхода породы на поверхность, приходится бить шурфы, а это дело долгое. И сто метров в сторону, уже можно на руду не попасть. Однако, так как мы знаем точно, что залежи промышленного значения там есть, то искать будем, пока не найдем. Плохо лишь, что даже там, где залежи урана обнаружены, практически все они находятся в совершенно необжитых местах, дорог тоже нет. Приходится все строить, а людей не хватает. Хорошо хоть пленные есть, но их тоже надо где-то разместить и чем-то кормить, ну и, конечно, охранять, чтобы не разбежались. И еще надо тянуть туда железную дорогу, автотранспортом точно не обойдемся. В общем, урановую руду с наших месторождений мы получим не раньше чем через год. И эта руда беднее африканской, значит, придется больше тратиться на ее обогащение.

– А если мы получим этот конголезский уран?

– Тогда, товарищ Сталин, наш советский реактор, причем не лабораторный, а вполне промышленный, для наработки оружейного плутония, можно будет запустить не в сорок восьмом, как в мире «Рассвета», а в сорок четвертом. Сэкономить четыре года.

– Хорошо, Лаврентий, ты меня убедил. Но Лазарев все же получит категорический приказ – не увлекаться! При малейшем риске разоблачения топить судно и уходить. В конце концов, оставить нашего вероятного противника без ценного ресурса – это тоже победа.

Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж», Северная Атлантика, 3 апреля 1943 года

И снова мы в море. Привычная уже теснота отсеков, искусственный воздух, холодный свет ламп. И табличка на переборке, на одной стороне написано «День», на другой «Ночь», переворачивает ее в зависимости от времени суток вахтенный штурман или Сан Саныч лично. Поскольку по-другому узнать, солнце наверху или темнота, для большинства команды невозможно.

Так было в том, нашем времени. Когда погрузившись вскоре после выхода из базы, мы могли снова увидеть свет дня лишь через два-три месяца, завершив поход. Но сейчас задание особое, на борту «гости» со снаряжением, причем не только наши, но и местный осназ. А значит, всплывать в процессе будем, кому-то удастся и на солнце погреться, тропическом.

Курс зюйд-зюйд-вест, скорость двадцать два, глубина триста. Техника работает нормально, боевой дух команды на высоте. Проблемы если и возникают, то по мелочи. Хотя и иногда неприятной: так, например, на камбузе сдохла электроплита, и судя по тому, что комдив-два Мыльников сам побежал туда устранять неисправность, вместе со своими орлами, случилось что-то серьезное. Ну Петрович доложит.

А я, как положено отцу-командиру, на взгляд команды, размышляю над важными делами. Хотя все вроде ясно и так. И ведь наверняка на месте планы придется менять, подстраиваясь под обстоятельства – но это уже когда придем. Вводные, которые нельзя изменить, содержатся в пакете, запертом в моем личном сейфе. Фотография, описание цели – судна, которое мы должны встретить. Аналогично для судна, с которым мы должны взаимодействовать самым тесным образом. Только главное не перепутать, поскольку и то и другое принадлежат к одному и тому же типу «либертосов», пароходов в десять тысяч тонн грузоподъемности – тех самых, которые американские верфи строили в огромных количествах, быстрее чем субмарины Дёница успевали их топить.

Плюс: пока всего лишь совершаем переход из пункта А в пункт Б, тихо и незаметно, никого не трогая. Минус: идти надо гораздо дольше, чем в прошлый раз. Кажется, Сталин всерьез решил использовать нас исключительно для особых задач, ну а фрицы, кто попадется, это побочный результат. Когда в конце марта пришел «двадцать второй» уже конвой, мы всего лишь стояли в Полярном в готовности к выходу, а затем, ночью выскользнув в море, успели еще отстреляться новыми торпедами.

Эти торпеды отличались от прежних улучшенной головкой самонаведения. Всего лишь изменили диаграмму направленности датчиков, чтобы сектора пересекались впереди, запрограммировав идти по равновесию сигнала прямо по курсу. В итоге получили, что если прежняя торпеда шла непрерывной «змейкой», тратя запас хода, то это брала курс прямо на цель, а значит, эффективная дальность стрельбы резко выросла. А на подходе, как нам сообщили, торпеды с активным наведением. И (держись за кресло!) примите экспериментальную партию торпед с захватом кильватерного следа! Что позволяет, помимо лучшей помехозащищенности, ставить головки самонаведения не только на электрические, но и на паро-газовые торпеды, более быстрые и дальнобойные.

А если еще удастся сделать что-то подобное японским «длинным копьям» с дальностью хода десять миль? И с самонаведением. Вот это точно будет вундервафля!

Причем мы, то есть «Воронеж», получаем по сути опытные экземпляры. Насколько я помню, так делали в эту войну англичане, поставляя в войска поначалу очень несовершенные и незавершенные образцы, но уделяя огромное внимание их доводке в процессе, попутно решая проблему «ложки к обеду» и учета требований фронтовиков. В отличие от немцев и американцев, предпочитающих долго «вылизывать» все на полигоне, и запускать в массовую серию уже завершенную, отлаженную конструкцию.

А с наведением по кильватеру ведь в сущности нет ничего революционного. Лишь инерция мышления: никому в голову не приходило сделать мини-эхолот, направленный не вниз, а вверх. Зачем, ведь чтобы измерять глубину, гидростат проще и надежнее! Но дело в том, что за кораблем остается длинный (в километры!) след «взболтанной» воды, в которой звук распространяется по-другому. И если датчик это засечет, отрабатывается сигнал «к повороту» (естественно, направление движения цели надо задать заранее, иначе торпеда будет с равной вероятностью как приближаться к цели, так и удаляться от нее). Но при правильном выборе путь торпеды будет «змейкой» под днище цели. В отличие от акустики, этот способ, как я сказал, не накладывает ограничений на собственный шум торпеды и может быть установлен не на тихоходной электрической, а более быстрой (в разы!) паро-газовой. И если мы получим такое до конца войны… и ведь за рубежом еще долго не догадаются! Притом что внешне (синусоида за корму цели) картина очень похожа на работу пассивного самонаведения, на шум винтов. Будут же все прочие голову ломать, как это русским удалось скрестить такое с совсем неподходящей торпедой!

Так что мы горим желанием испытать новые изделия не на полигоне, а по врагу. Если представится случай.

Перед нашим уходом из Полярного Кириллов принес и показал нам справочник «Джейн» 1942 года (вышел только что), примечательный тем, что в этом справочнике уже были мы!

Раздел «Россия» (да, в те годы в «Джейне» отчего-то писали именно так, а не СССР), подводные лодки. Тип MORGIKHA, количество 1 +? (то есть сколько в постройке, неизвестно). Год постройки сорок второй. Водоизмещение 6–8 тысяч тонн (занизили втрое). Как и размеры. Скорость нам приписывают двадцать узлов под водой, глубина погружения до ста метров, дальность плавания предположительно до 2 тысяч миль (измерили по Норвежскому морю и району наших замеченных действий), тип двигателя – вальтеровская турбина замкнутого цикла, с большим расходом топлива и окислителя. Вооружение нам приписали десять-двенадцать торпедных аппаратов и… Ну и фантазия же!

Рисунок впечатлял. Похоже, что кто-то что-то видел, но именно что-то. Отдаленное сходство имела лишь рубка, ну еще плавник вертикального руля. А корпус больше напоминал французский броненосец девятнадцатого века, с сильно заваленными вглубь бортами и четко выраженным форштевнем, лишь наклоненным не вперед, а назад. На плоской, хотя и сильно ужатой с боков палубе, перед рубкой была трехорудийная башня, как на крейсере «Киров». А за рубкой хитроумная конструкция, увенчанная целой батареей зенитных автоматов «с возможностью уборки в корпус», как было написано в тексте. И еще художник каким-то образом умудрился приделать этому монстру ангар и катапульту, «для бортового разведчика или автоматического самолета-снаряда».

Я раньше был о составителях «Джейна» гораздо более высокого мнения. Они и в самом деле верят, что вот это может плавать и погружаться? Ну мы не гордые, развеивать их заблуждений не будем. Пусть думают так – и большего от нас не ждут.

Пока же наиболее интересным мероприятием на борту являются «проповеди» Григорьича. Нет, про религию там ничего нет, но как назвать политинформацию, если народ у нас поголовно беспартийный? Впрочем, в давние времена попы в провинции в воскресной проповеди не только слово Божье несли, но и заменяли СМИ – сообщали и комментировали новости, объявляли распоряжения власти. Так что слово «проповедь» вполне подходит – а нам очень интересно, что сейчас творится в мире. Война ведь…

На нашем фронте как раз затишье. Бои идут лишь на плацдармах за Днепром, и на самом большом, у Запорожья и Днепропетровска, и на нескольких малых: оказывается, успели наши еще кое-где зацепиться за тот берег. Еще, как в той, прежней истории, вовсю кипит воздушная битва, только не на Кубани, а над Керченским проливом, и, судя по тону сообщений, наши берут верх.

А вот в Европе уже месяц делается черт-те что. Аналогов в той истории не было. Для начала немцы (бывшая армия Роммеля, кто там сейчас вместо него, не знаю) крепко держатся в Тунисе до сих пор. Им сумели, под защитой франко-немецкого флота, пропихнуть еще пару конвоев, англичане их пощипали, но основная масса грузов дошла. Наступать фрицы не пробуют, но все атаки союзников через горные проходы отбивают, и с большими для американцев потерями.

Затем союзники бомбили Брест (не тот, который крепость, а французский военный порт с верфью), где застрял на стапеле недостроенный суперлинкор «Клемансо», мощный корабль, равноценный американской «Норт Каролайн», вот только заложен был слишком поздно, в тридцать девятом. Саныч нашел в своих данных, что и в нашей истории немцы пытались что-то с ним сделать, и даже спустили на воду в сорок третьем. На мой взгляд, дело было безнадежным: чтобы достроить такой корабль, укомплектовать его экипажем и завершить его курс БП требовались минимум года два. Но англичане с некоторых пор стали недопустимо нервными и, узнав от разведки про немецкую суету на верфи, не замедлили поступить точно так же, как Нельсон с Копенгагеном. Они бомбили Брест и раньше, но вот так массированно никогда. Кроме корабля и верфи, сильно досталось и городу, погибло несколько тысяч гражданских.

Петен в ответ разразился гневной речью. Ну прямо как товарищ Сталин: «соотечественники, французы, дети мои» (вот только не «братья и сестры»). Заявил, что «проклятому Альбиону», независимо от войны с немецким фашизмом, совершенно не нужна сильная и независимая Франция (что, на мой взгляд, абсолютно верно), а потому англичане всегда вредили, вредят и будут вредить французскому народу (ага, и тут везде «англичанка гадит»!). И не успокоятся, пока не опустят бедную Францию на уровень какого-нибудь Сенегала. Припомнил в подтверждение все накопившиеся счета к Англии за последнюю тысячу лет: и Азенкур, и сожжение Жанны д’Арк, и Ла-Рошель, и Трафальгар, и Ватерлоо, и, конечно же, «Катапульту» в Оране. Я этой речи, конечно, не слышал, но когда прочел, уже по возвращении (Кириллов дал, в рамках наших «исторических консультаций») – да, впечатление сильное. Представляю, что чувствовали французы, слушая вживую!

После войны традицией нашей (и западной тоже) истории стала легенда, что Виши было абсолютно незаконным сборищем каких-то предателей, капитулировавших перед Гитлером (ну а де Голль, конечно же, герой и патриот). Но если следовать исторической правде, в Виши переехало из Парижа Национальное собрание (французский парламент), самая что ни на есть законная власть! Ну а Петен был на тот момент не самочинно вылезшим диктатором, а премьер-министром (чрезвычайные полномочия, фактически как у фюрера или нашего вождя, он получил из рук того же парламента по его доброй воле). Еще добавлю, что в своем государстве (в нашей истории отнюдь не прекратившем существование после ноября сорок второго) он пользовался абсолютным авторитетом, его называли просто Маршал или Старик.

Я встречал в какой-то книжке сказанное про него «французский Жуков», что, на мой взгляд, перебор. Жуков все же был полководцем, выигравшим не одно сражение. Петен был, может, и неплохим генералом, но вот не было у французов в Первую мировую аналогов Сталинграда, Курска, Берлина.

Но все же, повторяю, именно он, с правовой точки зрения, был абсолютно законным правителем Франции. Капитуляция – так не в вожде дело. Французы сломались психологически, потеряв в той, прошлой войне треть мужчин «цветущего» возраста. Еще до начала войны в речах их политиков неоднократно звучало, что лучше уж поражение и рабство, чем такая победа (снова, ей-богу, гордишься за наш народ – у нас даже в известные времена заявить такое решались только совсем одиозные фигуры вроде Новодворской, но никак не политики с трибуны!). Так что, стань в сороковом президентом хоть де Голль, это не изменило бы абсолютно ничего.

Я говорю об этом так подробно, чтобы вы поняли, насколько серьезным было тогда отношение французов к тому, что скажет Старик. Что отлично понимали и англичане, установив на подконтрольных им территориях французской Африки (напомню, Алжир тогда считался не колонией, а департаментом Франции, таким же как Нормандия или Гасконь) оккупационный режим. Вряд ли стоило ожидать от алжирских французов героизма белорусских партизан, но вот смутные сообщения об «актах саботажа» уже были, что отвлекло у союзников часть их войск (самое важное последствие!) и серьезно ослабило их натиск на тунисскую группировку.

Еще Петен объявил «предателями нации» всех французов, кто не вместе с Францией в этот трудный час. Реакция де Голля пока неизвестна, а вот группа летчиков «Нормандии» опубликовала в «Правде» коллективный ответ. Мол, мы солдаты, а не политики, и знаем лишь одно – Гитлер есть абсолютное зло и главный враг Франции и французов. И свой долг перед Родиной понимаем как необходимость сражаться с немецким фашизмом до полной Победы. Тогда и будем думать о собственной судьбе – но если путь домой будет закрыт, то СССР заявил, что благосклонно отнесется к нашей просьбе о предоставлении советского гражданства. Это, надо полагать, сам товарищ Сталин заявил, кто же еще может такое решить и пообещать? А что, полсотни боевых пилотов, с опытом, ценное приобретение, особенно в свете возможных будущих разборок с теми же англо-американцами, и чем мы хуже Петра Первого в привлечении иностранных спецов?

Теперь не видать мне Парижа, вот мечтал я когда-нибудь попасть в этот город, чтобы просто посмотреть, какой он. Сам не знаю, отчего, вроде нет у меня французов в предках? Уже не получится даже теоретически, поскольку Парижа больше нет. 1 апреля (вот ведь насмешили!) сначала ночью, а затем днем, тремя волнами, англо-американские бомбардировщики сделали из Парижа не Хиросиму, но Дрезден сорок пятого (точная цифра самолетов неизвестна, называют и шестьсот, и целых полторы тысячи), высыпав несколько килотонн фугасных бомб и напалма. Но если англосаксы надеялись взять кого-то на испуг, то получили как раз обратное.

Еще в 2012-м успел я посмотреть фильм про Тараса Бульбу. Снято хорошо, но я о другом сейчас. Вот казаки, порубежники, на службе у польской короны, за казенное жалование, веря в своего православного Бога (кстати, в те времена разница между поляками и казаками была лишь в вере, стал бы сын Тараса полноправным шляхтичем, в католичество перейдя, – не путайте с временами фрицевской «высшей расы»). Так это каким местом думали шляхтичи, считая, что, если сожгут дома казаков и вырежут их семьи, запорожцы напугаются и будут лучше служить? Или поляки у себя лишь с потомственными рабами дело имели?

Так вот и англичане – хотели устрашить, а вышло… Франция в итоге является официальным союзником рейха, как и Румыния, Финляндия, Венгрия, Италия. И что не смешно, внутри ее самой резко упал авторитет и де Голля, и Сопротивления – зато французы побежали записываться в добровольцы на Восточный фронт, чтобы отомстить. Петухи безмозглые, мы-то тут при чем? В общем, весело выходит…

А может быть, в этом и была подлинная цель? Не для устрашения лягушатников, а для осложнения жизни нам – чем больше разъяренных европейцев помчится мстить на восточный фронт, тем трудней придется СССР и тем тяжелей будет участвовать в послевоенной дележке мира? Политика, однако, вещь абсолютно иррациональная. Казалось бы, с чего это опущенный немцами уже ниже плинтуса Петен заявил, что будет воевать на стороне Германии? Ведь весь смысл существования Вишистской Франции был – как-то отсидеться втихую после разгрома, не попасть опять в мясорубку. И вдруг такая агрессивность? «Вперед, сыны отчизны милой, мгновенье славы настает!» А французский народ, конечно, такой тупой, что тут же взял под козырек и ответил: «Есть, наш Первый Маршал!»

А ответ простой: нельзя быть слабым. И если тебя сломали однажды – обязательно будут гнуть еще и еще. Когда Петен принял тот ультиматум фюрера – «вы с нами, или будет оккупация с самым жестоким зверством?», – он открыл путь тому, что случилось сейчас. Если его последний манифест был написан в Берлине. Режим Виши был нужен фюреру, чтобы не отпустить в руки англичан французские колонии и флот. Если флот и так уже у рейха, а колонии захватили британцы, явочным порядком, то зачем тогда нужна независимая Франция?

И что бесноватый потребует от французов завтра? Ведь те уже не смогут отказать – какие есть собственные интересы у оккупированной страны!

В общем, ну и пес с ними! Меня все это беспокоит лишь с одной стороны: что творится сейчас в Атлантике? Хотя нас это не должно никак коснуться, мы тихо и незаметно пройдем мимо, до африканских берегов. И, как с «Галисией», нужно будет найти и встретить объект, идущий из пункта А в пункт Б. Но вот дальше… На этот раз от меня ничего не скрывали, потому что окончательное решение будет за мной. Воевать нам с США или нет? А как должны реагировать американцы, когда и если поймут, что у них увели транспорт с урановой рудой?

– «Раумбот» сумели у немцев взять? Ну а теперь то же самое, только побольше и подальше. И не у фюрера, а у союзников.

Ну и шутник же Лаврентий Палыч!

– По приоритету. Первое – СССР должен быть как жена Цезаря, то есть вне всяких подозрений. Затем, второе – уран не должен доплыть до Америки. Третье – он должен попасть в СССР. В таком порядке и соблюдайте. Да и постарайтесь вернуться живыми, это вне шкалы.

Да уж, если сам грозный нарком прилетел в Полярный… Еще в курсе адмиралы Кузнецов, Головко, Зозуля. Все остальные задействованы «втемную», включая структуры Наркомата ВМФ, штаб СФ, и я не могу даже предположить, что еще. Анализ информации, все необходимые расчеты, обеспечение связи. И на завершающем этапе подключение сил и средств Северного флота. Как только войдем в нашу зону ответственности (лишь бы без английской погони на хвосте), можем не беспокоиться уже ни о чем. Вот только до того надо пройти несколько тысяч миль по чужим водам. Это притом, что в Атлантике хватает сейчас и немецких субмарин. Но отчего-то мне кажется, они будут самой меньшей из проблем.

Может и впрямь, ограничиться минимумом? Это, кстати, большая редкость на войне, чтобы приказ ставился не категорически, сделать это и в такой срок, а задавался интервал, по минимуму? Зато никакого риска, пришли, утопили, исчезли в океане. Даже если этот транспорт, по имени Charles Carroll, будет охранять целая авианосная группа, как «Галисию», разве помогло тогда это испанцам? Больше того, поскольку мы будем не советской, а «немецкой» подлодкой, нам дозволено бить не один транспорт, но и его эскорт. Просто, надежно, с гарантией. И СССР ни при чем.

Вот только при успехе советская ядерная программа будет ускорена на несколько лет. А это, в сегодняшних конкретных условиях, очень много стоит. Ведь когда завершится эта война, наши бывшие союзники не уймутся. Это мы воевали – за то, чтобы нам жить. А в США непременно спросят: где прибыль? Кто вернет нам деньги, вложенные в войну? Где новые рынки сбыта? Где мир «пакс Америка», по угодным им правилам? Так ради чего воевали – чтобы отдать Восточную Европу СССР? И как только они все это осознают… нет, нам не будет немедленно предъявлен ультиматум, может быть. А просто те, кто действительно правит Соединенными Штатами (и всем капиталистическим миром, других ведущих фигур на том «полюсе» не будет), нет, не президент, его министры, генералы, сенаторы, а главы крупнейших банков и корпораций, собравшись, примут Решение. И после этого лишь вопрос времени, когда начнется новая война.

А нам нужен мир. Просто потому, что время работает на нас. Сейчас у них в разы больше ресурсов, их ВВП превосходит наш на порядок. Но я помню график из какой-то книги, прочитанной еще там, в ином времени (странно, я все чаще начинаю думать, что 2012-й – это мир «тот», а здесь «этот»). Так вот, там был изображен рост советского ВВП, измеренный не абсолютно, а в процентах от американского. С сорок пятого по шестидесятый он вырос с чуть больше десяти процентов до сорока, дальше пошло замедление, и площадка на уровне пятьдесят в годы застоя (а может, и глобализации). Но четвертая фаза капитализма еще не наступила, а значит, у нас пока преимущество. Но чтобы реализовать его, нужен мир. А чтоб обеспечить его, нужна сила, которую единственно лишь и понимают акулы мирового капитала.

В общем, мне решать… А я уже решил. Что надо хотя бы попытаться. А уж если не выйдет, топить. Начнем с немецких субмарин в Атлантике. А то нехорошо получится, если, к примеру, завтра линкор «Нью-Джерси» (или еще кто-то, ему равноценный), утонет, а среди «мальчиков Дёница», или кто там у них за него, не окажется героя на Рыцарский Крест. А у американцев и англичан разведка работает, и они тоже зададутся вопросом, кто отличился. Я войну с союзниками развязывать не собираюсь, боже упаси – но как в этом конкретном походе ситуация будет, сугубо в рамках поставленной задачи, знает лишь Господь, а потому подстраховка не помешает. И нашим спокойнее, когда пойдем назад с трофеем. Год сорок третий, «битва за Атлантику» еще к перелому не подошла, это осенью случится, сейчас же там с переменным успехом, потери тяжелые с обеих сторон, так что пропажа из эфира нескольких субмарин даже немецкое командование не удивит и не встревожит, обычное дело. Тут главное не перестараться и не устроить U-ботам бойню как на севере. Так что хватит трех-четырех, причем последние желательно ближе к основному месту действия. Ну а дальше все будет по плану. Вот только по которому?

– …хорошо-то как, мужики, вот первый раз отдохнул! – говорит Большаков, потягивая пиво и заедая его крупными вареными раками.

Кок все же молодец, как сумел приготовить (а Сидорчук все достать)! Ведь на борту такие люди! И сам Андрей Витальевич, которого мы давно уже не видели, и все его ребята в полном составе, лучшая команда спецназа СФ из далекого 2012 года.

– Война войной, а отдых по расписанию, – отвечает Саныч, – а то вдруг завтра бой, а я уставший? – И выуживает из вазы очередного рака.

Мы сидим сейчас в сауне – я, Саныч, Григорьич, Большаков. Петрович сейчас замещает меня в ЦП, а Серега Сирый был, но быстро убежал, обеспокоенный своим хлопотным хозяйством. Пиво великолепное. Но мы и Сереге, и Петровичу немного оставим, чай, не звери же!

Наша сауна – это предмет жгучей зависти местных: видеть такое на борту подлодки? Но для нас это не роскошь: про необходимость восстановления сил – вдруг кто-то с усталости не тот клапан откроет – я уже говорил. Деревянная отделка, такие же скамейки, самый настоящий бассейн в предбаннике, два на два метра всего, но бассейн! Когда лодка хорошо удифферентована и идет ровно, полная иллюзия загородной бани на даче, вот сейчас двери откроем, а там чистый воздух, солнышко, сосновый лес. Воздух у нас, конечно, чистый, и вроде не пахнет особо – но эту атмосферу подводник со стажем от натуральной отличит в первый момент. А наверху триста метров холодной атлантической воды. И год тысяча девятьсот сорок третий от Рождества Христова. Вот только не тот сорок третий из нашей истории, а другой, уже отличающийся.

– …к нам в штурмовые группы уже поступают самые настоящие «калаши» местного изготовления, – рассказывал Большаков. – Не зря, выходит, тогда образцы передали, и ПК, и АКМ с АК-74, и СВД, и много чего еще. Правда, тяжелее тех, из будущего – ствольная коробка из толстого листа. Но бьет не хуже тех, привычных. Сам проверял!

Разговор наш – в основном монолог Андрея Витальевича, прерываемый изредка нашими вопросами. Жутко интересно, а как там, на суше? Поскольку, при всем уважении к флоту, главное дело вершится именно там.

– О боевых делах вам лучше при случае у Юрки Брюса спросить, – говорит Андрей Витальевич. – Вот он ни одного случая не упустит. До двух сотен лично убитых фрицев лишь трех не добрал, когда я его из-под Ленинграда высвистнул. И считал лишь тех, у кого после самолично с тела чего-то снял на память, как сам говорит, «с гарантией, что сдох». Или у моего зама, Васьки Гаврилова, который умудрился за полгода из старлеев в подполковники выбиться, ему погоны сам маршал Говоров повесил, командующий Ленфронтом, за взятие ГРЭС. Ну а я больше в тылу, по организации.

– Знаем мы вашу организацию, – усмехается Саныч. – «К нам не подходи, а то зарэжэм». Неужели сам в немецкие тылы не ходил, как на Хебуктен, а, Витальич?

– Было, пару раз еще, – соглашается Большаков. – Вот только я не Юрка Брюс, мне не счет набивать нужно, а методику отработать. Будет теперь в СССР настоящий подводный спецназ, с наработками из двадцать первого века. Про «сухопутное» мышление повторяться не буду, это у писателя Бушкова лучше описано. Когда для сухопутчика озеро или река, это всего лишь преграда, ходу нет – а что оттуда кто-то вылезти может, не сообразят.

– Так это еще до Бушкова, – решает вставить слово Григорьиич, – читал я, что был в Ленинграде подводный осназ, где командиром Прохватилов. И тоже были у них такие дела…

– Ты читал, а я его вживую видел, – усмехается Большаков, – опытом обменивались. Дела они творили, но вот в каком оснащении, это просто жуть! Ты вот читал, что они не плыли, а шли по дну, в полной выкладке, как тридцать три богатыря? А в их аппарате, «Эпрон-М», даже я бы на глубину идти не рискнул, там без опыта задохнуться можно запросто! И на лицо не маска, как у нас, а шлем противогазный, хрен что там разглядишь. В общем, если мы были «амфибиями», полноценно решая все задачи обычного спецназа, в том числе и на удалении от воды, то прохватиловцам было доступно лишь то, что у самого берега или прямо в воде, вроде причалов и мостов. Было. Теперь Кусто от зависти удавится, если узнает.

Вспоминаю историю. А ведь верно, Жак-Ив Кусто свой акваланг сделал как раз в сорок третьем, и вроде даже весной. То есть сейчас, в оккупированной Франции, он что-то изобретает и клепает в домашней мастерской. Только ведь акваланг боевыми пловцами у нас вроде не применялся?

– Зато надежен почти как грабли, – отвечает Большаков, – а что пузыри от него вверх, демаскируют, так ночью или при волне некритично. Делают уже в Ленинграде, серийно, самые настоящие акваланги, похожие на наши АВМ-5. Пока для флотской аварийно-спасательной службы, и подводному спецназу СФ (это мы) и БФ (а это прохватиловцы), про черноморских не знаю. Но и аппараты замкнутого цикла, автоматы, не то что «Эпроны», а подобие наших ИДА-59, лишь большего размера, тоже уже на подходе. В общем, день и ночь – помните мемуары Кусто, как он свое первое погружение описывал, будто полет над землей, в сравнении с водолазом, ползущим по дну, как калека. Красота – а вот, фрицы, держитесь!

Да, представляю. Если Андрей Витальич, имея за плечами богатейший опыт, примерно как у бушковской «пираньи» (а ведь он, слышал, реально отметился, и в знойной Африке, и где-то на Карибах, английский и испанский знает свободно) – да, если он сумеет обучить по своему образу и подобию много сталинских «пираний», ой что будет с несознательным миром, не желающим вкушать преимуществ социализма?

– А в последнее время больше пришлось не спецназом, и даже не инженерно-саперными, а морской пехотой заниматься, – рассказывает Большаков, – не морских стрелковых бригад, бывших реально под этим названием, а именно морской пехоты, то есть имеющей особый штат, оснащение, вооружение, тактику и боевую подготовку. Все морские бригады с фронта вывели и спешно реорганизуют и обучают. Как эшелон первого броска на вражеский берег, при высадке с моря или форсировании больших рек, это задачи похожие.

– Днепр? – спрашивает Григорьич.

– Ага, – кивает Большаков, – а за ним Висла, а дальше Одер, а за ним, надеюсь, и Рейн. Водоплавающий транспорт, включая легкие самоходки-«барбосы», полученные по ленд-лизу американские амфибии, колесные и «аллигаторы» (десантные транспортеры LVT), наши и на большее замахнулись, понтон на гусеницах, по образу и подобию послевоенного К-61, неуклюж, конечно, но дорога ложка к обеду, и все лучше, чем через Днепр на бревне плыть под вражеским огнем. И чтобы все это четко взаимодействовало, как часы! Вооружение новое, пулеметы только ПК, «дегтяри» все на склад сдали. И «калаши» пока только нам поступают, ну еще «бронегрызам». Причем юмор, что названы АК-42, правда означает это «автоматический карабин образца сорок второго года», ведь Калашников тут пока еще ничего сам не изобрел, у Симонова работает, вроде как на подхвате, но, наверное, он же наши образцы к местной технологии приспособлял. Интересно, а что он еще придумает?

– АК зачем? – спрашивает Саныч. – У штурмовиков бой накоротке, траншеи чистить.

– Не скажи! – не соглашается Большаков. – Вот чему лично я морпехов наших обучал здесь, так это стрелять с воды: с качающегося плавсредства или стоя по пояс. А вот тут для ППШ или ППС дистанция может быть великовата, винтарь одиночными бьет, и с сильной отдачей – зато из АК цель типа «пулеметное гнездо» огнем отделения давится на счет раз.

– Осваивают быстро? – спрашивает Григорьич. – Все же уровень образованности не тот, что в наше время. Как с СВТ мучились, а ведь, в принципе, неплохая была винтовка. Или правда, что АК любой призывник из глухой деревни за час освоит?

– «Духи» в Афгане за пару часов осваивали, – отвечает Андрей Витальич. – А вот ты знаешь, что в штатовской армии на первичное обучение новобранцев с М-16 отводилась неделя? Разборка, сборка, чистка, смазка – вот столько было нужно, чтобы в головы вдолбить. Вот и оцени, что такое АК.

– Слышал, что те же душманы в «зоне племен» копии наших «калашей» прямо в сараях делают, – пытается блеснуть эрудицией Григорьич. – Странно даже, что здесь так долго в производство запускали.

– Товарищ замполит, вот не при подчиненных сказано: никогда не спорь о вкусе пирога с тем, кто его ел! – говорит Большаков. – Сам в Афгане не был, но с теми, кто прошел, общался плотно. И уж поверь, я с таким самопалом в бой не пойду. И тебе не советую.

– Почему?

– Потому, что премию Дарвина получать неохота. Поганое железо, да еще с нарушением технологии – это же гарантия, что очень быстро или ствол порвет, или коробку. Чтоб ты знал: сами «духи» эти самопалы брали исключительно как массогабаритные макеты, чтобы выглядеть как «человек с ружьем», наняться в охрану каравана или, напротив, чужой грабить. Напугать, может, даже стрельнуть пару раз – но если не убьют, иншалла, сразу после купить нормального «китайца», ну а АКМ нашего производства – так это предел мечтаний. Наставник мой когда-то побывал в Ливии, инструктором в армии Каддафи, рассказывал, что в одной дивизии, где пятнадцать тысяч рыл, за полгода было больше десятка случаев, когда китайский АК разрывало так, что стрелок «трехсотый» или даже «двухсотый». А вот по всей миллионной Советской Армии за все года я о таких случаях и не слышал – вероятность оцени! И это то, что делали промышленно китайцы, а не «духи» в сарае. У «калаша» конструкция простая, вот только материал и технология это очень большая разница, если что не так. Отчего из всех «калашей» лучшими считались наши и гэдээровские, худшими Румыния и Китай, ну а все прочие кто его делал, Польша, Болгария, Венгрия, кто там еще, серединка на половинку, да еще у финнов был «Валмет» на его основе, кстати очень на АК-42 похож. Так-то мужики!

Григорьич сконфуженно умолк. И взял очередного рака, одного из последних оставшихся.

– Люди здесь нормальные, – говорил Большаков, – вот не считайте предков глупее нас. Взрослеют быстро: тут в деревне считается, что и шестнадцатилетний – это полноценный работник, со всей ответственностью. У меня в одном из батальонов служил матрос Сергей Тюленин, ну да, тот самый, из молодогвардейцев!

– Да ну, Андрей Витальевич? Они ж пацаны совсем, их главному, Олегу Кошевому, шестнадцать лишь было! Таких разве в строй ставят, хоть они и герои?

– Не знаю про Олега, но вот Тюленину семнадцать в августе прошлого года стукнуло, сейчас полгода до призыва, так что добровольцем в самый раз. Уже после вызвал я его и расспросил. Все же много писатель Фадеев домыслил, в жизни по-другому было, но не менее геройски. И что любопытно, здесь этот роман не в сорок шестом будет написан, а раньше – Фадеев, оказывается, в освобожденный Краснодон уже приезжал, всех расспрашивал, записывал. Посмотрим, что у него получится, в этой истории…

– Раки что, уже все? Нет, те для Петровича и Сереги Сирого отложены. Ладно, еще на посошок, остатком пива. У тебя, Андрей Витальевич, с товарищами от Лаврентий Палыча взаимодействие налажено, как они тебе?

– Нормально, как еще может быть? Если мы с ними тренировки по полной откатали. Коробку однотипную, такой же «Либертос» брали штурмом целых шесть раз, это не считая «частичных» тренировок. А морская пехота СФ пыталась нам помешать, изображая юсовских маринеров.

– Так ты мне честно ответь, во сколько сам ты оцениваешь успех захвата, процент вероятности, что пройдет? Мне знать надо, чтобы окончательно решить, по какому варианту работать будем? Топить или захватывать?

– Сто процентов, – отвечает Большаков. – Вопрос лишь, сколько у нас будет «трехсотых» и «двухсотых». Конечно, будь моя воля, я бы тех взял, кто уже с нами в фрицевский тыл ходил, из «пираний» Гаврилова, кстати, они сами уже так себя называют, хотя Бушкова не читали. Но нельзя, и ясно почему. После этой операции, мы-то и так секретоносители, а никому из здешних уже нельзя будет на фронт, не дай бог в плен, и там язык развяжут. Так что этим мужикам, кто живой останется, до конца войны в магаданском округе дослуживать, им и там работа найдется, а «пираний» куда? Ну и опять же – расходный материал на самый последний случай, и простите нас, мужики!

Да, вот отчего у взятых на борт бериевцев из осназа оружие исключительно немецкое, МГ-42 и МР-40, и внешне за немцев сойдут, и я не удивлюсь, если они все шпрехают зи дойч, как чистокровные арийцы. Это чтобы даже в самом худшем варианте, если англичане или американцы отобьют груз, и мы по какой-то причине не сумеем его утопить, играть «немецкую спецкоманду» до самого конца, не сдаваться живыми, или орать «хайль Гитлер», даже когда потащат на электрический стул. Но я очень надеюсь, что до этого не дойдет.

– И еще, Михаил Петрович. Ради будущего дела, тренажеры не уступите, преимущественно нам? Нельзя нам недели без движения, мышцы и рефлексы засыпают, реакция и координация не та. И чтобы с контролем состава атмосферы помогли.

Это он имеет в виду, что даже занятия на «бегущей дорожке» в атмосфере замкнутого цикла имеет свои особенности. Что актуально для нас, как для космонавтов. В привычном нам воздухе не только кислород и азот, но еще много чего (свыше сорока разных газов). А фильтры работают максимум на десяток. Постоянно контролируются кислород, углекислый газ, угарный газ, водород (ну еще пары топлива, периодически). При интенсивной физнагрузке в разы увеличивается как объем потребляемого человеком воздуха, так и нефильтрованной гадости – в результате абсолютно реально получить общую интоксикацию организма. Потому при регулярных и продолжительных занятиях физкультурой на подлодке необходимы контроль врача и настройка системы жизнеобеспечения. А то не боевой отряд получим, а команду инвалидов.

– Ладно, – говорю, – скажи Ивану Петровичу, я разрешил. За то, чтобы вы сработали на «ять». Ну что, мужики, пиво все?

Этот же день, США, Августа, гольф-клуб

– Ну что, господа, – задал риторический вопрос толстяк с сигарой, – ваша попытка устрашить Петена привела к прямо противоположному результату. Франция открыто вступила в войну!

– А что в этом такого уж страшного? – пожал плечами «ковбой». – Если уж мы решили, что в этом году десанта в Европу не будет. Для нас французские войска не представляют опасности, поскольку отправляются на Восточный фронт. А через год французская армия наверняка станет гораздо меньше, впрочем, как и русская – на Восточном фронте это хорошо получается у всех…

– А если не Восток, а Средиземноморье? – возразил «военный». – Возникнет серьезная опасность для нашей группировки в Африке. Баланс сил может резко сместиться в сторону Еврорейха. В худшем случае вся Северная Африка будет потеряна!

– Северная Африка – это проблема Британии, – отрезал «аристократ». – Исход войны в любом случае решится в Европе. Пусть Британская империя ослабеет больше, нам это только выгодно. А наш африканский корпус отступит, героически сражаясь. Или же героически погибнет, в зависимости от обстоятельств.

– Да, пожалуй, ситуация выгодна нам со всех сторон, – согласился толстяк. – Хотя это не то, на что мы рассчитывали, в результате мы сможем убить сразу трех, нет, четырех зайцев! Ослабить и русских, и Германию, и Британскую империю, и Францию! Они все просто упадут нам в руки после окончания войны. Единственное, что меня беспокоит: не приведет ли такое усиление Еврорейха к преждевременному выходу Советского Союза из войны? Сталин рвет и мечет. Посол прибежал к президенту на следующий же день. В очень «недружественной» форме начал объяснять, насколько это было ошибочным решением. Воевать против Германии и воевать против всей Европы – это слишком разные вещи. Россия всегда слишком сильно равнялась на Францию – это для них образец цивилизованности. Да коммунизм вспомним, по Парижской коммуне. Сталин заявил, что, пока он у власти, мира с рейхом не будет, но он не вечен, а у его генералов амбиции Наполеонов. Прямым текстом озвучил условия, при которых он даже за власть бороться не станет. Возвращение Германией потерянной территории. Показательный суд над нацистскими вождями и генералами за «военные преступления». Кредит и помощь на восстановление экономики.

– Так и не будет бороться, – усмехнулся «аристократ». – Все эти азиатские «царьки» с трона слазят только мертвыми.

– Это он нам так сказал, чтоб лицо сохранить. Но очевидно, что перемирие более чем возможно – он слишком опасается за свою власть. Его опасения оправданны. Тому, кто остановит эту мясорубку, простят многое. Вопрос только в том, насколько быстро сговорятся и договорятся. Учтите, этот вариант слишком выгоден Гитлеру: своих генералов ему не жалко, у него и так регулярные чистки, объявит английскими агентами, и готово. Тяжелые поражения от русских или легкие победы над кузенами? Эта парочка усатых может объявить, что война рейха и Союза всего лишь провокация подлых англичан. А если они помирятся, мы получим союз Германии, Италии, Франции, СССР и Японии. При таком раскладе и испанцы недолго ломаться будут. Сколько продержаться кузены? Год или месяц? Даже если мы их завалим военной техникой. А рядом с русскими Иран и Ирак. А там и Индия недалеко. СССР – это ключ. Ему просто достаточно войска пропустить по своей территории. Да и не останется Сталин в стороне при дележе такого пирога. Два континента подомнут под себя за пару лет. А потом придут и за нами. Как только флот построят. Промышленности и ресурсов им хватит.

– Это-то ясно, – вставил «ковбой». – И что же он потребовал за то, чтобы это так и осталось теоретическим сценарием?

– Базирование нашей авиации на своей территории, с целью поддержки своих войск. Увеличение помощи. Пересмотр условий возвращения поставок по ленд-лизу. Строительство нескольких заводов. Список длинный.

– А не лопнет?

– Он понимает, что все, что просит, не получит, но что-то дать ему нужно. Это вопрос ребром. Нам нужно решить, что именно и сколько. Или мы рискуем как минимум остаться с Еврорейхом один на один, уже без «русского парового катка»!

– Понимаю, к чему вы клоните, – усмехнулся «ковбой». – Хотите продать русским еще десяток заводов?

– Необходимо поддерживать в них уверенность в нашем союзе. Несколько тысяч станков ничего не решат, – отмахнулся толстяк. – Тем более что больше мы никак не можем эту уверенность поддержать. Наступление в Африке захлебнулось, и решающих побед в ближайшее время не предвидится.

– Пока что усиление русских нам выгодно, но смотрите, не перестарайтесь.

– Я тоже думаю, что поставки русским нужно увеличить, пусть и за счет англичан. Принято? – задал вопрос «аристократ» и, дождавшись неуверенного кивка военного, повторил уже утвердительно: – Принято. И наконец, что делать с этим проклятым каудильо?! Он открыто грозит пропустить немцев, теперь уже вместе с французами, к Гибралтару!

– Надеюсь, вы не хотите бомбить и Испанию? – ехидно поинтересовался толстяк. – Такими методами мы будем создавать себе врагов быстрее, чем уничтожать. Что тогда помешает каудильо сделать то же, что и Петен, когда Германия выдвинула ультиматум, и тот, не желая подвергать свой народ «ужасам войны», принял немецкие условия?

– Если каудильо вздумает прятаться за формальностями, мы можем поступить так же, – хмыкнул «ковбой», – войдем в Испанию и «спасем» ее от войск Еврорейха. И кстати, что мешает нам прямо сейчас, в случае непредвиденных осложнений, оккупировать Канарские острова, чем они хуже какой-то Гренландии или Исландии? А если каудильо продолжит свои фокусы, его вообще никто и ни о чем спрашивать не будет. И кем он будет убит, это лишь технические детали.

– Ну а пока у нас нет лишних войск, оставим его выходки без внимания, – поддержал толстяк. – Тем более каудильо и сейчас еще может чем-то быть полезен.

– Принято, – подвел итог «аристократ».

Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж», Атлантика, вблизи экватора, 9 апреля 1943 года

Ну и где эти фрицы? Где «море, кишащее смертоносными немецкими субмаринами»? Не встретили ни одной! А это было необходимой частью нашего плана. Должен же кто-то быть в ответе за наши будущие дела?

Ходим зигзагами, юго-западнее Фритауна. Акустики уже уши протерли, наверное. Только шумы моря (вернее, морской живности). Это лишь у Жюль Верна под водой безмолвие. А рыбы, чтоб вы знали, петь могут, как птицы в лесу.

Утром устроили праздник пересечения экватора. По причине военного времени и подводного положения ритуал был сильно сокращен и упрощен, но тем не менее впечатлил. Наш замполит, играя роль Нептуна, в сопровождении трех «водяных» (Три-Эс, и двое «большаковцев») совершил «крестный ход» по отсекам, строго вопрошая и в конце благословляя личный состав. И еще обед был чуть более роскошный, чем обычно – кок расстарался и испек торты, по маленькому кусочку досталось всем.

– Ну, за Победу. За жизнь после. За тех, кто в море. За тех, кого нет с нами. За тех, кто нас дома ждет.

Красное грузинское вино в плетеных бутылях. Приехало с Кавказа с письмом «героическим советским воинам». В подплаве именно оно выдается в суточной норме вместо наркомовских ста грамм. А так как быть похмельным на вахте чревато, то тосты совмещаются или стопарь лишь чуть пригубливается и ставится на стол до следующего раза.

– И за Родину, за Сталина. До дна!

Говорю совершенно искренне. Хотя сказал бы кто еще год назад (или шестьдесят девять тому вперед), что буду «за Сталина» пить, не поверил бы. В этом времени вера в вождя есть, а это дорогого стоит. Ну нельзя на войне без веры в командира, когда крикнет кто-то: «Нас предали!», то, считай, все, привет девяносто первый. Если только не подавить сразу, железной рукой, не считаясь ни с чем, – тогда можно еще выправиться.

Идем, меняя вахты, нарезаем круги на трехсотметровой глубине. На шикарный круиз, не поход боевой, как у Розенбаума, не тянет (солнца все же нет) – но войны не заметно совсем. С тех пор как вышли из Полярного, никого не утопили, будто нет нас. Благодать, а не война. Вот только что делать, если так никого и не встретим? Придется тогда работать сокращенный вариант. Транспорт утопим – и пусть после войны разбираются, кто из фрицевских подводников теоретически мог быть в этом районе и отчего не доложил!

А ведь были фрицы в этом районе. Так, что там написано в широко разрекламированной биографии германского подводного мегааса Вольфганга Люта (которую многие ошибочно считают мемуарами, но написал ее американец, уже после войны)…

«Сегодня наша U-181 пересекла тропик Рака.

Некоторые из наших товарищей уже начали снимать всю одежду и ходят полуголыми. Но ведь тепло по-настоящему еще не стало. Наш капитан, например, все еще ходит в кальсонах! После тяжелой работы удалось отчистить всю грязь в кубриках, которую нам оставила верфь, и понемногу они принимают уютный вид. Настилаются покрытия в офицерском и унтер-офицерском отсеках. Все личные вещи засунуты за трубопроводы, кожаные куртки – под матрасы, книги – под подушки, и лодка приятно пахнет дешевым бриолином и прочей французской парфюмерией. Старший рулевой снова вытащил свой карточный стол.

Угрожала скука, и наш капитан приступил к поискам лекарства от этой болезни. Возобновились шахматные и карточные турниры. Стенгазета сообщала: „Сегодня в 16:30 начнется блицтурнир во всех отсеках. Заявки принимаются боцманом Хавраном до 16:00. Каждый найдет себе партнера. Десять секунд на ход! Возле каждой доски будет сидеть судья с секундомером. Тронуто – схожено! Ходы назад не берутся. Если кто-то трижды просрочит время, он считается проигравшим. Это прекрасный шанс для слабых игроков, которые очень любят шахматы!“

Люди строили планы праздника во время пересечения экватора и придумывали разнообразные способы убивать время. В кормовом отсеке образовался тайный клуб, но Лют быстро разогнал его, сравнив не то с Ку-клукс-кланом, не то с масонами. В носовом торпедном отсеке начались тайные джазовые концерты. Лотар Энгель утверждал, что это дело рук Кручковски. Как только Лют выходил за пределы зоны слышимости, например, поднимался на мостик, радист доставал свои любимые пластинки: „Тайгер Рэг“, „Оркестр рэгтайма“, „Мы развесим выстиранное белье на линии Зигфрида“. Все они были куплены во Франции и Бельгии. Матросы полагали, что, поступая так, они ведут себя очень умно.

Но Лют не был глупцом. Он прекрасно знал об этих пластинках, но делал вид, что ничего не замечает. Его вкус не опускался до „низкого“ джаза. Лют предпочитал классическую музыку, популярные народные мелодии, марши – словом, то, что было дозволено. Он заявлял во всеуслышание: „Немец не должен любить джаз. И не имеет значения, нравится ему джаз или нет. Он просто не должен любить его, как не должен любить и евреев. Партия так постановила“.

Однако он был достаточно умет, чтобы понять: если слушание джаза улучшает настроение команды, то лучше этого не трогать, а чтобы не ронять свой авторитет, делать вид, что не замечает.

Кроме того, у него имелась и собственная слабость: как матросы любили американский джаз, он любил английские сигары. У него лежали несколько коробок „Уппмана“. Огромные запасы этих сигар бросила британская армия, поспешно удирая из Франции. Он выкуривал по одной каждую ночь, стоя на мостике, а в воскресенье утром даже угощал ими офицеров. И это было то еще зрелище! Германский офицер на мостике подводной лодки, покуривая британскую сигару где-то недалеко от Мадагаскара, проповедует вахтенному офицеру о прелестях супружеской жизни под доносящиеся снизу приглушенные ритмы „Тайгер Рэг“…

А потом появились летучие рыбы. Как рассказывал механик маат Франц Перш, „рыбы выскакивали из воды и пролетали на высоте полуметра до 200 метров. Когда мы всплывали в утреннем тумане, они врезались в рубку и падали на палубу. Вахта тут же подбирала их и бросала вниз в рубочный люк. Кто-то однажды промахнулся и швырнул рыбу в переговорную трубу, где она и застряла. Когда от жары рыба протухла, к трубе нельзя было подойти…“»[7]

Сижу в каюте, от нечего делать читаю книгу, каким-то чудом застрявшую у Сан Саныча и избежавшую сдачи на берег. Наверное, потому, что против нас Лют не воевал, а его «подвиги» в далеком Индийском океане были не особенно интересны всем заинтересованным лицам. А скорее всего, еще и потому, что этот текст был на компах, которые теперь изучают в ведомстве Лаврентий Палыча. И ведь сумели как-то наладить не только хранение, но и передачу информации разработчикам новой техники, что уже заметно по скакнувшему прогрессу.

Про АК и ПК в армии Большаков уже рассказал. А еще наш Князь, бортовое медицинское светило, был приятно удивлен, получив в аптечку антибиотики уже местного изготовления. И шприц-тюбики с противошоковым и обезболивающим тоже в нашей истории появились много после войны, а тут, как заметил мне Князь, уже поступают в войска. Радиолокаторы и гидролокаторы (тоже собственного производства) на наших кораблях уже как минимум не хуже чем у союзников. И наверное, есть еще много того, что я не вижу и не знаю. Вот будет юмор, если наши начнут патентами торговать – нет, лучше лицензиями: мы вам право производить и ноу-хау, а вы нам постройте завод «под ключ»!

Ладно, читаю дальше. Чисто из профессионального интереса, надо ведь знать, как они воевали. И тут глаз зацепляется… Епрст!! Ну точно, есть Бог на свете!!

«Ночью 10 апреля, находясь в 400 милях юго-западнее Фритауна и довольно близко к экватору, U-181 в лунном свете заметила судно. Это был британский рефрижератор „Эмпайр Уимбрел“. Лют решил, что он станет первой добычей в этом походе.

Мы находились перед ним, и он шел курсом 225. Когда он повернул на курс 0, мы атаковали. Однако он не повернул обратно через 12 минут, как делал раньше, а повернул на курс 90 уже через 3 минуты. В ходе первой атаки Лют в 3.30 выпустил 2 торпеды. Обе прошли мимо, так как „Эмпайр Умбрел“ внезапно повернул на курс 160. Еще 3 атаки оказались такими же бесплодными. Судя по всему, англичане так и не заметили торпед, и „Эмпайр Умбрел“ безмятежно шел дальше, оставляя за собой фосфоресцирующий след.

Выполняя столь хаотический зигзаг, „Эмпайр Умбрел“ продлил себе жизнь на несколько часов. Сокращение дистанции не помогло бы Люту, так как судно шло без огней. Поэтому он дождался рассвета и подошел на расстояние 450 метров».

Ночь на десятое апреля! Сегодня – девятое! И мы как раз где-то в том районе, четыреста миль к юго-западу от Фритауна! Это надо же было так случиться, что эта книжка попалась мне в руки именно сейчас. Хотя как сказать, по большому счету это втык штабным. Ясно, что офицеры операционного отдела СФ и Наркомата ВМФ не были допущены к тайне «мы из будущего», но мы-то куда смотрели? Обязаны были главного виновного назначить еще в Полярном, зная место и время. Ведь на этом театре, надо полагать, не изменилось пока ничего? И история катится по тем же рельсам?

Или все же изменилась? Что во Франции творится, и конкретно в кригсмарине? Мог этот «бриллиантовый» мегагерой, будущий кавалер всех мыслимых в рейхе наград, выйти позже или раньше, с другой совсем задачей?

С другой стороны, «история тоже имеет эластичность». Тут мы спорили с будущим академиком Александровым (посвященным в нашу тайну) о философских аспектах параллельных времен. По-простому, если наши времена действительно «вдоль» и ход истории разделился, оказывают ли они влияние друг на друга или все полностью автономно? Сан Саныч предположил, что оказывают. По одной причине: система должна быть устойчива. А значит, для каждого процесса обязательно должен существовать и обратный. Если предположить, что подобный нашему феномен все же не уникален, за всю многовековую историю, то должно возникнуть просто огромное количество «перпендикулярных» миров. А если предположить, что после «расщепления» воздействие постепенно сходит на нет, то будет дальнейшее слияние двух ветвей снова в одну. А отрезок (по месту и времени) раздельного существования так и останется загадкой истории, о которую будут ломать копья профессора, отчего это разные свидетельства говорят о разном. Как, например, князь Олег, тот самый, укушенный змеей. Где и когда это с ним случилось: две авторитетнейшие летописи называют 912 год от Рождества Христова и 922-й, Ладогу и Киев! А как на самом деле было, бог весть.

Академик не согласился, сказав, что физика знает массу принципиально анизотропных и необратимых процессов. Например, вся термодинамика (точнее – статистическая механика), обратимость ее процессов – только в рамках наложенного условия «квазизамкнутости». А уж физика ядерная имеет дело с процессами необратимыми принципиально – ядерный распад необратим и непредсказуем (для конкретного атома, в массе применяется статистический анализ) принципиально. Так что здесь скорее впору апеллировать к Шредингеру с его волновыми функциями с «хвостами», уходящими в бесконечность, туннельными эффектами и прочим…

Тут активно включился Серега Сирый, и разговор зашел в такие квантово-эйнштейновские дебри, что я почти перестал его понимать. Уловил лишь то, что в метавселенной, включающей все параллельные реальности, доказано существование между ними энергетического взаимодействия, поскольку наш перенос есть с научной точки зрения как раз обмен энергиями и массой. А если так, то параллельные реальности действительно обязаны друг на друга влиять. И обнаруживается связь разности в скорости течения времени и направления переноса – более скоростной поток времени в одной вселенной «тормозится» за счет переброски (утечки) массы/энергии в другие реальности. То есть перенос возможен преимущественно из будущего в прошлое, если не учитывать возможность локальных флуктуаций. Ну и картинка же выходит!

– Фантастика! – сказал Петрович, когда я, поспешив в ЦП, обрисовал ситуацию. – Ведь так все уже поменялось, не должно уже все настолько совпасть. Ясно, отчего при планировании на этот факт внимания не обратили. Книгу помню, даже Лаврентий Палыч на нее как-то сослался в разговоре с Зозулей, наверное, на компе прочел. Мы же всю историю перевернули, и на море тоже, и в Атлантике. И Лют, наверное, сейчас у Гибралтара, а не по пути в Индийский океан.

– А ведь может и так быть, – вдруг ответил Саныч. – U-181 – это ведь «тип IXD2»! Большая, автономность огромная, но «бегемот», неповоротлива в сравнении с «семеркой». Потому никогда такие лодки у немцев в Северной Атлантике не воевали – только и исключительно в удаленных местах вроде Индийского океана. И Лют ей командует – его же назначили, когда до Франции волна наших изменений дойти еще не могла. И фрицевская манера не лезть туда, где могут убить, а набивать себе счет в далеких «краях счастливой охоты». И если еще эта «эластичность» истории – вполне может быть так, что все совпадет.

– Значит, проверим, – подвожу я итог. – Что теряем?

Ну, ушастые, если вы мне какую-то «девятку» прохлопаете! А уж если еще и она нас как-то обнаружит… На средних «семерках» у фрицев точно гидролокаторов не было, а вот на океанских «девятках» иногда встречались. Имей мы «родной» боекомплект, и беспокоиться было бы не о чем – но вот «местные» торпеды имеют весьма ограниченную дальность. А значит, придется подходить к цели на две-три мили, рискуя быть ею засеченным. В отличие от авианосных групп двадцать первого века, где мы и стрелять могли с удаления в десятки миль.

– Командир, есть контакт!

Ну вот. Наш клиент или кто-то другой? Нет, шумы винтов гражданского судна. Стоп, а если это тот самый транспорт? История меняется, а груз по расписанию? Вот и проверим тезис об «эластичности». Вдруг и в самом деле утопим «бриллиантового», который в кригсмарине был тем же, что Рудель с Хартманном у люфтов? Кого тогда в Берлине легендой сделают взамен? А может, его и сделают. Мы ведь на себя его личину наденем. И радиоигру проведем, как на севере, когда на «Шеер» охотились. Будет в этой биографии рассказ о том, как Вольфганг Лют, истинный ариец, характер нордический, и прочая, и прочая, в последнем походе утопил пару американских линкоров и авианосец в придачу, о чем были посланы радиосообщения – после чего U-181 на базу не вернулась, пропав без вести где-то в Атлантике. Ну про линкоры шучу, конечно, – если назад мы транспорт поведем, нам будет не до того, – но вот если вдруг британский крейсер по пути нездоровый интерес проявит… А если все же урановоз топить придется, и по пути домой налегке нам навстречу выйдет гоп-компания – пара «Айов» или «Саут Дакот» и парочка же «Эссексов» и куча мелкой шоблы в охране? У нас, правда, приказ: корабли союзников атаковать исключительно в рамках поставленного задания или в целях самообороны. Ну а если по пути домой мы подвергнемся нападению американской эскадры – вернее, сочтем, что сейчас они на нас нападут? Будет это считаться «превышением» или останется в статье «необходимая оборона»?

Да, размечтался… А что хотите, если там практически всю службу меня готовили воевать именно против американцев (назовите в 2012-м другого вероятного противника России на море!) и, когда я вижу в море корабли под «матрацем», у меня скачет адреналин на чистом рефлексе?

Короче, пасем транспорт. Идем в трех милях к югу, глубина двести. Начальное удаление засекли, теперь можем вести его прокладку на планшете по угловому перемещению, ГАК в пассивном. Ждем.

– Контакт, пеленг двадцать пять, предположительно подводная лодка под дизелями!

– Сигнатура записана, с «семеркой» не совпадает.

– Пиши: предположительно немецкая «девятка». Вот и попалась нам наконец.

Ага, а то дважды уже англичан по ошибке утопили, за нее приняв. Плыви, бриллиантовый. Хотя пока еще нет, ему бриллианты к Рыцарскому кресту как раз за этот поход повесят, из которого он вернется с рекордным счетом. Ну какая в Индийском океане ПЛО?

Однако нам вступать рано. Во-первых, что со свидетелями делать, британца тоже топить, что ли? А во-вторых, и это главное, очень желательно перехватить и расшифровать его радиообмен. Как мы иначе будем от его имени рапортовать о победах?

А британец? За нашего я вступился бы, наплевав на все. Не демократ я, чтобы ради целесообразности быть в стороне, когда своих бьют. Ну а этот «Эмпайр», как его там, что ж, судьба ему такая. Остаемся на глубине. Слушаем, рисуем на планшете.

Точно, четыре атаки. От одной даже нам пришлось уклоняться. Стрелял-то он понятно, по транспорту – но вот не люблю, когда торпеды прямо на нас, пеленг не меняется, ясно, что дистанция почти пять миль и хрен попадешь под водой, ну а вдруг прилетит такое еврейское счастье? Боевые торпеды, как известно, по прохождении дистанции тонут. А какая у немецких торпед Второй мировой предельная дальность, я не помню, вдруг совпадет, и на нас достанет и на глубине? Пришлось рвануть в сторону, увеличив ход. Услышал ли нас фриц? Теоретически мог, на самом пределе, если у него очень хороший акустик.

Нет, не услышал. Продолжает охотиться на транспорт.

«В 5:50 U-181 выпустила еще 2 торпеды. Обе попали в „Эмпайр Умбрел“ – первая в корму, вторая в носовую часть. Экипаж сразу бросился к шлюпкам, а радист отправил сигнал бедствия. К утру „Эмпайр Умбрел“ все еще не затонул, хотя команда покинула его»[8].

А вот хрен вам! Пятой торпедной атаки не было. Доклад с ГАКа – лодка всплывает! Затем слышна артиллерийская стрельба, правда, с непонятной задержкой.

Ну да, Лют же у нас артиллерист! В самом начале флотской карьеры командир зенитного дивизиона на крейсере «Кенигсберг». И это пристрастие у него так и осталось, даже в биографии указано – «Нотр дам», «Клеантис», португалец какой-то, и этот «Эмпайр». Правда, там было написано, что стрелял уже по подбитому и брошенному судну. Это чем же был гружен транспорт, что выдержал два попадания торпедами, пустыми бочками, что ли? А так как про другие случаи записано, что он расстреливал шлюпки, то не завидую я сейчас экипажу «Эмпайра». Интересно, а это тоже было:

«Орудия U-181 молчали с момента потопления „Клеантиса“, то есть почти шесть месяцев. Они были грязны, а стволы забиты смазкой. Последние артиллерийские учения проводились очень давно, и можно было смело сказать, что кое-кто на борту лодки вообще ни разу не стрелял из орудий. И все-таки Лют вызывал наверх артиллеристов.

Первый снаряд, который попытались выпустить из тридцатисемимиллиметрового орудия, заклинило в стволе, и он взорвался с ужасным треском. Стальные осколки полетели во все стороны. Ствол орудия буквально вывернуло наизнанку, как зонтик, с которого содрали материю. Оглушенные люди стояли, пошатываясь. Проклятья, крики, плач… И кровь.

Корабельный кок Вильгельм Виллингер корчился от боли, его колено было размозжено осколком. У боцманмата Кюне оказался сломан локоть. Матросу Эриху Виллу осколок величиной с кулак попал в спину, хотя он стоял в нескольких метрах. Многие получили порезы и ушибы»[9].

Что-то не понял. Артиллерист довел свою матчасть до такого безобразия? А куда командир БЧ-2 смотрел (как эта должность у немцев называлась)? Не похоже на мега-аса, который во всем должен быть совершенством. Может, и его счет – сорок четыре утопленных – это такой же блеф, как триста сбитых самолетов Хартманна?

А у нас, кстати, сколько уже числится, утопленных абсолютно реально? Ровно пятьдесят фрицев, два британца, один «Канариас» и «Галисия». А до конца войны еще далеко…

Всплываем под перископ, выставляем антенну. Пока ночь, не увидят. Успеваем рассмотреть последние минуты горящего британца. А фриц не уходит, будто ждет чего-то. Ну и мы подождем…

Под утро поймали его радиограмму. Наши компы фрицевский шифр ломают быстро, опыт есть. Да, как вернусь, надо будет рассказать академику Александрову про «эластичность» истории. Все как там – на U-181 разорвало пушку, один убитый, двое тяжелораненых, просят любую лодку, возвращающуюся домой, их забрать.

«Виллингер был похоронен в море на экваторе. Приказ, отданный в понедельник 12 апреля, детально расписывал порядок похорон.

9.00. Форма экипажа – короткие коричневые брюки, тропические рубашки.

10.00. Погружение для панихиды. Два человека стоят в почетном карауле у тела. После погружения караул увеличивается до четырех человек. Старший механик собирает экипаж. При входе капитана команда „Смирно!“ не подается, матросы встают или остаются сидеть молча.

Речь капитана. Затем все поют песню „Ich hatt’ einen Kameraden“. Лодка готовится к всплытию. Экипаж медленно расходится по боевым постам.

Капитан командует. Виллингера поднимают на мостик. Сопровождение – десять человек (кроме вахты). Боцман высвистывает «Отбой».

Эту церемонию похорон в море придумал сам Лют. Позже, уже командуя флотилией, он напишет в руководстве для командиров лодок, ссылаясь на этот случай: „Время от времени необходимо проводить церемониальные мероприятия для поднятия духа матросов. Парадное построение экипажа для похорон товарища было наглядным выражением уважения и скорби. Оно напомнило, что все они – солдаты, а не просто толпа. Также церемонии заставляют людей следить за собой и соблюдать минимальную опрятность. Например, если кто-то имел чистую рубашку, он был обязан надеть ее в воскресенье. Этот день был на U-181 чем-то вроде маленького праздника – поздний подъем, улучшенная еда, праздничный распорядок и так далее. Другие приятные церемонии, вроде шахматного турнира или состязания певцов, помогают бороться со скукой“».

Воскресенье, одиннадцатого. Они, значит, празднуют, а мы болтаемся поодаль и слушаем эфир. С другой стороны, нельзя сказать, что без пользы. Этим самым путем, если все удастся как задумано, мы поведем транспорт. Остров Вознесения не так уж далеко – и где британская патрульная авиация? За все время наш радар не засек ни одного самолета, даже пролетающего в отдалении. И немцы это знают, болтаются в этих водах, как на курорте – не удивлюсь, если они там купание организовали! Но ближе подходить нельзя, по крайней мере днем – увидят антенну, гораздо более заметную, чем перископ. И на глубину уходить нежелательно – тогда прощай, радиоразведка, которая многое может рассказать о силах и намерениях не только немцев, но и союзников, что для нас сейчас важнее. В общем, ловим из эфира все. И достаточно успели прояснить картину. Нет тут никаких «летающих крепостей», «галифаксов» и «ланкастеров», эти четырехмоторники уже стали проклятьем для субмарин, но в северной Атлантике, на пути между Британией и США. А на периферию у англичан пока руки не доходят и матчасти не хватает. Все появится в конце этого года и в следующем, сорок четвертом, и сплошные зоны патрулирования противолодочной авиации, и достаточные ее силы, сидящие на всех береговых авиабазах, и корабельные поисковые группы, в каждом квадрате, в тесном взаимодействии с берегом и самолетами, и даже такая экзотика, как дирижабли, оказавшиеся против подлодок еще более эффективными, чем «летающие крепости»: висит в небе сутками, видит лучше, может зависнуть, точно сбросить глубинки. Ничего этого пока нет – судя по беспечности фрицев, явно знающих обстановку лучше нас.

Следующий день. Сейчас фрицы будут своего хоронить. «Лют слыл очень удачливым, прежде не потерял ни одного человека, боевой дух команды заметно упал». И значит, если мы атакуем их именно тогда, то застанем в «пришибленном», нерабочем настрое. Противолодочных торпед у нас нет (на ЭТ-80СН я не полагаюсь), так что если субмарина успеет нырнуть… Никуда она от нас не денется, но придется караулить, под водой «девятка» выдержит двое суток, ну если совсем по максимуму, все отключено, экипаж в койках, то трое. И сделаем мы из мегабриллиантового, «командира счастливой девятки», кто фильм еще советский помнит, там «Щука» была? Но вроде «девятки» гораздо хуже «семерок» управлялись и не ныряли так быстро. Да и не ждут немцы атаки из-под воды. Единственная неопределенность – лодка U-516, пришедшая забрать эвакуируемых (кстати, в той истории «трехсотый» был лишь один, а не два). В книжке написано, что она подошла «вскоре», а вот насколько? Может, позволить ей забрать раненых и отпустить? С другой стороны, а разве сильно встревожит немецкий штаб, что подлодка по пути домой пропала без вести? С нами ее точно не свяжут. А фрицам лишний убыток. Значит, топим обе.

В 9:30 объявили боевую тревогу. И осторожно, на девяти узлах, начали выдвигаться в сторону цели. Сколько там мегаас будет трепаться, ну пять-десять минут, затем еще тело будут поднимать на палубу. С другой стороны, лучше бить их во время церемонии, чем когда они уже закончат и разойдутся по своим постам. С фашистами ведь по рыцарским правилам не воюют?

– Контакт, пеленг сто семьдесят три, предположительно подводная лодка под дизелями!

Ну вот и второй покойничек. Прикинем дистанцию. А, наплевать, успеем! Что он там увидит, и вряд ли поймет!

Время 10:10. Дистанция до цели – двенадцать кабельтовых (уточнили коротким импульсом ГАК). И сразу залп двумя 53-38СНК (наведение по кильватеру). Два попадания. Стреляли с глубины сорок, под перископ не всплывали – но по ГАКу картина классическая, шум винтов цели прекратился, слышны звуки разрушения корпуса. Песец мегаасу.

Мы же разворачиваемся навстречу второй лодке. Пожалуй, они могли и слышать взрыв. Погрузятся? Нет, чешут под дизелями. Впрочем, их можно понять – наверху день, видимость отличная, волны нет, перископ далеко виден, ну а что можно атаковать без перископа и акустикой не услышать, не предупредить заранее, это сейчас ни в какой канон не укладывается. Идут как шли, но в готовности немедленно погрузиться, лишь что-то услышав и увидев. Но не увидят и не услышат. Ну разве что шум торпед.

Мы занимаем позицию почти на курсе у фрица. И стреляем на этот раз двумя ЭТ-80СН (электрическими, с акустикой). Попали! И этот готов.

А вот теперь можно вернуться к месту утопления первой лодки. Чтобы проконтролировать, не осталось ли там живых. Иначе выйдет неудобно, доклад по радио об успехах U-181, и кто-то из экипажа в английском плену? В этих широтах выжить в воде можно и несколько суток. И по закону подлости, кто-то да пройдет мимо…

Огромное пятно соляра было видно издали. Надеюсь, рассеется за несколько дней и останется незамеченным, при такой «интенсивной» воздушной разведке. Плавали какие-то деревянные обломки и тела. Причем некоторые из них вроде даже шевелились. Позже мы узнали, что наши торпеды дошли до цели как раз в тот момент, когда десятеро из похоронной команды спускали тело в воду (то есть, считая вахту, наверху находилось семнадцать человек). Кого-то приложило взрывной волной, кто-то не выплыл. Но живые все равно остались.

И что нам было с этим делать? А как немцы поступали в подобных случаях?

У нас наверху боцманская команда и бериевский осназ. Старший энкавэдэшник орет по-немецки, ком хир, и машет рукой. Немцы не спешат исполнить, то есть налицо неподчинение. Очередь по воде, из немецкого автомата. Четверо фрицев с натугой плывут к медленно скользящему мимо «Воронежу». Причем двое тащат одного, и еще один рядом. Их вытягивают баграми, тут же вяжут руки и спускают вниз.

– Поджечь, командир?

Я оцениваю направление ветра и волны, куда все это понесет – и даю добро. Соляр, болтающийся на воде уже час, так просто не поджечь, но если использовать подручный материал (старый пробковый жилет, пропитанный бензином) и кое-какие спецсредства… Полыхнуло хорошо, поднимается черный дым. Каково фрицам, если там еще плавали живые, не хочется и думать.

«„Парусное судно, Herr Kapitan“. Вольфганг Лют поднял свой бинокль: Он не стоит торпеды. Швантке, вызывайте артиллеристов. Всех. Беккера тоже сюда. Пусть хоть во что-то постреляет».

Приказ был отдан, и тотчас внизу загрохотали сапоги. Вслед за этим на мостике появились артиллеристы. Они торопливо спускаются по трапу к орудиям, на ходу застегивая спасательные жилеты и пристегивая страховочные лини. Из погребов достают ящики с патронами и передают их в центральный пост. Моряки выстраивают живую цепочку из поста на мостик и вниз к орудиям, передавая ящики из рук в руки. Вахта на мостике удвоена. Появляются артиллерийский офицер Рихард Беккер и рулевой обер-маат Теодор Петерсен. На шее Беккера висит бинокль, чтобы лучше видеть всплески и корректировать огонь; Петерсен несет мегафон, чтобы передавать приказы Беккера артиллеристам.

Парусник и лодку разделяют не больше 500 метров. Стапятимиллиметровое орудие, установленное на носу лодки, с грохотом выплюнуло язык пламени, послав снаряд в парусник. Первый выстрел дал недолет, а потом случилась осечка. Двадцатимиллиметровый автомат на мостике вообще не стрелял. «Сырые боеприпасы», – коротко бросил кто-то.

В полной тишине U-43 медленно подходила все ближе к своей добыче. Новый ящик с двадцатимиллиметровыми патронами был передан по цепочке. Снова рявкнуло стапятимиллиметровое орудие, открыли огонь двадцатимиллиметровый автомат на мостике и тридцатисемимиллиметровая зенитка на палубе позади рубки. Первый же снаряд попал в штурманскую рубку шхуны. Теперь обреченный парусник ожил. Из заполненных дымом отсеков хлынули люди. Огонь быстро охватил мачты и снасти. Экипаж судна даже не попытался спасти его. Две спасательные шлюпки под градом головешек и пепла поспешно отвалили, взбивая веслами оранжевые волны. Столб дыма поднялся над горящей шхуной и уперся в низкие облака. Через несколько минут кто-то пробормотал: «Фок-мачта готова… Бизань тоже…»

«Словно Летучий Голландец», – нервно заметил стажер, но Лют не слышал его. Как раз в этот момент большая волна прокатилась по палубе лодки, чуть не захлестнув рубку. Когда она схлынула, смолк и грохот всех трех орудий U-43. Повернувшись к стамятимиллиметровому орудию, Лют увидел, что возле него никого нет. Волна смыла одного из артиллеристов за борт, и он висел на страховочном лине, в то время как остальные пытались втащить его обратно на палубу.

«Какого черта вы делаете?! – завопил Лют, брызгая слюной. Он указал пальцем на пылающий парусник. – Продолжайте огонь, а этот ублюдок пусть плавает!»"[10]

Он очень старался быть хорошим фашистом. Всегда громко заявлял о приверженности идеям фашизма, партии и рейху. В своем экипаже, как писал он сам, «читал политические лекции о рейхе и многовековой борьбе за него, о величайших людях в нашей истории, о великом фюрере, о расовых проблемах и вопросах народонаселения, о войне за реализацию идеи рейха». То есть добровольно взял на себя обязанности «политработника», комиссара.

Кстати, тот французский парусник он расстрелял исключительно затем, чтобы поднять боевой дух еще неопытной команды. И будет повторять этот прием еще не раз, дополнительно театрализовав – с приказом, все свободные от вахты наверх, смотреть! Или еще и поучаствовать, подняв на палубу ручные пулеметы.

А боевой корабль на его счету был лишь один – французская субмарина «Дорис», потопленная в мае сорокового. Остальные сорок три – это торгаши. И в подавляющем большинстве, идущие без конвоя, в отдаленных районах океана. Причем почти треть нейтралы. В биографии описана атака судна, которое он сам еще до того назвал шведским. Подводный мегаас… Скорее ass (дрянь).

Я смотрел на существо валяющееся без чувств на полу медотсека. Как сказал Князь, проведший первичный осмотр, его обо что-то капитально приложило головой. Но жив, сцуко, и, похоже, не помрет. Однако двое из его команды не бросили, тащили до последнего – фашисты, что сказать, вымуштровал. Те уже сидели в выгородках, у третьего оказалась сломана рука, ему сейчас оказывал помощь Князь, ну а несостоявшаяся легенда кригсмарине лежала на полу, под надзором энкавэдэшников и большаковцев (все помнили драку, которую устроил здесь же плененный командир U-703).

И что мне с этим теперь? Может, проще пристрелить и за борт?

Сначала, конечно, допросить. Хотя образцы радиообмена у нас уже есть, но мало ли… Нам ведь надо срочно, от лица U-181, радио в Берлин: «Наблюдали на U-516 взрыв, детонация торпед, спасшихся нет».

Вот зачем мы потопили вторую лодку. Депешу «от Люта» перехватят и союзники, прочтут (немецкий шифр уже взломали). И совсем не удивятся обнаруженным в этом районе соляре и обломкам. И если найдут неучтенный труп в спасжилете (и даже если в его кармане окажутся документы, указывающие на принадлежность именно к экипажу U-181), это будет объяснимо. Кого еще геноссе Лют пересадил на лодку, идущую домой, и зачем, только он сам знает.

А отчего на U-516 вдруг рванули свои же торпеды? Так всякое бывало. Как, к сожалению, и у нас на СФ был случай в шестидесятые…

Вольфганг Лют, бывший командир U-181

Еще совсем недавно Вольфганг Лют считал себя очень удачливым командиром.

Ему всего тридцать лет, а он уже корветтен-капитан, кавалер Рыцарского Креста с Дубовыми Листьями, командир уже третьей по счету подводной лодки, имея на счету почти тридцать потопленных кораблей и транспортов врага. И неизменно с ним было какое-то военное счастье, не только мастерство и опыт, но и стечение обстоятельств, благодаря которому неприятности обходили его экипаж стороной. Команда считала своего командира живым талисманом, все знали, что пока еще ни один человек под его начальством не погиб. В кригсмарине не было принято вписывать в личное дело такую характеристику, как «удачливость», в отличие от британского Роял Нэви, – но моряки любого флота любой страны во все времена хорошо знали, что это такое, и весьма ценили.

И вот, все оборвалось. Сначала в совершенно полигонной ситуации при разрыве орудия погибает один человек и трое ранено, в том числе двое тяжело. А затем при похоронах погибшего товарища случилось это. Обиднее всего, что его застигли точно так же, как легендарный Веддинген свои жертвы. Отчего после гибели «Абукира» другие два британских крейсера, «Кресси» и «Хог» будто играли с лодкой в поддавки? Потому что в те времена подразумевалось, что корабль, занятый спасением людей, неприкосновенен, как бы находясь «вне игры». После было время «неограниченной подводной войны», когда подводные лодки топили без всяких предупреждений даже санитарные транспорты – но опять же неявно подразумевалось, что нарушать правила могли лишь охотники, то есть германские субмарины. Печально-торжественный момент, похороны в море погибшего товарища – и когда акустик внизу истошно заорал «торпеды!», в самый первый миг Лют почувствовал не страх, а возмущение столь вопиющей неуместностью подобного действа. Еще секунда ушла на осмысление, ситуация казалась невероятной, вражеская подлодка в этих водах – против кого и как она сумела так точно выйти на нас, может, акустику показалось? Но вот заметили и быстро приближающиеся следы на воде, и уже не было сомнения, но и времени не было тоже. Погрузиться? Но океанская лодка «тип IXD2» совсем не «семерка», она неповоротлива, неуклюжа. Дизеля на полный, лево руля, привести торпеды за корму, все лишние с палубы вниз, по своим боевым постам. Одна торпеда вроде бы должна пройти за кормой, но, проскочив уже мимо, она легла в циркуляцию, на лодку! Но прежде чем она попала, вторая торпеда взорвалась под дизельным отсеком. Что было дальше, Лют не помнит, так как сильно ударился головой.

Он очнулся запертым в железном ящике. Тускло горела лампочка, на полу валялось какое-то тряпье. Хотелось выть: у кригсмарине были такие торпеды, по истечении заданной дистанции переходящие с прямого хода на спираль, но чтобы так повезло, чтобы торпеда свернула как раз в нужный момент и в нужную сторону?

Он был заперт в отсеке не надводного корабля, а субмарины, опытный подводник легко почувствует маневр погружения-всплытия. Но какого же размера должна быть лодка, если на ней предусмотрены специальные помещения для пленных? Такое лишь у французов было на «Сюркуфе». Наверное, американцы, они всегда страдали гигантизмом в строительстве субмарин. Если так, то это еще не самое худшее, вот англичане к пленным подводникам были безжалостны, обозленные потерями, а янки имели репутацию беззлобных простаков.

Его вытащили из его узилища через несколько часов. Двое, не матросов, а больше похожих на солдат морской пехоты (тут, на борту, особое конвойно-абордажное подразделение есть?), провели его через пару трапов, с одной палубы на другую (что тоже было для подлодки невероятным), но гораздо большим потрясением было увидеть русские надписи на переборках и шкалах приборов и услышать русскую речь. В глазах Люта русские, как и все славяне, были не больше чем объектом завоевания германской расы, неким ресурсом, должным дать рейху решающее преимущество в сражении с англосаксонской плутократией за мировое господство. И говорить с ними для истинного арийца было тем же, как для римского патриция общаться с взбунтовавшимися рабами. Нецивилизованное славянское быдло, в сравнении с культурными германцами, не могло быть ничем иным, кроме как безмолвной рабочей силой. И то, что эти азиаты убили его экипаж и взяли в плен его самого, было вопиющим нарушением мирового порядка. Потому что лишь высшая раса имеет право убивать представителей расы низшей, приводя к покорности и регулируя их численность, – но никак не наоборот!

Он пытался представить, как должен вести себя истинный ариец и германский рыцарь, волей судьбы попавший в руки дикарей. Но ему не дали собраться с мыслями, грубо втолкнули в помещение, непривычно большое по меркам подводной лодки, со всеми атрибутами, положенными кают-компании корабля первого ранга, включая портрет русского вождя над столом, за которым сидели несколько русских, безусловно, офицеры. Лют пытался придать своему лицу и взгляду самое презрительное выражение, какое подобает арийцу по отношению к низшим существам.

– Лют Вольфганг, родился в 1913 году в Риге, в семье подданного Российской империи. Так как это место в настоящее время входит в состав СССР, признавшего себя правопреемником Российской империи, то указанный Лют, пребывая на службе в вооруженных силах воюющего с СССР государства, подпадает под указ об изменниках Родины, при взятии в плен подлежащих расстрелу.

Лют был поражен такой наглостью. Да, он родился и жил в Риге, в семье остзейских немцев, и перебрался в рейх после прихода фюрера к власти, чтобы поступить на службу в кригсмарине. И с еще большим удивлением он слушал, как русский зачитывает его биографию – до июня 1934 кадет на крейсере «Карлсруэ», затем военно-морское училище в Мюрвике, первая офицерская должность с декабря 1935, командир зенитной установки на крейсере «Кенигсберг», с февраля 1937 в подводном флоте, обучение, с июля 1938 второй вахтенный офицер на U-27. Участие в Испанской войне (два боевых похода). С октября 1938 – первый вахтенный офицер на U-38[11], под командой Генриха Либе. С декабря 1939 – командир лодки U-9. Норвежская кампания, без успехов. Французская кампания, потоплена французская субмарина «Дорис».

У русских шпионы повсюду? Ведь этот допрос ведется не в подвалах их гестапо, называемого НКВД, а здесь, на субмарине, потопившей его U-181. Неужели у каждого русского есть такие досье на всех офицеров кригсмарине? Или русские шли специально за ним? А как они могли найти его в море, если он сам не знал точно, куда пойдет?

– …военный преступник, виновный в потоплении многочисленных нейтральных судов: шведских «Фландрия» и «Патрия», эстонского «Линда», латвийского «Сигурдс Фалбаумс» (в списке еще около десятка названий), равно как не только в злостном и преднамеренном неоказании помощи экипажам, но и в расстреле спасающихся на шлюпках и вплавь. Что является вопиющим нарушением международного права.

К чертям вас со всем вашим «правом», подумал Лют. О нем вопят слабые, сильный же сам диктует правила, угодные ему. Бедная Германия, которую все желают растоптать, унизить, отнять землю, расчленить на части! А когда Германия поднимается с колен, против нее объявляют крестовый поход, объявив империей зла. Вы ограбили нас, по Версальскому договору, который вы сами считали несправедливым. Даже в Риге, как во всех бывших русских землях, к немецкой общине относились как в рейхе к евреям – ненавидели, презирали, всячески угнетали в правах, вплоть до того, что запрещали говорить на своем языке. Немцев ограбили, отобрав всю собственность, недвижимость, землю, как у «некоренной» национальности, законодательно ограничили право чем-то владеть. Подменив закон силой, вы сами дали нам урок, что сила – это и есть закон! А значит, мечтой каждого немца (я не имею в виду отребье), стало «Дойче юбер аллес», вернуть своей стране и народу место в мире, принадлежащее по праву! По праву самой культурной и цивилизованной нации, единственно достойной править Европой, ну а после всем миром!

– …вместе с тем имел весьма посредственную морскую квалификацию. Так, в январе 1941 лодка U-43, которой он командовал, затонула прямо у причала в Лорриане, по грубой халатности трюмных и недосмотру старшего механика, за что, однако, несет прямую ответственность и командир[12]. Разрыв орудия вследствие ненадлежащего ухода за матчастью также не может характеризовать его как командира с лучшей стороны. Впрочем, не исключено, что подобные инциденты служили цели избежать боевых выходов в момент, когда немецкие подводные лодки несли особенно большие потери. Следует отметить, что подавляющая часть потопленных им судов – это безоружные транспорты, в том числе и нейтралы (почти третья часть от общего количества), идущие вне конвоев, в удаленных районах океана, при отсутствии всякой ПЛО. Что позволяет охарактеризовать обвиняемого не как воина, но как трусливого бандита, которому всего лишь повезло попасть в места, где в изобилии беззащитной и непуганой добычи.

Протестую! Не бандит, а диверсант! Так учил нас «папа» Дёниц – идти туда, где нас не ждут, не готовы к обороне! Сами же британцы говорят, что нехватка тоннажа едва не поставила их на колени. Тогда какая разница, где потоплено судно, потенциально могущее перевозить британские грузы, в Ла-Манше или у острова Мадагаскар? В то же время очевидно, что во втором случае поймать можно не одно судно, а три, пять, десять, при меньшем риске для охотника.

Ну а с U-43, да, было дело… Ребята крепко выпили после удачного похода, никому не хотелось оставаться на борту, когда ждут аппетитные француженки. Кто знал, что эти идиоты разобрали часть забортной арматуры и оставили «на завтра», а вода вливалась в трюм? Я что, должен механика подменять? Он сам обязан был все проконтролировать и обеспечить, я-то тут при чем?

– …зато он не только во всеуслышание заявлял о своей фанатичной приверженности нацистской идее, но и по сути добровольно проводил в своем экипаже «партийно-политическую работу», задолго до введения в штат кригс-комиссаров.

Что вы хотите от меня? Зачем вы все это мне говорите? Вы, проклятые рабы, посмевшие поднять руку на своих господ! Безумием для цивилизованных стран было разыгрывать «русскую карту» в спорах между собой, отныне этого не будет никогда! Как у римлян было принято, что раб, взявший оружие, хоть для защиты своей никчемной жизни, подлежал казни со всем своим потомством. Когда фюрер загонит вас в Сибирь, вы навсегда станете лишь рабочим скотом. Как вы смеете судить того, кто выше вас? Хотите убить меня, убивайте, после вашей капитуляции с вас спросят и за это!

– Слушай, фашистский скот, если будешь упорствовать, мы тебя не расстреляем, а живьем засунем в торпедный аппарат на глубине в двести метров. И тебе очень повезет, если ты сразу захлебнешься, гораздо хуже для тебя будет каким-то чудом достичь поверхности и уже там сдохнуть от кессонки. Вот только умрешь не ты один. У нас записано, что ты очень любишь свою жену Ильзу из Засница, которая должна вот-вот родить тебе уже третьего сына. Ты ведь и не вступил в НСДАП – а значит, тебя, как и весь беспартийный экипаж твоей U-181, объявят изменниками, с заключением семей в концлагерь. О твоей верности фюреру не узнает никто, ты будешь считаться предателем, а твою беременную жену и двух детей ваше же гестапо бросит в Дахау или Освенцим. Как думаешь, останутся они там живыми?

Будьте вы прокляты, русские! Неужели вы посмеете?

– Прошлым летом ты устроил экскурсию всему своему экипажу в «восточные земли», к своему другу Грейзелю, кажется, он там вице-гауляйтер? Специально затем, чтобы показать команде, как живут славянские недочеловеки под арийским сапогом. Вы гордитесь своими зверствами на временно оккупированной территории над нашим мирным населением, включая детей. Так отчего мы должны жалеть ваших?

– Чего вы хотите?!

– Радиосообщений с борта U-181 в штаб, будто ничего не случилось. И помни, что пока на берегу уверены, что с вашей лодкой все в порядке, твоей жене и детям не грозит концлагерь. Ваш поход планировался на шесть месяцев, и шифр, называемый, если я не ошибаюсь, «Беллатрикс», действителен до первого октября? Ну а что будет дальше, пусть это тебя не беспокоит – думаю, осенью уже столько ваших солдат будет у нас в плену или пропадет без вести, что фюреру придется бросить в лагеря половину населения рейха. Короче, решай, или подписываешь вот это присоединение к «Свободной Германии» с обязательством выполнять все ее приказы, или вылетаешь за борт вместо торпеды.

Будьте вы прокляты, русские!

– Где подписать?

«Адмирал Арктики» Тиле, Нарвик, 13 апреля 1943 года

Господи, за что?!

Друзья из Берлина дали мне знать, что мой арест и обвинение во всех поражениях Арктического флота – дело уже решенное. На фоне того, что творится в армии, удивляться приходится даже не этому факту, а тому, что этого не случилось раньше. Может, кому-то в высоком штабе приходила в голову здравая мысль, что я невиновен, что с другим на моем месте было бы то же самое, а кто-то должен командовать флотом? Или они просто искали кого-то на мое место? Человека, которого не жалко? Ведь русский «змей» или не пойми что никуда не исчезнет из моря, ну если только в то самое пекло, из которого он вынырнул. А значит, наш флот будет и дальше терпеть поражения – и кого назначить ответственным за них?

Застрелиться? Или все же попытаться оправдаться? Бесполезно – эти черномундирные и слушать не станут, если все уже решено.

Мертвые позора не имеют? Пока за мной не пришли – выходить в море, ловить «змея». Такая победа спишет все, еще и на место покойного Редера встану. Вот только встреться в море этот «змей» нашему флоту – результат заранее известен. Было уже, вместо «Шарнхорста» – «Тирпиц». Ах да, «Цеппелин». И чем помогут его палубники против того, что прячется в глубинах? Если это действительно демон из ада (не смейтесь, после случившегося можно поверить в любую чертовщину), то чем Сталин расплатится с ним после?

Конвой PQ-23, что как раз идет в Мурманск? Может быть, намек мне был дан свыше – одержи победу, и простится, служи дальше, ну а если нет… Даже если нам и удастся его «пощипать», а это весьма вероятно, поднять палубников в отдалении, «штуки» с пикирования отработают очень хорошо. Вот только если русские не дураки (а в последние полгода на это надеяться может лишь идиот), этот «змей-демон» тоже будет там, возле конвоя. И погонится за нами, желая отомстить – а может, и уйдем! Если не думать о палубниках, а сразу, выпустив авиагруппу, самым полным на обратный курс. Хотя стоп… самолет ПЛО здесь, у Нарвика! И еще несколько самолетов в русской зоне пропало. Конечно, это могут и истребители быть, по радиусу могли достать Пе-3 из Банака, но как они ночью находили гидроплан над морем, у русских что, уже локаторы на истребителях появились? Наши подводники в русские воды уже идти боятся, в экипажах лодок стало обычным перед выходом туда писать завещание. И считать, что им дьявольски повезло отсидеться где-то в море, никого не встретив, но чтоб и их никто не заметил. Может, этот «демон», проголодавшись, стал уже и самолеты хватать, летящие низко, в противолодочном патруле?

И что с моральным духом экипажей делать? Притом, что все знают: если пропадут без вести, то семьи в концлагерь? Идиотский закон, но попробуй возрази. А русские время от времени сообщают о лодках «Свободной Германии», и фотография Петера Грау была в их газете – неужели не клевета, и впрямь, перешел? Умный, мерзавец, еще до Сталинграда почуял, куда ветер дует. И из-за кучки предателей подозрительность ко всем?

Есть еще один вариант. Лодки, которые ходят в английскую зону, возвращаются живыми и с победами. Не все, конечно – но там ничего подходящего под категорию «неодолимой чертовщины» нет. Британцы сильны, но это самая обычная, привычная нам война. Такая же, как, кстати, и на морском пути в рейх, к югу. Выходит, «змей» не может выйти из некоего ограниченного района?

Однако ведь и директиву о борьбе с британским судоходством никто не отменил. План «Ахерон» давно уже в сейфе (вот название придумали, а впрочем, вспомните, чем «Вундерланд» завершился, «страна чудес»), и новые наработки по нему, с учетом изменившейся ситуации и разведданных, ведутся исправно, а что еще делать штабным? Так отчего бы не попробовать? Тем более что в Атлантике, по последним данным, нам открылась ну очень вкусная цель. Как наша разведка сумела добыть маршрут и график движения «черных королев»?

Сколько надо времени, чтобы перевести «Ахерон» в активное состояние? Подготовить, обеспечить, и вперед? Надеюсь, успею раньше, чем за мной придут. Это будет несправедливо, если меня отправят вслед за Редером, а русский «змей» будет плавать неотомщенным. Но сейчас, не зная, что это такое, не имея оружия, выходить против него – это просто самоубийство.

Значит, пока топим британцев!

Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж», Атлантика, вблизи экватора, 16 апреля 1943 года

Чур меня! Приснится же такое!

Нет, я понимаю, что Микита Нахалков – это уже имя, раскрученный бренд. Но это не значит, что на него сами по себе идут деньги! А получить обещанный грант от Госдепартамента хотелось бы не только вам, но и мне.

Мистер Нахалков, я уважаю ваши личные пристрастия, но только когда они не в убыток рынку. Все эти сталинские зверства, штрафбаты, лагеря, заградотряды и прочие репрессии нашей публике уже приелись и не вызывают никакого интереса. А этот ваш новый сценарий, по сути та же ваша «Цитадель», где там у вас злобные чекисты гонят толпу зеков с палками в атаку на немецкие пулеметы? Только на военно-морскую тему – для свежести впечатления мало, черт побери!

Вы хотите, чтобы ваш новый фильм был успешным и взял не один «Оскар»? Тогда вы просто обязаны придумать что-то такое, чего до вас не было ни у кого! Чтобы публика шла смотреть именно ваше творение, а не «одно из».

А вы что понаписали? Ладно, допустим, у русских в ту войну уже была атомная субмарина. Плевать на историческую достоверность, это такая же условность, как фанерные декорации в театре. Предположим, у Сталина был в тридцатые свой «Манхеттен», опередивший время, но тупые палачи Ежов и Берия не оценили, расстреляв безвинных ученых, чьи имена навеки скрыты в архивах НКВД. Или среди ученых нашлись те, кто ужаснулся перспективе сверхоружия в руках бесчеловечного режима и сумел предотвратить ценой своих жизней? Да, так будет лучше, можно развить в вашем следующем фильме, приквелы нынче в моде. А здесь можно лишь намеком, чтобы заинтриговать.

Так вот, допустим, у русских была атомная подлодка в сорок втором, сляпанная кое-как русской кувалдой, радиоактивный «корабль смерти», опасный прежде всего для собственной команды – и потому экипаж комплектовался смертниками-зэка. Как в сцене из вашего фильма, где русский адмирал читает ведомость расходных материалов: «нижние чины, сто штук, на один поход», «начальствующий и технический состав, двадцать пять штук, на три похода», «командир, одна штука, пять походов». И чем дальше вы собираетесь держать внимание зрителей, я вас спрашиваю? Все эти пережевывания зверств и страданий в котором уже по счету вашем фильме до того надоели, что вызывают лишь брезгливое ощущение грязного туалета, а не сочувствие и желание смотреть дальше!

А если повернуть дело так? Русские – это не рабы, а гладиаторы. Подобно тому как принесение себя в жертву во имя богов, благости их к своему народу, считалось добровольным и почетным, у диких племен – и даже на заре Рима гладиаторы были не рабами, по приказу убивавшими друг друга на потеху толпе, а жертвами ритуальных поединков во имя того, чтобы стоял Рим, они были людьми, гордившимися своим выбором! Попробуйте переписать сценарий именно так – что получится?

Я даже знаю русские песни, мистер Нахалков. «Мне на этом свете ничего не надо – лишь бы моя Родина-мать была жива». В этом ключе и пишите. Да, смертники, но – считающие свой выбор за честь! И зэка, загнанные на подлодку приказом, и добровольцы, будут и такие, готовые отдать жизнь за глоток свободы. Ведь в смерти ни для кого нет различия – мы выходим в море, оставив на берегу НКВД, страх, вообще весь груз земных забот, уже одной ногой за гранью, не принадлежа к миру живых, но те, кто попадут под наши торпеды, сдохнут еще вернее!

Покажите это, мистер Нахалков! Как перед атакой смертники-пилоты садятся в управляемые торпеды, и весь экипаж провожает их как героев. Или похороны тех, кто уже не может работать, умирает от лучевой болезни – как их хоронят в море, выбрасывая на глубине через торпедный аппарат еще живыми, а один из таких полутрупов все пытается объяснить сменщику тонкости обслуживания какого-то механизма, чтоб не отказал? Больше таких сцен, как в «Нарайяме», – у этих людей ничего нет, кроме их долга и этой субмарины, заменившей им дом. У них нет имен, только должность, «матрос такой-то номер, такой-то вахты, отсека». Нет семей, лишь служба, где поставили. Первое и последнее, что у них осталось, – это служить, и делать это хорошо.

И ради бога, переделайте эпизод с пожаром в девятом отсеке! Пусть будет главная Идея: мы придем и умрем, ну пусть чуть раньше, сгорим заживо, до последнего крутя рычаги, только чтобы корабль был вечен. Думаю, зрителей это впечатлит больше, чем ваш вариант с чекистом, который машет пистолетом среди пожара, разгоняя команду по боевым постам.

Да, мистер Нахалков, это и будет открытием вашего фильма. Совершенно новый взгляд на русских, объясняющий, как им удалось победить в той войне. Показывающий абсолютную несовместимость русской идеи с традиционными ценностями западного мира, как права личности, собственность, демократия, толерантность, политкорректность. Думаю, фильм будет иметь оглушительный успех. Вам хватит недели, чтобы переписать сценарий?

И последнее. Что за непонятное название – «Утомленное море»? Чем вам не нравится, ну, скажем, «Подводная лодка К-19»?

Ну и бред! Вот так наловить зеков и поставить на боевые посты атомарины? В то время как сам Курчатов, изучая службу в дивизионе-1 (движения) нашей БЧ-5, за месяц лишь подошел к тому, чтобы его можно было (теоретически) к несению вахты допускать?

Впрочем, наш Микита свет Нахалков имеет фантазию крайне изощренную. Если «Брестскую крепость», снятую студией Батьки, здесь, с одобрения Сталина, показывают по всему СССР и даже перевели для проката в США, то крутить «Утомленных солнцем» и прочее я бы тут не рискнул категорически. В лучшем случае, все будут долго смеяться, это где режиссер видел такую войну, такой фронт, таких солдат, а в худшем – набьют морду и сдадут куда надо, как шпиона, труса и паникера. Красноармейцы с палками вместо винтовок – говорят, да, в сорок первом бывало такое, в запасных полках, в процессе учебы, для отработки ружейных приемов и штыкового боя. Но никак не на фронте, в атаку вперед, до такого маразма даже под Москвой не доходило – а в фильме гениального Микиты, судя по погонам, действие происходит уже во второй половине войны.

Чем тот бред завершился, я не досмотрел. Разбудили меня, срочно вызвав в ЦП, как медведя зимой. И настроение соответствующее.

– Командир, глянь! Куда это корыто крутит?

Петрович уступает мне место у перископа. Цель, которую только что опознали как крейсер ВМС США тип «Кливленд» в трех милях к весту, по пеленгу 260. А тот, кого мы ждали, урановоз «Чарльз Кэрролл», меняет курс, сворачивая вправо, на нас. Пеленг 130, 132, 135, не меняется, дистанция двадцать пять кабельтов… Пеленг 132, 130, 128. Пожалуй, пройдет у нас за кормой, курсом на норд. И расстояние будет всего ничего, тут и лодка этих времен попасть бы могла. А крейсер идет пересекающимся, пеленг 265, курс норд-ост. Перископ опустить, могут обнаружить! На планшете идет прокладка, операторы ведут обе цели. Пожалуй, стрелять сейчас самое время.

«SOS… (сильные помехи)… (координаты) атакован немецкой подводной ло…» Дальше передача прервалась, кто послал, неизвестно. Нам как раз известно, потому что мы и отправили эту радиограмму, сутки назад, указав место в сотне миль к западу. Получив такое, в штабе морских перевозок дадут всем судам рекомендацию обходить опасный район. Трасса обычного пути конвоев от Кейптауна до Фритауна лежит здесь на достаточном удалении от африканских берегов. И значит, интересующий нас объект, не дойдя до нее, свернет на север, в Гвинейский залив, где вряд ли встретится другое судно (свидетель!), ну если только еще кому-то не повезет выйти из Леопольдвиля сразу за нашим клиентом.

Еще важнее то, что те места лежат на удалении от островов Вознесения и Святой Елены, где есть британские авиабазы. Значит, и появление патрульного самолета менее вероятно. Наконец, там проходит граница зон ответственности между британскими Южноатлантическим и Западноафриканским командованиями ВМС (а значит, возможна и путаница в организации).

И наконец, это будет убедительным объяснением, как в тех местах оказалось советское судно «Краснодон», такой же ленд-лизовский «Либертос», шедший с грузом из Индии, застрявший в Кейптауне «для ремонта машины» и вышедший сразу после получения радиограммы из Москвы. Сейчас он ползет не спеша в сорока милях к северу, в полной готовности подключиться.

Фигуры расставлены – можно начинать. Заодно еще раз опробуем по реальной цели торпеды «на кильватерный след». Для случая в будущем отчете «стрельба по быстроходной цели». Нам ведь, по требованию разработчиков, подробный отчет составлять, как работало оружие, в этом мире аналогов пока не имеющее (но изготовленное уже здесь).

Еще можно сыграть по минимуму. Торпеды в «Чарльза», и раствориться в океане, как мираж. И пусть союзники (пока еще) гадают, что это было. И грех на душу минимальный – крейсер рядом, вода теплая, так что спасенных из команды будет большинство. И меня никто не попрекнет. Вот только первый советский реактор при таком раскладе запустится позже на пару лет. Так что простите, но вы оказались не в том месте и не в то время.

И зачем вам крейсер, янки? Тут бы и фрегата ПЛО хватило, или не можете никак без понтов? Ох и шум же будет после, там ведь экипаж по штату – девятьсот девяносто человек! Здоровые, улыбчивые мальчики, «мир, дружба, демократия». Горящие желанием спасать мир от плохих парней – и может даже, столь же искренне считающие нас друзьями и союзниками. Вот только если завтра им скажут, что теперь плохими назначены русские, они также с охотой пойдут нас убивать, ведь наш президент сказал!

Ну как еще объяснить? Пример вот вспомнился из жизни, что такое американский характер и психология. В девяностые в США попал по студенческому гранту сын хороших знакомых моего отца. Не юрист, «технарь», что немаловажно – оказывается, у самих американцев эдиссоны давно уже много ниже по статусу, чем менеджеры. Соседями его по кампусу (по-нашему, общаге) были серб, поляк, болгарин, двое корейцев или вьетнамцев, еще кто-то – коренной американец был только один. И показался он поначалу вполне нормальным, «своим парнем», в общем, обычная студенческая жизнь. Если не считать того, что порядки в этом кампусе были строже, чем в казарме – регламентировалось буквально все. Причем если у нас надзирающие должностные лица могли бы закрыть глаза за взятку (в любой форме) или просто хорошее отношение, то там они были абсолютно добросовестны, честны и неподкупны.

Одним из запретов было то, что категорически нельзя держать любых животных. А у серба была белая мышь, ну бзик такой у человека, любимец, почти как член семьи. Жил зверек в коробке, никому не мешая, скрытый от чужих глаз. Пока хозяин, не удержавшись, не показал своего питомца друзьям. Назавтра к сербу пришли тамошние комендачи: у вас животное, поступил сигнал, изъять! Оказалось, донес тот самый американчик, который накануне умилялся и качал головой: «Кому это мешает, не понимаю! О, какой милый зверек!» И точно так же он не понимал, какие к нему обиды, ну да, для тебя это был твой маленький друг, который никому не мешал, но это же противозаконно! Лично я тебе сочувствую, но ведь я не мог нарушить, останемся друзьями, о’кей? И на том все не кончилось – не получив прощения (удивляюсь, как ему морду не набили), американчик побежал жаловаться, и в итоге серба вызвал Самый Главный (декан или сам ректор) и категорически приказал вот с этим подружиться (проверим!), иначе объявим асоциальным типом. И раз в неделю посещать психолога для лечения от асоциальности (проверим тоже).

А потому – не верь показному американскому дружелюбию. Даже не в том дело, что обманут – искренне могут тебе улыбаться и клясться в дружбе. Но завтра им прикажут – и они будут тебя убивать, ай эм сори, ничего личного, русские, так надо, потому что у вас нет демократии, самого лучшего порядка, который мы по своему священному долгу обязаны нести всяким туземцам вроде вас – ну а если туземцы не понимают и сопротивляются, придется их немножко поубивать ради их же блага! И не забыть после взыскать с выживших плату в компенсацию наших расходов по вашему умиротворению.

Вот за что я не люблю американцев! За их манеру гнуть и ломать всех под свой стандарт, ну а если что-то не вмещается, это сломаем, это отрубим, для вашего же блага. И за маску их «доброжелательности», которая при этом воспринимается как самая подлая и гнусная ложь. Когда британцы, не скрывая презрения, смотрят на вас через губу, как единственные здесь белые люди, это и то как-то честнее. А американцы, если и проявляют якобы искренность: «Мы лучше вас знаем, как вам жить и во что верить, окей?» – то это ложь и гнусь вдвойне.

Так что не обессудьте. Сегодня не ваш день.

Командую. БИУС данные обработал, торпеды готовы. Позиция идеальная – хоть стреляй болванками, как «Конкерор» по аргентинцу «Бельграно» в восемьдесят втором. Две торпеды из аппаратов, а мы сразу же уходим на глубину. Слушаю доклады с ГАКа, смотрю на планшет. Кажется, что-то заметил, задергался, ну куда ж ты денешься, поздно, кильватерный «хвост» ведь никак не убрать?

– Пеленг совпал, взрыв! Второй взрыв! Шум винтов цели два прекратился. Цель один, пеленг восемьдесят, быстро удаляется.

Всплываем под перископ. «Кливленд» накренился и горит, потерял ход. А транспорт, судя по всему, решил дать деру. Все правильно, не самоубийца же его капитан, чтобы подходить к месту атаки подводной лодки и останавливаться там для спасательных работ. Так что экипажу крейсера остается надеяться лишь на себя. Впрочем, вы все же пока числитесь союзниками, простые матросы и офицеры – и оттого я не буду вас добивать, как канарейку. Поболтайтесь в море, пока вас не спасут. Мне сейчас «Чарльз» не нравится категорически, чего это он не на север, а на восток рванул, к порту назад? Нам это не подходит. Пугнем.

Командую:

– Лечь на курс преследования.

Быстро обгоняем, всплываем на перископную глубину. А теперь поднять перископ, так чтобы он высунулся метра на два, при скорости в шесть узлов, хороший такой бурун. И сразу убираем, вроде как неопытный командир лодки не уследил. Что по ГАКу?

– Цель отворачивает влево!

Естественно, а что они должны подумать? Сзади лодка только что утопила их эскорт, впереди другая лодка, не могла ведь та же, что атаковала крейсер, обогнать судно под водой? Значит, влипли в охотничью зону немецкой «волчьей стаи». И спасение лишь в том, чтобы бежать быстрее и дальше, вот только, будь мы немцами, хрен бы ты убежал с твоим парадным ходом в одиннадцать узлов, когда у немецких лодок «тип IX» на поверхности все девятнадцать, хотя день уже к вечеру, может, и оторвался бы до темноты. И хрен бы ты отбился своими эрликонами на большой дистанции от стапятимиллиметровой пушки, штатного вооружения «девяток».

Беги, беги, овечка. Даже покричать можешь в эфир. До утра помощь точно не придет. А за ночь может многое случиться. И бежишь ты туда, куда нам надо.

А что у нас с крейсером? Все ж добить или нет? Не ради жестокости – ради вхождения в роль. Какой подводник откажется от утопления крейсера ради какого-то парохода? Если только не будет знать, что на транспорте что-то очень ценное. Чего мы, по условию задачи, знать не можем.

А крейсера нет. Точно, утонул – плотики видны, и кажется даже, головы в воде мелькают, в перископ видно плохо. Совсем салажня там была в экипаже? Все ж сундук в четырнадцать тысяч тонн (такой вот американский «легкий», довоенные британские тяжелые «лондоны» были мельче) вполне мог бы два попадания и выдержать. Хотя под днищем рвануло, не у борта – даже без учета ПТЗ, которого на крейсерах нет, «эффект вредоносного действия» тут в разы больше. Мать моя женщина, вас же тут несколько сотен плавает! Не Арктика, вода теплая, но ведь сейчас сюда со всей округи акулы соберутся, почуяв в воде кровь, ведь наверняка кто-то ранен? Надейтесь лишь, что аварийные рации на плотиках могут быть и берег в полудневном переходе, может, кто-то вас и спасет. Но точно не мы. Поскольку мы сейчас не К-25, а U-181. А фашистский мегаас Лют на нашем месте точно бы всплыл и устроил показательные стрельбы «для поднятия боевого духа» своего экипажа. Так что мы, удаляясь по-английски и не мешая вашему спасению, показываем необычный для фрицев гуманизм.

Времени у нас и так, считай, нет. До завтрашнего утра, не больше. Утопление целого крейсера – тут же такое начнется! Вопрос, какими воздушными и морскими силами британцы здесь располагают. Кораблями вряд ли, а вот самолеты на островных базах вполне могут быть. И начнется базар-вокзал, вот только кого будут искать? Немецкую лодку или пропавший транспорт? Скорее всего, первое – особенно если под утро они поймают радиограмму с позывными судна: „атакован подводной лодкой, тону, координаты“. А мирное русское судно совершенно ни при чем.

– Андрей Витальевич, – обращаюсь к Большакову, стоящему здесь же, в ЦП, – работаем «план три», готовьтесь.

Смотрю на планшет. Наше место, место «Краснодона», расчетное (по курсу и скорости) цели, глубины, расстояние до берега. Прикидываю время.

– Саныч, рассчитай наш выход вот в эту точку. Время, и насколько опередим цель? Отлично. Ухов, передай на «Краснодон» место и время рандеву.

Уходим на глубину. И вперед – время пошло!

– Что команде объявить? – спрашивает Григорьич. – Люди уже интересуются, кого на этот раз топили? Сказать, или…

– Тех, кто завтра бросит на нас атомную бомбу, – говорю я. – Ты вот о чем подумай: штатовцы ведь не уймутся, пока на кого-то продукт своего «Манхеттена» не скинут. Вот только сильно подозреваю, что на японцев в этой истории они напасть уже не успеют. Тогда на кого? Угадай с двух раз. Поскольку две штуки и было, «Малыш» и «Толстяк», вот только не помню, кого на Хиросиму, а кого на Нагасаки. Такая будет линия партии – а под каким соусом ты это команде подашь, тебе виднее.

Капитан Юрий Смоленцев, Брюс.

Гвинейский залив, близ точки с координатами 0 долготы, 0 широты, ночь на 17 апреля 1943 года

«В прицеле враг, в стволе патрон – скорей спускай курок. Чужой свинец над головой – летящий мимо рок». Вот привязалось, в голове крутится! И самое смешное, вспомнить не могу, откуда. Не слышал я ее в нашем времени, зуб даю.

Если жить хочешь, первый убей. Это – закон войны. Если враг близко, ножом в спину бей. Правила – здесь не нужны.

Это точно. Какие дела мы творили под Ленинградом! Впрочем, и противник был не тот. Упрощенно говоря, в этом времени солдат обучают исключительно в составе подразделения – фронт туда, стреляй по команде, передвижение по команде. А при стычке малых групп в лесу на первое место выходит, когда каждый, как подразделение, сам соображает, куда стрелять, куда ползти, кого поддержать – и если все это секундой раньше противника, то ему гроб, а тебе победа. Нет, и здесь, конечно, тоже так умеют – разведчики, егеря, да и просто фронтовики, кто год воевал, – но чисто интуитивно. А у нас – система, нас так изначально учили. Впрочем, теперь и тут штурмбатальоны, ориентированные на лесисто-болотистую местность, готовят по нашей методике. Даже, я слышал, конструкторов озадачили, а нельзя ли в учебных целях сделать особый боеприпас из резины, или еще чего – чтобы и на тренировках людей гонять, как в наше время на страйкболе.

«Пусть плачут вдовы в чужом краю. Совесть твоя чиста. Враг не убитый возьмет жизнь твою. Истина эта проста».

А против нас у фрицев там была обычная пехтура. Или вообще тыловики. Знаю, что у фрицев уже есть ягдкоманды, специально натасканные против нас и партизан, но под Ленинградом мне с ними встретиться не довелось, я слышал, они на Псковщине отметились и в Белоруссии. Пока же, вот в последнем выходе за фронт, нам вообще фрицевская полковая пекарня попалась – нет, все они были вооружены и оборону держали умело… по меркам Первой мировой. Деды все, под пятьдесят, привет с той войны – ну, перебили мы их, конечно. Неинтересно даже. Вот с егерями их в лесу в догонялки поиграть! Не думаю, чтобы выучка у них была лучше, чем у горных егерей под Петсамо. Зато заменить таких спецов для фюрера будет куда трудней.

До чего дошло: у фрицев унтера уже боятся бегать с автоматами. Так сильно мы проредили их поголовье, что к чертям ордунг и устав, отделенным и «замкам» тоже хочется жить. Несколько раз было: завалил фрица с МР-40, после подхожу к нему «сувенир» снять – кокарду, погон или знак, ведь у фрицев чрезвычайно распространены были знаки, как у нас в позднем СССР – за классность, за специальность, за участие в чем-то. Знак нужно снять для контроля, что точно дохлый, сто девяносто семь у меня уже таких «достоверных», а сколько тех, насчет которых я проверить не успел, бог весть, причем не меньше четырех десятков – в рукопашке, холодняком или даже руками. И у того дохлого фрица с автоматом оказались погоны рядового. После случай представился, одного такого взял живым и спросил ради интереса. Оказывается у фрицев теперь обычное дело, когда перед боем МР (по уставу, один на отделение) дается тому, кто чем-то провинился.

Не успел я с егерями пободаться. Зато погоны новые получил – сам генерал Федюнинский сказал, что негоже старлею ротой командовать, ну это случайно вышло, когда мы у станции Семрино фрицевский опорный пункт брали. Девять месяцев назад лейтенантом был – может быть, войну полковником закончу. А пока выдернул меня и всех наших командир товарищ Большаков – для особо важного дела. «Какого… вы на передовой делали, – говорит, – это же не ваша работа, подводный спецназ?» – «Так боевой опыт, тащ капитан первого ранга!» – «У вас что, своего мало? Убьют прежде времени, а это никак нельзя!»

Вывели нас аж на Волгу. Звенигово мое недалеко. Но отдыхать не дали. Время есть – пока морпехов учи. Ну и пришлось. И ведь не салаги – фронтовики. Под Сталинградом дрались, в Анапу высаживались (а есть и такие уникумы, кто в сорок первом под Одессой начинал, а затем Севастополь). Братишечки, морская душа, «черная смерть», чему мне их учить? А не скажите!

Ох, вот верно говорят, ждать да догонять хуже нет. Особенно когда адреналин прет, весь на взводе – знаешь, что вот в дело сейчас, и хочется уже скорее! Ну да сам Большаков с нами, парадом командует, ему виднее. Так о чем я? А, как я рукопашку преподавал! Вспомнить о чем-то – а то сейчас с резьбы сорвешься. Тут дело тонкое предстоит, как нас предупредили, это не какой-то фрицевский опорный пункт вырезать или даже штаб захватить.

Так вот, хоть не врач, но поверю, как учили – что наши мышцы состоят из волокон «быстрых», работающих, как пружинки, импульсами, и «сильных», на постоянную нагрузку. Пропорция где-то два к одному, из чего следует, во-первых, что «на рывок» развивается большее усилие, но на короткое время, а во-вторых, человек «перекачанный» – это не боец. Просто потому, что от тычка чем-то острым мышечная масса не спасет – а вот на скорости есть шанс. И основа всех «восточных единоборств» (вот идиотское же название, ведь и не восточные, и не единоборства, ведь бой один на один – это лишь частный случай боя одного с несколькими) – это сделать так, чтобы все мышцы срабатывали синхронно, ноги-туловище-плечо-рука, в один момент, концентрируя всю силу в одной точке, куда бьешь (в том и фишка каратэ, когда у мастера удар рукой весит полтонны, а удар ногой тонну с лишним – работают все мышцы тела, а не одна ударная конечность). А защита – это отыграть так же, но не встречать силу лоб в лоб, а добавить «боковую составляющую», чтобы удар пролетел мимо. А теперь представьте, что противников несколько и удары летят с разных сторон. Так перемещайся, чтоб они друг другу мешали, а тебе было удобно работать с каждым в отдельности – работай не только руками-ногами, но сначала головой!

Кто говорит, что воюем давно уже не руками? На последний случай – все приемы боевой рукопашки очень хорошо накладываются на работу ножом, лопаткой, да и прикладом, и штыком. Главное же, ради чего я сейчас трачу свое и ваше время, которое вы могли бы посвятить учебному окапыванию или метанию гранат, – рукопашный бой очень хорошо тренирует голову! Быстро и на автопилоте сообразить, что делать в любой ситуации, найти «двигательное решение». Этим и будем мы сейчас заниматься. Смотреть – и делать как я!

После был перелет на Север. Пароход, стоящий в отдаленной бухте – который штурмовали мы, совместно с приданным осназом. Им было легче, не приходилось нырять в ледяную воду. Брали пароход разными способами – со шлюпок, с воды, ночью, на время. И с взводом морпехов на борту, которые всячески старались нам помешать, вот только до стрельбы не доходило! И никто не знал, зачем это было нам нужно – с задачей нас ознакомили, только когда «Воронеж» вышел в море.

Ночь. Жарко. Чернота такая масляная, луны не видно, лишь звезды, да море слабо светится, планктон, что ли? ПНВ с глаз сдвинешь, и почти ничего уже не разглядеть. Четыре резиновые лодки, такие же как на немецких субмаринах, с подвесными моторами. Сколько с ними возились, кожухи особые, шумоизоляция, выхлоп под воду – но чтоб было тихо? В каждой лодке по двое наших, из спецназа 2012 года, и четверо осназовцев, в одной еще и наш командир.

Как высадиться на судно, в море, на ходу? Был вариант – «шлюпочная» группа (осназ) изображает терпящих бедствие – огни, ракеты. И когда жертва остановится их подобрать, наша группа (боевые пловцы) взбирается с противоположного борта, одновременно с возвращением и подъемом на борт шлюпок. По другому варианту предполагалось сцепить лодки попарно длинными тросами, и на «сомалийский» манер, когда судно проходит между и лодки притягивает к борту. Были и еще варианты (и по каждому, даже самому экзотическому, мы тренировались) – но вот сейчас окончательно было выбрано, подход к борту и высадка, без всяких изысков. В этом времени не ждут абордажа – и не знают еще, что такое ПДСС.

– Идет! Готовность…

На лодке командира мигает узконаправленный ИК-фонарик, и она начинает смещаться в сторону. Нас наводит «Воронеж», выставив неподалеку антенну радара – цель видна хорошо, а нас слышно, движки по команде заведены и даже при остановке работают вхолостую. Мы должны оказаться на курсе судна, чуть справа и чуть слева. Нас не должны заметить – если пригнуться, то на воде будет видно какое-то бесформенное пятно, может, плавающие обломки, никак не ассоциирующиеся с опасностью.

Идет. Слышу характерное чмыханье паровой машины. И замечаю силуэт. Нас хорошо вывели – судно пройдет между нами, не дальше чем в кабельтове. Две лодки с того борта, две лодки с этого. Заметить нас не должны! Ждали бы нападения, предохранились бы просто – периодически осветительные ракеты в небо, луч прожектора по сторонам, и расчеты у эрликонов – расстрелять на подходе любой подозрительный предмет. Но ПДСС еще нет, а вот субмарина, утопившая их эскорт, есть – и не факт, что поблизости не ходят другие, и надо проскочить в ночи незамеченным, без огней, боясь себя выдать. А значит, нам путь открыт.

Судно проходит. Мы на траверзе. Вот мимо нас уже проходит середина корпуса, рубка с трубой. Вахтенные смотрят в стороны, а тем более за корму, гораздо меньше, чем вперед. Пошли!

Мотор на полный, и вперед. Подойти к борту, чуть позади трубы. Ни в коем случае не к самой корме, чтобы не затянуло под винт. Борт транспорта возвышается над головой на три метра. Как влезть – ну, спрашивать смешно. В Советской Армии было упражнение для мотострелков-срочников, преодоление трехметровой стенки отделением в полной выкладке, десять человек, на время, причем из снаряжения в помощь дозволялись лишь ремни от автоматов. С лодки, конечно, труднее, чем с земли – но ведь и мы не пехота, а спецназ, причем морской, высадка на судно на ходу – это штатная наша задача, давно отработанная, и приемы, и приспособления есть.

Я взлетаю на палубу первым, за мной Влад. Почти одновременно рядом с нами, Гаврилов с Рябым, со второй лодки. И сразу прячемся в тень – на палубе торгового судна, с выступающими вверх комингсами трюмов, основаниями мачт и грузовых стрел, это сделать совсем не сложно. Первая задача – прикрыть осназовцев, у которых нет ни ПНВ, ни нашей подготовки. Лезут на борт, довольно быстро и ловко (тренировки сказались), но с заметным шумом.

Где же вахтенный? Должен же кто-то из экипажа судна бдеть и на корме?

– Эй, что за… – Какая-то фигура решительно движется от надстройки на корме.

Хлоп. Тело падает. С заметным шумом – вот отчего я предпочитаю работать холодняком, тогда тушку можно придержать. Прости, морячок, но ты на этом свете лишний, так уж карта твоя легла.

Рву к корме. Не оглядываюсь – знаю, что остальные три шестерки бегут к носу. Группа командира работает по надстройке и мостику, группа Шварца по машинному отделению, группа Гаврилова зачищает носовую палубу. Ну а мне, Владу и четверым осназовцам – кормовая надстройка, в два яруса, на юте. Там размещается приданная военная команда от двенадцати до двадцати человек. То есть на каждого из нас по двое-трое. Причем многие могут быть вооружены – на транспорте, в отличие от военных кораблей, нет штатной оружейки, но у американцев это в крови, покупать за свой счет и огнестрел, и холодняк, отправляясь «в зону боевых действий», как прописано в их контракте, за что идет отдельная оплата. Так что кольт наверняка в кармане у каждого второго, не считая каждого первого. Но они спят и нападения не ждут. А главное, пока не просекли ситуацию, а что собственно происходит? Когда секунда промедления – жизнь.

Успеваю отметить время. Не глядя на часы – своим «внутренним секундомером». Прошла первая минута, шестьдесят секунд от появления на палубе первого из нас.

– Эй, Билли, что там…

Дверь распахивается, бросая на палубу свет. Еще один морячок пытается что-то увидеть, после того как слышал что-то непонятное. Но глаза со света в темноту видят плохо, а секунд на привыкание у тебя нет. Не люблю стрелять в упор, грязная работа. Опрокидываю ударом в горло, он в последний миг пытается что-то изобразить, из бокса. И сразу проскакиваю дальше – за мной Влад и еще четверо, они или добьют, или повяжут, если нужен живым. Время! Пока еще не поднялся шум, противник не включился в «боевой режим».

Дверь в каюту. Четверо играют в карты. Двое, сидящие ко мне спиной, даже не успели обернуться. Еще четыре раза «хлоп» в головы, как на состязаниях по скоростной стрельбе. Один лишь успел дернуться. Ох, ё, у него же на койке кольт лежал, здоровенная автоматическая дура сорок пятого калибра! Ну и помог он тебе, морячок?

В каюте напротив, куда вломился Влад, все спали. Как фашисты в блиндаже. И точно так же больше не проснутся. У трапа наверх, во второй ярус, задерживаюсь. Вот как-то не хочется мне туда идти, сам не знаю отчего. А доверять таким сигналам я привык. Сейчас проверим.

Даю отмашку – и осназовцы отходят по коридору. Тихо, но все равно можно различить. А мы с Владом замерли у трапа, стараясь даже не дышать. С полминуты ничего не происходит, затем наверху ясно слышу шевеление, на трапе появляются ноги и рука с кольтом, кто-то спускается пригнувшись. Ну козел! Прыгал бы сразу вниз и уходил в сторону, у нас могли бы быть проблемы, ну а так… Захват за кисть с болевым, и морячок, оторвав ноги от ступенек, съезжает по трапу на пятой точке, кольт остается у меня в руке, добавляю телу в лобешник. В это время Влад взлетает наверх, а наша «команда поддержки» вылетает из ближней каюты по коридору. Оставив на них тушку, тоже взлетаю по трапу, отстав от Влада не больше чем на секунду.

– Эй, что там такое…

Двое направляются к трапу, еще двое сзади выглядывают из дверей кают. Взгляды не тревожные, а любопытные: не сообразили, что их сейчас убивать будут, идиоты!

Хлоп, хлоп! Первые пули – тем кто в дверях. Им укрыться мгновение, а вот те, кто открыт, никуда уже не денутся. У одного за пояс заткнут ствол, ручку вижу, но он стоит в ступоре, открыв рот. А вот второй бросается на меня с голыми руками, смелый, однако… был! Его приятель наконец выходит из столбняка, но вместо того, чтобы схватиться за кольт, или что там у него, приседает на корточки, закрыв голову руками, и визжит. И на этот крик выглядывают еще двое! Одному я успеваю всадить пулю в голову. Второй же вскидывает вверх руки, пустыми ладонями к мне, и орет: «Ноу!» Сдается, значит.

Вырубаю визгуна. Осназ уже тут, принимают последнего. В каютах чисто. А пистолетик у струсившего оказался классный, девятимиллиметровый «хай пауэр» тридцать пятого года. Сувенир, однако.

Три минуты. И работу по сути сделали я и Влад, осназовцы так за нами хвостом и пробегали. Ни в коей мере им не в упрек – нам спину прикрыть тоже великое дело. И все же их больше бою на местности учили, а не абордажу. Да и не развернуться в этих коридорах строем. Итого пятнадцать сработанных рыл на всю команду, правда, не все жмуры, троих живыми взяли. «Моих» мне на свой счет записать, к ста девяноста семи фрицам? По идее надо, так как людей, а не врагов, убивать нельзя. Иначе, когда война кончится, ты и со своими будешь зверем. Именно за это викинги берсерков ценили, но боялись и презирали. Потом что переход в сверхсостояние, когда ты действительно можешь толпу в клочья порвать, это необратимые нарушения психики, грань все тоньше, и однажды кончается тем, что просто крыша слетит, и ты среди своих вообразишь, что кругом враги. Есть в психике у любого из нас «стопор»: себе подобных не убивать. И если этот стопор снять, выйдет психоманьяк, которого в мирное время лучше пристрелить. Так что не снимать надо, а обойти. Например, приняв для себя, что фашисты не люди, а что-то вроде тараканов – раздавил и дальше пошел. А эти, значит, пособники фашистов, которые будут готовиться бросить на нас атомную бомбу (все эти планы «Дропшот», «Чариотир» и еще были). Итого, мне еще плюс девять врагов. Нет, все ж отдельно буду их считать – в счет будущей войны, которую они после начнут. Когда там их боров в Фултоне речь скажет?

У других групп было примерно так же. Мы на таком же судне на тренировках бегали, запоминали расположение помещений, заучивали, сколько там будет народу, кто где должен находиться, вероятнее всего, когда судно на ходу. Капитана, радиста, старшего меха, суперкарго надо брать живыми, ну а прочих – как получится, но «скорее мертв, чем жив». Косили под фрицев: «Хенде хох! Кто ви есть?» И если, к примеру, ответ: «Я капитан, а что вы делаете на моем судне?» – то прикладом по башке и вязать.

И тут с носу раздалась стрельба. Причем, судя по звуку, стреляли не только МР-40 осназа, но и что-то незнакомое. «Томпсоны»? Ну не приходилось мне сталкиваться с этой машинкой, не различаю я ее на слух – теперь буду. И несколько стволов работают, что за черт, должны же всех быстро задавить? Оставляю двоих из осназа контролировать корму, вдруг чего недосмотрели – и бегом в нос.

Вражин оказалось двое, с „томпсонами“, на носовой палубе. И они что-то заметили, потому что открыли стрельбу первыми. Хорошо еще, ПНВ у них быть не могло, а судно затемнено, так что Гаврилов и Андрей-второй успели залечь, а вот одному из осназа прилетело, и, похоже, «трехсотый тяжелый». Когда мы подбежали, одного успели завалить огнем в ответ, второй еще огрызался, да сколько у него патронов там? Причем быстро просек, что бьют по вспышкам, и после каждой очереди менял место. Еще Рябой с Валькой подбежали, и с ними двое, итого тринадцать нас – но получить еще одного «трехсотого» категорически не хотелось, да и повредить на палубе пулями что-нибудь нужное тоже.

Противник был опытным, но темнота ему мешала категорически. Тем, что ошибочно думал, что его не видно, когда перебегает. А ведь самые первые ПНВ снайперские как раз в эту войну появились, правда, в самом конце – знаю, что у юсов на Окинаве уже были, а в сорок третьем?

Выцеливаю и бью – когда он пытается укрыться за колонной мачты. Падает плашмя – как у живых не бывает. Готов! И кто же у нас такие шустрые и боевые? Оказалось, агенты федерального казначейства. Ясно с чего – это солдат или матрос предпочитает не забивать голову непонятками, которые прямо не касаются, а у этих паранойя должна присутствовать по определению. Стоп, а что это они на борту делают? Или их казначейство за безопасность «Манхеттена» отвечает?

Одного из агентов взяли живым, в каюте. И тоже схватился за оружие, но поскольку имел вид явно не матроса, то его лишь приложили по башке так, что в себя еще не пришел. Капитан тоже оказался упрямым, но ничего, у нас заговорит, дайте только время. А вот суперкарго (грузовой помощник) очень охотно шел на контакт. От него мы и узнали.

Один из передних трюмов опечатан. Вскрываем, откидываем люк. В твиндеке штабелем сложены ящики, похожие на снарядные. Тяжеленные – вскрываем один. Оно самое, матово-блестящее в свете фонарей. Золото, почти тонна. Порт отправки Кейптаун. Оплата от Британии за американские поставки. На борту про него знали лишь капитан и суперкарго, для прочих же просто «секретный груз». И четверо агентов в охране, чтоб круглосуточно, это мы так их переполошили утоплением крейсера, что бодрствовали почти все.

А груз из Конго где? Вон, в бочках, по бумагам – триста тонн. Пятьсот бочек по шестьсот килограмм в каждой, в этом трюме и во втором.

Судно в порядке. Машины в исправности, на ходу. Вахту в машинном, четыре человека, тоже пока не тронули, там с ними четверо из осназа. Радиорубка тоже взята в сохранности, со всей документацией. Вот только радиста слегка помяли – пытался сопротивление оказать. Не могли целым? Так у него кольт сорок пятый в ящике лежал, схватить пытался, ну ему руку и припечатали, перелом!

Вот не было печали, черти накачали! Если про уран американцы британцев вряд ли информировали, то за золото нас же будут с таким старанием гонять, если только хоть что-то заподозрят! А впрочем, командирам виднее. Лодки на борт подняли, сигнал по УКВ на «Воронеж». Нам бы только ночь до утра и день да заката продержаться.

Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж», это же место, это же время

Три километра сожженных нервов! Что там какой-то «Тирпиц»? Если не дай бог, не то что нашумим, а хоть намек дадим. Будет тогда как в анекдоте – докладывает рыцарь королю: «О сир, я славно побил ваших врагов на севере». – «У меня нет там никаких врагов», – удивляется король. «Э, сир, ну значит теперь будут!» А теперь представьте товарища Сталина на месте этого короля?

Про американскую тупость – это к юмористу Задорнову. Американцы совсем не тупые, а анизотропные. На самом верху – те, кто решают, «генералы» – очень даже умные, безжалостные, готовые на все. Ниже – «офицеры», узкоспециализированные профи в том, что касается своих границ. Затем «сержанты» – просто погонялы, но смелые, могут даже героями быть, тип такого «хорошего полицейского» из их кино. И в самом низу масса исполнителей, тупых по-задорновски, так им и не надо быть умными, за них все решат, поставят куда надо и укажут, что делать, легко заменимый расходный материал, как в армии Фридриха Прусского. И если вы в поединке столкнулись с последней категорией, вам повезло – ну а как только информация к умным попадет, те оценят и примут правильное решение?

Вот как бы я себя вел на месте их главного, генерала Гровса? Или рангом пониже, кто в «Манхеттене» на безопасности сидит? Если у меня паранойя выше среднего, по должности положено? А кто-то неизвестный один транспорт с ураном уже увел?

Контрразведывательной стороны дела я не касаюсь. Есть наш «Штирлиц» на той стороне – иначе кто бы нам информацию дал? – но ему я помочь не могу ничем. А вот что в море грозит, конкретно нам?

Везти мелкими партиями, скрытно? Так сделано уже. Спасибо «Штирлицу», имени которого я, наверное, никогда не узнаю. И самым надежным будет дать транспорту сильный эскорт, но нечем. Нет сейчас в американских ВМС большого количества противолодочных кораблей дальнего действия, буквально через пару-тройку месяцев начнут массово в строй входить. И не может быть здесь самой страшной для нас засады, атомарины-охотника, если только «Вирджиния» вместе с нами из будущего не провалилась.

Так что вопрос конкретный, что на самом транспорте может быть? Если я безопасник-параноик из «Манхеттена»… нет, это уже запредельный уровень должен быть, ожидая именно захват. ПДСС в этом времени так не работали, но вот случаи, когда бравые янки-подводники на Тихом океане шли на абордаж японских судов, были достоверны (например, лодка «Тамбор» в апреле сорок четвертого). Могли мы здесь того же ждать? Да запросто! Всплывает субмарина, выстрел перед форштевнем, стой! – и абордажную группу на борт. Чем это лечится – нужно сделать из этого «Чарльза» полноценное судно-ловушку: пушки замаскированные, военная команда и на крайний случай, «хеджехоги» и гидролокатор. В Первую мировую британцы так утопили немало немецких лодок, соблазнившихся беззащитностью жертвы и при всплытии получивших внезапный залп в упор.

Эту версию мы, при подробном рассмотрении, задвинули в запас (но не отбросили) как маловероятную. Все же у янки главная задача – доставить к себе несколько сотен тонн ценного сырья, а не ловить на него подлодки. Да и в деле поимки шпиона мало поможет, поскольку не докажет ничего, лодка ведь могла наткнуться на транспорт и случайно? Однако фотографии судна, сделанные через перископ еще днем, изучили самым внимательным образом, ища признаки спрятанного вооружения. Кроме самого обычного, стандартно положенного «Либерти» военной постройки, две зенитки калибра семьдесят шесть, на носу и корме, и несколько эрликонов, ничего не нашли.

Нет, можно предположить, что режим «тревога» будет по всем транспортным цепочкам, по которым идут грузы урановой руды – от Канады до Конго включительно. В перевозках задействовано много судов, ни в коем случае не весь груз на одном, и некоторые обязательно будут ловушками. Так нас, дай бог, хоть эти триста тонн утянуть, и черт с тем, что еще осталось в Конго. Но поверим «Штирлицу», который указал именно на это судно, везущее груз. А пихать на ловушку настоящий товар, а не песок в бочках, было бы явной глупостью.

Но все равно страшно. Знать, что на судне работают наши, и держать на прицеле. Чтобы, если все пойдет категорически не так, топить всех. И после надеяться, что кого-то удастся подобрать. Ну а экипажу транспорта остаться живым не светит ни при каком раскладе. Большаковцы это знали. И пошли именно затем, что «с нашим участием, крайнего случая не будет, справимся». Знал ли осназ, не уверен, им могли и не сказать – но наверняка догадывались сами.

А, чему быть! Сделаем хорошо свое дело – чтобы обнаружить, навести наших, и чтобы никто не помешал, по воде или из-под воды. Самолетов ночью можно не бояться. Беда в том, что если при захвате что-то случится не так, мы узнаем про то не сейчас, а много позже, когда «Краснодон» в Атлантике остановят для досмотра. Что будем делать тогда? Ясно, что. Топить всех, и «Краснодон» тоже, сняв с него людей по возможности. Вряд ли супостатов будет много, посылать эскадру досматривать одиночный транспорт – это перебор даже по американским меркам, но вдруг кто-то прикажет ради такого груза, слегка изменить курс уже бывшего в море авиаударного соединения? Если не дай бог, придется топить «Краснодон» вместе с нашими, не завидую американцам, вот мнимая U-181 оторвется, и все претензии к Вольфгангу Люту, который пока еще не мега-ас, но тогда точно им станет, посмертно (утопив пару американских линкоров или авианосцев).

Отчего «Краснодон» могут досматривать? Конвои были у союзников лишь в северной и центральной Атлантике, но на всех прочих морских путях была не анархия, а железный порядок. По любому судну, вышедшему из порта, контролируемого союзниками, делалась запись в реестре – кто, откуда и куда намерен идти, каким маршрутом. При обнаружении с патрульного самолета, на берегу могли быстро определить, мог ли это быть кто-то из «легальных». Если же объект был обнаружен вне дозволенного коридора или в данном квадрате никого из своих быть не могло – нарушитель по умолчанию считался немецким рейдером. Как минимум туда направлялись корабли для досмотра, из ближайшей военно-морской базы, или уже находящиеся где-то в море поблизости. Но могли и сразу послать бомбардировщики, если подозрения на рейдер были весомы.

И что прикажет Гровс, или неведомый мне безопасник-параноик из «Манхеттена», узнав про пропажу урановоза? Если у него возникнет хоть тень подозрения? Запросит у британцев (это все же их зона ответственности) упомянутый реестр, где подробно расписано, какие суда (дружественные и нейтральные) где и когда должны были быть. И если там будет указано, что перед пропажей или гибелью транспорта с ураном вблизи него был замечен русский «Краснодон»? Конечно, пока информация пройдет от «Манхеттена» к флотским, а от них к британцам, да еще в оба конца, а у англичан с американцами взаимодействие в сорок третьем еще не было отлажено как часы – в общем, времени пройдет много. Но и Атлантика большая, и идти не поперек, а вдоль, тихоходному транспорту, а не крейсеру. Легко послать кого-то остановить и досмотреть этих русских, просто для спокойствия души.

А потому сомнений быть не должно. Никто не должен будет видеть «Чарльза» и «Краснодон» не то что рядом, но даже в одном районе моря. Британский учет не может работать с полной достоверностью: спутников еще нет, чтобы контролировать всех. А торговцы, особенно нейтралы, часто забивали болт на реестр, не выдерживая ни указанных коридоров, ни графика. Особенно после воплей в эфире, что подлодками сначала утоплено неизвестное судно, как раз в «коридоре», обходи опасное место стороной! А затем и крейсер, вот уж будет шум!

«Норд»! Слово, повторенное по УКВ несколько раз. Слава богу. «Вест» значило бы – оставляем судно, одна минута на отход, и топите. Ну а «Штиль» – это песец полный, стреляйте сразу и не думайте о нас. Затем принимаем доклад, более подробный. Судно наше, все под контролем, убитых нет, один раненый, плохо.

Контроль обстановки: по ГАКу, радару – чисто. Приз наш, без подставы – знакомый голос Большакова слушал весь ЦП. Значит, можно всплывать. Ответ нашим: «Спускайте лодку, выйдет быстрее, чем мне к вашему борту швартоваться. И Князю готовить операционную. Эта фаза завершена с минимальными потерями. В темпе готовим следующую».

И доклад в Москву. Кодовым сигналом – груз взяли тихо, дальше следуем «плану три».

Москва, Кремль

– Скажытэ, таварысч Берия, Вы абсолютно уверены, что способны контролировать Лазарева?

Сталин волновался, что было заметно по его акценту, появлявшемуся лишь в эти минуты.

– Уверен, товарищ Сталин. Вот только контролировать его нельзя. Тогда результат точно будет непредсказуем.

– Это как? Разъясни.

– Если в двух словах, то Лазарев – это устойчиво советский человек, но не коммунист.

– Это как? У него были замечены буржуазные взгляды, высказывания?

– Если считать таковыми полное отрицание руководящей и направляющей роли партии. И абсолютное непонимание: «Чем партполитработа поможет нам лучше бить фашистов?» Убеждение, что «болтовня на собраниях» к делу никакого отношения не имеет. Понятно, откуда у потомков сформировались такие взгляды. К их чести, у них хватает ума не декларировать это открыто, чтоб не вносить смуту. А когда надо, уходить от вопроса, сославшись на занятость: «У вас разговоры, у нас результат».

– И как же решается вопрос, что у такого корабля практически весь экипаж – беспартийные?

– Режимом секретности и подчинением К-25 непосредственно штабу флота. А политотдел мной предупрежден. Хотя слухи ходят, конечно, но мы пресекаем. Что вся команда набрана из арестованных в тридцать седьмом или вообще детей белогвардейцев, чтобы служением искупить вину перед СССР, и потому пока недостойны. Ну и после той имитации аварии в Молотовске были разговоры, что все или большая часть экипажа – штрафники-смертники, воюют, отбывая срок. Любопытно, что это была инициатива потомков.

– То есть им на берегу в глазах советских людей, легче считаться осужденными врагами советской власти?

– Скорее, это полная дискредитация партии в глазах масс, произошедшая в те годы. Примерно как меньшевики в семнадцатом, от февраля к Октябрю – от восторга и популярности до даже не презрения, а полного банкротства, пустышки.

– Тогда какие же у них идеалы? На профессиональных наемников, как, например, в британском флоте, они не похожи. Читал я доклад товарища Кириллова – но мне твое мнение интересно, Лаврентий. Что можно от Лазарева ждать?

– Про «не коммунист» я сказал, теперь уточню про «устойчиво советский». Хотя сам он на словах заявляет, что он не политик, а военный, и в политику лезть не собирается, товарищу Сталину виднее. Но не раз у него прорывалось: «Капитализм ненавижу, вот если войну выиграть с лучшим результатом, будет ли у социализма вторая попытка?» А под «не лезть в политику» следует понимать его неучастие в борьбе группировок и сосредоточение на конкретном деле.

– Несознательный он, выходит, человек, хоть и воюет отлично! Строить социализм без партии – это все равно что армию заменить «вооруженным народом», хотя это когда-то и предлагалось (не будем уточнять кем). Да, партия в будущем разложилась, занята была не тем – но из этого совсем не следует, что партия не нужна. И вот когда товарищ Лазарев это поймет, он сам к нам придет. Неучастие в политике – ну а если антипартийное, антинародное течение проявится, выходит, моя хата с краю? Где мы были сейчас, если бы всяким «оппозициям» дали волю – это я не тебе говорю, Лаврентий, мы-то это на своем опыте испытали, через это прошли. А вот Лазарев должен будет понять! Интересно, придет он к этому или так и останется «морским волком»? А отчего неконтролируемый?

– Психология. Тут мы с товарищем Кирилловым все материалы собирали, психологический портрет составляя. Здесь подробно расписано, с характерными случаями. Вот, обратите внимание…

– Это не та ли самая сотрудница товарища Кириллова, на которой вы Лазарева женить собрались?

– Так точно, товарищ Сталин. Вот только у них и без нас совет да любовь намечаются, вполне искренне.

– Ну брак по расчету всегда очень крепкий, если расчет правильный. А семейные проблемы человека с секретностью «ОГВ» – это, бесспорно, дело государственное… Но нельзя же так с девушкой! Ладно, усталость и напряжение и, может, даже сто грамм, но зачем же так резко? «Я понимаю, что вам приказано следить и доложить, если я что-то замыслю против Советской власти. Не дождетесь, не изменю. Но по мелочам, не имеющим отношения к государственным делам, прошу за мной не шпионить. Для меня это так же неприятно, как если бы вам голой по улице пройти». И как она отреагировала?

– Прибежала к Кириллову, едва не плача. Что для нее вообще-то нехарактерно. Но на прямой вопрос, будет ли она работать с Лазаревым дальше, однозначно ответила «да».

– Ну это уже их семейные проблемы, я надеюсь. Она действительно подробно докладывала про поведение Лазарева?

– Кириллов, с моего ведома, разрешил ей впредь сообщать только о чем-то серьезном или тревожном. Тем более что психологический портрет мы уже составили. Однако обращаю внимание, что эта черта в большей или меньшей степени проявляется у всех «потомков». Все ж испортил людей квартирный вопрос, это у нас к баракам привыкли, а у них отдельные квартиры норма. В результате любой посторонний контроль воспринимается крайне отрицательно – в том, что, по их мнению, касается лишь их личного.

– А где граница между личным и общественным, сама личность определяет? И что же определит? Ладно, с этим мы после разберемся. Но вы так и не ответили – может ли Лазарев сделать то, что ему не приказывали?

– Да, может. При условии, что это поможет достижению поставленной цели. Тут специфика есть – командир подводной лодки, да еще такой, это совсем не то что командир корабля, следующего за флагманом в составе эскадры. Вполне реальны случаи, когда надо принимать решение самому, взяв на себя ответственность. По принципу «победителя не судят». Полный антипод служаки «не поддаваться на провокации без приказа», когда уже стреляют. Когда мы с Лазаревым беседовали, он привел пример про бой крейсера «Варяг». Руднев, бесспорно, был храбрым человеком, стоя на мостике под японскими снарядами. Но если бы он решился правильно оценить обстановку, видя явно враждебные действия японской военщины, ударить первым, наплевав на все международные законы, он бы мог ни более, ни менее повлиять на ход всей войны. Расстрелять и потопить на фарватере транспорта с первым эшелоном японского десанта – заблокировать единственно удобный для высадки и развертывания порт; результатом стало бы оттянуть начало боевых действий на суше на неделю или даже две, что для нашей подготовки, мобилизации, переброски войск было бесценно. Ну а «Варяг» после этого можно было с чистой совестью взрывать или топить, так как свою задачу он полностью выполнил. Но Руднев не решился пойти против правил.

– А Лазарев бы решился? Ставлю вопрос иначе. В докладе было, что Лазарев и остальные из его команды крайне враждебно относятся к нашим союзникам, считая их даже большим врагом, чем побежденная в их истории Германия. Политически это будет абсолютно правильно после, но не сейчас. И Черчилль еще не произнес свою речь, и, что важнее, пока еще мы не сверхдержава. Так как мне понимать запрос Лазарева, может ли он, маскируясь под U-181, топить корабли союзников? Он что, хочет свою личную войну устроить?

– Товарищ Сталин, речь идет не о том. А можно ли вести «от лица немцев» боевые действия, сугубо в рамках поставленной задачи, где приоритет был ни в коем случае не бросить на СССР ни малейшего подозрения!

– А разве это не было оговорено при постановке задачи? Случай, когда у транспорта будет эскорт, да и команду куда-то деть надо? Если потребовалось уточнять сверх того – так не идет ли речь именно о превышении первоначально задуманного? Вы можете поручиться, что это не так?

– Товарищ Сталин, Лазарев все-таки не сумасшедший пират, а офицер военного флота. И раз он все же сначала запросил разрешение… Это еще не превышение, вот если бы сначала сделал бы, а потом сообщил, тогда бы превысил.

– Тебе не знакома, Лаврентий, такая фраза: «Где начинается авиация, кончается дисциплина»? У подводников это есть в такой же степени, я замечал, бывая на флотах. Кто отрывается от земли, вверх или вниз, начинает ощущать себя едва ли не богом: «Тут я решаю. И пока не вернусь – будет так». Вот и вопрос, не позволит ли себе Лазарев выйти за рамки, искренне считая, что «за СССР», и победителей не судят? Судят – если ценой этой конкретной победы будут очень крупные политические проблемы. Я вот не уверен до конца, правильно ли я поступил, дав свою санкцию? Новости от Лазарева есть?

– Нет пока. И это хорошо – если у них все нормально, следующий выход на связь должен быть, когда на «Краснодон» перегрузят. А сейчас, значит, идут по курсу, будто ничего не случилось.

– Ох, смотри, Лаврентий! Победителя не судят, ну а проигравшего наоборот. Пусть только вернется. С успехом – так и второго Героя не жалко, а если провалит…

– Вам решать, товарищ Сталин, но мое мнение – Лазарева в любом случае трогать нельзя. Отдача от потомков упадет, и очень резко. Я докладывал, помните – не понимают они абсолютно, когда «по политическим мотивам». Как минимум мотивация у них исчезнет. А нам нужна их помощь, искренняя и добровольная, атомный флот создать в кратчайший срок. Иначе будут нам США своими авианосцами грозить.

– Но и без внимания и контроля на будущее тоже не оставим. Лазарев ведь говорил, что и в его времени на применение атомного оружия не только его приказ требовался, но и санкция правительства, за получением которой надзирал представитель госбезопасности? Так вот, если будут еще такие поручения, как это, не чисто военного, а политического толка, надо будет присутствовать на борту нашему ответственному товарищу, с той же целью контроля. И без его санкции – никаких действий, сомнительных в политическом отношении!

– Тогда предлагаю Кириллова. Поскольку выходит, что самодеятельность Лазарева становится более критичной, чем секретность, когда корабль в море.

– Почему его?

– Тут нужен человек, который бы хорошо понимал потомков и мог бы действовать на них не только приказом, но и убеждением. Человек, мнение которого они бы искренне уважали.

– Почему? Простой функции контроля недостаточно?

– Нет. Контроль без понимания предмета может быть просто опасен, и для дела тоже. А людей, знающих все возможности потомков, у нас пока нет. Значит, должно быть полностью добровольное сотрудничество – на что потомки охотно идут, целиком и полностью, зачем это нарушать?

– Смотри сам, Лаврентий, отвечать тебе.

Капитан Юрий Смоленцев Брюс, где-то у африканского берега, 17 апреля 1943 года

Кен Райбек, федеральный агент. Типаж «хорошего парня» из голливудских боевиков, морда кирпичом, сам здоровый, рослый, широкоплечий, кулаки как у боксера. Не просто агент – старший группы агентов здесь, на борту. Волчара, смотрит без страха, зло. Ага, будешь тут «бойцового кока» играть, тем более что и фамилия у тебя, как у персонажа Сигала, который в одиночку линкор «Айова» от террористов зачищал! Так и мы не пехота, упаковали тебя как положено. И жить тебе осталось, как и всем «не нашим» на борту, до следующей ночи. Поскольку «Краснодон» вы видеть не должны ни в каком раскладе. А пока вы нам проясните, что вы про нас знали и чего ждали? Есть ли тут еще сюрпризы, кроме закладки в трюме?

У одного из стрелков на палубе в кармане интересную вещь нашли. Зачем охраннику химический взрыватель с детонатором? Стали все смотреть внимательно – короче, одна из бочек в трюме, на вид такая же, как все, оказалась с подлянкой. Крышка сделана так, что можно быстро открыть и после поставить на место, а внутри вместо руды – тротил. И еще свинец внизу, чтобы по весу не сильно отличалось.

При угрозе захвата, значит, минутное дело, раздавить ампулу и вставить в бочку. Через сутки, двое, трое, когда груз уже на чужом борту, рванет. Не повезло лишь, что не ждали они, что все будет так быстро – а вот при остановке судна лодкой или рейдером вполне бы сработало, времени хватило, и все шансы, что не заметили бы. Сейчас Шварц с Рябым там все проверили, чисто. А нет ли еще чего-то, о котором мы не знаем?

Успокаивает, что груз без обмана. С «Воронежа» дозиметр прислали, обратным рейсом лодки, что раненого отвозила. И дома еще нам показали, как урановая руда выглядит, чтобы хоть на вид с щебенкой не перепутать – в бочках черные такие кристаллы, как должно. Значит, это подстраховка, а не ловушка – там бы груз точно липовым бы был.

А вот нам любопытно, порядок радиосвязи у вас какой? Были ли предусмотрены особые сообщения в контрольных точках на маршруте или в определенное время? Какие признаки «работы под контролем»? Кто вообще может быстро вмешаться в игру, есть ли тут какая-то «тревожная группа», хотя бы в воздушном исполнении? Какие вообще сценарии предусмотрены на случай «не так»?

Капитан все стрелки на тебя переводит. Что ты один за все отвечал и указания давал. Другие вообще пешки, ничего толком не знают – старший мех и еще четверо сейчас в машинном, под надзором, исполняют свои обязанности (хорошо, что котлы на нефти, кочегары не нужны, в топку уголек кидать), еще второй помощник, радист, и двое из военной команды (эти все заперты в каютах, которые мы перед тем тщательно проверили на отсутствие любого оружия, в коридоре двое осназовцев на карауле). Так ты будешь говорить, сцуко, или к тебе «особые методы воздействия» применить? И ведь все нам расскажешь в итоге – будет лишь разница: тебе помереть инвалидом или относительно здоровым?

В ответ он лишь презрительно сплевывает нам под ноги. Через секунду он уже воет, ткнувшись мордой в палубу, а я слегка жму на его руку, вытянутую вверх. Если нажму сильнее, будет сложный перелом с раздроблением костей и, естественно, болевой шок. У тебя одна рука лишняя, агент Райбек? Или обе сразу? Говорить можешь и без них. Опустим вопли, чей ты гражданин и твоя страна это не забудет и не простит. Если даже и так, тебе-то будет уже все равно.

Орет: «Будьте вы все прокляты, но вы после за это заплатите, и мне лично, и Соединенным Штатам. И вы, и ваша проклятая страна».

Много текста, давай по сути, отвечай на вопрос.

– Вы не немцы. Именно потому, что слишком стараетесь внешне на них походить. Иногда командуете громко, но совершенно не по делу. И ни слова кроме службы. Такое возможно в армейской роте на смотру, но не в спецкоманде на задании, даже при прусской дисциплине. А когда вы думаете, что вас никто не слышит, вы говорите на…

И где ж ты мог слышать? Рябой говорил, взяли тебя у каюты капитана, именно возле, выскочил откуда-то, а вот выстрелить не успел, и с рукопашкой у тебя слабо, хоть и качаный, вырубили тебя, и тушкой заперли в каюте, обезоружив, а вот рук не связывали, или связали? Неужели у тебя рация была спрятана? Нет, и «Воронеж» услышит, забьет помехой, да и место должны были осмотреть на предмет оружия, а уж рацию бы не пропустили, не умеют еще их компактными делать. Услышать что-то ты мог, в бою всякое бывает. Есть пример хрестоматийный, как нашим летчикам в Корее в самом начале приказано было под корейцев косить и по радио лишь по-корейски. Ага, счас! Бой начался, и через минуту уже в эфире сплошной русский ор и матюги! Могло и тут быть, вполне. И если так, агент Райбек, подписал ты сейчас себе смерть верную и мучительную. Потому что мы сейчас спрашивать у тебя будем, что ты с этой информацией сделал. А судя по твоей наглости, явно сделал что-то. За те минуты, пока вас всех в столовую не согнали, как положено, лицами к стенке, не говорить, не шевелиться, по одному на допрос.

– …на испанском. Причем, судя по произношению, из метрополии – приходилось мне говорить с латиносами в Нью-Мексико…

Оп-па, вот поворот! В продолжение темы: хотя пленным, скорее всего, билет в один конец, правила требуют роль играть до конца, мало ли что. Но как мне немца играть, если я по-немецки разумею до сих пор на уровне «читаю со словарем, общаюсь с переводчиком»? А чтобы не вырвалось в процессе боя, изъяснялся со своей временно приданной четверкой осназа исключительно жестами и по номерам – «айн, цвайн, драй, фир»? Командир, допрашивая пленных, говорил исключительно по-английски (международный язык моряков, который офицеру кригсмарине вполне мог быть знаком). Ну а у нас был еще с тех далеких времен такой «кружок испанцев», командир и этот язык в совершенстве знал (надеюсь, когда-нибудь он о своих делах расскажет), ну а мы старались, мало ли выпадет амиго Чавесу помочь или еще живому Фиделю? Не у всех, конечно, получалось – но вот я, Валька и Рябой объясняться могли вполне сносно. И это нам повезло, что агент Райбек общался исключительно со «своими» – испанский метрополии, кубинский и мексиканский несколько различаются, и похоже, что с первыми двумя американец не имел дела никогда. А то бы понял, что и испанский для нас не родной. Уже легче – что еще ты нам споешь, пташечка?

– Будь вы немцами, действовали бы иначе. Если вам так нужен груз. Высадили бы абордажную группу с субмарины, а не с яхты, незаметно пришвартовавшейся к борту, как у нас делали контрабандисты в «сухой закон», полагаю, вы вышли из Бисау? И не пытались бы провести к себе захваченное судно, как вы пройдете через Гибралтар, в Бискайский залив, или вокруг Англии незамеченным? А перегрузили бы на «дойную корову» и ушли. Сейчас вы собираетесь пройти в Виго? Или на Канарах перевалить груз на свое судно?

Наш командир молчит. Как бы не говоря ни да, ни нет. Райбек продолжает:

– Ваша страна в этой войне – это дешевая шлюха. Ищет, кому продаться, а продается и той, и другой стороне одновременно, пытаясь сохранить все в тайне. Вот только подумайте, какая будет реакция Соединенных Штатов, да и Британии тоже, когда они узнают? И чем все кончится и для Испании, и для вас лично?

Молчим и ждем. Пусть говорит дальше.

– Я предлагаю вам выход, взаимно устраивающий нас всех. Вы заходите во Фритаун и сдаетесь британским властям, а я обещаю вам лично снисхождение американского правосудия за захват судна под флагом США и убийство американских граждан.

Ага. Кто-то устроил бы все эти пляски в море лишь затем, чтобы добровольно сесть в тюрьму, стоит лишь Америке топнуть ножкой? Ну нельзя же всех, кроме себя, идиотами считать?

– Вы не поняли. Ваша Испания ищет, кому продать товар – так пусть это будут США, а не фюрер. Учтите, что мы можем дать большую цену за выкуп имущества, пусть даже украденного у нас.

Еще веселее. Какой может быть торг в британском порту?

– У вас нет выбора. Этот инцидент забыт не будет, виновные будут установлены, хотя бы через много лет. Платой будут ваши головы и тяжелая кара для вашей страны.

А понимает ли он сам, сколько сейчас стоит его конкретная жизнь?

– Я добровольно выбрал эту работу. Принимая возможный риск.

Надеется, что кто-то о нем вспомнит? Орденом посмертно наградят, памятник поставят? Или просто забудут завтра, словно он и не жил никогда?

– Да пошли вы… У вас есть еще сутки, чтобы дать ответ. До того, как я должен буду связаться с Фритауном. Уйти с судна вам некуда и не на чем. Убьете меня – сами проживете недолго. До того часа, как вас перехватят британские корабли.

Идейный американец. Я-то думал, такие встречаются лишь в романах Тома Кленси. Не матрас перед домом вывешивать и орать, что патриот, а реально – свою жизнь за идею? Что ж, и немцы этой войны не были карикатурными вояками с плакатов. И уж прости, как у вас любят говорить, ничего личного, но живым тебя отпускать никак нельзя.

Его расстреляли утром, на палубе, из немецкого МР. Даже такая мелочь – если тело все же выловят, в нем не найдут пуль русского образца. Интересно, а как бы он вел себя, если бы знал правду?

День прошел без происшествий. Светило солнце, куда там Сочам, экватор – а мы работали как проклятые. Сначала приборка, следы пуль и крови, убрать или замаскировать. Затем переквалифицировались в такелажников, ворочая бочки в трюме, чтобы на погрузке сэкономить хоть какое-то время. Командир еще приказал нам сделать «намордники» из бинтов и ваты, взятых в судовой аптечке: «Ваше здоровье – это достояние СССР, завтра помрете, кому воевать?» – чтоб вы поняли, урановая руда сама по себе фонит слабо, а вот урановая пыль при вдыхании смертельно опасна, и тяжелый металл, химия, и радиация прямо в легкие, уже оттуда не выгнать, тут и малая доза летальна. Вот только двигать в таком виде шестисоткилограммовые бочки, даже талями, да еще на африканской жаре, это то же самое, что бегать в противогазе (кто хоть раз делал это, тот поймет).

Пленных, что ли, припахать? Тех, смирных, кого наша группа взяла? Нет, чтобы еще при них сдерживаться, это еще больше утомляет. Сказал это командиру, он согласился, что тогда надо сразу по завершению работы всех четверых пристрелить и за борт, но не просто так, а придравшись к «саботажу», чтобы других устрашить.

Пленные и так хлопот не доставляли. Особенно тот, визгун. Хотя и проку от него не было никакого, вытягивался в струну, откровенно лебезил и нес все, что мы хотели от него услышать, притом что сам знал откровенно мало. Капитан, напротив, сначала пытался играть подобие агента Райбека, но сломался после того, как командир напомнил ему про фотографию в его каюте, на которой были смеющаяся женщина с двумя девочками, показал конверт с адресом, найденный в его же бумажнике, и поинтересовался, хочет ли герр капитан, чтобы наши люди посетили его семью в городе Бостоне? Будьте разумным человеком, герр капитан, вы и ваши люди останутся живыми лишь в том единственном случае, когда это судно с грузом благополучно придет в рейх. А концлагерь все же лучшее место, чем тот свет.

Хотя я бы в такие игры не играл. Капитан, как мне показалось, из тех людей, кто вполне может: «Я погибну, но и вы со мной, семью мою никто не тронет (информацию ведь мы не передали?)». А значит, от него можно ждать всего, в самый неподходящий момент. Хотя, если капитан решит мстить по-умному, он не полезет в авантюру, а будет сначала собирать информацию, то есть первые полсуток от него проблем не будет, ну а потом… никакого «потом» ни у него, ни у других не будет тоже.

И все это, не считая вахт (не идиоты же мы, чтобы надеяться на пленных). Выспаться удалось лишь пару часов, в обед. Кораблей и самолетов не встретилось. За два часа до заката всех пленных заперли в форпике, в кладовке с каким-то боцманским имуществом. А еще где-то через час увидели «Краснодон».

А тот американец все же настоящий мужик был, хоть и враг. Ушел хорошо и быстро – когда понял, что сейчас его, пытался прыгнуть за борт, но со связанными за спиной руками фокус не удался, очередь из МР быстрее. Свалился в воду и не всплыл, вон и плавник акулы мелькнул.

Мог ли живым остаться? Да что я, жмура не отличу? Нет, всякое бывает, знаю случай из двухтысячных, когда парня холодным на базу принесли, спецназ своих не бросает, все думали, «двухсотый», и санинструктор смотрел – и вдруг оказалось, еще живой, и вытянули, считай, с того света, правда, комиссовали вчистую. Ну а этот с тремя-четырьмя пулевыми, не меньше, и руки за спиной, посреди моря, а там акулы…

Павел Лебедев, капитан парохода «Краснодон»

Ох и тяжела работа моряка торгфлота в войну – врагу не пожелаю!

Но надо. Если посылают, то, значит, никто, кроме нас. Как в Одессе в октябре сорок первого, в последнюю ночь эвакуации. Наш транспорт «Большевик», вместе с «Украиной» и «Чапаевым» был в последнем эшелоне. Возле Одессы появляться можно было лишь ночью, из-за фашистской авиации. А на «Большевике» поломалась машина, в самый последний час, все же корабль был очень старый, 1899 года постройки, с парадным ходом в семь узлов. Аварию устранили, но мы уже не успевали проскочить в Одессу, загрузиться и уйти затемно.

Что думал наш капитан, Эрнест Иванович Фрейман, когда «дед» доложил, что машина в порядке? Был тот редкий на войне случай, когда можно было отказаться, в штабе вошли бы в положение, а может, и нет? Вот только наши бойцы в Одессе, которым по плану эвакуации было назначено место на «Большевике», что бы стало с ними? Идти назад засветло было смертельным риском, вот только остаться там – это была для них смерть без всяких вариантов. Значит, надо было идти, ну а чему быть, того не миновать.

Когда мы подходили, еще в спасительной темноте, навстречу нам уже шли груженые транспорта. У фашистов еще не было флота на Черном море, опасность представляла лишь их авиация, и наши разумно решили не собирать один общий конвой, а отправлять каждый транспорт «по готовности», в сопровождении лишь пары «мошек» или торпедных катеров. Первыми шли быстроходные пассажиры крымско-кавказской линии, «Армения», «Аджария», «Украина», и еще один, «Грузия», поврежденный авианалетом, выходил на буксире эсминца «Шаумян». Затем следовали грузовозы, среди которых выделялся огромный «Курск». Из труб вился дымок, даже у теплоходов – механики выжимали из машин все, чтобы с рассветом оказаться как можно дальше от вражеских аэродромов. А мы лишь подходили к порту.

А когда мы пришвартовались, за час до рассвета, оказалось, что брать некого. Штаб погрузки, получив сообщение о нашей аварии, на нас уже не рассчитывал, посадив предназначенных нам красноармейцев и имущество на малые суда. Мы взяли на борт лишь двадцать человек саперов, минировавших порт и уходивших последними. И «Большевик» ушел последним из Одессы, оставленной нами 16 октября 1941 года.

Недалеко от мыса Тарханкут нас атаковали торпедоносцы. И старый, тихоходный транспорт не мог увернуться от двух сброшенных торпед. Капитан Фрейман мостика не покинул. Ему был пятьдесят один год, он прежде был старшим помощником у легендарного Лухманова на учебном барке «Товарищ», а в молодости успел сходить в Вест-Индию на рижских парусных судах.

Я был старпомом на «Большевике». С августа сорок второго – капитан. Принял в Америке это вот судно, «Краснодон», стандартный тип «Либерти», из числа поставленных нам по ленд-лизу. Успел совершить лишь один рейс – домой, в Мурманск. И вот теперь, эта миссия, не обычный грузовой рейс. Кроме обычного экипажа, как в мирное время, на борту еще военная команда под началом лейтенанта. Вот только лейтенант наедине предъявил мне документ с личной подписью самого Берии. А двадцать восемь его «богатырей» (тоже большее число, чем обычно на таких судах) похожи скорее на осназ, чем на матросов-срочников. Мурманск, Нью-Йорк, Фритаун, Кейптаун, Бомбей – и обратно. А когда и если наступит час, лейтенант (он и в самом деле в этом чине, только госбезопасности) скажет, что надлежит делать. И я должен обеспечить выполнение, по своей морской части.

Почему я, а не кто-то более опытный? Мне кажется, что, как тогда в Одессе, мы должны были быть на подстраховке, вторым номером. А первую роль должна была сыграть «Кострома», оказавшаяся в Бомбее одновременно с нами. Мне никто ничего не говорил, вот только там «военная команда» на борту была до удивления похожа на мою. И они ушли в Кейптаун первыми, на четверо суток раньше нас. И так и не пришли.

Морские приключения бывают лишь в книжках Сабатини и Буссенара. Ну а для нас все эти дальние моря и острова за океаном были совсем не романтикой. На Черном море было легче, там был огненный, но все же каботаж. Там рядом были наши, здесь же, случись что, никто на помощь не придет. Причем опасность была не только от немецких подлодок. Мы взяли груз в Бомбее и должны были идти домой вокруг Африки, Средиземное море сейчас стало слишком жарким. А по лазурному и теплому Индийскому океану болтались не только немецкие, но и японские подлодки, да ведь и обычные опасности прежних мирных времен никуда не делись. Например, тут, у восточного берега Африки, иногда встречается такое явление, как кейпроллеры – гигантские волны-убийцы, в двадцать, тридцать, даже сорок метров высоты, возникающие словно из ниоткуда, причем не обязательно в шторм, но и среди спокойного моря[13]. Да и обычные осенние шторма в этих широтах (апрель в южном полушарии – это осень) превосходят североатлантические. И никто не знает, что случилось с «Костромой». Англичане обещали искать и даже вроде посылали гидросамолет по предполагаемому курсу, не нашли ничего. Может быть, война и ни при чем – где-то в этих местах в мирном двадцать восьмом бесследно пропал датский парусник «Копенгаген». А задолго до того, в таком же мирном 1909-м, так же исчез лайнер индийской линии «Уарата». И были еще случаи, не столь громкие и известные.

Но нам надо было жить и делать свое дело, раз уж мы оказались на первой роли. Связались в Кейптауне с советским представительством, получили приказ ждать. Вернее, не приказ открытым текстом, а кодовый сигнал, расшифрованный «лейтенантом». Ждали четыре дня, имитировав «поломку машины» и ее перебор. Затем так же получили указание сниматься и следовать курсом на Фритаун, с расчетом, чтобы в указанное время быть в таком-то районе. Там ждать радиосвязи на указанной волне, позывные, шифр прилагаются. Инструкция в запечатанном конверте – похоже, что ждала нас в сейфе представительства, а не была оперативно передана по радио. Все было задумано заранее?

Переход до предписанного места прошел без проблем. Если не считать за такую уклонение противолодочным зигзагом от обнаруженного перископа, приведение его за корму и самый полный. В точно указанное время приняли передачу на КВ и, как было указано, не ответили, даже «квитанцией», в тексте, повторенном дважды, было кодом, место рандеву, координаты, время. Непонятно, против кого дело, раз такая тайна, нет здесь немцев, кроме одиночных подлодок, значит, какая-то игра «за интересы СССР»?

«Лейтенант» лишь усмехнулся и сказал, что все узнаю в свое время. А за несколько часов до встречи наконец рассказал, что нам предстоит принять груз некоего минерала, очень важного для военной промышленности СССР, который наши союзники категорически нам не продают, поскольку капиталисты. Но зарубежным друзьям нашей страны удалось втайне достать какое-то количество, которое мы должны будем перегрузить прямо в море, сейчас, и доставить в советский порт, с соблюдением всех мер секретности. И вы никогда не будете спрашивать, кто эти наши поставщики, равно как и о любых других обстоятельствах этого дела. Это как раз случай, когда меньше знаешь – крепче спишь. И добавил:

– Мужики, если вы доставите этот груз, то для фронта и победы сделаете больше, чем если бы вы все с сорок первого в окопах. Не подведите, Родина просит!

– Мать-перемать, понимаю, что секретно, но хоть бы раньше ты мне это сказал? Надо же место в трюмах подготовить! Что хоть за груз, по массогабариту? Двухсотлитровые бочки, пятьсот штук, каждая по полтонны? Уже легче, что не насыпью. Как грузить будем?

– Да по вашему усмотрению, товарищ капитан, вы же моряк!

– Так ночь же скоро, как работать?

– Так и задумано, чтоб не разглядеть. Но не беспокойтесь, включите свет по-полному, затемнение соблюдать совсем необязательно.

– То есть как?

– Не знаю, но сказано, что от подлодок вас надежно прикроют, и о приближении патрульного самолета заранее предупредят, успеете погасить.

– Так у наших «заграничных товарищей» тут еще и военная сила есть?

– А вот это не ваши проблемы, товарищ капитан, просто вам сказано, субмарин не бояться, и все.

Остаток времени в диком аврале. Вызвал второго помощника, поставил задачу. И все свободные от вахты, как наскипидаренные, ворочали грузы в трюмах, так как «лейтенант» еще заявил:

– Надо сделать так, чтобы забить «левый» груз подальше, чтобы его трудно было обнаружить и досмотреть.

– Слушай, ну никак тогда не успеем – давай сейчас в твиндеки запихнем, а уже после, днем, в свободном плавании, распихаем в дальние углы.

– Ну под вашу ответственность, товарищ капитан, знаете ведь, что нет ничего более постоянного, чем временное? Учтите, что этот груз будет стоить дороже, чем всё на борту, включая само судно, так что о сохранности прочего товара в трюме можете не думать.

– Да что же это мы повезем? Золото – так вроде у нас его добывают, в Сибири. И разве его в военной промышленности используют? А что еще здесь, в Африке, такое редкое и ценное есть, чего у нас нет? Неужели алмазы, триста тонн? Или алмазная руда, кимберлит, ну не помню я, из чего алмазы добывают? Зато знаю, что из алмазов делают сверхтвердые резцы, это же на много лет вперед всем нашим заводам хватит – пятьсот бочек алмазов!

Лейтенант лишь усмехнулся. И сказал об этом не думать. Груз стратегически важный – и это вам знать довольно.

Еще интересно, что, приближаясь к указанному месту, мы дважды получали по радио кодированное предписание изменить курс. Притом что мы не отвечали и не сообщали своих координат. И не видели никого – а нас, выходит, как-то видели и выводили в точку встречи.

«Либертос», очень похожий на наш – пожалуй, издали можно и перепутать. И световой сигнал ратьером, ясно видный даже при заходящем солнце, – опознавательные и готовность передать груз. Погода и состояние моря идеальные, почти штиль – оттого решаю швартоваться борт о борт и грузить стрелами прямо из трюма в трюм. При волнении пришлось бы налаживать канатную дорогу, это и медленнее, и неизбежный процент потерь. Хотя немецкие рейдеры еще в ту войну успевали вот так перебросить себе с борта захваченных судов до пятисот тонн груза за сутки.

Сигнал, заходите и швартуетесь вы. Там что, совсем не моряк управляет? Маневренные качества своего судна надо все же лучше знать! Они легли в дрейф, и их сразу начало разворачивать нам поперек курса, тут и на якорь не встать, глубоко. Со второй попытки все же ошвартовались, хоть сумели правильно кранцы вывалить, концы принять и закрепить, как положено. Подали сходни, лейтенант наш едва не прыгает от нетерпения, первым перебежал на тот борт, вижу, разговаривает с их старшим. А вот отчего их так мало, даже если считать, что кто-то в машинном, на мостике, в радиорубке? И двух десятков людей не вижу, это против полусотни готовых к работе у меня!

У лейтенанта ГБ такое же мнение. Решаем временно перебросить в помощь часть своих, конечно же, из военной команды. А вот на том судне (названия на борту не вижу, занавешено брезентом, флага нет), похоже, лишь они, переодетые солдаты, а не моряки. Куда же вы экипаж дели? Что-то мне вон та свежая краска подозрительна, будто пулевые следы маскирует. Их старший по-русски говорит, а вот остальные лишь улыбаются дружелюбно, но отчего-то с оружием все. Откуда вы такие взялись?

Нет, проще выбросить из головы. Приказ понятен, за работу. Бочки кантовать талями, в грузовые сетки, и стрелами прямо в наш трюм. И работа при ярком электрическом свете – процесс пошел.

Еще предупредили нас, что пыль этого минерала вдыхать категорически нельзя. Оттого на том судне в трюмах все в тряпичных масках работали, причем и нашим тоже приготовили заранее, выдали всем. Значит, не алмазы? Или алмазная пыль тоже легкие режет?

А разговаривали они между собой, я сам слышал и другие наши тоже, по-английски, по-испански и даже по-немецки. Живет, значит, дело пролетарского интернационализма? Что же они против Гитлера не выступили, когда он на нас напал? Или это еще со времен испанской войны у наших там связи остались?

Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

Процесс пошел, ну а мы бдим. Глубина перископная, нарезаем круги вокруг двух судов, лежащих в дрейфе. Оба объекта освещены, как новогодняя елка, так что не дай бог подкрадется фриц. И антенна РЛС поднята, контроль за воздухом, если появится самолет, успеем сообщить нашим по УКВ, чтоб свет гасили.

Что будет, если появится англичанин или нейтрал? Простите, джентльмены, но вы оказались не в то время и не в том месте, здесь охотится U-181 под командой самого Вольфганга Люта, второго по результативности немецкого подводного аса после Отто Кречмера (сидящего сейчас в британском плену). Мы не стали бы тратить торпеды, но наши суда сейчас скованы в маневре и не могут уйти. Ну а если все пройдет гладко, утром «Краснодон» продолжит путь как ни в чем не бывало, а «Чарльз», как только окажется вне его видимости, будет потоплен все той же U-181, о чем вскоре последует депеша в Берлин (и паническое радиосообщение с самого транспорта). Хотя в действительности даже не придется тратить торпеду – большаковцы перед уходом зарядят бомбу в трюме, откроют кингстоны и все двери и люки.

И начнется последний этап – сопровождение «Краснодона» в Мурманск.

– Акустический контакт, пеленг двести десять, предположительно подводная лодка под дизелем.

Ну, накаркал, полундра! Выдал пеленг акустик. Вот только мы сейчас ее именно догоним и утопим. Скорости у нас хватит, как и дальности обнаружения, да и вряд ли тут их много. Даже если эта субмарина заметила свет на горизонте, ее радиодонесение другим лодкам «стаи» мы пока не перехватили. Но если таковое и последует, никак не успеет стая подтянуться к месту раньше, чем мы разделаемся с этим конкретным фрицем.

Боевая тревога. Курс 180. Ныряем на двести пятьдесят и разгоняемся до двадцати узлов. В отличие от эсминцев, мы на таком ходу контакт не теряем, если на глубине. Штурмана колдуют над планшетом, по изменению пеленга определяют дистанцию. Поворот на курс 270 – нельзя слишком отдаляться от наших. Наконец определили дистанцию в десять миль. Надеюсь, это не японец с «длинными мечами», они по дальности могли бы уже достать. Ложимся на курс перехвата. Сколько помню тактику фрицев, их лодки ночью атаковали одиночные транспорты (а конвоев тут нет) исключительно с надводного положения. Впрочем, если и нырнет, наши ЭТ-80СН даже в режиме «поверхность» на перископной глубине достанут, радиус сработки неконтактного взрывателя десять метров, и если задать глубину хода пять…

Нет, фриц попался наглый и тупой. Чешет над водой напрямую, как муха на лампу, ну точно, увидел свет. Впрочем, в отличие от Северной Атлантики, ПЛО тут пока еще чисто символическая, есть повод наглеть. Оценив скорость цели в семнадцать узлов, решаю стрелять не акустическими, а с наведением на кильватер. БИУС принимает данные, Бурый докладывает о готовности. Условия как на полигоне, дистанция две мили, курс цели почти перпендикулярный. Залп двумя торпедами. Цель даже не дернулась, что там, акустики спят? Два попадания, ну все, не лечится категорически. Но все же дожидаюсь доклада о погружении объекта и звуке разрушения корпуса на глубине.

Возвращаемся на позицию. То есть снова крутим круги до рассвета. В обычной «готовности два», зачем экипаж переутомлять?

И только утром узнали о той комедии, что была наверху – когда уцелевшие с той лодки, пять рыл в одной резиновой шлюпке, догребли все-таки до «Краснодона» с «Чарльзом» и пытались взять их на абордаж.

У Леонида Соболева, кажется, в «Капитальном ремонте» был такой персонаж, которого матросы звали Тое-Мое Зюйд-Вест и Каменные Пули, не в силах правильно выговорить «Его Высокоблагородие господин капитан первого ранга Монройо Ферайо ди Квесто де Монтекуоли», дальний потомок итальянских моряков, пошедших на службу еще Петру Первому. Лично я подобное тоже не выговорю – но вот этот человеческий экземпляр сумел без запинки, представляясь, граф такой-то, командир итальянской подводной лодки «Архимед».

Смотрел он на нас с почти животным ужасом. Чем живо напомнил нам штурмана с U-215, бывшего самым первым нашим пленным (Атлантика, июль сорок второго). Точно так же, наверное, ждал, что сейчас эти ужасные русские будут его пытать, резать на куски и в завершение съедят заживо. Имел при этом вид самый неаристократический из-за несимметричной морды лица (попросту огромного фингала, в который превратилась вся левая половина).

– Ну, Рябой! Ты прям как гоголевский Держиморда. Тебе что, персональный приказ нужен «не давать воли кулакам своим» без надобности? Вот этот что, сопротивлялся?

– Пытался бежать, тащ командир! Как только красную звезду увидел и понял, что мы советские, так прямо хотел в воду сигануть. Ну а мне привычнее сначала оглушить, а после уже руки за спину.

– Это ты не мне, а Князю скажи. Ему свое время тратить, если этому графу сотрясение мозга лечить потребуется.

– Так нет у него мозгов, тащ командир! Уж если они такое с собой тащили. Вы только гляньте!

– Ну ни фига се!

Баульчик, отдаленно похожий на наш «сидор». В нем какие-то бумаги, так, это точно корабельный журнал, все к нему сопутствующее, даже ведомость выдачи жалованья, и это! Кодовая книга, шифроблокнот, таблицы, в общем, весь полный комплект корабельной шифрдокументации! Какого… они тащили ее с собой, обязаны ведь были уничтожить после гибели лодки! Ну точно, мозгов нет!

Подстава? Не верю, что это было реально, вот так подсунуть нам «жертвенного барашка». Да и смысл?

А вот нам это очень кстати. Точно, был вы верующим, свечку поставил бы. Дело в том, что играть в эфире роль U-181 мы могли, лишь пока не сменят кодовые ключи «Энигмы» – причем в кригсмарине для связи с берегом и с другими лодками в море использовались разные ключи, и если восстановить вторые мы могли, перехватив и расколов переговоры других субмарин, то ключ для дальней связи со штабом у каждой лодки был уникальным, то есть получить его конкретно для U-181, случись смена кодов, мы не могли никак. Возможен, конечно, был вариант, «по халатности такого-то утрачен экземпляр кодовой книги», вряд ли, получив такую радиограмму, лодку отозвали бы с позиции, скорее разрешили бы ей до конца похода работать со старыми настройками шифрмашины, но это уже была бы не совсем чистая игра, наводящая на подозрения. А тут такой подарок.

Вот только поверят ли союзники, что итальянская лодка будет способна на такое? Вообще в знакомой нам истории итальянские подводники показывали результат не хуже немцев, с одним лишь дополнением: на удаленных морских театрах. То есть там, где не было сильной ПЛО (если вообще была какая-то), не требовалось ни прорываться через охранение к конвою, ни преодолевать противолодочные рубежи. А так итальянцы драться не умели совершенно, на подвиги диверсов князя Боргезе и еще успехи торпедных катеров прошу не ссылаться, в легкие силы флота всегда идут люди особого склада, отпетые сорвиголовы, в любой стране. Кому интересно, прочтите историю войны за Средиземноморье и уделите внимание действию итальянского флота – линкоров, крейсеров, эсминцев, да и подлодок. Про разгром англичанами конвоя «Дуйсбург» я, кажется, уже рассказывал – так вот, это был бой чрезвычайно показательный для потомков римлян в эту войну.

Наглости, однако, им было не занимать. Представьте картину – наверху погрузочно-разгрузочные работы в разгаре, как вдруг вахтенный докладывает: «Надувная шлюпка с левого борта!» С «Воронежа» – не похоже, все четыре лодки, с которых высаживались, на борту, а собственный бот атомарины заметно большего размера. Шлюпка подваливает к борту, с нее по-английски громко требуют спустить трап, на палубе появляются эти пятеро клоунов и, не смущаясь наведенных на них стволов, объявляют, что наши суда захвачены доблестным и непобедимым итальянским ВМФ. Причем этот граф говорил по-итальянски, а один из его подчиненных громко переводил, ничуть не сомневаясь, что высочайшее повеление будет исполнено. На пятерых был один карабин и два пистолета (против десятка автоматов, взявших их всех на прицел), а еще, как заявил этот граф, итальянская подводная лодка рядом в море, готовая к торпедной атаке.

Вот только Большаков и все наши очень хорошо представляли, что такое «Воронеж». И не могли допустить и мысли, что какой-то итальянец сумел бы проскочить незамеченным. И где же тогда сама лодка, что же она не подкрепляет требования выстрелом из палубного орудия под нос жертве? А с чего это командир лодки (так и представился – вот идиот!) во главе абордажной партии? Так что делаем вывод, господа, что вашу лодку только что потопили. И лучше бы вам быстро бросить на палубу то, что там у вас в руках, а то мы вас сейчас немножко поубиваем, без всяких шуток.

Граф в ответ процедил сквозь зубы тем же тоном. Его помощник перевел: знаем ли мы, что такое воинская честь? Готовы ли вы дать гарантии, что с ним, графом, и его подчиненными будут обращаться так, как подобает, согласно их достоинству и статусу военнопленных? В ответ наши, едва сдерживая смех, заявляют, что гарантии – это то, что вы пока еще живы. И вообще, нам некогда – так что или вы сдаетесь, или вас сейчас изрешетят.

А когда макаронников уже заперли в какой-то кладовой, Юрке Брюсу пришло в голову заглянуть в мешок, который так и валялся на палубе возле трапа (лодку уже втянули наверх). Итогом же стало избавление итальянцев от участи утонуть вместе с судном при наступлении рассвета. Тем более что среди спасенных оказался шифровальщик-радист. А шифрмашинами в итальянском флоте были все те же «Энигмы».

– Кстати, а отчего вы не уничтожили документацию, как положено по уставу? (признаюсь, что не читал итальянский устав, но полагаю, такое требование там быть обязано). Не понимаешь ни по-нашему, ни по-английски, графская морда? Кто там у них переводил?

Приводят переводчика (оказалось, офицер-механик, если по-нашему, сам «бычок-пятый», или комдив, непонятно). Граф слушает вопрос и ответом вводит нас в ступор: да, требование такое есть, но также был прецедент, когда какой-то их командир за личное спасение секретной документации при гибели его корабля был награжден. Он же, граф, хотел надеяться…

– С этим понятно, а теперь объясните, как это среди вас пятерых четверо оказались офицерами и как вы вообще успели подготовить и спустить шлюпку?

– Экстренное оставление корабля экипажем – это необходимый элемент боевой подготовки, который неоднократно отрабатывался и в базе, и в походе (в последнем случае, естественно, ограничивались имитацией спуска шлюпки).

– Какое на хрен оставление экипажем, в шлюпке сколько мест?!

– По уставу супермарины, в критической ситуации положено спасать самые ценные, подготовленные кадры.

– То есть в вашем флоте регулярно проводятся учения, когда офицеры бросают свои боевые посты и бегут к шлюпке, они одни, чтобы первыми за борт?!

Хотя что можно ждать от флота, где даже на субмаринах офицеры имеют отдельную кухню от нижних чинов и отдельные каюты (такого не было больше ни у кого). Читал про их армию в эту войну, что она в общем была вышколена неплохо и даже могла храбро идти в атаку, пока был порыв, но вот при неуспехе строй чрезвычайно легко ломался и солдаты впадали в панику, совершенно не могли «держать удар». Не столько храбрость, столько наглость. Они в самом деле рассчитывали вот так, на блефе, захватить наши транспорта? А что нам оставалось делать: до берега далеко, а так хоть какой-то шанс был, стоило попытаться. С такими, как вы, шанс может, и был.

– Ладно, вопрос последний, с чего это вы так русских боитесь, вроде у нас к вам особых счетов нет? Что?! Ну, морды макаронные…

– Русские – это не европейцы, а дикие азиатские варвары. Им не знакомы ни воинские традиции, ни воинская честь. И нельзя рассчитывать на соблюдение правил, сдаваясь столь нецивилизованному противнику.

А какие воинские традиции имеют на своем веку победоносная итальянская армия и флот? Мы, русские, гордимся памятью о многих наших победах. А вот вы не выиграли ни единого сражения и ни одной войны! Ах да, благополучно отняли у турок Ливию и еще сумели сквитаться с эфиопами за свой разгром при первой встрече – в этот раз сумели победить лишь тем, что травили эфиопов газами. Вы умудрились быть дважды битыми в сороковом, уже капитулировавшими французами и какими-то албанцами, спасибо Адольфу, что он вас спас. Все ваши воинские традиции – это то ли церемониал, то ли ритуал торжественной сдачи в плен с музыкой и шампанским (как в 1943-м перед немцами в Северной Италии).

– Увести, они нам больше неинтересны. Может, нашей разведке и сгодятся после на что-то.

Вот будет юмор, если в этом времени военно-морской легендой Италии станет субмарина «Архимед» (в нашей реальности, как успел узнать Сан Саныч, потопленная у берегов Бразилии как раз в апреле сорок третьего), лодка, донесшая об утоплении какого-нибудь британского или американского линкора или авианосца и погибшая на пути к дому.

«Краснодон» успеет войти во Фритаун до двадцатого. И когда он будет уже там, с моря придет сигнал «SOS – атакован субмариной», с позывными «Чарльза» и координатами, где это случилось. Надеюсь, там еще плавают обломки, по которым погибшее судно можно будет опознать, и еще больше надеюсь, что за двое суток там не пройдет никто другой, а то выйдет неудобно. Хотя мало ли при каких обстоятельствах мог оказаться за бортом, например, спасательный круг с именем судна? Затем с моря будет передан доклад от подводной лодки, чью маску выбрать – U-181 или «Архимеда». Наше представительство во Фритауне наготове, должно обеспечить дозаправку «Краснодона» предельно быстро, ведь наш транспорт должен успеть в Рейкьявик, к отправке очередного конвоя PQ.

Кому я сейчас искренне завидую, так это Большакову и его команде, которые сейчас отдыхают у нас на борту. Они-то уже полностью «отстрелялись» и сделали это отлично.

Получил шифровку из штаба СФ. «Шарнхорст» и «Цеппелин» вышли из Нарвика, предположительно в Атлантику. С одной стороны, это нам еще одна помеха. С другой же, надеюсь, союзникам будет не до какого-то транспорта, пробирающегося на север.

От Советского Информбюро, альтернативно-историческое сообщение от 20 апреля 1943 года

В течение 20 апреля наши войска вели бои с противником западнее Днепропетровска и в районе Перекопского перешейка. На других фронтах существенных изменений не произошло.

Западнее Днепропетровска крупные силы противника при поддержке танков атаковали позиции, которые обороняет Н-ская стрелковая часть. Наши бойцы отбили атаку гитлеровцев. Огнем нашей противотанковой артиллерии подбито и сожжено десять немецких танков, уничтожено до батальона немецкой пехоты. На другом участке в результате успешной разведки боем уничтожено до четырехсот немецких солдат и офицеров.

Москва, Кремль

– …таким образом, товарищ Сталин, есть возможность параллельно провести операцию «Сахара», поскольку события развиваются точно по плану, исключительно для нас благоприятно. Транспорт потоплен после перегрузки, причем его сигнал бедствия послан в тот час, когда «Краснодон» брал топливо в порту Фритаун. Также штатно ушло донесение от U-181. И нет оснований полагать, что союзники что-то заподозрили. В настоящий момент «Краснодон» под охраной К-25 в море, следует предписанным курсом.

– Смысл операции? Клин между США и Англией, так они и так после сорок пятого были в раздоре. Еще один ложный след по «Полыни-3»? А не выйдет ли, что, напротив, в своем расследовании британцы выйдут на истинное положение дел? Отомстить испанцам за тридцать девятый? А что с того будет иметь СССР?

– По первому. Еще один клин не помешает. Именно потому, что сейчас сорок третий, а не сорок пятый. И «Манхеттен» оказался приторможен. А если еще из него англичан совсем убрать? Не участие их спецов, которых и так в сорок пятом к делу не подпускали, а именно передачу данных, обработку информации? Ну а у генерала Гровса и иже с ним случится обострение паранойи к англичанам, что точно не поможет делу. По второму – мы оттого и не беремся играть с британскими спецами на их поле. А изначально создаем ситуацию, поиск черной кошки в темной комнате, где кошки нет. Пусть после хоть весь Скотленд-Ярд изучает «испанские» дела и связи этого человека через микроскоп, создавая и проверяя версии, в которых сами запутаются. Ведь кошки в комнате нет – но британцы этого знать не могут. И в-третьих, вступление Испании в войну чрезвычайно выгодно СССР, поскольку лишает рейх важного для него канала связи с внешним миром. Сколько сырья и готовых изделий так попало в Германию в истории потомков и, смею предположить, в нашей? Франко сам в войну не вступит, не идиот. Но что он будет делать, если войну объявят ему? Ведь союзники такого не простят и никаким объяснениям не поверят.

– Лаврентий, а ты учел, что история могла измениться? И легенда не пройдет?

– Тут, товарищ Сталин, мы провели большую работу, как мои сотрудники, «проверяя» соответствие фактов данным, полученным из неуказанного источника, так и команда товарищей ученых, пытающаяся совпадения или расхождения объяснить. Подробный доклад у вас на столе – а если коротко, наши «параллельные» миры действительно притягиваются. И тут имеет значение величина исходного отклонения – к примеру, действия К-25 свернули историю на другой путь, и не возникло корректирующего момента в виде гибели подлодки от случайной причины, но вот события без причинно-следственной связи с возмущением истории будут повторяться и у нас. Как, например, появление U-181 в том же месте и времени и даже факт разрыва пушки, от которого погибли и были ранены те же члены экипажа. Случай чрезвычайно показательный, как раз тем, что тяжелораненых было не один, а двое. Вторым оказался кригс-комиссар, в той истории отсутствующий. Так что большая вероятность, что английский фигурант и здесь причастен к сомнительным делам, касаемо торговли с врагом в военное время.

– А если в Лондоне будет провал?

– Тогда К-25 придется задержаться на полсуток. И какой-то испанец, следующий из Виго в Англию, будет потоплен «немецкой» лодкой. Ста килограммов золота ради такого не жаль.

– В самой Испании сумеют все обеспечить? Принять груз и отправить точно в срок?

– Люди надежные, с тридцать седьмого. Все – от Долорес. Тем более они и не будут знать, что передают.

– Однако же К-25 придется оставить «Краснодон» без охраны. На двое или даже трое суток.

– Мы рассчитали, что риск встречи с немецкой лодкой невелик. Притом что К-25 сумеет все же осуществить дальнее прикрытие. В худшем же для нас случае захвата транспорта союзниками К-25, безусловно, успеет вмешаться раньше, чем судно доведут до ближайшего британского, а тем более американского порта.

– Ну, Лаврентий, тебе за все отвечать…

Капитан Юрий Смоленцев Брюс.

Где-то у испанского берега, вблизи Виго, 26 апреля 1943 года

Так и не попал я на Канары – ни в той жизни, ни в этой. А мог бы, поскольку наш кэп Большаков рассказывал, что прорабатывались разные варианты. В том числе с высадкой на берег – на какой-то Канарский остров или прямо на испанскую землю. Но решили работать так, как сочли наиболее надежным. Поскольку в нашей стихии, то есть под водой, даже «люди-лягушки» князя Боргезе для нас не противники, за полвека опыт накопился, и учили нас более качественно, снаряжение у нас лучше, совершеннее средства связи, навигации, обнаружения. Ну а про оружие вообще молчу – кроме ножей, ничего у итальянских лягух нет, что можно на глубине из автомата садить очередями, тут и не слышали. То есть работаем, не выходя на сушу, – и попробуй нас достань, если что пойдет не так.

Хотя Канары сейчас – это не туристический рай для богатых буратин, а пока что самые нищие задворки самой бедной европейской страны. Климат и пляжи в наличии, а вот модные курорты появятся лет через тридцать. И связь с метрополией даже в мирное довоенное время крайне ненадежна, а уж в войну… Оттого от этого варианта и отказались – надо было сделать быстро и с гарантией.

Атомарина всплывает в видимости берега! Но уже стемнело, и нас не различить. На палубе беготня – хотя радаром и акустикой проверено, никого рядом нет, но может ведь появиться? А видеть «Моржиху» в Атлантике не должен никто, если же такие неудачники объявятся, придется их убивать, без вариантов. Матросики в темпе спускают на воду две «миноги» и немецкую надувную лодку, одну из тех, на которых мы шли на абордаж, загружают в нее пару ящиков с золотом (но по упаковке не видно, тара на боеприпасы похожа). Я, Валька, Влад, Андрей-первый, надев снаряжение и вооружившись еще кой-какими полезными вещами, грузимся в лодку, она поднимает шестерых, но два места заняли ящики. «Воронеж» погружается – и море чисто, как десять минут назад. Но мы знаем, что корабль ждет нас на глубине, и даже без «миног» мы могли бы доплыть, нас примут внутрь через торпедные аппараты. Пока ждем.

С «Воронежа» по УКВ корректируют наше место. Не хватало еще, чтобы снесло течением и волнами черт-те куда. Гребем, отдыхаем. Ждем.

Время рандеву – полночь. За полчаса с атомарины передали, цель на радаре, пеленг 110, дистанция четыре мили. Проходит время, сначала слышу далекий шум мотора, затем в ПНВ различаю силуэт, что-то вроде малого сейнера или мотобота, на похожем мы из Киркенеса уходили, только этот чуть крупнее. Значит, команды там может быть до десятка человек, максимум пятнадцать, если подстава-ловушка. И пара пулеметов, причем, возможно, крупнокалиберных.

Хотя если бы это была засада, лоханка была бы не одна. А в отдалении держались бы еще две-три, вооруженных и с морпехами на борту. Или, если бы предположили подлодку, выпустили бы свою субмарину, подстеречь и потопить. Ведь не могут же там рассчитывать на локаторы и акустику двадцать первого века? И мы бы ушли благополучно, да еще хлопнув дверью, вот прибавилось бы покойничков у враждебной стороны, только золота жалко, пришлось бы топить. Точно так же, если это окажутся не те, кого мы ждем, а совершенно посторонние рыбаки или контрабандисты – простите, но вы оказались не в том месте и не в то время.

Быстро седлаем «миног», прихватив всякие полезные (для нас, а для кое-кого так очень опасные) вещи. Гости уже близко, так еще мимо пройдут. Валька и Влад ныряют по направлению к цели, а вторая «минога» со мной и Андреем пока остается возле нашей «посылки». Я достаю фонарь и сигналю в направлении судна: короткий, короткий, длинный, длинный, короткий. И еще раз. Мотобот поворачивает, и я вижу с него ответ: длинный, длинный, короткий, короткий, длинный, как зеркальное отражение моего сигнала. Все правильно, вот только знакомиться с испанскими товарищами в мои планы не входит. Перегибаюсь через борт лодки, зажигаю заранее припасенный немецкий фонарик, бросаю на дно. И ныряем тоже.

Суденышко подплывает к резиновой лодке. Я выныриваю у самого борта и слушаю. Говорят по-испански. Груз взяли, теперь скорее назад, и чтобы не заметили, да что эта портовая стража может? Не англичане, и совершенно не озабочены найти отправителя: не видно на палубе ни солдат, ни пулеметов, никто не орет в рацию, не обшаривает море прожектором. И не удивлены неожиданной находкой, не пытаются тотчас же вскрыть ящики, как это непременно сделали бы посторонние, случайно оказавшиеся тут. Да ведь они и на сигнал ответили правильно? Значит, считаем, что это те самые товарищи и есть. Тогда плывите, и удачи!

Ну а если бы? Нет, мы не стали бы устраивать Голливуд с захватом (хотя могли бы). Просто в этом случае к днищу гостей была бы прицеплена другая посылочка. И через полчаса рвануло бы так, что свидетелей б не осталось.

Дело сделано, без шума и подвигов. Как и должно было быть. Связь с «Воронежем» – мы возвращаемся, примите.

Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж», Атлантика, к северо-западу от Канарских островов (примерно 36° северной широты, 25° западной долготы), 28 апреля 1943 года

Японский городовой! Истинно говорят, что все неприятности в мире – от золота. Интересно, а где его брали в Европе до того, как конкистадоры индейцев ограбили? Калифорния, Аляска, Австралия, Южная Африка, да и наша Якутия – это все открытия относительно недавние, ну а в темное европейское Средневековье монеты чеканили из чего, если ни в Европе, ни в Египте с Вавилоном золотых рудников не было и нет? А золотые монеты еще до Колумба были. Надо будет после у Саныча спросить…

Но приказ однозначный. И отдан явно не комфлотом, тут за морскую милю политикой тянет. А кто у нас в СССР самый главный политик, без санкции которого о таких делах даже думать вредно? Вот именно. Так что не выполнить приказ нельзя – но ведь он прежнего не отменяет! Как мы обеспечим сопровождение «Краснодона» и этот рейд к испанским берегам? На наше предложение о Канарах, тоже ведь испанская территория, а дальше пусть самовывозом занимаются, Москва ответила решительным отказом.

Вызываю – нет, не Большакова, его убивцы свое дело и так знают! – а Серегу Сирого, и ставлю ему задачу. Бегать нам придется резво, и на глубине, так что чтобы вся механика работала как швейцарские часы, не дай бог, что-то сдохнет, надеяться тут не на кого. Связались с «Краснодоном» по УКВ, дали инструкции – идти противолодочным зигзагом, внимательно смотреть в перископы, ну а над водой не всякая лодка рискнет, все же у наших не только эрликоны, но и пара трехдюймовок. И готовлю себя к мысли, что ближайшие трое суток спать придется по минимуму, а нервы жечь по максимуму. Вот он, «день икс минус двое суток», вперед!

Сначала шли широкими галсами (зигзагом), на двухсотметровой глубине, слушая акустикой. Убедившись, что всюду чисто на восемьдесят миль вперед, пошли на норд-ост. Успокаивало то, что самые опасные фрицы могут появиться как раз отсюда, встречным курсом, от французских баз за Бискайским заливом (12-я подводная флотилия кригсмарине), они выходят в Атлантику, огибая Пиренейский полуостров, сворачивая на юг. А значит, мы засечем их всяко раньше, чем они доберутся до «Краснодона».

Лодку мы встретили лишь одну, по истечении суток. «Девятка», такая же как у Люта, резво бежала навстречу под дизелями. Мы не всплывали под перископную, акустики было достаточно, чтобы с нашей скоростью, занять позицию по курсу и выпустить торпеды. Два попадания, взрывы – готово. Позже мы узнали, что наша жертва имела номер U-198, командир Вернер Хартманн (не родственник ли?), Рыцарский крест и одиннадцать потопленных на счету (на момент своей гибели в нашей истории, в августе сорок четвертого). Тогда же мы просто смахнули ее с поверхности моря, как битую пешку с доски. Устраивать тотальный геноцид еще и двенадцатой флотилии по образу и подобию того, что мы сделали с одиннадцатой (арктической), в наши планы решительно не входило, чтобы не навести кое-кого на всякие мысли и аналогии. Если союзников в Атлантике могли топить хоть Лют, хоть «Архимед», хоть даже этот свежеутопленный фриц – то кто здесь мог с таким же успехом бить немцев?

У испанского берега управились быстро. Слава богу, достаточно было лишь малой части трофейного золота, и ребята Большакова оказались на высоте. Утро 27 апреля встретило нас уже в сотне миль (час, когда по расчетам, на поверхности должен был наступить рассвет). Мы шли назад почти тем же курсом, полным ходом. Когда акустик доложил, есть контакт, я облегченно вздохнул. Дождусь идентификации цели, что это точно наши, и уйду наконец спать, полную вахту, оставив в ЦП Петровича. Хотя что-то рановато, «Краснодон» дальше должен быть, он ведь зигзагом шел, что сильно бы его замедлило.

– Тащ командир, контакт множественный! Боевые корабли, как минимум один линкор или авианосец, еще не меньше десятка целей. Пеленг не меняется, двести пятьдесят пять, уровень на пределе слышимости.

Уже легче. Эскадра этих времен, с линкором во главе, шумит так, что нашей акустикой слышно миль за сто, а то и больше, в Центральной Атлантике слышимость по сравнению с Севером – это просто эталон. Немцев такими силами тут точно быть не может (помню про бывших французов, «Дюнкерк», «Страсбург», прочие, но как они через Гибралтар прошли?). Но хрен редьки не слаще, потому что если эта шобла наткнется на «Краснодон», то точно пошлет какой-нибудь эсминец, досмотреть. А если там будет кто-то дотошный и глазастый?

Увеличиваем ход, насколько это возможно для такой глубины, чтобы не шуметь на весь океан. Определить курс неизвестной эскадры точно не можем на таком расстоянии – но пеленг не меняется, а это значит, что наш и их курс сходятся. Еще несколько часов в напряженном ожидании.

– Тащ командир, еще контакт, пеленг сто девяносто, торговец… опознан по сигнатуре, «Краснодон».

Смотрю на планшет. Вот не было печали! Ладно, шанс пока еще есть, может, проскочим. Если эти куда-нибудь в Атлантику идут.

Через пару часов стало ясно, что не проскочим. «Краснодон» уже рядом, вступаем снова в его охранение – но вот эскадра, судя по уровню сигнала, не дальше чем за пятьдесят-шестьдесят миль. И точно идут на нас. Вспоминаю дальность обнаружения американским радаром SG по надводной цели, свыше двадцати миль. То есть надо не просто убраться с пути эскадры, но и отойти на столько же в сторону. Акустик докладывает, что различает цели класса линкор или крейсер, целых три. Тогда впереди, миль за десять, должен быть еще дозор из эсминцев. «Краснодон» точно не успеет.

Воображение уже услужливо рисует картину: англичане, или американцы (кого там черт несет) останавливают «Краснодон», обнаруживают уран в трюме. Команду подвергают допросу третьей степени (а впрочем, и так все ясно), и СССР оказывается крайним во всем! Ну а после сам Иосиф Виссарионович вызывает меня на ковер и спрашивает с упреком: «Это как же вы, товарищ Лазарев, допустили?»

Считается, что Наполеон не выиграл Бородинское сражение, потому что у него в тот день был насморк и мигрень. Я же был зверски не выспавшись и оттого просто выстрелил в сознание «боевую программу». Навык не подвел, голова вмиг стала ясной, мозг просчитывал варианты действий, быстро и четко, как компьютер. Вот только последние рубежи обороны, а может, не разберут при досмотре, что это, или же «не виноватые мы, купили у незнамо кого», были выброшены из рассмотрения. Потому что врага до последних рубежей допускать нельзя.

Вперед, с песней, и шашки наголо? Ну мы же скорее морские ниндзя, а не кавалеристы! А крайним-виноватым окажется тот, кто попадется. Вот и станет Вольфганг Лют в этой истории мегагероем кригсмарине. Или графа вперед выпустить? Будет вам сейчас, англосаксы, эпическая морская битва за демократию.

Передаем на «Краснодон» приказ: самый полный ход, курсом на норд (нет там немецких субмарин, мы только что все просмотрели, по пути). А мы, курс 265, ныряем на двести пятьдесят, и полным. Через три часа сбавляем ход и всплываем под перископ.

Это ж какие люди – тьфу, какие корабли! – встречаются на морских дорожках! Вот какая вероятность, что столкнемся в океане, друг друга вовсе не ища? А поди ж ты… Перископ вниз, ныряем на двести, чтобы не засекли. С кораблей не увидят, но вдруг, по закону подлости, сейчас самолет прямо над нами? Так что лучше не светиться, режим видеозаписи был включен – картинку на экран!

Она, «Айова», силуэт характерный, не спутаешь, заметно удлиненный нос без полубака, три башни, две трубы – у линкоров типа «Саут Дакота» труба одна, у типа «Норт Каролайн» труб тоже две, но тонкие и вплотную друг к другу, у всех прочих американских линкоров постройки еще той войны орудийных башен четыре (у самых старых и больше). Считался лучшим линкором всех времен и народов – его конкурент, «Ямато» все же был слишком тяжеловесен и имел явно слабую ПВО. А может быть, и был лучшим по сбалансированности характеристик, отличные пушки, как главная, так и вспомогательная, и зенитные калибры, лучшие на то время радары и СУО, броня на четверку с плюсом (у «Ямато» и немцев, пожалуй, получше) и ход тридцать пять узлов, как у эсминца (по рекламе, в реальности не больше тридцати). Но вот что это чудо здесь делает, если на нем флаг подняли лишь в феврале, экипаж его просто освоить не успел? И присутствует этот красавец в американском флоте пока что в единственном числе – «Нью-Джерси» будет принят в мае, а «Миссури» и «Висконсин» лишь в следующем, сорок четвертом, дальше в развитие этой серии предполагался тип «Монтана», дюжина стволов главного калибра вместо девяти, и усилена броня – получился бы «Ямато-киллер», но война закончилась. И за каким хреном американцы гонят через океан ценный корабль, который еще и боевую подготовку не завершил?

Саныч комментирует, не столько мне, сколько оператору ГАКа, записывающему сигнатуры.

– Цель номер два – легкий авианосец тип «Индепенденс», переделка из крейсера. Один из трех, сам «Индепенденс», «Принсентон», «Белью Вуд», пока только они в строю. Цель три, это легкий крейсер тип «Кливленд», нам уже встречался. Все остальные, это эсминцы, тип «Флетчер» или чуть более легкие «Бристоли», не разобрать.

– А вот куда идут и зачем? – задумывается Петрович. – Что-то курс у них не подходит даже для Гибралтара, не то что для Англии, слишком сильно к югу забирают. С кем они там воевать собрались?

Исторический факт, что после сорок пятого все эти «Айовы» снарядов по берегу – Корея, Вьетнам, Ближний Восток – расстреляли больше, чем за Вторую мировую. Тогда шестнадцатидюймовые снаряды линкоров, были у штатовцев, как во время более позднее, крылатые ракеты: на тропическом острове Иводзима после артподготовки ни одной пальмы не осталось, все смели. Вот только кому они сейчас хотят свою демократию на вынос – вроде фрицев в Африке не наблюдается?

– Тащ командир, еще контакт! – доклад с ГАКа. – Пеленг двести десять, групповая, похоже на торгашей.

Еще легче! Что все это напоминает – правильно, конвой, транспорта с непосредственным охранением и боевая эскадра в дальнем прикрытии. Для Северной Атлантики норма, вот только на африканском маршруте это зачем, тут, кроме подлодок, противника давно уже не бывало (и не будет до самого конца войны). А вот похоже это на войсковой конвой, как бы на Тихом они шли к какому-нибудь атоллу Тарава, на захват, тут линкоры, снарядами все там перепахать, если что, очень даже нужны.

Взгляд на карту – и куда же они таким курсом придут? Фритаун отметаем, нечего там делать линкорам. Французские колонии, уже теплее, но экваториальная Африка и так за де Голля, под англичан легла, а Марокко вроде уже захватили. Неужели острова – Канарские, Азорские, Мадейра? Азоры они и в нашей истории занимали, не помню только в каком году. А вот Канары – Франко что-то по Гибралтар пищал, может, решили ему показать, что тогда будет? Ясно тогда, отчего самое новье – чем не боевая подготовка, вот так через океан прошвырнуться и кого-то пугнуть, уж нефти в США хоть залейся, не жалко!

Нам от этого нисколько не легче. Если они обнаружат «Краснодон»… По легенде (читал в книге, написанной американцем Лордом), на вопрос, что делать, если по пути встретится нейтрал, например русский, адмирал Нагумо, ведший флот к Перл-Харбору, ответил: «Быстро потопить и забыть о нем». Или как минимум ради секретности заставят идти вместе с их конвоем, пока не завершат дело, что тоже очень нехорошо (Время! Кто знает, до чего в «Манхеттене» додумаются!). Так что с нашей стороны никакое это не превышение, а самая необходимая оборона.

Ордер американцев: «Айова», а за ней параллельным курсом авианосец, где-то в полумиле. Впереди крейсер с тремя эсминцами, строем фронта, и завесы из эсминцев с флангов. Генеральный курс эскадры где-то 120 (зюйд-ост), мы к северу и чуть впереди.

Может, радировать сначала? Так не темнота пока, антенну заметят, и начнется беготня раньше времени. И кто у нас, простите, знает итальянский? От лица Люта передать благо, что новый шифр для связи между лодками у нас есть, перехватили, раскололи? А отчего не доложили в Берлин? Так что, после.

Проходим мимо эсминцев. Глубина двести пятьдесят, малошумные десять узлов. ГАК докладывает – слышит сразу несколько сонаров. Но вот с противогидролокационным покрытием на корпусе лодки союзники еще не встречались, это немцы внедрили на «типе XXI», и было то покрытие не чета нашему. Вот, «Флетчер» прошел и быстро удаляется, мы у него почти за кормой, его акустики ничего не услышат. И всего восемнадцать кабельтовых до цели, правда, мы тоже позади траверса «Айовы», но ненамного. Подвсплываем до шестидесяти, пуск одной, снова на глубину, и вперед!

Да, это не с дистанции стрелять и на скорости уходить. Но сейчас за нас работает, кроме плохой заметности гидролокатором, еще и глубина (у лодок этого времени до сотни, а не двести пятьдесят – триста) и подвижность (малошумная скорость уклонения у «семерок» и «девяток» три узла, у нас десять). А ведь все тактические приемы у американцев заточены именно на привычные величины!

Ну вот, «Флетчер» ложится на обратный курс, услышал торпеду (или торпеды, на слух отличить трудно). Но поворачивает не вправо, а влево, от нас! С его точки зрения, это логично: атакующая лодка должна была бы отвернуть прочь, в море, от эскадры, на отрыв! Тем самым он делает нам еще один подарок – во время его циркуляции мы, уходящие вперед, какое-то время остаемся за его кормой, в мертвой акустической зоне.

Рвануло. Странно было бы такую цель не захватить даже самопальной местной ГСН. Эх, мечтал я «Айову» утопить – но боюсь, товарищ Сталин очень не одобрит. Так что не будем брать на душу грех убийства союзника, пусть даже гнилого и с фигой в кармане. Одна торпеда для линкора в пятьдесят восемь тысяч тонн – это точно не смертельно, но проблем доставит выше крыши, если рванула не на ПТЗ борта, а под днищем, да еще в корме, наведясь на винты. Насчет убитых и раненых на борту сомневаюсь, ну если кому очень не повезло, но вот наверняка что-то из четырех винтов и двух рулей снесло к чертям или покалечило капитально, и дейдвуды разворотило, и механизмы с фундаментов, и паропроводы полопались от сотрясения, в общем, в бой без заводского ремонта вступать никак нельзя, дай бог до базы доползти черепашьим ходом. И какая бы у американцев миссия ни была, сейчас на ней можно ставить жирный крест.

Взрывы за кормой – это эсминец перепахивает море глубинками, но, как я и ожидал, ставит глубину много меньше, чем надо бы. Взгляд на планшет, отдаю команды, в ЦП все как единый механизм, такой противник нам еще не попадался никогда. Проскакиваем за кормой «Айовы», выходим на авианосец, ему бы сейчас отвернуть вправо, кормой к возможной атаке, и самый полный. Но вот ордер поломать решится ли без разрешения флагмана? Еще пуск, снова одна торпеда. Мы не звери, чтобы устраивать союзникам геноцид, достаточно лишь нарушить их планы, мешающие нам, – что будут штатовцы делать с подранками посреди океана?

Отворот вправо, за корму эскадры. Готов имитатор, перепрограммированный под акустику немецкой «девятки» (запись с охоты на Люта). Пуск – курс сто пятьдесят, скорость девять. Взрыв торпеды, по докладу ГАКа, пеленг с авианосцем совпал. А мы отходим на вест, погрузившись на трехсотметровую глубину. Как только взрывы глубинок остаются за кормой, прибавляем ход. Американцы вцепились в имитатор, бомбили сериями, с нескольких эсминцев, да ради бога, если боеприпасов не жалко.

В шести милях к весту решаемся всплыть на перископную и, подняв антенну, радировать от лица U-181. Что тут жирная дичь, возможно, подранки, спешите (а если найдут и добьют, мы-то тут при чем?). Хотя главный расчет на то, что сообщение перехватят американцы. И запеленгуют, конечно, – но мы, снова погрузившись на триста, даем максимальный ход, стараясь быстрее выйти из возможной зоны поиска. Идем на норд, затем сворачиваем к осту. Судя по акустике, американцы сбились в кучу, стоят на месте, а эсминцы мечутся вокруг, взрывы глубинных бомб все еще слышны нашей чувствительной аппаратурой. Ну а мы с «Краснодоном» успеем выйти из возможной зоны обнаружения. Вот зачем надо было бить авианосец, не утопить, но сделать неспособным выпускать самолеты! Контроль океана воздушным патрулем на сотни миль вокруг – нам это надо?

– С сообщением не поторопились, командир? – спрашивает Петрович. – Если U-181 успешно отстрелялась и в эфире, так кого тогда они там гоняют? Сообразят ведь про ложную цель…

– Как это кого? – отвечаю. – Героическую итальянскую лодку, которая тоже подкрадывалась к линкору, но немцы испортили ей всю охоту. Как стемнеет, заставим графа составить донесение. Пусть теперь головы поломают, кто отличился.

– Еще и третий кандидат есть, – замечает Сан Саныч, – которого мы у Испании утопил. Он ведь сюда шел?

– Мы не гордые, – отвечаю, – без нас разберутся, кому Рыцарский крест, а кого – в личные враги американского президента.

Может, и обошлось бы? Прошли бы мимо или послали бы какого-нибудь энсина, документы проверить, ну а бочки в трюме, бочки и есть? Мы все ж союзник, а не нейтрал, из английского порта идем. Диверсанту с добычей надо возвращаться тихо, невидимкой, не дыша… или напротив, с оглушительным шумом, пожаром и трупами, где-то в стороне. Стандартная процедура досмотра не опасна – ну а если в «Манхеттене» не поверили и сейчас активно ищут пропавшее? Что стоит разослать по флоту ориентировку, вид и количество пропавшего груза? И тогда энсин, строго повинуясь приказу, предложит «Краснодону» пройти до ближайшего порта союзников, а затем прилетят Те Кто Надо и посмотрят уже грамотно, ай эм сори, рашен, но вы должны понимать, война! Так что спокойнее…

И что теперь, всех приближающихся топить? Ну положим, пока не всех, трудно же будет объяснить кому-то, что делает в Северной Атлантике U-181, которая вообще-то шла в Индийский океан (а сейчас возвращается домой, согласно отправленной еще неделю назад радиограмме, для ремонта палубной артиллерии). Такое вот счастье выпало американцам, на нее натолкнуться. Может, все же было лучше «Айову» топить? Чтобы не довелось ей никогда стрелять по Корее, Вьетнаму, или что там будет в нашей версии истории?

Атака по рисунку была такой же, как мы наблюдали в Атлантике, только попав сюда, охота немецкой лодки на союзный конвой. Две торпеды, два попадания? Так это современный ГАК может показать, что торпед было по одной в каждом пуске (и то без стопроцентной гарантии), и это при том, что сигнал пишется и анализируется на комп, можно разложить на составляющие, прокрутить в замедленном, повторить. А в этом времени все на слух, сидит такой «моцарт» в наушниках, слушает шумы моря и крутит ручку, поворачивая антенну, – если сигнал сильнее, пеленг правильный. Если гидролокатор, добавляется еще «пик» на экране осциллографа, дающий дальность, привычные нам экраны кругового обзора появились лишь в пятидесятые. А чисто на слух уверенно сказать, что идет не одна торпеда, а две-три?

Сумеют что-то идентифицировать по обломкам торпед и следам взрывчатки? Так взрыв неконтактный, «водяным молотом» по корпусу, а не осколками ОФ-снаряда. И все это будет хорошо обмываться текущей водой при буксировке на несколько тысяч миль, так что о химическом анализе не стоит и говорить. И осколки не собрать, утопли на километровой глубине. Единственно, имитатор жалко, когда еще тут научатся делать такие?

А, что сделано, то сделано! Больше суток уже на ногах, «а вдруг завтра война, а я не выспавшись»? Если еще кого-то черт принесет… Так что можно сдать вахту Петровичу.

Интересно, если «Айова» ход потеряла или может лишь, как «Бисмарк», кругами ходить? Чем ее штатовцы буксировать будут? Особенно если на нашу радиограмму от лица U-181 немецкие подводники слетятся как мухи на мед? И авианосцу досталось – когда мы на связь выходили, вдали что-то здорово горело, дым на горизонте был виден хорошо.

А, к собачьим чертям все! Сначала выспаться, а там будет видно.

Отец-командир, оглядев все вокруг орлиным взором, непорядка не нашел и счел возможным покинуть ЦП.

Капитан Джон Мак-Кри, командир линкора «Айова».

Атлантика, 28 апреля 1943 года, координаты примерно те же, 36° северной широты, 25° западной долготы

Эти «волки Дёница» оказались намного более умелыми, чем мы могли ожидать. Эсминцы не заметили эту проклятую лодку до той самой минуты, как она выпустила торпеды. Восемь новейших эсминцев с самым лучшим оборудованием и вооружением! Но немец словно посмеялся над нами, после атаки даже не утруждая себя игрой в прятки, а уйдя в океан полным подводным ходом (если справочники приводят правильные сведения по немецким субмаринам).

Столь наглое поведение наталкивало на определенные мысли. U-боты охотятся стаями, и так открыто подставляться под удар глупо. Имело смысл увести за собой наше прикрытие, чтобы другая лодка беспрепятственно добила поврежденные корабли, тем более что убегающий немец был мастером, с великим искусством уворачиваясь от всех сброшенных глубинных бомб. Атака субмарины эсминцем совсем не простое дело, даже притом что в момент стрельбы до цели несколько сот метров, смешная дистанция для современного морского боя. Но всем знакома ситуация, когда оказывается сложным достать палкой предмет на дне водоема из-за преломления лучей света в воде и искажения всей картины. Звук отклоняется еще больше, а глубинные бомбы погружаются отнюдь не со скоростью полета артиллерийских снарядов, ошибка же в определении глубины цели сводит на нет самый лучший прицел. Немецкий командир же был, бесспорно, опытным бойцом – как сообщил мне командир эсминца «Хадсон», субмарина шла под нашими бомбами, как на смотру, не снижая скорости, показывая величайшую храбрость и мастерство, скорее именно второе, так, как когда стало очевидным, что кроме одного эсминца все прочие наши корабли сохраняют место в ордере, подлодка перешла на малошумный режим и будто растворилась в море как призрак.

Повреждения «Айовы» оказались достаточно серьезными. Были выведены из строя оба руля и три вала из четырех, то ли утеряны одна или две лопасти винта, то ли поврежден кронштейн, то ли, самое худшее, погнут сам вал – но ужасная вибрация при вращении, с поступлением воды в отсеки, заставила остановить оба вала правого борта и снизить обороты на внутреннем левом, так что мы едва могли менять курс, работая машинами «враздрай». Гораздо хуже пришлось «Белью Вуд», получившему торпеду прямо в середину корпуса – одно машинное отделение было полностью затоплено, и главное, из-за сотрясения, разрыва кабелей и трубопроводов, разрушения цистерн с авиабензином возник сильнейший пожар, который так и не удавалось взять под контроль.

И что интересно, с авианосца сообщали, что будто бы видели, как торпеда меняла курс, пройдя за их кормой и попав в правый борт, противоположный направлению на атакующую субмарину! Если это правда, то выходит, наша разведка сообщала истину, что у немцев разработаны торпеды, идущие на шум винтов, да и повреждения «Айовы» наводили на эту же мысль. А это было страшно.

Мы вообще не готовились всерьез воевать, черт побери! Подняв флаг всего лишь два месяца назад, мы должны были завершить боевую подготовку в учебном походе вдоль восточного побережья, от Чесапика до Флориды и обратно. Но кое-кому из политиков пришло в голову совместить этот «выпускной» поход с выполнением реальной боевой задачи. Ну, Генри, выскажу я тебе все про твою «гениальную» идею, дай только добраться до базы! А тебе, Джон Мак-Клоу, искренне желаю сначала постоять на мостике корабля в бою, а уже после строить наполеоновские планы! И тебе я это тоже припомню, Джеймс Форрестол!..

Нам сказали, что плохой парень, испанский каудильо Франко, посматривает в сторону Гитлера и, чтобы его вразумить, надо забрать у него Канарские острова, оборудовав там наши военные базы, в конце концов, чем Канары хуже Исландии или Гренландии, которые мы так же заняли по военной необходимости, не спрашивая дозволения у их номинальных хозяев, датчан? Так как Испания не держит там никакой вооруженной силы, да и вся таковая, имеющаяся у нее, выглядит просто смешно по меркам этой войны, мы должны были всего лишь побыть большим громилой с длинным кольтом, одним видом отбивая всякое желание сопротивляться у этих глупых испанцев. Ну, может быть, придется пару раз выстрелить по берегу для большей убедительности. И олл райт, парни, вас ждет Тихий океан!

Тем же правилом руководствовались, подбирая остальных. «Белью Вуд», третий авианосец типа «Индепенденс», вступил в строй в марте, еще позже нас. Крейсер «Мобил» – аналогично. И пять эсминцев из восьми – что поделать, если Атлантический флот давно уже превратился в место кораблестроения и боевой подготовки новичков, а не поле боя? Атлантика большей частью была в зоне ответственности англичан. Пока у гуннов была сильная эскадра в Норвегии, мы тоже держали в Англии свой флот, но с тех пор, как «Тирпиц» был каким-то образом потоплен, не британцами, а русскими, что невероятно (как это новичок сумел взять приз, недоступный чемпиону высшей лиги!), наше командование сочло, что флот возле Гуадалканала гораздо полезнее, чем на якорях в Скапа-Флоу. В итоге, у меня в подавляющем большинстве корабли с зелеными новичками. А против играют беспощадные волки, подлинные мастера подводной войны. Если одна лодка сделала с нашей эскадрой такое, что будет, когда стянется вся волчья стая?

Сообщение с «Белью Вуд» – контр-адмирал Мак-Кейн получил тяжелые ожоги, не может исполнять обязанности флагмана. Командир авианосца и почти все офицеры, бывшие с ним на мостике, погибли при взрыве цистерн с бензином. Значит, я теперь веду эскадру? К дьяволу сомнения, бояться будем после! Мы все же отряд лучших кораблей мира, а не стадо беспомощных овечек! Надо действовать быстро и решительно, иначе нас всех съедят. И получат за нас свои железные кресты с мечами, бриллиантами и прочей лабудой.

Прежде всего, скорее убраться отсюда. Радиоконвою с войсками – немедленно поворачивать и уходить. Этот раунд испанский каудильо выиграл, острова останутся за ним, пока. Что до нас, то эсминцам барражировать вокруг, бросая бомбы на каждый подозрительный шум! «Айова» едва ковыляет, румпельный отсек затопило, господи, только бы не пришлось остановить машину на левый внутренний вал, потеряем управление полностью! Но все же мы можем идти и встретить залпами шестнадцатидюймовых любого врага… вот только не сунутся джерри над водой, не дураки, а их авиации здесь нет. А вот «Белью Вуд» ход дать не может, и пожар на нем никак не потушить.

Доклад от радистов – перехватили шифрованное сообщение, на волне, обычно используемой U-ботами. И судя по мощности сигнала, передатчик совсем недалеко от нас, а вот направление совершенно противоположное тому, куда ушла атаковавшая нас лодка. Она никак не могла оказаться там так быстро. Картина ясная – волки собираются в стаю. И это воет вожак, призывая остальных. Отчего не атакует сам? А зачем, если сейчас подойдут еще и навалятся всей сворой?

И если эсминцы не сумели отразить нападение одной субмарины, то что будет, когда на нас нападут несколько охотников, с таким же мастерством?

– Приказываю эсминцам: снять с «Белью Вуд» команду и добить авианосец торпедами, после чего отходить курсом норд-вест, триста пятнадцать и запросить немедленную помощь!

Может, не норд-вест, а норд-ост, в гости к англичанам? Нет, нас предупреждали, немецкие лодки выходят из Бискайского залива, одна их стая уже висит у нас на хвосте, вторая, более многочисленная, выйдет навстречу. И не факт, что британцы для нашего спасения будут очень стараться – эти прожженные эгоисты прежде всего думают лишь о себе. А вот наши, боясь за свои задницы и кресла, поспешат к нам на помощь. Может даже, снимут авианосную эскортную группу с конвоя. Если уж старались ради какого-то испанского корыта.

И помоги нам Господь, чтобы эти волки Дёница, которые уже, наверное, кружат рядом, не добрались до нас раньше!

В это же время в Северной Атлантике (45° северной широты, 45° западной долготы), 28 апреля 1943 года

Ей везло меньше, чем «сестре». И совершенно незаслуженно. Она была виновата лишь в том, что родилась позже, в совершенно неподходяще время. Сестра «Мэри» успела блеснуть в еще мирные, хотя и предгрозовые, тридцатые, на трансатлантических рейсах. И бизнесмены, и просто туристы, богатые американцы, среди которых путешествия по миру входили в моду (помните знаменитую «контору Кука, если вас одолеет скука, и вы захотите увидеть мир»?), охотно платили немалые деньги за билет: пять суток через океан, с точностью пассажирского поезда. А ведь были уже и авиарейсы, но те самолеты, четырехмоторные «клиперы» Сикорского, огромные гидропланы (на случай весьма вероятного отказа моторов и посадки на воду) еще не были серьезным конкурентом: что предпочло бы подавляющее большинство пассажиров, двадцать часов в кресле, под оглушительный рев моторов, или пять суток путешествия в гостиничных удобствах каюты-люкс?

Она, вслед за «сестрой», должна была стать торжеством Британии. После той Великой войны британский лев почил на лаврах, и большая часть рынка атлантических пассажирских перевозок, на которых раньше безусловно доминировали англичане, оказалась вдруг у континентальных конкурентов. Немецкие «Бремен» и «Европа», итальянский «Рекс», французская «Нормандия» – по сути, эти лайнеры делали ту работу, которую после взяли на себя многочисленные авиакомпании (оцените прибыль!). А вот бывшая «владычица морей» оказалась в стороне. Самым новым, большим и быстрым ее судном была «Мавритания», построенная еще перед той войной, одного типа с «Лузитанией», которую Черчилль сознательно подставил под торпеды немецкой подлодки, ради того, чтобы США вышли из состояния нейтралитета. Теперь же Англия не могла смотреть, как такие доходы уплывают мимо ее рук. И была построена сначала первая «сестра», «Куин Мэри», по последнему слову техники и науки, восемьдесят тысяч тонн (вдвое крупнее самого большого британского линкора), двенадцатипалубный плавучий дворец, где были бассейн, теннисный корт, площадки для игры в гольф и крикет, особое место для прогулок с животными, а также два кинотеатра, три библиотеки, три десятка салонов для бесед и танцевальных залов, где в каютах первого класса были не только ванна и душ, с горячей водой, но и персональные радиотелефоны для связи с берегом («межгород»!), и все это несется через океан со скоростью тридцать узлов. Постройка этого плавучего чуда света стоила колоссальных денег – однако уже через год цена проданных билетов окупила все затраты, дальше началась чистая прибыль.

«Элизабет» должна была стать еще лучше (ведь при ее строительстве использовался накопившийся опыт), быть чуть больше, чуть быстрее, чуть комфортабельнее, и на ней должны были быть те же двенадцать палуб, бассейн, корты, многочисленные общественные помещения и роскошное убранство кают. Она обещала затмить свою старшую сестру – но началась война. И «Элизабет», еще по сути недостроенная, совершила первый трансатлантический рейс, спасаясь от немецких бомбежек. В Нью-Йорке уже стояла ее «сестра» «Мэри», срочно переоборудуемая в военный транспорт, все элементы декорации, ненужная роскошь, демонтировались и сдавались на берег. А «Элизабет» нечего было и сдавать, всех этих внешний атрибутов «королевы» она так и не успела получить.

Первоначально, по проекту, обе «сестры» брали на борт по пять с половиной тысяч солдат вместо довоенных двух тысяч пассажиров. Это было сочтено расточительством, уже в конце 1941-го был отдан приказ довести штатную вместимость лайнеров до пятнадцати тысяч человек. Во всех свободных помещениях разместили многоярусные койки и гамаки, но мест все равно набралось лишь двенадцать с половиной тысяч, было разрешено принимать на борт еще три на палубу, сидя, так что невозможно было повернуться, спать приходилось по очереди. И это был еще не предел – в августе 1942-го был зафиксирован рекорд: «Куин Мэри» сделала рейс через Атлантику, взяв на борт шестнадцать тысяч шестьсот восемьдесят три пассажира и восемьсот шестьдесят три члена экипажа. «Черные королевы», названные так за окраску корпусов (хотя в войну сменили цвет на малозаметный серый), ходили не только в Атлантике, их видели и Сидней, и Сингапур (естественно, до захвата его японцами). Но главным делом их жизни стала перевозка в Англию американских солдат для будущего «Оверлорда», случившейся в нашей истории высадки в Нормандии. Это были пехотинцы, танкисты, артиллеристы, не говоря уже о всяких тыловых службах – личный состав отдельно от техники, плывшей в трюмах грузовых пароходов.

В нашей истории обе «королевы» отлично справились с этой работой, вдвоем перевезя больше трети всего личного состава экспедиционной американской армии. В оба конца – после войны они так же везли солдат обратно, домой. А затем было короткое торжество, когда младшая «сестра» получила наконец все ей положенное: и роскошную отделку, и славу, и деньги. Но Голубую ленту ей завоевать так и не удалось, а после жизнь снова оказалась к ней несправедливой. Уже в конце пятидесятых через океан полетели первые реактивные, и очень скоро большие лайнеры оказались не у дел. Но если «Мэри» была уготована почетная жизнь корабля-музея, пусть и не у себя дома, а в Калифорнии, в Лонг-Бич, то «Элизабет» была продана гонконгскому судовладельцу для переделки в плавучий то ли университет, то ли отель. Однако во время работ на борту вспыхнул пожар, и «Элизабет» сгорела дотла. А владелец честно получил страховку и продал металлолом.

Но история уже перевела стрелку. И судьба, по крайней мере, младшей «королевы» оказалась совсем иной.

Британский королевский флот, Роял Нэви, бесспорно, воевать умел. Но британские адмиралы никогда не встречались с противником, имеющим авианосцы, за исключением одного эпизода в апреле сорок второго, когда соединение Нагумо, то самое, «перл-харборское», вырвалось в Индийский океан и нанесло удар по Цейлону, попутно утопив в близлежащих водах авианосец «Гермес» и крейсера «Корнуолл» и «Дорсетшир». Британцы не имели тактических наработок против авиаударных групп. Впрочем, этим тогда грешили и американцы, новая тактика лишь зарождалась, проходила проверку опытом – чего стоит даже победоносный Мидуэй, когда два американских соединения, находясь рядом, так и не могли наладить взаимодействие, и победа пришла к ним скорее в результате невероятного везения, а не военно-морского искусства.

В данном же конкретном случае британцы сделали подряд три ошибки.

Первой ошибкой было то, что, получив сведения о выходе в море «Шарнхорста» и «Цеппелина», они приняли за цель немецкого удара очередной северный конвой. Очень удачно совпало по срокам, да и желание отыграться за прошлые разы выглядело со стороны немцев логичным. Ну что же, джерри, мы вас ждем – в охранении линкор, хоть и старый, «Ривендж», но с пятнадцатидюймовыми, и два авианосца, хоть и эскортники, типа «Арчер», но по десятку истребителей каждый выпустить может. И конечно, конвойная мелочь – но гуннам здесь сильно прищемили хвост, даже их субмарины боятся заходить далеко на север, бог знает как русским это удалось, но нам спокойнее, больше не надо бояться быть потопленными. Так что штаб уже связывался с командованием русского Северного Флота, готовясь делить славу в счет будущей победы. Головко улыбался, стараясь не показывать беспокойства. Это надо было немцам вылезти в море, когда К-25 ушла! Однако же и без потомков кое-что у нас есть – в море были развернуты подлодки с новыми торпедами, авиаполки на аэродромах Банак и Хебуктен подготовились к удару, к Ту-2 подвешивались торпеды, авиаразведчики просматривали заданные районы. Отобьемся – не сорок первый, чай!

Второй ошибкой британцев было, что они не обеспокоились, потеряв связь с патрульным «Сандерлендом». Летающая лодка, тихоходная и слабовооруженная, не имела никаких шансов против Ме-109, поднятых на перехват с палубы «Цеппелина». А адмирал Тиле, за последние полгода имевший кучу неприятностей от русской радиовойны, своевременно озаботился отдать приказ о глушении всех в диапазоне, используемом воздушными разведчиками. Лишь через шесть часов в эфир ушло распоряжение, патрульному самолету из соседнего района сместить свой маршрут и посмотреть, но германская эскадра уже успела выйти из зоны обнаружения, и к тому же наступила темнота.

Третьим обстоятельством, даже, пожалуй, не ошибкой, было то, что британцы полагали поведение противника обычным рейдом. В то время как немцы быстро шли на конкретную, определенную цель, зная график движения «королев» и рассчитав приблизительно место и время встречи. Никто в штабе не удосужился послать на «Элизабет» предупреждение. Оно и не потребовалось бы, будь в паре с «Шарнхорстом» его близнец «Гнейзенау» или даже хоть сам «Тирпиц». От надводного противника «Куин» легко уйдет, это правило казалось незыблемым. Что с того, что номинально ход «Шарнхорста» тридцать один узел (на приемных испытаниях, в процессе службы – меньше), равен или чуть больше, чем у «Мэри» или «Элизабет»? Дело в том, что военные корабли способны развивать такую скорость на ограниченное время (чтобы не остаться без топлива посреди океана), лайнер же держит тридцать узлов весь рейс, все пять суток через океан! Так что шансов сблизиться практически нет, а с предельной дальности обнаружения линкор может расстрелять по быстроходной цели весь боезапас, не добившись ни одного попадания. Вот только от самолетов кораблю не уйти никак…

Жаль, что не удалось совершить все это в день рождения фюрера! Катапульта «Шарнхорста» выплюнула три бортовых разведчика «Арадо», один за другим, для поиска по вееру, чтобы компенсировать возможную ошибку. На борту «Цеппелина» уже готовили авиагруппу. Адмирал Тиле знал про опыт японского союзника, когда именно катапультные самолеты крейсеров искали цель, чтобы не ослаблять ударные эскадрильи. К тому же оставался шанс, что гидросамолет в удаленном районе океана случайный наблюдатель примет за свой, британский или американский, – а хорошо узнаваемые силуэты палубных «Штук» сразу укажут: авианосец рядом.

Адмирал не сомневался, что по возвращении его на берегу встретит гестапо. Странным образом это делало его решительным, развязывало руки – не надо было бояться что-то потерять, так как он уже потерял все. И оставалось лишь погромче хлопнуть дверью на прощание. Если уж не удалось добраться до русского «змея», так пусть за все ответят британцы. И даже если вверенная ему эскадра повторит судьбу «Бисмарка», это будет лично для него все же лучше подвала на Принц-Альбертштрассе, допросов, пыток и пули в затылок (а еще ходили слухи, что арестованных заговорщиков там насмерть забивают сапогами – нет, лучше уж умереть на мостике, войти в анналы героем, а заодно и обезопасить семью, ведь тогда ее не посмеют тронуть). Сейчас адмиралу казалось, что он понимает русских, которые, по утверждению пропагандистов, в каждый свой поход идут именно так, чтобы не быть по возвращении казненными НКВД. Впрочем, и японцы говорили что-то похожее о пути самурая? О возвращении не думать, выполнять задачу. А повезет остаться живым – хорошо.

И когда один из разведчиков доложил по радио: «Вижу цель, это она», – уже через четверть часа был отдан приказ о взлете ударной эскадрильи – поставлена задача, штурманы вычислили курс, самолеты и экипажи полностью готовы. Две девятки «юнкерсов» ушли к цели. Без истребительного сопровождения, за ненадобностью. Тысячи километров до берега, вражеских истребителей здесь не было и быть не могло.

На борту «Куин Элизабет», совершающей обычный рейс Нью-Йорк – Лох-Ю (в Шотландии), никто не подозревал о приближающейся угрозе. Даже когда вахтенные увидели вдали быстро приближающуюся группу самолетов. У восточного побережья США точно так же совершали учебные полеты эскадрильи палубной авиации – правда, до берега было уже далеко, но кто знает этих летунов, какие у них задачи? Никто не думал, что здесь может быть враг в небе. И никто из молодых американских солдат не видел вживую Ю-87.

Только когда «штуки» свалились на крыло, заходя в пикирование, на «Элизабет» поняли, что что-то не так. Но было поздно. Капитан успел отдать приказ «право на борт», сбивая бомбардировщикам прицел. Но лайнер в восемьдесят три тысячи тонн – это не эсминец. А по цели без противодействия немецкие летчики умели бомбить очень хорошо. Каждый Ю-87 нес по одной полутонной бомбе и паре стокилограммовых. Попало больше десятка (сколько точно, установить не удалось). На борту было свыше четырнадцати тысяч американских военнослужащих, не считая почти девятисот человек экипажа (не лето, чтобы брать людей на палубу, но и не та политическая и военная обстановка, чтобы не напихать пассажиров во все внутренние помещения и даже коридоры). Многие погибли, даже не поняв, что случилось, возникли пожары. Но самыми опасными бомбами оказались две. Одна, всего лишь «сотка», разворотила радиорубку, лайнер не успел ничего сообщить. Вторая, полутонная, даже не попала в корабль, а взорвалась у самого борта. Но лайнер не линкор, не имеет ни брони, ни ПМЗ. Обшивка разошлась, и вода стала поступать внутрь. Повреждение не было смертельно опасным само по себе, но из-за него уже нельзя было дать полный ход, хотя котлы и машины не пострадали, так как бомбы взрывались выше, пробивая самые верхние палубы надстройки.

Ад продолжался, когда самолеты улетели. К чести молодых американцев, жаждущих скорее сразиться в Европе с сумасшедшим фюрером, паники не было. Многочисленные добровольцы пытались помочь экипажу пробиться через месиво, где только что были каюты, забитые людьми, найти живых и перенести вниз, в санчасть. По палубам и переборкам текла кровь, и продолжались пожары. Но страха не было – было лишь желание драться и отомстить.

Этой возможности им не дали. Когда через три часа на горизонте возник военный корабль, о чем поспешили доложить сигнальщики, многие на борту решили, что это их приключение закончилось, «большие хорошие парни» уже здесь и сейчас все возьмут под контроль. «Шарнхорст» не стрелял, пока не сократил дистанцию (жалко было тратить боекомплект, и ответного огня можно было не бояться), и лишь с двадцати кабельтовых дал залп всем бортом, из главного калибра и шестидюймовых, фактически прямой наводкой. Снаряды рвали «Куин Элизабет» на части, и даже те, которые не попадали, а взрывались рядом, осколками и взрывной волной сметали людей с открытых палуб. Кто-то бросался вниз в надежде спастись и сталкивался на трапах с теми, кто рвался наверх, не желая быть замурованным в отсеках и надеясь хотя бы увидеть, что происходит. Мостик был уничтожен одним из первых залпов, капитан лайнера погиб. Кто-то из уцелевших офицеров приказал спускать шлюпки, это удалось сделать лишь на правом, противоположном от врага, борту, все шлюпки левого борта были уже уничтожены или изрешечены осколками. И шлюпок, и плотов никак не могло хватить на пятнадцать тысяч человек. А вода в Северной Атлантике в апреле холодна, как зимой.

Глядя на костер вдали, адмирал Тиле испытывал чувства древнего викинга, поразившего врага. Ведь сегодня не ему отправляться в Валгаллу, а нескольким тысячам еврейских плутократов в ад! Огромный лайнер горел уже весь, с носа до кормы, страшно было смотреть, но на нем еще оставались живые. На палубе было заметно какое-то шевеление, и вдруг ожила одна из зениток, но снаряды легли с большим недолетом. Это обозлило адмирала, и когда горящая «Королева» наконец скрылась под водой, Тиле приказал продолжить огонь из стапятимиллиметровых по скоплению шлюпок и плотов. А затем «Шарнхорст» прошел через то самое место, рубя винтами плотики и тела, и все свободные от вахты, приказом вызванные наверх, смотрели на торжество германского оружия, на плавающих недочеловеков, это вам, унтерменши, за наш страх, за гибель тысяч из нас в проклятом Норвежском море, за череду необъяснимых поражений! Германию и ее флот еще рано списывать со счетов!

– Домой? – с видимым облегчением спросил капитан цур зее Хюфмайер, командир линкора. – Курс норд-ост!

– Отставить! – бросил Тиле. – Мы не до конца выполнили приказ нашего великого фюрера максимально нарушить судоходство англичан! Где противник, от которого вы спешите убежать? Сейчас мы спустимся на юг, до основной трассы их конвоев, и будем охотиться там, пока позволяют топливо и боезапас. Герр кригс-комиссар, вы со мной согласны? Вахтенный офицер, запишите в журнал!

«Ну а после вернемся уже не в Норвегию, а в Брест, – подумал герр адмирал. – Английские бомбежки, еще один прорыв через Ла-Манш? После русского полярного ужаса нас этим не испугаешь!»

И никто на мостике «Шарнхорста» еще не предполагал, что выбранный ими курс через какие-то полторы тысячи миль (что это, по морским меркам, трое суток не самого полного хода?) пересечется с курсом покалеченной «Айовы». Расшифрованную радиограмму от лица U-181 передадут адмиралу только через час.

Через сутки Тиле прочтет еще одну радиограмму. Лодка U-195, по пути из Бордо в Индийский океан приняв радиограмму «камрада Люта», сумеет найти американскую эскадру. Восемь эсминцев с сонарами – это страшная сила, и корветтен-капитан Хайнц Бушшел благоразумно решил стрелять со слишком большого расстояния, на пределе дальности хода торпед. Но линкор, едва ползущий восьмиузловым ходом и почти не управляемый, никак не мог уклониться. Одна торпеда взорвалась в носовой оконечности, сразу позади броневого траверза. Будь это японское «длинное копье» с полутонной взрывчатки, все было бы кончено, поскольку ПТЗ «Айовы» рассчитывалась на семьсот фунтов (чуть больше трехсот кило) тротила, и скорее всего, рванул бы расположенный прямо за местом попадания погреб первой башни. Вес боеголовки стандартных немецких торпед составлял всего двести восемьдесят кило, но это был не тротил, а смесь с добавкой алюминия, так что возникло множество крупных и мелких неприятностей. В наружном борту образовалась пробоина размером семь на четыре, что отнюдь не способствовало улучшению ходкости. Все четыре переборки ПТЗ оказались пробиты, вода затопила погреб, лишив линкор трети боезапаса главного калибра. Вышла из строя антенна радара из-за разрыва кабеля и нескольких сварных швов в решетке. Башня номер один могла стрелять лишь в случае крайней необходимости, даже при подаче боеприпасов из второго погреба, через «бродвей». Броневая защита в этом месте (район погребов!) значительно ослабла. Было потеряно свыше четырехсот тонн топлива, зато принято через пробоину девятьсот тонн воды, корабль осел «свиньей», с дифферентом на нос (еще минус ходкость и управляемость). На фоне этого гибель семи человек из команды погреба была самой мелкой неприятностью (двое погибли при взрыве, пятеро были оглушены, ранены или контужены и не сумели выбраться из затапливаемого отсека).

А самое главное, что U-195, пережив яростную, но недостаточно умелую бомбежку, передала в эфир о встрече с американцами, указав состав эскадры, координаты, курс, скорость и факт вероятного повреждения главной цели. И это было лишь начало охоты.

Капитан Джон Мак-Кри, командир линкора «Айова».

Атлантика, 40° северной широты, 32° западной долготы, примерно 200 миль на запад от Азорских островов. 1 мая 1943 года

Господи, позволь нам быстрее унести ноги!

А как это сделать, если полный ход моей красавицы всего восемь узлов? И больше никак не дать, потому что, чтобы держаться на курсе, мы вынуждены работать левым внешним валом, единственным полностью исправным, назад. А вся тяга вперед, от левого внутреннего, с вибрацией, едва держим треть возможных оборотов, и от этого еще вычет реверса на левый внешний! И поступление воды через дейдвуд усиливается, пока успеваем откачивать, благо мощности хватает, но стрелять кормовой башней категорически нельзя. И радаров у нас больше нет, накрылись магнетроны, что уцелело после первого попадания торпеды, не пережило второго.

Хотя я боялся большего. Что немецкие лодки сейчас навалятся на нас слаженной командой, взаимодействуя друг с другом. Неужели нам повезло выйти из зоны действия той, самой первой стаи? Последующие атаки все же носили черты импровизации, в них не было мастерства того ганса, который незаметно проник внутрь ордера, выбрал цель и демонстративно ушел под бомбами, как под обстрелом в полный рост. Вторая атака была опасна, будь на месте этого гунна японец, мы бы, наверное, взорвались. И плохо было то, что пострадал именно правый борт, теперь нас еще больше заваливало с курса вбок, пришлось увеличить обороты назад на левом внешнем, скорость упала с восьми узлов до шести, а про управляемость вообще молчу: сделать левую циркуляцию мы, наверное, не могли бы в принципе, вправо было легче, достаточно перевести левый внешний на полный вперед.

Слава Господу, к нам уже идет помощь. Сразу две противолодочные группы, одна во главе с авианосцем «Санфи» из Балтимора, вторая – авианосец «Кард», была снята с сопровождения британского конвоя. Когда мы достигнем базы и «Айова» наконец встанет в док, я позабочусь, чтобы у политиканов, которые послали в бой фактически еще не готовые к нему корабли, были очень большие проблемы. Надеюсь, старина Фрэнки не забыл еще своего помощника по военно-морским делам?[14]

А каким простым все казалось! Как отнять кошелек у старого калеки. Испания не имела в этих краях сколько-нибудь серьезной вооруженной силы – и чем Канарские острова хуже Кубы ли Филиппин? Кстати, операция не отменена, повернувшие было назад транспорта с десантом в сопровождении своего эскорта, четырех эсминцев, по требованию из Вашингтона продолжили путь. Что ж, теперь за эту авантюру отвечаю не я. Хотя угроза от немецких субмарин в этом случае даже меньше, поскольку острова ближе, а пятидюймовок эсминцев хватит, чтобы подавить испанское сопротивление. Но вот задницей чую, что у нас еще будут серьезные проблемы. Да, прав был мой дед, говоря: «Идешь охотиться на кроликов, на всякий случай приготовь заряд и на медведя». Когда мы наконец перейдем в Тихий океан – интересно, случится ли у нас там поход, столь же напряженный и опасный? Будет смешно, если окажется, что среди миссий «Айовы» за весь ее, без всякого сомнения, долгий и славный путь, самой жаркой окажется именно первая, учебная, когда мы и драться-то по-настоящему были не должны.

И очень мешали спасенные. Адмирал умер на второй день, его и еще два десятка несчастных, скончавшихся уже у нас на борту, похоронили в море, что не прибавило боевого духа остальным из экипажа авианосца – тысяча триста человек, и как вы думаете, куда их дели? Мало того, что в кубриках не повернуться… Казалось бы, лишние руки на борту, хоть для заделки пробоин и прочих ремонтных работ, но наш корабль был им незнаком, и те из них, кто был обожжен, не тяжелые, занявшие весь наш лазарет, но и легкораненые, которые могли бы нести службу, злостно уклонялись от работы, вели панические разговоры, что могло вредно повлиять уже на наш экипаж. Мой старший помощник вообще предложил «загнать это стадо куда-нибудь с глаз долой, чтобы не путались под ногами», на что я ответил: прекрасно, а знает ли он на корабле такое место, где поместить больше тысячи человек?

Безопаснее было бы идти противолодочным зигзагом, но для нас это, по понятным причинам, было невыполнимо. Так что вся надежда была на эсминцы. Они спасли нашу подраненную красотку, когда встретилась еще одна субмарина, на этот раз немец вообще не рискнул приближаться и стрелял по «Мобилу». Одна торпеда попала в левый борт перед первой трубой, машины, котлы и погреба не пострадали, но из-за пробоины нельзя было развить большой ход, и затопило централь – главный вычислитель СУО – хотя орудия остались целы, огневая мощь крейсера упала в разы. И вышел из строя радар, отныне мы во всем могли полагаться лишь на эсминцы.

Слабым утешением было лишь то, что этому волку Дёница уйти не удалось. Сразу два эсминца, «Вадсворт» и «Хелфорт», последовательно зашли в атаку, сбросив глубинные бомбы. Как донесли с эсминцев, картина была впечатляющей: море вспучилось, и с глубины вылетели огромные пузыри воздуха, соляр и обломки. И эта субмарина хоть не успеет донести остальным о наших координатах, курсе и скорости.

Несмотря на все усилия, наш курс все больше отклонялся вправо, немного, по чуть-чуть, но постоянно. Так как для поворота влево на десять градусов пришлось бы сделать циркуляцию вправо на триста пятьдесят, то я решил скорректировать курс, когда он перейдет нулевое направление, чистый норд.

Было утро первого мая. Мы шли курсом 355, шесть узлов, при волнении три балла, слабая облачность, умеренный юго-западный ветер. «Мобил» теперь не шел впереди во главе завесы эсминцев, а держался правее нас, как раньше несчастный «Белью Вуд». Признаюсь, я приказал ему быть там, чтобы прикрыть наш пробитый правый борт от возможной атаки, но его скорость была выше, и он все время уходил с нашего траверза вперед, что было нежелательно, при возможной нашей потере управления и циркуляции вправо возникала опасность столкновения. В одиннадцать часов с «Хелфорта», идущего крайним левофланговым, передали о двух целях на радаре, по пеленгу 275, очень скоро они были обнаружены визуально, сначала мачты над горизонтом, затем обрисовались силуэты на предельной для дальномеров дистанции двенадцать миль.

Проклятые британцы! Как я узнал много позже, о возможном выходе в море «Шарнхорста» с «Цеппелином» они сообщили нам через несколько дней, среди прочего! А так как они уверяли, что цель выхода немцев – это очередной русский конвой, то штаб нашего Восточного военно-морского округа совершенно не был обеспокоен. И никто не озаботился сообщить нам, находящимся в зоне ответственности Североатлантического командования Британских ВМС! Оттого мы не могли подозревать даже о теоретической возможности встретить немецкий линкор в этих водах! И никто еще не знал о трагедии «Куин Элизабет».

Заметив нас, один из неопознанных кораблей резко повернул вправо, курсом на юг, сохраняя и даже увеличивая дистанцию, второй же продолжал идти курсом где-то 135, быстро сближаясь. Мы могли наблюдать его в ракурсе где-то под сорок пять, поэтому опознание по силуэту было затруднено. Кому-то на мостике он показался похожим на «Уичиту», но ведь она вроде в Тихом океане? Расстояние было слишком велико, чтобы можно было разобрать цвета его флага. А его ответ на наш запрос по радио не удалось расшифровать. Что было вполне возможным – поскольку в то время мы и британцы имели общий шифр и код лишь при выполнении конкретной совместной задачи, а связаться с британцем, занятым своим собственным делом, мы могли только через вышестоящий береговой штаб.

«Хелфорд», один из эсминцев нашего левофлангового дозора, доложил, что на его сигнал ратьером чужак ответил: крейсер его величества «Ливерпуль». Позже меня упрекали, что я не открыл огонь первым. Господа, вы считаете, что я должен был, совершенно не имея оснований, расстрелять и утопить корабль союзника, присутствие которого в том районе было весьма вероятным? Тем более, подчеркиваю, он был классифицирован как легкий крейсер, то есть никак не могущий причинить нам ущерб даже в самом худшем случае! Он открыто, днем, не показывая никаких враждебных намерений, сближался с нашей эскадрой, в то же время казалось, направляясь мимо нее, будто желая пройти у нас за кормой. Силуэт его, с носового ракурса, действительно имел некоторое сходство с британским крейсером типа «Таун», две трехорудийные башни в носу, высокая надстройка. Его размеры – простите, но это невозможно определить с точностью при расстоянии до цели в десять миль!

Мы были к нему в ордере едва ли не ближе всех, если не считать «Хелфорда», находившегося практически у нас на траверзе. Второй эсминец левого фланга, «Сигсби», шел тем же курсом, что и «Хелфорд», но на милю впереди. «Мобил» снова убежал вперед и был сейчас в створе нас и чужака. Была ясная погода с хорошей видимостью, волнение не больше трех баллов. Многие из нашего экипажа, свободные от вахты, вышли на палубу, наслаждаясь погодой. Я не знал тогда, что почти никто из них никогда не увидит своего дома и родных.

Когда до чужака осталось меньше девяти миль, пришел ответ с берега, что британского крейсера в этом районе быть не может. Тогда, возможно, это испанец? И в свете недавних событий вокруг Канар его намерения могут быть нам враждебны? Что ж, нашей красавице будет полезно впервые в ее пока еще короткой жизни пострелять по реальной мишени! Ну а если этот испанец остановится и спустит флаг, мне будет положена боевая награда – не так часто в современной войне удается захватывать врага в плен, как во времена Нельсона. Пары залпов шестнадцатидюймовыми для легкого крейсера хватит в избытке. Играть боевую тревогу!

И тут чужак резко отворачивает вправо, приводя нас в сектор стрельбы всем бортом, и с дистанции восемьдесят пять кабельтовых открывает огонь, когда мы еще не были готовы отвечать!

Линейный корабль «Шарнхорст», это же время и место

Адмирал устал бояться.

Отчего он повел эскадру на юг после уничтожения «Элизабет»? Тому было две причины. Вид тысяч недочеловеков, беспомощно барахтающихся в воде, словно наполнил его силой, дал ощущение радости и покоя. Разве не эти жидо-американские плутократы были виновны во всех бедствиях, обрушившихся на бедную Германию? Разве не они, не решаясь вступать в открытый бой с германскими воинами, трусливо прячутся за спинами нанятых ими русско-азиатских орд? И разве не справедливо будет, если эти ублюдки наконец узнают на своей шкуре, что такое настоящая война? Потому что на карте, как-то добытой людьми Канариса (он последовал за Редером, но нельзя было заставить себя называть людей его ведомства иначе), были нанесены маршруты не только «королев», но и других атлантических конвоев. И уничтожить напоследок не один войсковой транспорт, а два-три, как повезет, было бы лучшим подарком судьбы, о котором адмирал не смел и мечтать.

Второй причиной было то, что адмирал категорически не хотел возвращаться в Норвегию. Британцы были противником знакомым, с ними все зависело от твоего умения, опыта, да и простого соотношения сил. А неведомый северный ужас, таящийся в глубине, был явлением иррациональным и непредсказуемым, он мог прийти за тобой в море в любой момент, внезапно, от него не было защиты. Адмирал помнил о своей клятве Ахава, и намерен был ее выполнить – но лишь когда у него будут знания и оружие, бросаться же сейчас в пасть неведомому русскому монстру было бы самоубийством, бессмысленным и бесполезным. И к своему счастью и спокойствию, адмирал не знал, что этот «ужас» и «монстр» сейчас мирно проходит в океане всего в тысяче миль.

Получив радиограмму с U-195, адмирал изменил решение. Конвой мог и не встретиться, а вот подбитый, израненный враг близко и идет навстречу. А в случае его потопления все лавры победителя, бесспорно, достанутся тому, кто нанес завершающий удар.

– Это безумие, – обреченно сказал Хюфмайер, командир «Шарнхорста», узнав, что новая цель похода – это поврежденный подводниками новый американский линкор. – Нас просто расстреляют раньше, чем мы сможем причинить им какой-то вред.

– У нас есть авианосец, у них нет, – ответил адмирал, – посмотрим, насколько хороши птенцы Геринга над морем: ударим издали, а дальше будем смотреть. И если повреждения будут фатальны, добьем.

В сообщении с лодки противник значился как «линкор типа Вашингтон». Адмирал знал, что кроме первых двух, самого «Вашингтона» и «Норт Каролины», янки построили, по измененному проекту, еще четыре типа «Саут Дакота». А сейчас строят какие-то еще более мощные, те же сорокасантиметровые пушки, зато скорость тридцать пять узлов, как у эсминца, и бортовая броня сорок шесть сантиметров, за сведения спасибо демократической прессе[15]. Это был очень опасный противник, справиться с ним будет нелегко. И если командир и офицеры «Шарнхорста» наконец смирились, что им придется идти в этот бой, уверовав, что наш адмирал знает, что делать, то сам адмирал не был так уверен.

Полезность палубной авиации в морской войне не была для него секретом. Он не верил до конца именно в «птенцов Геринга», зная о долгих разногласиях между люфтваффе и кригсмарине[16]. Помня о роли, которую авиагруппа сыграла в потоплении «Элизабет», он намеревался использовать ее и в этом бою – но категорически отказывался сделать на нее главную ставку, надеяться исключительно на ее удар. Авиагруппа «Цеппелина» насчитывала сейчас десять истребителей Ме-109, две девятки пикировщиков Ю-87С, одна девятка более новых Ю-87Е, которые могли быть и пикировщиками, и торпедоносцами, и отдельной строкой, девятка «Физелер-167», эти архаично выглядевшие бипланы когда-то хотели сделать главным оружием «Цеппелина» (впрочем, похожие на них «Суордфиши» еще в прошлом году были основным палубным торпедоносцем у британцев), затем здравый смысл потребовал сделать торпедную версию «Штуки», все же более совершенного самолета, бипланы же, оставшиеся не у дел, были сведены в отдельную береговую эскадрилью в Голландии. Когда достроенный наконец «Цеппелин» уходил в норвежские воды, выяснилось, что нужное количество Ю-87Е сделать не успели, тогда и вспомнили о «Физелерах», оказавшихся под рукой, причем в составе слетанной эскадрильи с боевым опытом. Тем более у биплана было еще одно ценное качество: он мог взлетать с палубы с подвешенной семисоткилограммовой торпедой в штатном режиме, а Ю-87Е требовались пороховые ускорители, что было делом ненадежным и опасным. Сорок шесть самолетов (по проекту, сорок два, но четыре сверхштатных все же ухитрились погрузить) выглядели силой, но Тиле, по опыту японских союзников знал, что для потопления линкора с мощной ПВО этого мало. И вопреки тому, что говорил офицерам, укреплялся в мнении: в этом бою авиация окажет помощь, но ни в коем случае не сыграет главную роль.

Что же тогда? Тиле представлял, проигрывал в воображении бой с американской эскадрой, пытаясь придумать, как ему выиграть эту битву, не получив значительных повреждений. Потому что слишком далеко до дома, даже до Франции, боеспособный корабль может прорваться, подбитый же нет. Бой линкора с линкором – вот только, при равном числе стволов (девять) и примерно одинаковой скорострельности каждого (три выстрела в минуту, технический предел, два выстрела в практике), у американца калибр сорок сантиметров, при весе снаряда больше тысячи двухсот килограмм, а у «Шарнхорста» всего двадцать восемь сантиметров и триста килограмм! И американский линкор почти вдвое крупнее и лучше бронирован, он может без вреда для себя вынести и десятки попаданий немецких снарядов, а вот для «Шарнхорста» один американский снаряд означает тяжелые повреждения, девяти же таких попаданий хватило для потопления японскому линкору «Кирисима». Если коротко, то немецкая броня пробивается американскими пушками на любой дистанции и с убойным результатом, а вот янки будет уязвим лишь вблизи, и с много меньшим эффектом. И классическая дуэль линкоров на обычном расстоянии, скорее всего, на втором или третьем обмене залпами приведет к взрыву погребов «Шарнхорста» от прямого попадания или потере хода, и тогда эсминцы его добьют.

Решение не находилось. Но адмирал чувствовал, что оно есть, и где-то рядом. Его нет в рамках строгих военно-морских правил? Когда-то давно основным правилом считалось в сражении сохранять строй, боевую линию, чего бы это ни стоило (оттуда и осталось название «линейные корабли»). Правило было столь нерушимым, что британцы вешали своих капитанов, посмевших его нарушить. Но великий Нельсон не боялся ради победы ломать строй. Хотя русские утверждали, что еще раньше это делал их Ушаков.

«А как бы поступил на моем месте русский адмирал? – подумал вдруг Тиле. – Тот, который побеждал меня на севере, всегда находя какой-то неожиданный поворот?»

Как подобает верному солдату рейха, герр Тиле ненавидел русских. Но такого умелого и опасного врага следовало уважать. Так что бы сделал русский, умевший побеждать меньшими силами и при невыгодном для себя положении? Я не касаюсь сейчас полярного демона, но ведь и сами русские, пусть и имея его за спиной, действовали очень умело, что стоит их последний бой у Нарвика?

Русский бы разорвал строй, откинув правила. И действовал бы, исходя не из общих принципов, а конкретной обстановки. Придумал бы то, что от него совсем не ждут. И вдруг Тиле увидел решение, оно было на грани фола, но красивым. И могло, нет, должно было сработать.

Необходимое условие: янки действительно поврежден настолько серьезно. Восемь узлов и, скорее всего, еще и проблемы с управлением. Значит, он не может быстро бегать и вертеться. Что требуется: «Шарнхорсту» придется сражаться совсем не по-линкорному, а в стиле миноносцев или даже торпедных катеров, лишь с артиллерией вместо торпед. Если я изложу свой план Хюфмайеру, он, пожалуй, решит, что его адмирал сошел с ума. Значит, не надо ничего ему говорить заранее.

Экипажу не было дела до этих раздумий Тиле. Матросы были довольны, это ведь приятное дело – смотреть сверху вниз на уже побежденного, утопающего врага, особенно когда в него можно плюнуть, бросить помоями, да и просто смеяться, глядя, как эти американцы цепляются за свою никчемную жизнь? Ну а что будет завтра, то адмирал и фюрер знают, они к плохому не приведут.

Американская эскадра была обнаружена накануне вечером. У пилота самолета-разведчика хватило ума не приближаться, снизившись почти к самой воде, внимательно рассматривая противника, его состав, ордер, курс, скорость. Тиле подумал с удовлетворением, что его предположения подтвердились: шесть узлов – это было слишком мало даже для экономичного хода и показывало серьезные повреждения корпуса, машин или винтов. Однако никакого внешнего урона не было заметно, что давало основания считать огневую мощь врага полноценной.

Офицеры на мостике «Шарнхорста» не скрывали своего беспокойства. Надо было срочно убегать, пока американцы не разобрались. Может, и уйдем, если повезет. У американца главный калибр бьет на сорок пять километров, сейчас взлетит бортовой самолет-корректировщик, и все будет кончено, не меньше десятка залпов ляжет накрытием прежде, чем «Шарнхорст» с «Цеппелином» успеют выйти из зоны поражения, и достаточно повреждения, вынудившего сбавить ход, дальше врагу останется лишь их добить.

Один лишь адмирал сохранял железное спокойствие. Выйдя на мостик и выслушав доклад, он лишь усмехнулся и начал отдавать приказания, короткие, четкие, деловые.

«Цеппелин» резко взял вправо, уходя от эскадры прочь. А сам «Шарнхорст» стал сближаться с врагом. Ордер американцев был: в центре линкор, за ним и чуть впереди крейсер, четыре эсминца строем фронта далеко впереди, два эсминца уступом на левом фланге, на траверзе линкора, и можно предполагать, что на правом фланге такое же охранение. Тыл эскадры, за их кормой, был совершенно открыт, именно туда устремился сейчас «Шарнхорст», оставляя левофланговую пару эсминцев к северу от себя.

До вражеского линкора было двенадцать миль, уже можно было стрелять, но адмирал не давал команды. Враг имеет подавляющее огневое преимущество, особенно на дальней дистанции. А значит, надо расстояние сократить. И поскольку американец явно поврежден и с трудом маневрирует, то самым выгодным будет держаться у него за кормой, в секторе обстрела лишь одной его башни, три орудия вместо девяти.

Только бы подпустили! Не показывать пока враждебных намерений. Идти как будто мимо. На радиозапросы отвечать бессистемным набором цифр. Ратьером сигналить: «крейсер его величества». Только бы подпустили поближе! Что это значит, в морском бою? Десять миль до вражеского линкора, для глаза это всего лишь точка на горизонте. И это совсем немного для морской артиллерии.

Восемь с половиной миль. Доклад с дальномера, американец разворачивает на нас орудия, отчего-то лишь вторую башню (носовую, возвышенную). Что ж, удалось хорошо сорвать дистанцию без выстрелов, тоже очень неплохо. А что будет после? Об этом лучше не думать. Не думать о том, как двадцать восемь лет назад другой «Шарнхорст» возле Фолклендских островов так же сближался с английскими дредноутами, и никто из того экипажа, включая самого адмирала Шпее, не остался в живых.

Право руля – приводя американца в сектор обстрела всем бортом, включая кормовую башню. И залп – сначала фугасными, пусть не пробьют американскую броню, но вызовут пожары и разрушения в надстройках, выбьют оптику и радары, системы управления огнем и незащищенные броней зенитки. Внезапность дала преимущество, немцы успели пристреляться, добиться накрытий и наконец поразить «Айову» четырьмя снарядами подряд, причем один из них уничтожил носовой КДП. Это не решало еще ничего, на американском линкоре оставался кормовой, точная его копия, и резервный, на крыше боевой рубки.

На палубу, товарищи, все на палубу!

Наверх для последнего парада!

Гордый «Шарнхорст» не сдается,

Нам не нужна пощада!

Кто из экипажа первым запел эту песню, осталось истории неизвестным. Но через минуту пели все. Как немецкие матросы в сражениях еще той войны, Гельголанд, Доггер-банка и, конечно же, Ютланд, меняя лишь название корабля и еще некоторые слова: например, «британская сволочь» вместо «желтых чертей». Думал ли немецкий поэт Рудольф Грейнц, что написанная им песня станет популярной у моряков двух держав, воюющих друг с другом? Впрочем, и в России не все знают, что «Варяг» изначально был переводом с немецкого. Как не знали и матросы «Шарнхорста», что поют ту же песню, что пели бы русские, идя в бой, который сами бы считали последним.

Попадание. Шестнадцатидюймовый снаряд ударил в лоб второй башни главного калибра. Хотя броня не была пробита, башню перекосило на катках, она не могла больше стрелять. В самом начале боя «Шарнхорст» лишился трети своей артиллерии. Но отступать уже было нельзя.

Слева шли в атаку эсминцы. Шли очень глупо, не вместе, один сильно опережал. Шестидюймовки левого борта последовательно сосредоточили на них огонь. Головной «Флетчер» поймал подряд три снаряда, затем еще два, запарил, потерял ход. Второй не отвернул в своей красивой, но бессмысленной атаке, когда он поравнялся с подбитым, то тоже получил снаряд, рухнула труба, в середине корпуса взметнулось пламя, и эсминец, теряя разбег, стал отползать назад. Тех, кто шел далеко впереди и на другом фланге, можно было пока не принимать в расчет из-за расстояния. Крейсер был скрыт корпусом «Айовы», стрелять не мог. Единственным, и самым страшным противником, оставался сам линкор. Но вместо того, чтобы развернуться влево, сохраняя немцев в секторе обстрела, он лег на циркуляцию вправо, очень медленно, неуклюже – и тем самым отдал «Шарнхорсту» мертвый сектор у себя за кормой. Адмирал Тиле не ждал такого подарка, но не упустил случай. Обрезая корму «Айове», немецкий корабль безжалостно избивал ее, пусть всего из шести стволов. Кормовая надстройка американца вместе с КДП была вся охвачена пламенем. Одну из башен зенитных универсалок вскрыло внутренним взрывом, как консервную банку.

Крейсер, остающийся впереди «Айовы», повернул вместе с ней. Впрочем, ему опасно было сохранять прежний курс или поворачивать влево из-за угрозы попасть под таран своего флагмана. Он тоже стрелял, но как-то неэффективно, ни один из выпущенных им снарядов, судя по всплескам, шестидюймовых, в «Шарнхорст» не попал.

Четыре эсминца из завесы по курсу дружно повернули назад. Пока до них было еще далеко, больше девяти миль. Но еще два эсминца, шедшие в правофланговом дозоре, быстро приближались, пока закрытые от «Шарнхорста» корпусом «Айовы». Она же, хоть и медленно, но неумолимо завершала разворот, позволяющий ей ввести в действие шестнадцатидюймовки. Дистанция семь миль, с такого расстояния «Шарнхорст» был весь «прозрачен» для таких снарядов. Хотя «Айова» уже получила от немцев больше десятка попаданий, но, несмотря на пожар, несильно потеряла в первоначальной боеспособности.

И тогда Тиле приказал повернуть снова, уже влево, повторно обрезая противнику корму. Будь «Айова» неповрежденной, игра не имела бы смысла – но покалеченный линкор поворачивал медленно, немец почти успевал обойти его по широкой дуге, оставаясь за кормой. Кормовая башня самого «Шарнхорста» временно осталась вне игры, за неимением другой цели старший артиллерист приказал дать пару залпов по злосчастному подбитому «Флетчеру» в семи милях слева, его напарник уже затонул. Один снаряд попал, еще два взорвались у борта, решетя корпус и надстройки, сметая с палубы людей. Эсминец остановился, сев на корму, похоже, что он тоже был обречен.

Никто, включая артиллериста, не мог после внятно объяснить, как случилось, что, возобновив огонь по «Айове», кормовая башня перешла с фугасных на бронебойные снаряды. Семьдесят пять кабельтовых, снаряды шли в правую раковину «Айовы». Какова была вероятность ТАК попасть? По идее, с семи миль двадцативосьмитрехмиллиметровые снаряды вообще не должны были брать пятисотмиллиметровую броню башен главного калибра американца… Это было еще не «золотое» попадание, когда вражеский корабль уничтожается одним выстрелом, в мировой военной истории такие случаи можно счесть по пальцам. Но то, что американцы называют лаки-шот. Каким-то образом продравшись сквозь броню, снаряд взорвался внутри башни «Айовы», той самой, номер два, носовой возвышенной, единственной, которая могла стрелять! Впрочем, было высказано предположение, что в тот момент башня была развернута к противнику боком, где броня составляла всего 240 миллиметров. И американцам еще повезло, что не сдетонировал погреб, ведь «Айова» не имела под башней перегрузочного отделения, специально предназначенного, чтобы огонь не пошел вниз, в погреб, по цепочке подаваемых картузов с пороховыми зарядами. Линия подачи просто была разделена несколькими броневыми дверями, проверить эффективность этой меры защиты в нашей истории не довелось. Но также осталось достоверно не установленным, что именно – эта предосторожность или что-то еще – спасло «Айову» от немедленной гибели, поскольку из расчета башни не остался в живых никто.

На «Шарнхорсте» в этот раз сразу поняли, что произошло. И начался уже безнаказанный расстрел. Но два эсминца с правого фланга были уже на подходе, разогнавшись с экономических двенадцати до полных тридцати узлов, прикрываясь горящей «Айовой», они оставались пока незамеченными и были готовы выйти в атаку.

Зато Тиле увидел, как крейсер начал циркуляцию влево, волоча за собой хвост дымовой завесы. «Айове» достаточно было повернуть и пройти не так много, чтобы скрыться за ней, – но она продолжала идти курсом 60, принимая в себя новые немецкие снаряды. Хоть так, своим корпусом прикрыть эсминцы от немецкого огня. И они выскочили навстречу «Шарнхорсту», практически лоб в лоб, тридцать пять кабельтовых дистанции, и шестьдесят узлов скорости взаимного сближения.

Эсминцам надо было стрелять торпедами сразу, в первый же момент. У них были все шансы не промахнуться. Но молодой, неопытный, и потому отчаянно смелый командир «Хадсона» решил бить наверняка, еще немного, чуть-чуть, расстояние сокращалось стремительно, и так же быстро росла вероятность поразить цель. Еще чуть-чуть, еще секунда. И этой секунды у него уже не было. Первая башня «Шарнхорста» была развернута очень удачно, уже заряжены фугасные. Носовую надстройку «Хадсона» вместе с мостиком и передней трубой просто снесло, вспыхнул сильнейший пожар. По идущему следом «Бронсону» отработали шестидюймовые, попадание в мостик, в машину, пожар, ход эсминца сразу упал до пятнадцати узлов. Это была классика военного неумения, характерный пример: насколько вреден ввод в бой своих подразделений по частям. У двух эсминцев не ночью, а в ясный день, при малом волнении, против несильно поврежденного линкора шансов нет.

В боевой рубке «Шарнхорста» царила эйфория. Так не бывает, это не орднунг[17], а полный разрыв шаблонов и попирание устоев военно-морской науки! Одиночный рейдер вообще не должен был атаковать эскадру, значительно превосходящую его в силах. Одиночный артиллерийский корабль категорически не должен сближаться с противником, превосходящим его весом залпа и бронированием. Рейдеру опасно идти сразу на главную цель при невыбитом эскорте. И еще множество пунктов помельче неписаного военно-морского кодекса, именуемого «тактика в боевых примерах». Однако это случилось, явная победа, линкор-недомерок бьет намного сильнейшего противника! «Айова» горит, вся кормовая надстройка от башни до трубы как сплошной костер. Что будет с янки дальше, он взорвется или утонет?

И тут прилетели самолеты, две девятки Ю-87. Тиле подумал, что и тут он оказался абсолютно прав, не доверяя геринговским выкормышам – как бомбить почти беззащитный транспорт – они готовы, а против сильного врага выжидают, интересно, какую «уважительную причину» придумал их командир, помешавшую быть над полем боя раньше? «Цеппелин» совсем рядом, за горизонтом, долго ли лететь? Но выжидали, пока у янки будет выбита ПВО. Хоть сейчас сработайте как надо!

Половина все же отбомбилась по «Айове» (хотя Тиле заметил, некоторые сворачивали с курса, явно боясь зенитного огня). Хуже всех пришлось тройке, выбравшей мишенью «Мобил» – ПВО крейсера была в полной исправности, шесть спаренных 127-миллиметровых башен, таких же как на «Айове» (на линкоре их было десять). Две «Штуки» были сбиты, последний едва успел увернуться, сбросив бомбы в море, крейсер никаких повреждений не получил. Еще один Ю-87 был сбит зенитками «Айовы», огонь с нее был слаб и неточен, фугасные снаряды орудий «Шарнхорста», взрываясь в надстройках и на палубе «Айовы», разбивали тонкую броню зенитных башен, выносили батареи 40-миллиметровых «бофорсов», выкашивали зенитчиков, которых не догадались приказом убрать с открытых боевых постов. Наконец два последних звена «Штук», найдя, что и такой риск для них чрезмерен, отбомбились по двум покалеченным эсминцам, не представлявшим уже никакой опасности и готовым вот-вот затонуть. И добив подранков, быстро исчезнувших с поверхности, полетели домой с чувством выполненного долга – старательно не вслушиваясь в то, что им вслед орал в микрофон взбешенный адмирал Тиле (самым мягким из его выражений было «гуси беременные»). Хорошо еще, не отбомбились по своим, что реально бывало. Впрочем, пилоты палубной авиации обязаны уметь отличать собственного носителя и его эскорт, если сами хотят жить.

«Айова» получила четыре попадания полутонных бомб, что заметно прибавило на ней пожаров, но упорно не тонула. Дальше какое-то время ничего значимого не происходило. «Шарнхорст» стрелял средним калибром по эсминцам, накатывающимся с севера, с пятидесяти пяти кабельтовых, ни одного попадания, наверное, у наводчиков глаза разбежались от изобилия целей. Кормовая башня «Шарнхорста» молчала, в ее секторе обстрела была лишь «Айова», но Тиле решил пока не тратить снаряды, считая линкор полностью небоеспособным и решив уделить главное внимание «Мобилу» и эсминцам. Наконец с семидесяти кабельтовых залп «Шарнхорста» достиг цели. Как и ожидалось, американец не мог сражаться с линкором, против слабо бронированных кораблей 283 миллиметра были вполне действенны, в отличие от «Айовы». Крейсер лишился обеих носовых башен (в одной из них бушевал критический пожар, огонь грозил достичь погреба) и передней трубы, осел носом, ход его упал до двенадцати узлов. «Шарнхорсту» это стоило небольшого снижения скорости из-за попадания в нос двух стапятидесятидвухмиллиметровых снарядов.

Четыре эсминца бывшей передовой завесы выходили на расстояние торпедного удара. У этих эсминцев был опытный командир: видя, чем может завершиться попытка атаковать накоротке, как торпедные катера, он решил стрелять с большой дистанции, зато «гребенкой», когда корабли, идущие строем фронта, одновременно поворачивают бортом и пускают торпеды с интервалами, накрывая площадь, как ковром. Этот метод требовал, однако, очень точного выдерживания строя, чтобы «гребенка» получилась идеально ровной и равномерной. Но снова вмешался случай…

В эту минуту над «полем боя» наконец появились немецкие торпедоносцы. Строго говоря, по правильной тактике они и пикировщики должны были атаковать одновременно и с разных направлений, раздергивая зенитный огонь. Но взлет Ю-87Е с тележки, с использованием пороховых ускорителей, был сложной и опасной процедурой, и сами ускорители иногда взрывались, поэтому заниматься этим на палубе, где стоят еще две эскадрильи с полными баками и подвешенными бомбами, сочли опасным. И пикировщики ушли первыми, за ними стартовали торпедоносцы. Последними взлетели «физелеры», тоже с торпедами, хотя их применение в этом бою первоначально не планировалось, слишком малыми казались шансы у старых бипланов против новейшего линкора с мощной ПВО. Но Тиле, узнав об этом в последний момент, потребовал не упускать возможность поразить врага хоть еще одной торпедой (ну а если эти этажерки столь плохи, значит, и о потерях не стоит сожалеть).

Произошло невероятное: один из «юнкерсов» – торпедоносцев сумел попасть торпедой в эсминец, идущий полным ходом! Эскадрилья заходила в атаку на линкор, но у одного из пилотов не выдержали нервы, и он, сбросив торпеду, отвалил в сторону, эсминец всего лишь оказался на пути, фатально не повезло. Летчик переживет эту войну, станет кавалером Рыцарского креста и напишет мемуары, где будет утверждать, что нарушил приказ сознательно, увидев угрозу кораблю рейха. Его никто не станет опровергать, Германии нужны герои. Результат превзошел все ожидания: среди американских моряков и раньше ходили слухи, что немецкие торпеды самонаводятся на цель, сейчас же они увидели это воочию. Три пока неповрежденных эсминца шарахнулись кто куда, ведя бешеный зенитный огонь (два торпедоносца были сбиты, спасибо герою!), атака была скомкана полностью, в то время как артиллеристы с «Шарнхорста» успели наконец пристреляться. Поврежденный торпедой («Флетчеры» были очень живучи, одной легкой авиаторпеды было мало, чтобы утопить) и еще один эсминец, его сосед, по которому отстрелялась носовая башня главного калибра, исчезли с поверхности, не успев дать торпедный залп. Третий эсминец, с креном на правый борт и пожаром в надстройке, пустил торпеды наобум и свернул, пытаясь укрыться за тушей горящей «Айовы». Но последний эсминец бросился в самоубийственную атаку, окруженный лесом всплесков от падений стапятидесяти– и стапятимиллиметровых снарядов, с его палубы летели обломки, разгорался пожар, но машины не были повреждены, и эсминец летел сквозь огонь, стреляя из трех уцелевших орудий. Потребовались целых три залпа двухсотвосьмидесятимиллиметровых из кормовой башни, чтобы он зарылся носом в волны и затонул с креном на правый борт.

Из шести оставшихся торпедоносцев два пошли на «Мобил» и были сбиты, один за другим. ПУАЗО крейсера не были повреждены, исправно выдавая целеуказания для оставшихся зенитных башен и «бофорсов». Видя такое, четверка, идущая на «Айову», сбросила торпеды со слишком большой дистанции и поспешила выйти из атаки. Одна торпеда, однако, попала, и удачно, в корму. ПТЗ выдержала, но из-за сотрясения началась фильтрация воды в погреб третьей башни, левый внешний вал тоже начал бить. «Айова» пыталась скрыться в дымовой завесе, поставленной «Мобилом», но скорость упала совсем.

Крейсер вылез вперед, очень некстати для себя. Избитый, горящий, накренившийся, лишенный половины своей артиллерии, он все пытался прикрыть флагмана. Этим он добился лишь того, что Тиле приказал сосредоточить огонь на нем. Сделать это было, правда, не так просто, так как в башне номер один закончились снаряды. Но и трех двухсотвосьмидесятитрехмиллиметровых орудий и нескольких стапятидесятимиллиметровых оказалось достаточно для тяжело поврежденного крейсера. А сорок кабельтовых, четыре мили, для такого калибра это огонь практически в упор. «Мобил» сумел выдержать лишь еще четыре тяжелых попадания и около десятка среднекалиберных. Затем его палуба в носу вспучилась, и сверкнула вспышка, это взорвался погреб, несмотря на отчаянную борьбу с пожаром. Из экипажа не спасся никто – и неизвестно, кто командовал «Мобилом» в эти последние минуты, ведь его рубка и мостик были разрушены прямым попаданием еще до неудачной атаки эсминцев.

Тут появляется последняя эскадрилья. «Физилеры» наконец добираются к месту боя (слишком долго, даже считая, что их скорость меньше, чем у Ю-87, и взлетать приходится последними). И ровно, как на учении, выходят в атаку на «Айову». Как не хватает сейчас янки «Мобила» с его прореженной, но до последних минут грозной ПВО, лишь один биплан сбивается, да и то не линкором, а выскочившим из дыма эсминцем, намеревающимся встать на место «Мобила». Зато остальные восемь, воодушевленные видом огромного, горящего, почти не сопротивляющегося врага, сбрасывают торпеды почти вплотную, с «Айовы» стреляют не только из эрликонов, но и из томпсонов и даже пистолетов, один из штурманов ранен в ногу пулей сорок пятого калибра. Шесть торпед впиваются в борт линкора, вскрыв ПТЗ почти на всем протяжении.

Что до эсминца, то он уйти назад в дымзавесу не успел, расстрелянный из стапятидесятимиллиметровых, полностью потеряв ход. «Флетчеры» были очень живучими кораблями, у них было по два дизель-генератора, каждый в своем изолированном отсеке (не считая агрегатов на каждой турбине), что позволяло бороться с пожарами и откачивать воду при повреждениях, смертельных для любого другого корабля таких размеров, при разовом сильном ударе, как, например, атака камикадзе, но не при непрерывном огневом воздействии. Повреждения быстро нарастали, и, потеряв ход, эсминец опрокинулся на правый борт.

«Айова» не тонула, но уже и не стреляла, и Тиле решился сблизиться. На «Шарнхорсте» было два трехтрубных торпедных аппарата, по замыслу предназначенных для того, чтобы в рейдерстве добивать захваченные призы, не тратя снаряды. Это оружие считалось настолько вспомогательным, что даже не имело закрепленной за ними команды, обслуживать аппараты должны были матросы-зенитчики, помимо своих прямых обязанностей. И восемь запасных торпед хранились тут же, на палубе, в стальных пеналах. Первый залп, с правого борта, с дистанции в три мили, промахнулся весь, зато левобортовый оказался успешным. Два попадания пришлись в уже вскрытую ПТЗ. Этого «Айова» уже не выдержала, начав крениться на борт.

Тиле приказывает перезарядить аппараты. Пока длится этот процесс, адмирал мстительно вспоминает о недавнем унижении кригсмарине, фотографии «Тирпица» с белым флагом на мачте в газетах всего мира, даже дружественных стран. Или «Шеер» в составе русского флота, в русской базе Полярное. «Парад» пленных моряков Германии, которых прогнали по улицам Мурманска, как диких животных. И гнев фюрера, обрушившийся на невиновных. А себя вы хотите увидеть такими, англосаксонские унтерменши?

– Отсигнальте: предлагаю вам сдать ваш корабль. Вам дозволяется его покинуть лишь при спущенном флаге и поднятом белом. В противном случае, все ваши шлюпки и плоты будут расстреляны.

Довести искалеченный линкор до немецких баз будет нереально. Зато какой кино– и фотоматериал! И конечно, несколько десятков пленных для пропаганды.

Капитан Джон Мак-Кри, командир линкора «Айова».

То же время и место

«Я знал множество штатских дураков, которые брались бы командовать полком. Но не знал ни одного штатского, кто взялся бы командовать кораблем», – такие слова вспомнились капитану Мак-Кри в эти минуты (хотя он забыл, кто из знаменитых флотоводцев их изрек и когда). Хотел понюхать пороха, побыть героем! Ну что стоило взять в помощники кого-то из командиров крейсеров, прошедших кровавую баню Гуадалканала, кто умел бы управлять кораблем в бою?! Это ведь страшно, когда в тебя впервые в жизни летят снаряды! Пятьдесят один год, из них двадцать семь на службе в ВМС США, но весь боевой опыт – это служба вторым лейтенантом на «Нью-Йорке», в ту войну стоявшем в Скапа-Флоу, а весь командирский, это какой-то тральщик, пятнадцать лет назад! Была еще служба штурманом, офицером на разных кораблях, но большая часть его карьеры – это чисто административные должности, с уклоном в политику, до помощника самого президента. Нет, захотелось попробовать себя в море, с такого поста легко было получить под команду лучший новейший линкор, в конце концов работа командира корабля – это исправно выполнять приказы адмирала, с соблюдением службы, порядка и дисциплины. Кто же знал, что ему придется самостоятельно управлять кораблем в сражении?

Немец оказался не крейсером, а линкором. И решительно атаковал – бесспорно, на его мостике настоящий командир, прошедший не одну битву. Три выстрела в минуту, плюньте в глаза тому, кто обещал такую скорострельность для четырехсотшестимиллиметровых, неопытная команда единственной стреляющей башни едва давала один, из каждого ствола, немец же успевал дать по три залпа из всех трех башен, двадцать семь снарядов против трех! Два эсминца, отважно бросившиеся в торпедную атаку, были мгновенно превращены в горящие развалины, сразу после первый немецкий снаряд ударил в кормовую надстройку «Айовы», затем снаряд попал совсем рядом – кажется, кто-то упал, обливаясь кровью, – и капитан Мак-Кри в несколько секунд оказался внутри бронированной боевой рубки, не отдав никаких приказов: плевать на «потерю лица»!

– Доложить о повреждениях! – приказал он, вспомнив, что надо все же исполнять свои обязанности.

Носовой КДП вышел из строя. И теперь башня стреляла по целеуказанию с кормового, что-то случилось со связью, данные приходилось передавать по телефону, что сильно снижало точность и замедляло темп стрельбы, и без того невысокий. Попадание в немца! Теперь у него стреляли лишь две башни, и от каждого чужого снаряда, попавшего в цель, «Айова» вздрагивала всем корпусом, но на взгляд Мак-Кри, за броней почувствовавшего себя гораздо увереннее, это был уже обычный бой. Сейчас мы сделаем этого гунна, хотя он гораздо чаще стреляет и попадает, но пока вроде все у нас цело – так, ссадины на шкурке да на палубе разгром (о том, как сейчас приходится прислуге зенитных автоматов и пятидюймовых универсалок, капитан предпочитал не думать).

Впрочем, у артиллеристов было свое мнение. Слабые духом (а таких в неопытном экипаже оказалось большинство) без всякой команды бросили свои посты, решив, что авианалета не намечается, а трибунал все же лучше похорон (которые они наблюдали не далее как вчера). Верные же долгу остались и погибали в первую очередь, выкашиваемые осколками фугасных снарядов, взрывной волной и летящими обломками. Дредноуты прошлой войны были в этом отношении гораздо более живучи, имея над палубой лишь башни, броневую рубку, трубы, мачты, антенн нет, пара дальномеров на весь корабль вместо полудюжины КДП, и средний калибр не в полубашнях, держащих лишь осколок, а за полноценной броней казематов. Но «Айова» и не рассчитывалась для сражений, подобных Ютланду, принимать на себя град вражеских снарядов, бои линкоров этой войны, как правило, протекали на гораздо больших дистанциях и скоростях, попадания исчислялись максимум парой десятков. А потому линкоры Второй мировой обросли кучей слабозащищенных надстроек, антенн, дальномерных постов, и огромным количеством зениток – львиная доля линкоров, погибших в сороковые, была потоплена самолетами (в том числе, стоя на якоре в своей базе), затем идут субмарины, и уж совсем по пальцам одной руки можно счесть линкоры, потопленные огнем вражеских линкоров, без участия авиации и легких сил флота, без применения торпед. Если говорить упрощенно, то при гипотетическом бое, например, «Кинг Джорджа» с «Айрон Дюком» (мы возьмем противников, номинально равных по огневой мощи) на дальней дистанции линкор Второй мировой легко сделает своего оппонента, диктуя к тому же эту дистанцию, имея превосходство в скорости, – но если удастся все же сблизиться, у дредноута постройки 1913 года появляется очень неплохой шанс, он хоть и «подслеповат», зато его глаза укрыты гораздо надежнее. А самого сильного противника можно вывести из строя, ослепив и оглушив. Что в данном конкретном случае играло против «Айовы».

Шанс, однако, еще оставался, и неплохой. Немецкие снаряды сыпались градом, но не пробивали броневую цитадель, все же калибр их был мал, вспомнил Мак-Кри, тогда как наших шестнадцати дюймов хватит одним попаданием сбить спесь с этого наглеца и заставить ретироваться! А если удастся угостить его еще одним, лишив хода или сильно стреножив, и успеть расстрелять на отходе, то еще можно и получить награду за потопление вражеского линкора в первом же боевом выходе! Как будет смотреться: капитан Мак-Кри, кавалер…

В общем, игра шла по принципу: опытный игрок, к которому шла карта – но который вынужден был в каждой партии ставить «на все», идти «ва-банк». Первое же успешное попадание с «Айовы» должно было сразу переломить ход игры, вот сейчас, ну что же эти пентюхи так редко и плохо стреляют!

– Сэр, он заходит нам за корму, скоро мы не сможем его достать. Надо изменить курс, – напомнил Ларсен, старший артиллерист.

«Айова» покатилась вправо (разворот влево был невозможен). Снаряды продолжали бить в надстройки, второй КДП тоже был разбит, управляющему огнем пришлось переключиться на резервный Мк-40, на крыше боевой рубки. Сейчас снова начнется неторопливая дуэль, победа в которой будет, ну конечно же, за американцами, разве могло быть иначе?

«И если этот ганс, получив несколько попаданий, спустит флаг, я, как великий Нельсон, этого не замечу! – мстительно подумал Мак-Кри. – За кровь американских парней, за подлое нападение под видом британцев! И за мой испуг. А что видели подчиненные, плевать – победителей не судят!»

Этого не случилось. «Айова» еще не успела довернуть, как удар совсем рядом едва не сбил всех с ног. И вопль кого-то в рубке, принявшего доклад:

– Попадание и пожар во второй башне! Сейчас взорвемся!

Все в рубке побелели, представив столб дыма до неба – все, что остается от корабля после детонации боезапаса, как было с «Худом» или еще с тремя британцами в Ютланде. Если огонь из башни по зарядным элеваторам пойдет в погреб… Затопить, и немедленно? Уже затопили.

– Мы не можем стрелять, – обреченно сказал Ларсен, – даже с подачей в первую башню из погреба второй. Вся надежда на эсминцы.

Они наблюдали за героической, но безуспешной атакой «Хадсона» и «Бронсона». Мак-Кри запоздало подумал, что имело бы смысл их придержать, чтобы атаковать совместно с четверкой и под прикрытием «Мобила». Но было уже поздно – эсминцы тонули и горели, расстреливаемые гансами. Наблюдая за этой сценой, прозевали атаку пикировщиков – сигнальщики были выбиты или попрятались, расчеты зениток разбегались по местам, когда немцы уже входили в пике. Пятидюймовые оказались бесполезны, вся система управления огнем (а у многих установок и силовые приводы) вышли из строя, лишь стрелять «на испуг», в направлении врага, в надежде случайно кого-то зацепить. Бофорсы и эрликоны тоже были в большинстве выбиты, но каким-то чудом один «юнкерс» удалось сбить, эта победа была встречена восторженными криками. С носа подходил «Мобил», волочащий шлейф дымовой завесы и готовый, по пересечении курса «Айовы», активно вмешаться всей дюжиной своих шестидюймовых, эсминцы были уже близко, красиво шли, казалось, не все еще потеряно!

Но появились торпедоносцы. Мак-Кри не поверил глазам: как это гуннам удалось так удачно атаковать эсминцы на полном ходу? Подбили один, сорвали атаку всех прочих… Этот немец на мостике «Шарнхорста» просто дьявольски хорошо управляет боем, сумел вот так, с ходу, перенацелить удар! Торпедоносцев встретили отчаянным огнем из всего, что стреляло, даже из пистолетов, больше для воодушевления, чем ради реального результата. Ни один из них, конечно, не был сбит, но торпеды побросали слишком далеко. Мак-Кри перевел дух, но тут линкор вздрогнул от удара в корму. Взметнулся столб пламени, это взорвалась цистерна с авиабензином для корабельных разведчиков. Начало заливать погреб кормовой башни. Последний уцелевший вал стал вибрировать, разнося дейдвуд. Линкор почти лишился хода.

Мак-Кри молчал. Там, на вражеском корабле, был мастер – решительный и умелый. Будьте вы прокляты, Стимпсон, Мак-Клоу, Форрестол и все другие политиканы, которые послали нас на смерть! Господи, в чем я перед тобой провинился?

Он смотрел, как эти проклятые гунны спокойно, как на полигоне, расстреляли три эсминца из четырех и «Мобил». Последний эсминец сумел проскочить к «Айове», укрыться за ее корпусом – но торпедные аппараты его были разряжены, и нечего было надеяться, что он как-то поможет. Однако помог, когда прилетели еще какие-то архаичные аэропланы, похожие на самолеты той, прежней войны. Отбивать их было уже нечем, последние зенитки были выбиты немецким огнем. И тут эсминец, выдвинувшись вперед, исполнил свой последний долг корабля конвоя, встретив торпедоносцев огнем из последней уцелевшей пятидюймовки и спаренного бофорса. Один биплан нырнул в волны, но и эсминец тотчас же был засыпан немецкими снарядами, опрокинулся и затонул. И шесть торпед ударили в борт. Это конец?

«Айова» не тонула. Броневая цитадель не была разрушена, машины были целы, и, если бы не винты, можно было бы развить полный ход. Но уйти было нельзя, стрелять нечем: все, что выше брони, превратилось в нагромождение горелого перекрученного металла. И тут немец выпустил торпеды, линкор по линкору – притом что на таких кораблях еще с той войны торпеды или снимались за полной ненадобностью или сохранялись для последнего случая: «А теперь стреляем торпедами, и можно спускать флаг». Два попадания в тот же левый борт, где ПТЗ полностью разрушена, и этого «Айова» уже не вынесла.

– Заливает кормовое машинное левого борта! – пришел доклад снизу. – Поступление воды не можем остановить.

Конец. Сейчас немцы будут стрелять торпедами еще и еще. Но они не откажутся подобрать терпящих бедствие? Шлюпок и катеров на борту не осталось, все они давно уничтожены огнем. А спасательных плотиков на всех не хватит, часть тоже уничтожена, а на борту лишние люди с «Белью Вуд». Черт бы побрал контр-адмирала Мак-Кейна, как он, прошедший ад битвы с япошками у Соломоновых островов, посмел погибнуть так нелепо? Он должен был командовать здесь, решать, за все отвечать! Что делать?

– Сэр! Гунн запрашивает, согласны ли мы сдаться? Грозит, что, если откажемся, он не даст нам спастись, расстреляет в воде.

Нас, цивилизованных белых людей, как каких-то желтомордых япошек или диких славян? Эти гунны настоящие варвары, так белые с белыми не воюют – только с дикарями. Это и есть их фашистская теория, что все люди иной национальности для гуннов все равно что для нас индейцы или китайцы?

– Сэр, снизу докладывают: мы продержимся на плаву не больше пары часов. Вода заливает отсеки. Какие будут приказы?

Надо уметь проигрывать, когда сопротивление бессмысленно. Дать ответный сигнал – мы согласны, при условии вашего обещания гарантировать жизнь сдавшимся и принять их к себе на борт.

– Сэр, он отвечает. Командиру корабля, гарантируем жизнь вам и вашим людям, при условии сдачи в сохранности всей техники и документации, включая секретную.

– Сэр, аппаратура и шифры подготовлены к уничтожению. Разрешите исполнить? А гуннам скажем, что уже…

Нет. Тогда и они откажутся взять нас к себе. И неважно, что не успели, – проблемы индейцев шерифа не волнуют. Надо уметь проигрывать, если не остается другого выхода. В конце концов, немцы не желтомордые дикари, а культурный европейский народ. Ну а шифры, машинка, все прочее – стоят гораздо меньше жизней трех тысяч американских парней!

Кстати, а сколько осталось на борту? В начале боя было три тысячи сто сорок семь – наши, и спасенные с «Белью». Видя, во что превратились верхние боевые посты, можно предположить, что человек четыреста – пятьсот смело можно списать. А если сейчас будет паника и все кинутся на палубу, превратятся в стадо зверей, дерущееся за место на плоту? Не надо говорить про дисциплину – у нас больше тысячи спасенных, которые уже горели и тонули, у них нервы на пределе, готовые сорваться в любой момент. И всех ли возьмут, ну куда немцы денут больше двух тысяч человек?..

– Начальник команды морской пехоты! Всех лишних с «Белью» загнать в нижние отсеки, до особого распоряжения, во избежание паники и беспорядков! Да, и ниггеров с латиносами тоже. Неповиновение пресекать решительно, с применением оружия! Еще и пройтись по палубе, со всех уцелевших орудий снять замки, чтоб кто-нибудь не выстрелил без приказа, не разозлил гуннов! Быстро выполнять!

– Сэр, это позор! Американский корабль еще никогда не спускал в бою флаг ни перед кем, кроме…

– Арестовать! Кто еще так думает?

Нам не дадут быть героями. А просто расстреляют, как у стенки. И вся разница, что мы пойдем на дно под своим флагом и доставим немцам муки совести стрелять по нашим плотам. «Не спускал флаг ни перед кем, кроме…» Договаривайте: англичан, тогдашних хозяев морей. Хотя был еще эпизод с триаполитанскими пиратами. Теперь добавятся еще и гунны, что с того? Соединенные Штаты не обеднеют. Небольшая жертва репутации – ради того чтобы мы, граждане этой страны, остались жить.

Да, политическая карьера закончена. Это тот, кто сдал свой корабль гуннам в первом же походе? Но зачем репутация героя мертвецу? Фрэнки не забудет старого приятеля, подыщет теплое местечко, не на самом олимпе, но мне хватит до конца дней.

О чьем спасении заботиться в первую очередь? Тех, кто был бы мне благодарен и мог свидетельствовать в мою пользу – офицеров и лучших представителей белой расы, белых англосаксов протестантского вероисповедания, физически здоровых! Что до всех прочих – простите, но выживают лучшие, такова жизнь!

Немцы поднялись на борт – десяток вооруженных матросов. Мак-Кри отдал честь их старшему (что за плебеи, принимать капитуляцию линейного корабля прислали даже не лейтенанта, а фенриха, так у них зовется кандидат в офицеры?), немцы же в ответ первым делом потребовали выдать им шифровальную машину, кодовые книги, прочую корабельную документацию (и кассу). Затем приказали Мак-Кри и всем офицерам, оказавшимся рядом, в рубке, спуститься в большой моторный катер, тотчас же отваливший назад, к немецкому линкору, бывшему менее чем в миле. Капитану было неприятно, что его и других американцев заставили встать на колени, сложив руки на затылок, под прицелом нескольких наведенных немецких автоматов, причем любое движение пресекалось жестоким ударом или пинком. Хотя это могли быть разумные меры предосторожности, ведь немцев на катере было вдвое меньше, чем американцев. Но Мак-Кри решил, что при первой возможности заявит немецкому командиру об этой вопиющей непочтительности его подчиненных к таким же белым цивилизованным людям. В конце концов, мы сдались добровольно, не помышляя о сопротивлении, чрезмерная жестокость совсем не делает вам чести!

А когда катер подняли на борт немецкого линкора, к неподвижной и беспомощной «Айове» потянулись следы торпед. Взрыв, два, четыре – корабль кренился на левый борт, в воду падали и прыгали сами крохотные фигурки людей, все кончилось очень быстро, запас плавучести может расходоваться часами, опрокидывание же при потере остойчивости происходит за секунды. «Айова» перевернулась кверху дном, показав изувеченные взрывами винты, и скрылась под водой, затягивая в воронку людей и даже плотики.

И тогда немецкий линкор прошел прямо через то место, меняя курс, давя корпусом и рубя винтами тех, кто еще плавал. Немецкие матросы, высыпав на палубу, со смехом и презрением смотрели на головы плавающих представителей белой англосаксонской расы (негров и латиносов не было, все они так и остались в нижних отсеках обреченного корабля). А затем с камбуза принесли пару котлов требухи и помоев и опорожнили за борт – акулы тоже хотят есть!

– Где ваша честь? – спросил Мак-Кри немецкого командира, когда наконец был к нему подведен. – Вы обещали нам жизнь!

В ответ немец разразился речью, брызгая слюной. Мак-Кри понял лишь, что, обещана была им, а не каждому на борту. И еще что-то про тевтонскую боевую ярость, не жалеть врага и не ждать от него пощады, «из-за чего вы и стоите сейчас пленником передо мной».

«Варвар! – подумал Мак-Кри со страхом и восхищением. – Настоящий берсерк, из тех, которые прямо на поле боя поедали печень убитых ими врагов! Истинные потомки свирепых гуннов, сокрушивших Европу, – и как нам, обычным людям, воевать с такими, беспощадными и холоднокровными машинами убийства?»

Впрочем, в дальнейшем капитану Мак-Кри было любезно дозволено столоваться в кают-компании с немецкими офицерами. Из чего он сделал вывод, что «эти страшные гунны» все же не настолько дики и чужды европейской культуре.

США, Норфолк, штаб Атлантического флота, вечер 1 мая 1943 года

– Господин президент, наши худшие опасения подтвердились. «Куин Элизабет» потоплена немцами. Мы нашли плот с пятью выжившими. Пятеро из пятнадцати тысяч. Нет, не субмарина. Сначала лайнер был поврежден авиаударом, не мог развить ход. А затем немецкий рейдер расстрелял и судно, и шлюпки, и даже плавающих в воде людей. И прошел, рубя спасшихся винтами, – да, это военное преступление, господин президент! Мы нашли еще несколько трупов, живых больше нет никого.

Да, сэр, боюсь, что «Айова» тоже. Последняя радиограмма была не с нее, а с «Мобила». Вот текст: «Авианалет, пикировщики, погибли „Хадсон“ и „Бронксон“, „Айова“ пока держится, нас расстреливают, горим». И больше ни одного сообщения, ни от кого, на вызовы не отвечают. Очевидно, это то же самое рейдерское авиаударное соединение немцев, на наших коммуникациях!

Господин президент, «Нью-Джерси» даже не принят пока флотом! Это ожидается через две-три недели![18] И посылать его в бой против опытного противника, да еще при его господстве в воздухе, это самоубийство! Корабль, не освоенный экипажем, это всего лишь иллюзия боевой мощи! Что показал печальный опыт «Айовы». Отозвать кого-то с Тихого океана? Бесполезно – пока они прибудут, все уже решится. Да, у нас в Атлантике нет сейчас ни одного нового линкора. По авианосцам, «Эссекс», «Йорктаун», «Лексингтон» проходят боевую подготовку, причем последний вошел в строй всего неделю назад. И отправлять их в сражение с опытным, хорошо сработанным ударным соединением… Вы примете один или даже пару, в уровень ожидаемых потерь?

Господин президент, я понимаю всю меру своей ответственности и вины. Но хотел бы сдать пост своему преемнику в ситуации, когда кризис будет уже разрешен. Нет, я не собираюсь ждать, пока немцы уйдут сами. Сэр, вы не понимаете, у нас очень серьезная проблема. Судя по всему, немцы идут на юг, к трассе наших африканских конвоев. У нас в море находятся сразу два войсковых транспорта, «Санта Роса» с восемьдесят второй авиадесантной вышла из Нью-Йорка в Касабланку двадцать девятого апреля, и «Мехико», у него тоже на борту войска, тоже из Нью-Йорка, вышел двадцать девятого в Оран. Если немцы их перехватят, у нас будет еще на десять тысяч трупов больше. Я не могу их повернуть, немцы могут с равной вероятностью оказаться и впереди, и позади!

Господин президент, все, что мы можем сделать, – это выследить врага и повиснуть у него на хвосте, вцепиться в загривок. Я дал приказ двум авианосным группам произвести поиск и при обнаружении атаковать. Если удастся подбить гуннов хотя бы одним торпедным попаданием. Сэр, это всего лишь эскортники, «Санфи» и «Кард», не боевые! Ход девятнадцать узлов, по два десятка старых самолетов, одни эсминцы в охранении. Опасные для лодок – но если гунны займутся ими всерьез, у ребят нет шансов. Да, они знают, на что идут, ради того чтобы транспорты с войсками уцелели. Береговая авиация? Слишком удаленный район, и… У нас нет нужного количества подготовленных экипажей на четырехмоторные, чтобы летать над морем. Да, привлекли армейцев, один В-17, вылетев с Бермуд, уже пропал, ищем, пока не обнаружили. Повторяю, у гуннов палубные истребители, мы не можем посылать разведчики: летающие лодки для них – это смерть. Да, это упущение, надо создать эскадрильи морских В-17, так же как англичане имеют «галифаксы» и «ланкастеры» в своем береговом командовании. Сэр, вам напомнить, как выделяли авиатехнику для нужд флота, я не про палубники говорю? Надеюсь, у моего преемника это получится лучше!

Господин президент, тут вопрос выходит за пределы моей компетенции. Этот мяч могут и должны забить британцы, с нашей подачи. Насколько мне известно, у них есть сильные авиаударные соединения, в Гибралтаре и в метрополии, то есть на очень удобных позициях для перехвата. Тем более что гунны пойдут домой, как минимум растратив топливо и боезапас, а возможно, и имея повреждения. Я связался с британским флотским командованием, но желательно и по линии Госдепартамента.

Господин президент, это невозможно! Как мы будем искать какой-то транспорт в британской зоне, когда у нас сейчас и здесь… Почему нельзя возложить это целиком на британцев? И подождать, пока мы главную проблему решим? И что это за груз, наконец?

– Адмирал, вы не понимаете. У нас есть основания считать, что весь этот рейд осуществлен немцами исключительно для прикрытия и обеспечения главной цели: захвата того транспорта и доставки его в рейх.

Ретроспектива, пять дней назад, 25 апреля 1943 года, Гвинейский залив

Акула была большая. Но уже не опасная, поскольку сейчас висела, подвешенная за хвост, на корме британского корвета «Санфлауэр».

Как часто бывает, запирают конюшню, когда лошадь уже сбежала. Но надо ответить, меры приняты – и вот, после гибели американского крейсера «Бирмингем» с десяток кораблей ПЛО лениво утюжат море у африканского побережья. Хотя всем было понятно, что лодки тут давно нет, если немецкий капитан не полный идиот.

Ну а рыбная ловля была матросским развлечением во все времена. И ощутимой прибавкой к камбузу, если ловить не на удочку, а на кусок протухшего мяса, нацепленный на привязанный к тросу крюк. Вопреки заблуждениям, акулье мясо очень даже съедобно, если правильно приготовить. Не говоря уже о том, что у моряков с акулами кровная вражда.

Все было как в знаменитом романе Жюль Верна, до момента разделки туши. Кстати, в желудке акул действительно иногда находят всякие любопытные вещи. Вплоть до сундучка с пиратскими бумагами, указывающими, где сокровища (история подлинная, однажды случившаяся). А в сороковые годы двадцатого века вдруг оказалось, что из акульей печени можно получить витамины и лекарства (что моментально поставило акул, по крайней мере у американского побережья, на грань полного истребления, поскольку прибыльность этого промысла достигала тысяч процентов), затем нашли более дешевый, синтетический метод. Но эту конкретную акулу вовсе не собирались бросить в море, вырезав лишь печень, ей был предназначен камбуз.

И когда тушу разрубили топорами, то в желудке нашли – нет, не какую-то бутылку, а такое, что, будь эта злосчастная акула поймана местными рыбаками, те, скорее всего, поспешили бы выбросить страшную находку за борт, подальше от греха. Но «Санфлауэр» был военным кораблем флота его величества, а значит, находка была должным образом осмотрена, запротоколирована и положена в холодильник. И о ее факте была сделана запись в судовом журнале, с точным указанием времени и координат.

Две руки, откушенные чуть ниже локтя. Принадлежащие, бесспорно, европейцу и связанные в запястьях веревкой из какого-то непонятного материала. При внимательном осмотре обнаружили татуировку, сохранившуюся достаточно хорошо. Не будь руки связаны, никаких вопросов бы не возникло, в одной лишь команде «Бирмингема», пока ее спасли, было съедено акулами не меньше сотни человек. Но веревка говорила, что какой-то европеец был взят кем-то в плен, вероятно, допрошен и брошен за борт, скорее всего, уже убитым. То есть налицо было уголовное преступление, подлежащее расследованию.

Агент Райбек, ты все же успел. Получив в спину четыре пули из МР-40, все же сумел перевалиться через борт и унес с собой улику, ту самую веревку из синтетики. Ты до последнего исполнил свой долг – а был ли ты еще живым, когда тобой заинтересовалась акула, это для дела уже не важно. И татуировка была очень запоминающаяся, хотя ты был когда-то за нее наказан, ну не положено агентам секретной службы иметь такие приметы, но ты был молодой, и очень хотелось казаться крутым, вот ты и сделал себе на руке то, что имело определенное сходство с эмблемой службы (а после вынужден был, по приказу, носить рубашку с длинным рукавом, даже в жару). Ведь секретная служба (занимающаяся охраной президента, финансовой системы США и самыми важными из государственных тайн) – это самая старая из американских спецслужб, ведущая родословную с времен Эйба Линкольна. И про ее эмблему – «Мы никогда не спим» – знают многие, и не только в США (спасибо писакам).

Так что факт, что кто-то из агентов секретной службы был захвачен врагом, достаточно быстро стал известен американскому командованию (и разведке). Агенты «Сикрет сервис» немногочисленны, и легко было установить, что в подходящее время (раз останки сохранились достаточно хорошо) и в требуемом месте могла находиться лишь группа, сопровождающая секретный груз из Конго. Затем кто-то вспомнил про татуировку Райбека (описание было в личном деле, среди особых примет). А у «Сикрет сервис» есть одна черта: никогда не прощать никому убийство своих.

Можно было предположить, что Райбек был подобран после потопления судна, допрошен, убит и выброшен за борт. Эту версию не исключили – но предположили и худшее. Что судно было не потоплено, а захвачено подлодкой. Поскольку делом занялась не «Сикрет сервис» вообще, а именно то ее подразделение, которое отвечало за безопасность «Манхеттена», то характер пропавшего груза и предполагаемый захват связали практически сразу.

Что рейх пытается любым способом получить уран, казалось очень правдоподобным. Был ли груз перевален на борт подлодки (у японцев точно были подводные транспорты, берущие сотни тонн груза, что-то такое предполагалось и у немцев, да ведь были у них такие подводные блокадопрорыватели еще в ту войну!)? Или транспорт с немецкой командой следует сейчас в немецкий порт? Успели ли агенты до захвата привести в действие взрывной механизм? Не осталось ли каких-то иных улик?

И казалось не подлежащим сомнению, что эту операцию немцы увязали с рейдом в Атлантику своих надводных кораблей (не появляющихся там уже год). Причем было вполне вероятным, что на обратном пути немецкая эскадра встретит захваченный транспорт и эскортирует его, например, в Брест.

Осмотреть все транспорты на просторе океана, от Гвинеи до Испании? А вы представляете, сколько их? И в этот курятник вот-вот вломятся очень голодные и злые немецкие лисы. И подводные волки тоже ведь никуда не делись, потери от них, конечно, не как в сороковом, но достаточно неприятны. А еще куча проблем в Средиземном море, где итало-французский флот готов вырваться на простор, стоит лишь убрать эскадру с Мальты или Гибралтара. А великий флот Британии для стольких задач и территорий не настолько и велик.

Но «Санфлауэр» и еще несколько кораблей получили приказ тщательно прочесать и осмотреть море в месте возможного преступления. Может быть, найдется что-то еще?

Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж», Атлантика, утро 1 мая 1943 года, 33° северной широты, 18° западной долготы (широта Гибралтара)

– То есть как это отказывается сотрудничать?

– А вот так, – развел руками Большаков. – Мы уже по-всякому с ним, и по-хорошему, и не очень. В принципе, он не очень-то нам и нужен, шифры-то есть, и радист-шифровальщик тоже. Одно сообщение от его имени ведь уже отправили?

– Отчего раньше не доложили?

– Так проблема невелика, сидит и есть не просит. То есть жрет, конечно, но и то мало, боится, наверное, что отравим. Нет, проблем никаких, места в бельевой кладовке хватает, осназу все равно делать нечего, лишь пленных кормят и стерегут. Но если потребуется, можно и за борт этого гуся, для ложного следа. Или все же дома в разведотдел сдадим, там его до донышка расколют, может, и знает что ценное.

Все равно дел особых нет. С командирской вахты сменился, Петровича за себя оставил, не все же спать в свободное время? Психология противника тоже вещь важная, кто там из шахматных чемпионов сказал, что играют люди, фигуры лишь инструмент, главное же – что от оппонента ждать? С чего это Лют, гордость немецкого подплава, так быстро сломался, а какой-то итальяшка упорствует? Неправильно это.

Допросная комиссия: я, Большаков, Пиночет, Птах (кличка старшего из осназовцев, вообще-то, фамилия у него Скворецкий), ну и Григорьич (материал для беседы с командой собирает, про образ врага, не иначе). И двое большаковцев в роли конвоя, а один, Валентин, и за переводчика, он по Тулону специализировался, французский знает, ну а для итальянского аристократа «парле ву франсе» такое же правило хорошего тона, как для русских дворян.

Итальянец на героя не похож, даже отдаленно. Смотрит на нас испуганно, будто удара ждет – но уперто отвечает: «Не могу пойти на то, что противоречит моей воинской чести. Можете меня убить, ваше право». Ну какая у тебя честь, итальяшка, ах, простите, ваше сиятельство? Ты в плен сдался? До того, проиграв нам ну совершенно бесславно. Вот и не чирикай, делай что говорят.

При этом отлично понимаю умом, что сам себя накручиваю. По большому счету этот граф очень даже ничего, был бы пустышкой, так сидел бы в своем поместье и пил херес, а не командовал бы субмариной. И транспорт на абордаж взять пытался, а совсем не «а где тут в плен принимают?». Ну а выиграть на лодке этой войны бой против атомарины и сам бог подводной войны не взялся бы, так что результат был предрешен заранее. Наверное, дело в том, что немецкие подводники при всех своих моральных качествах все же вызывали некоторое уважение, хоть командира U-703 вспоминаю, настоящий мужик и боец, даром что фриц – а вот какому-то итальянцу так себя вести было, на мой взгляд, не по чину.

Хотя, припоминаю, отдельные случаи героизма у них очень даже были. И бой подводной лодки «Торричелли» (кстати, однотипной с «Архимедом») с тремя британскими эсминцами, и дела «людей-лягушек» Боргезе, безусловно, лучшего подводного спецназа этих времен в той, прежней версии истории, и успехи их летчиков-торпедоносцев, у которых немецкие торпы учились, и что-то такое было на Додеканесе в сорок третьем, уже после свержения Муссолини, когда какой-то тыловой итальянский гарнизон отважно сопротивлялся немецкой десантуре, пытавшейся их разоружить, за что все пленные после были расстреляны, включая генерала. Но все это пропадало втуне из-за абсолютного неумения итальянцев как-то объединять эти тактические успехи в единое здание итоговой Победы по причине полного отсутствия немецкой организованности и дисциплины. Так что, геройствуй или нет, по большому счету ничего это не изменит. Все шифры у нас есть, тобой же принесенные, так что в принципе можем и без тебя обойтись. Хотя малая вероятность есть, что именно ты потребуешься при какой-то непонятке.

Отвечает, вы, русские, простите, но варварский народ. Всегда деретесь до последнего, а потому нет и не было у вас правил, чтобы сделать войну делом менее жестоким, более цивилизованным. Воинская честь, это и есть следование правилам, церемониям, ритуалам (тут несколько слов непонятных, слишком витиевато), и сдача в плен, когда противник сильнее, также входит в список регламентируемого. И он, граф такой-то (как он сам свою фамилию произносит?), солдат в каком-то -дцатом поколении, гордится тем, что ни он, ни его предки имени своего несоблюдением оных правил не запятнали (по крайней мере, свидетельств нет). Вы же, русские, воюете как дикие эфиопы (брат у него вроде там успел отметиться), когда или мы, или они – и все. И в плен им попасть европейцу хуже смерти в бою: на куски разрежут, и только что не заживо съедят.

Про войну тридцать пятого года знаю мало, поскольку морских боев там не было совсем по причине отсутствия и моря, и флота. Смутно помню, что там самым большим зверством были как раз итальянские газы, которые потомкам римлян собственно и позволили победить (причем травили всех абиссинцев без разбору, и гражданских тоже, с самолетов, как саранчу, совершенно безнаказанно, не было у эфиопов ПВО, не изобрели еще «стингеров»). Хотя допускаю, что после такого и абиссинцы пленных не жалели, – да и духи, они везде духи, хоть в Афгане, хоть в другой дикой стране.

Вот только выходит, мы, русские, для высокоцивилизованной Европы все равно что африканские негры, такие же дикари? Причем дело даже не в пропаганде, сколько помню, не было в Италии в эту войну своего Геббельса. Но читал я, кажется в мемуарах генерала Игнатьева, разговор с каким-то высокопоставленным французом насчет поставок европейцев еще царской России, как тот француз сокрушался: «Из-за того что мы вам военное снаряжение, у нас будет больше потерь». – «Ну так же вы русскую кровь экономите?» – «Ах, мсье генерал, ну не будете же вы спорить, что смерть французов будет бо́льшим ущербом для мировой цивилизации, чем каких-то диких русских?» Прочитав или услышав такое хоть раз, сразу всякий пиетет перед великой европейской цивилизацией теряешь. И вполне понимаешь большаковцев, проехать по Пикадилли или Елисейским полям на танке, чтобы сзади все горело, а впереди все разбегались. В России во времена Тургенева и Достоевского был у интеллигентов такой идеал, «европейски образованный человек», то есть знающий десять языков, включая латынь, изучивший философию, так юмор в том, что в самой Европе таких было очень мало, ну не нужны латынь и Гегель немецкому лавочнику или французскому буржуа, о крестьянах вообще молчу – так что на тот момент больше всего «европейски образованных» было как раз в России, прекраснодушных бесплодных мечтателей, когда нужны были профессионалы, ученые, инженеры. И недаром еще Петру Первому приписываются слова, что Европа нужна будет нам еще лет двадцать, после чего мы повернемся к ней задом.

Нет, граф, совсем ты не герой. А решил просто: если все равно убьют, хоть с принципами помру – и смелости в твоем поступке не больше, чем у психа, с крыши сигануть или под паровоз. И сейчас весь трясешься, как Антигона из трагедии, «ненадолго хватит моей воли, скорей бы!». Но мы-то ведь не психологи и тем более не толстовцы, вопрос сейчас чисто практический: нужен ты нам или нет? Хотя если честно, ты мне как-то более симпатичен, чем фашистский гопник Лют. Спросите его, он согласен делать то, что никак не пойдет во вред его любимой Италии? В чем могу дать ему честное слово. Если же он откажется, то умрет и, возможно, мучительно, с двухсот метров глубины через торпедный аппарат. А нам некогда на него время тратить!

Ну вот, спрашивает, вы честное слово подтверждаете? А ведь так «порядочную из себя изображала»! Может, и сгодишься, недоутопшее сиятельство, не одной же U-181 геройствовать, вдруг потребуется и от подводной лодки «Архимед» великого и непобедимого итальянского флота радио дать, а в нем что-то, о чем лишь ты знаешь?

А слово мое и честь – это прежде всего, чтобы врагу было хуже, а Отечеству лучше. И если ради такого надо что-то формальное нарушить, так «на войне одна победа лишь важна. Победа все простит – война на то война». Напомни мне, итальяшка, с кем воевали твои предки, ведь не было тогда такой страны Италии, это всякие там Генуя, Венеция, Флоренция, Милан, кто там еще, столетия между собой собачились, наемники воюют, сегодня за одних, завтра за других, мирняк вообще в стороне, кто проиграет, тому лишь контрибуция и невыгодный торговый договор – и что интересно, когда приходили супостаты из-за бугра, французы, испанцы, австрийцы, так и то воевали на вашей территории друг с другом! А мы, русские, гораздо чаще дрались за свое выживание, и оттого правила у нас другие.

Что ты подумаешь, когда тебя, выдоенного досуха, к стенке будут ставить, мне глубоко безразлично. Уж прости, но чужие свидетели в таком деле не выживают. Хотя бог весть, вот даже Хрущев тут пока еще живой, лишь сослан в Туркменистан, первым в Ашхабаде, а ведь и Сталин, и Берия в курсе, кто их убил, и оба они точно ничего не забывают и не прощают, значит, какой-то хитрый план имеют. А раз неисповедимы пути Господни и блага государства, то, может, и итальяшка как-то жив останется, честный такой?

Вспомнить про итальянца пришлось очень скоро.

– Контакт, пеленг девяносто пять, предположительно группа боевых кораблей.

Кого там еще черт несет? Некоторое время ничего не предпринимаем, следим за изменением пеленга и уровнем сигнала. Похоже, идут на нас или почти на нас. По другим направлениям тихо, значит, ближе сотни миль точно никого нет. Решаем пробежаться навстречу. Пока лишь глянуть, а там видно будет.

Хорошо же воевать, когда ты и быстрее, и незаметнее, и видишь дальше! Вот показались легкий крейсер и четыре эсминца. Странно идут, как в мирное время – вместо того чтобы эсминцам развернуться впереди завесой, крайним чуть назад, прикрывая фланги, такой ордер у штатовцев был, здесь крейсер впереди, двое за ним в кильватер, еще пара эсминцев так же один за другим, чуть в стороне, на букву «h» похоже. Ход визуально определяю в четырнадцать узлов, гидролокаторов не слышно. Совсем британцы обнаглели, должны бы уже быть осторожнее. Крейсер мне показался похожим на тип «Сидней», хотя стоп, не может быть, сам «Сидней» погиб уже в ноябре сорок первого, «Перт» был потоплен японцами у Явы в марте сорок второго, третий и последний, «Хобарт», австралийской эскадры не покидал. Может, и впрямь австралийцы, еще не битые? Силуэт вроде не совсем похож. Зато эсминцы точно британские, тип «Джи». Флаг с такой дистанции не различить… Саныч, глянь.

– Испанцы, – уверенно говорит Сан Саныч. – Головной крейсер типа «Сервантес». Жаль, если «Либертад», на нем наш теперешний нарком Кузнецов советником воевал. И «Сервантес» тоже был за республику, вот третий этого типа, «Сервера», за франкистов, и кстати, на его счету был наш транспорт, «Цюрупа». Эсминцы тип «Чурукка», действительно по британскому прототипу, очень похожи. Надо бить, Михаил Петрович, нельзя их к «Краснодону».

Вот не было печали! Саныч не зря упомянул «Цюрупу». Ведь как вышло, что испанцы послали фюреру «голубую дивизию», сами с нами не воюя? А не было дипломатических отношений, СССР франкистскую Испанию кажется, так и не признал, пока каудильо не помер. А значит, встретив в море советский транспорт, эта гоп-компания вполне может с ним, как с «Цюрупой» или «Комсомолом», и жалуйтесь кому угодно. Нам особо зверствовать не надо, тут с подранками у испанцев возни будет побольше, чем с утопшими.

Боевая тревога уже объявлена, как положено при сближении с неизвестной эскадрой в военное время. Бурый, готовь четыре ЭТ-80СН в первом залпе, и сразу перезарядка, две 53-38 на кильватер. Так как «шестьдесят пятых» на борту только две, с неудачной охоты на «Шарнхорст» так и таскаем, то боекомплект взяли большой, на освободившиеся места, можем сейчас влепить хорошо. До крейсера тридцать кабельтовых, пеленг 125, мы у него на правом крамболе (для не моряков поясняю, справа и впереди, лучшая позиция для атаки). Ну, с богом, залп! А «38-е» придержу на случай, если эсминцы на нас пойдут.

Не пошли. Впрочем, электроторпеды тихие и бесследные, их обнаруживают в самый последний момент. Три взрыва, а четвертая где, не сработала, не захватила цель? И шум винтов крейсера прекратился, по эсминцам определить труднее. Снова перископ, так, крейсер точно без хода, сел на корму и крен на левый борт, следующий за ним эсминец тоже. Неконтактный взрыватель так сработал, что больше досталось борту, направленному от нас, ну точно, два уцелевших эсминца несутся по курсу эскадры и влево, удаляясь от нас, ищите, мы вас даже убивать не будем. А не добить ли оставшихся, двое без хода, третий пытается им какую-то помощь оказать или акустикой слушает: рядом с крейсером застопорил машины? Нет, нам же, как я сказал, не утопленники, а подранки нужны. Чтобы доны их медленно и с натугой тянули назад в порт, забыв, зачем шли в море. Так что, погружаемся на двести пятьдесят, и уходим на вест, курс 270.

Да, а как объясним? На Люта ведь уже не спишешь, с чего бы это ему союзников-испанцев топить? Да и многовато для одной U-181 получается. Так на то его итальянское сиятельство и есть! После дадим радио, от лица «Архимеда», подлинным шифром и на правильной волне, атаковал британскую эскадру (время, координаты), потопил крейсер и эсминец. Вот в Риме за головы схватятся, когда до них дойдет!

Но это уже совершенно точно будут не наши проблемы.

Где-то над Атлантикой.

2 мая 1943 года

– Джонни, Джонни, ты меня слышишь? Мы нашли их, квадрат по карте Эй-Си, девяносто семь – двадцать восемь, сорок один северной и двадцать семь западной, это точно они, мы прошли прямо над ними на четырех тысячах футов, видели обоих, курс сто сорок, скорость семнадцать. Хотели убедиться точно, вышли из облаков, назад не успели, истребители. Оба правых мотора горят, теряем высоту, до берега не дотянем, идем по курсу двести девяносто, Галифакс.

Мы ни о чем не жалеем, лишь бы гунны не поймали еще кого-то после «Элизабет». Потому не уходили домой, хотя топливо уже было на пределе, но Боб рассчитал, что есть еще полчаса. А когда Сэм увидел на воде два белых штриха, с высоты кильватерный след корабля виден дальше, чем он сам, мы не могли удержаться, чтобы не удостовериться точно. Облака, не слишком густые, были на пяти тысячах, но мы решили, что ничего не случится, если выскочим быстро, пройдем над целью и сразу исчезнем, гунны опомниться не успеют. И мы предвкушали по возвращении благодарность и награду, а пара «мессеров» уже заходила на нас, вывалившись из тех же облаков, или у гуннов был поднят в воздух патруль, или они раньше увидели нас на своем радаре. Если бы мы не пялились все вниз, может, и отбились бы, гунны очень умирать не любят, даже не стали нас добивать, чтобы не лезть лишний раз под наши пулеметы. Но сегодня явно не наш день.

Еще утром мы не знали, что такое война, ну лишь теоретически. Должны были вылететь в Европу, месяца через три, спасать свободу и демократию от плохого парня Адольфа. Но гунны нагло вломились прямо в наш двор и нагадили под окнами – и чтобы их наказать, в воздух подняли все, что могло летать. Только бы найти, а дальше начнется, как уже было, охота на «Бисмарка», вторая серия. Бисмарк, это, кажется, был у гуннов такой генерал в ту войну? Мы мечтали, что повезет именно нам, но втайне не верили, мы ведь были совсем щенками, а в игре участвовали и волчары, отлетавшие свою норму против япошек. Нам повезло, вот только платой оказались наши жизни.

– Джонни, Джонни, ответь! Слышит нас кто-нибудь? Высота уже меньше тысячи футов, держаться в горизонте не можем, сейчас упадем! А мы ведь даже не моряки, а армейская авиация. Нас не учили, как выживать, упав в море. Да мы, признаться, особенно и не старались это выучить – казалось, что нас не убьют, что бы ни случилось.

Джонни, да ответь же! Высота уже пятьсот.

Атлантика (44° северной широты, 28° западной долготы), 2 мая 1943 года

На юг! Дранг нах зюден!

Топлива осталось половина, а боезапаса едва треть? Плевать – мы не вернемся в Норвегию. А французский Брест ближе, до него хватит. Мы уже были здесь два года назад и вернулись. Пора снова показать лайми, кто в этом пруду хозяин! И мы это сделаем, черт побери.

Берсерк. Адмирал знал, что так называют его, не только в кубрике, но и в кают-компании, с восхищением и страхом. Слава богам, никто не видел страх, грызущий адмирала изнутри, отступивший на время боя, но снова вернувшийся, вместе с надеждой. Потому что одно дело битва, когда врага можно убить или же, если он сильнее, хоть подороже продать свою жизнь – но как бороться с неотвратимым?

Большая вероятность, что приговор над головой уже не висит: как-то неудобно казнить героя рейха. Хотя Маршалль в сороковом на этом же корабле за утопление «Глориеса» не только не получил никакой награды, но был с позором выгнан в отставку: как он смел отвлечься на какой-то авианосец вместо истребления британских войск, эвакуирующихся из Нарвика? Но один бог знает, какая дома политическая ситуация, что решит гестапо, ну а если кто-то из арестованных при допросе назвал его имя, об этом не хочется и думать! И даже если его встретят с почестями, что будет при следующем выходе в море, в глубинах которого ждет нечто? Придется выбирать: или погибать в ледяных волнах, считаясь «пропавшим без вести», со всеми последствиями для семьи, или быть обвиненным в трусости и измене с тем же результатом?

Так что, прощай, Норвегия, мы не вернемся туда ни за что! Франция не в меру приятней. И противник самый обычный, которого можно бить. Лучшее лекарство от страха – это чужой страх, направленный на тебя. Как этот холеный американец смотрит с животным ужасом, словно кролик на удава, особенно если с ним разговаривать резко и грубо, как того и заслуживают англо-еврейские унтерменши. А как толпа их плавала у борта, что-то кричали, тянули вверх руки, а вдали уже мелькали плавники акул?

Американцы оказались удивительно сговорчивы, по крайней мере, в большинстве. Разумные люди, ну зачем молчать, если все равно все расскажешь через час, но уже превращенный в кровавую отбивную? Бить, впрочем, никого не пришлось, почти – они все выложили сами. И что было важным, подробно рассказали о силах ВМС США на этом театре. Адмирал сначала был очень озабочен, узнав про спешащие к месту боя две авианосные эскадры, ведь численность авиагруппы на новых американских «эссексах» девяносто машин, тут надо скорее уносить ноги – но пленные, допрошенные раздельно, прояснили, что это всего лишь эскортники, малые и тихоходные корабли, имеющие к тому же в сопровождении не линкоры и крейсера, а по два-три эсминца, опасный противник для субмарин, но не больше. Однако десяток торпедоносцев был достаточно серьезной угрозой для кораблей во вражеских водах, вдали от своих баз – и потому адмирал, подумав, решил сам не начинать сражения, а уклониться к югу, где на африканской трассе можно было встретить гораздо более легкую и беззащитную добычу.

«Физелеры», как гончие, искали добычу впереди по курсу. Эти бипланы оказались весьма полезны как разведчики, и потому, что могли дольше находиться воздухе, и по причине простоты взлетно-посадочной процедуры, им не нужна была катапультная тележка, тем более с ускорителями, они отлично взлетали с палубы после разбега. Еще наготове стояла дежурная пара истребителей, а вот экипажи «юнкерсов» могли отдыхать, впрочем, их осталось чуть больше половины, тринадцать пикировщиков и четыре торпедоносца (семь были сбиты, один упал, не дотянув, два сели благополучно, но были избиты так, что ремонт был признан невозможным, с многочисленными мелкими повреждениями практически у каждой машины механики справились сами). И было еще хорошо то, что из девяти упавших, считая еще один сбитый биплан, три экипажа сумели спасти. Что наглядно показало летчикам их шанс на спасение, если собьют над морем – зато у истребителей, также по соседству купавшихся в лучах славы, но не понесших пока потерь, боевой дух был чрезвычайно высок.

В день, следующий после боя с «Айовой», все началось как обычно. Доклад авиаразведчика, в ста двадцати милях к западу обнаружен одиночный транспорт. Не грузовоз, похож на тот лайнер, что утопили, но размером гораздо меньше. Быстроходный пассажир, какие сейчас часто использовались как войсковые транспорты, ценная добыча.

С «Цеппелина» взлетела тройка «физелеров» с торпедами, для торгаша хватит. Добыча, вообще-то, шла прямо навстречу, но адмирал приказал изменить курс на вест, чтобы быстрее, возможно, он там не один или потребуется добивать, для верности, чтобы никто не остался в живых. И тут черт принес этот В-17! Истребители атаковали, и радисты успели поставить помехи, все же русские многому научили адмирала в их варварской войне без всяких правил! Но эти проклятые трусливые выкормыши Геринга слишком не хотели рисковать, надо было бить до конца, плевать, если бы и кому-то из вас досталось, вышло же, что янки ушел дымя и со снижением, пытаясь что-то радировать, и если он не упадет прежде, чем выйдет из зоны действия глушилки, наше место будет раскрыто и здесь будет не протолкнуться от желающих отомстить!

А ближайшая американская авианосная группа всего в двухстах милях к северу. И там вполне могли услышать – нет, услышали, точно! Тиле подумал, что будь на его месте русский, он не ограничился бы простым слушанием американских сообщений, а сам затеял бы радиоигру, ведь эти янки с шифрмашиной сдали в сохранности все коды. Но неизвестно еще, что скажут в Берлине и, что прискорбно, будут правы – если янки раскроют неумелую игру, то просто сменят шифры, и тогда неприятностей не оберешься, за упущенные возможности, уже от своих. Так что будем пока лишь слушать и молчать.

Что первым делом предпримет американский командир? Доложит в штаб обстановку, ретранслирует полученное сообщение и скажет о своих действиях. Они планируют нанести нам удар первыми. Уйти мы не успеем, значит, придется драться.

Доклад по радио от торпедоносцев – транспорт атакован, одно попадание, но не затонул. Даже этого сделать не могут полностью, придется после разбираться самим.

Двенадцать «уайдкэтов» – истребителей и восемь «авенджеров» – торпедоносцев. Было девять, но один смыло с палубы в шторм, вернее, была такая качка, что не выдержали крепления, и самолет скатился за борт. Труднее было с торпедами, в противолодочной миссии, откуда сдернули «Кард», они не нужны, но один комплект на самый последний случай в погребах все-таки отыскали. Было искушение оставить пару истребителей для воздушного прикрытия, но при размышлении этот вариант отбросили. Поскольку немецкая авиагруппа по оценке состояла из не менее чем шестидесяти машин, так что отразить ответный удар, если он будет, пара никак не сумеет.

Летчики в подавляющем большинстве были молодые, лишь командиры эскадрилий были из ветеранов, успевших отлетать положенную норму на Тихом океане. Это было плохо, но в чем-то и хорошо, новички в силу неопытности не представляли, что это, воздушный бой с противником, в два-три раза превосходящим числом – а оттого и не боялись. Первыми взлетали торпедоносцы, за ними истребители, которые быстро обогнали ударную эскадрилью и умчались вперед, «расчищать воздух». Эта тактика была обычной для морской авиации – в отличие от армейцев, которые часто шли с прикрываемыми в одном строю.

Они никогда еще не были в бою, летели как в мирное время, держась за хвост ведущего, иногда обмениваясь шуточками в эфире и глядя большей частью на море. Один лишь ведущий обеспокоенно оглядывал облака, помня об опасности внезапной атаки, но ведь он был всего один. В конце концов, и над Гуадалканалом у япошек плохо получалось перехватывать самолеты до удара, вот после завертится карусель! Но на это уже была отработана тактика. Вот только хватит ли у молодых дисциплины ей следовать?

– Нас атакуют!

«Мессера» свалились со стороны солнца. Два «кота» («уайлдкэт» – «дикий кот») были сбиты сразу, летчики даже не успели ничего понять. Ведущий не растерялся, проорав в рацию: «Вниз! Как я учил», – и толкнул ручку от себя. На Тихом океане, против японских «зеро», эта тактика всегда приносила успех – оторваться на пикировании, набрать скорость, затем вверх, и с высоты атаковать врага, не ввязываясь в «собачью свалку» маневренного боя, в котором верткие и легкие японцы имели превосходство, зато их хваленый «зеро» не мог вот так резко пикировать, был хуже на вертикалях и не имел преимущества в скорости. Значит, не надо лезть в свалку, а бить, как на качелях, вверх-вниз, по возможности сохраняя строй!

У ведущего эскадрильи просто не было другого боевого опыта. И он не знал, что против немцев это не сработает: «мессер» не «зеро», он пикирует хорошо и сам заметно быстрее «кота» – и что еще хуже, эта тактика немцам хорошо знакома, они сами применяли ее против русских И-16. «Уайлдкэты» были тяжелее и потому на пикировании сумели немного опередить «мессов», но когда, просев в нижней точке траектории, стали набирать высоту, сохраняя строй, то сами вписались немцам в прицелы. Ведущий успел крикнуть, вираж влево, но было поздно, еще шесть «котов» рухнули вниз, и это было счастье, что кому-то удалось увернуться, немцев было десять, и это были опытные бойцы – против четверых оставшихся «котов», потерявших и высоту, и скорость на вираже.

Ведущий вспомнил свой первый воздушный бой. Даже после сотен часов налета в школе и множества учебных боев – ведь в учебном бою, один на один, или пара на пару, рядом нет ни других самолетов, своих или чужих, неясно, но за ошибку смерть, нет ни огненных трасс, пересекающих небо по курсу, ни разрывов зенитных снарядов. Потому первый настоящий бой – это всего лишь приказ не потерять хвост ведущего, держаться за ним, повторять его маневры, стрелять, когда стреляет он, и помните, оторветесь – вы мертвецы! Лишь на пятом, восьмом, десятом вылете пилот начинает видеть общую картину и что-то понимать. Так что у молодых американцев, эту школу не прошедших, не было ни единого шанса.

– За мной держитесь!

Он попытался сманеврировать, оторваться, уйти в облака и увести за собой трех оставшихся «котят». Уже двоих, один все же потерялся, и пока крутил головой, стараясь разобраться, где свои, его мгновенно расстреляли. Кто-то истошно вопил в эфире, на одной ноте. Господи, от этих на вертикали не оторваться, а по-другому я не умею, на виражах мы с японцами никогда не дрались! Где облака? Два гунна заходят в хвост, а где же наши двое последних?

Он остался один. А гунны не потеряли ни одного, их было по-прежнему десять! Сейчас прикончат – или возьмут в «коробочку» и поведут к себе? Нет, если их подняли на перехват эскадрильей, значит, они знают и про «Эвенджеров». И не будут возиться с пленным, даже если у них выделена против торпедоносцев другая эскадрилья, какой же пилот упустит случай увеличить свой счет?

Где еще двое гуннов? Неужели все-таки мы сумели их сбить, стреляя наобум? Нет, вот они, ниже и в стороне, и парашют рядом, и эти двое на него заходят, кто-то из наших успел, значит, выпрыгнуть, и его расстреливают. Варвары, звери… Внизу холодный океан и акулы, спасать сбитых никто не будет, если только гунны, нет, эти еще и добьют. И никак не вырваться, одному против десяти. Дымные трассы рядом, все, конец…

Его «уайлдкэт» вздрагивал от попаданий, но еще не горел. Он резко бросил самолет в пике, на тех двоих, что стреляли по куполу. И тут же врезал изо всех стволов, издали, ярдов с пятисот. Не ждали?! Немцы запоздало кинулись в сторону, уходя на вираже с линии огня. Больше надо упреждение, больше, помнить, что «мессы» не «зеро», они быстрее! Вот его трассы настигли ведомого, он стремительно растет в прицеле. Еще добавить, еще! Вроде задымил? Трассы оборвались одна за другой, патроны вышли. И на хвосте четверо, или шестеро, или все восемь? Уже без разницы, все равно конец.

Никогда уже не вернуться домой в Омаху, штат Небраска, бравым героем с орденами. И Мэри не дождется, выйдет за другого, помоги ей Бог встретить не козла и прожить с ним долго и счастливо. Но можно еще сделать, чтобы этот матч был проигран не всухую, пусть будет двенадцать-один, если захватить с собой хотя бы одного!

Немец не ждал такого, не успел увернуться. А может, его самолет действительно был поврежден. «Уайлдкэт» врезался в «месс» на вираже, почти под прямым углом. И в воздухе вспух огненный шар взрыва.

Пилоты торпедоносцев слышали в эфире крики погибавших товарищей. И видели вдали дымные хвосты сбитых. «Эвенджеры» лишь плотнее сомкнули строй и прибавили газ, что им еще оставалось делать, даже если бы они повернули назад, сбросив торпеды, немцы быстро бы их догнали. И «мессеров», бросившихся на, казалось бы, легкую добычу, встретил бешеный огонь шестнадцати крупнокалиберных пулеметов, экипаж каждого торпедоносца составляли трое, и стреляли и штурман, и стрелок-радист. Два «Эвендежера» загорелись и упали вниз, но и один из немцев отвалил в сторону и потянул к авианосцу, явно подбитый. Еще три-четыре таких атаки, и все было бы кончено – но немцы очень не любили играть в лотерею, кому быть сбитым среди них, если можно было победить, не рискуя. И «мессера» стали обстреливать американцев с дальней дистанции, используя преимущества своих двадцатимиллиметровых пушек, однако эффективность таких атак была много ниже, мешало рассеивание снарядов, а кроме того, на избиение «котов» немцы потратили почти половину боекомплекта и вынуждены были сейчас экономить патроны.

Торпедоносцы шли сквозь огонь, почти не маневрируя, боясь потерять строй. Верно говорили те, кто воевал, попадания почти не встряхивают самолет, а вонзаются, как иглой, все пробито, плохо слушается руля, наверное, выбило гидросистему, чудо, что еще не горим! Да сколько патронов и бензина у этих гуннов, почему они никак не отстанут? Каждая их атака – и новые повреждения, вот на торпедоносце с черной пятеркой на борту задрался вверх ствол пулемета, стрелок убит, а машина с номером «4» вдруг стала отставать, ну все, им конец, вот гунны вместо очередной атаки набросились все на бедную «четверку», и самолет закувыркался беспорядочно в море, и никто не выпрыгнул, наверное, убиты или тяжело ранены были все. Откуда дым, о господи, только не это, эй, Фредди, возьми огнетушитель и глянь – откуда-то из-под обшивки, туда не добраться! Дым густеет, пахнет паленым, но огня пока не видно. Сбросить торпеду, пытаться сесть на воду, у нас складная лодка на борту, можно продержаться сутки-двое? Нас собьют сразу, как только оставим строй! Что там, впереди, корабли? Ну значит, все не зря, мы дошли, сейчас будем на боевом курсе, еще минута! Чертов дым, в кабине уже почти ничего не видно, трудно дышать! Еще совсем немного, господи, он в прицеле, лишь бы сработал сброс торпеды! Трассы навстречу, совсем рядом, это стреляют уже не истребители, а зенитки. Сброс, и самолет вздрагивает, что это, все сработало нормально, или в нас снова попали? Откуда огонь вокруг, внезапно и сразу, кто это кричит, как больно, будто на костре в аду. И море вдруг переворачивается, становится на дыбы, бьет в лицо, конец!

До цели дошли трое из восьми. Немецкая эскадра уже была в стороне от точки, где ее обнаружили, но командир торпедоносцев был опытный и довернул влево, увидев, куда уходит подбитый «мессер», ведь теперь гунну надо скорее на свою палубу, по кратчайшему пути. Из троих, одного сбили сразу при выходе на боевой курс, растерзали зенитками вместе с торпедой. Второй, уже горящий, клюнул носом и воткнулся в волны в трех кабельтовых от борта «Шарнхорста». И лишь один сумел, отстрелявшись, выйти из атаки, но на него уже заходили «мессера», до того отвалившие в сторону, чтобы не попасть под свои же зенитки.

– Мы попали? – спросил пилот. – Кто-нибудь видел взрыв?

– Пока нет, – ответил штурман, – может, еще не успела дойти?

Они умерли быстро – от удачной очереди «месса» последний американский торпедоносец взорвался в воздухе. После пилоты истребителей спорили, на чей счет записать победу. Решили строго по уставу: всем, у кого при проявке пленок фотопулеметов трассы сошлись на цели, таких оказалось четверо. Всего же за этот день бравые асы «Цеппелина» записали на свои счета в сумме пятьдесят пять американских самолетов. Ведь главное, чтобы никто не был обижен, ну а железные кресты нужны всем.

Погибшие американцы так и не узнали, что их героизм был бесполезен. Две сброшенные торпеды прошли под килем «Шарнхорста», не причинив ему никакого вреда. Это было бедой американских торпед начала войны, они не держали глубину, уходя вниз, и часто не взрывались даже при попадании в цель. Решить эту проблему, дав флоту США действительно надежное торпедное оружие, удалось лишь к осени сорок третьего – началу сорок четвертого.

«Пронесло! – нервно подумал Тиле, вытирая пот со лба. – А ведь могли и влипнуть!»

Что делать дальше, что ценнее – авианосец, лишенный своей авиагруппы, с тремя эсминцами на севере или какой-то одиночный транспорт на юго-западе? Ответ для адмирала Тиле был очевиден. Ну а с подбитым транспортом, если он сам прежде не затонет, разберутся «мальчики Дёница», когда мы скинем им координаты.

Это был хороший корабль. Прославившийся в знакомой нам истории, как гроза немецких субмарин, за войну он дважды сумел добиться «дуплета», потопив своей авиацией по две немецкие лодки за сутки. Прожил долгую для корабля жизнь, переведенный в противолодочные вертолетоносцы, был разделан «на иголки» в семидесятом. Но история уже перевела стрелку, и в измененном мире авианосцу «Кард» пришлось сыграть совсем другую роль, совершенно для него неподходящую.

Если бы на его месте оказался тяжелый авианосец типа «Эссекс»… Корабль, по рангу и размерам равный линкору, с тридцатиузловым ходом, броней, ПТЗ, почти сотней зенитных стволов, а главное – несущий на борту девяносто самолетов, по три десятка торпедоносцев, пикировщиков, истребителей. В этом случае шансов не было бы уже у немцев, десятка «Ме-109» просто не хватило бы отразить такой налет, а немецкая корабельная ПВО была не лучше японской. «Цеппелин», будучи лишь немногим меньше «Эссекса», имел вдвое меньшую авиагруппу, дело было в том, что если американский корабль был предназначен для действий в составе эскадры, имея лишь зенитки, то немцы пытались создать автономный океанский рейдер, несущий самолеты, но сохраняющий огневую мощь крейсера. Потому, будь здесь за американцев легкий авианосец вроде злосчастного «Белью Вуда», соответствующий не линкору, а крейсеру, те же тридцать узлов, но всего лишь сорок самолетов на борту, игра пошла бы на равных. Но «Кард» был всего лишь эскортным авианосцем – корпус и машины торгового судна, брони и ПТЗ нет, боевая живучесть нулевая, девятнадцать узлов скорости, и на борту всего двадцать машин. Этого хватало, чтобы идти в конвое, отбиваясь от одиночных самолетов и атакуя субмарины. Но было совершенно недостаточно, чтобы сражаться с вражеской эскадрой.

А главное, это была Атлантика, а не Тихий океан. Где привыкли воевать совсем с другим противником. У «Карда» был единственный шанс – после неудачного авиаудара немедленно разрывать дистанцию, уходить на север. И ни в коем случае не выдавать свое место, не выходить в эфир. Не ждать три часа в прежнем районе, что вот сейчас вернется кто-то, на последних каплях бензина. Но командир «Карда» лишь в теории знал про опыт тихоокеанских сражений. И последней ошибкой было, когда радар показал группу самолетов с юго-запада и еще оставалось время приготовиться к бою, построить корабли в ордер ПВО. Отряд шел на восток, курс 95, скорость тринадцать узлов, эсминцы «Вудсли» и «Лудлоу» держались впереди на удалении мили, слева и справа, образуя подобие противолодочной завесы, эсминец «Бристоль» был на левом траверзе авианосца в восьми кабельтовых, также проводил противолодочный поиск. Полчаса назад акустик с «Вудсли» сообщил о предположительном контакте впереди и слева, и эсминцы были готовы отразить эту угрозу – до того они шли, строем трезубца, «Вудсли» точно по носу «Карда», а остальные два на его левой и правой раковине (для не моряков – примерно под сорок пять градусов влево и вправо от курса). В результате авианосец оказался совершенно не прикрыт от воздушной атаки.

Впрочем, и будучи расставлены правильно, эсминцы мало могли бы помочь. «Вудсли» и «Лудлоу» принадлежали к еще довоенному типу «Бенсон», изначально имея зенитное вооружение всего из шести пулеметов. Сейчас пулеметы были заменены на такое же количество двадцатимиллиметровых «эрликонов». Сорокамиллиметровых «бофорсов», самого страшного средства ПВО американских кораблей, не было вовсе – а «Флетчеры», строящиеся для тихоокеанского театра, с самого начала вооружались четырнадцатью «бофорсами» и тринадцатью «эрликонами», и этого не всегда еще хватало, чтобы отбиться! «Бристоль» относился к более позднем типу, но тоже не имел пока новейших «бофорсов», решение о довооружении ими было принято, но ставились дополнительные зенитки – как правило, при переводе корабля в Тихий океан, оставшиеся же в Атлантике довольствовались тем, что есть.

Тиле учел ошибки авиагруппы при атаке «Айовы», наблюдаемые им лично. В этот раз бомбардировщики и торпедоносцы шли совместно, и им строжайше было указано атаковать прежде всего главную цель, авианосец. Все двенадцать исправных пикировщиков Ю-87С и три Ю-87Е с торпедами, «мессершмитов» не было, так как от подобранных пленных, экипажа одного из «Эвенджеров», было известно, что истребителей на американском авианосце не осталось. Не участвовали также и «Физелеры», поскольку Тиле решил, что в качестве разведчиков эти бипланы будут полезнее.

В отличие от японцев, немцы не были фанатиками, рисковать не любили, наткнувшись на плотный зенитный огонь, предпочитали отвернуть, сбросив бомбы куда попало. Все торпеды также прошли мимо, в «Кард» попала всего лишь одна бомба, стокилограммовая, и еще одна полутонка взорвалась у борта – но фактически гражданскому судну этого хватило для очень крупных проблем. Вспыхнул пожар, в котельное отделение стала фильтроваться вода из соседнего затопленного отсека, авианосец резко сбавил ход. Одно звено пикировщиков все же отбомбилось по «Лудлоу», попаданий нет, но опять же, близкий разрыв бомбы, разошедшаяся обшивка с поступлением воды внутрь, кое-как заделали, но полный ход дать категорически нельзя. Немцы потерь не понесли, хотя, по утверждениям зенитчиков, после атаки два Ю-87 шли, дымя и с потерей высоты. Один все же дотянул до «Цеппелина», второй упал, не долетев, экипаж спасен.

У американцев еще оставалась возможность уйти, сняв людей и затопив авианосец. Но они упорно пытались спасти корабль, это ведь была Атлантика, а не Коралловое море, эти воды они считали своими, на подходе была вторая эскадра с «Санфи», а может, кто-то еще. До спасительной темноты оставалось еще два часа, когда на юго-западе увидели быстро приближающийся крейсер или линкор.

Адмирал Тиле был зол. На робкие возражения офицеров своего штаба, что снарядов осталось меньше трети и топлива едва хватит до Нарвика, так что лучше не ввязываться в еще один бой, а быстрее проскочить назад, он ответил грубо и резко, пригрозив предать трусов военно-полевому суду. Мы должны стараться принести максимально возможную пользу Германии и вред ее врагам, и кто думает иначе, тот изменник!

Все было кончено быстро. Горящий авианосец пытался даже огрызаться из пары пушечек несолидного калибра, и два эсминца выходили в торпедную атаку, совершенно несогласованно, поодиночке, третий эсминец крутился возле авианосца, а затем хотел уйти, на него пришлось потратить целых шесть залпов главного калибра, прежде чем он затонул. Снова плотики и шлюпки в воде, на этот раз, увидев среди американцев черные лица, адмирал приказал взять на борт десяток образцов этих расово неполноценных унтерменшей для пропаганды, когда придем домой, еще выловили командира и двух офицеров с одного из эсминцев и офицера с авианосца, прочих же представителей англосаксонской расы привычно уже расстреляли из пулеметов и, как обычно, бросили в воду требухи с камбуза для привлечения акул.

– Герр адмирал, топлива до Норвегии не хватит! С учетом возможных боевых действий по пути…

– Не хватит до Нарвика? Плевать, рассчитайте курс до Бреста!

Берсерк Тиле, он так и останется в истории под этим прозвищем, самый успешный германский адмирал, превзошедший Тирпица, Шеера, Шпее. Его бесстрашие, хладнокровие, беспощадность к врагам стали легендой кригсмарине. И лишь сам Тиле знал, что истинной причиной его бешеного неистовства был ледяной липкий страх, охватывающий его при одной мысли о возвращении на Север или при воспоминаниях о пережитом там. Прогнать этот страх можно было лишь чужим страхом – тех, для кого ты сам столь же ужасен, как неведомый полярный демон для тебя самого. Все эти людишки, которые барахтаются в воде в надежде спасти свои жалкие жизни, не умирают просто так, а передают свою жизненную силу мне. Точно так же, наверное, демон питается кровью и страхом своих врагов.

«А если он откармливает меня, как кабана к праздничному столу? – вдруг подумал Тиле с ужасом. – И, когда придет срок, возьмет у меня сразу все? Удастся ли обмануть демона, не встретиться с ним? Не возвращаться в Норвегию – а если он после найдет меня сам? Вот так, значит, и бывает – продать кому-то душу в обмен на удачу?»

Джек П. Райан. «Дневник солдата». Нью-Йорк, 1985, альтернативно-историческое издание

Мы не были ангелами, но и закоренелыми грешниками тоже. Хотя, конечно, кто-то и хотел скрыть в армейском строю прежние грешки, но таких было меньшинство. В массе же мы искренне верили, что идем воевать, чтобы очень плохой парень Адольф Гитлер не установил по всему миру свой отвратительный порядок. Правда, мы не знали точно, что же он хотел, версии были – от равноправия ниггеров и отмены частной собственности до разрушения церквей и поклонения сатане вместо Бога, но все сходились на том, что это что-то недопустимо мерзкое, чего никак нельзя позволить на земле. И вообще, наш президент и сенаторы знают, что делают, это ведь их работа – думать и решать за нас?

Мы были солдатами. Самыми лучшими, самыми обученными, самыми оснащенными и, конечно, самыми крутыми солдатами мира, так говорили нам наши командиры, а кому знать, как не им, наш батальонный, майор Роджерс, сражался с гуннами еще в ту войну, целых четыре месяца, в нашем экспедиционном корпусе в Европе, он рассказывал нам, как храбрость американских солдат спасла тогда Европу от гуннского завоевания, так будем же достойны, не посрамим, так же надерем гуннам задницу и… Последние слова меня немного коробили, я был из пуританской семьи со строгими моральными правилами, а наш майор – из Техаса, и, при всем к нему уважении, я помнил, что у этих пастухов выражения «надрать задницу» и им подобные имеют самый буквальный смысл, ну представьте, ковбои пасут стадо в прерии или гонят его куда-то, а ведь женщин там нет на сотни миль вокруг, и что этим пастухам остается? Вы правильно подумали, или друг друга, кто слабее, или скотину. Так говорил мне отец, он слышал от деда, они ведь не будут врать.

Мы – это восемьдесят вторая десантная, «вся Америка». Это имя было у нашей дивизии потому, что в ней, вопреки традиции, служили парни со всех штатов. А я тогда был еще вторым лейтенантом, командиром противотанкового взвода. Пять тридцатисемимиллиметровых пушек, установленных на поворотных тумбах в кузовах автомобилей «Додж» три четверти тонны, на учениях мы лихо маневрировали по полю, с хода «условно расстреливали» контратакующие «вражеские» танки[19]. Но техника плыла через океан на борту тихоходного грузового конвоя, личный состав же налегке погрузился на судно «Санта-Роза», вышедшее из Нью-Йорка в Оран 28 апреля 1943 года. Это был большой быстроходный транспорт, хотя конечно, гораздо меньший чем «Куин Мэри». Нас было восемь тысяч, мы забили все каюты, общие помещения, и даже коридоры. И кто-то из нас ворчал, что хотя солдату положено по уставу стойко переносить лишения, но не в таком же размере! Теснота, нечем дышать, качает, скучно, и один сортир на батальон – короче, где эти гунны, которых надо скорее убить и отправляться домой, героями и с наградой? Другие же говорили, пользуйся случаем, солдат, что можно просто валяться в койке и спать сутки подряд, на фронте это будет недостижимой роскошью. И мы большую часть времени лежали в койках, играли в карты, показывали друг другу фотографии своих девушек, разговаривали обо всем, курили на палубе – ну что еще может делать солдат, предоставленный сам себе?

Находились, конечно, и активно недовольные, в первый день случилось несколько драк. Эту проблему командиры решили просто – виновных выгоняли из кают на палубу, вот одеяло, спи здесь, не Арктика, несколько суток потерпите, на «королевах» так по северному маршруту плыли, где гораздо холоднее. В следующие дни желающих нарушать дисциплину не нашлось.

Конвой, полдесятка мелких военных суденышек с пушками, сопровождал нас сутки после выхода из порта. Те из нас, кто успел завести приятелей среди экипажа, сказали, что у берегов Европы нас также встретит эскорт, а через океан мы пойдем одни, но бояться не стоит, «Санта-Роза» достаточно быстрое судно, чтобы субмарина успела занять позицию по курсу, а если гунны всплывут, то мы хорошо вооружены, на носу и корме я действительно видел пушки калибром не меньше трех дюймов, и еще многочисленные эрликоны по бортам и на мостике. Ну а надводных рейдеров и авиации гуннов в Атлантике не бывало уже два года. Так что наш рейс совершенно безопасен, как уже несколько десятков, совершенных «Санта-Розой» до того.

Я спал, когда это случилось. Корабль вздрогнул, будто напоролся на скалу, и стал крениться, погас свет, затем зажегся вновь. Когда мы все, кому хватило места, выскочили на палубу, нам сказали, что три самолета, похожие на британские «Альбакоры», появились с севера, их приняли за своих, в этом районе не могло быть врага! А они, приблизившись, сбросили торпеды, и одна попала в нас. Казалось невероятным, чтобы тут оказалась авиация гуннов, да еще не дальние бомбардировщики, а одномоторные бипланы, может, это войска какой-нибудь Венесуэлы устроили учения, по глупости подвесив боевые торпеды вместо практических? В любом случае нам ничто не грозит, как сказал капитан судна, затоплены некоторые отсеки, и вода просачивается в машинное отделение, но наше судно разделено водонепроницаемыми переборками и обязательно удержится на плаву! Радиограмма уже отправлена, помощь к нам идет, вот только придется поболтаться в море лишние пару суток, но это нестрашно, запаса еды и воды хватит, так что давайте без паники, о’кей?

Паники не было. Была лишь злость на этих чертовых гуннов или венесуэльцев – кто там еще устроил нам такое приключение? Мы разбрелись по каютам, а что еще оставалось делать? Много лет спустя я узнал, что все мы были до ужаса близки к страшной смерти, именно так погибла «Куин Элизабет», сначала палубные самолеты гуннов лишили ее хода, а затем подошел их крейсер и расстрелял беззащитный пассажирский лайнер вместе с людьми. Гуннская эскадра находилась от нас в пяти часах полного хода, и направься они сюда, никто из нас не спасся бы – но парни с «Карда» отвлекли гуннов на себя, погибли все, ради того чтобы жили мы. Узнав об этом, я пытался представить себя на месте капитана несчастного авианосца. Как поступил бы я, получив такой приказ, исполнил бы или отказался, ведь уважительную причину всегда можно было найти, да и трибунал с разжалованием всяко лучше гибели в ледяной воде? И я не нашел тогда ответа, хотя был уже полковником, отдавшим служению Америке два десятка лет, в том числе год самой страшной войны нашего двадцатого века и нескольких меньших войн, включая иранский, китайский, пакистанский, кубинский конфликты, а еще через пять лет стал генералом, командиром моей восемьдесят второй.

Нас торпедировали вторично вечером следующего дня, третьего мая. Две торпеды с проклятой гуннской субмарины в наш правый борт, и если та первая торпеда была меньшей мощности и попала удачно, в отсек для груза и почты рядом с машинным отделением, то эти ударили в нос и корму, с нижних палуб, где были каюты третьего класса, не спасся почти никто! И «Санта-Роза» сразу же начала крениться на борт, уже через несколько минут на палубе трудно было стоять, шлюпки противоположного борта нельзя было спустить. Считалось, что на борту у нас достаточно спасательных жилетов, также имелось некоторое количество плотиков. Но этого было явно мало для восьми тысяч человек!

Мне повезло, я успел выскочить на палубу в самом начале. Странно, но в первый момент случившееся воспринималось всеми как досадное приключение, игра, самые первые шлюпки отошли со свободными местами. Затем, как мне рассказывали, начался ад, люди дрались на трапах за место в шлюпке и на плотике, резали и даже стреляли друг в друга. Очень многие просто прыгали за борт, схватив жилет, даже не успев его на себе завязать, скорее, чтобы не отняли. И когда «Санта-Роза» легла на борт, а затем скрылась под водой, как «Титаник», в море остались плавать с десяток шлюпок, множество плотиков и огромное количество людей. И тут гуннская лодка всплыла совсем рядом, я видел, как матросы на палубе разворачивают орудие. Господи, они сейчас будут в нас стрелять!

Нас спасли парни из Юты. Они все держались друг друга и протащили в шлюпку ручной пулемет «браунинг». И успели раньше открыть огонь по лодке, и весьма успешно, я сам видел, как падали фигурки на палубе и рубке субмарины! После чего оставшиеся гунны попрыгали назад, закрыли люк, и лодка погрузилась.

После был ад. У меня было трое братьев, но отец и мать строго запрещали нам помогать друг другу в чем бы то ни было: «Это очень плохая услуга – воспитывать иждивенчество, вы должны быть конкурентоспособны, каждый сам по себе, в этом сила Америки!» И теперь мы били веслами по рукам и головам наших же товарищей, плавающих рядом, чтобы они не перевернули нашу шлюпку. А вода была холодная, затем появились акулы, несколько человек были ими съедены у нас на глазах. Мы считали себя лучшими солдатами в мире и не побоялись бы сразиться с живым врагом, но как победить голод, жажду и холод?

Парни из Юты поступили иначе. Они сцепили вместе две шлюпки и полдесятка плотиков, чтобы можно было взять больший груз. Устроили у себя нормированное распределение запасов продуктов и воды, отгоняли из пулемета акул и сами выжили почти все. Может быть, их правила иногда конкурентоспособнее наших?

Еще больше суток адских мучений. Наконец подошли наши корабли, авианосец «Санти» и эсминцы. И нас взяли на борт, всех, кто остался жив, меньше двух тысяч из восьми, и многим требовался госпиталь. А шесть тысяч великолепно обученных солдат погибли в море, бессмысленно и бесславно. Но у нас, кому повезло, в большинстве не было страха. Если гунны убили наших товарищей – значит, мы должны убить больше гуннов, и за себя, и за тех, кто не спасся.

Мы были солдатами Америки, готовыми сражаться и умирать за то, чтобы во всем мире был когда-нибудь наш американский порядок и образ жизни, самый лучший и справедливый. Но мы свято верили, что сражаемся за свободу и благополучие всего мира, хорошие парни из хорошей страны. Иногда мы выигрывали, иногда – проигрывали. Иногда спасали людей, иногда – творили не самые лучшие вещи. Но осуждать нас могут только те, кто сражался тогда в наших рядах. Кто тонул вместе с нами в Атлантике, дрался с гуннами в Европе и Африке, сражался с комми в Иране, Пакистане, Китае, на Кубе[20].

Ретроспектива. Судно «Чарльз Кэрролл», ночь его захвата

Что делать федеральному агенту на борту парохода, плывущего откуда-то из Африки? Золото на борту – это, конечно, серьезно. Моряки не ангелы, и кто-то может не выдержать искушения проникнуть в трюм и извлечь из ящика пару слитков, ну а дальше Кен Райбек уже успел понять, что на судне множество мест столь укромных, что, чтобы найти спрятанное там, потребуется разобрать весь корабль по винтику. Потому трюм, где среди прочего груза лежало золото, был, как положено, задраен наглухо и опломбирован, а возле люка постоянно караулил один из вооруженных агентов. Впрочем, в ту ночь там были двое, Марк и Фредди, один на посту, второй – чтобы просто поболтать с приятелем и посмотреть на море. В каютах было душно и скучно, валяться на койке опротивело давно.

Кен Райбек сидел сейчас в каюте третьего механика Джо Хенчли, в некотором роде земляка, из штата Калифорния, жившего в Сан-Диего, откуда Райбек был родом. Они занимались сейчас делом, вполне достойным джентльменов: играли в карты на интерес и честное джентльменское слово. Ставкой была бутылка виски или ее стоимость, за каждую партию – по балансу, сейчас вел Джо со счетом в две штуки.

Каюта третьего механика имела одну особенность, будучи крайней в ряду других, во всем прочем подобных ей. В углу, слева от двери, находился закуток, примерно ярд в ширину и столько же в глубину, на первый взгляд совершенно незаметный. Обычно его сразу занимали под всякий хлам, но тут он был девственно чист, ну кроме пары пустых бутылок у стенки. Лампочка наверху была погашена, светил лишь плафон над койкой. На койке сидел Джо, Райбек же на стуле рядом. Оба были в одних шортах, по причине жары, свою перевязь с кобурой и автоматическим кольтом Райбек бросил под койку – эта амуниция, уместная под пиджаком, была откровенно неудобна и нелепа на голое тело.

Было скучно, а что еще делать? Новостей не предвиделось, все темы для бесед были исчерпаны еще по пути сюда, это проклятое море успело уже надоесть до зеленых чертиков. Страх лишь доставило, когда они вчера удирали от субмарины – но капитан авторитетно заявил, что теперь лодка их не догонит, ведь она как аллигатор, страшно попасть на его засаду, но, если удалось убежать, он не будет и не сможет за вами гнаться, а останется ждать следующую добычу. Днем мы идем противолодочным зигзагом, ну а ночью никакая лодка не сумеет обнаружить затемненное судно. Тем более «Чарльз Кэрролл» достаточно вооружен, чтобы отбить нападение субмарины, пожелай она напасть на поверхности, да и не будет ни один командир подлодки в здравом уме ввязываться с кем-то в артиллерийский бой в этих водах, ведь достаточно маленькой пробоины в корпусе, чтобы лодка уже не смогла погрузиться, а значит, и вернуться домой в Германию через многочисленные линии патрулей.

Жалко было лишь парней с «Бирмингема», потопленного субмариной. Мы ничем не могли им помочь, сказал капитан, это безумие – останавливаться в зоне охоты «волчьей стаи», нас потопят, и мы лишь погибнем сами, никого не сумев спасти. Субмарин было как минимум две, а в стаях могло быть до десятка, так что понятным было желание скорее убраться из опасного района. До заката двойная вахта сигнальщиков осматривала море, расчеты зениток были на своих местах. Перископы не были замечены, повезло.

Каюта была невелика. Потому Райбек, заметив, как ручка на двери стала осторожно поворачиваться, одним прыжком оказался в скрытом углу. Он не рассуждал, отчего это сделал, просто его чувство опасности, до того не подводившее, вдруг взвыло сиреной. Если кто-то подошел к двери и пытается войти, отчего в коридоре не было слышно шагов и нет стука? Может, это выглядело смешно – но лучше быть смешным, чем мертвецом.

– Эй, кто там? – Джо успел соскочить с койки и шагнул к двери. – Что за…

– Стоять! Руки. Имя, должность?

Говорили по-английски. Райбек увидел, как Джо напрягся и стал поднимать руки к плечам, ладонями вперед, так ведут себя люди под нацеленным стволом. Черт, кольт под койкой, есть же правило: никогда оружие не снимать! Броситься вперед, упасть, схватить, если бы Джо поддержал, сумел бы сковать неизвестного хоть на секунду! Со своим напарником можно было бы так рискнуть, с посторонним опасно. Подождать, пока гость войдет и окажется спиной?

Он не вошел. Как только Джо назвался, раздалось «хлоп», и Джо упал, из-под головы его растекалась кровь.

– Один. Готов. Чисто.

– У меня тоже.

Первые слова произнес убийца, все еще стоявший в дверях. Ему ответил кто-то в коридоре. Но произнесены они были по-испански! Райбеку случалось допрашивать латиносов в Нью-Мехико. Но ни одного латиноса не было среди экипажа! Чужие? Откуда?

Сейчас они войдут. Им достаточно сделать шаг внутрь и обернуться, чтобы его заметить. Одна надежда, что удастся сразу отнять у первого оружие и, прикрываясь его телом, убить второго. Хотя шансы дохлые, эти парни явно профи, не новички. И тут внизу на палубе послышалась стрельба.

– О, дьябло!

Непрошеные гости мгновенно исчезли. И Райбеку показалось, что в конце коридора был еще кто-то, он слышал топот явно не двоих, теперь они бежали не маскируясь, ведь там, где они прошли, не должно остаться живых! Ругательство окончательно убедило Райбека, что перед ним испанцы, ну кто будет играть роль в бою, разве что профи совсем запредельного уровня? Правда, произношение пиратов чуть отличалось от привычного, но Райбек знал, что диалект латиносов в Штатах имеет особенность по сравнению с языком испанской метрополии, так что это еще одна улика. Первым делом Райбек достал кольт, холодная сталь оружия придала ему уверенности. На палубе шел настоящий бой, да, у Марка и Фредди были «томпсоны», опытное ухо федерального агента легко различало их стрельбу, но в ответ работало не меньше десятка автоматических стволов! И раздавались крики на английском, предлагая сдаться, и на немецком – его Райбек не знал, но характерное лающее произношение ни с чем не спутаешь. Причем, как показалось, по-немецки кричали слишком часто и демонстративно, без особой нужды, ну да, если это испанцы маскируются под гуннов? Те подошли бы на субмарине, а эти, похоже, пристали к борту на яхте, как контрабандисты-бутлегеры в «сухой закон», слышал о таком не раз.

Что делать? Прежде всего, сообщить! Если бандиты профи, они не могли оставить радиорубку без внимания. Но это важно – передать информацию, а после все в руках удачи! Бутылки под ногами – о, что было аварийным и последним средством связи на море совсем недавно, когда радио еще не было? Бумага и карандаш есть, мы с Джо записывали счет. Только бы нашлась еще и пробка, хотя бы одна, есть!

«„Чарльз Кэрролл“ захвачен в ночь на 17 апреля, испанцы играют немцев, десять или двадцать, высадились с яхты. Агент Кен Райбек, личный номер…»

Все! Теперь бумагу в бутылку, пробку забить до упора, после уж как-нибудь вытащат! И в иллюминатор. Может, самому туда? А продержится ли он на воде сутки, двое, трое, даже без пробкового жилета? И еще акулы. Может, все же удастся застать бандитов врасплох?

Удача отвернулась от агента Райбека. Когда он осторожно пробирался по коридору, держа пистолет двумя руками, как его учили, кто-то вдруг набросился на него из-за угла, сразу подбив кольт стволом вверх, затем удар по голове, и темнота. И не получилось, как он втайне надеялся, сработать будто в давно и не раз прочитанном романе, где герой полковник Савадж спасает от пиратов свою невесту Сью. Противник был совсем не тот, не китайские гангстеры, а советский спецназ двадцать первого века. С которым вряд ли справился бы и однофамилец Кена, «бойцовый кок», в фильме успешно в одиночку зачищавший от террористов линкор «Миссури», или там «Айова» была?

Бутылка была выловлена одним из кораблей, прочесывающим океан после поимки злополучной акулы в поисках улик. И всего через две недели сообщение агента Райбека дошло до адресата. В тот самый день, когда была потоплена «Санта-Роза».

Мелочь, случай… Агент Райбек, при всей своей опытности, никогда не разговаривал с русскими. Иначе бы он никогда не принял за «дьябло», произнесенное уроженцем испанской метрополии, русское «ой, б..!».

Эсминец «Джоз Луис Диез», ВМС Испании, Атлантика, вблизи Гибралтара, 3 мая 1943 года

Проклятые британцы! Разбойничья страна, поднявшаяся на грабеже! Ваша промышленная революция была оплачена пиратским золотом, которое ваши дрейки и морганы украли в наших американских колониях, или ограбив наши караваны. И не вы ли издавна исповедовали правило «нет мира за этой чертой», когда ваши корабли встречали в море кого-то под флагом иных держав – горе слабейшему, независимо от того, война в Европе или мир?

Это вы потопили «Канариас», гордость нашего флота, – и нагло отперлись, хотя кто это мог сделать, кроме вас? Это вы захватили наши Канарские острова – даже если там были американцы, то это по вашему наущению, так же как в Северной Африке вы пускали вперед своих заокеанских дружков, зная, как встретят вас французы после налета на Оран в сороковом. А когда мы поспешили на помощь, все же мы европейская цивилизованная держава и не можем терпеть к себе такое отношение, – нас, как «Канариас», уже ждала ваша субмарина!

Крейсер «Сервера» затонул через три часа. Эсминец «Лепанто» переломился при попытке буксировки. Погибло больше сотни наших моряков, слава Господу, что многих сумели спасти. И я уверен, что вы снова будете все отрицать, «неизвестная субмарина неопределенной государственной принадлежности». Как будто в море можно встретить подлодку, принадлежащую банде гангстеров или частному лицу? Чья это может быть субмарина, кроме вас? Кому это выгодно?

Мы возвращаемся домой, на борту двойной комплект людей, в кубриках не повернуться. Бедная Испания, как плохо быть ослабевшим! Что стоило герцогу Медина-Сидонии довести свою Непобедимую армаду до английского берега и высадить там армию, чтобы превратить в пустыню эту проклятую страну? Теперь мы пожинаем плоды своего милосердия.

Сообщение по радио – в Гибралтарском проливе британские военные корабли перехватывают наши торговые суда. Без всяких объяснений уводят их в свою базу на досмотр, при отказе подчиниться открывают огонь. Мерзавцы, флот Испании еще существует, это вам не Занзибар! Прибавить ход!

Это кто там навстречу? Британская эскадра – линкор, авианосец, два легких крейсера, завеса эсминцев вокруг. Сигналят нам, как в мирное время. Формально мы не воюем, сейчас разойдемся, обменявшись приветствиями, таковы правила, протокол, который нельзя нарушать. Сейчас все же не времена Дрейка, а жаль!

Между нами нет войны? Скажите это морякам «Канариаса» или тем, кто остался на «Сервере»! Вы думаете, что только вы можете нарушать правила, установленные вами? Только вы можете подло и тайком бить из-за угла, а затем уходить под защиту ваших лицемерных правил? Сейчас мы разойдемся мирно и открыто – а завтра вы снова ударите нас в спину?

Эскадра, целый флот – и три эсминца. «Диез», «Чурукка», «Вальдез», хорошие корабли, но против линкоров и крейсеров? Пусть – зато британцы будут знать, что за их подлые игры может последовать расплата. А их флот, самый большой в мире, не дает им никакого права вести себя по-пиратски. Сейчас мы сделаем то, за что Испания будет нам благодарна. Или осудит – но нам будет уже все равно. Не мы начали эту войну, а вы, английская сволочь, когда потопили «Канариас». А солдат, в которого стреляет враг, имеет право отвечать, не дожидаясь разрешения сверху. Думаю, каудильо нас поймет.

Поднять сигнал: «Я имею передать вам сообщение». Только бы подпустили поближе! И подготовиться к торпедной атаке! Первый залп будет наш – ну а после все в руках Господних…

Лазарев Михаил Петрович, подводная лодка «Воронеж». Атлантический океан, 42° северной широты, 20° западной долготы, 5 мая 1943 года

Война войной – а политинформация по расписанию!

На борту «Воронежа» это мероприятие в сравнении с более поздними временами получило неожиданно большую актуальность и интерес команды. По подобию того, как в Средневековье попы на воскресной проповеди не только заботились о душах паствы, но и доводили до сведения оной указы высшей власти и новости из дальнего окружающего мира. Причем не просто доводили, но и комментировали в нужном ключе – отчего и наши цари, и не наши короли всячески старались взять в свои руки назначение священнослужителей на местах, отняв это право у родовой аристократии, вотчинных бояр и прочих феодалов. Информационный голод есть такое же реальное явление, как голод физический, а наш Григорьич оказался хорошим оратором и пропагандистом – отчего его политбеседы неизменно собирали в столовой всех свободных от вахты и обязательных работ.

Сначала, как водится, шли новости с фронта. Подвиг полковника Л. И. Брежнева на Малой Земле (которая в этой реальности не Новороссийск, а Керчь, наши высадились там в апреле): лично повел морских пехотинцев в контратаку, в штыковом бою убил трех румын, после ранения отказался покинуть строй. Леонид Ильич наш, в атаке со штыком наперевес? Хотя, по воспоминаниям, в войну он был мужик вполне на уровне, это после власть человека испортила, да и засиделся он там явно, читал я где-то фразу, что «если бы Брежнев умер в начале семидесятых, то остался бы в ряду величайших политиков двадцатого века». Ну посмотрим, что с ним дальше будет. А против нашей морской пехоты даже немцы в той, прежней истории дрались не очень охотно, а как здесь Большаков со своими поработал, через учебный центр где-то на Волге все бригады морской пехоты прошли, наравне с «бронегрызами», получив к боевому духу еще и тактику конца века и соответствующее вооружение. Нет штыков у ППШ и ППС, и нет у спецуры трехлинеек, кроме снайперских, так что, скорее всего, у Леонида Ильича в руках АК-42 был со штык-ножом. А что такое очень разозленная советская морская пехота, Юрка Брюс рассказывал, и мне, и всему экипажу, как они тогда под Ленинградом, Восьмую ГРЭС брали. И по его авторитетному мнению, если поле боя осталось за нами, то это значит, что у врага живые лишь те, кто умел бегать быстро и далеко. Хотя интересно, а почему румыны? Немцы же сумели туда остатки семнадцатой армии вывезти с Тамани. Неужели их так тогда потрепали, что лишь на переформирование, а не на фронт? А скорее всего, под Перекоп кинули, наши ведь вышли туда, Крым отрезав.

Дальше линия фронта идет по Днепру. На правом берегу у нас большой плацдарм у Запорожья, и еще несколько поменьше, до самого Киева (и Лютежский среди них тоже есть). Там пока бои местного значения, немцы пытаются скинуть наших в Днепр и неизменно получают по зубам, но и наши пока дальше не идут, копят силы. Севернее, от Орла, фронт почти как в нашей реальности, пока затишье. Еще к северу, наши взяли Дно, бои опять же местного значения на псковском направлении. Ленинград освобожден от блокады, если не считать финнов на Карельском, там ударными темпами идет восстановление промышленности, сообщается о награждении орденами Трудового Красного Знамени ряда директоров заводов, подозреваю, что значительную часть оборудования, доставленного северными конвоями, везут именно туда. Карелия – пока тихо, север Норвегии тоже. Интересно, в этой истории Мурманск звание города-героя получит?

Новости из-за бугра. Союзники все никак не могут выбить немцев из Туниса. Причем туда вернулся Роммель, после трехмесячного отсутствия, снова командует, оказавшись перед фюрером чист и ни в чем не замешан, поскольку, когда изменники плели свои козни, находился далеко. Сейчас обласкан Адольфом, получил фельдмаршала и еще какие-то награды, дуб, мечи, бриллианты, что там у них положено? И вернулся не один, а с еще одной дивизией и пополнением. Будет еще одна гонка к Суэцу, второй тайм?

В Средиземке морской бой у острова Сардиния. Сцепились британцы и немце-французы, счет по нолям, постреляли и разошлись, о потерях и повреждениях не сообщается. Ну не проиграть британцам – это тоже результат! А в Гибралтаре… Ой, мама, это, выходит, мы виноваты? Ай да испанцы, уважаю!

Информация, правда, неполная. Сначала британская подлодка подло атаковала и потопила испанский крейсер «Сервера» и эсминец «Лепанто». Утонули, значит, ай-яй-яй, все же две торпеды в крейсер и одна в эсминец – это не смертельно, при должной борьбе за живучесть. Вообще-то там официально отметилась итальянская субмарина «Архимед», но, если в Риме не совсем идиоты, они радиодонесение положат под сукно и молчать будут в тряпочку, чтобы не злить союзников и не расписываться в тупости своего капитана, не умеющего отличить своих от чужих, по крайней мере, информация до испанцев не дошла. А вот отчего англичане ушли в глухую несознанку, они вроде все шифры, и немецкие, и итальянские, читать уже умели? Решили, что испанцы и так все проглотят? Ну-ну! Это народ южный, горячий и иногда очень безрассудный!

А вот это мне не совсем нравится, кого там британцы ловят? Будто бы их корабли устроили тотальный шмон всем торгашам под испанским флагом в прилегающих к Пиренейскому полуострову водах. Кого ищут – ну мы-то знаем, кого и что! Интересно, что амеры им сказали? Ну а бритты рады стараться, причем кого-то по-наглому арестовали, уведя в свои порты, а по кому-то не сразу подчинившемуся стреляли, убитые и раненые среди команды. А что там линкор с авианосцем делали, это ж явно перебор, серьезные корабли к досмотру привлекать? Хотя могло просто так вот повезти, шли эскадрой в Атлантику и наткнулись на испанцев. Там же в охранении должны быть и крейсера, и эсминцев с десяток, ну что этой силе три испанских эсминца?

Дальше опять информация противоречива. Сходятся лишь все в том, что участвовали британская эскадра, еще какие-то британцы, досматривающие испанских торгашей, и те самые три эсминца, которых мы (простите, итальянская лодка «Архимед») не стали добивать. По-одной из версий, испанцы сблизились с британцами по-подлому, якобы желая что-то передать, по другой, воспользовались внешним сходством с английскими эсминцами – ну, в общем, с ближнего расстояния внезапно дали торпедный залп! Хотя по еще одной из версий первыми открыли огонь как раз англичане, найдя приближение «неопознанных кораблей» подозрительным. На мой взгляд, маловероятно, тогда бы испанцам просто приблизиться не дали – но всякое могло быть. В общем, авианосец «Формидебл» получил три торпеды, до Гибралтара не дотащили, затонул. Линкор «Нельсон», одна торпеда, поставлен в док на ремонт, легкий крейсер «Гамбия», по сообщению, закрывший собой линкор, два торпедных попадания, взрыв артпогреба, погиб со всем экипажем. После чего обозленные англичане расстреляли испанцев подавляющей огневой мощью, в плен попали лишь два десятка человек из всех бывших на борту (включая спасенных из экипажей «Серверы» и «Лепанто»). И теперь Британия выкатила каудильо очень мощную предъяву, интересно, как скоро начнется война? А ведь и немцы в стороне тогда точно не останутся?

Особенно после того, что они в Атлантике учинили. Но вот что интересно: официальных сообщений, что от янки, что от бриттов, нет! Мы-то в курсе, каждую ночь ведь всплываем на перископную, поднимаем антенну и старательно вылавливаем все из эфира, радиообмен идет такой, наши в БЧ-4 расшифровывать устали! Вот не поверил бы, скажи мне кто раньше, что «Шарнхорст» может в артиллерийском бою сделать «Айову»! Однако же английский боров радуется: недолго же место «Тирпица» оставалось вакантным, вот вам новое немецкое пугало, суперлинкор аццкой поражающей мощи! А вот если у немцев от успехов моча в голову ударит и они решат, что могут и на наши коммуникации влезть? Будет, значит, работа для «Воронежа», чтобы первый их выход стал последним, а вот «Цеппелин» хорошо было бы и захватить, стал бы первым авианосцем советского флота. Впрочем, если немцы назад не в Норвегию пойдут, а во Францию, тут плакать уже борову придется. Или срочно организовывать еще один проход немецкого флота через Ла-Манш. А ведь к этому и французы могут подключиться, ежу понятно, что место немецкому флоту на Севере, а не в Средиземке, ну что значат все победы Роммеля, хоть он Суэц возьми, когда наши подойдут к Берлину? И если Адольф не дурак, он тоже это сообразит, что наш ленд-лиз по северному пути для общего исхода войны не в пример важнее Каира. Но раз общий интерес налицо, то сговориться – это лишь технические проблемы.

А может, и не будет ничего этого? Нет корабля, нет и проблемы, ведь если немцы назад пойдут в Норвегию, то вполне могут и с нами пересечься, наш курс сейчас север-северо-запад, по легенде, к Рейкьявику, где формируется очередной конвой, вот только немного не доходя мы свернем на восток, а там пойдем на Мурманск. И наконец-то груз будет доставлен, гора с плеч. Все же плохой из атомарины корабль конвоя!

Не послушать ли, что там личный состав у Григорьича спрашивает? А то ведь каждому рот не заткнешь, знают ведь люди, кого мы топили. Бунта на борту не опасаюсь, чай, у нас не Голливуд, приказ исполнят, вот только службу будут с прохладцей нести, без особого рвения. Нам это надо?

– …они же наши союзники в этой войне! Разве можно с ними так?

Это кто у нас такой сознательный? Наши, по докладам лично мне, лишь приветствуют. А у половины вообще мнение: а с чего это «Айову» потопили не мы, а какой-то фриц? Тут закон – океан, и акула – прокурор, а кто вообще докажет, что мы тут были? Пусть немцы за все и ответят, зачем еще этот у нас сидит и сухари жрет, фашист проклятый? Ах, он еще и сам сознался, по радио прокукарекав, – ну тогда какие вопросы и к кому?

Но это все наши, из двадцать первого века, ну не служат на подлодках сторонники либерастии, нахлебались уже, сыты! А вот местные – ну точно, один из прикомандированных… Интересно, а куда их после денут, мы-то и так секретоносители высшей гостайны, а вот они, выходит, еще и свидетелями оказались в таком деле.

– А что вас смущает, товарищ главстаршина? Моральные ограничения или то, что «враг моего врага», и в итоге наши потери будут другими? Если первое, то советую вспомнить Гражданскую. Как они в том же составе, англичане и американцы, оккупировали наш Север. И на острове Мудьюг был самый настоящий концлагерь для наших, русских людей. А солдаты британского генерала Миллера зверствовали тут не хуже эсэсовцев, сжигая деревни. Это притом что официально войны между Советской Россией и Британией с США объявлено не было. Да и после они в наших водах пиратствовали, у Леонида Соболева про то рассказ есть, как британский крейсер охраняет британских рыбаков у берегов британской колонии, именуемой Россией. В Архангельске будете, там в память о той войне трофейный британский танк стоит, один из тех, которыми англичане наших давили, вот только даже такая техника, от которой немцы из-под Вердена бежали, против Красной армии не помогла. Если же второе, то груз, который мы сопровождаем, на нашем фронте тысячи жизней спасет! Вот только подробнее не спрашивайте, говорить права не имею. И союзники продавать его нам отказались, потому что плевать им на нашу кровь, пусть больше русских погибнет, зато свои останутся живы. Тогда не обижайтесь, что и мы по вашим правилам играть не хотим. Сказал же еще товарищ Ленин, что капиталисты ради прибыли неизбежно между собой передерутся – вот наши и сумели втайне этот минерал приобрести, нашим золотом заплатив. Чем другие капиталисты, узнав, будут сильно недовольны и всячески постараются помешать. А потому все, что мы сейчас делаем, в высших интересах СССР, сам товарищ Сталин так решил и приказал сделать для фронта, для Победы. И командир наш слово дал самому товарищу Сталину, что выполнит его приказ.

Ну, Григорьич! Хотя, положим, приказ мне Лаврентий Палыч передал, но ясно ведь, что воля была Сталина? И про «если побеждает Германия – помогать России, если Россия – Германии» тоже ведь было? Союзников предавать нельзя, это верно, так ведь они нам по сути не союзники, а попутчики, за свой, прежде всего, интерес.

И по большому счету, как потери их флота повлияют на ситуацию на советско-германском фронте? Если уж очень опосредованно, ресурсы оттянет на восстановление потерь? Так напомнить, сколько заказов было в США аннулировано в сорок пятом, сотни единиц, включая линкоры и авианосцы, тех же «Айов» еще пара, и следующий уже тип «Монтана», уж судостроительных мощностей и всего, чтобы их обеспечить, у них хватит с избытком. Северный путь, нашими стараниями, от немцев очищен, конвои идут бесперебойно, в нашей зоне, начиная с PQ-18, потерь не было, в зоне ответственности британцев, кажется, в «двадцатом» лодка один транспорт потопила, и все! И это при том, что в Атлантике волки Дёница зверствуют вовсю, счет потопленных идет на десятки. А если учесть, что среди грузов все большая часть – это не ленд-лиз, а поставки за золото, промышленное оборудование и материалы, то есть дело, приносящее их капиталистам ощутимую прибыль, то в прекращение их поставок лично я не верю совсем. Ну если не будет чрезвычайно серьезных причин, как, например, доказанного участия некоей подлодки под советским флагом в гибели союзных кораблей. А вот этого не будет, не дождетесь!

В остальном все как в мирное время. Несем вахты, накручиваем мили на винты. Трижды, обнаружив акустикой далеко шумящую цель и прикинув ее курс по изменению пеленга, давали приказ на «Краснодон» совершить уклонение, чтобы цель осталась за горизонтом. Еще в трех случаях было сочтено, что цель опасности не представляет, пройдет сильно вдали, за пределом своего обнаружения. Причем две были опознаны как немецкие лодки «семерки», можно было поохотиться, но оставлять «Краснодон» надолго без опеки, два-три часа до цели и столько же обратно, было сочтено нецелесообразным. Так что пусть пока живут.

Большакову и его ребятам было легче всего. Они в основном отсыпались, ну еще участвовали в политбеседах. Осназовцы были заняты присмотром за пленными, которых у нас насчитывалось на борту целых девять голов: четверо немцев и пять итальянцев. Менялись на переборке таблички «день» и «ночь». А наше место на карте было все ближе и ближе к северу.

Где-то на просторах Атлантики сходились в сражении эскадры, тонули корабли, тысячи людей болтались на плотиках посреди океана. А мы, оставляя все это за кормой, тихо, мирно, незаметно шли к дому – и никому пока не было до нас дела.

Берлин, Рехсканцелярия, 4 мая 1943 года

– Итак, что каудильо просил мне передать? Я понял из ваших «верительных грамот», что вы пользуетесь его абсолютным доверием. Однако должен вас предупредить, что у меня очень мало времени. Я вас слушаю!

– Фюрер, каудильо интересуется, нужен ли вам Гибралтар.

– И что он хочет взамен?

– Если коротко, то – Португалию.

– Сейчас не время и не место для шуток! Когда я предлагал каудильо свою помощь в сорок первом, что он мне ответил? Теперь же, когда Англия предъявила вам ультиматум, вы не нашли ничего лучшего, чем спешить за помощью ко мне? Побольше получить и ничего не отдать? У каудильо случайно не было евреев в родословной?

– Фюрер, речь, к сожалению, идет не об уступках. Каудильо официально заявляет, что он не давал приказа командующему нашей эскадрой атаковать британский флот! Потому британцы нагло лгут, говоря о нашей виновности. Три эсминца напали на гораздо более сильную эскадру, причем тому нет свидетельств от другой стороны, кроме британцев. По-вашему, в это можно поверить?

– Однако британцы потеряли много больше. Авианосец, линкор и крейсер – на три эсминца?

– Военная удача переменчива и непредсказуема. А испанцы не трусы.

– Зато британцы не прощают таких оскорблений. Чтобы кто-то посмел атаковать и потопить их корабли? И по большому счету они правы – потому что сильнее. Так уж повелось, что сильные диктуют свои правила – а слабым остается кричать о справедливости. Сегодня вы оказались слабее. Какой интерес рейху вступаться за вас?

– Фюрер, взгляните внимательнее, что происходит. Сначала британцы потопили «Канариас». Затем захватили наши Канарские острова. После дважды атаковали и полностью уничтожили нашу эскадру и пиратски захватили одиннадцать наших торговых судов. И наконец прислали нам ультиматум, в котором есть один очень странный пункт. Они утверждают, что мы захватили некую собственность, принадлежащую им, и требуют своего расследования на нашей территории! Фюрер, это не просто ультиматум! Точно так же они вели себя в колониях – Бирма, Малайя, всякие африканские страны! Сначала претензии по любому поводу, причем в случае удовлетворения тут же выдвигаются новые, в это же время происходят пиратские нападения с убийствами и грабежом – а при первом же отказе или истечении терпения в ход идут войска! Эта тактика применялась и французами в Индокитае и на Мадагаскаре, да и итальянцами в Ливии. Расследование и поиск неизвестно чего – это просто идеальный предлог для агрессии. Если не найдут, а ведь наверняка не найдут, поскольку даже не могут объявить, что ищут! Вывод печальный – Испании уготована участь какой-нибудь Бирмы или Малайи. И в Лондоне уже принято решение, нам вынесен приговор, апеллировать бесполезно.

– Что ж, каудильо остается сожалеть, что он не принял моего предложения два года назад присоединиться к «Оси».

– Фюрер, подумайте, а зачем британцам нужна Испания, и именно сейчас? Объяснение очень простое. Как вы представляете вторжение с запада на континент? После Дьеппа и Галлиполли той войны? При современном развитии военного дела следует считать стратегический десант на вражескую территорию чрезвычайно трудным, если вообще возможным, поскольку обороняющийся имеет все преимущества. Операция становится реально осуществимой лишь при наличии готового плацдарма. А таковые во всей Европе лишь Португалия и Гибралтар. Это единственное место, где островные державы могут открыть сухопутный фронт против континентальных держав, что показали события стотридцатилетней давности, война с Наполеоном. Следовательно, действия англичан против нашей страны означают лишь одно: они готовы открыть против вас фронт на западе. Боюсь, что наша страна после изнурительной гражданской войны не сможет долго сопротивляться. Очень скоро мы будем оккупированы или станем полем боя, а вы получите кровоточащую язву на Пиренеях или даже во Франции. Помните Наполеона – он проиграл русскую кампанию, потому что вынужден был держать здесь вторую армию против Веллингтона! А если бы великий корсиканец бросил на восток не шестьсот пятьдесят тысяч солдат, а миллион, это решило бы русскую проблему на века!

– И что предлагает мне мой друг каудильо?

– Испания предоставляет войскам рейха проход по своей территории и тыловое обеспечение. Каудильо отдает отчет, что это вызовет крайнее недовольство Британии и, возможно, США. И очень возможно, отторжение у бедной Испании ее африканских владений. Но Испания готова пойти и на такие жертвы ради предотвращения худшего. Фюрер, то, что каудильо сказал дальше, может быть для вас неприятным.

– Я уже выслушал достаточно очень неприятных вещей от собственных генералов. Как-нибудь перенесу и сказанное моим другом каудильо. Говорите.

– Фюрер, сто тридцать лет назад Наполеон повел против русских величайшую армию мира. Даже занял и сжег их столицу Москву, разбив русскую армию у Бородина. И едва унес ноги с жалкими остатками своего войска. Через два года русские взяли Париж.

– Вы на что намекаете?! Что вы себе позволяете? Рейх силен как никогда!

– Каудильо очень хотел бы ошибиться. Чтобы рейх победил – и, надеюсь, тогда вы поможете бедной Испании вернуть потерянное с прибылью.

– В придачу к вашему Марокко, оно же французское, и еще Алжир?

– Это будут уже детали. Но предположим, что все пойдет так же, как тогда. И году в сорок четвертом бешеные русские орды будут штурмовать Берлин.

– Этого не будет никогда!

– Каудильо сказал: «предположим». И если великий корсиканец все же не объявлял русских недочеловеками и не пытался истребить их как таковых, то вы, боюсь, очень сильно разозлили этих азиатов. И тогда, вторгаясь в Европу, русские все же испытывали смягчающее влияние цивилизованных союзников, Австрии и Пруссии. Теперь же этого нет. И боюсь, когда русские орды, жаждущие мщения, хлынут через границы, перед ужасом этого нашествия померкнут зверства гуннов, сокрушивших Рим. Вряд ли в Германии останутся живые люди. И даже если Британия и США не захотят отдать континент коммунистическим варварам и сумеют выгнать русских назад в Азию, уже ни будет ни нас, ни вас; вся история Европейского континента начнется заново, как после падения Рима и Великого переселения народов.

– Я же сказал, рейх непобедим! Даже имея некоторые последние неудачи. Встав на Днепровском рубеже несокрушимой стеной, мы накопим силы и еще сумеем продиктовать большевикам условия капитуляции!

– Фюрер, однако, смею заметить, что, судя по последним событиям на востоке, вам потребуются все силы. И еще один фронт на западе будет для вас не меньшей помехой, чем он был для Наполеона. Смею также заметить, что падение Гибралтара, правда, тут еще и Мальта бы не помешала, сделает положение англо-американских войск в Алжире и Ливии безнадежным, а значит, освободит и те ваши дивизии, которые заняты сейчас в Тунисе. Потому захват Гибралтара и оккупация Португалии являются не только нашим, но и вашим жизненным интересом.

– Условия?

– Гибралтар будет передан рейху. А Португалия войдет в состав Испании, восстановив историческую справедливость. Также, чтобы Испания могла в полной мере выполнить свой союзнический долг, вы поможете нам оснастить армию современным оружием. Фюрер, каудильо настоятельно просит вас прийти к нам как друзья, а не как оккупанты. После гражданской войны у нас осталось очень много коммунистически настроенных элементов. А население, как и армия, приветствовало бы союз с рейхом, но не потерпело бы «быть оккупированными, не теми, так этими», как Норвегия в сороковом. Испанцы – это очень гордый народ. И если каудильо будет свергнут, по всей Испании начнется всеобщая гверилья, хаос, война всех против всех. Что вряд ли будет для рейха лучшим вариантом – взгляните на бывшую Югославию. Вам ведь выгоднее иметь в тылу страну в законности и порядке?

– Допустим. Что каудильо предлагает конкретно?

– Для начала срочно «вернуть на родину» нашу «голубую дивизию», и что за беда, если дома этих отважных солдат окажутся возле Гибралтара или на португальской границе! Затем я уполномочен при вашем согласии заключить военный союз между Испанией и рейхом. При условии объявления о том во всеуслышание не раньше, чем за двенадцать часов до фактического ввода в Испанию германских войск.

– Хорошо. Передайте каудильо мое согласие. При условии, что Испания тоже сделает для рейха то, о чем я попрошу. Прежде всего, она даст мне солдат для Восточного фронта. Затем… Ну я еще подумаю. И в Португалии будут учитываться не только ваши, но и наши интересы!

– Но, фюрер…

– Не считайте меня за дурака! Думаете, я не вижу еще одну сторону этого договора? Если, как вы выразились, «предположим», русские орды ворвутся в Европу и рейх не устоит? Вы правильно заметили, что союз между англосаксами и азиатами противоестественен. И надеетесь, что когда британцы будут ставить русских на место, то высадятся где-нибудь в Па-де-Кале? А после так взаимно измотают друг друга, что всем будет уже не до Испании, отсиживающейся за Пиренеями? Так вот, я желаю получить от друга каудильо максимум, чтобы этого не случилось даже «предположим»! Военный союз будет заключен – но после взятия Гибралтара и оккупации Португалии я желаю видеть ваших солдат рядом с моими и французами на Днепровском рубеже!

– Я передам каудильо ваши слова, фюрер.

Лондон, Адмиралтейство, 4 мая 1943 года

– Вы хотите сказать, что джерри тут ни при чем? Тогда кто?

– Я полагаю, что немцам было абсолютно невыгодно ради сомнительной перспективы вступления Испании в войну нести такие потери. Им нужна была эта партия стратегического груза. И, что еще важнее, канал, по которому подобные сделки могли бы вестись и дальше.

– Тогда, по-вашему, кто? Если не немцы и не мы? Чисто теоретически можно предположить руку из-за океана. С единственной, весьма отдаленной перспективой, когда Гибралтар будет освобожден, забрать себе. И с реальными потерями сейчас – поскольку торговля с воюющей стороной была весьма выгодна отдельным очень влиятельным лицам. Потому, если бы такое решение было принято и отдан приказ флоту, этому предшествовали бы если не дебаты в Сенате, то грызня под ковром. Мы бы знали.

– Однако же, если рассматривать лишь сухие факты, то картина такая. Сначала гибнут транспорт с ценным грузом и испанский крейсер «Канариас», причем по большому счету их потопление невыгодно никому из воюющих сторон. Затем какая-то непонятная история у берегов Африки, наши друзья из-за океана откровенно утаивают информацию, что само по себе странно, если бы это были немцы. Затем неизвестно кто атакует испанскую же эскадру. Правда, о том есть донесение по радио от якобы итальянской подлодки. Настораживает, однако, что это та же самая лодка, которая, опять же по ее сообщению, атаковала «Айову», на что также претендует и немецкая U-181, которая каким-то образом замешана и в «африканских» событиях. Все вместе, однако, указывает на то, что в игру вступила, причем весьма эффективно, какая-то неизвестная до того сторона, преследующая свои интересы.

– Ну и кто же это может быть, если исключить США, нас, джерри? Неужели итальянцы?

– Вы упускаете из рассмотрения еще одного участника игры. Русских.

– Из их труднообъяснимого везения в северных морях совершенно не значит, что они могут быть сильны везде! Взгляните на карту.

– Но если их новая сверхлодка действительно имеет такие размеры, как указал «Джейн», то это корабль для открытого океана, а не для близлежащих морей. И его подлинные характеристики нам неизвестны.

– И что? Во-первых, мало построить корабль. У русских совсем нет опыта столь дальних плаваний с ведением боевых действий, а это большая разница, если вспомнить поход их цусимской эскадры. Если бы они освоили океан хотя бы лет тридцать назад, в это можно было поверить, а так… Во-вторых, этот их корабль для такой цели слишком велик и тяжеловооружен – образно говоря, здесь гораздо лучше справился бы маленький незаметный убийца с кинжалом, чем рыцарь в полном доспехе и с тяжелым мечом. В-третьих, если этот корабль использует турбину замкнутого цикла, как заявлено русскими (а другого типа двигателя требуемой мощности, не нуждающегося в кислороде, просто не существует), то ему необходим огромный запас топлива и окислителя, отсюда и размеры, а вот большая дальность плавания из этого отнюдь не следует – заметьте, что и на севере весьма ограничен район, где эта сверхподлодка достоверно была задействована русскими. В-четвертых, опять же взгляните на карту. Как неизвестной подводной лодке пройти незамеченной через район, где наши силы ПЛО, самолеты и корабли, держат под регулярным контролем, борясь с немецкими субмаринами, выходящими из французских баз? А длительный путь через половину Атлантики?

– Но лодка могла идти под водой.

– Все время? Как такое возможно – плавание под водой от Норвегии до Испании и обратно без всплытия на поверхность? Простейший расчет доступен любому инженеру флота. Расход энергии для подводного плавания, в разы превышающий таковой для движения по поверхности, известен. Затем достаточно взять максимально допустимый КПД движителя и двигателя и просчитать по адмиралтейским коэффициентам. Смею предположить, вес и объем топлива превысит все разумные пределы – а по данной схеме, нужен еще и окислитель. Ну и?

– Но я все же не исключал бы такую возможность, хотя бы теоретически.

– Ну нам пока платят жалованье исключительно за практический результат. Эти же рассуждения очень интересны для фантастического романа, «если бы капитан Немо воскрес сейчас». Но в них нет ни грамма пользы, по двум причинам. Первое: торпеда, утопившая «Канариас», по некоторым признакам, была самонаводящейся – а как нам известно, такие торпеды разрабатываются сейчас именно немцами, и никем больше, к сожалению. А второе, и главное: Франко все-таки вступил в войну против нас.

– А разве война уже объявлена?

– А разве открытое нападение кого-то на военные корабли империи – это не фактическое начало войны? Разве Британия когда-то прощала такое?

США, Луисвилль, штат Кентукки, Кентуккийское дерби, 4 мая 1943 года

Это были не просто скачки, а мероприятие, обязательное для посещения всеми, кто имеет хоть какой-то вес в американском высшем обществе. Конечно, присутствовали и люди, не принадлежащие к столь высоким сферам, и в большом количестве. Они заполнили все места, с напряжением глядя на бег лошадей по дорожкам: удалось ли определить фаворита и правильно поставить на него?

Высокие персоны присутствовали не в толпе, а сидя в ложе под навесами. Они тоже иногда делали ставки из интереса – но их игра шла не здесь. Для персон скачки были лишь предлогом встретиться и обсудить что-то с глазу на глаз; для них же в распорядке дня были предусмотрены и светские приемы в клубах, и игра в гольф или крикет – вот там, в совершенно неофициальных беседах, походя решались вопросы геополитики, судьбы народов и стран.

– Ситуация выходит из-под контроля, – сказал уже знакомый нам толстяк с неизменной сигарой. – Оказалось, гуннов рано списывать со счетов! А все из-за того, что кое-кто решил, что может оседлать тигра и управлять им, дергая за хвост и уши! Если мы видим, что выигрывает Германия, помогаем русским, а если побеждает Россия, помогаем фюреру. Доигрались!

– А что, собственно, произошло? – деланно изумился джентльмен лощеного аристократического вида. – Жаль, конечно, наших парней, погибших за Америку. Но наш бизнес-то тут при чем? Публике совершенно необязательно знать о некоторых тонкостях. И к вашему сведению, я пойду ко дну не один.

– Не паясничайте, вам это не идет, – перебил его толстяк. – Речь не о том, чтобы найти виновного и покарать… пока! А в том, что игра пошла совсем по другим правилам. Когда одна из фигур вдруг захотела стать игроком и усесться за этот стол, подвинув нас. Кто-то из нас этого хочет?

– Тогда уж две фигуры, – буркнул «аристократ». – Эта парочка усатых друг друга стоит.

– Простите, но русские претендуют максимум на часть своего внутреннего рынка! – отрезал толстяк. – А немецкие товары, к примеру, мы даже сейчас не можем окончательно вышвырнуть из Аргентины! Так кто нам конкурент? Возможно, что завтра Сталин захочет – но это будет именно завтра. А пока он делает то, что нужно нам, не выходя за рамки допустимого.

– Захочет, при вашем участии? – спросил «аристократ». – Сколько уже заводов вы им продали? И это вместо «садового шланга», который сосед после использования обязан вернуть? Или, по крайней мере, готовых изделий в виде пушек и танков.

– Вернее, сколько заводов они у меня купили? – прищурился толстяк. – Простите, но производство станков тоже не должно простаивать. Кто-то против честного бизнеса? Притом, что их промышленный потенциал существенно ниже и нашего, и Еврорейха, бояться их конкуренции сегодня просто смешно. В конце концов, пусть что-то состригут со своего внутреннего рынка, нам и так достанется вся Европа и половина Азии.

– Ну отчего же половина? – спросил третий джентльмен, с военной выправкой. – Сколько должны нам «кузены»? Пусть подвинутся. Ну а французов после их выбора разве кто-то спросит? Касаемо же русских, могу внести некоторую ясность. Мои люди из нашей военной миссии в России докладывают: дело в том, что русские, в силу своего низкого образования, не в состоянии грамотно эксплуатировать нашу технику. Оттого и рождаются такие импровизации, как танк Т-34, допускающий гораздо более грубое обращение и примитивные условия ремонта. Так что русские действительно заинтересованы вместо одного «Шермана» самим изготовить два Т-34, для чего им необходимо промышленное оборудование, которое идет у них именно на военные заводы, а не на производство товаров, в будущем способных составить нам конкуренцию. Тем более что Сталин постоянно просит присылать со станками и специалистов для установки и наладки. Больше чем уверен, что нам он конкуренции никакой составить не сможет, даже если захочет. Его рабочие сломают даже то, что не ломается. Поэтому станки можно рассматривать как рыбу, а не как удочку. И я согласен, их основные промышленные показатели в разы уступают аналогичным по Еврорейху. А вот для последнего в перспективе вполне достижимы наши показатели, объединенная экономическая мощь всей Европы!

– И сколько времени уйдет у фюрера переварить все проглоченное? – спросил четвертый джентльмен, в ковбойской шляпе. – Как скоро ему удастся подтянуть завоеванные провинции до уровня собственно рейха?

– Все империи начинали именно с этого, – отрезал толстяк, – и как правило, дальнейшее у них получалось. Конечно, если мы позволим – это сейчас у нас есть возможность сбить Еврорейх на взлете, снять с доски, благо что за нас и «кузены», и русские в роли расходного ресурса. А вот будет ли так завтра, да еще если Еврорейх крепче встанет на ноги?

– Передышки не будет, – сказал «ковбой». – Русские и немцы сцепились насмерть и будут сражаться до полного измора.

– Вам известно, что в Германии, не в Еврорейхе, а в истинном рейхе сейчас ходят слухи, что война закончится вничью, «Сталинградским фонарем»? – спросил военный. – Конечно, слухи не источник, но вот то, что их не пресекают и что такие разговоры идут в достаточно высоких кругах, это уже показатель. И честно говоря, я бы на месте Сталина всерьез задумался бы, обратись ко мне фюрер с предложением о сепаратном мире. Строго говоря, русским удалось лишь вывернуться из абсолютно проигрышного положения и удачно сравнять счет. Что будет дальше, абсолютно неизвестно, а военная удача переменчива, как можно видеть из последних событий в Атлантике: кто-нибудь ждал, что гунны покажут такую силу? А если русские действительно обязаны своими победами предательству некоторых кругов в вермахте и кригсмарине, то сейчас эта их карта уже сыграна. И летом гунны снова подойдут к Москве, как в восемнадцатом под конец они едва не взяли Париж. Русские отнимают у Еврорейха больше всего сил? Значит, надо дать им, что они просят, чтобы так продолжалось и впредь. Джентльмены, мне кажется, наш разговор свернул в сторону. Дело сейчас не в русских, которых мы после легко сумеем поставить на место. А в том, что вся эта «периферийная стратегия» хороша для периферийной же войны, сейчас же надо думать, как уничтожить противника полностью или же по крайней мере низвести до уровня пешки в нашей игре. Для этого, помимо сказанного, надо категорически прекратить все торговые сделки с джерри, хоть и выгодные тактически, но несущие огромный стратегический вред. И пусть нас не смущает упущенная прибыль – победив, мы возьмем с побежденных все.

– Относится ли это к уже заключенным контрактам? – прищурился «ковбой».

– Вам мало Испании? – спросил толстяк. – И очень интересный вопрос, откуда они узнали про уран? Каудильо – это ведь ваша креатура?

– Положим, не только моя, – ответил «ковбой», – и я еще не сошел с ума, чтобы допустить появление сверхоружия у какой-то другой стороны.

– А вот это вопрос, – сказал военный. – Думаю, для вас не секрет, что в определенных кругах уже открыто говорят, что известный район Нью-Йорка – это грандиозная афера с тратой бюджета неизвестно куда. Если яйцеголовые завтра заявят, что фокус не удался, расходы казны кто-то возместит? Нет, господа, лично я не думаю, что это умысел в чистом виде, но… Даже сами умники не могут дать гарантии, что у них получится. Так, может, кто-то, пусть и патриотически настроенный, решил взять долю и с гуннов, через испанского посредника? Если это не супероружие, а блеф? И если окажется, что гунны приняли все всерьез и разыграли многоходовую операцию, результатом которой стали наши потери? Вы понимаете, что будет, если это подвергнется огласке? Боюсь, что тогда одного бедняги Кинга на роль козла отпущения будет мало.

– Уступаю, – произнес «ковбой». – И что будем делать с каудильо? Мне он казался разумным человеком…

– Он сам сделал выбор, – сказал толстяк. – Кого предлагаете взамен?

– Еще не решили, – ответил военный. – Испания – это такой гадючник… В любом случае, сначала будет наша оккупационная администрация, а после посмотрим.

– «Кузены» уже войну объявили? – спросил «ковбой».

– Как только разберутся с эскадрой гуннов. Смысл объявлять войну, если не можешь немедленно нанести ответный удар?

– Наше участие? – заинтересовался «аристократ».

– Шесть дивизий из числа уже находящихся в Англии. И конечно, авиация. Очень жаль, что у нас нет восемьдесят второй десантной.

– Португальцы?

– А что им еще оставалось? Единственно, снабжать армию придется нам самим, местных ресурсов не хватит.

– Сроки?

– В течение июня-июля. У нас войдет в строй «Нью-Джерси» и вернутся с Тихого океана «Алабама» и «Саут Дакота». «Эссекс» полностью войдет в строй, закончив боевую подготовку авиагруппы, «Лексингтон» и «Йорктаун» будут приняты флотом. Чтоб не повторилось таких же гуннских неожиданностей.

– Если до того они не вторгнутся в Португалию сами.

– Это возможно лишь при одном условии. Если каудильо вдруг бросится в войну, отбросив всякие намеки на нейтралитет.

– Ну если мы уже решили…

– А откуда каудильо может это знать? Что до фюрера, то не думаю, что он желает получить сейчас еще один сухопутный фронт. До того, как прояснится обстановка на Востоке.

– Тогда все складывается наилучшим образом, – подвел итог толстяк с сигарой. – У нас есть еще достаточно времени, чтобы вступить в войну во всеоружии. Джентльмены, какие новости о программе кораблестроения?

– Решение о выдаче заказа на «Монтаны», все пять, уже принято, – ответил военный. – И решение про ускорение работ на «Иллинойсе» и «Кентукки» тоже. Окончательно же бюджет пройдет через Конгресс на следующей неделе. Но думаю, никто не захочет быть обвиненным в непатриотизме.

Берлин, рейхсканцелярия, вечер 4 мая 1943 года

– Итак, господа, я принял решение. Первоочередной задачей на самое ближайшее время я считаю захват Гибралтара и Мальты, оккупацию Португалии и развитие успеха в Африке! И это будет сделано не в ущерб действиям на Восточном фронте, а ради достижения там решительного успеха!

Взгляните на карту. Очевидно, что с падением Гибралтара и Мальты положение англичан в Средиземноморском театре войны становится катастрофическим! Роммель, вы просили у меня подкреплений, стоя у ворот Каира? Теперь вы получите все требуемое, восемь свежих дивизий, в том числе две танковые, не считая итальянских войск. Вы наступали, без топлива и снарядов, на превосходящих числом англичан – теперь же, без сомнения, вы сумеете повторить тот успех, имея над противником преимущество в снабжении и равные силы.

Мы превратим Средиземное море в наше внутреннее озеро. И я не потерплю больше независимой политики Муссолини, хоть он мне и друг! Если Италия будет полностью защищена от вторжения, то, значит, она сможет послать войска туда, где это требуют наши интересы, хоть на Восток, хоть к Суэцу! Также с захватом Гибралтара станет возможным объединить флоты Италии, Франции и рейха. Базируясь на испанских и португальских портах, такой флот сделает невозможным проведение чужих конвоев вдоль атлантического побережья Африки, у британцев останется один безопасный путь в Индию и к Суэцу, через Панамский канал, фактически вокруг земного шара!

И все это будет для нас не конечной целью. Взяв Каир и Суэц, германские войска дойдут до Ирака, где встретят самый дружеский прием, там ведь помнят еще Рашида Али? А захват иракских нефтепромыслов решит для Германии топливную проблему раз и навсегда! После чего я рассчитываю, что Турция также вступит в войну на нашей стороне – ради возвращения себе хотя бы части территории бывшей Османской империи. И в помощь Восточному фронту – мы нанесем русским удар сразу по двум направлениям, через Кавказ с юга, захватив Бакинские нефтепромыслы, и в Среднюю Азию через Иран, поразив русского медведя в мягкое брюхо. И вы, Гудериан, ударом на юг с Орловского выступа отрежете русскую группировку у Днепра, как это удалось вам полтора года назад.

Я верю, что лишь германской армии по силам столь грандиозные задачи! Мы прошли Европу меньше чем за год! Так отчего не сумеем за полгода завоевать Африку и Азию? Поражения этой зимы были вызваны гнусным предательством, но теперь мы очистили свои ряды от изменников, и взгляните на блестящие победы нашего флота над внешне более сильным врагом, какой результат?! Я ожидаю, что армия окажется не менее победоносной. Иначе буду считать, что части предателей удалось избежать заслуженной кары!

Так не обманите же моего доверия и надежд!

История Второй мировой войны, альтернативно-историческое издание Института военной истории Министерства обороны СССР. 1994. Т. 6, ч. 2, гл. 10 (Военные действия в Атлантике и в Западной Европе)

К весне 1943 года советско-германский фронт оттягивал у Германии все больше сил и ресурсов. Результатом этого было значительное ослабление германских военно-морских, а особенно военно-воздушных сил, действовавших в Атлантике и Средиземном море. В то же время союзники, уделив большое внимание противолодочной обороне, достигли известных успехов, что породило неоправданный оптимизм, недооценку врага и, что самое опасное, убеждение, что отныне основным, если не единственным, противником будут подводные лодки.

К марту-апрелю 1943 года советско-германский фронт временно стабилизировался по линии реки Днепр, ввиду необходимости для советских войск пополнить запасы после зимнего наступления, восстановить коммуникации, подтянуть тылы. В этой обстановке немецко-фашистское командование решило обезопасить свой тыл, поддержав своих партнеров по коалиции, Италию и Испанию, устранить даже теоретическую возможность открытия англо-американцами второго фронта, чтобы, мобилизовав все ресурсы захваченных европейских стран, перейти в наступление на Востоке.

Сухопутные силы так называемого «Европейского рейха» на западе были увеличены на 30 дивизий, сформированных из «добровольцев», набранных во Франции, Голландии, Бельгии, Дании, Норвегии, Хорватии. Также для действий на Пиренейском полуострове, против Гибралтара, в Марокко и Алжире, Еврорейх мог рассчитывать на 39 испанских дивизий (включая формируемые по мобилизации после вступления Испании в войну). Наконец, Муссолини, по категорическому требованию Гитлера, согласился выделить в экспедиционную армию Северной Африки 20 итальянских дивизий (включая 2 для десанта на Мальту и 10 уже находящихся в Тунисе). Собственно Германия выделяла всего 11 дивизий (включая 7 в группе армий «Африка» в Тунисе), но это были ударные, элитные части – из них 3 танковые, 3 мотопехотные, 1 горно-егерская, 1 парашютно-десантная. Итого 100 дивизий, что при временном захвате стратегической инициативы, использовании внутренних коммуникационных линий, нарушении коммуникаций союзников и возникшем разногласии между английской и американской сторонами, дало Еврорейху перевес. Союзники имели в Северной Африке всего 18 дивизий (4 американские, 12 британских, 2 французские). Следует отметить, что первоначально эти войска были полностью укомплектованы, отлично оснащены и не испытывали недостатка в снабжении – в отличие от упомянутых 17 итало-немецких дивизий, из-за некомплекта реально соответствующих по боеспособности не более чем 10 полнокровным соединениям.

Значительное внимание Еврорейх уделил наращиванию своей воздушной мощи. Если к началу ноября немецкая авиация имела на этом театре 940 самолетов, значительная часть которых базировалась на аэродромах островов Сицилия и Сардиния, то в декабре их численность возросла до 1220, а в апреле до 1650. Кроме того, итальянская авиация имела в этом районе около 515 самолетов, из них 200 бомбардировщиков (в основном торпедоносцев) и более 180 истребителей. Особо следует отметить, что две бомбардировочные эскадры, одна KG100, на До-217, для Средиземного моря, другая KG50 на новейших Хе-177, для Атлантики, были подготовлены к использованию управляемых планирующих бомб, о которых союзники на тот момент не имели никакого представления, интересно, что стимулом для ускоренной разработки этого оружия в Германии было успешное применение советским ВМФ управляемых крылатых ракет по немецким кораблям и аэродромам в Норвегии осенью 1942-го (см. наст. издание, т. 6, гл. 6: «Борьба на морских коммуникациях»).

Несомненным успехом для немцев было то, что им удалось обеспечить внезапность. Так, горючее, боеприпасы, авиационно-техническое имущество было заранее переброшено на испанские аэродромы под видом «помощи для Испании». В результате полной неожиданностью для англичан оказалось, что авиаудар по Гибралтару, который позже назвали «европейским Перл-Харбором», был нанесен меньше чем через сутки после объявления о вводе в Испанию войск Еврорейха. Однако главным фактором, сыгравшим свою роковую роль, было благодушие союзников, не ожидающих от противника столь решительных и энергичных действий. То есть налицо был авантюризм, ставка на ошибки врага, в данном конкретном случае полностью оправдавшаяся, – характерная особенность германского военного планирования.

Наиболее слабой составляющей вооруженных сил Еврорейха был флот. И без того уступающий союзному, он понес огромные потери на северном театре от действий советского ВМФ. На тот момент в распоряжении Еврорейха к действиям в Атлантике были способны лишь один линейный корабль («Шарнхорст») и авианосец («Цеппелин»), плюс два французских линкора («Дюнкерк» и «Страсбург»), и шесть итальянских (в том числе лишь два современных). В то время как один лишь британский флот имел двенадцать линкоров и семь авианосцев, с учетом же ВМС США превосходство союзников на море становилось подавляющим. Чтобы компенсировать это, немцы сделали ставку на планирование, с правильным выбором места и времени. И это удалось им в полной мере. Момент был выбран исключительно удачно, когда США имели в Атлантике лишь корабли, проходящие боевую подготовку, а потому не могущие считаться полностью боеспособными, а у Англии значительная часть военно-морских сил находилась на удаленных театрах или в ремонте.

Прежде чем мы приступим к подробному рассмотрению рейда эскадры Тиле, заметим, что утверждения о «гениальности» этого «величайшего европейского тактика морской войны», весьма распространенные в современных западных источниках, не имеют под собой основания. Именно Тиле был командующим немецким Арктическим флотом в период его наибольших поражений, фактически разгрома, гораздо меньшими силами нашего Северного флота – и, что характерно, против советских моряков этот германский адмирал не показал абсолютно никаких талантов великого флотоводца! Подлинная причина успеха рейда Тиле в том, что это была по сути первая на Атлантическом театре операция взаимодействия разнородных сил, палубной авиации, надводных кораблей и подводных лодок, к противодействию которых союзники оказались совершенно не готовы.

Испания, Гибралтар

Мне не в чем каяться. Если вы уже вынесли нам приговор, так делайте свое дело и прекратите эту комедию. Единственное, о чем прошу, о замене повешения расстрелом. У нас, в Англии, вешают лишь разбойников и воров, а мы все же честные солдаты, принесшие присягу нашему королю Георгу.

О каких преступлениях вы говорите? Если мой король что-то требует от вашей страны, не нам, его солдатам, судить, зачем он это сделал, наверное, были основания. Вы подло напали на нас, атаковав наш флот, вы открыто встали на сторону нашего врага в этой войне. Как еще следует понимать ваш ответ на ультиматум, «обеспокоившись за наш суверенитет, вынуждены обратиться к Германии за защитой»? Если вы надеялись, фактически ведя войну, сохранить маску нейтралитета, то никого не обманули, по крайней мере здесь.

Вы напали на нас подло и внезапно. Да, уже четвертый год идет война, но Крепость ни разу еще не подвергалась обстрелу или бомбежке. Мы лишь принимали и отправляли тех, кто шел в бой. Кого-то из гарнизона переводили в Африку, на фронт – но почти никого, с боевым опытом, к нам обратно. Крепость всегда была незыблемым оплотом Британии, сама мысль, что кто-то посмеет ее штурмовать, казалась невероятной. Да, мы слышали про Сингапур – но здесь все же Европа, а не край земли, метрополия рядом. И если нас четвертый год не решались тронуть, но отчего это должно произойти именно сейчас? Нас подвела наша британская обстоятельность, привычка ко всему готовиться не спеша. Встать, умыться, позавтракать – и затем лишь идти на войну.

Германцы вошли в Испанию двенадцатого мая. Нам объявили об этом утром, нет, никаких особых мероприятий не проводилось. В гавани стояла эскадра, «Родней», «Нельсон» и пришедшие только из метрополии новый линкор «Хоув» и авианосец «Юникорн», а также крейсера, эсминцы. Один вид этой армады внушал уверенность, как может быть что-то недопустимое там, где находится британский флот, Роял Нэви? Кто решится заглянуть в дула шестнадцатидюймовых пушек его линкоров? Приготовления к войне – какие, мы же Крепость, считается, что должны быть готовы всегда.

Тем более что вечером должен быть большой концерт. Приехала большая группа артистов из Голливуда, и среди них сама Вивьен Ли, та самая Скарлетт или леди Гамильтон. Была хорошая погода, и чтобы видели все, в качестве сцены была выбрана полетная палуба «Юникорна», расцвеченная, как рождественская елка. И другие корабли в гавани тоже несли иллюминацию, надо же было вдохновить сынов Британии, идущих в бой?

Парни из службы связи постарались, мощные громкоговорители позволяли слышать музыку, наверное, даже на испанской стороне бухты. Песни были… Наверное, дома, слушая их за пивом в пабе, мы замечали их не больше, чем уличный шум, но здесь они говорили нам о том, что где-то есть дом, где нас ждут. Веселье, беззаботность, и никакой войны. Забыть, хотя бы на час, что завтра, возможно, придется умирать, что будут кровь, грязь, окопы или пыль. День, ночь мы идем по Африке. Только пыль от сапог. Эту песню мы проводили молчанием, без аплодисментов, она напомнила нам, кто мы и где. Тогда снова вышла она, Вивьен, – и обратилась к нам с речью. Вы делаете большое и нужное дело, парни, так возвращайтесь же скорее с победой, а мы дома будем вас ждать.

И тут мы услышали самолеты во тьме. Много самолетов. Они шли с северо-запада, могли быть и нашими. Я не знаю, что думали штабные, может быть, не захотели прерывать концерт не разобравшись. Но хорошо помню, что свет на кораблях погас, лишь когда упали первые бомбы. С берега, с четырехсот ярдов, я видел, как вспучилась палуба «Юникорна», летели в стороны обломки и тела, и взметнулся столб пламени от горящего авиабензина. Самолеты выходили из пике и проносились над самой водой, черными птицами апокалипсиса, по ним сначала даже не стреляли. Берег не бомбили, только корабли – но почти все начальство, все штабные, были на «Юникорне», в первых рядах партера. Нет, кажется, досталось еще аэродрому, там вроде бы засыпали после воронки на полосе. Паники не было, была неразбериха, кому и куда бежать, есть ли угроза штурма с моря или с суши? Все спешили занять позиции по тревоге, но пока добежали, все уже закончилось. Было тихо и темно, никто больше нас не атаковал.

Джерри бросали тяжелые бомбы, по тонне. «Юникорн» горел всю ночь, а затем опрокинулся и затонул там же, у причала. «Родней» получил бомбу в надстройки, там все разворотило. Тяжелее всех, не считая «Юникорна», пришлось старине «Нельсону»: две бомбы, два прямых попадания по тонне было слишком даже для него. Подорванный еще раньше вашей предательской торпедой, он накренился на левый борт и сильно сел носом, а затем, когда палуба до первой башни ушла в воду, вдруг перевернулся кверх килем, это случилось ночью, и говорят, водолазы слышали, как наши парни, заживо погребенные в его отсеках, стучали по корпусу, в надежде что им помогут. Один лишь «Хоув» не пострадал, хотя две бомбы взорвались в воде очень близко, было сотрясение, даже где-то разошедшаяся обшивка, но ничего серьезного. Откуда я в этом разбираюсь, хоть сухопутный? Падре, я из Белфаста, работал на верфи «Харланд энд Вольф». А отчего не попал во флот или технари береговой базы? Давайте не будем о том сейчас…

Помню, нас всех, сразу после налета больше всего волновало, жива ли Вивьен. Оказалось, что ее сбросило с палубы в воду, и кто-то сам прыгнул вслед, помог ей выбраться на берег. Погибло очень много людей, даже на «Роднее», наверное, половина экипажа, там ведь все были на верхней палубе, да еще старались залезть повыше, чтобы было лучше видно, – представляете, что было, когда в эту толпу попал тонный фугас? И не всем упавшим в воду, особенно раненым или контуженым, повезло так, как Вивьен. И что было делать с «Нельсоном», будь у нас оборудование, можно было бы прорезать дно, установить шлюзовую камеру, вывести на поверхность тех, кто живой, – но у нас не было ничего этого, а ждать, пока привезут из метрополии, было бесполезно. Кажется, водолазы пытались протащить шланги, подать воздух в отсеки. Может быть, им и удалось бы кого-то спасти, если бы нам дали время.

Падре, не надо говорить мне, что у вас не было в Крепости шпионов. Откуда еще джерри узнали про концерт, выбрав столь удачный момент для удара? А правда, что они же захватили французский флот в Тулоне, заранее и тайно введя на базу своих переодетых солдат со спрятанным оружием, как нам рассказали? Потому не надо нас винить, что мы в ответ должны были провести изоляцию «потенциально враждебного элемента» – все испанцы, работающие в Крепости, были арестованы и до выяснения заключены в подземелья Скалы. Насколько мне известно, насилие применялось в пределах допустимого, никаких эксцессов не было.

Утром был второй налет. Совсем нестрашный на вид, не похожий на то, что было ночью. С десяток больших самолетов, похожих на наши «галифаксы», появились на большой высоте, наши девяностамиллиметровые зенитки стреляли и, кажется, зацепили один, он ушел дымя и со снижением. Но они до того успели сбросить бомбы, по одной каждый, причем бросали как-то странно, поодиночке, с заметными интервалами, зато невероятно метко. Две бомбы попали в «Родней», одна в «Хоув». Причем на «Хоуве» пожар был дольше и сильнее. Но к вечеру его потушили, и ночью эскадра ушла. И на борту «Хоува» в Англию отбыла наша Вивьен. Остался лишь «Родней», приткнувшийся у берега. Нам сказали, что флотские оставили его в поддержку.

Затем, на третий или четвертый день, нам объявили, что на испанской стороне уже находятся немцы, ставят батареи, размещают войска для штурма. Это оказалось правдой, когда над нами снова появились самолеты, на этот раз это были Ю-88, как над Лондоном в сороковом, и наши зенитки открыли огонь, по их позициям почти сразу ударили артиллерией со стороны перешейка. Тогда ответил и «Родней», своими шестнадцатидюймовыми, также стреляли батареи «Каролина», «Тови» и Чертова Пасть. В ответ с испанской стороны бухты полетели пятнадцатидюймовые снаряды из наших же пушек, которые мы продали испанцам, таких же как на наших старых линкорах, «тип R», и «Элизабет». Вечером обстрел повторился, причем целились явно не в крепость, а в «Родни», ну еще досталось нашим батареям. Кто-то радовался, а умные говорили, значит, немцы собираются брать нас штурмом, зачем им свою будущую базу разрушать?

Первый штурм мы отбили играючи. Успев оборудовать сухопутный фронт – солдат под обстрелом зарывается в землю, подобно кроту, очень быстро – даже если эта земля тверда как камень, а инструментов мало, ничто так не стимулирует работу, как желание жить. Если бы мы действительно готовились напасть на вас, мы бы все тут залили бетоном, соорудили бы форты, не уступающие линии Мажино. Но Крепость двести лет была всего лишь тыловой базой, никто и никогда не пытался ее штурмовать. А Британия думала, что если у нее первый флот мира, то никто не посмеет тронуть ее солдат. И тогда эти, кто шел на нас в атаку, в полный рост, почти не пригибаясь и не залегая, жестоко поплатились, у наших пулеметов раскалялись стволы, впереди все было усеяно телами, полтора километра по ровному открытому месту, зажатому морем с обеих флангов! Мы легко отбили этот штурм – но за ним последовал второй, теперь там была не одна пехота, но и танки. Это были французские В-1, и нам было неприятно видеть, что наши двухфунтовые и даже шестифунтовые[21] не пробивают их броню. И немецкая артиллерия в этот раз работала гораздо активнее, пристрелявшись и к линии нашей обороны, и к позициям наших стационарных шестидюймовых батарей, так что пришлось выдвигать на прямую наводку зенитки. И эту атаку отбили, ценой потери десятка девяностомиллиметровых, большие потери были и в пехоте, враг прорвался до аэродрома, местами дошло до гранат и даже штыков.

Оказалось, против нас сражаются не немцы. Мы взяли несколько пленных, которые все оказались французами, и за участие в войне им обещано полноправное гражданство Еврорейха. Тогда мы поняли, что это за война. Раньше было много империй: русская, германская, австрийская – но была лишь одна Империя, без указания страны, и все понимали, о ком речь; точно так же Королевский флот, Роял Нэви, в мире лишь один. Значит, сейчас война не за что-то мелкое, а за право называться той единственной Империей, нам бросили вызов, и мы обязаны достойно ответить или перестать быть тем, кем были уже века!

Так сказал нам наш полковник, держа в руке шпагу, – из всех офицеров гарнизона он один носил этот старомодный атрибут, доставшийся ему от отца, убитого на Сомме, а тому от деда, погибшего в битве с бурами – впрочем, может быть, это лишь солдатские байки. Но он действительно был наш Командир, строг, но справедлив, мы в него верили. Ведь надо же солдату верить, что большое начальство все видит, все знает и правильно приказывает, что нам делать.

Мы не расстреливали испанцев! Они пытались вырваться, паника или бунт, смяли нашу охрану. Тогда, чтобы их остановить, штольню забросали гранатами и открыли огонь из пулеметов. Но убитых было не больше сотни, ну, может, двухсот, а оставшихся, две тысячи голов, загнали обратно. Трупы кидали в воду, во избежание эпидемии, не было возможности хоронить, как наших погибших, ведь обстрелы продолжались. Сбрасывали с запада, в бухту, тела прибивало к испанскому берегу – но это было низко и подло с вашей стороны – устраивать спектакль с опознанием погибших родственниками, и утверждениями, что «проклятые британцы расстреляли всех»! Большинство испанцев были убиты после, немецкими газами и огнем. Вы можете в этом убедиться, опознав погибших в тоннелях. Нет, мы не убивали их во время последнего штурма, нам было не до того!

Нас ведь было не слишком много, солдат боевых подразделений. Большинство в гарнизоне составляли тыловые, технари, снабженцы, обслуга. Ну и артиллеристы, зенитчики, но не обученная пехота. Наверное, надо было ставить в строй всех, но мы поначалу воевали, как требует устав, желая избежать лишних потерь. Ну а после было уже поздно.

Бедный «Родней», лишенный хода, он терпел многочисленные попадания немецких снарядов. Шестидюймовки для линкора не слишком опасны, но когда их много… А еще были тяжелые «чемоданы» от испанцев, с батареи, которую мы никак не могли подавить, и бомбежки, имеющие целью все тот же корабль. Он умирал медленно и мучительно, становясь все слабее, и наконец прекратил огонь совсем, сев на грунт. Палуба и орудийные башни остались над водой, но машины и погреба были затоплены, стрелять больше было нельзя. Остатки экипажа сошли на берег, в окопы.

И если раньше обстрелы были короткими и быстро смолкали, когда вступали в дело шестнадцатидюймовки линкора, то теперь они могли длиться часами. А крепость могла отвечать лишь малым числом батарей не выше шестидюймового калибра, самая мощная наша артиллерия находилась на юге полуострова и была направлена в море. У нас не было в гарнизоне тяжелых полевых батарей, в самом начале стреляли еще и 90-миллиметровые зенитки, но, когда ответным обстрелом многие из этих орудий были повреждены и были потери в расчетах, зенитчикам запретили стрелять, чтобы не оставить крепость без ПВО.

Мы уходили под землю. Благодарение Господу, что все склады, казармы, госпиталь, мастерские были в тоннелях под Скалой, сотни метров скального грунта не мог пробить никакой снаряд или бомба. Тыл наш был надежно укрыт – но это не помогло нам, когда начался третий штурм, сначала обстрел, затем идут танки с пехотой. И дымовая завеса с моря, нет, я не видел, как ее поставили, самолет пролетел или дымовые снаряды. Я был на правом фланге, у самой Скалы, что творилось слева, мне рассказали выжившие. Да, мы ждали, что под прикрытием дыма попробуют высадиться на берег, но думали, что это будет вспомогательный, отвлекающий удар. Тем более что на этот раз танков было больше, и за ними шли полугусеничные бронетранспортеры с пехотой. И мы, наученные опытом, что было раньше, стянули на рубеж почти все силы, в порту остался один батальон или даже рота, не знаю.

Вдруг шквал, одновременно, и бешеный обстрел, град снарядов и мин, и танки, до того неспешно маячившие вдали, быстро двинулись на нас, и из дыма показались катера и лодки, их было много, очень много! Наших там не хватило их сдержать, они высадились в порту, за нашими спинами, и это были уже не французы, а немцы, опытные, хваткие, натренированные десантники-егеря. И мы ничего не могли сделать, отбивая танковую атаку, танки были тоже немецкие, «Марк три», и штурмовые орудия, они расстреливали наши зенитки и противотанковые пушки, которые могли помешать первой волне их пехоты на бронетранспортерах ворваться на наши позиции, а за ними бежала вторая волна, это были французы и испанцы, и их тоже было очень много.

Все было кончено очень быстро. Да и глупо держать перешеек, когда враг уже у вас за спиной. Но если мы, оборонявшиеся на восточной стороне, сумели отступить в относительном порядке, то возле порта и таможни была бойня, из которой вырвались единицы. Затем было несколько часов мясорубки на склонах Скалы, где мы пытались зацепиться, но без успеха, у немцев были опытные командиры, слаженные подразделения, отлично обученные солдаты – а у нас какое-то сборище из тыловых, разбавленное останками нас, успевших отойти с перешейка, нередко под началом нестроевых командиров. Нас загнали в тоннели под Скалой. Держа под прицелом входы, мы слышали, как немцы предлагают нам капитулировать: ваше сопротивление бессмысленно, сдавайтесь!

Мы не сдались. Было и наше английское, «бульдожье» упорство, а еще русский фильм, который нам прислали из Америки. И как сказал полковник, мы, англичане, лучшие солдаты мира, не проигравшие еще ни одной войны, – и у его отца был Крест Виктории, отлитый из бронзы взятых в Севастополе русских пушек, а ведь эти русские в Бресте держались месяц, и, значит, нам, солдатам империи, стыдно капитулировать, неужели мы хуже каких-то русских? И мы дрались, как в том фильме про Брестскую крепость, в полутьме под каменными сводами, задыхаясь от поднятой взрывами пыли, – но нам было легче, по фильму, у русских там не было еды, патронов, медикаментов, а нам достаточно было за всем этим спуститься на нижний ярус подземелий. И все равно было страшно. Знаете, как это, когда под огнеметом плавятся камни и кирпичи? А ты слышишь жуткий крик тех, кому не повезло, и знаешь, что будешь следующим, если не достанешь этого гада раньше, чем он достанет тебя? И яростные, беспощадные стычки накоротке, когда в ход идут уже не гранаты, а штыки, приклады, кулаки и даже зубы, когда нет ни отступления, ни плена, и люди превращаются в диких зверей, воющих и рычащих. Какое тут искусство войны – так, наверное, сражались дикари сто тысяч лет назад!

Все же у нас начинало получаться так воевать! Мы держали оборону в тоннелях, а немцы были хозяевами наверху. Еды и патронов должно было хватить на месяцы, вот с водой было хуже, водосборники с поверхности мы перекрыли, опасаясь, что немцы вольют туда яд и отравят воду в резервуарах, у нас оставался лишь этот ограниченный запас. Но мы надеялись, что продержимся, нас обязательно освободят, ведь Британия никогда не смирится с потерей территории, придет флот, высадит десант, немцев разобьют, и настанет день, когда мы услышим сверху слова по-английски: «Эй, кто там, выходите!» Мы не знали, что Мальта тоже пала, а флот понес тяжелейшие потери. И что дома нас уже списали со счетов, зачислив в графу выбывших.

Да, нам предлагали сдаться. Приводили к входу в тоннель какую-то шишку из наших же, попавших в плен, и он орал: «Приказываю капитулировать!» А немец после кричал: «Если вы не подчинились приказу представителя своего же командования, то вы отныне не военнослужащие, а бандиты и с вами поступят соответствующе. Выходите, кладите оружие, и вам сохранят жизнь!» Но наш полковник сказал, что лично пристрелит каждого, кто струсит. Он был кремень, старый вояка, если бы такими в британской армии были все, мы бы сейчас брали Берлин.

Тогда немцы пустили в подземелье дым. Такой густой черный едкий дым, как от сжигаемых автомобильных шин. Те, кто были у выходов, бежали вниз с криком: «Газы!» Мы успели отступить в нижние галереи, спешно перекрывая проходы досками, брезентом, палатками, одеялами – всем, что оказалось под рукой. На складе нашлись и противогазы, и противоипритовые костюмы, ведь мы не были уверены, что это не то, что было под Ипром. Экипировавшись по полной, мы успели снова занять оборону у входов, когда немцы наконец вошли в подземелье, мы встретили их свинцом. Теперь те, кто выходил в «боевую вахту», обязательно снаряжались в химзащиту, тоннели были перекрыты спешно возведенными газонепроницаемыми переборками, оборудовались отсеки-убежища. Мы готовы были сражаться дальше, дух наш был так же тверд.

Какое-то время нас не беспокоили. Мы уже шутили, что джерри решили взять нас измором, не зная, что им еще предпринять. А они уже подвезли к Скале цистерны с бензином. И это был ужас, наши перегородки в тоннелях могли сдержать газ, но не огненную горящую реку. Горел даже воздух, насыщенный парами бензина, теряя выжигаемый кислород, подземелье превратилось в пекло, и те, кто избежал страшной смерти в огне, погибали от удушья или отравления. Выжить под землей было нельзя, и мы, все, кто еще остался, пошли на прорыв. Что стало с полковником, не знаю, я оказался старшим в группе, которая вылезла у Чертовой Щели. И мы с налета захватили эту бывшую нашу батарею, на которой оказались лишь какие-то тыловые немцы, техники, под охраной десятка солдат. Теперь нас обвиняют, что мы не соизволили по всем правилам какой-то конвенции взять их в плен. Так я отвечу: мы были почти уже мертвецами! Мы, кто горел и задыхался в тоннелях, были уже по ту сторону, нам хотелось лишь одного – захватить с собой побольше врагов.

После мы заняли оборону в бетонных двориках той самой батареи. И отбивались, сколько могли – последние защитники крепости. Французские шавки ничего не могли с нами сделать, и тогда на нас пошли немецкие егеря, нас забрасывали минами, жгли огнеметами, а мы держались целый час.

Вот и вся моя исповедь, падре, – а в отпущении грехов я не нуждаюсь. Солдат не убийца, он лишь исполняет долг. Скажите только, какое сегодня число? Двадцать шестое мая? Выходит, мы держались всего десять дней. Или целых десять. Я ни о чем не жалею – мы сделали, что должно и что могли.

Одни говорят, что дьявола нет,

Что он подох вчера в обед

И был зарыт на псарне.

«Все это не так, – другие твердят, –

Он жив, как тысячу лет назад».

Они говорят, что он солдат

Сраной британской армии[22].

Вы спрашиваете, падре, отчего я, ирландец, католик, служу в британской армии и умираю сейчас за английскую корону? Если честно, то когда-то я думал, должен же кто-то, пройдя военную школу, научить наших ребят хорошо и правильно убивать английских свиней. Но за эти дни под землей я понял иное. Католики и протестанты, ирландцы и англичане – это все наши внутренние разборки. И какими бы свиньями ни были англичане, фюрер намного их хуже!

И больше мне нечего вам сказать.

Прими, Господь, мою душу, сержанта Джона О’Лири из Белфаста. Аминь!

Атлантика, 10° западной долготы, 48° северной широты, 5 мая 1943 года

Дежавю, или эластичность истории! Это уже было: совсем другое море, далеко отсюда, на краю земли, и эти же два корабля, ну не эти, но их систер-шипы, «Принс оф Уэллс» вместо «Йорка» и «Рипалс» вместо «Ринауна». И еще одно дежавю, пока не состоявшееся в альтернативной реальности, ведь именно «Йорк» в знакомой нам версии истории стал палачом «Шарнхорста»! А будет еще третье дежавю…

Но обо всем по порядку!

Два больших корабля шли курсом на юго-запад. Присутствовал и эскорт, легкие крейсера «Мауритис» и «Уганда», и шесть эсминцев. Вообще развертывание британского флота в океане началось еще второго мая, сразу по получении информации о немецкой эскадре. Разумно было не гоняться за противником по океану, а навязать ему бой по возвращении, когда у него будут на исходе топливо и боеприпасы и вероятны боевые повреждения. Норвегия, Франция, Гибралтар? Последнее предположение казалось невероятным, однако немецкий адмирал уже показал себя очень нетрадиционно мыслящим человеком. И Средиземное море было тем театром, в отличие от Атлантики, где Еврорейх реально мог претендовать на превосходство. А на что способна объединенная немецко-французско-итальянская эскадра под командованием весьма талантливого, решительного и энергичного флотоводца, показал бой у Азорских островов, когда один слабовооруженный линейный крейсер расправился с целой эскадрой во главе с первоклассным, хотя и поврежденным, линкором. Франция также была местом предельно неприятным, именно для британского высшего руководства – а попросту, воплощением в явь надуманного кошмара, суперлинкор потрясающей мощи, угрожающий выйти на коммуникации, вот только не на русские, а на британские! И что за дело, если «Шарнхорст», в отличие от «Тирпица», не тянул на «супер» внешне, вот только именно внешне, ведь «Тирпицу» за всю его карьеру ни разу не удалось нанести союзникам таких потерь, какие теперь реально были на счету «Шарнхорста»! Проблема была в том, что у великого и могучего британского флота было совсем немного быстроходных линкоров, какие могли бы стать достойным противником, а участь «Айовы» заставляла относиться к немцам предельно серьезно. Из пяти современных линкоров класса «Кинг Джордж» в наличии и в строю было три, «Уэллс» погиб в декабре сорок первого, «Энсон» все еще стоял в доке, исправляя повреждения, полученные в ходе «охоты на „Тирпиц“», которую заокеанские союзники отчего-то именовали «конокрадством». Потому в состав охотников сейчас срочно включили «Ринаун», выпихнув его из ремонта в Росайте и усилив им «французскую» группу. Ну а утюги «Нельсон» и «Родней», при всем уважении к их шестнадцатидюймовому калибру, были бы полезны только при бое в Гибралтарском проливе, так как догнать противника и навязать ему бой они категорически не могли. Также, поскольку северная и центральная группа могли быть поддержаны самолетами Берегового Командования, единственный имеющийся под рукой авианосец «Юникорн» включили в Гибралтарскую эскадру.

Страшно было за летчиков. Но британцы никогда не бежали от опасности. И если надо было любой ценой обнаружить в океане эскадру противника, радировать координаты, ну а после, как повезет, удастся или нет уйти от спешно поднятых палубных «мессершмитов»… но у Англии ведь много храбрых летчиков, как и моряков? Два самолета, «Галифакс» и летающая лодка, уже пропали, еще один «Сандерленд» успел скрыться в облаках, но о постоянном слежении за немцами нельзя было и думать, только несколько «точечных» обнаружений. В любом случае при удаче немцы должны были заплатить за все!

Немцы, правда, тоже проявляли активность. Несколько раз были замечены их разведчики, однажды эсминцы бомбили субмарину, безуспешно, но атаку сорвали. И когда после полудня была замечена группа самолетов, похожих на «Веллингтоны», такие же большие, двухмоторные, это была особенность «Хейнкелей-177», четыре двигателя стояли в двух спаренных гондолах – никто на британской эскадре не воспринял угрозу всерьез, попасть бомбой в движущийся корабль с горизонтального полета на высоте шесть километров было практически нереально. Причем английским морякам это было известно лучше, чем кому бы то ни было, ведь именно это когда-то было их пугалом на Средиземном море, итальянская воздушная мощь, основу которой составляли многочисленные горизонтальные бомбардировщики. На бумаге в мирное время эта угроза казалась внушительной, но с началом войны выяснилось, что итальянцы совершенно не умеют взаимодействовать с флотом, бомбя с одинаковым усердием и своих, и чужих и, что примечательно, ни разу ни в кого не попав! А ведь довоенная итальянская авиация имела высокую репутацию, фейерверк рекордов и перелетов, внимание самого дуче, боевой опыт испанской войны – и все это оказалось блефом при испытании войной. Так что к бросанию бомб по кораблям с большой высоты британцы не испытывали ничего, кроме презрения, и были абсолютно правы, по реальному боевому опыту.

Вот только бомбы, сейчас подвешенные в бомболюках «Хейнкелей», пятидесятой бомбардировочной эскадры люфтваффе, еще не применялись против настоящего противника никогда, только на полигонах. Первые в мире «умные» боеприпасы, корректируемые авиабомбы «Фриц-Х», в нашей истории использованные осенью сорок третьего. В этой, альтернативной реальности, ракетные удары по Банаку и Хебуктену, вкупе с дотошностью группенфюрера Рудински, подключившего к вопросу спецов-конструкторов, заметно ускорили работы – хотя скопировать неизвестное оружие русских не удалось и даже с воспроизведением материала были проблемы, внимание «свыше», рост финансирования, да и просто уверенность, что это реально создать, сыграли весьма стимулирующую роль. И готовые к применению бомбы появились на пять месяцев раньше – против совсем другого противника. В нашей истории это были итальянцы, уже вышедшие из войны. Здесь «Хейнкели» заходили в атаку на английские корабли. Причем если итальянцы, уверенные, что война для них уже закончена, даже не сыграли боевую тревогу, то британцы успели открыть зенитный огонь.

Будь корабли американскими, все могло быть иначе. Универсалы 127/38 недаром состояли на вооружении до начала семидесятых, отличная СУО, автоматически связанная с радаром, снаряды с радиовзрывателями, были бы очень серьезной проблемой для больших и неманевренных самолетов даже на шестикилометровой высоте. Но вот англичане ничем подобным похвастаться тогда не могли. Статридцатитрехмиллиметровые пушки, тяжелый зенитный калибр «королей», были в большей степени орудием противокорабельным при отличной баллистике: слишком тяжелый снаряд, малая скорострельность, устаревший дистанционный взрыватель, не позволяющий оперативно выставить дальность разрыва. Так что зенитный огонь был для немцев доставляющим некоторое беспокойство, но не более того.

Телекамеры на бомбе не было. Хотя конструкторы, прочтя переведенную с русского фантастическую книжку, вышедшую как раз после тех точных и мощных русских ударов и отчего-то сразу же изъятую НКВД, пытались воспроизвести приведенную там схему. Но не получилось, и решение было самым простым, трассер на бомбе, хорошо видный бомбардиру-оператору, в обязанности которого входило командами вверх, вниз, в стороны удерживать на одной линии свой глаз, падающую бомбу и цель. Вероятность попадания была, конечно, не сто процентов – хорошо, если двадцать-тридцать. Но если сравнить с долями процента при сбросе в таких же условиях бомбы обычной…

И состоялось третье дежавю – не иначе, разные ветви исторических реальностей все же имеют между собой какую-то пока неведомую науке взаимосвязь. Две бомбы, с интервалом в несколько минут, так как самолеты заходили на цель поодиночке, чтобы не мешать друг другу, врезались в палубу «Герцога Йоркского». И никакая броня не могла сдержать бомбу весом без малого в полторы тонны, падающую со скоростью, близкой к звуковой. И если первая бомба, совсем как на «Роме», 9 сентября 1943 года нашей истории, пробив корабль насквозь, взорвалась под днищем, вырвав значительный его кусок, то вторая оказалась смертельной. На «Роме» сначала взорвался погреб противоминного калибра, здесь же сразу сдетонировали погреба носовых башен, первой и второй, по восемьдесят снарядов на каждый из шести стволов!

Что после случается с кораблем, могут рассказать спасшиеся с «Худа», все трое из почти полуторатысячного экипажа, и им еще чертовски повезло.

Еще одна бомба попала в «Ринаун», точно так же как в другой истории в «Витторио Венето». Взрыва боезапаса на этот раз не произошло, как и там, но корпус старого корабля готов был переломиться. И это могло случиться даже от последующего близкого разрыва или на большой волне, так что «Ринауну» сейчас оставалось очень осторожно, не вступая бой, боже упаси, малым ходом двигаться к базе и срочно вставать там в док. Оставались еще два легких крейсера и эсминцы – но как им атаковать днем неповрежденный линейный корабль?

И эскадра Тиле беспрепятственно прошла мимо охотников. Предложение послать вслед один из крейсеров было отвергнуто: что помешает немцам поднять палубные бомбардировщики и нанести преследователю повреждения, мешающие развить ход, после чего «Шарнхорст» развернется и легко расправится с легким крейсером?

Немецкая эскадра вошла в Брест 7 мая, по пути отразив налет британской береговой авиации, два «Бофорта» сбиты истребителями, торпеды прошли в стороне. Экипажи встретили на базе как героев, с пафосом, никому, однако, не показавшим излишним, никогда ведь еще германский флот не одерживал столь славной победы! Были все положенные почести и дождь наград, в этой версии истории именно Тиле, а не пропавший без вести Лют удостоился быть первым героем кригсмарине, кавалером Рыцарского креста с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами. Были, конечно, и недовольные, ведь рейхсфюрер ничего не забывал и тотчас вспомнил: а кто это уговаривал арестовать Тиле как врага рейха? Это просто глупость, несоответствие занимаемой должности – или вредительство еще не пойманных заговорщиков, захотевших скомпрометировать истинного героя? Но эта сторона дела осталась для широкой публики практически незаметной, так, исчезли в неизвестном направлении несколько чинов…

Особое влияние на последующие события оказала запись кинохроники с интервью адмирала. Поначалу, правда, были сомнения, стоит ли ее показывать полностью, включая кадры расправы с плавающими в воде? Решили, однако, показать все, «для поднятия боевого духа», а то в германский флот стало слишком мало идти добровольцев. Да и фильм, смонтированный и режиссированный лучшими мастерами Германии, производил сильное впечатление. Особенно удалась грозная фигура адмирала-берсерка, потопившего самый сильный линкор врага без особых своих потерь. Позабыв о недавних поражениях на Востоке, газеты рейха уже грозили выкинуть американцев с англичанами из Африки и перетопить в Атлантическом океане, «как научил адмирал Тиле»! А на очереди ведь еще был Гибралтар!

Совсем другая реакция была за океаном. Все газеты США бились в истерике, соревнуясь в изобретении достойного наказания: от банального повешения пирата на рее до четвертования. В знакомой нам истории величайшими одномоментными потерями американцев на море были «Рона», потопленная в январе сорок четвертого, тысяча сто погибших, и «Леопольдвиль», декабрь того же года, девятьсот человек. Здесь же, на «Куин Элизабет», «Санта-Розе», в эскадрах «Айовы» и «Карда», всего за три дня погибли почти тридцать тысяч человек! Причем остались живые, сумевшие на плотиках дождаться спасения, свидетели, рассказывающие, как их расстреливали в воде, рубили винтами, приманивали акул! И тот, кто приказал так поступить с десятками тысяч американских парней, вскоре стал известен каждому американцу не меньше, чем каждому немцу. Пират, маньяк, палач, потрошитель и людоед – это были еще самые мягкие эпитеты, которыми награждали Тиле, затмившего по дурной славе Гитлера и японского императора, вместе взятых.

Поток добровольцев на американских призывных пунктах резко возрос. Причем тех, кто желал идти служить именно во флот.

Акулы же и адмирал в глазах американцев вдруг приобрели какую-то мистическую связь: даже были газетные «утки», утверждающие, что Тиле возит на своем корабле гигантский аквариум с акулами, которых кормит исключительно пленными американцами. Впоследствии это стало характерной чертой большинства суперзлодеев голливудских фильмов.

Лондон, резиденция премьер-министра

– Разрешите, сэр?

– Бросьте, Бэзил, для коллеги-журналиста я просто Уинстон. Садитесь. Коньяк, виски?

– Спасибо, коньяк.

– Ну как, выполнили мою просьбу?

– Да, вот отчет.

– Ну а если вкратце?

– Что вам сказать? Вы правы. С осени прошлого года русские стали воевать по-другому.

– И в чем, с вашей точки зрения, причина?

– Мне кажется, она несколько необычна. С середины прошлого года русские стали вести себя так, как будто абсолютно точно знают, что победят в этой войне. Откуда они получили такую информацию, я могу только предполагать.

– Поясните свою мысль, Бэзил.

– Ну сами посудите, Уинстон. Со второй половины прошлого года русские предпринимают огромные усилия, чтобы научиться побеждать с минимальными потерями. Столь распространенные в сорок первом – начале сорок второго годов бешеные атаки «во что бы то ни стало», «не считая потерь», оборона «до последней капли крови» практически прекратились. А если кто-то из их командиров или комиссаров попытается по старинке бросить под гусеницы немецких танков необученных ополченцев, что мы не раз видели в позапрошлом, да и в первой половине прошлого года, то его ждет штрафбат. Как будто они точно знают, что все равно победят, и поэтому не стоит из-за какой-то высотки или выигрыша пары дней класть в отчаянных атаках тысячи бойцов. Изменилось и отношение к оружию. Массовая «дешевая» техника военного времени начинает потихоньку заменяться сравнительно дорогими и сложными образцами. Особенно это видно по появлению на фронте нового среднего танка. Вместо того чтобы совершенствовать освоенную уже производством и весьма хорошо себя показавшую в боях машину, русские, заметьте, ведущие тяжелейшую войну, не пожалели времени, средств и ресурсов на разработку и доводку Т-44, уже поступающего в их гвардейские части. Дорогого и сложного, но куда более надежного, лучше забронированного, вооруженного и оснащенного, чем их весьма неплохая «тридцатьчетверка». А она до сих пор превосходит немецкие средние Pz-III и Pz-IV. Впрочем, Уинстон, должен вам сказать, что нашим танкам и до уровня Pz-III пока далековато.

– Я в курсе. Названный моим именем тяжелый Mk-IV имеет даже больше недостатков, чем я сам.

– Хм, наслышан. Но я сейчас не про наше оружие. Так вот, кроме того, они резко улучшили, опять-таки не жалея сил и средств, подготовку личного состава. И это во время тяжелейшего Сталинградского сражения, при явном дефиците и людей, и времени. Стали массово и качественно готовить очень «дорогих», учитывая немалую стоимость подготовки каждого бойца, сроки и необходимые ресурсы для его обучения, рейнджеров для штурмовых групп и диверсионных частей. Активно вооружают своих штурмовиков и осназовцев весьма недешевым из-за малосерийности специальным оружием и разработанным только для них снаряжением. Эти группы уже отметились и на Севере, и под Сталинградом, и на Кавказе. Под Ленинградом небольшой отряд отлично подготовленных подводных пловцов сумел обеспечить форсирование фронтом большой реки и прорыв укрепленной линии обороны. Всерьез занялись радиосвязью и радиоперехватом. Наши наблюдатели говорят, что они даже специальные роты такие создали – «радиотехнические». Они явно перестали нервничать и спешить, зато начали экономить людей и думать, с кем и чем окажутся после войны. Это хорошо заметно по установившейся сейчас на Востоке оперативной паузе. Я бы так сказал: вместо порыва и натиска большевики стали применять к войне свой любимый плановый подход, пытаясь и в этом деле заменять энтузиастов на профессионалов. Да и импорт их изменился. Теперь русские покупают у нас и в Штатах в большей степени не оружие, а станки и заводы. Причем готовы их брать даже не в ленд-лиз, а за золото.

– Да, неожиданный поворот. Получается, что СССР выйдет из войны более сильным, чем был в сорок первом?

– Ну я бы так однозначно утверждать не стал. Все-таки они потеряли огромную территорию. Миллионы людей погибли, миллионы эвакуированных, миллионы лишившихся жилья, миллионы вывезенных в рейх… Да и сейчас война все еще идет на их территории, а потери хоть и уменьшились, но пока очень велики. Проблемы у них после войны будут большие. Но вот в том, что их сухопутная армия уже сейчас в силах в одиночку справиться и с вермахтом, и с объединенными войсками всей континентальной Европы, я абсолютно уверен. Ну, а после войны русская сухопутная армия окажется сильнейшей не только в Европе, но и во всем мире. Американцам до ее уровня пока очень далеко. Про нашу армию, Уинстон, я просто промолчу. Не хочется о грустном…

– А что вы думаете о событиях в Баренцевом море?

– Я всего-навсего отставной пехотный капитан, Уинстон.

– Не надо кокетничать, Бэзил, я знаю, кто вы.

– Что тут можно сказать… Про саму субмарину вы лучше у технических специалистов спросите, но, думается, русским удалось создать не «ныряющую», как все остальные, а истинно «подводную» лодку, способную длительное время не всплывать на поверхность и при этом двигаться под водой на скорости восемнадцать – двадцать узлов несколько дней, то есть эффективно воевать в составе эскадры надводных кораблей. А это – совершенно иное качество.

А у кригсмарине налицо явная утечка оперативной информации. Тут возможны сразу две причины. Про первую я скажу несколько попозже, а вот вторая… Для управления системами имеющей огромные размеры и, вероятно, очень сложно устроенной «Моржихи» (ведь до нас дошли слухи о нескольких серьезных авариях на этой подлодке) русские вполне могли создать счетно-решающую машину, намного превосходящую нашу «Бомбу Тьюринга». Что, кстати, несколько объясняет убийственную точность ее торпед. А выйдя в море, попытались использовать ее для расшифровки текущих сообщений кригсмарине. Когда получилось, начали расшифровывать и остальное. Кстати, это косвенно подтверждается появлением расшифрованных немецких донесений сначала из русского Приполярья, затем – от группы армий «Север», а сейчас, когда третью машину собрали, и до юга дело дошло.

– Ну а первая причина, Бэзил?

– Тут, Уинстон, я могу только строить гипотезы. Перед войной русскими был разоблачен так называемый «заговор военных». Причем они нашли документы о довольно тесных связях большевистских маршалов с германским Генштабом. Сейчас вскрылись факты о готовящихся генералами немецкого Генштаба покушении на Гитлера и военном перевороте. Похоже, в июле-августе 1942 года к русским перебежал кто-то из весьма информированных заговорщиков. Бывшие при нем документы дали понять дядюшке Джо, что Германия войну уже проиграла. О многом говорит и присвоение высшей награды СССР немецкому подводнику, и поведение активно сотрудничающего с русскими экипажа «Адмирала Шеера». Я тут, кстати уж, или, наоборот, некстати, вспомнил, что прикармливаемый нами полковник де Голль был хорошо знаком и с Тухачевским, и с немецкими генштабистами.

– Ну что ж, понятно, буду думать. Бэзил, а что вы скажете о нашем положении после сдачи Гибралтара? Что нам теперь делать?

– Да ничего хорошего не скажу. Придется запускать русского козла в наш огород, иначе Ближний Восток не удержать.

– Что вы имеете в виду?

– Еврорейх вместе с испанцами и итальянцами теперь контролирует всю западную и центральную часть Средиземного моря. Да и западные берега Африки тоже стали весьма небезопасны. В результате мы не можем снабжать свои войска в Египте из метрополии, и это при том кошмаре, что творится сейчас в Ливии, Роммель вырвался из Туниса, и как скоро он снова подойдет к Суэцу, имея на этот раз лучшее и бесперебойное снабжение и явный перевес сил? Притом что американцы эвакуируют свои войска из Северной Африки, вспомнив, что с самого начала были против «этой авантюры»? А доминионы должного снабжения обеспечить не в состоянии. Кроме того, теперь нам практически никак не перегнать поврежденные корабли на наши заводы для ремонта. В Александрии два подбитых линкора застряли еще с декабря 1941 года. Когда в строй сумеют теперь ввести – не знаю, но выводить их в море при явном превосходстве флота противника – не самый лучший способ самоубийства.

– Согласен. И что же вы предлагаете?

– Придется «уговорить» русских полностью оккупировать Персию. Думаю, долго уговаривать не придется.

– Да уж, они об этом давно мечтают.

– Попробовать надавить на турок, чтобы они открыли для нас и русских Черноморские проливы. Можно предложить туркам совместную, российско-английскую гарантию их неприкосновенности и защиты в случае агрессии. Но вот тут – не знаю, пойдет ли на это дядюшка Джо. Да и осман уговорить – тоже непросто. Можно кинуть русским еще одну кость – гарантировать их преимущественные права в Греции. Если турок удастся уболтать, то мы сможем ремонтировать свои корабли в Николаеве и Севастополе. Думаю, русские скоро их освободят. Да и снабжение нашего Ближнего Востока через Турцию и Иран наладим. Тогда и Египет удержать сумеем, и на Балканы залезем. Правда, вместе с русскими.

– Не нравится мне это.

– Да мне и самому не нравится. Но если на это не пойти, то не уверен, что мы Суэцкий канал удержим. О Египте я уж и не говорю…

– Ну что ж, Бэзил, вашу точку зрения понял. Но, думаю, исходя из вашей гипотезы о неизбежности поражения Германии, можно и другую стратегию придумать. Сдать Гитлеру Северную Африку, Палестину и Аравию, вывести через пока еще подконтрольный нам Суэцкий канал войска и флот из Средиземного моря и оборудовать позиции по южной границе Ирана и Персидскому заливу. Пусть гунны порадуются, дальше пролезть у них сил вряд ли хватит. А мы тем временем займемся подготовкой новых, подконтрольных нам, «независимых» вождей Ближнего Востока и их армий. Да и флот метрополии за счет Средиземноморской эскадры усилим. А когда немцы станут терпеть от русских поражение за поражением и начнут перекидывать все доступные им резервы на Восточный фронт, тогда и будем наступать, чтобы успеть к пирогу победителей. Да и русские в этом случае выйдут из войны более потрепанными.

– Боюсь, что здесь будет одно большое «но», Уинстон. Как при сдаче Сингапура и Малайи, мы, очень может быть, навсегда «потеряли лицо» в глазах тех аборигенов, так сейчас то же самое произойдет на всем Ближнем Востоке. Уйдя, мы никогда уже не будем пользоваться уважением арабов, даже если война завершится нашей победой. Нас будут бояться, но презирать, это особенность психологии Востока – повелитель не должен склоняться ни перед кем, ну а если склонился, значит, следует повиноваться тому, кто нашего повелителя заставил. Так что как минимум нас там уже не признают за суверена, и мы получим после затяжную и дорогостоящую колониальную войну, перед которой марокканские рифы покажутся легкой прогулкой.

– Пусть это вас не беспокоит, Бэзил. Ведь нет никакого запрета применить химическое оружие против дикарей на краю земли? «Джентльмен имеет право поддерживать порядок на своем заднем дворе так, как сам считает нужным». Чем арабы хуже эфиопов?

– Уинстон, это будет самой мелкой и далекой из проблем. А вот то, что арабы и нацисты могут легко найти общий язык, например, по отношению к еврейскому вопросу в Палестине? Реальностью будет, и не завтра, а сейчас, что фюрер получит в свое распоряжение миллион или два, надо будет подсчитать точно, мобилизационного ресурса. И не надо недооценивать качество этого контингента – вспомните подвиги Леттов-Форнбека в ту войну, притом что основную часть его сил составляли туземные войска! Это доказывает, что немецкие генералы отлично умеют дисциплинировать и гнать в бой даже диких негров. Причем так, что эти негры под командой гуннов по боеспособности не уступают английским солдатам. Вы можете быть уверены, что Роммелю не удастся что-то подобное? Особенно если учесть, что верховный муфтий вещает по радио из Берлина, а авторитет его у мусульманского населения весьма высок? Очень сомневаюсь, что нам удастся найти упомянутых вами «независимых» вождей, пользующихся достаточным влиянием. Скорее наоборот, эти вожди, почувствовав вкус свободы и власти, уже категорически не захотят после возвращаться под нашу руку. Имея к тому же большое количество оружия и обученных людей с боевым опытом, уж немцы постараются обеспечить их и тем и другим, а то еще и командиров и советников оставят вроде генерала Кундта в Парагвае. А в Ираке и так помнят Рашида Али и, боюсь, с радостью восстанут снова, стоит лишь танкам Роммеля выйти на их границу. В итоге, конечно, вам решать, Уинстон – но мое мнение: позволив джерри пройти на Ближний Восток, мы получим там такой кипящий котел войн и смут, что хватит до конца века!

– А мое мнение, Бэзил, что пустить туда русских будет еще хуже! И у нас хватит сил после железной рукой раздавить любой мятеж. Даже если тот же Ирак или Аравию после придется заселять по новой.

– А Индию тоже? Уинстон, это еще не все проблемы. Уже сейчас мы вынуждены брать подкрепления для Египта из Индии и Австралии, об усилении бирманского фронта, а тем более каком-либо наступлении там следует забыть! И что будет, если, как только немцы перейдут рубеж Суэца, японцы начнут решительное наступление им навстречу? Наши войска в Бирме уже ослаблены до опасного предела, японцы же на Тихом океане пока не связаны ничем, благодаря опять же последним событиям в Атлантике, наши заокеанские союзники перебрасывают флот с запада на восток. В Индии мы держимся буквально на волоске, исключительно благодаря лояльности верхушки гандистов, а еще больше – эксцессам японцев на оккупированных ими территориях. Никто не слушает про «освобождение Азии от белых колонизаторов», если налицо японские зверства, но что будет, если у джапов хватит ума на более взвешенную политику и пропаганду? И последствия, если японцы и гунны соединятся, будут поистине ужасны – в этом случае, в адский котел превратится уже не один Ближний Восток, а все азиатские владения Британской империи, включая Индию, усмирить все это после войны будет стоить огромной крови и затрат. Причем усмирять придется нам одним – потому что пустить туда американцев, прося у них помощи, будет для нас ничем не лучше, чем русских. Ну и четвертая проблема, на закуску – этот вариант выглядит уж очень неприлично, и не только в глазах союзников, боюсь, что и наши общество и армия этого, мягко скажем, не поймут!

– Бэзил, истинный джентльмен всегда сам устанавливает, что прилично, а что неприлично. А для того, чтобы объяснить его выбор читателям, всегда наготове самая независимая в мире британская пресса.

– Кому вы это говорите, Уинстон?

– Ну да, я же забыл, что рассказываю все это военному корреспонденту «Дейли Мейл». Вы, конечно, понимаете, что об этом разговоре писать в газеты не следует?

– Могли бы и не напоминать.

– Я попрошу вас, Бэзил, проанализировать обе наши стратегии. Доступ к оперативным сообщениям нашей разведки я вам оставляю. Я внимательно выслушал ваше мнение и пока окончательного решения не принял, до подробного рассмотрения вопроса. Потому прошу вас немедля взвесить все «за» и «против» и сделать самый подробный доклад. Ну а я уже тогда решу.

– Всегда к вашим услугам.

С этими словами лучший военный аналитик Британии Бэзил Генри Лиддел Гарт покинул резиденцию премьер-министра Соединенного королевства.

Там же, через час

– Итак, господин суперинтендант, я желаю получить от Скотланд-Ярда исчерпывающий ответ. Что происходит, черт побери?

– Сэр, для скорейшего и успешного расследования этого убийства мы должны располагать всей информацией. Включая секретную – вы знаете, как мы умеем хранить тайны. Могу заверить, что владеть ею буду я один, ставя подчиненным узкие задачи. Например, какие дела вел с нейтралами, а возможно, и с джерри, бедный сэр…

– Без имен, пожалуйста! Даже здесь – называйте его, ну, скажем, Фигурант. Почти член королевской семьи, член палаты лордов, рыцарь и кавалер… Вы понимаете, какой скандал возникнет, если хоть что-то выплывет наружу?

– Конечно, сэр!

– Чтобы не было вопросов: все кажущиеся предосудительными контакты упомянутой персоны осуществлялись с моего ведома и в государственных интересах Британии! Он был, ну скажем так, моим доверенным лицом, курирующим некоторые деликатные, но весьма выгодные дела, о которых не стоило знать широкой публике. Именно потому, что был моим личным другом и пользовался моим абсолютным доверием! И не дай бог, если его имя будет измазано грязью, его, а значит, и мое! Этого я не прощу никому!

– Я все понимаю, сэр!

– Так вот, о чем пока еще известно очень немногим. Золото, пришедшее по «испанскому» каналу на его адрес, по маркировке из той самой партии, перевозимой на пропавшем «Чарльзе Кэрролле». Сейчас считается достоверно установленным, что это судно не было потоплено, как объявлялось официально. Возле африканского берега его захватили, взяв на абордаж, причем в составе нападавших были испанцы. После чего о дальнейшей судьбе судна и экипажа не известно ничего, хотя нами перехвачено сообщение от немецкой подводной лодки U-181, якобы потопившей этот транспорт у Фритауна. И вот часть золота обнаружилась там, где никак не должна была оказаться!

– Сэр, но… Полагаю, что через руки такого человека ранее проходили бо́льшие ценности. Я знаю про историю с тем судном, и заявленный размер перевозимого золота, на мой взгляд, совершенно не стоил такой игры! Конечно, бывает, что искушению поддаются самые достойные джентльмены. И даже скажу больше, у любого человека на высокой должности рано или поздно возникает соблазн подумать и о своем собственном интересе. Но все равно, выходит как-то мелко. Ведь были же и накладные расходы плата исполнителям и посредникам, и то, что осталось, совершенно не оправдывает риск. И весь мой опыт говорит, что банк в таком случае должен быть намного больше.

– Ну… на том судне, кроме золота, находился и другой весьма ценный груз. Имеющий важнейшее значение в создании оружия огромной разрушительной силы, которым мы занимаемся совместно с американцами. Любая держава отдала бы очень много, чтобы его заполучить. Мы считаем даже, что атлантический рейд немецкой эскадры был всего лишь отвлекающим маневром, чтобы обеспечить захват этого груза и доставку в любой немецкий порт! Можете представить, какие «комиссионные» полагались посредникам в игре с такими ставками?

– Тогда, сэр, непонятна роль испанцев. Если джерри вывели в Атлантику флот, то никак не могли поручить кому-то главную задачу.

– Ну например, статус нейтрала, имеющего в тех местах свободу передвижения. Или, по какой-то причине, лучше знающего местную обстановку. И наверняка в группе присутствовали и немцы, для контроля, или они просто включили испанцев в свою команду как пушечное мясо и проводников, какое это имеет значение? Теоретически возможен вариант работы испанцев на кого угодно, после их гражданской войны совсем не редкость эмигранты оттуда с боевым и прочим опытом, могущие служить любому. Но второе и третье опровергается самим фактом посылки золота из Испании. Значит, испанцы все же не были рядовыми исполнителями. Возможен и случай, когда они, заручившись немецкой поддержкой, замыслили вести и свою игру.

– И наш Фигурант оказал им некую услугу, подлежащую оплате. Простите, но слитки с маркировкой – это же след?

– И еще один, и именно на немцев. Как вы знаете, после скандала с фальшивками в Швейцарии брать у рейха любые бумажки или иные обязательства стало крайне нежелательным в определенных кругах. А золото – это надежно. И как раз Фигурант вполне мог взять в нем часть платы, имея реальную возможность после спихнуть его хоть в Аргентину или иное место.

– Ваши предположения, сэр, кто убийцы?

– А вот это я от вас хотел бы услышать! Кто угодно, в игре с такими ставками – решивший замести следы или банально недовольный дележом добычи! Вы полицейский, вам искать. Но на мой взгляд, все было слишком хорошо сделано, чтобы это мог быть кто-то из своих, испугавшийся или обиженный.

– Да, работали профессионалы. Его, двух телохранителей, шофера – и никто не слышал выстрелов. Пули и гильзы от девятимиллиметрового парабеллума – но под этот патрон есть много образцов оружия, и не только в Германии, браунинг «хай пауэр» например. Но отчего же не изъяли золото?

– Могли не знать точного места, если чужаки здесь. Или не успели. Судно прибыло в Лох-Ю, а убийство произошло вечером того же дня. А груз могли забрать или в присутствии Фигуранта, или по его личному указанию, иначе охрана никого бы не допустила.

– И если убийцы – это боевики Абвера, то у них, скорее всего, и не было приказа о золоте, лишь устранить объект.

– Короче, ищите. Рассчитывая на любое мое содействие. Найдите мне убийц, достаньте хоть из-под земли. И повторяю, имя моего друга должно остаться незапятнанным! Никто не должен узнать о его связи с делом о захвате судна – а американцы особенно, вы меня поняли, господин суперинтендант?

Этот же день, Вашингтон, Белый дом

– Итак, подведите итоги.

– Слушаюсь, господин президент. Основные подозреваемые: рейх, Испания, Англия, Советы и Франция. Остальные страны или группировки если и принимали активное участие в инциденте, то явно по чьей-то указке.

Германия – наш основной подозреваемый. Однозначно можно утверждать, что немцы ведут успешные работы в данном направлении. Не исключено, что значительно нас опережают. У них есть и ученые, и промышленность, и разведка, а теперь еще, вероятно, и уран. Гитлер неоднократно заявлял о наличии у рейха чудо-оружия, и, судя по тому, что в других областях это не было голословной пропагандой (ракеты), можно сделать вывод, что тут возможен единственный вариант только с прямого одобрения правительства. Атака на наш флот именно в этот момент не может быть простым совпадением. Вероятно, они решили пожертвовать флотом ради этого дела и сами не ожидали…

Совсем недавно мы получили очень подробную, правда, пока непроверенную, информацию про их «кляйнкампффербанд», которые и могли бы выполнить основную миссию. Также в их пользу говорит одно из немногих вещественных доказательств. В связи с войной Германия вынуждена искать замену традиционным веревкам, и если для гражданского сектора мы наблюдаем веревку из бумаги, то для армии более чем могли озадачить свою химическую промышленность. Особенно для подразделений особого назначения.

Ну и, естественно, именно Германия могла «убедить» очень многих принять участие в операции. Поэтому именно в этом ключе мы будем рассматривать и несамостоятельные действия той же Испании или Франции, да и других стран.

Испания. Кроме действий по прямой указке фюрера, возможно, Франко плетет свои интриги. Показательно его упрямство, чем дозволить нам и англичанам провести расследование на его территории, что было бы логично при его невиновности, он бросился к фюреру, сам прося о союзе, в котором еще год назад категорически немцам отказал! Но очевидно, что сам он ничего из доставшегося ему урана сделать не может, после гражданской войны у него нет ни ученых, ни промышленности. Зато с его стороны возможна амбициозная авантюра – заполучить чудо-оружие, просто не представляя технических трудностей его создания. Если это так, то сейчас он понял, что уран для него абсолютно бесполезен и имеет ценность лишь как товар для продажи. Тогда, сразу после казни того советника, что порекомендовал такое, он продаст наш уран Германии или уступит за военную и техническую помощь. Раньше был небольшой шанс, что уран можно выкупить у него, хотя и очень недешево – после Гибралтара же боюсь, что и этого нет.

Кроме самого каудильо в Испании могут работать и коммунисты по указке Сталина или даже без оной – русские коммунисты, кто в революцию перестал слушать наши указания, тому пример… Война закончилась недавно, они еще весьма многочисленны и хорошо организованны. В связи с последними событиями найти сочувствующую «шишку», что даст добро на такую операцию без ведома правительства, достаточно вероятно.

В пользу испанского следа говорит донесение нашего агента о золоте, что обнаружили англичане. К сожалению, нам точно неизвестна информация, на основании которой агент сделал такой вывод.

Великобритания. Состояние их атомного проекта нам известно лучше всего, так что тут и гадать не нужно, насколько они в курсе событий и что могут сделать. Есть другой момент. В Англии очень многие очень важные люди очень сильно недовольны нашей политикой. После того как Англия передала нам столько своих военных баз, стало понятно, что ей не быть ведущей мировой державой – флаг переходит к нам. Если к этому прибавится развал колониальной системы и успех нашего атомного проекта, то у них не остается даже призрачных шансов вернуть утраченное. Поэтому, несмотря на то что мы союзники, они могли устроить все что угодно: от передачи информации Гитлеру до прямого участия в операции. Возможностей у них в этом отношении как бы не больше, чем у всех остальных, вместе взятых. Что такое английская разведка, объяснять не нужно. Что такое английский флот – тоже. Диверсанты – само собой. Не стоит обольщаться, что именно они дали нам некоторые сигналы. С них станется подкинуть улики так, что Гваделупа виновной окажется. Насчет нашей реакции в этом очень тяжелом для нее положении? Британия умеет прятать концы в воду. Кстати, тут бессмысленно даже делать разницу, было ли это санкционировано правительством или нет. Черчилль вполне мог быть в курсе происходящего, но стоит нам кого-либо поймать за руку, сделает удивленные глаза: «Мне не докладывали». Между прочим, многие англичане нас настолько ненавидят, за сам факт того, что мы обрели от них независимость, что вполне могут в этом случае добровольно взять всю вину на себя. Этакий сверхзлодей прокрался в кристально чистую и честную Британскую империю и подло подставил. Будет очень убедительное признание.

А может быть, и не в курсе. Английский «патриот», облеченный властью, может сделать такое и не ставя в известность начальство. Как я говорил – разницы нет. Единственное, что радует, что в таком случае уран или где-то припрятан до лучших времен, или на морском дне – они не самоубийцы делать такой подарок Гитлеру. В этом случае цель только затормозить наш проект.

Кстати, при таком раскладе сообщение от U-181 о гибели транспорта может быть правдой! Что любопытно, сама лодка пропала без вести, в Германию не вернулась, в эфир не выходит, на вызовы не отвечает. Согласитесь, что со стороны британцев это идеальная маскировка, потопив немецкую субмарину, не объявлять о том официально, а вести от ее имени радиоигру, зная немецкий шифр. В этом случае реально, что судно действительно было торпедировано подлодкой, вот только британской, и вместе с ураном на борту, однако золото перегрузили, торгаши! Хотя возможен вариант, что U-181, командир которой не был посвящен в столь сложную игру, действительно атаковала и потопила транспорт под нашим или даже нейтральным флагом. Ну а после погибла сама – в Атлантике, по докладам только наших кораблей и только за неделю после последней радиограммы U-181, было потоплено три немецкие субмарины, одной из которых вполне могла быть она.

Советский Союз. В общем и целом имеет определенные успехи в науке и промышленности, а также довольно хороших ученых. Но вряд ли имел ресурсы и возможность вести хоть какие-то работы в этом направлении, начиная с сорок первого года. Также не имеет никаких морских сил в южной Атлантике и у африканского побережья – напомню, что всего четыре года назад он был абсолютно не в состоянии прикрыть собственным флотом свои же перевозки испанским коммунистам. И по причине тяжелого положения в войне нуждается в нас как в воздухе. Это притом, что Сталин прагматик, а не фанатик мировой революции и ссориться с нами совершенно не заинтересован.

Однако есть одно обстоятельство, которое не позволяет нам исключить СССР из списка подозреваемых. Возможное наличие среди русских коммунистов, в том числе и на самых высоких постах, тех самых фанатиков мировой революции, которых Сталин не успел уничтожить в тридцать седьмом. Этим идеалистам безразлична даже судьба собственной страны ради возможности навредить нам. Да и немецкая разведка должна у них весьма активно работать, просто по военной необходимости, так что рейх мог использовать СССР втемную. В пользу причастности русских говорит ранее проявленный на переговорах интерес Сталина к урану. Наиболее вероятно, что Сталин был введен в заблуждение своими советниками насчет цели, зачем нужен уран – он просил его для бронебойных сердечников. Если б он знал, для чего он действительно нужен, он бы не играл настолько грубо, выдавая свою заинтересованность. Для нас же такая их причастность неопасна, стоит только сообщить советскому лидеру, что мы в курсе – расскажет все, что знает, только б наших поставок не лишиться, а всем участникам устроит такое, что после этого они в аду будут, как на курорте, а нам еще и спасибо скажет за раскрытие заговора.

Франция. Имеет значительный научный потенциал в этой области. Промышленность тоже весьма на уровне. Флот и разведка далеко не последние. Другое дело, что почти все это сейчас под властью Германии. Возможно, именно это и толкнуло их на подобную авантюру. «Дружеские объятья» Гитлера уж слишком жестки, а после наших бомбовых ударов на нас как на освободителей уже не смотрят – единственный выход в обладании сверхоружием. Прямых улик против них нет, но такую возможность сбрасывать со счетов не стоит.

Италия и Япония на самостоятельные действия в этом направлении неспособны, как с поддержкой правительства, так и без оной. Нет ни мотива, ни улик.

Берлин, штаб-квартира Анненербе, 15 мая 1943 года

– Наверное, со стороны это выглядело как одержимость, будто кто-то подсказывал мне, как надлежит действовать. И совершенно не было страха, только холодное спокойствие и уверенность, что делать надо именно так. Видение ситуации как потока, в котором несешься и которым можешь управлять. Понимаю, что это звучит странно, но понятнее объяснить не могу. Итак, профессор, что вы можете сказать по поводу вот этих слов адмирала?

– Это классический случай берсеркерства, герр рейхсфюрер! Когда увеличиваются не только физическая сила и скорость реакции, но и быстрота мышления и становится возможным найти решение проблемы, которое упустил бы обычный человек. В то же время неясно, в научных кругах имеются разногласия, это мобилизация сверхвозможностей самого человека или подключение к некоей внешней силе? Лично я склонен думать, что второе.

– Почему?

– Потраченную энергию надо возместить. Оттого за мобилизацией собственных сил неизбежно следует «откат», слабость, болезнь, даже смерть уже после боя, по исчерпанию жизненных сил, в сагах и Эддах описаны подобные случаи. Здесь же нет никаких сведений, что адмирал после испытывал что-то подобное. Значит, внешняя сила. И скорее всего, именно та, о которой мы думаем…

– Как это согласуется с утверждением: «У нас больше не будет побед»?

– Герр рейхсфюрер, можно предположить, что… Если это действительно арийский бог войны, то он дозволяет лишь арийцам проливать арийскую кровь! И если русские – это арийцы, а мы полукровки, то все становится понятным. То, что позволено русским, запрет для англо-еврейских унтерменшей! И в этом поединке этот неведомый бог на нашей стороне.

– Когда у противника генералы и офицеры становятся провидцами, находящими единственно верное решение, а солдаты бешеными берсерками, с таким врагом воевать нельзя, лучше сразу сдаваться и молить о пощаде. Вот только ответьте мне, как при этом русские, если они истинные арийцы, с таким всемогущим богом не завоевали весь мир? Еще в те древние времена, когда этот бог не спал? Значит, он встретил противящуюся ему силу, которая сумела вышвырнуть его из нашего мира, погрузить в сон? Какую же?

– А если это христианская вера, герр рейхсфюрер? Века и тысячелетия все цивилизованные народы верят в Христа, ну а всякие дикари к арийской расе точно не имеют никакого отношения! Если христианская вера связывает этого неведомого бога и лишает его сил?

– Вы забыли, что сейчас и у русских большевиков другое отношение к их вере и церкви. И это совсем не мешает им побеждать!

– Другой вере, герр рейхсфюрер! Напомню, что века назад эта восточная византийская вера была для истинно Христовой европейской церкви хуже языческой ереси! Так, может, дело в этом?

– И что вы предлагаете?

– Может, обратиться за помощью к Ватикану? Пообещав, что паства завоеванных восточных территорий вернется в лоно истинной Христовой церкви? Тем более, что там сейчас конфликт между священнослужителями и оккупационной администрацией, так, может, заняться насаждением там истинной Христовой веры, с присылкой священников из Европы?

– Румыны православные, как и русские. Это помогло им под Сталинградом?

– А если их вера, так сказать, «нейтральна» к арийскому богу? А наша активно противодействует? Ведь пока этот бог побеждает или на море, или на русской территории, что будет в Европе?

– Север Норвегии?

– Земля, где доля русского населения высока до сих пор. И как раз там русские остановились, не решаясь перейти некую границу. Будь иначе, мы и Нарвик не могли бы удержать!

– Хорошо. Вреда, по крайней мере, точно не будет. Что-то еще?

– Герр рейхсфюрер, я бы еще посоветовал… Изменить политику по отношению к русским пленным в сравнении с пленными англичанами и прочими. Все же не стоит без пользы злить арийского бога, поступая с арийцами хуже, чем с недостойными унтерменшами.

– Принято. Тем более военной пользы от этого нет. Еще?

– Пока все, герр рейхсфюрер! Нам остается лишь молиться и смотреть! И ждать, когда германской армии удастся одержать на Востоке хоть какую победу.

– Которая покажет нам, что мы ошибались и арийского бога нет?

– Или то, что доблесть германских воинов в битве на западе против англо-еврейских унтерменшей заинтересовала бога настолько, что он решил дать нам шанс, отойти в сторону и посмотреть, как мы и русские сойдемся в честной битве не на жизнь, а на смерть.

– Я очень надеюсь, что хотя бы в этот раз вы окажетесь правы, профессор.

Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж», Полярный, 15 мая 1943 года

Дошли наконец. И чтоб я еще когда-нибудь по своей воле взялся за такое дело! Воистину, для нас прийти, потопить и исчезнуть куда как легче, чем кого-то безопасно отконвоировать. Просто потому, что отвечать за кого-то всегда тяжелее, чем только за самого себя.

Мы ведь после испанцев не воевали. Ну так, почти. Вот только дважды вблизи оказывались немецкие лодки. И если с первой мы расправились быстро, то во втором случае лодок оказалось сразу две, с разных направлений. Радио «Краснодону», маневр уклонения, а мы на охоту. Успели.

А шторм, когда даже нас на малой глубине ощутимо мотало и трудно было всплыть на перископную? Каково же было на «Краснодоне», а ведь так суда и без войны погибают? Но обошлось.

А как пришлось попотеть штурманам, и Сан Санычу прежде всего, когда где-то на широте Фарер мы разводили «Краснодон» с британским крейсером, чтобы все время быть вне зоны видимости? Конечно, в принципе досмотр можно было и дозволить, уже не возле Африки, а весьма вдали от «места преступления», и груз в трюме уже распихали так, что самим не найти, и документы подготовили, но береженого бог бережет! Если отвечать придется перед самим товарищем Сталиным, случись хоть что-то не так? Поневоле станешь ну очень нервным, к самой малой вероятности – тем более что неприятности как раз и случаются там и тогда, где, казалось бы, произойти не должны. А вдруг на борту крейсера окажутся именно Те Кто Надо, которые от их «Манхеттена» и секретной службы ищут именно нас, то есть «Краснодон»? До чего они там додумались, откуда я знаю?

Так что развели. А те британцы на крейсере по справедливости должны нам пиво поставить, за наше миролюбие. Потому что все у нас было «на товсь», если бы они заметили и пошли на перехват, быть им потопленными «немецкой» подлодкой. И пусть после спрашивают с мертвецов, как раз перед этим мы тех двоих потопили, мог кто-то из них отличиться. Но разошлись миром, без пролития союзнической крови.

А что шторм и туман, так нам же лучше. Хоть самолетов можно не бояться – не немецких, а союзных. Заметят, доложат, вышлют кого-то проверять. Хотя у них в Атлантике сейчас такое творится! Не ожидал, однако, от немцев такой прыти. Впрочем, союзники сами вырыли себе яму: все их меры, очень грамотные, были заточены на борьбу с субмаринами, а что авианосец может выйти, хорошо взаимодействуя с линкором, и с теми же лодками, к этому оказались совершенно не готовы. Что на практике показывает: по-настоящему эффективный флот есть гармоничное сочетание всех элементов кораблей, лодок и авиации, – а не гипертрофированное развитие чего-то одного.

Мы дошли. А сколько при этом сгорело нервов, лично моих и всего экипажа, о том одни лишь мы знаем. Для стороннего же человека поход наш кажется прогулкой, ну сбегали до экватора и обратно, без помех, и все! Как в песне Розенбаума, про корабль конвоя.

Нас встречали «Куйбышев» с «Урицким». И правильно, у нас с ними взаимодействие налажено, если немецкая лодка попадется, знают все, что делать, опыт есть. А то у нас уже торпеды на исходе. Бурый печален, ему же про каждый случай использования подробный отчет писать: как эта новая техника работает? Торпеды фактически ручной сборки, каждая из которых стоит как десять обычных. А результат – семь подлодок, считая итальянца, «Бирмингем», «Айова», авианосец, два испанца. Ну а все прочее, что в Атлантике утопло, это уже не к нам! Мы лишь первый камешек бросили, чтобы лавина пошла.

Хотя итальянца жалко. Личность совсем не героическая, а какую-то симпатию вызывает. Сказал мне, когда его после допрашивали, чтобы что-то уточнить: не лицемерьте, я знаю, что нас всех убьют, поскольку вы от нашего имени давали сообщения о потоплении британцев, значит, какая-то политическая игра, что вам, русским, понадобилось с союзниками так, ну а мы здесь лишние свидетели. И жить, конечно, хочется – но особенно жаль, что помереть придется в застенке от пули в затылок. Ты хоть знаешь, итальяшка, как подводники помирают? Тем более, что семья твоя не узнает – у вас ведь нет такого, как у немцев, без вести пропал – родных в концлагерь? Для них ты героем будешь, по-всякому. Ну а, может, и жив останешься, неисповедимы ведь пути Господни и ведомства Лаврентий Палыча, если даже Хрущев пока еще не расстрелян, а работает туркменбашой. Загонят тебя в лагерь лет на десять, но это ничего, и там люди живут, ну а после, может, смысла не будет тайну сохранять.

Лют же, несмотря на показательную готовность сотрудничать, вызывал у меня стойкое омерзение. Как гопник, согнувшийся перед паханом, но всегда готовый предать и в спину ударить, если выпадет случай. Хотя опять же, может, Лаврентий Палыч додумается использовать и такую фигуру во благо СССР. Все ж у этого несостоявшегося бриллиантового были в кригсмарине и известность, и авторитет. Если его в кино снять, про подводную флотилию «Свободной Германии»? Хотя нет, тогда же наши атлантические подвиги вылезут на свет божий: мол, а как это Лют мог оказаться в СССР? Значит, на тот свет, без вариантов, ну вот этого жалеть не буду!

У Хаммерферста конвой вошел в шхеры. «Краснодон» под охраной подошедшего «Сокрушительного» и тральцов, ну а мы и пара «новиков», мористее, лодки высматриваем. А то долго нас тут не было, немцы могли и обнаглеть. Но никого не встретили. В Полярном сдали пленных, также на берег сошел и осназ, раненого тоже выгрузили в госпиталь, Князь уверял, что будет жить.

А нас всех, и меня лично, на берегу ждал сюрприз. В лице нашего «жандарма», комиссара ГБ Кириллова (интересно, что в этой истории погоны в армии ввели, но звания старого образца убрали не все. Так, воентехники стали инженер-лейтенантами, капитанами и прочее, но вот политруки и старшие майоры ГБ остались).

– Ну что ж вы, Михаил Петрович, – упрекнул меня «жандарм», – вместо того чтобы тихо, незаметно, такое устроили! Знаете, что американцы флот назад перебрасывают с Тихого океана? И куда теперь история свернет, одному Богу ведомо, да и то под вопросом.

– «Королева» не моя, – отвечаю, – да и во всем прочем немцы справились не хуже. И напомню, что мне задача ставилась – груз добыть, груз доставить, и чтобы никаких подозрений не пало на СССР. А все прочее не оговаривалось, если ради выполнения основной задачи.

– Знаю, – кивнул в ответ Кириллов, – теперь знаю. Просто тогда «Куин», затем «Айова». Сам вызывает Моего, ну а Мой меня к ответу, что это, товарищ Лазарев персональную войну Соединенным Штатам объявил? После лишь разобрались, что не врут союзники. Вы бы поверили, что «Шарнхорст» мог «Айову» потопить, да еще вместе со всем эскортом?

– Честно скажу, не поверил бы. Но ведь было?

– Было, и вот теперь задача: к добру это для нас или наоборот. Ладно, это уже не я и не вы будем думать и решать. А вам же пока, приказ комфлота передаст, но и я в курсе, идти снова в Молотовск вместе с конвоем «Краснодона», там транспорт разгружаться будет. После чего К-25 встанет в заводе на техосмотр, все ж далекий был поход. Кстати, от Анечки вам привет, заждалась она, вот только вам, Михаил Петрович, надлежит со мной вместе вылететь в Москву для подробного доклада. Да, а что это у вас за значки и эмблемы неуставные? И почему субмарина на них белая?

– А это, Александр Михайлович, наши умельцы в свободное время развлекались, делали. Белая – потому что мы как призрак в океане, нет нас. И надежда наша, что это когда-нибудь знаком нашего атомного подплава станет. А то Андрей Витальевич рассказал, что у подводного спецназа СФ уже вполне законный, утвержденный символ – белый оскалившийся песец, тот самый, который приходит незаметно. Чем атомные подводники хуже?

Вместо эпилога

Франция, Брест, 20 мая 1943 года

Несуразный на чертежах и схемах, в натуральном виде корабль производил совсем иное впечатление.

Серо-голубая окраска, характерная для французского флота, подчеркивала хищные обводы узкого носа, изящная надстройка не придавливала корпус к воде, а словно парила над ним, взлетая к небу, сильный наклон форштевня придавал силуэту стремительности. Вообще, на взгляд немецкого моряка, корабль был необычно высок и узок и похож скорее не на линейный корабль, а на эсминец-переросток. Он не подавлял гавань зримой массой брони и башенных орудий, но возвышался над остальными кораблями в гавани, словно эфемерный королевский замок над окружающими его невзрачными домишками. И выглядел он, вопреки предварительной информации, полученной от французских офицеров, вполне неплохо.

– Внешний вид хорош, – заметил Тиле. – Экипаж сумел сохранить корабль, или уже здесь успели привести в порядок?

– Ремонтные работы идут согласно графику, – немедленно доложил пожилой вице-адмирал в новенькой форме. – Подробно готов доложить главный механик корабля, инженер-фрегаттен-капитан Тейхман. В настоящее время он также временно исполняет обязанности командира корабля.

«Вице-адмирал Беттенхэузер, – вспомнил Тиле. – Из старых, кайзеровской выучки, корабельных инженеров, еще не так давно заведовал военно-морской ремонтной службой на Балтике, в начале этого года назначен начальником штаба кораблестроения на вновь воссоединившихся с рейхом территориях. Вот, значит, на кого рейхсфюрер возложил задачу по вводу в строй французских кораблей».

– Доложите, – разрешил Тиле, заметив, что названный Тейхманом офицер вышел вперед и ожидает, пока адмирал обратит на него внимание.

– Герр адмирал, – щелкнул каблуками инженер, – докладываю. Состояние вверенного мне корабля в настоящий момент неудовлетворительное. Переход из Касабланки с неполной командой и плохое качество топлива привели ходовые механизмы в практически неработоспособное состояние. Корабль нуждается в замене одного котла конструкции Сюраль-Индрэ, четырех вентиляторов котлов и экономайзеров. Оттого в настоящий момент можно дать ход всего в двадцать узлов, не более, при максимально возможных тридцати двух, расход же топлива на тридцать процентов выше нормы.

Тиле нахмурился, инженер это заметил и попытался сгладить неудачное начало доклада.

– Материальная часть и оборудование, необходимые для ремонта ходовых механизмов, нами уже получены, – сообщил он. – План-график работ составлен и выполняется неукоснительно. Срок окончания работ – декабрь текущего года. Разрешите перейти к докладу о состоянии систем вооружения?

Тиле кивнул, обдумывая полученную информацию. Декабрь – это значит, что до конца года флот Европейского рейха по-прежнему не будет иметь в своем составе полноценного линейного корабля, что значительно усложнит выполнение поставленной задачи по зачистке Средиземноморья и практически сорвет планы самого Тиле – устроить террор на пути атлантических караванов из США в Англию. Союзникам достаточно будет, как и сейчас, ставить в состав эскорта конвоев старые линкоры времен Первой мировой – и безопасность транспортов будет обеспечена, по крайней мере, в вопросе защиты от надводных рейдеров.

Тейхман тем временем отчитался о состоянии артиллерии главного калибра, затем среднего и перешел к вопросу усиления зенитного вооружения. Здесь картина была даже хуже, чем по ходовым механизмам: линкор утратил два из восьми орудий главного калибра и, несмотря на то что требуемые орудия в наличии были, на установку их и приведение башни номер два в рабочее состояние инженер запрашивал десять месяцев. Примерно столько же требовалось ему на замену неудачных, избыточно мощных, но неповоротливых стапятидесятидвухмиллиметровых орудий среднего калибра немецкими стапятидесятимиллиметровыми. За шесть месяцев Тейхман обещал установить на линкоре шесть спаренных стапятимиллиметровых зенитных орудий, вместо носовых башен стапятидесятидвухмиллиметровых орудий, пятьдесят шесть тридцатисемимиллиметровых орудий в четырнадцати счетверенных установках и тридцать шесть двадцатимиллиметровых «флаков» в одноствольном варианте. Планировалось даже снабдить зенитное вооружение линкора системой радиолокационного наведения.

Тиле мысленно сдвинул готовность линкора еще на четыре месяца, и картина ему совсем не понравилась. «Шарнхорст» простоит в ремонте не менее трех месяцев, модернизация «Гнейзенау», на который все же принято решение устанавливать шесть трехсотвосьмидесятимиллиметровых орудий главного калибра, отнимет не менее полугода – и это при самом оптимистичном прогнозе. Что за это время выведут в океан янки? Три близнеца бесславно утонувшей «Айовы»? Или все пять? Да еще авианосцы, крейсера и эсминцы… Инвалиды Перл-Харбора тоже вот-вот закончат ремонт, англичане приведут в порядок свои потрепанные силы. С этой армадой флоту Еврорейха не потягаться, даже если дуче все же продавит передачу своих новых кораблей под объединенное командование. Раздражение грозило выплеснуться на нерадивых ремонтников настоящим штормом, и Тиле, уже привычно, преобразовал гнев в холодную и расчетливую постановку задач. С недавних пор подобный процесс, позволяющий мыслить предельно четко, ясно и с опережением, а также легко подавлять любого собеседника, вошел у адмирала в привычку и даже начал доставлять удовольствие. И даже более того, долгое отсутствие «просветления», как для себя определил это особое состояние мышления, Тиле, доставляло ощутимое неудобство, заставляя, словно наркотик, побыстрее испытать пьянящее ощущение полета мысли еще раз.

– Берсерк в гневе, – шепнул первый офицер «Шарнхорста» Гисслер своему приятелю Хинтце.

– Будет разнос? – также шепотом уточнил Хинтце. Его прочили на мостик «Шарнхорста», ходили слухи, что Хюффмейер на нем не задержится, и Хинтце считал необходимым узнать поближе манеры и характер своего будущего адмирала.

– Никакого разноса, Берсерк никогда не кричит. Но вот сейчас начнет командовать, и увидишь: все забегают как ошпаренные. Ты же не думаешь, что адмирал привел с собой людей из СД просто так? Нерасторопные и ленивые инженеры рискуют продолжить службу в штрафных ротах, на Восточном фронте. Были уже… прецеденты.

– Достаточно, – прервал Тиле инженера. – Установленные вами сроки меня не устраивают, Тейхман. Вы непозволительно медлительны и нерасторопны для офицера кригсмарине. Вице-адмирал Беттенхэузер, вы неудачно подобрали офицера для столь важной задачи, как ввод в строй боевого корабля. Я делаю вам замечание в первый и последний раз и намерен теперь поручить эту задачу капитану первого ранга Хюффмейеру.

– Я готов, мой адмирал! – шагнул вперед Хюффмейер. – Я не подведу вас и фюрера, корабль выйдет в море еще до начала осени. Под вашим руководством мы сотворим здесь очередное арийское чудо во славу фюрера и рейха!

Тиле поморщился. Насколько скептичен и, чего уж там, трусоват был Фридрих перед знаменитым выходом «Шарнхорста» в Атлантику, настолько же он стал воинственен и патетичен, получив на грудь Рыцарский крест. Что ж, вот так иногда меняются люди…

– Надеюсь, Фридрих, вы оправдаете мое доверие. Командовать флагманом – большая честь, и вы должны быть ее достойны. Я даю вам четыре месяца. В начале октября я хочу видеть здесь полностью готовый к походу корабль с первоклассной командой и безупречным техническим состоянием. Если это необходимо, разрешаю доукомплектоваться за счет специалистов с «Шарнхорста», которых вы бы хотели видеть под своим командованием.

– Так точно, мой адмирал!

– «Шарнхорст» примет капитан цур зее Хинтце, он окажет вам всю необходимую помощь в формировании команды. Хинтце!

– Я, мой адмирал! – вытянулся новоиспеченный командир «Шарнхорста».

– Вы отдадите Хюффмейеру всех специалистов, какие могут ему потребоваться, и немедленно начнете готовить им замену. Флот рейха не испытывает недостатка в добровольцах, вам будет нетрудно это сделать.

– Я готов, мой адмирал! – отчеканил Хинтце.

– Далее. Беттенхэузер, вы с сегодняшнего дня несете персональную ответственность за подготовку этого корабля. Тейхман остается здесь же, в качестве главного механика линкора, раз уж он хорошо владеет обстановкой в вопросах ремонтных работ, но спрашивать за невыполнение задач я буду с вас. Сроки готовности вы слышали – четыре месяца. Работайте в три смены, в четыре, если необходимо – хоть ночуйте на борту. Но первого октября я выйду на этом корабле в море, и те, кто решит мне в этом помешать, пожалеют. Все запрошенные вами ресурсы будут выделены в приоритетном порядке, таково распоряжение рейхсфюрера. Сегодня же я хочу видеть заявки – на специалистов, материалы и оборудование. Тейхман, вы ответственный за их составление. Ширмер!

– Я здесь, мой адмирал! – вышел вперед обер-верфь-директор и начальник арсенала в Бресте, вице-адмирал Ширмер.

– Вы знаете потребность в материальной части артиллерии. Несете персональную ответственность за своевременность поставки и укомплектования. Надеюсь, не мне учить вас, какие запасы потребуется создать для полноценной боевой службы линейного корабля.

– Да, мой адмирал! Все будет исполнено!

– Вот так, господа. Тейхман, я вас жду через два часа с заявками. Да, вот еще что: мне не нравится имя корабля. «Ришелье»… Флагман флота Открытого моря не может носить имя какого-то французского монаха! Думаю предложить на утверждение фюреру, согласно традиции германского флота, имя германского правителя или полководца.

– «Фридрих Великий», – выкрикнул Хюффмайер. – Тем более что среди тех французов, которых он разбил, был какой-то Ришелье, может, потомок?

Все собравшиеся склонили головы в знак согласия.

– Я над этим подумаю, – изрек Тиле. – Все свободны.

Неужели Хюффмайер придумал это сам? Фридрих Второй, он же Великий, король Пруссии, успешно воевал со всей Европой и был жестоко разбит русскими, взявшими штурмом Берлин, после чего Пруссия не исчезла с карты лишь потому, что русская императрица Елизавета очень вовремя умерла, а новый правитель Петр оказался безвольным дураком. По легенде, сам Фридрих после сказал: «Потомкам своим завещаю: воюйте с кем хотите, только не дразните русского медведя». Или это снова шутки проклятого демона полярных морей, сказавшего чужими устами: «Побеждай кого хочешь, но даже не надейся выйти против меня»? Я дал клятву его уничтожить, а он лишь посмеялся надо мной, открыв мне свою силу и показав, что снизойдет на русского адмирала, с которым я столкнусь, и что уйдет от меня в этой битве. Сейчас у меня нет шансов – но напрасно ты надеешься, демон, что истинно германский рыцарь забудет свою клятву! Потому что выхода у меня нет. Если за русских сейчас воюют такие, как я, – боже, что будет с Германией! И что будет со мной, когда демон решит, что все, хватит? Ведь все эти награды, почести, победы, слава – не более чем сало на боках кабанчика, откармливаемого рачительным хозяином к Рождеству. А выполнив свою клятву, я спасу и Германию, и себя! Лишь накопить больше силы, пропуская через себя, чтобы она стала моей и никто уже не мог ее у меня отнять. Стать таким же сильным, как этот «змей Ермунгард», и лишь тогда бросить вызов.

А моя сила растет с каждым убитым врагом. Значит, надо убить их как можно больше и за более короткий срок! Еще десять, двадцать, сто тысяч жизней англо-еврейских унтерменшей – держать их судьбу в своих руках, смотреть, как они барахтаются в воде, моля о помощи, и чувствовать, как в меня вливается Сила! А в самом деле, когда одновременно умирает много людей, куда девается их жизненная энергия, как не переходит на того, кто больше ее достоин? И когда я скоплю в себе жизни ста тысяч низших особей, тогда мы посмотрим, русский демон, чья возьмет!

Днепровский вал

Благодарю за помощь:

Сергеева Станислава Сергеевича, Павлова Сергея, Лебедева Юрия, Бондаренко Александра Александровича, Николаева Михаила Павловича, Бурматнова Романа, Сухорукова Андрея и читателей форумов ЛитОстровок и Самиздат, под никами Andy18ДПЛ, Андрей_М11, Комбат Найтов (Night), Superkashalot, Борис Каминский, Михаил Маришин, Тунгус, Сармат, Скиф, StAl, bego, Gust, StG, BVA, Old_Kaa, DustyFox, omikron и других – без советов которых, очень может быть, не было бы книги. И конечно же Бориса Александровича Царегородцева, задавшего основную идею сюжета и героев романа.

Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж».

Баренцево море, 18 мая 1943 года

«В тусклом свете, отражавшемся от потолка, шкалы приборов казались галереей портретов. Круглые были лукавы, поперечно-овальные расплывались в наглом самодовольстве, квадратные застыли в тупой уверенности. Мерцавшие внутри них синие, голубые, оранжевые, зелёные огоньки подчёркивали впечатление».

Читаю Ефремова, «Туманность Андромеды». Рубка звездолета «Тантра» на наш ЦП совсем не похожа – а по сути верно. Атмосфера на борту атомной подводной лодки, совершающей длительный поход, по моему глубокому убеждению, весьма напоминает ту, что когда-нибудь будет на космическом корабле, летящем куда-то за десятки и сотни световых лет. А уж подводники гораздо больше пригодны психологически для межзвездного путешествия, чем летчики-истребители.

Мы и попали – во что-то подобное. После обсуждения всех версий происшедшего сочли наиболее вероятным предположение Сереги Сирого (командир БЧ-5) об эксперименте наших потомков из какого-нибудь двадцать третьего века. Изобретали нуль-транспортировку, чтобы годами в анабиозе не лежать, – и намудрили что-то с пространственно-временным континуумом. Или у них там случилась авария – в результате атомный подводный крейсер (проект 949А, для тех, кто понимает) с полным боекомплектом выбросило из 2012-го в 1942 год!

Сначала было дело. И очень большая злость. «Если не знаешь, что делать – поступай по уставу». Мы – «убийца авианосцев», нас натаскивали на крупную дичь вроде «Нимитца» с эскадрой. Авианосцев в кригсмарине на тот момент не водилось (достраивался «Цеппелин», но о нем после), но уж на всем прочем мы отвели душу! «Тирпиц», «Лютцов», «Шеер», «Хиппер», «Эйген», эсминцы, подводные лодки, транспорты, сторожевики – мы вымели с северного театра у немцев всё, крупнее тральщика. Немцы прозвали нас «Полярным Ужасом», не понимая, с чем имеют дело: ну не умели подлодки этих времен работать с такой скорости и глубины, с запредельных дистанций, стрелять и самонаводящимися торпедами, и крылатыми ракетами; нас не видят гидролокаторы этой войны, не достанет обычное противолодочное оружие (пока мы имеем свободу маневра в открытом море). Так это ваши проблемы, овечки: Морской Волк вышел на охоту, и кто не спрятался, мы не виноваты!

Конечно, у нас бы торпед не хватило потопить столько. Да и не может атомарина болтаться в море год без техобслуживания и пополнения запасов (топлива в реакторе хватит, а провизии – почти полторы сотни здоровых мужиков прокормить?). Как мы выходили на связь с предками, убеждая, что мы не галлюцинация и не мираж, – это история отдельная. Но обошлось – так что мы теперь официально зачислены в списки Северного Флота, с подтверждением гвардейского флага и воинских званий, состоим на довольствии, подчиняемся приказам. И принесли присягу СССР – в 2012-м в экипаже почти все присягали уже РФ.

После личный состав задавал нашему замполиту, капитану второго ранга Елезарову, всякие неудобные вопросы как, например: «А отчего в сталинской присяге говорится “клянусь беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров, комиссаров и начальников, добросовестно изучать военное дело, строго хранить военную и государственную тайну, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему народу”, а в 2012-м от всего этого осталось лишь выполнение приказов и уставов, да еще добавилось про верность Конституции РФ?» И когда и зачем из текста исчезло завершение «если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение».

Еще более важной, чем торпеды, оказалась принесенная нами информация. В отличие от героя-одиночки (читал я перед тем походом похожую фантастику, что-то про попытку возврата), наш корабль был ну очень убедительным доказательством, кто мы и откуда. И самым большим результатом нашего появления в этом мире было то, что здесь удался «Большой Сатурн» – окружение и разгром под Сталинградом не одной армии Паулюса, а всего южного крыла немецкого фронта. Это кроме снятия блокады Ленинграда уже весной сорок третьего; а немцев из Заполярья выбили даже осенью сорок второго (слишком много там у них было завязано на море – где злобствовали конкретно мы). В итоге, в этом мире не было неудачной для нас битвы за Харьков в феврале сорок третьего – и возможно, не будет аналога Курской дуги: фронт сейчас проходит по Днепру. И если учесть, что у нас, при меньших потерях, накопление боевого опыта в армейской массе шло быстрее, а у немцев наоборот, и в Советскую Армию уже поступает новая техника (как, например, танки Т-34 с 85-миллиметровыми пушками) – то и качественные изменения тоже впечатляли. В знакомой мне истории немцы окончательно потеряли стратегическую инициативу после Курска, в дальнейшем лишь огрызаясь, сопротивляясь. Здесь это произошло после Сталинграда[23].

Не имея больше перед собой морского противника, мы стали для СССР чем-то вроде «Летучего Голландца» из книги Платова «Секретный фарватер». Триста тонн уранового концентрата из Бельгийского Конго так и не доехали до американского «Манхэттена», а лежат сейчас в трюме советского парохода, который шлепает винтами там, наверху, в охранении половины нашего Северного Флота – эсминцев «Гремящий», «Сокрушительный», «Куйбышев», «Урицкий», – ну а мы бдим на глубине двести метров, чтобы не подкралась немецкая субмарина. Сначала был абордаж у берегов Африки; не знают еще в этом времени, что такое подводный спецназ – итальянцы и англичане делают лишь самые первые шаги. Затем, так уж вышло, утонули линкор «Айова», оказавшийся у нас на пути, и авианосец «Белью Вуд», и крейсер «Бирмингем», и испанец «Сервера» – хотя янки уверены, что их корабли атаковывала немецкая субмарина U-181 под командой «бриллиантового» мега-аса кригсмарине Вольфганга Люта (которого мы сдали орлам из НКВД в Полярном). Как вы, янки, любите говорить «ничего личного»: ведь мы, а теперь и товарищ Сталин, знаем, что, сделав свою Бомбу, вы станете угрожать нашей стране, желая «поставить русских на место», – ну так не обижайтесь, если на силу найдется сила![24]

В Северодвинске сейчас строится наш будущий «Атоммаш». И мы везем туда руду, триста тонн обогащенного концентрата, что эквивалентно добыче всех наших урановых рудников за два-три года. А значит, с учетом переданного предкам знания, есть шансы, что и реактор, и Бомба, и атомный флот появятся в СССР гораздо раньше.

И дальше – есть шанс избежать «перестройки». Потому что Сталин знает и про это. Может быть, удастся построить коммунизм «по-ефремовски»? Раньше я был реалистом и циником – сейчас же думаю, какую страну и какую мечту мы потеряли!

В свободное от вахты время перечитываю Ефремова. Мы отдали на берег книги из нашего времени, нашедшиеся на борту. Возможно, их читают сам Сталин, Берия и другие, кого сочли возможным допустить к проекту «Рассвет», сейчас, наверное, самой главной, самой охраняемой тайне СССР. Но прав был писатель Пикуль: «Кто не любил чтения, считался негодным к службе на подлодках – иначе ты скоро спятишь». И постоянно на борту обнаруживаются какие-то экземпляры книг, избежавшие сдачи предкам. Так пусть останутся у нас как память о нашем времени – тем более что «Туманность Андромеды» в списке переданных уже была.

Придем в Северодвинск (сейчас Молотовск, но я называю как привык), встанем на завод. После похода механизмам нужен осмотр, техобслуживание, а возможно, и ремонт. Хорошо сейчас спецназовцам – отсыпаются и отдыхают. Но и экипажу тоже отдых необходим – иначе, не дай бог, кто-то в походе ошибется, открыв не тот клапан. А я все же хочу не героически погибнуть за Родину, а дожить до Победы и увидеть, каким станет новый, изменившийся мир!

Ведь теперь это наш дом? Вряд ли «хронодыра» сработает снова и нас вернет обратно в наше время (и если такое случится – ой, как мы отчитаемся за потраченный боезапас?). Но хочется верить, что, как предположил Сирый, это не наш мир, а параллельный: с момента нашего попадания сюда история разделилась, как рукава реки, и возникла новая реальность, в будущем абсолютно независимая от нашей – то есть здесь ничего еще не предрешено. И только от нас зависит, будет этот мир лучше того или хуже.

В том мире у меня так и не было семьи. Кому нужен сорокалетний капитан первого ранга – «деловые», бизнесмены и чиновники гораздо престижнее. Была одна, на которой я хотел бы – но не захотела она. Не по нраву ей Пенелопой быть. Вот и здесь: из Северодвинска мы в январе уходили, а возвращаемся – уже май! И прощался я тогда с красивой девушкой на причале – и обещала она меня ждать. Вот интересно, помнит или забыла уже?

А ведь даже лицом на Ирочку-Ирэн, с которой мы давно расстались, похожа! Неужели все ж товарищ Кириллов, комиссар ГБ третьего ранга, главный охранитель нашей Тайны, специально подбирал? Что совсем мне не нравится – нельзя никак по приказу в таком деле!

А, ладно, куда спешить? Первая и самая близкая задача у нас – выиграть войну. Ну а там посмотрим.

Смелкова Анна.

Северодвинск, 18 мая 1943 года

Я совсем другой стала. С тех пор, как мне Михаил Петрович про свой мир рассказал и показал на своем «компьютере», я уже сама научилась по каталогам файлы находить и открывать. Узнала, что нас ждет – и чувство такое… Ну, как я когда-то в Минске в кафе сидела: вместе с немцами и с бомбой в сумке, а время идет, взрыватель кислотный уже раздавлен, скоро рванет – успею ли?

Будто мне не двадцать лет, а сорок. Хорошо помню, как в той, бесконечно далекой довоенной жизни – Ленинград, универ, – я дни, недели, месяцы не считала: казалось, их столько еще впереди! А теперь я стала бояться не успеть. Перевести стрелку, чтобы наш мир никогда не узнал, даже через пятьдесят лет, того, что случилось там. Не сделать чего-то, что можно было сделать. Ведь истинное геройство – это не встать во весь рост под пулями, а делом приблизить общую цель. Если надо, не жалея себя.

Чем заниматься приходится? Как сказал дядя Саша, а для посторонних товарищ комиссар ГБ Кириллов Александр Михайлович, «создавать информационную дымовую завесу». Мало нам немецких шпионов, есть еще и американский, как достоверно известно, никакой не корреспондент, а офицер их флота. И ведь не арестовать – союзник! И не выслать – другого пришлют.

Я от тесного общения с ним была избавлена – Ленка на себя героически взяла. Одна из моих «связисток», но про «Рассвет» не знает. Подкармливает этого американского гостя домашним кушаньем, ведет с ним всякие беседы (в основном передавая слухи и сплетни, которые мы до того тщательно фильтруем). Ну этот американец и тварь – сродни фашистам! Однажды он с Ленкой разоткровенничался про жизнь. И правило его – живи лишь для себя, в свое удовольствие; нет, работать тоже надо, но лишь потому, что надо же заработать, что потреблять! Очень удивился, когда Ленка ему зачем-то сказку про золотую рыбку прочла: «Вы, русские, такой непрактичный народ? А вот если бы я… Нет, даже не в президенты – срок кончится, и все. И не миллион долларов, и не тонну золота – тоже имеют свойство завершаться. А попросил бы я у рыбки, раз она такая всемогущая, такой мешок, из которого что захочешь, то и достанешь: сегодня миллион, завтра миллион. Ну и оружие конечно, чтобы никто у меня не отнял – а лучше сразу рыбке условие поставить, чтобы пользоваться мешком мог один я. Поместье, чтобы жить по-королевски, а лучше целый остров где-то в океане, чтобы никому налогов не платить, и на нем целый Версаль. И чтобы путешествовать – хоть лайнер, хоть линкор, – чтобы никто не посмел меня тронуть. Да я Господом Богом стану – все куплю, если мешок-казна бездонная, найму самых лучших хоть солдат, хоть слуг, хоть рабочих, хоть ученых, и самые красивые женщины мира будут рады на меня лишь взглянуть. Эй, пышечка, ну нет же у меня такого мешка, так что не дуйся, и ты для меня сейчас богиня!»

А вот если бы у меня был такой мешок, так я пожелала бы из него десяток таких сверхподлодок, как у Михаила Петровича! И самолеты, и танки, которые будут через семьдесят лет, и, конечно, атомных ракет – чтобы кончилась наконец эта проклятая война и чтобы никто и думать не смел напасть на нас снова! Чтобы никогда не было больше Блокады, и ничьи родители от голода там не умирали – господи, как папу с мамой вспомню, по-бабьи выть хочется! Но нет мешка – и все придется делать нам самим. Чтобы эти корабли, и самолеты, и танки, а еще и заводы, города, электростанции, дороги – всё-всё это нашими трудами!

Живи в свое удовольствие? Когда под столом бомба и уже тикают часы. Это можно, по-вашему, назвать жизнью? Там, в будущем, ошиблись, сосредоточившись на одном лишь материальном и упустив воспитание, или считали, что человек, рожденный в социализме, сам станет коммунаром? Хотя я помню такое, еще перед войной, в некоторых семьях: «Мы натерпелись в революцию, гражданскую, двадцатые, так пусть хоть сын или дочь поживут в свое удовольствие», – вот и воспитали тех, кто готов лишь брать, ничего не давая взамен! И где сейчас эти детки – в полицаях? Нет, своих детей я воспитаю совсем по-другому! Я не фанатичка, не аскет, не монашка – просто есть такая наука – диалектика, по которой должно быть равновесие. Ну вот представьте, явится к вам волшебник и скажет: «Одно желание ваше исполню, самое заветное, но кто-то, вам незнакомый совсем, умрет». Вы бы согласились – но представьте, что этот волшебник спросит каждого, что тогда?

Так что этот американец для меня не человек, а что-то вроде микроба. Именно так – потому что с таким взглядом даже его страна не победит никогда, лишь испоганит жизнь другим. Если в том будущем даже Михаил Петрович не сумел найти достойную себя, а готов был жениться на той, что предпочла ему какого-то шведа? Чтобы там лишь состоять при муже, а самой не делать ничего, даже по дому – убирает приходящая домработница, с ребенком сидит нанятая няня, обедать ходят в ресторан. Прожить вот так сколько-то лет, и ради чего?

Я прочла в особом файле, «интересное в Интернете», что у них там, в будущем, даже нет семей! Причем по простой и мерзкой причине: подсчитано, что человек, живущий один, в сравнении с членом семьи, потребляет в расчете на одну свою душу почти вдвое больше еды, электричества, упаковки, прочих товаров и услуг – то есть он более выгодный потребитель. Нет, никто не запрещает семьи, просто в их фильмах почти все положительные герои – это одиночки или разведенные (так они раньше пропагандировали толерантность к неграм), а в печати, телевидении и, наверное, том же Интернете все больше голосов, что семья отжила свое как устаревший институт общества, что только индивидуалист может добиться успеха! Но я все же успела узнать настоящих родителей – и любящих, и, когда надо, строгих. А оттого мне жаль этих, не имевших того, что было у меня – бедные вы люди! И еще больше я их ненавижу за то, что они пытаются свой гнилой товар впихнуть всем!

А потому этот мистер Эрл для меня существо, стоящее на ступеньке эволюции гораздо ниже человека.

– Ну ты, Ань, даешь! – сказала мне после Ленка. – С ним прямо как графиня со слугой!

С паршивой овцы хоть шерсти клок. Дядя Саша, когда я ему это предложила, сначала очень удивился, а затем одобрил. Ну а я всего лишь вспомнила слова Михаила Петровича совсем по другому поводу: «Если не можешь предотвратить, так возглавь». И книжку про «лихие девяностые» какого-то Бушкова, оказавшуюся на компьютере в библиотеке.

Мистер, как мы реализуем товар – это наши проблемы. Ну, например: если вы завтра увидите на улице женщину в новых вещах и спросите, она правдиво вам ответит: «Получила в награду как передовик». Мистер, вам непонятно? Нам платят, мы договариваемся с теми, кто решает, кого назначить передовиком. И вручают – при толпе свидетелей, на общем собрании. При чем тут букмекеры – а и правда, похоже на ваши «честные» состязания: за кого проплатят, тот и фаворит.

Не рассказывать же этому шимпанзе, что весь товар, который он нам дает «за информацию», мы честно, по описи, сдаем Кириллову, после чего его и в самом деле распределяют в завкоме передовичкам. Большей частью.

– Из образа выходите, – сделал нам замечание дядя Саша. – Вот как объяснить, что сами не носите то, что через ваши руки проходит? Извольте соответствовать: себе, на представительство, оставить приказываю платья, обувь, ну всё, что подобает. Конечно, в разумных пределах.

Джеймс Эрл, коммандер ВМС США.

По документам – корреспондент «Чикаго трибьюн».

Молотовск, 20 мая 1943 года

Как голова болит, о-о-о! Снова в госпиталь, это традиция, что ли, уже?

А как хорошо все начиналось! «Осел, груженный золотом, возьмет любую вражескую крепость», – кто так сказал, еще какой-то римлянин или грек? Если б он не помер сколько-то веков назад, я бы с удовольствием плюнул ему в лицо. Или набил бы морду, чтоб он испытал то же, что я.

Но обо всем по порядку. Выйдя наконец из госпиталя после той истории – кстати, мое начальство о ней так и не узнало, не идиот же я, чтобы портить свой имидж, – я развил бурную деятельность по поиску этой чертовой русской подлодки. Рассуждая здраво, если это опытовый, по сути, корабль, построенный здесь, часто терпящий аварии и нуждающийся в ремонте, то и техническое обслуживание – и упомянутый ремонт, а то и базирование с заправкой-перезарядкой – он должен проводить на этом заводе. Так что, получив от русских властей аккредитацию в этом городе Молотовске (ну и дыра! никакой культуры – всего один приличный кабак; Ном на Аляске в сравнении с этим местом – светоч цивилизации, там питейных заведений десятка три), я стал искать и копать.

Как добывается информация? Совсем не обязательно, как в дурных книжках, бегать с биноклем и фотоаппаратом по всяким местам, хотя бывает и такое не только у шпиона, но и у мирного репортера, на что иногда приходится идти, чтобы добыть сенсационный материал, опередив конкурента. Но самое первое – это люди. Поверьте, что у любого уважающего себя репортера обязательно есть знакомые в самых различных местах, которые при случае приносят ему информацию. А так как никто не будет заниматься этим бескорыстно, то встает вопрос об оплате. В бытность свою репортером во Фриско я нередко расплачивался информацией же, интересной клиенту, а если ее не было, то добывал, или исполнял иные деликатные просьбы, делая, по сути, работу частного сыщика. Пока в одном из дел на меня не обратили внимания парни из флотской разведки, но это давняя история, не имеющая отношения к тому, что произошло сейчас.

Чем еще можно заплатить за информацию? В диких или разоренных войной странах очень хорошо работает метод «бусы и зеркальца» – всякие полезные мелочи. И поверьте, иные сведения не менее ценны, чем золотой песок, покупаемый за эти бусы у негритосских вождей. Ну а договориться, чтобы часть средств, выделенных мне на оперативные расходы, присылали в виде товара с моряками заходящих сюда американских судов – это такая мелочь! Ну и бизнес, господа – по традиции, у успешного агента не принято спрашивать о прибыли, ушедшей в его личный карман.

Эти русские ну совсем не деловой народ! Не понимают явных намеков, на мой взгляд, очевидных даже дикому африканскому папуасу! Хотя охотно берут мелкие подарки. Когда я предлагал им наши сигареты, совали в ответ свой вонючий «Беломор» – что я буду делать с этой гадостью? Пару раз удавалось завязать какой-то контакт, но затем мои «контрагенты» очень быстро куда-то исчезали. Да и я, помня о прошлой истории, закончившейся для меня госпиталем, был осторожен, стараясь избегать откровенно подозрительных связей.

Что ж, господа, есть еще один способ. Женщины всегда были слабым звеном, и чем я хуже поляка Сосновского? Тем более при русской бедности: например, шелковых чулок тут не знают, а также многих других подобных вещей. На внешность и физические данные не жалуюсь пока, так что вперед, заодно получу удовольствие, и с пользой для здоровья. О боже, если бы знал! Ох как голова болит, чем это меня так?

Нет, вначале все пошло хорошо. Обзавелся знакомствами, все же мужчина я видный и опытный, стал сбывать товар. И очень скоро заметил, что встречаются со мной одни и те же, прочие же как-то быстро отходят в сторону или вовсе исчезают с горизонта. Стал разбираться, поспрашивал наших парней, кто заходил сюда раньше – ведь не один же я такой, это наша исконно американская черта, – что где дешевле купить и дороже продать. Так оказывается, здесь существует самая настоящая мафия, как в Чикаго! Причем женская – как я понял, из штабного персонала – секретарши, связистки, которые замкнули на себя все контакты с иностранцами в смысле товарооборота и категорически не терпят конкурентов. И это все очень серьезно, поскольку у этих русских девушек в приятелях и крепкие парни с тяжелыми кулаками из числа матросов и солдат, и друзья в русской военной полиции (ну это очевидно, как иначе работать?). И наши морячки, и даже парни из британской миссии с недавних пор стараются иметь дело лишь с этими «стервами», как их прозвали, иначе возможна куча проблем: от избиения неустановленными лицами в темном переулке до отсидки в каталажке полицейского участка – были уже прецеденты!

Поначалу я даже обрадовался. Штабные – ну так это как раз то, что мне надо, те, кто информацией владеет! И как оптовый покупатель, прошу у «пышечки Хильды» – ну, это одна из этих, и, кажется, на меня глаз положила, Женечкой называет, голосок медовый, – свяжи меня, кто у вас главный? В «Белых ночах» встречаемся – и вот тут, увидев их старшую, я окончательно поверил, что это не подстава от русского «Смерша». Рынок есть рынок, его нигде и никогда никакая власть и полиция запретить не могли. И на нем, как на Диком Западе, выживают и преуспевают как раз такие стервозные особи, независимо от возраста и пола.

В контрразведке женщин, конечно, тоже используют, и часто. Но могу заверить, не бывает их там на начальственном посту! А вот в бизнесе случается – знал я одну такую во Фриско: поначалу домашняя куколка была, а как муж помер, так взяла дело в свои руки. Внешность болонки, хватка и зубы – бультерьера! Так вот, у той русской, что с моей «Хильдой» пришла, как она на меня посмотрела, взгляд был именно такой: как у снайпера или римской госпожи на раба – как на неодушевленный объект, с которым волен поступить по своему усмотрению. И русские в кабаке перед ней почтительно расступались – словом, поверьте моему еще репортерскому опыту, не пешка это, а Фигура.

И честное слово, я перед ней себя чувствовал, как, наверное, перед английской королевой. Сразу к делу – что вы можете нам предложить, мистер? Нет, так не пойдет, эти тряпки, макияж, галантерея копейки стоят, а вы понимаете, что в СССР это вообще-то статья? Нам рисковать ради мелочей? Леди, ну какой риск, мы ведь союзники, друзья, я аккредитованный журналист, и какое преступление в том, что я получу некоторую информацию, недоступную конкурентам?

В общем, расторговала она меня по полной. Впрочем, вполне в пределах суммы, выделенной мне правительством на оперативные нужды. Те же шелковые и даже нейлоновые, по последней моде, чулки целыми пачками, а также отрезы ткани на платья, и всякая мелочь вроде туфелек, шляпок, зонтиков. А вот бижутерию и макияж, на удивление, просили очень мало. Я должен буду пригнать партию всего этого в количестве, достаточном для торговли в немаленьком магазине – только товаром, деньгами плату за услуги не берут – «а зачем мне доллары, мистер, что я с ними буду здесь делать?» – все проблемы с таможней и реализацией «стервы» берут на себя, взамен же меня обязуются снабжать информацией, как раз по теме!

Что они будут делать с товаром, для меня было ясно. Несмотря на все гонения большевистским правительством на прежние высшие классы и так называемую «экспроприацию», на тайном рынке все время всплывали и царские золотые монеты, и ювелирные украшения. Мне рассказывали, в прошлую зиму кольцо с бриллиантом можно было обменять на мешок картошки. Сейчас же у русских с продуктами стало получше, но принарядиться женщины хотели всегда, невзирая на войну и прочие бедствия, а в России теперь ничего, кроме военной формы, не шьют. И остается лишь гадать, сколько прибыли получат «стервы» на перепродаже модного товара.

Я честно пригнал им два огромных ящика этого барахла. Получил в ответ информацию самого общего вида. Да, суперсубмарина в десять тысяч тонн была заложена здесь вместо одного из линкоров в тридцать седьмом, вступила в строй летом прошлого года. Имеет подводный ход теоретически до двадцати пяти узлов, но реально развивали не больше двадцати – при больших расходах воздуха опасно, можно взорваться. Турбины, насколько известно, самые обычные, секрет в котле – после топки выхлопные газы идут в регенератор, где какой-то «компонент Икс» поглощает углекислоту, и выделяет кислород, и то, что получится, можно снова подавать в камеру сгорания – замкнутый цикл, которому не нужен воздух из атмосферы; при форсаже впрыскивается перекись водорода – как в турбине Вальтера, разрабатываемой немцами. Но вот этот компонент необычайно ядовит, летуч, горюч и химически агрессивен: разъедает даже резервуары и трубы из особого материала – медленнее, но все равно, и было несколько тяжелых аварий с жертвами, причем в последний раз едва дошли до базы, а «кочегары» погибли почти все. Так называют персонал отсека-регенератора, где служат каторжники-добровольцы из бывших моряков – им обещана свобода после войны, вот только из первого их набора годовой давности в живых не осталось уже никого: клапана травят, атмосфера в отсеке ядовитая, два-три похода – и людей списывают на берег умирать или хоронят прямо в море – тех, кто умер там. Выбрасывают тела за борт из аппаратов вместо торпед. Офицеры тоже в большинстве штрафники, но вы понимаете, мистер, в другие отсеки и в центральный пост тоже яд попадает, но меньше, и у тех есть шанс дожить до конца войны. А кто командир? Малышев, кто был на Щ-422 в начале войны. Его отстранили «за нерешительность и малодушие», и даже объявили, что расстреляли, но на самом деле дали возможность искупить.

Чем лодка вооружена? Торпеды есть и обычные, и управляемые смертниками. Тоже из бывших каторжников, у кого семьи здесь. Эти торпеды используются в основном как противолодочные: есть режим малой скорости, шесть – девять узлов – днем и на небольшой глубине вражеская лодка-цель видна, водитель успевает реагировать. Впрочем, предусмотрен и прожектор для поиска цели.

И так далее. Конкретного материала мало! Что за «компонент Икс»? Если он так летуч, то, может, взять пробы воздуха и воды вблизи? А как русские решили проблему управления под водой таким монстром? Как им удалось добиться бесшумности? И что еще за ракетное оружие в дополнение к торпедам, причем для стрельбы как по маневрирующим кораблям, так и по берегу на большом удалении? И любой, кто представляет, что такое сработавшийся, сплаванный экипаж, не поверит в каторжников-смертников на один поход в команде подлодки – они же утопят ее еще у причала! Но я честно ждал, в надежде, что последуют и ответы на все эти вопросы.

И вдруг я узнаю, что эта лодка, «Morgikha», как ее называют сами русские, пришла на завод. Узнаю, заметьте, сам, и совершенно случайно. И было бы сильным преуменьшением просто сказать, что я разозлен. Обмануть Джеймса Эрла – это даже китаезам безнаказанно не удавалось! Ну, кроме одного раза, когда мне пришлось из Шанхая паленую задницу уносить. Отлавливаю мою «Хильду» и говорю ей так ласково: «Слушай, сучка, через час я жду вашу “королеву Анну” в том же трактире, что в прошлый раз. И если она не придет, я гарантирую вам всем крупные неприятности – я все же корреспондент не самой последней газеты в Штатах, а не какой-то матрос с задрипанного парохода! Через час не успеете – ладно, давай через два – но это последний срок!» – «Ну и в чем дело, мистер, что за спешка, чего вам еще надо?» – «А отчего я должен интересующие меня новости из слухов узнавать? Товар получили – отработайте. Меня интересует…» – «Нет, мистер, – и говорит, стерва, каким-то скучающим тоном: – это уже риск большой. Вы про законы СССР знаете?» – «Да плевать мне на ваши проблемы! Вы подписались, и теперь я решаю, ну а основное правило торговли – покупатель всегда прав. Вы правильно заметили, ваши дела со мной ваш же НКВД очень не одобрит, если узнает. Ну так меня всего лишь вышлют, мы же все-таки союзники, а вот вас по всей строгости закона, и замолчать не получится, уж я позабочусь, кто бы вас сверху ни прикрывал».

Тут я, признаться, блефовал. Если меня вышлют, то следующая моя миссия после третьего провала, «трижды ноль», будет с парашютом в оккупированную Францию или еще какую-нибудь Бельгию. А это совсем другой риск: если провалиться, высылкой точно не отделаешься. Но вот понимает ли это чертова стерва? То, что у русских коррупция страшная, я уже усвоил: «не подмажешь – не поедешь», и основная плата наших морячков русским барышням была совсем не за эти самые услуги, а за быстрое и удобное проталкивание самых повседневных дел. Но вот в главном, что касалось собственно войны и политики, русские были непреклонны. Ну как у нас: какой-нибудь гангстер может плевать на ФБР, пока ходит в друзьях у Большой Шишки, но вот если он вляпался в громкое дело и им занялись всерьез, я искренне не завидую! Так и у русских есть выражение «когда вашу папочку достанут из сейфа и сдунут с нее пыль».

Ну а что с этими русскими девушками станет после – когда я отчитаюсь и буду на коне – мне глубоко плевать. Бизнес, ничего личного – кто-то должен и проиграть, и уметь проигрывать, если расклад не его.

«Вы мне угрожаете? – спрашивает стерва тем же надменным тоном. – Ну что ж…» – и делает кому-то знак. Подходят двое в русской морской форме, один габаритом похож на гориллу, второй помельче. «Вышвырните этого, пусть охладится!»

Мне бы выйти. Но я-то знал, что если донесу на «стерв» в НКВД, поставлю крест и на своей миссии. И конечно же сыграло самолюбие, и наша исконно американская привычка решать все проблемы кулаком. Как незабвенный Брен Элкинс из книжонок Роберта Говарда: «Я дал ему в рыло, и он отлетел ровно на девятнадцать с половиной футов. Тут набежали толпой его дружки, и я аккуратно выкинул их всех в окно, кроме двух последних, которыми я вытер окровавленный пол». Когда-то я всерьез занимался боксом, хотя до Джека Демпси мне далеко, но китаезам хватало, со всеми их кунг-фу. А еще в зале была моя «группа поддержки» – полтора десятка матросов с «Эмпайр Баффина», и отступить у них на виду значило потерять лицо.

– Извини, приятель, – отвечаю я. И бью сначала мелкого, чтобы не путался под ногами. Вернее, пытаюсь ударить. Он как-то плавно перетекает в сторону, подобно капле ртути. И мой кулак, провалившись в пустоту, попадает словно в капкан. Стол бьет меня с размаху в лицо – или моя голова об стол? Успеваю заметить, как морячки с «Баффина» дружно вскакивают мне на выручку – и как решительно все русские, бывшие в зале, тоже вдруг оказываются на ногах. Затем мне на затылок будто обрушивается кувалда. И темнота.

В итоге у меня состоялось несколько неприятных разговоров: в русской военной полиции и на борту «Баффина».

– Мистер Эрл, у нас есть встречное заявление, подкрепленное свидетельскими показаниями, что вы приставали к советской гражданке, военнослужащей, с крайне непристойным предложением. Также доказано, что драку начали именно вы – получив отказ. Нет, если вы настаиваете, возбудим дело. Но только учтите, по советским законам, содеянное вами считается злостным хулиганством, за которое, будь вы нашим гражданином, положен тюремный срок. Вы же, поскольку иностранец и союзник, скорее всего подвергнетесь высылке. Это, повторяю, если вы настаиваете, отказываясь от примирения сторон и предания забвению этого печального инцидента. В случае же мировой советская сторона готова безвозмездно оказать медицинскую помощь шестнадцати пострадавшим американским гражданам, включая зубные протезы.

– Ты во что нас втравил, Джеймс, гадина? Не видел, что там знак на рукаве – «песцы»? Это русские морские коммандос! С ними драться даже двое на одного – это самоубийство, уже проверено! Они же ни черта не боятся, безбашенные совсем. Нам сказали, их и так завтра под Нарвик, в огонь, где половина ляжет – смысл их наказывать? Мне плевать, из какой ты конторы, ты всем парням заплатишь за увечья персонально, и втрое больше обещанного, или крупные проблемы мы все тебе обещаем!

Даже фельдшер медсанчасти счел нужным сделать мне выговор:

– Эх, мистер, ну угораздило же вас! Вы что, не знали, что эта особа, с которой вы там, близкая знакомая самого адмирала? Как это, какого, командир в/ч здесь, под ним «песцы» и ходят. Не для протокола, но вот если бы вы на его месте, и к вашей девушке кто-то пристанет, вы бы своих доверенных людей не послали, руки-ноги поотрывать? Адмиралу морды бить не по чину, особенно если у него такие головорезы есть, которым убить что чихнуть. Так что, когда из госпиталя выйдете, держались бы вы от этой особы подальше, а если встретите, боже упаси на нее даже взглянуть косо, не то что голос повышать!

Капитан Юрий Смоленцев, позывной «Брюс».

Северодвинск, 20 мая 1943 года

Так, товарищ комиссар третьего ранга, кому тут морду бить?

Вообще, чудное звание у нашего «жандарма». В этой истории, в отличие от нашей, с введением погон так же привели к единообразию всяких там воентехников, военфельдшеров, военюристов, но политработников и госбезопасность отчего-то оставили по-прежнему. И если раньше майор ГБ был равен армейскому полковнику, старший майор ГБ – генерал-майору, то комиссар госбезопасности третьего ранга – это генерал-лейтенант?

Встретил он нас еще в Полярном, на причале. Мы наверх выползаем – эх, свежий воздух, ну не сравнить с искусственным! Смотрим, как наш Михаил Петрович свет Лазарев с самим комфлотом Головко общается, после официальной части думаем: вот и нам пора, конец мая уже, скоро начнется, как там будет на Днепре? Но нет, пары часов не прошло, едва ноги размять успели на твердой земле, как приказ: всем на борт, идти в Северодвинск. И «жандарм» с нами.

Заставил нас всех рапорты писать: что, как, где – едва не поминутно. И еще вызывал, расспрашивал, уточнял. Но больше, конечно, с товарищем Лазаревым что-то обсуждали. В Северодвинск пришли на свое, привычное уже место; встали, где всё под нас специально оборудовано; выгружаемся со всем своим подводно-диверсионным имуществом для следования пока в казармы отдельной роты ПДСС Северного Флота – база наша главная в Северодвинске так и осталась. А «жандарм» сразу исчез куда-то со всеми бумагами – ну значит, так надо.

Таскают имущество наши же, из роты – поскольку вещи и секретные, и деликатного обращения требуют. Мы стоим, смотрим – во-первых, мы, по здешним меркам, «деды», офицеры, спецы, а не сержанты, взятые из флотской разведки и ни разу еще по-боевому на глубину не ходившие; во-вторых, мы с боевого выхода, так что сами должны понимать. Солнышко печет – север же, скоро белые ночи начнутся. И тут прибегает матрос-посыльный: к «жандарму» всех нас. Мы, естественно, за ним, не ожидая ничего хорошего. С Кирилловым Аня, тоже в каком-то расстройстве. Ждем указаний.

– Мужики!

Странно! Отчего не официальное «товарищи офицеры»?

– Помощь требуется для деликатного дела. Вот вы, товарищ Смоленцев, очень хороший рукопашник? И у всех вас с этим лучше, чем у простых матросов СФ.

Тут вступил в разговор наш кэп, Большаков, а я, естественно, активно слушал. Выходит, пока мы в море, тут американец, да еще и самый настоящий шпион, клеится к Анечке, боевой подруге нашего командира? Нет, арестовать или выслать не проблема, так ведь другого пришлют? А можно ли его в госпиталь еще на месяц? Нет, убивать или калечить не надо – аккуратно так, вот оттого вас и просим! Проблема в том, что он не один. Ну да, а что вы хотели, в переулке ночью мы и без вас бы справились. А вот через час в «Белых ночах», и с ним будет десяток или больше американских матросов, так что… Нет, мужики, желательно без трупов и без особо тяжких – зачем нам сейчас разборки с союзниками? «Двухсотый» или тяжелый «трехсотый» с их стороны это уже предмет для серьезного расследования, причем не только нашего, ну а насчет битых морд никто заморачиваться не будет.

Успеваем сбегать в казарму. Еще осенью я, ради тренировки, уговорил заводских сделать для меня нунчаки. Зачем – как спортивный снаряд, тащ старший майор: вот покрутить так восьмеркой или кругами минут двадцать, это как гантелей махать. Видя мой пример, и другие подсуетились, и наши, и местные. Страшная вообще штука: на испытаниях от удара со всей силы фрицевскую каску вогнуло внутрь, а если бы в ней голова? Но, товарищи бойцы, если хотите научиться этим владеть, то надевайте обязательно каску, как я когда-то, еще на гражданке, мотоциклетный шлем. От скользящего удара спасет, а то башку разобьете.

Зачем нунчаки, тем более мне? А это необходимая осторожность: американские матросы очень любят таскать в карманах всякие штуки, вроде ножей и кастетов, так что огнестрел на нашей территории маловероятен. А когда драка толпой и в помещении, не всегда успеешь увернуться, могут и зацепить, и на хрена мне в госпиталь, даже с царапиной, перед большими делами на фронте? Если можно подстраховаться – нунчаки, чтобы вы знали, бьют все, что не огнестрел и не длинномер; при равной подготовке можно сделать троих с ножами – они просто не дотянутся, дистанция не та. Даже в руках хоть сколько-то владеющего «восьмерка» – это пропеллер самолета, куда сунуть руку с тем же результатом – переломит кость. В общем, идеальное не военное, а полицейское оружие, чтобы разгонять толпу: гораздо опаснее дубинок, вот только научиться намного сложнее.

Сидим, смотрим. Говорят тихо, но нам и так видно, что тона высокие. Вот Аня дает нам знак; встаем я и Шварц. Эй, мистер, нельзя так с девушкой, или у вас по-другому? Мистер в ответ пытается дать мне в физиономию. Смешно.

Работаю двумя руками на едином движении вперед, техника не каратэ, без противохода, ближе к айкидошной. Похоже на «полочку», только правая рука не подхватывает за локоть бьющей, а подныривает под нее, в морду основанием ладони и сразу на захват, айкидошный «икке». И мистер плашмя и с размаху врезается рылом в стол, а на ровном месте бы на пузо, рука назад на залом. Пытается приподняться, и тут Шварц легко впечатывает ему кулаком по затылку – в четверть силы, иначе бы убил.

Ох, ё! Что в зале творится! Да, американские парни, мало вы играли в свой американский футбол! Зверская же изначально была игра, в темном средневековье, когда собирались на поле две команды, улица на улицу, где-нибудь в Лондоне. Мяч был, и ворота, иногда в виде некоей черты, за которую надо мяч доставить, но вот дальше! Дозволялись все приемы, и состав команд был не фиксирован – и шло на поле самое жесткое рубилово: отползали раненые, падали и убитые, зато набегали свежие бойцы, наших бьют! И продолжалась игра не по времени, а пока у одной из команд дух не ломался, и она оставляла поле боя. И считалось это всерьез одним из методов боевой подготовки ополчения. Мечи и копья были запрещены, а вот ножи, дубинки, кастеты – пожалуйста; что на поле творилось, представьте сами! Это уже после облагородили: сначала категорически запретили всякие посторонние предметы, затем – атаковать противника, не владеющего мячом, ну и, наконец, вообще бить руками. И случилось это в Англии уже в веке девятнадцатом, а вот в США футбол сохранил многие прежние черты.

Так и в нашей учебке когда-то в той еще жизни было такое же развлечение – занеси мяч в ворота. И разрешались любые приемы, кроме как, естественно, убивать и калечить – ушибы в счет не шли. Так там одним из эффективных методов в атаке был строй, или клин, против толпы новичков, где каждый за себя – действовало безотказно. И сейчас я не успел среагировать (повторяю, кто не понял: я – и не успел!), как наша шестерка – кэпа не было, не по чину, а вот Гаврилов решил вспомнить курсантские забавы – уже прошлась через зал клином, как русский паровой каток, расшвыривая янкесов нунчаками и добавляя сапогами. Нашим «песцам» из молодых осталось лишь упокоить нескольких брызнувших в стороны; ну а всем прочим в зале – да, кто-то из наших морячков, бывших совершенно не в деле, тоже готов был нас поддержать! – только выступить свидетелями, когда через полминуты после нашего исчезновения в многострадальные «Белые ночи» ворвался взвод комендачей, до того ожидавших во дворе напротив.

Вот только стоимость переломанной мебели «жандарм» Кириллов приказал из нашего денежного довольствия вычесть. Задание выполнили, но зачем же при этом столы и стулья ломать – от этого убыток социалистической собственности!

Так и влетели, прямо с корабля на бал, вернее, на драку.

Москва, Кремль. 20 мая 1943 года

Третья мировая война здесь началась 16 апреля 1943 года. Если считать нашу «битву за уран», по сути, сражением не Отечественной, а пока лежащей за горизонтом Третьей мировой. А вот выйдет ли та война из тени, перейдет ли в «горячую» фазу – это зависит от нас.

– И что мнэ с вами дэлать, товарищ Лазарев? – Сталин говорил с грузинским акцентом, появляющимся, как я уже знал, лишь при волнении. – Наградить или наказать?

Казнить нельзя помиловать. В зависимости от того, знает ли наш противник, что война уже началась. Ведь во все времена нападение на собственный военный корабль однозначно считалось «казус белли», основанием для войны!

– Так что мне с вами делать?

Вопрос был явно риторический. Так как Сталин, очевидно, все уже решил. Но Вождь был настроен благодушно, и это успокаивало. Было бы страшнее, если бы он, без всякого разноса, просто смотрел на тебя, как на вещь, уже списанную в утиль. Ему виднее; ну, расстреливать или сажать меня явно не за что, а если не наградят, и даже одну звездочку снимут, переживу. Может, и перестарался я, не надо было в «Айову» стрелять – но уж очень хотелось, чтобы не было американского атомного шантажа, а советские атомарины вышли бы в море в пятидесятом.

– Задание вы выполнили отлично, товарищ Лазарев. Но какой ценой? Про седые волосы у некоторых ответственных товарищей говорить не будем, но ведь теперь вся история так изменилась, при вашем прямом участии. Вы знаете, что вчера Тобрук пал?

Не удержались, значит, англичане. Если на советском фронте затишье, как перед бурей – так, бои местного значения на плацдармах за Днепром, – то в Европе и Средиземноморье творится такое! После тяжелейших потерь, нанесенных англо-американскому флоту, вступления Испании в войну на стороне Еврорейха, падения Гибралтара и Мальты, немцы как с цепи сорвались. Роммель, вернувшись в Африку с подкреплением, имея свободное и беспрепятственное снабжение, вырвался из Туниса и погнал англичан на восток к Египту, и если в знакомой нам истории в прошлом, сорок втором, году он дошел до Эль-Аламейна с меньшими силами и на голодном пайке, то что будет сейчас, когда у него одних своих немецких дивизий столько же, сколько у бриттов, а еще итальянцы и французы присутствуют на подхвате? Американцы эвакуируются, англичане в гордом одиночестве отступают. В Тобруке был сильный гарнизон, кажется, две дивизии, чтобы держать этот порт и базу снабжения сколько удастся, не давая воспользоваться Еврорейху – выходит, удержать не удалось, штурма не выдержали, даже до осады дело не дошло. И будет, похоже, еще одна битва при Эль-Аламейне: сколько из истории помню, место там было удачное для обороны – горный проход, который никак не обойти, и последний рубеж перед Каиром.

Вот только как это на наш фронт повлияет? Испанцы еще десяток «голубых дивизий» пришлют вместо той, что здесь разбили под Ленинградом, когда блокаду снимали в феврале-марте сорок третьего, почти на год раньше, чем у нас? Я, конечно, не маршал Жуков, но не только сводки Совинформбюро читаю, и более подробную информацию тоже – для сравнения с нашей реальностью по данным с Сан Санычего компа. И доклад в руки Кириллову, а тот или Берии, или самому Вождю. И значится там, что до сих пор у немцев вместо группы армий «Юг» какая-то сборная солянка, где истинные арийцы в меньшинстве, а прочее – это всякие там французы, поляки, хорваты и прочая шваль со всей Европы. Ну прямо «великая армия» Бонапарта – нет, числом все это будет даже больше, чем когда они на Сталинград наступали, но вот качеством… Ну не верю я в тевтонскую ярость битых французов, которые свою-то страну защитить не смогли!

– И за что вы так американцев и англичан ненавидите, товарищ Лазарев? Союзники наши – пока что, – и помощь нам оказывают, не то чтобы решающую, но такую, без которой не обойтись – узкие места всякие. Нельзя нам сейчас с ними воевать; вы же так себя ведете, словно они и есть наши главные враги. Про «холодную войну» в вашей истории знаю, и очень может быть, что и здесь то же случится, года через три-четыре. Что плохого вам американцы сделали, если для вас они большие враги, чем немцы, с которыми ваш дед воевал? Отвечайте!

– Товарищ Сталин, сам я с американцами дело не имел, но со многими людьми разговаривал, кто с ними и общались близко, и работали вместе. И конечно, судил по тому, что они в нашем мире творили. Вынес из этого стойкое мнение, что они, по сути, такие же фашисты, как Гитлер. Может, в этом времени они пока другие, не знаю. Но в нашем мире они были именно такими, что Британия, что США.

– Интересно, товарищ Лазарев. А как же их «демократия», «права», «общечеловеческие ценности»? Так они, кажется, говорили, в вашем времени?

– С оговоркой: для своих. У британцев и янки общее, что для себя, по их внутреннему убеждению, лишь они сами белые люди, ну а прочие соответственно. Разница лишь в том, что англичане – «аристократы», и говорить с низшим будут через губу. А янки – «демократы», могут и по плечу похлопать, и улыбнуться, но вот гнуть вас под свой стандарт будут с такой же железной хваткой. Поскольку внутри себя абсолютно уверены, что их правила, их ценности, их интерес – это абсолют. И если вы этого не понимаете, это ваши проблемы. И если вы даже от этого всего помрете, это необходимая жертва на пути прогресса. То есть по сути это тот же фашизм, лишь под косметикой и в белых перчатках – мы цветы, вы все для нас удобрение. Общечеловеческое же в их понимании это только и исключительно американское, строго соответствующее их правилам, а что в них не укладывается, то не имеет права существовать. Именно американцы в моем времени весьма активно навязывали свой образ жизни, свои ценности, свои законы всему миру – не останавливаясь перед убийствами, террором, организацией «цветных» революций, бомбардировками и прямой агрессией. Прочие европейские страны вели себя как-то более сдержанно, даже Германия, где после войны долго существовали всякие «организации ветеранов СС», а генералы открыто говорили о реванше, но я не припомню враждебных СССР политических акций со стороны официальных германских властей. Вот отчего я считаю янки, даже не британцев, нашим непримиримым врагом. Чтобы ужиться с ними в мире, надо стать американцем, а я этого категорически не хочу. И боюсь, что на одной планете нам с ними будет тесно.

– А опыт вашего «мирного сосуществования», «разрядки», как вы ее называли?

– Тогда, в начале девяностых, мы поверили, что они могут быть неагрессивны. Что «свобода», «демократия», «права человека» для них истинные ценности, а не отмычки к чужим карманам. Чего нам стоила эта ошибка, вы знаете. Политика «разрядки» означала лишь, что не сумев добиться военного превосходства, без чего применять к нам политику силы было страшно, они сделали ставку на наше разложение изнутри, в чем и преуспели.

– Не так все просто, товарищ Лазарев. Вы ведь говорили, что были и внутренние причины?

– Да, были. И возможно даже, определяющие. Но внешнее влияние безусловно сыграло роль катализатора. Говоря упрощенно, лучше бы наши воры тащили в свои закрома, а не в чужие.

– Ворам, товарищ Лазарев, свободы не должно быть ни под каким видом. Особенно когда их действия имеют все признаки измены Родине. Что ж, мне понятна ваша позиция, будем думать, что делать с внутренней и внешней политикой после войны. А пока, что же делать с вами? В каком состоянии К-25?

– Корабль в Севмаше: планово-предупредительный осмотр после похода. Пока замечаний по технике нет. Экипаж готов выполнить любое задание.

– Готов – это хорошо, товарищ Лазарев. Если я правильно понял, основной функцией представителя органов госбезопасности в вашем экипаже было обеспечить применение ядерного оружия лишь с санкции Правительства СССР, во избежание тяжелых политических последствий? Мы не подумали, к сожалению, что в настоящий момент применение любого оружия против так называемых союзников – это, политически, такой же случай. Так что разумно будет включить в экипаж в случае будущих подобных миссий нашего представителя, для контроля. С товарищем Кирилловым вы хорошо знакомы – есть возражения, против его кандидатуры?

– Никак нет, товарищ Сталин!

– Ученые – товарищи Курчатов, Александров, Доллежаль – заверяют меня в исключительной важности доставленного вами груза для советской атомной программы. И за образцово выполненное задание Партии и Правительства есть мнение наградить вас, товарищ Лазарев, второй Золотой Звездой. С замечанием на будущее лично от меня: даже не думайте никогда превысить свои полномочия, втянув СССР в войну с кем-то без санкции Правительства.

– Служу Советскому Союзу, товарищ Сталин!

Я поймал себя на том, что сказал это абсолютно искренне. Что «за Родину, за Сталина» совершенно не казалось мне смешным. Культ личности – что с того, если личность заслуживает? Служить сталинскому СССР всяко лучше, чем «вхождению России в мировой капитализм» или в мировую политико-экономическую систему, как сказал в будущем наш всенародно избранный.

Это говорю я, получивший из рук Вождя адмиральские погоны и, выходит, уже две Звезды. Какой-нибудь невинно осужденный думает, наверное, иначе…

Но ведь я – это я? И представить себя на месте какого-нибудь Солженицына сейчас просто не могу.

– Служите хорошо, товарищ Лазарев. Вот только несанкционированных драк с союзниками не надо категорически. Нет, ну если только девушку защитить. Впрочем, товарищу Кириллову я о том сам скажу.

И про это уже знает! Хотя мы как в Северодвинск пришли, так назавтра с утра уже на аэродром. И про драку в «Белых ночах» я сам узнал уже в самолете, от того же «жандарма» Кириллова.

А на фронте затишье, как перед грозой. В Египте что-то происходит – ну так где он, тот Египет?

Фельдмаршал Монтгомери.

Каир, 20 мая 1943 года

Как воевать в таких условиях?!

Война – это как спортивная игра, требующая высочайшего мастерства. И с точки зрения искусства столь же захватывающая и красивая. Но игроку должны быть обеспечены требуемые условия, джентльмен за игровым столом обязан быть отдохнувшим, выспавшимся, выбритым, и уж конечно, не думать о еде и питье! Ну а когда этого нет, идти в бой могут лишь дикие русские! Любой же британец знает, что в таком случае подобает отступить, сдать эту партию, чтобы лучше подготовиться в следующий раз.

Еще одна битва при Эль-Аламейне? Арифметика, господа, наука точная! Если тогда, в ноябре прошлого года, мы остановили Бешеного Лиса с величайшим трудом и полным напряжением сил, то каковы наши, строго подсчитанные шансы сейчас – когда у него втрое больше сил, а мы всего лишь на сорок процентов сильнее, чем тогда? Когда у джерри, после потери нами Мальты и Гибралтара, нет проблем со снабжением, а вот нам приходится думать, где взять снаряды. Пока их достаточно, но что будет завтра? Когда у нас нет господства в воздухе, а у немцев сейчас откуда-то взялось огромное число самолетов? Их новейшие «фокке-вульфы» – это что-то страшное, по утверждению наших пилотов – кому повезло остаться в живых, конечно. Завтра мы сумеем достойно ответить, но что делать сейчас?

Ответ очевиден. Хотя Эль-Аламейн – это чрезвычайно выгодная позиция для обороны, приняв здесь бой, мы неминуемо проиграем. Потому что Лис ожидает от нас именно этого хода и наверняка придумал какой-то дьявольский план, а «игровое поле» местности хорошо знакомо ему еще по той битве. Он разобьет нас, а после на наших плечах ворвется в Каир. И это будет концом Британской империи. А уж моей карьеры точно.

Американцы поступили очень не по-джентльменски! Фактически уйти, когда союзник в беде – «вы ответственные за восточный участок фронта, мы за западный». Так ведь ясно, что если мы сдадим Суэц, то и янки Марокко не удержат, когда гунны обратят внимание на запад. Ради высадки в Португалии – не повторяем ли мы той же ошибки, что с Грецией в сорок первом? Но спорить с сэром Уинстоном себе дороже. «Вы лучший полководец Британской империи, так сделайте же что-нибудь!» – как, если совершенно не идет масть? Сейчас у немцев почти равное с нами число танков. Вернее, у нас немного больше, раза в полтора – но у них около сотни страшных «тигров», которые пробивают любой наш танк как жестянку первым выстрелом, с предельной дальности. Нам же, по опыту боев в Тунисе, необходимо не меньше десятка стволов на каждый «тигр». В русской газете пишут, что «тигры» горят, но я-то военный человек и знаю, во сколько обходился нам каждый подбитый «тигр». Если платить столько за каждый, у Британии не останется армии – это лишь русские могут себе позволить!

Итак, решение принято. Главные рубеж обороны будет по Нилу. Сейчас весь перешеек и Синайский полуостров за ним спешно превращаются в сплошной укрепрайон трудами тысяч египетских рабочих. И до 25 мая подойдут подкрепления: еще две дивизии с бирманского фронта – не дай боже, японцы начнут наступление! – и что-то еще из Австралии, Новой Зеландии, Индии. Части из новосформированных, пороху не нюхавшие, но лучше, чем ничего; войска же из метрополии нужны в Европе – если не удержим Португалию, о высадке на континент придется забыть еще года на два.

Ну а Эль-Аламейн будет лишь передовым рубежом. Сбить Лису дыхание, выиграть время. И встанут там поляки, выведенные из Ирана: четыре пехотные дивизии, танковая бригада и уланский полк. В конце концов, они не подданные Британии и не граждане доминионов; часть их даже экипирована, обмундирована и вооружена по-русски. И более чем приемлемо разменять эти пешки на необходимое нам время, пока Лис втаптывает их в песок, – ну не своих же ставить смертниками! А если они хоть немного убавят число немцев, пусть даже из расчета один за пять своих, это будет просто великолепно! Передать генералу Андерсу: «Британия надеется, что вы с честью выполните свой долг». И добавить: «От того, как вы сейчас будете сражаться, зависит, поддержим ли мы вас в желании после восстановить Речь Посполитую “от моря до моря”». Да, и была информация про немецкие черные мессы, как раз в Польше – указать на то их ксендзам: если капитулируете, вас всех в жертву принесут. Ну, и изъять у них, за ненадобностью, лишний транспорт, учитывая, как в прошлую кампанию Лис гнал нас на наших грузовиках, заправленных нашим же бензином. Сейчас мы совершено не так богаты, чтобы снабжать еще и противника! Простите, польские парни, но своими жизнями вы спасаете жизни тысяч британских парней. За которых я несу ответственность перед Британией как ее полководец.

Да, есть еще эти, из Палестины. Примерно полмиллиона, в том числе тысяч сто боеспособных мужчин – которые отлично понимают, что сделают с ними немцы, если придут. Потому просят нас дозволить сформировать Еврейский Легион: «Дайте оружие, людей хватит». Могли бы быть сейчас на месте поляков – но и время, и политические проблемы после, и их условие использовать Легион лишь на подмандатной территории? Понять их можно: окружающие арабы уже грозят сделать с ними то же, что и фюрер, – кто защитит их семьи? Но тогда для Британии, цинично говоря, вы не имеете никакой ценности; ну, разве как подобие русских партизан, если немцы все же прорвутся. Оружия же у вас, по нашей информации, уже припрятано в достатке, можем лишь закрыть пока глаза на ваши незаконные вооруженные формирования – ну и все.

Когда рушится Британская империя, кому есть дело до каких-то евреев?

Под Эль-Аламейном.

Штаб 22-й британской танковой бригады.

21 мая 1943 года

Пройти вот по этому маршруту. Обнаружив немцев, доложить, по возможности определив силы и средства. В бой не вступать, кроме случая, если противник по силам – разведка или дозор.

Теперь не для протокола. Если вы настаиваете на передаче вас СССР, в отличие от некоторых ваших соотечественников. Вам известно, что ваш Сталин объявил всех пленных предателями и по возвращении вас ждет лагерь или расстрел? Тем более с вашей биографией – служба в «хиви», зондеркоманды тоже ведь «вспомогательными подразделениями» у немцев именуются? Это вы не нам, а в «Смерше» будете объяснять, что записались, чтобы перебежать к своим или к партизанам, но вот незадача – оказались сначала в Тунисе, а после у нас. А если вы отличитесь здесь, сражаясь с немцами, и получите от британского командования благодарность или даже награду – это обязательно повлияет на вашу судьбу, когда мы вас вернем домой.

И окажите нам еще одну мелкую услугу. Вот оружие русского образца на вас и всех ваших людей; обмундирование – правда, старое, сейчас у русских ввели погоны и новую форму, но и прежняя используется пока в войсках – и документы на ваши подлинные имена. А также личные письма и прочие мелочи, которые могли бы оказаться в карманах у русских солдат, переброшенных из Ирана. Если кто-то из вас будет убит и тело подберут немцы или если вы будете иметь несчастье попасть в плен, настоятельно прошу придерживаться этой легенды. Мы же в этом случае обязуемся после сообщить о вашей героической гибели за нашу общую победу – или, соответственно, о вашем участии в бою против нас на стороне немцев, если вы окажетесь малодушны. Вам ведь не безразлична судьба ваших семей: кем будут они считаться и как с ними поступят?

Ну, а техника у русских, особенно в Иране, вполне может быть британской. На машины лишь нанесена маркировка принадлежности к 909-й стрелковой дивизии РККА.

Если вопросов нет, тогда – удачи! («И лучше бы вы живыми не вернулись. Поскольку подлинная цель вашей миссии – это чтобы гуннам достались ваши трупы: пленные могут не выдержать допроса. Надеюсь, удастся ввести Лиса в заблуждение – на какое-то время».)

Роммель Э. Солдаты пустыни. Л., 1993, пер. с нем. изд. 1970 (альт-история)

После взятия Тобрука победа казалась близка. Британцы были теми же самыми, что и год назад, мы же стали много сильнее. С нами было боевое братство французов, испанцев, даже итальянцы временами показывали воинский дух.

Мы шли на восток, в темпе сбивая слабые вражеские заслоны. Атаковали противника, пока он нас еще не ждал, – и часто добивались успеха. Причем впереди шли храбрые французы, демонстрируя свой знаменитый «элан» – наступательный порыв. Конечно, они несли потери, если приходилось встретить сколько-то подготовленную оборону – зато, когда подходили немецкие части, главная ударная сила, нам обычно уже были известны позиции и силы англичан, а дальше дело техники и устава, чем славен германский солдат!

О событиях 22 мая 1943 года написано много. Заявляю как командующий одной из воюющих сторон, что сравнение со «стоп-приказом» под Дюнкерком и поиск глубинных политических причин не имеют никакого основания! Причины были чисто военные. А критики должны помнить, что информация, доступная мне тогда, весьма отличалась от полной картины, известной сейчас. У русских, с кем мне пришлось очень много общаться по службе уже после войны, есть пословица: «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны», так вот это именно тот случай!

Тогда же я еще не имел дела с русскими. Однако одной из моих лучших дивизий, Пятнадцатой танковой, после печально известных событий февраля, командовал генерал-майор Дона-Шлодиен, прежде воевавший под Ленинградом; также в моем штабе был оберст Гагенбек (шутили же над ним из-за его фамилии!), прошедший Сталинград и Харьков; были и другие достойные офицеры, вырвавшиеся из ада русского фронта и служившие теперь под моим началом в дивизиях, присланных нам в пополнение. Конечно, мне, как профессионалу, был интересен ход событий на Востоке, и я много беседовал с воевавшими там. И все сходились во мнении, что русские, особенно в последние полгода, это страшный и умелый противник, намного более опасный, чем англичане и французы в кампании сорокового года.

Я знал от воздушной разведки, что рубеж обороны в проходе Эль-Аламейн, еще девятнадцатого мая не занятый войсками, сейчас энергично укрепляется: замечены были колонны, подходящие с востока, и саперные работы на самом рубеже. По предварительной оценке, силы противника, развернутые там на утро двадцать первого мая, составляли не больше одной пехотной дивизии (данные верные, это была 5-я дивизия 2-го польского корпуса), и еще не менее двух дивизий выдвигались на рубеж. Внезапная атака утром двадцать второго мая, пока враг не успел укрепиться, имела бы все шансы на успех. И мой первоначальный план, мой приказ, отданный вечером двадцать первого мая, был именно таким!

Как положено, ночью выслали разведку. Под утро они вернулись с пленным. К несчастью, он был тяжело ранен и умер прежде, чем его сумели полноценно допросить. Однако, по утверждению разведчиков, он успел сказать несколько слов на русском; и форму его, при тщательном осмотре, наши ветераны Восточного фронта однозначно признали русской; собранные у противника документы также свидетельствовали о принадлежности его к русской 909-й пехотной дивизии. Разведка была от нашей 15-й танковой, но, так как они проходили через боевые порядки французов, те тоже были в курсе.

Этот факт подействовал на лягушатников весьма деморализующе, с учетом того общеизвестного факта, что на русском фронте за последние месяцы уже погибло больше французов, чем за их войну сорокового года. И было уже обычным явлением, что в формируемых французских частях, при одном лишь слухе о посылке на Восточный фронт, резко возрастало дезертирство – хотя эти бравые «пуалю» охотно соглашались воевать против англичан «за Алжир». Но и Дона-Шлодиен, сильно встревоженный, тоже уверял меня, что если там обороняются русские, то это очень опасный противник, которого нельзя недооценивать. И атаковать малыми силами будет чрезвычайно опрометчиво – лучше подтянуть все. Откуда здесь русские? Ну как же, они есть в Иране, и вполне могли, по просьбе британцев, послать сюда одну-две дивизии.

Критики должны также учесть, что мои войска только перед этим прошли почти двести километров за три дня! Мы знали о нахождении где-то в Палестине польской армии, выведенной из Ирана, но не могли знать ее точное положение, как и быть уверенными в отсутствии здесь русских частей.

И какое решение я должен был принять на основании всей этой информации? Которая казалась весьма достоверной: дополнительно к результату той разведки, еще был перехвачен радиообмен, однозначно свидетельствующий о направлении против нас как упомянутой 909-й дивизии, так и других русских частей. Говорят, что я должен был действовать в своем стиле, найти быстрый и неожиданный ход. Мои поступки были обусловлены тем, что я хорошо знал британцев, их особенности, среди которых и медленность мышления, и склонность с шаблону – а потому мог безбоязненно позволить себе идти на риск. Чего же ждать от русских, я не знал, однако, судя по их действиям на востоке, они были способны на многое. И здесь риск был абсолютно не оправдан!

Таковы были истинные причины моего приказа приостановить наступление на один день, двадцать второе мая, чтобы на следующее утро атаковать всеми силами двух танковых и четырех мотопехотных дивизий, при поддержке авиации, после мощной и эффективной артиллерийской подготовки. На сосредоточение сил ушел день; ночью же снова была намечена разведка. Проведенная по всем правилам, она, без сомнения, показала бы, с кем мы имеем дело. День уже был потерян безвозвратно, что позже дорого обошлось нам при штурме Александрии. А назавтра вместо сражения нас ожидал постыдный фарс!

На войне очень велика роль случая, поскольку часто требуется принимать ответственные решения в сжатое время, при нехватке информации. Вспомните хотя бы известную историю в прошлую войну – про русские войска в Англии. Один солдат британского резервного полка вышел из эшелона на какой-то станции размять ноги и на вопрос, откуда он, ответил: «Из графства Росс (Ross-shire)»; слушатель же, оказавшийся репортером местной газетенки, принял его ответ за «Россия». Сенсацию быстро подхватили другие газеты, и дело кончилось тем, что из армии фон Клюка, наступавшей на Париж, были срочно изъяты для отражения мнимого русского десанта две дивизии, переброшенные на берега Па-де-Кале. История, случившаяся с моей армией двадцать второго мая, того же типа.

В том, что разведка в ночь на двадцать третье мая не состоялась, виноват исключительно генерал Дона-Шлодиен. Его рассказы про ужасы Восточного фронта – что русские поставили себе на службу нечисть, оборотней, вервольфов, которые приходят ночью, убивают, взрывают, похищают и растворяются во тьме – произвели весьма сильное впечатление. Причем некоторые из наших ветеранов это подтвердили: у русских действительно есть великолепно обученные для действий ночью разведчики-диверсанты. Казалось весьма вероятным, что русские, также находясь под воздействием «тумана войны», попробуют прояснить обстановку – и в итоге главное внимание этой ночью уделили не столько разведке, сколько противодиверсионным мероприятиям, взяв под тщательную охрану все штабы, узлы связи, склады горючего и боеприпасов – объекты, наиболее часто подвергающиеся нападению диверсантов. Также чья-то умная голова предложила не рисковать посылкой разведгруппы в русский тыл – так мы скорее сами обеспечим их нашими пленными, чем захватим кого-то из них, – а ловить русских разведчиков на нашей территории, для чего недалеко от переднего края был спешно организован демонстративный ложный «штаб», возле которого замаскировались группы захвата. Ночь прошла в тревожном ожидании: Дона-Шлодиен, как мне сказали, не спал вообще, как и некоторые офицеры моего штаба, да и я лег с вальтером под подушкой, поставив автоматчиков возле своего штабного фургона – это казалось вполне разумной предосторожностью.

Ночь, однако, прошла без инцидентов. Так как пленных не было, пришлось довольствоваться авиаразведкой. После чего «Штуки» нанесли удар по обнаруженным целям и в небе повисла «Рама» – корректировщик. Зенитный огонь противника был слабым. Ударила наша артиллерия, затем, строго по плану и графику, началась атака. Первыми должны были, как обычно, идти французы, во искупление того, что отсиживались два года, пока немцы воевали; 4-я французская пехотная дивизия, за ними развернулись наши 15-я и 21-я танковые, усиленные «тиграми» 504-го и 508-го тяжелых танковых батальонов. Французы также были фактически все моторизованы, пехота на бронетранспортерах в сопровождении танков. Интересно что это были трофейные английские «крусейдеры» и «юниверсалы». Этот тактический прием – ставить трофейную технику в передовой отряд – не однажды позволял нам внезапно сблизиться с врагом. Четыреста танков, в том числе без малого сотня «тигров», атаковали после авиаудара и мощной артиллерийской подготовки. Корректировщики работали превосходно: я слышал от Гагенбека, что русские очень умело препятствуют нашим радиопередачам, глушат и даже умышленно искажают наши сообщения, но сейчас не было ничего.

Все было кончено на удивление быстро. Со стороны противника не было ни маневра силами или огнем, ни вообще сколько-нибудь заметного управления боем. Когда танки ворвались на его позиции, почти не понеся потерь, стрельба с той стороны прекратилась. А еще через полчаса меня вызвал на связь Гагенбек: «Вам надо это видеть, герр генерал! И захватите наших берлинских гостей, журналистов с кинооператором».

Строй офицеров, безупречно четкий. Все в идеально вычищенных парадных мундирах, с аксельбантами, в конфедератках, с блестящими саблями. Позади них знаменосец в такой же форме держит склоненное бело-красное полотнище. А еще дальше угрюмая толпа солдат, уже безоружных, многие без касок и даже ремней – отделенная от меня цепочкой «тигров» 504-го батальона. Мои гренадеры смотрят с брони, курят, смеются, и лишь эти с саблями предельно серьезны. Один, наряженный больше других, совсем как павлин – на поле боя абсолютно неуместно, делает шаг вперед: «Генерал Андерс, командующий Вторым польским корпусом, просит вас, герр генерал, принять добровольную и почетную капитуляцию…»

И где же вы, такие чистенькие, отсиживались все сражение? На позициях, по которым после авиаудара и хорошей артиллерийской подготовки прошлись четыре сотни танков с мотопехотой? Панцергренадеры в горячке боя пленных не берут. Значит, это и есть тот самый корпус, который Сталин вооружил против нас, а они как-то оказались в Иране? Но от судьбы не уйдешь: попались нам не под Сталинградом – здесь, в Египте.

А где русские? Их тут нет и никогда не было – только подчиненные ему, Андерсу, польские войска. Он, генерал Андерс, всегда был другом Германии и искренне ненавидел сталинский режим. И всеми силами старался избегнуть сражения вверенных ему польских солдат с вермахтом, и собирался при первом случае повернуть оружие против проклятых русских.

То есть изменить присяге – я все же генерал, а не политик. И хорошо понимаю, что тот, кто предал однажды, легко предаст снова. А потому ему не может быть веры.

И мы всерьез, и даже со страхом целый день готовились к сражению? Чтобы разогнать это трусливое стадо? Что делать с ними, просто расстрелять? Неразумно, пусть получат то, что заслужили. Я смотрю на поляков и отдаю приказ.

Мы прошли Эль-Аламейн. Впереди было всего семьдесят километров до Александрии.

Я не большой поклонник русской «альтернативной фантастики». Но помню одну книгу из этой серии, вышедшую, кажется, в начале шестидесятых. Там было про войну русских с каким-то вымышленным государством «Джорджия», правитель которого собрал многочисленную армию, с самым лучшим оружием – но когда русские вошли туда, готовые сражаться насмерть, они увидели пустые казармы, танки в ангарах, и ни одного человека: все разбежались, не желая воевать. И когда я через двадцать лет прочел это, то не счел за фантазию. Потому что помнил, как сдавалась польская армия Андерса под Эль-Аламейном, 23 мая 1943 года[25].

Андерс В. Проданная армия. Глава из книги «Проданная держава». Лондон, 1950 (альт-история)

Восемьдесят тысяч отважных бойцов, четыре дивизии, танковая бригада и кавалерийский полк! Все они были проданы, как римские рабы, за политическую выгоду. Что пообещал кровавый тиран Сталин англичанам, чтобы они бросили нас на убой, под танки страшного Роммеля? Не найдя повода расправиться с нами в своих владениях, кремлевский зверь нашел способ убить нас всех, оставшись чистым в глазах мировой общественности.

Я с самого начала возражал против поставленной задачи, поскольку корпус был фактически небоеспособен. Люди измождены после заключения в сталинских лагерях, не хватало оружия, подразделения не сплочены, курс боевой подготовки не завершен. Но британцы нас успокоили, заявив, что речь идет, по сути, о гарнизонно-караульной службе; три дня в пустыне – и возвращайтесь в Каир! Нам ничего не сказали про армию Роммеля, которая вот-вот будет здесь – напротив, нас заверяли, что немцы не ближе трехсот километров к западу. Потому мы даже не оборудовали укрепленных позиций, проводя время в ожидании скорого возвращения к цивилизации – когда утром двадцать третьего мая подверглись внезапному и массированному удару артиллерией и авиацией, а затем увидели не меньше тысячи немецких танков, и это были ужасные «тигры»!

Отважные польские рыцари дрались как львы; я лично, с моими офицерами, вел солдат в атаку, и множество трупов в фельдграу усеяли кровавые пески Эль-Аламейна, и несколько сот немецких танков застыли грудами горелого железа. Но немцев было впятеро больше, у нас же закончились снаряды и патроны. Тогда героические польские дивизии стали, в полном боевом порядке, отступать по залитой кровью пустыне на восток, к Нилу. Нас настигли и окружили, и чтобы избежать бессмысленных жертв, я приказал сложить оружие.

Сам грозный генерал Роммель, Бешеный Лис Пустыни, смотрел на нас, и даже безоружные, последние рыцари героической Польши вызывали у него страх. Потому он и поступил с нами так бесчеловечно, не в силах видеть нас живыми. Его слова: «Взять их всех на службу. Саперами. Кто откажется, расстрелять. Господ офицеров это касается особо, ведь, по Женевской конвенции, их привлекать к любым работам дозволяется исключительно добровольно. Есть несогласные?»

Мы строили дороги, аэродромы. А еще нас заставляли идти пешим строем на минные поля. Или тащить за собой катки от разбитых машин, если мины противотанковые. Всех – генералов, офицеров и рядовых, – не делая различия. Мы подрывались; мне пока везло, но каждый раз, слыша рядом взрыв и крики, я мысленно умирал. Мы не захотели принять последний бой с оружием в руках – и теперь разлетались в кровавые клочья по воле и нужде врага, бессильные ответить. Британцы не жалели мин, и у каждого оставленного ими рубежа мы теряли больше людей, чем при самой кровавой атаке. Мы не хотели воевать за Сталина и теперь умирали за фюрера. И еще невыносимее была мысль, что в это время проклятая Красная Армия успешно наступала за Днепром, и будь мы в ее рядах, имели бы несравненно больший шанс выжить. Нас продали и русские, и англичане, нас все время заставляли поступать против своей воли – цивилизованных, культурных людей, европейцев, как каких-то рабов!

И это все оставалось «добровольным»! Перед каждым выходом на мины, при построении, немецкий фельдфебель выкрикивал: «Кто не хочет идти?» И почти всегда находились безумцы из тех, кто устал бояться, когда тебя разорвет, и делал шаг вперед. И их не заставляли идти – отводили в сторону и расстреливали.

У немцев был своеобразный юмор. После десяти выходов на мины, если, конечно, не взорвался, могли перевести из саперов в «хиви» – так в вермахте называются прислужники, всякие нестроевые. Но это было доступно лишь для рядовых; для младших офицеров норма была двадцать, для старших – тридцать, для генералов – пятьдесят. Правда, для офицеров была привилегия встать в задние ряды.

Я сумел бежать – под Иерусалимом. И мне неслыханно повезло остаться живым, избегнуть немецких пуль, не попасть в руки еврейских боевиков или арабских банд. Мне повезло добраться до контролируемой британцами территории и быть узнанным, не принятым за немецкого шпиона. Затем было долгое путешествие в Лондон, госпиталь, восстановление нервов в санатории – и снова в строй, чтобы служить моей любимой Польше.

Мне известно, что спаслось несколько десятков человек из восьмидесяти тысяч. Будь проклят тиран Сталин, обрекший нас на такую судьбу!

* * *

Из доклада НКВД о настроении военнослужащих Польской Армии генерала Андерса. Подлинные разговоры заключенных поляков[26] (из докладной записки Л. П. Берии И.В. Сталину об антисоветских настроениях в польской армии на территории СССР):

«Хельман, бывший полицейский: Вначале мы, поляки, будем воевать против немцев, а затем, когда будем хорошо вооружены, мы повернем против СССР и предъявим требования вплоть до передачи Киева и других территорий. Таковы указания нашего национального руководителя – ксендза Сигмунда. Англия, заключив договор с Россией, пустила пыль в глаза советскому правительству; фактически она руками Германии тоже воюет против СССР.

Ковцун, полковник польской армии: Скоро придет Гитлер, тогда я вам покажу, что собой представляет польский полковник!

Ткач, полицейский: Теперь нас, поляков, хотят освободить и сформировать войска, но мы покажем, как только получим оружие, – повернем его против русских.

Майор Гудановский: Мы, поляки, направим оружие на Советы, отомстим за свои страдания в лагерях. Если только нас возьмут на фронт, свое оружие направим против Красной Армии.

Поручик Корабельский: Мы вместе с Америкой используем слабость Красной Армии и будем господствовать на советской территории.

Капитан Рудковский: Большевики на краю гибели, мы, поляки, только и ждем, когда нам дадут оружие, тогда мы их прикончим…

Поручик Лавитский: Вы, солдаты, не сердитесь пока на Советы. Когда немца разобьем, тогда мы повернем винтовки на СССР и сделаем Польшу, как раньше была.

Пеляцкая, гражданка СССР, урожденная полька, прибывшая в Тоцкие лагеря для поступления в польскую армию, заявление в НКВД: В Тоцком лагере нет никакого стремления к борьбе. Они довольны, что получили свободу, и при первом случае перейдут на ту сторону, против советской власти. Их разговор полон цинизма и злобы к Советскому Союзу».

И еще один штрих. Когда армия Андерса, в разгар сражений на Кавказе, под Ржевом и под Сталинградом, удирала в Иран, при посадке на суда в Красноводске те из шляхтичей, кто не сумел обменять выдаваемое им в СССР совсем не малое офицерское жалованье на фунты и доллары, демонстративно рвали советские деньги и бросали за борт. На причале был поэт Борис Слуцкий. Его свидетельство:

Мне видится и сегодня

То, что я видел вчера:

Вот восходят на сходни

Худые офицера,

Выхватывают из кармана

Тридцатки и тут же рвут,

И розовые за кормами

Тридцатки плывут, плывут.

И это – было.

Так воздвигнем памятник на катынских могилах, даже если «виноваты» мы? Или ограничимся эпитафией: «Без чести жили, бесславно сдохли»?

Лазарев Михаил Петрович.

Москва, 22 мая 1943 года

Свят-свят! Снится же иногда такое, не отпускает!

Или, как предположил наш мех и философ Серега Сирый, «попав в иной мир, мозг, как приемник, ловит информацию из иных времен», или просто непредсказуемая игра воображения. О третьем варианте – что потихоньку начинает съезжать крыша – не хочется и думать.

– Ну что за сценарий вы опять принесли? Хорошие парни побеждают плохих парней, стрельба, кровь, взрывы и неизбежный счастливый конец. Добротная поделка, но не больше – все повторялось уже сотни, если не тысячи раз, зрителям давно надоело. А я хочу, чтобы вышла не поделка, а шедевр!

Отчего у вас все положительные герои такие брутальные, мускулистые, рыцари без страха и упрека? А где герой, с которым мог бы отождествить себя обычный зритель, в массе, смею предположить, не супермен? Что значит, «его сразу убьют, он не сможет»? А вы придумайте сюжет, чтобы не убили! И простой, маленький человек вышел бы победителем там, где супермены облажаются. Вот на такой фильм зрители пойдут толпой!

Тема о пропавшем транспорте с ураном, будто бы захваченном немецкой подводной лодкой? Что ж, сойдет, не лучше и не хуже прочих – главное, насколько мне известно, никто еще не пытался ее экранизировать. Умствования историков, куда этот пароход делся и кто его потопил, не в счет. Известно главное: уран фюрер так и не получил. Значит, домыслить все прочее – наше святое право.

Итак, Главный Герой. Никакой не капитан рейнджеров, а всего лишь… ну, скажем, скромный хлеборез на камбузе того самого парохода. Делает свое дело, прислуживая по кухне, без всяких перспектив, но зато виртуозно. Обычный парень, один из многих. Белый или чернокожий – хм, кинем монетку… белый! Ну значит, проявим политкорректность к его другу или напарнику. Кем он будет – сейчас решим!

А может быть… пойти навстречу требованиям Гильдии, чтобы в каждом фильме присутствовали не только женщины и афроамериканцы, но и представитель секс-меньшинств? Нет, что тогда скажет женская половина зрителей. Ну, пусть будет юная красавица – дочка капитана, на которую наш герой не смеет и взглянуть. Но она пожалела его, когда над ним, совсем не красавцем, не мачо, зло подшутили товарищи по команде. И, как положено, она даже не знала о его любви, что он готов умереть по первому ее желанию – вы что, женских романов никогда не читали? Придумайте подушещипательнее, чтобы у зала выбивало слезу!

И вот, они плывут, везут из Африки (уточните откуда) урановую руду – кажется, какой-то бельгиец или голландец ее там копал, и больше никто в мире. И это все наличные запасы руды; если немцы ее получат, то никто не сумеет сделать атомную бомбу кроме них, и Рейх завоюет весь мир!

Сцена с захватом судна у вас хорошо написана. Только рекомендую эсэсовцев сделать понагляднее – в черных мундирах, касках, начищенных сапогах и портупеях. Что значит так не было? Я сам видел в справочнике, как выглядели солдаты СС. И германский флот с 1942 года указом самого фюрера был включен в состав СС. А у немцев, да будет вам известно, был во всем железный порядок: как указано, так и должно, пусть это и кажется странным!

Эсэсовцы захватывают пароход, сразу убивают капитана, всех офицеров, механика, радиста – кто там еще может быть важным? И пытают всех оставшихся, в надежде узнать наши военные секреты. Один лишь хлеборез, никем не замеченный, прячется на камбузе… а где там можно спрятаться, чтобы не нашли? Например, в морозильнике. А под плитой пытается укрыться дочка капитана, но ее находят немцы. И пытаются разложить тут же, на столе – сам командир немцев и его ближайшие помощники.

И тогда наш герой хватает нож, к которому привык, и шинкует эсэсовцев на кусочки – это не труднее, чем резать хлеб. Затем он скрытно перемещается по судну, зная все тайные проходы, люки и лазы, и так же шинкует остальных немцев. А они в страхе стреляют по каждой тени, попадая друг в друга. Сами придумайте, с постановщиками боевых сцен, как это снять, чтобы поэффектней. Ну, а подруга героя бегает с ним: «Самое безопасное место за твоей спиной», – и целует его всякий раз после расправы с очередным немцем. Вот и немцы закончились – но рядом всплывает подводная лодка. И ультиматум: «Или вы сейчас сдаетесь и отдаете нам все девятьсот тонн руды, или через пять минут вас торпедируют».

И тогда хлеборез все с тем же ножом прыгает в воду и плывет к субмарине. В 1915-м была инструкция Британского Адмиралтейства, как бороться с подлодками, используя ныряльщиков с кирками – ну, значит, и ножом можно. Какой-нибудь клапан, или кингстон – чтобы субмарина утонула, это у моряков уточните… А впрочем, излишне, что обычный зритель в этом понимает? Может, пока герой плывет, еще по пути на него акула нападет, а он ее убивает; пока ищет, что там ломать, пока ножом тычет – время идет; вот сейчас будет выстрел торпедой, последние секунды; ну, и, наконец, успел!

Что значит «так пароход ведь утонул»? Это было объявлено для секретности и дезинформации врага! Последние кадры: на причале военно-морской базы, перед строем, наш герой в форме ВМС США, адмирал вешает ему орден на грудь, подруга кидается на шею – и хеппи энд, как положено.

Учитесь у меня, мистер Дэвис, – без «Оскаров» не останетесь!

Как фильм назвать? «В осаде», «Захват» – это хоть можете сами, без меня, придумать?

Эндрю Дэвис – это же тот, что Сигала снял, как он один бил террористов на той же «Айове»! Если в Голливуде так сценарии пишут, то я десяток могу сочинить, вот только Саныча, Петровича и всех, кого уважаю, буду просить, чтобы якорями не швыряли. Один лишь вопрос – сколько людей должно быть по норме в БЧ-4 (связи) линкора? А в его же Сл-Р (радиотехнической)? И у террористов их всех сумел заменить один компьютерный гений? Уж поверьте, что на боевых кораблях в экипажах лишних, незанятых людей нет – каждая штатная единица нагружена работой.

– Михаил Петрович! – толкает меня в бок Анечка. – Вы опять о чем-то своем задумались?

Летели мы в Москву на двух Ли-2: помнят здесь Те, Кто Надо мой рассказ, как у нас под Ленинградом разбилось на Ту-104 все командование и штаб Тихоокеанского флота. А вызывали в Москву не меня одного: всех тех, кто был восемь месяцев назад – я, Серега Сирый, наш «комиссар» Елезаров, Большаков со своими «пираньями», и «жандарм» Кириллов. И еще кто-то из научной группы, и Анечка тоже. И по прибытии сразу разлетелись: Большаков с командой первым куда-то исчез; Сирый с учеными целыми днями пропадает; я, после той беседы с Вождем, в Наркомате ВМФ пишу доклад, подробно разбирая с точки зрения военно-морской тактики действия немецкого флота в Атлантике и Средиземноморье. Григорьичу сегодня у Вождя назначено быть, одна лишь Анечка вроде не у дел, хотя и с ней ясно. Как сказал Кириллов, она присмотрит, чтобы с нами ничего не случилось – уж очень мы для СССР важны; ну и Москву девочке посмотреть приятно, она же тут, считай, и не была!

Так и я бывал мало, даже в той, прежней жизни. Питер, Север – ну, а в столице очень редко, и в командировке. Какая она, Москва сороковых, когда не только «Москвы-сити», но даже и панельных многоэтажек в ней еще нет? Мне показалась, центр – как в Питере Васильевский или Петроградка, а окраины – как Парголово-Озерки: купеческий дворик с картины Поленова. А что движения мало, скорости автомобилей не сравнить и о пробках не слышали еще, и воздух чистый – однозначно в плюс. Милиционеры-регулировщики, вернее регулировщицы, на перекрестках, светофоры пока редкость. И телеги с лошадьми нередко встречаются. Еще странным казалось, что здесь даже летом – ну почти уже конец мая – все ходят в легких пальто или плащах и в головных уборах – асфальт не везде, пыль летит, и к ситуации «продуло, простыл» относиться надо с серьезностью: пока антибиотиков нет, воспаление легких может быть смертельным.

Я сейчас в кителе, как положено, а вот Аню в форме давно не видел. Когда-то, еще зимой, спросила она у меня:

– А что в двадцать первом веке носят?

Я честно ответил, что в модных делах не смыслю совсем.

– Вот была бы тут дочка Сан Саныча – она как раз увлекалась историей моды, а еще альтернативной фантастикой, и лет ей столько, сколько тебе, – квалифицированно объяснила бы, а я не сумею.

– Ну хоть в общих чертах, Михаил Петрович!

– Помню, что Ирочка любила осенью носить не пальто, а нечто эффектно развевающееся, «летучую мышь», как Алла Пугачева на сцене – и очень ей шло, красиво смотрелось.

– А как это?

– Да вот совсем просто: кусок ткани и пара швов, ну застежки еще здесь.

Сказал – и забыл, а вот Аня, оказывается, нет. А так как она и ее подчиненные, сержантши-«секретарши», на Севмаше считаются законодательницами моды, да еще на концерте новогоднем наш «комиссар» Елезаров призвал: «Девушки, будьте нарядными, это наш, ваших защитников, боевой дух очень повышает», – то, по словам Ани, в таких летящих накидках-пальто уже ходит почти вся женская половина Северодвинска, и очень многие в Архангельске – выглядит красиво и шить легко, и из чего угодно. Сегодня Анечка одета именно так – «вам нравится, Михаил Петрович?» – накидка поверх шелкового платья с юбкой-клеш, соломенная шляпка, туфли-лодочки. На вид барышня, а не партизанка-снайпер с реальным боевым счетом в полсотни фрицев, и в сумочке у нее пистолет вместе с грозной бумагой за подписью самого Берии. Наверное, еще кто-то рядом есть, раз я носитель тайны ОГВ, «особой государственной важности» – высший уровень секретности: никто в этом мире, кроме особо дозволенных, не должен знать о существовании людей из будущего семидесяти лет тому вперед.

Хотя будущее тут уже изменилось. А каким будет здесь 2012 год, можно лишь гадать.

Мы ходим, уж второй час, по выставке трофейного вооружения. В принципе, многое я видел на компе Саныча, но любопытно взглянуть вживую.

Ну, самолеты особого интереса не вызвали: те же «мессеры», «фокке-вульф-190», «юнкерсы», «хейнкели».

Танки – тут было интереснее. Одних «тигров» больше десятка, разной степени битости; особенно впечатлял один: сквозные дыры в обоих бортах такого размера, что можно пролезть. Чем это его так? Впрочем, «тигры» были и те, и не те – последние три, как следовало из табличек, модификации «Тигр-А». Так как немецкая броня без легирующих добавок имеет повышенную хрупкость, то у этих зверей шкура многослойная: под броней подбой, войлок или фетр, и снова тонкая броня в двадцать миллиметров, чтобы экипаж не поражало осколками. Вот только, чтобы не уменьшать внутренний объем, увеличили наружные габариты, отчего «Тигр» стал выглядеть, будто стероидов обожрался. И, как следовало из таблички, потяжелел на шесть тонн, что резко ухудшило надежность и ходовой части, и двигателя. «Пантеры» были обычные, две штуки – и значились, как «основной средний танк фашистской Германии», а прежние «тройки» и «четверки» уже сняли с производства, в отличие от нашей истории, где «четверки» выпускались до конца войны. Ну да, Саныч говорил: их Гудериан отстоял, будучи инспектором всего панцерваффе, а здесь он снова на Второй танковой, а не в Берлине, вот и некому было вступиться. «Пантера» – зверь, конечно, более опасный, но ведь и дорогой, в производстве сложный, так что и сделать их сумеют в куда меньшем количестве.

Так, а это что? Не припомню такого в Санычевом альбоме. Легкий танк «Леопард» – вот он как раз предполагается стать в вермахте массовым, страх наводить: «Ой как нас много!». А сам из себя, Саныч сказал бы, похож на «двойку» – переросток: двадцать тонн веса и длинноствольная пушка, калибр пятьдесят. Дальше трофеи – вся Европа: тут и французы – В-1, Сомуа, Рено-35, – британские Матильды, чешские «тип 35» и «38», какие-то итальянцы, венгерский «Толди», – в общем, музей бронетехники. А это вообще интересно – танки для штрафников! Их основное отличие, что люки перед боем задраиваются снаружи – после выпустят. Ну, а если сгоришь – считай, что не повезло. Штрафные танковые батальоны – у нас такого даже в сорок первом не было, один лишь фюрер до такого додуматься сумел! Ну, и самоходки. «Фердинандов» пока еще нет – такое впечатление, что фрицы лепят что угодно на кого угодно, включая наши трофеи сорок первого на французское шасси. Еще из бронетехники запомнились восьмиколесные броневики, очень похожие на наши БТРы, вооружены даже сильней – двадцатимиллиметровка в башне, – зато не плавают и десант не несут.

Дальше следовала артиллерия. Если противотанковые и зенитные пушки в большинстве были немецкими, то тяжелые орудия и гаубицы очень часто – французские, чешские, голландские, бельгийские, польские, английские. Вершиной коллекции была огромная французская дура калибром пятьсот двадцать, на железнодорожном ходу, взятая под Ленинградом. Интересно, что если у нас железнодорожная артиллерия проходит по части береговой обороны, то у немцев она исключительно сухопутная, аналог нашей «особой мощности».

Инженерно-саперное имущество – тут ничего особенного. Мне запомнился лишь манекен фрица в гидробрюках – такой резиновый комбез до груди. А что, понтонерам в таком удобно в холодной воде работать, да и для рыбалки взял я бы себе.

В знакомой мне истории эта выставка открылась в Москве уже после Курской битвы. По крайней мере у Саныча в фотоархиве все ее кадры не раньше этого времени. И «тигров» там было лишь два, причем один был избит в хлам – тот, на котором определяли опытным путем уязвимость к нашим снарядам разных калибров с разных дистанций. Здесь же выходит, трофеев уже взяли больше, чем там будет к осени. Может, и впрямь удастся завершить войну в сорок четвертом?

Народу немного, выставка работает уже третий месяц – москвичи все успели ее осмотреть. Нового пока не поступало: на фронте затишье. Посетители в большинстве военные и, как можно понять из обрывков разговоров, такие же приезжие-командированные, как я. Хотя офицеры с девушками тоже встречаются – дамы, как положено, по левую руку, чтобы кавалеры могли приветствовать друг друга по уставу.

В павильоне отдельно – про план «Ост». Идейная сторона, с чем шли на нас уберменши. Да, мы удачно отразили первый натиск, но враг еще очень силен. Не сумев справиться один, Гитлер поднял на нас всю Европу: кому нужны бесхозные земли на востоке и русские рабы? Еврорейх – более трехсот миллионов населения, пятнадцать миллионов мобилизационного ресурса, вся европейская промышленность, научные кадры, сельхозпродукция. Железная руда из Лотарингии, уголь Силезии, румынская нефть. Вся континентальная Европа работает на Рейх, даже нейтральные Швеция и Швейцария исправно снабжают Адольфа военной продукцией и стратегическим сырьем, Испания открыто присоединилась к Рейху, в Португалии бои – там успели высадиться союзники, удерживают какой-то кусок территории. Армия Еврорейха, по немецким же утверждениям, это двенадцать миллионов солдат, вооруженных до зубов. И внешне Германия выглядит на пике могущества, даже выше, чем год назад.

– Мы ведь победим, Михаил Петрович? – тихо спрашивает Аня. – Правда?

– Победим! – отвечаю уверенно. – У нас хуже было в это самое время, и ничего. И Европой Гитлер тоже владел, помогла она ему?

Выходим на улицу. Светит солнце, ясный погожий день. И будто нет никакой войны, все в каком-то другой реальности – немцы штурмуют Гибралтар, разбитые англичане отступают к Нилу. А на Днепре затишье, как перед бурей, и я знаю, что вот-вот начнется. Но это будет завтра, а сейчас можно не думать об этом. Завтра мне снова в Наркомат флота, где среди прочих дел уже решают, каким быть советскому флоту после Победы. Именно сейчас – потому что пока союзники щедры на ленд-лиз, реально попросить у них эскортный авианосец и палубные самолеты! Даже не ради реальной боевой ценности, а для опыта, ведь в нашей истории, когда строили «Киев» и «Кузнецов», многие вопросы приходилось решать с нуля, не было у нас школы, не было практики. И если в этой реальности нам достанется «Цеппелин», мы точно не станем его топить в угоду союзникам. Но вот достанется ли? Успех немцев в Атлантике имел неожиданную сторону – Сталин, при его любви к тяжелым артиллерийским кораблям, оценил силу связки «линкор – авианосец»: «А если еще атомную подлодку сюда добавить, как вы считаете, товарищ Лазарев?» – так что советскую послевоенную кораблестроительную программу, апофеозом которой в иной истории стали линейные крейсера типа «Сталинград», ожидают большие перемены. А вот какие, решается именно сейчас. Ведь если союзники согласятся продать авианосец с авиагруппой, то нам меньше придет прочих вооружений и промышленного оборудования? Словом, все нужно тщательно просчитать и взвесить.

Но это будет завтра с утра. А сегодня день наш. Нет никакой войны – иду с красивой девушкой, как в иное время. Пообедаем в лучшем ресторане – денег достаточно, где их в Северодвинске, а тем более в море, тратить-то? И вечер проведем вместе – может быть, в театр сходить?

Слышу отдаленный грохот. Обстрел, бомбежка? Нет, всего лишь гром. Только что было ясно – а теперь тучи встают над горизонтом и быстро приближаются.

– Кажется, гроза будет, Михаил Петрович! – озабоченно говорит Анечка. – Поспешим до трамвая?

– Да, надо было машину взять, – говорю я. – Кто же знал?

– Это ничего, у меня зонтик, – отвечает Анечка. – Не промокнем. Ну, если только совсем немножко.

Поднимается ветер, довольно сильный, шумят деревья, летит пыль. Я хватаюсь за фуражку, Аня за юбку – ветер нагло пристает к ней, раздувает платье, рвет накидку парусом выше головы, и ничего не сделать! Ну вот, и шляпу потеряла уже!

– Как в фильме «Сердца четырех», – звонко смеется Анечка. – И перевернутой лодки нет, под которой укрыться! Бежим?

Сейчас упадут первые капли дождя – а мы, взявшись за руки, спешим по аллее, кажущейся бесконечной. Как в курсантские годы, конец восьмидесятых. И нет никакой войны. А на погоду наплевать!

Оружие победы.

Как создавался танк Т-54.

«Техника – молодежи», июль 1994 (альт-история)

Мы помним о героизме солдат, защитивших нашу Родину пятьдесят лет назад, в самой страшной из войн, известных истории. Но вклад оружейника в нашу Победу не меньше, чем солдата. Сражения той войны шли не только на фронте – в конструкторских бюро и заводских цехах проходили сражения не менее важные, хотя и незаметные. Об одном из них и будет наш рассказ.

Танк Т-34 был отличной боевой машиной в июне 1941 года. Его высокие боевые качества позволили Красной Армии даже в тяжелейших боях первого года войны отчасти компенсировать превосходство немцев в тактике, боевой подготовке, слаженности подразделений, взаимодействии с артиллерией, авиацией и мотопехотой. Но, будучи, по сути, первым в мире средним танком совершенно новой концепции, он нес в себе множество недоработок, слабых мест, на тот период неочевидных ни конструкторам, ни танкистам, имея к тому же явно недостаточную техническую надежность. В то же время немцы, после разгрома под Москвой, уделили большое внимание противотанковой обороне и качественному совершенствованию своих танков. В результате к концу сорок второго стало очевидно, что Т-34 уже не во всем удовлетворяет требованиям современной войны.

Часть «больных мест» сорок первого года удалось ликвидировать в ходе производства. Это, прежде всего, замена очень неудачного воздухоочистителя «Помон» на более совершенный «Циклон» и применение новой, пятискоростной коробки передач вместо прежней, требующей от водителя высокой квалификации и большой физической силы. Была также повышена общая техническая надежность машины за счет более высокой культуры производства и подготовки экипажей. Но ряд недостатков Т-34 был неустраним принципиально.

Прежде всего, броневая защита. Сорок пять миллиметров брони хорошо защищали от огня немецких 37-миллиметровых, а в значительной степени и 50-миллиметровых противотанковых и танковых пушек. Но на втором году войны эти «дверные колотушки», как иронично называли 37-миллиметровые орудия сами солдаты вермахта, практически исчезли с фронта, характерным стало или повышение баллистических качеств (50-миллиметровая длинноствольная пушка танка Т-3 последних модификаций), или переход на 70-миллиметровый калибр (новые противотанковые пушки, или 75/43 орудие танка Т-4), и противостоять этому броня танка Т-34 уже не могла, даже с учетом рационального угла наклона. Между тем в августе 1942-го под Ленинградом были захвачены первые образцы немецкого тяжелого танка «Тигр», проходившего там полевые испытания, и стало ясно, что 88-миллиметровая пушка и 100-миллиметровая броня дают немецкому танку подавляющее превосходство на поле боя.

Отчасти это могло быть решено усилением вооружения (что привело к появлению Т-34-85). Но слабость бронезащиты невозможно было исправить, оставаясь в рамках проекта Т-34. Сама компоновочная схема вызывала смещение башни вперед и невозможность увеличения толщины лобового листа корпуса, без перегрузки передних катков. Причем этот лист был дополнительно еще ослаблен люком механика-водителя, разместить который в крыше корпуса просто не было места. Очень неудачным по опыту войны оказалось размещение топливных баков в надгусеничных полках: попадание в борт гарантированно вызывало пожар, причем непосредственно в боевом отделении. Пружинная подвеска, унаследованная еще от конструкции танка Кристи, вызывала значительные колебания при движении по местности, полную невозможность стрельбы с ходу и трудность с коротких остановок. Причем путь устранения этих недостатков был очевиден конструктору – еще в 1940 году велась работа над танком Т-34М, должным стать развитием Т-34. И основным отличием его были как раз поперечное расположение двигателя и торсионная подвеска – то, что в Т-44/Т-54 стало «изюминкой», потянувшей за собой все.

Что дает расположение двигателя поперек оси танка? Гораздо более плотную компоновку моторного отделения! Что при сохранении прежних размеров боевого отделения (удобстве работы экипажа) влечет уменьшение общего размера забронированного объема, то есть при том же весе можно увеличить толщину брони! Башня находится в центре корпуса, что, опять же, удобнее для экипажа и равномерно нагружает катки. Лобовой лист становится монолитным, люк водителя переносится на крышу корпуса. Топливные баки переносятся в корму и отделяются от экипажа броневой переборкой.

Были и трудности. Хотя торсионная подвеска уже использовалась на танке КВ, а также легких Т-60 и Т-70, массовое изготовление торсионов оставалось «узким местом». Также проблемой была сварка толстых листов брони, особенно в автоматическом режиме – по счастью, двигатель оставался прежним: тот же дизель В-2, лишь с другим расположением навесного оборудования; трансмиссия также требовала лишь минимальных изменений. И все это на фоне категорического требования обеспечения количественного уровня выпуска бронетанковой техники: «Все для фронта, все для победы», план – это было свято!

Но решающими были факторы «за» тяжелый танк КВ, осенью 1942 года выпускавшийся в модификации КВ-1с, был технически надежной, добротной машиной, в отличие от КВ образца 1941 года – но имел тот же недостаток, о котором было сказано: его броня уже не обеспечивала необходимую защиту, при том что была все же толще, чем у Т-34. Это показывало, что нельзя обходиться полумерами – вроде проекта танка Т-43, имевшего с прежней машиной технологическую преемственность (шестьдесят процентов узлов и агрегатов оставались без изменений), но лишь чуть лучшие характеристики. Поэтому решением ГКО танк КВ-1с снимался с производства, освобождая конвейер Челябинского Кировского завода, как раз имеющего опыт работы и с торсионами, и с толстой броней. Сталинградский тракторный завод, несмотря на то что его оборудование было эвакуировано, так и не был захвачен немцами, что давало надежду на его относительно быстрое восстановление. Наконец с осени 1942-го начались масштабные поставки промышленного оборудования от союзников, прежде всего из США.

Кто был инициатором идеи? Малышев (директор ЧКЗ, он же Князь Танкоградский) в своих мемуарах пишет, что в октябре 1942-го, когда шли тяжелейшие бои в Сталинграде, его вместе с Морозовым (главный конструктор Т-34) вызвали в Москву, где их принял лично Сталин. И по утверждению Малышева, сам Иосиф Виссарионович вручил им папку с фактически эскизным проектом нового танка, со словами, что эта задача имеет высший приоритет. Даже ценой некоторого временного снижения количества выпускаемых машин.

Может быть, товарищ Сталин при этом вспомнил двадцать второе июня – когда в приграничных округах СССР числилось большое количество танков, но реально лишь немногие были исправны и освоены экипажами? Или историю с коробкой передач для Т-34, как и раньше с этим же узлом для БТ-7, когда в угоду производству заведомо снижались боевые и эксплуатационные качества? Или предположил, в своей гениальности (и оказался бы прав!), что лучшее оружие – это снижение боевых потерь, а значит, и сохранение подготовленных экипажей с накоплением их опыта, и меньшая потребность фронта в новых танках вместо подбитых и сгоревших? Этого мы не узнаем никогда.

– Танк Т-34 в таком виде, как он сейчас есть, фронту не нужен. Если хотите помочь Красной Армии, сделайте вот этого красавца, на котором не страшно выйти хоть на «тигра».

Вдохновленные этими словами Вождя, сотрудники КБ и рабочие Танкограда трудились в ударном режиме. И уже в конце января 1943 года первый прототип танка Т-44 вышел на полигон.

Первый. Самый первый – во всем. Никто еще не знал, что из этого танка, внешне похожего на Т-34, выйдет новое поколение боевых машин, которое будет стоять на вооружении Советской Армии еще два десятилетия после войны. Т-44-76, за ним Т-44, Т-54-85, Т-54, Т-55. По сути это был «основной» танк, хотя не было еще такого термина, и официально он числился средним – по вооружению и броне не уступая или даже превосходя тяжелых современников, КВ и «тигр». Впрочем, на том танке, показанном Сталину, еще стояла башня от Т-34 с 76-миллиметровой пушкой. Но уже скоро ее должна была сменить новая, 85-миллиметровая, Зис-С-53.

Первый – в проектировании. Артиллерист Грабин первым решился ввести в штат КБ технологов, чтобы еще на этапе проектирования учитывалась простота изготовления – ну а в танкостроении это впервые было именно при разработке Т-44. А при определении прочностных характеристик применялись самые передовые математические методы – машинно ориентированные, с расчетами на самой современной вычислительной технике. Оставим на совести наших дорогих ветеранов утверждения, что будто бы уже тогда, в 1942 году, они работали с компьютерами, похожими на современные, решающими задачи трехмерной графики и выдающими на выходе не только расчеты, но и чертежи, склеиваемые из нескольких листов. Известно, что какое-то оборудование было закуплено в США, хотя бесспорно, это были не компьютеры, – но достоверный факт, что эффективность проектных работ была необычайно высока.

Первый – в производстве. Остро не хватало квалифицированных рабочих, ушедших на фронт. Но документ за подписью Сталина, врученный Малышеву, был не просто постановлением, это была Программа, учитывающая все этапы, которые должны быть выполнены, с комплексом обеспечивающих мер. Станки из США приходили в сопровождении иностранных специалистов – не только инженеров, но и рабочих, в обязанности контракта которых были прямо вписаны не только монтаж оборудования на месте, но и обучение людей, и за невыполнение взималась значительная неустойка. Это был расход валюты, необходимой для СССР, но зато мы получали не только станки, но и собственных рабочих, умеющих взять от этих станков все. Еще одной мерой, поначалу неожиданной, но оказавшейся эффективной, было привлечение квалифицированных рабочих из пленных немцев (уже после Сталинграда), которым вменялось в обязанность наставничество, обучение наших рабочих – причем с мерами поощрения, вызвавшими поначалу непонимание и настороженность у значительной части наших трудовых коллективов. Потребовалась разъяснительная политика со стороны Партии, а затем и постановление Правительства «О наставничестве», чтобы нормализовать обстановку. При базовой расценке в половину от положенной для наших рабочих, высококвалифицированный станочник из пленных мог, взяв двух учеников, заработать заметно больше (коэффициенты варьировались по специальностям). Тем же постановлением подобная практика была распространена и на наших мастеров. Об этом мало говорят, но материальное поощрение очень широко применялось в войну, как на фронте – особые выплаты за сбитый вражеский самолет, за подбитый танк, – так и в тылу, на производстве. Именно в Танкограде было впервые внедрено рационализаторство, когда любой рабочий мог выдвинуть предложение, что и как можно улучшить – и знал, что оно будет обязательно рассмотрено и, при положительной оценке, принято, с выплатой персонально ему вознаграждения. И эта широчайшая инициатива снизу, на фоне воодушевления «все для фронта, все для победы», также внесла весомый вклад в то, что Т-44 был освоен в производстве в кратчайшие сроки.

Мы говорим сейчас о Т-44, поскольку «пятьдесят четвертый» даже в официальных документах первое время именовался Т-44М, или «сорок четыре с круглой башней» – автору довелось самолично читать и такие записи во фронтовых документах. Как уже было сказано, на прототипе стояла 76-миллиметровая пушка Ф-34, хотя всем было ясно, что ее время уже прошло. Тем не менее была выпущена первая партия танков под индексом Т-44-76 в феврале 1943 года, большей частью переданная в Третью танковую армию для войсковых испытаний. Эти машины имели некоторые дефекты в трансмиссии и ходовой части и потому уже через месяц оказались в учебных подразделениях, но опыт, полученный при их использовании на фронте строевыми экипажами, был бесценен и своевременно учтен при внесении изменений в конструкцию.

Параллельно шла подготовка к серийному выпуску танка на других заводах. Здесь помогло то, что ЧКЗ параллельно с тяжелыми танками с лета 1942-го вел выпуск и Т-34, причем это производство не прекращалось и во время освоения нового танка на мощностях, раньше занятых под КВ. План перехода конвейера средних танков на Т-44 был подготовлен заранее, с тщательным обследованием технологической цепи, разработкой мероприятий, изготовлением оснастки. Четвертого апреля 1943 года конвейер был остановлен, а десятого апреля с него сошел первый Т-44, изготовленный на «среднетанковой» линии. Что было важно, так как в КБ на чертежах уже прорисовывались контуры перспективного тяжелого танка (будущий ИС). Но он пойдет в производство лишь в следующем, 1944, году.

Но уже в апреле к выпуску нового танка подключились еще сразу два завода.

Первым был восстановленный СТЗ. Хотя полный цикл там был освоен позже и первое время часть комплектующих шла с ЧКЗ, однако же появление новых танков сталинградской марки было с радостью воспринято в войсках – живет завод!

Почти одновременно к программе подключился Уралмаш, хотя его продукцией были не танки, а «среднетяжелые» самоходки, СУ-122-54, причем также первое время комплектующие по двигателю и ходовой шли с ЧКЗ. Однако эти машины успели в значимом количестве поступить в войска к Днепру, сменив своих менее удачных предшественников – СУ-122М на шасси Т-34.

Следующим был завод № 112, Сормово. Здесь использовался и проверялся опыт ЧКЗ, так же был разработан план, заготовлена оснастка. До самого последнего момента, до остановки конвейера, завод сдавал Т-34; всего через четыре дня, 19 мая, пошли уже «сорок четвертые».

И лишь после этого рискнули переводить завод № 183, Нижний Тагил (хотя подготовительные мероприятия велись раньше) – это было ведущее предприятие по выпуску Т-34, что придавало особую важность происходящему. Провал и длительная задержка были абсолютно недопустимы. О том, насколько был обеспокоен ГКО, свидетельствует тот факт, что накануне, в апреле-мае, в СССР по ленд-лизу поступила большая партия танков «шерман» М4А2, на случай подстраховки, если что-то пойдет не так – как известно, на фронте эти «американцы» применялись очень ограниченно и исключительно на второстепенных участках, и были в Советской Армии менее известны, чем их «трехэтажные» предшественники М3с, появившиеся еще осенью 1942 года. Но все прошло по плану, и 12 июня нижнетагильские Т-44 пошли на фронт. Зато на этом заводе с самого начала был полный цикл производства.

Дальше был не Харьков, а Ленинград. После снятия блокады, здесь на Кировском заводе переделывали Т-34-76 в саперные, инженерные, мостовые танки, необходимые для будущей Выборгской операции. Затем в мае 1943-го Ленинградский обком выступил с инициативой развернуть на ЛКЗ производство нового танка. Первые Т-44/54 вышли из ворот ЛКЗ в октябре. Причем ленинградцы оказались первыми в другом – на части машин «С» (снайперских): был установлен гироскопический стабилизатор пушки в вертикальной плоскости, с использованием конструкторских идей от еще довоенного, стоящего на Т-26.

Харьковчане сильно задержались. Масштабные восстановительные работы на заводе велись по плану, но все равно не успевали за поставкой оборудования, и вышло так, что значительную часть его, «чтобы не простаивало», установили на ЧКЗ, включив в производственный процесс, а демонтировать после нашли нецелесообразным. С одной стороны, это весьма помогло челябинцам в ликвидации их «узких мест», с другой же – очень помешало харьковчанам. В итоге же все лето 1943-го Харьков занимался танкоремонтом, что также оказалось кстати, учитывая битву на Днепре. Оборудование прибывало в сентябре-октябре, первые танки харьковской сборки вышли в конце декабря.

Аутсайдером оказался омский завод № 174, который Т-44 не делал совсем. Постановлением ГКО от 5 сентября 1943 года на него был возложен выпуск инженерных машин на базе Т-34 (частью с переделкой из старых танков); впрочем, по разным данным, там в 1944 году изготавливались Т-34-85 или самоходки СУ-100 для дальневосточных фронтов. Второе кажется более вероятным, так как известно, что в Омске не было станка для нарезки башенного погона большого диаметра; хотя могли выпускать из комплектующих, полученных с других заводов.

Но отчего мы говорим про Т-44, если речь шла о Т-54? Это один танк или все же разные? Ответ не прост и не очевиден. По воспоминаниям Малышева, в папке, врученной ему товарищем Сталиным, были две части: по ходовой и по башне. Причем подчеркивалось, что башня первого типа может быть установлена на Т-34! И если освоением ходовой Т-44 занимался ЧКЗ, то пионерами по башне (Т-34-85) стали нижнетагильцы; после какое-то количество Т-34-85 успел сделать и завод в Сормово. Получив задание тогда же, в октябре 1942-го, завод № 183 сумел выпустить первые Т-34-85 уже в конце марта 1943-го, и самое первое время обеспечивал и ЧКЗ готовыми башнями со своего налаженного производства. А на танках производства СТЗ, Сормово, Ленинград, Харьков стояли исключительно 85-миллиметровые пушки.

Мы будем называть этот самый знаменитый танк Второй мировой войны так, как называли его в более позднее время. С башней старого образца – Т-44, с полусферой – Т-54. Танку Т-44 не повезло оказаться «переходной» моделью, использовавшейся короткое время, в тени своего гораздо более удачного и известного потомка.

Революционность Т-54 состояла именно в переходе на новую башню полусферической формы. Это давало огромное тактическое преимущество: 120-миллиметровый лоб корпуса под большим наклоном и 200-миллиметровая броня башни не пробивались пушкой «тигра» даже вблизи (а у Т-44 башня была слабым местом). Попытки изготовить цельнолитую башню-полусферу не увенчались успехом, зато удачной оказалась идея собирать изделие из трех деталей: толстое литое кольцо и вварная крыша из двух частей. Вопреки распространенному мнению, башня не была взаимозаменяемой со старой – из-за большего диаметра погона, так что кажутся маловероятными сведения о переделке ранее выпущенных Т-44 в Т-54. Нет точной даты перехода с одной модели на другую – разные заводы переходили в разное время, а могли одновременно выпускаться и Т-44, и Т-54, как на ЧКЗ в мае 1943-го. В то же время в Ленинграде и Харькове Т-54 шли с самого начала. И, как уже сказано, неизвестна даже точная дата принятия наименования «Т-54» вместо прежнего – известно, что шифр «54» имела еще цельнолитая башня, разрабатываемая в ноябре 1942-го! Причем Малышев ссылается на неназванных инженеров с Севмаша, оказавших огромную помощь, и прямо говорит, что «Т-54» назвали новый танк именно они, задолго до показа Сталину прототипа. Автору неизвестен ни один завод Наркомата танковой промышленности или хотя бы неофициально носивший это имя. С другой же стороны, все знают Севмаш – Северодвинский судостроительный завод; однако он никогда не имел никакого отношения к танкостроению. Мы можем лишь предполагать, что первоначально новая башня разрабатывалась не для танков, а для бронекатеров и десантных судов, которые как раз тогда строились на Севмаше крупной серией и которые, между тем, имели башни по типу Т-34-85, а не полусферы.

Как бы то ни было, советское правительство, ГКО и лично Сталин пошли на огромный риск, меняя на конвейере основную боевую машину во время войны. Но риск оказался полностью оправдан. Когда Т-54 появился на фронте в больших количествах, немцам просто нечего было ему противопоставить! Хваленые немецкие конструкторы так и не смогли создать танк с таким вооружением и броней, но в массе и стоимости среднего, основную «рабочую лошадку» танковых частей. Т-3 и Т-4 не имели в бою с Т-54 абсолютно никаких шансов. Еще большим крахом, и очень быстро, завершилась попытка гитлеровцев сделать ставку на «леопард». Помня, как в сорок первом году десяток Т-3 мог одолеть и КВ – за счет лучшей выучки, слаженности, правильной тактики, – в 1943-м наши танкисты научились воевать не хуже, и попытки выпустить против Т-54 превосходящую числом стаю «леопардов» оборачивались лишь огромными немецкими потерями. «Пантеры» и даже «тигры» в лобовом столкновении, при прочих равных условиях, оказывались в заведомо проигрышном положении. Лишь техника, вооруженная длинноствольной пушкой 88/71, а особенно 128-миллиметрового калибра, была для наших танков достойным противником – «насхорн», «ягдпантера», «королевский тигр», «ягдтигр» – но этот «зверинец» появился слишком поздно, чтобы повлиять на исход войны, а главное же – был оружием обороны, абсолютно непригодным для лихих танковых прорывов в стиле «блицкрига». Апофеозом же были «маусы» берлинского рубежа – «самоходные форты», как сказал про них генерал Катуков – чудовища громоздкие, неуклюжие и бесполезные, с массой сто восемьдесят тонн и неимоверной толщиной брони, раскалывающейся на осколки от удара бетонобойного 152-миллиметрового снаряда.

И последнее, о чем стоит сказать. В Отечественной войне прославились танки с 85-миллиметровыми пушками. Что интересно, первоначально они именовались Т-54-85 – значит, последующее перевооружение их было изначально заложено в проекте? Однако последние цифры очень быстро исчезли и из разговора, и из документов: все письменные источники тех лет именуют их просто «Т-54». Танки со 100-миллиметровой пушкой в реальности пошли в бой уже при штурме Берлина, затем применялись на Рейне, и на Дальнем Востоке. Тогда и в документы вернулось обозначение Т-54-85 и Т-54-100. Именно на «сотых», а не на Т-55 ввели баки-стеллажи, позволившие увеличить дальность хода почти вдвое и отчасти компенсировать уменьшение боекомплекта, в сравнении с Т-54-85. Затем, уже после Победы, танки, оставшиеся в строю, в подавляющем большинстве прошли доработку по программе «УКН»[27], призванную обеспечить технике срок службы мирного времени – позже это привело к появлению Т-55, очень похожего на них внешне (зарубежные специалисты считают Т-55 не самостоятельной машиной, а глубокой модернизацией Т-54). Именно их мы часто можем, в нарушение исторической правды, видеть в военных фильмах, даже если действие происходит в начале войны.

А Т-44 и Т-54-85 можно найти лишь в экспозициях музеев и немногих мемориалах. Как, например, в Ленинграде на Пулковских высотах, в Сталинграде на Мамаевом кургане, в Москве на Поклонной горе – хотя ни в одном из перечисленных мест эти танки не воевали. Самой же полной коллекцией всех образцов техники, включая Т-44-76 и Т-44 ранних серий с вносимыми изменениями, располагает лишь музей в Кубинке.

Москва, Кремль.

22 мая 1943 года

– Скажите, товарищ Елезаров, вы марксист-ленинец?

– Стараюсь быть им, товарищ Сталин. Надеюсь, что у меня это получается.

– Это как, товарищ Елезаров? Марксистом можно или быть, или не быть.

– Товарищ Сталин, вопрос стоит так. Что сказали бы Маркс или Ленин сегодня, увидев текущую ситуацию? Очень может быть, что нечто отличающееся от того, что было написано или сказано ими совсем в другое время и в других обстоятельствах. Следовательно, тот, кто считает себя марксистом, обязан не просто помнить наизусть цитаты классиков, но и уметь пересчитать их учение на наши «вводные».

– Ну, во-первых, тогда выходит, что никаких классиков слушать нельзя, поскольку, как правило, они уже не живые. А во-вторых, так и до ревизионизма недалеко. Ведь при большом желании все обосновать можно, что вчера черным было, сегодня белое, и наоборот?

– А если в другую сторону, то выйдет догматизм. То, что Ленин называл начетничеством: «Усвоить одни коммунистические лозунги, не зная ни теории, ни практики», – и то, что реально было в позднем СССР, когда даже лозунги членам Партии учить было лень. Что вышло на практике, вы знаете.

– Ну, товарищ Елезаров, вы преувеличиваете. Как тогда даже формально можно называться коммунистом?

– Товарищ Сталин, в нашей библиотеке была книга одного когда-то очень хорошего писателя, который в перестройку сделался ярым демократом[28]. Про Ленина и Октябрь – но я сейчас не о том. А эпизод, что был толчком к написанию – как он, сидя на партийном собрании, ради скуки взял с полки том Ленина и стал листать. И для него было истинным откровением то, что он там прочел, хотя шкаф с полным собранием сочинений был обязательным интерьером в кабинете любого партийного, да и не только, руководителя. Что показывает, насколько хорошо те, кто называли себя коммунистами, знали даже цитаты.

– И какой же вы видите выход?

– А только идти. Творчески применяя учение к постоянно меняющейся современной обстановке, стараясь не скатиться ни в ревизионизм, ни в догматизм. При этом злонамеренный уклон ради корыстных целей я не рассматриваю, это совсем по другой части.

– Договаривайте: «вредительство», товарищ Елезаров. А с вредителями у нас разговор короткий. Однако же про то, что вы предлагаете, не в ваше ли время анекдоты рассказывали: про большевиков и ученых, которые сначала на собаках пробуют?

– Товарищ Сталин, а никак иначе! Какие варианты могут быть? Или ничего не делать, ничего не замечать, как царь Николашка – катастрофа гарантирована, поскольку проблемы такого уровня сами по себе решиться не могут и не решаются. Или идти вперед – если энергии, динамики хватит и обратная связь есть, то всегда можно ошибку исправить. Хотя кровь лишняя будет, не говоря уже о материальных потерях. Или ломиться вслепую, как носорог сквозь кусты – будет как у Хрущева!

– Интересно, товарищ Елезаров. А вот про Хрущева ваши слова, что он «коммунист больше чем надо». Не поясните?

Капитан второго ранга Елезаров был поражен, когда узнал, что в экономике сталинского СССР существовал мощнейший частный сектор, с которым никто и не думал бороться. Напротив, это предпринимательство, в форме производственных артелей, имело всемерную господдержку: обязательная выборность руководителей прямо защищалась законом, были «льготный период», обычно на первые два года, освобождения от налогов, фиксированные цены на сырье, оборудование, транспорт, складские места; большинство льгот сохранилось даже в войну, неизменным было лишь одно ограничение: цены не должны были превышать государственные на тот же продукт больше, чем на установленный процент. И эти артели занимались не одним ширпотребом, хотя, конечно, им прежде всего, но и тем, что тогда считалось за хай-тек. Так первые в СССР ламповые радиоприемники, радиолы, телевизоры с электронно-лучевой трубкой серийно выпускала артель «Прогресс-Радио» в Ленинграде, еще в тридцатые годы! Другая ленинградская артель, начавшая с изготовления саней и хомутов, позже также стала крупным производителем мебели и бытовой радиоаппаратуры. В войну артели же массово давали оружие для фронта: в нашей истории автоматы ППС делали именно они, а не оружейные гиганты в Туле, Ижевске, Коврове – там оставался в производстве ППШ, до самой Победы. И была еще политическая сторона развития артельного дела – слова немецких оккупантов «о возрождении частной собственности и предпринимательства» не имели почти никакой популярности, потому что советскому предпринимателю-артельщику нечего было делить с Советской властью, при том что Сталин мог дать гораздо более надежные «гарантии бизнесу», чем немцы.

Свыше ста тысяч предприятий, занятых в самом что ни на есть реальном секторе экономики, от продуктов питания и ювелирного дела до химии, машино– и приборостроения; имелись свои КБ, лаборатории, целых два НИИ и отдельная, негосударственная, пенсионная система! До двух миллионов занятых там человек, шесть процентов всего ВВП СССР, причем в таких областях, как товары народного потребления – вроде мебели, металлопосуды, трикотажа, игрушек – доля артельной продукции могла достигать и сорока, и семидесяти процентов! И без бюрократии – судя по воспоминаниям, создать и зарегистрировать артель можно было буквально за один день; о рэкете и крышевании никто и не слышал – и по закону о правах, трудовом стаже и прочем, не делалось никаких различий, отличившихся так же награждали орденами «за ударный труд» и вешали их портреты на Доску почета.

Куда это делось после – спросите у Хрущева! А еще через тридцать лет именно подобные «артели» сделали Китай великой экономической державой, да и у нас в идеале такими должны были стать – но так и не стали! – кооперативы восьмидесятых. Артели в приказном порядке стали госзаводами, пайщики теряли все, имущество отбиралось безвозмездно или за символическую плату. Процесс был начат в 1956 году, завершен в 1960-м. Ведь социалистическая форма экономики прогрессивнее частной, а уже нынешнему поколению советских людей обещана жизнь при коммунизме!

– Так что вы имели в виду, товарищ Елезаров?

А, была не была! Сталин нисколько не фанатик мировой революции и коммунистической идеи. Должен понять.

– Считаю, товарищ Сталин, что в одном из положений марксизма-ленинизма есть ошибка. О безусловной прогрессивности социалистической формы в экономике. Опираясь на этот догмат, Хрущев покончил с «многоукладностью», фактически разогнав частно-кооперативный сектор – и очень может быть, что это же сделал бы и кто-то другой, во исполнение прогресса.

– А вы, товарищ Елезаров, сторонник капитализма?

– Нет. Маркс абсолютно прав, говоря о противоречии между общественным трудом и частной собственностью: когда тысяча человек работает, а один, присвоив результат их труда, строит себе дворец или покупает яхту. Но артели, кооперативы – это собственность честная, трудовая, служит не эксплуатации человека человеком, а созданию благ для всех. И они, образно говоря, играют роль «прослойки» и «отростков». Представьте, что надо заполнить объем потребной народу и стране продукции – и этот объем постоянно меняется, по разным номенклатурным позициям. Основная масса, да, может быть обеспечена соцсектором. Это касается как чего-то крупного, как турбины, генераторы, корабли, ну и, конечно, оборонка, так и массового продукта, например, автомобилей. Но абсолютно точно рассчитать, сколько нам всего потребуется, чтобы спланировать изготовить именно столько – с этим даже компьютеры следующего века не справятся. Обязательно возникнет зазор, и покрыть его динамично могут лишь частники. Просто потому, что они могут оперативно среагировать: вот здесь и сейчас нужны, например, ботинки и пальто именно такого вида, а у госпредприятия уже план утвержден, ему сырье, комплектующие и все прочее уже под другое выделено, и сверх предписанного просто неоткуда взять. Или когда надо срочно влезть «отростком» в новую нишу – пока госконтора все согласует, частник уже там. Может быть, лет через двести и можно будет решить задачу точного планирования и оперативности изменений, с иным компьютерами и каким-нибудь сверхинтернетом, но не сейчас. А вот вред от искусственного запрета будет прямой и огромный.

– Какой? Разве социалистические реформы не подтолкнут общественное сознание к усилению коммунистического мировоззрения?

– Но ведь необходимая роль «прослойки» и «отростков» никуда не исчезнет! Допустим, в моду вдруг вошли футболки с каким-то рисунком. Или спрос, например, на туфли с острым носком, а промышленность не покрывает. И наши, советские, люди хотели бы купить на честно заработанные такую вещь – при чем тут коммунистическое мировоззрение? А раз есть спрос, появится и предложение. И если нельзя это сделать законно, значит, будет тайно – так и возникли «теневики». Причем, в отличие от артелей, они не платили налогов и зачастую гнали продукт на казенном оборудовании, в рабочее время и из краденого сырья, то есть занимались прямым воровством. Вторым следствием был резкий рост коррупции – ведь производство все-таки вещь заметная, но власть на местах – и правоохранители, и партийные – закрывали глаза за долю деньгами. Отчего стало возможным, вернее, выгодным, покупать должности за деньги, даже первого секретаря обкома или райкома? Выше пост – больше «теневиков» платят, можно накопить и еще подняться наверх. Насколько это разлагало и Партию, и власть, легко представить. В-третьих, выросла и откровенная преступность. Ведь «теневики» и между собой вступают в отношения товар – деньги, и если кто-то обманет, в милицию не пожалуешься, а высокий покровитель не во всякие такие споры захочет влезать. И значит, надо держать на жалованье уголовных, которые могут и бока намять в темном углу, и поджечь, и убить. А бандиты наглели, сами желая заработать – что такое рэкет, я уже рассказывал.

– Что ж, товарищ Елезаров, я обдумаю все, что вы мне сказали. И будьте уверены, ничто не будет забыто.

Там же. Час спустя

– Конец записи. Ну, что скажешь, Лаврентий?

– Интересные мысли, товарищ Сталин.

– А ты нэ думал, что в этом может быть смысл всей операции? Что кто-то шибко умный там, в несветлом будущем, решил сбить нас с истинно верного коммунистического пути? Помощь в войне – это хорошо, ну так кто им немцы, или даже американцы? Чтобы доверие было. А вот после такую информацию вбросить, чтобы мы свернули не туда? И всех собак повесили на одного Хрущева?

– Думал я об этом, товарищ Сталин. Но не очень сходится. Тогда бы они явно и прямо указывали «делать так», а не «может быть».

– А они и указывают. Не трогать частный сектор.

– А мы собирались разве его ликвидировать? Польза от него очевидна, тут товарищ совершенно прав.

– А если в будущем вырастет что-то? И подлинная история того мира совсем не та, которую они нам рассказали?

– Не думаю. Уж больно картина того, что они расписали, выходит связная – их рассказы, книги, содержимое этих «компьютеров». Вранье ловится на противоречиях, всегда будут нестыковки, а при таком объеме информации – обязательно. Одна только Большая советская энциклопедия, издания якобы семидесятых – это сколько труда надо было, чтобы ложную написать? И что может случиться – капиталисты окрепнут и потребуют себе политической власти? Так не дождутся, большинством ведь им не стать, и рычаги все у нас. Хрущева скомпрометировать, если он в будущем что-то выдающееся совершит? Так не тянет он на великого вождя, и зачем так сложно? Убить проще, с их-то техникой.

– Работа у нас такая, Лаврентий. С пониманием того, сколько может ошибка стоить. Не армия, не фронт, а всю страну повернуть не на тот курс – и в тупик. Тут лучше параноиком быть, чем благодушным. В общем, сделаем так – мы потомкам доверяем, конечно, но и проверить надо. Как только ученые закончат с атомом, пусть займутся исследованием межпространственных перемещений, и это не излишество – если нам сейчас повезло, что потомки к нам попали, то что будет, если и другие, и не к нам?

А давай подумаем вот над чем. Дела же можно делать и чужими руками. Берём за основу, что наши потомки абсолютно честны и правдивы. Но тот, по чьей воле они сюда попали, если это не было случайностью, не может ли являться нашим врагом?

– Может. Но смысл таких действий?

– А представь, что у наших белоэмигрантов, не РОАвцев, а более-менее вменяемых, появилась бы машина времени. Допустим, есть определённые технические ограничения на её использование: скажем, из десятка попыток прорваться в прошлое удачной будет одна, а остальные кончаются смертью. И другие моменты. У них цель – спасти Российскую империю, не дав делу Ленина пустить корни. Но разве они сами решатся рискнуть своими жизнями? Если проще перекинуть нашу «щуку» во времена русско-японской войны? Что сделает экипаж?

– Да, мы проводили эту аналогию. Однозначно встанут на сторону царя.

– И будет ли тогда революция в империи, даже если весь экипаж из коммунистов? Или они смогут перейти на сторону того же Троцкого, если знают, что он враг народа? И уж точно никто в экипаже понятия не будет иметь о том, как он попал в то время.

– А смысл? Ведь это будет наш мир, «параллельный». Для тех, кто послал, что изменится? Или все же поток один, но тогда с изменением истории гости должны исчезнуть: они же не родятся никогда, а значит, и все их действия… С причинно-следственной связью начнется такое! Гипотеза «параллельных времен» логически более стройна.

– Ну а если миры параллельные, а связь все же есть? Например, как мне товарищи ученые объяснили, событие в одном мире влияет и на параллельные – через изменение случайностей-вероятностей. Тут самый наглядный пример – это русско-японская война, когда присутствовали не только бездарность царского командования, но и просто невероятное везение японцев. Так что очень даже возможно, Лаврентий – меняя тут, меняется что-то и там.

– Тогда кто-то из белых тоже должен пройти в то время. Чтобы наблюдать за процессом и подправить, если что-то пойдет не так. В бой не лезть, на виду не светиться, а владея информацией, в том числе и о будущем, стать таким серым кардиналом Российской империи. Ну, как в книжке про прорвавшийся «Варяг».

– Вот только мы не Николашка, и такого не потерпим. Люди с особыми способностями, или странностями, которые никому не знакомы и появились ниоткуда – думаю, для госбезопасности отследить их не сложнее, чем засланных шпионов искать?

– Обеспечим. Только, товарищ Сталин, одно уточнение. Если «контролер» должен иметь возможность на что-то влиять, то у него здесь и легенда, и пост должен быть. Пусть не на виду, но у рычагов. Или реальная перспектива на такой пост попасть. Вот только сомнение у меня одно – нет в 2012 году «машины времени» даже в проекте, и сам Лазарев, и все из его экипажа, с кем я говорил, клянутся, что о таком и не слышали. А ведь есть общий уровень научно-технического развития, который не перейти. До изобретения и постройки работающей машины обязательно должен быть фундаментальный физический эффект открыт, и об этом факте было бы известно.

– А если есть еще один уровень? Это, кстати, еще довод в пользу «странности искать». Если это природное явление, пусть и очень редкая аномалия, то все равно должны быть прецеденты. А вот если кто-то все искусственно устроил… Ведь если там, в будущем, умеют скакать из одного времени в другое, то что им мешает и за исходное время взять не свое? Вот, например, на месте американцев – взять этого Тиле с эскадрой и перебросить в кайзеровскую Германию, перед Ютландом. И пока Второй рейх, благодаря такому подарку, втаптывает в грязь Францию, Россию, Англию и всех конкурентов американскому бизнесу в Европе, в самих США тайно, по заранее подготовленным чертежам, штампуют новейшее оружие. А затем весь мир узнает, что у кайзера гости из будущего. И в газетах про «право арийской расы владеть миром» и фотографии из Освенцима. Ополчится после этого весь мир на бедных немцев?

– Однозначно. Их шансы, прямо скажем, стремятся к нулю. Но если он тут разбил американцев, то в то время…

– Если там современные американцы, а если американцы из двухтысячного? И они перебросили Тиле из 1943-го в 1915-й вместе с собой? Не получит ли он на голову атомную бомбу, которую заранее прихватили? А Америка мировое господство по результатам Великой Войны, чего не случилось в реальной истории? Причём на неё будут молиться, как на спасителя человечества. А теперь подумай, про Империю зла тебе потомки уже рассказали – не сделали ли нам такой подарок, чтоб зарезать, как жертвенного барана?

– Товарищ Сталин, а вот это может быть правдой! Если цель – параллельно с разгромом Германии вывести из игры и СССР, что случилось и в той истории. Там этого не удавалось до конца века – но и Америка была уже не та: зажиревшая, утратившая пассионарность, спекулянты вместо бойцов.

– Именно так, Лаврентий! А тенденции все по нарастающей, и не будут ли США года так 2050-й, как старый миллиардер в постели с молоденькой красоткой: «Эх, где мои двадцать лет, вот только кем я был тогда?» И один из миллиардов отдать не жаль, чтобы при таком раскладе назад отыграть. Чтобы мировое господство годов с пятидесятых, когда еще молоды и энергичны?

– И если так, то в ближайшее время мы уже получим войну против нас США и Британской империи – какие еще в мире остались сильные игроки? А вот Германию решили лучше списать, чем брать в этот союз, нам и то прок. Но тогда отчего они не воспользовались удачным моментом? Операция «Полынь», и нас вдруг хватают за руку – лучше повода не придумать. Или сейчас выплывет какой-то компромат? Так поздно – груз уже у нас, и не доказать ничего.

– Они не боги, Лаврентий. Они не могли знать и учесть все. «Полыни» не было в той истории, ее и не предусмотрели. Как, кстати, и наш атомный проект в этом году – думаю, придется ускорить работы, чтобы у нас уже был аргумент.

– Ресурсы, товарищ Сталин. И так делаем, что возможно.

– А надо делать и то, что невозможно. Иначе нас сотрут.

– Лазарев, выходит, однозначно на нашей стороне. И будет драться за СССР – до конца.

– Завидовать ему надо, Лаврентий. Занят исключительно своими флотскими делами. И своими личными – сейчас. А не тем, как противостоять целому миру, опережающему нас, может, лет на сто.

– Сил бы хватило.

– Должно хватить. Дипломатия, интриги, круговые пути всегда идут в ход там, где нельзя решить прямо. Если бы они могли послать сюда эскадру подлодок типа «Огайо», как Лазарев сказал – на каждой по шестнадцать ракет и двести боеголовок, чтобы шантажировать всех, так бы и сделали. Ведь игра «на косвенных» тем плоха, что сложна: все не рассчитаешь, что-то обязательно пойдет не так. А исправить получится уже не всегда – может, у них просто нет сейчас здесь «контролера» с необходимыми возможностями воздействовать? Или это даже не США. Еще кто-то мог в 2050-м, или в 2150-м, решить, что изменения истории будут ему выгодны. И если в 2012-м атомной бомбой станут баловаться все, кому не лень, а Китай, который сейчас больше чем на колонию не тянет, выйдет второй экономикой мира, то отчего же еще через сто лет «машина времени» не будет доступна не только Бразилии, но даже какому-нибудь Никарагуа? А раз они играют «на рикошетах», то не могли учесть и предвидеть все. Чего еще не было в той истории? Ну, кроме успехов на нашем фронте – на них-то кукловоды и рассчитывали.

– Еврорейх. Рейд Тиле. Испания. Средиземное море. Второй рывок немцев к Суэцу.

– И значит, кто-то на той стороне уже должен дергать за рычаги. По «Зеркалу» результаты есть?

– Пока нет, товарищ Сталин. В высших кругах США, как в политике, так и в бизнесе или армии, не замечены новые люди, ранее неизвестные, но с быстрым ростом влияния.

– Или они пока не на виду, или, действительно, в какой-нибудь Аргентине.

– Товарищ Сталин, я вот думаю. Вариант «бис», чтобы сами США нам объявили войну сразу после победы, маловероятен. Сухопутная армия у них явно слабовата, в сравнении с тем, что мы будем иметь даже через год. Тут им подошел бы с немцами союз – и гнать вперед пушечным мясом, а этого нет. И с поставками тоже: за «мустанги» и В-17 торгуются, а промышленное оборудование дают, в общем, исправно, все по нашему списку – а при выборе «бис» все было бы наоборот: должны же понимать, что вооружение износится или на фронте пожгут, а станки будут на наших заводах работать. Да и их собственный народ не поймет, если сразу после одной бойни без передышки в новую.

– И что? Может быть, они и рады бы с немцами сговориться, да только Гитлер не хочет и Еврорейх пока силен. А что будет, когда мы к Берлину подойдем, еще неизвестно. Станки они нам не дают, а продают за золото, и что Ленин сказал про веревку, на которой капитал мы повесим? Ну, а электорат убеждать им привычно: на выборах каждые четыре года – уговорят на что угодно.

– Товарищ Сталин, я про другое. А если у «кукловодов» ставка на козырной туз в рукаве? В виде лодки с баллистическими или бомбардировщика – и в нужный момент просто ультиматум. Это вернее, чем втайне наклепать хоть десять тысяч «абрамсов» по переданной технологии. Войска же еще обучать надо – и время, и мы бы знали. А подлодка – это идеальный вариант: и скрытность, и огромная боевая мощь.

– Ну и?

– Атомную подлодку к любому пирсу не поставить, тут весьма специфические коммуникации нужны с берега на борт, чтобы ресурс механизмов не расходовать. И снабжение особое, и докование тоже желательно провести, хоть раз за год. А так как мы, благодаря Лазареву, хорошо знаем, что искать и на что обратить внимание…

– Ну так действуй, Лаврентий! Ищите. Хотя, если так – они же, после наших успехов на севере и информации про очень большую подлодку, все понять должны, даже если не они сами к нам провал К-25 устроили. А если и они – так тем более должны следить, держать под контролем.

– Пока чужая активность в пределах нормы. Кроме того американца, интерес проявляют еще англичане – на уровне собирания слухов и сплетен. И одного немецкого шпиона поймали. Вот – подробный доклад по всем событиям.

– После прочту. Но тогда выходит, что если там про наших гостей знают… А насколько мы продвинулись в изучении их подарков, знать не могут. У них сроки «Манхэттена» сдвинулись ведь как минимум на осень сорок шестого?

– Зельдович клянется, что не ближе. А более вероятно, что сорок седьмой летом. Квалифицированно оценив всю информацию по «немецкой атомной программе», что ему предоставили.

– Ну, надеюсь, не ошибется. Еще что-то?

– Товарищ Сталин, может, стоит Быстролетову дать допуск к «Рассвету»?

– А имеет ли смысл использовать его в США? Он же там засветился по полной, еще при «Полыни»? Зато, например, в Аргентине он может принести пользу. Если и туда расширить операцию «Зеркало» – не появилось ли там неких странных людей, ранее никому не известных? После и над его допуском подумаем.

– Хорошо, товарищ Сталин.

– Мне тоже бывает страшно, Лаврентий. Что против нас, возможно, держава, нас опережающая на столько же, как мы Россию времен Крымской войны. Но выхода нет. Если наши догадки верны – нас в покое не оставят. И надо драться, если не хотим капитулировать. Они не боги, а люди – не всемогущи и не всеведущи. А это – наш мир и наша страна. И других хозяев нам здесь не надо. Меньше чем на партнерство мы не согласимся.

Капитан 1-го ранга Большаков Андрей Витальевич (подводный спецназ СФ, 2012).

Ленинградский фронт, 29 мая 1943 года

Собака лает, а караван идет. Так на востоке говорят.

Это я про Геббельса. Додумался до самого настоящего черного пиара, пес смердящий: взять недобитых калмыков, остатки «добровольческого кавкорпуса Диля», восемьсот голов – кто сумели по льду до Таганрога добежать, – дополнить крымскими татарами, и получить в итоге «конный полк Мосфильма» по-немецки.

И ладно бы ограничился кино про «победы германского оружия над ордами унтерменшей». Так ведь еще додумались до «марша русской добровольческой дивизии» то ли в Португалию, то ли на африканский фронт. Через Францию. И по пути эти «русские» явно монголоидного вида вели себя с французами как оккупанты – грабили, насиловали, даже убивали. При полном попустительстве немцев – ну что, мол, взять с этих полузверей, потерпите, пока их на фронт не загонят. И представьте, месье и медам, что будет, если завтра в несчастную Европу ворвутся миллионы таких же кровожадных дикарей! Если вы не будете воевать и трудиться на благо Еврорейха. Не людоеды ли они, науке неизвестно – никто не знает, что там в стране варваров происходит, рассказывают всякое.

Кто-то вспоминает про русских солдат в ту войну, вполне европейцев по виду? И русских эмигрантов видели? Так ведь, по Геббельсу, и «русское государство создал ариец Рюрик с войском, покорив сиволапых славян», но теперь армия фюрера дошла до Волги – гляньте на карту! Европейского населения там практически не осталось, одни неисчислимые азиатские орды в степях за Уралом, которые прежде не брали в расчет. И лишь предательство помешало Рейху победить, потому что англо-еврейские плутократы успели нанять и вооружить десять миллионов диких азиатов, которые отбили Сталинград, завалив своими трупами – так ведь эти дикари жизнь не ценят вовсе, даже свою, не то что чужую – и держат теперь русский фронт. На английские деньги. Кто не верит, так смотрите: вот они, русские, самые настоящие, прямо с востока!

О реакции французов не сообщалось. Но даже если они и побегут массово записываться в добровольцы вермахта, времени у них уже нет. Потому что сейчас начнется наше наступление на Днепре, но до того будет «генеральная репетиция» на Карельском перешейке, подобно тому, как Петсамо в этой истории предшествовало Сталинграду.

Петсамо и Выборг. И там, и там – «разведка боем», проверка боеспособности частей «нового строя» и новой тактики. Не числом, а умением, не отвлекая большое количество войск с главного фронта. Своего рода «тренировка на кошках» с использованием преимущества ограниченного театра, нашего превосходства в воздухе, нового вооружения и технических средств, и даже послезнания о силах и средствах противника. И, в отличие от Украины, не надо думать о возможном контрударе – это у финнов даже в сороковом получалось плохо, если говорить об организованных действиях массы войск, а не рейдах лыжников-диверсантов. Карельский перешеек тоже был нам знаком – в свое время мы работали на полигоне Каменка, на побережье и островах Выборгского залива. И к нашему счастью, в 2012 году в Интернете было (и перекочевало оттуда на комп Саныча) достаточное количество военно-исторической информации, относящейся к боям на Выборгском направлении летом сорок четвертого – в том числе о противнике, его системе обороны, дислокации его резервов. На нашем полигоне в учебном центре «бронегрызов» был построен макет финского дота с характерным устройством броневых дверей с запорами, амбразур, вентиляционных шахт, систем наблюдения, линий связи. И все обучаемые, не только «бронегрызы», но и морская пехота, и даже «штурмовики» из задействованных в операции стрелковых дивизий, должны были знать, как штурмовать подобные доты, куда закладывать взрывчатку, и не только тротиловые шашки, но и специальные кумулятивные заряды, пробивающие два метра бетона; как работать «вьетнамской кочергой»; как вскрывать бронедвери; как обходить в галереях всякие штучки, предусмотренные финнами для внутренней обороны; и многие другие подобные вещи.

Ставка делалась не на заваливание врага массой снарядов, а на прицельные, «точечные» удары. Артиллерия использовалась в основном для контрбатарейной борьбы, чтобы финские пушки не могли мешать нашей работе. Ну, и, конечно, чтобы дать «огневой вал» при последующей атаке нашей пехоты. И чрезвычайно востребованными оказались 160-миллиметровые и 240-миллиметровые минометы, а особенно «тюльпаны» на танковом шасси. Но, опять же, не наобум, а по корректировке – наконец удалось обеспечить «штурмовиков» надежными, относительно легкими и компактными рациями. Конечно, миномет не гаубица, и бетонобойного снаряда не имеет – но ведь и настоящие доты у финнов на перешейке встречались нечасто. Ну а по дзотам и блиндажам тяжелые минометы работали выше всяких похвал. И ценнейшим качеством было, что миномет калибра сто шестьдесят весил, как легкая пушка Зис-3; двести сорок был потяжелее, но все равно легче восьмидюймовой гаубицы. То есть протащить и поставить минометы можно было там, куда с тяжелой артиллерией и не сунешься. Сначала выносили дзоты, нарушая финнам огневое взаимодействие; затем штурмовые группы, под прикрытием артиллерии, подбирались к дотам и вскрывали их, как консервные банки, отработанными приемами. Ну, а когда оборона была прорвана, вступали егеря, натасканные на действия в лесу по тактике малых групп советского спецназа конца века; кроме того, танки им оказывали поддержку вдоль дорог. Причем из танковых бригад две были инженерно-саперными – машины с минными тралами и бульдозерными отвалами; огнеметные и мостовые в иной истории пошли в войска уже в пятидесятые, здесь же под них приспосабливали старые тридцатьчетверки.

Это, конечно, азбука, инструмент. Чтобы из этого сложить конфетку, нужно искусство и опыт. Чем мы и занимаемся конкретно – благо после той операции у Восьмой ГРЭС у нас с командованием Ленфронта полное доверие и взаимопонимание. Конкретно я еще отвечаю за накопление и систематизацию ценного опыта, который после войдет в учебник «Тактика в боевых примерах», чтобы интересные задумки, новые приемы, чья-то полезная инициатива не пропали – тут и мое послезнание очень помогает, на что обращать внимание прежде всего.

Начали 25 мая. За трое суток прорвали первую полосу финской обороны на двух направлениях.

Главный наш удар, как и в той истории – на Выборг. Уже освобождены Териоки (Зеленогорск) и Райвола (Рощино). Сейчас наши продвинулись до станции Каннельярви – это полпути до Выборга. Тоже места знакомые: и там на артиллерийском полигоне бывать приходилось.

Второй удар на Кексгольм, чтобы финны оттуда ни одного солдата не могли снять на выборгское направление – ну, понятно, в обоих случаях чтобы железная дорога в тылу проходила – там бои за Сосново. Пока все идет по плану, потери меньше ожидаемых в разы, так что справиться должны.

А ведь нам было сказано к началу июня быть готовыми перебазироваться. Из частей, прошедших через наш учебный центр, сейчас больше половины на Украине. Так что не нужно быть генштабистом, чтобы понять: на Днепре вот-вот начнется!

Пролив Бьерке-Зунд. 1 июня 1943 года

Хороша рыбалка на зорьке, утренней или вечерней. И лучше с лодки, подальше от берега – и клюет лучше, и комаров отдувает. Особенно летом, в хорошую погоду, когда не холодно. Азарт ожидания – поклевка – поплавок ныряет – есть! Даже если плотва, для ухи сойдет. А кто хоть раз ел уху из свежепойманной рыбы, приготовленную здесь же, в котелке над костром, – тот согласится, что вкуснее не может быть ничего на свете!

– Эй, господин фельдфебель! Выпить дозволите? А то холодно. Может, двинем уже?

Юсси Пекконен досадливо поморщился. Эти русские всегда куда-то спешат, нет в них настоящей финской неторопливости, позволяющей получать от жизни удовольствие, ловить маленькие радости счастливого момента, пролетающие мимо, как капли дождя. Сидим вот, рыбку удим, затем погребем к берегу и будем готовить уху и пить русскую водку; летняя ночь короткая и совсем светлая, утром снова рыбалка, правда, после уже будет не до ухи: к обеду надо быть на батарее и сдать повару улов. Тут уже одними удочками не обойдешься – так два перемета уже поставлены, причем с секретом. К камню на веревке с поплавком, за которую после груз можно вытащить, привязывается резиновый шнур, а к нему уже перемет, концом на берег: чтобы достать рыбу, не надо возиться, снимая всю снасть, достаточно лишь вытянуть на берег, а после отпустить – резина утянет обратно. И еще консервная банка подвешена: как забренчит – ну, значит, точно кто-то крупный на крючок попался.

– Господин фельдфебель! С берега сигналят: кажется, перемет оборвался!

Юсси неспешно обернулся. Солдат, оставленный на острове, махал руками. Неужели этот тупица сумел оборвать шнур и сейчас придется поднимать камень, грести к берегу, там связывать порванное место, плыть назад? Он, Юсси, никогда не был зверем-служакой, как немецкие союзники, и этот болван вообще-то не его подчиненный; что поделать, если друг Иере, начальник здешнего поста, после вчерашней попойки лежит с таким похмельем, что не встанет ни за что – дал лишь лодку и одного из своих людей. А что с них взять – мальчишки совсем, самого последнего призыва: все же Финляндия не столь большая и населенная страна, чтобы позволить себе воевать со всем напряжением уже два года, и конца не видно. Ладно, простим неумеху, пусть русский поработает, зачем еще его взяли? И спесь обломает – что с того, что его папа был, по его словам, русским князем? Даже если так, подобное родство стоит сейчас не дороже рыбьих потрохов. Князь Димитрий Пащенко, или Пащенок, совсем не похож на финна: длинный, тощий, узколицый – и злые языки говорят, что папа вроде и аристократ, но мама была совсем неблагородного происхождения, да еще и невенчанная; и куда делся твой папа десять лет назад, никто не знает – кажется, в Америку уехал на заработки, да так и пропал, а мама перед войной умерла. Называйся сиятельством, от нас не убудет, дело твое простое – подай и принеси, тупой русский тролль, и черта с два ты когда-нибудь получишь даже капральские нашивки. А Юсси будет сидеть на берегу, курить трубку и предаваться созерцанию природы, пока русский будет работать. Как и положено большой, сильной и глупой нации безропотно слушаться нацию маленькую, но умную.

– Ах, чтоб…! – Димитрий яростно махал гнувшимся удилищем. То ли кто-то очень крупный взял, то ли зацеп. Скорее второе: Юсси знал, что в озере Вуокси очень редко, но встречаются щуки два метра длиной, которые могут утянуть в воду человека, однако здесь никогда про такое и не слышали. А судя по тому, как сгибалось удилище, попался кто-то не меньшего размера. Юсси поморщился. Случившееся ну совершенно не стоило того, чтобы нарушать свой покой. Туго натянувшаяся леска уходила куда-то под дно лодки. Русский, вглядываясь, перегнулся через борт – и вдруг вылетел головой вперед, только булькнуло.

У Юсси чуть не выпала трубка изо рта! Он пару секунд напряженно раздумывал, что делать. Затем ему послышалось, что за бортом, где исчез Димитрий, слышна какая-то возня. Он придвинулся и заглянул туда. Увидеть ничего не удалось: сумерки, хоть и светлые, все же не день. Юсси нагнулся, всматриваясь, при этом крепко держась за борт обеими руками. И тут из воды, прямо перед его лицом, высунулась черная рука. Схватила за шиворот и дернула вниз! В последнюю секунду Юсси успел испытать неописуемый ужас: попасть в лапы водяной нечисти! Господи, прости меня, что был грешен, не верил, что ты есть! И темнота.

Он очнулся от того, что на голову вылили ведро воды. Затем больно ткнули под ребра. Юсси открыл глаза. Он был привязан к дереву – на том самом островке. Руки были чем-то стянуты за спиной. Перед ним стояли двое в серо-пятнистом, с автоматами незнакомого вида.

– Фамилия, часть? – спросил один по-фински.

Русские, кто же еще? Война, казалось, так далеко отсюда! На помощь никто не придет – до берега с постом полкилометра; там Йере и пятеро его солдат – нет, четверо уже – того беднягу, что был на островке, наверняка уже убили или тоже взяли в плен. Должно быть восемь, но трое в отпуску – сейчас ведь сенокос. И из оставшихся хорошо если половина трезвые: на дальнем посту и так не слишком соблюдали дисциплину, а уж когда командир сам лежит пьян… В четырех километрах батарея, но там Юсси и Димитрия хватятся не раньше завтрашнего вечера. А для двух ударов ножом хватит и двух секунд.

– Фамилия, часть?

Они знают это и так, подумал Юсси, ведь у них мои документы. Но если я отвечу на первый вопрос, трудно будет молчать дальше. Юсси не был героем. Просто, на его взгляд, было неправильно вот так легко выдать врагу военную тайну. И зачем, если все равно убьют?

Второй чужак что-то сказал своему товарищу. И тут у Юсси сердце ухнуло в пятки: хотя он не понял ни слова, зато ясно увидел у второго длинные клыки во рту, и, как показалось, уже окровавленные. Значит, правда все слухи, что русские поставили себе на службу нечисть? Оборотни, упыри – те, кто приходят ночью и кого увидев, нельзя остаться в живых!

– Фамилия, часть?

А страшный русский смотрел на Юсси, казалось, с плотоядным интересом. Точно – вот он облизнулся, провел языком по зубам. Юсси зашептал слова молитвы. Русские усмехнулись. Две темные фигуры в сумерках, освещенные лишь светом костра.

– Не поможет, – сказал первый, – пока мы служим Сталину, свободны от проклятья, так сказали нам священники. Сейчас нам не страшны серебро, чеснок, святая вода и даже осиновый кол, хотя солнечный свет неприятен. Будешь молчать, вынем и выпьем твою душу. Будешь говорить – умрешь быстро и легко. Мы обещаем тебе, и сдержим слово, потому что лишь живые могут лгать – нам это не дано. Выбирай – тебе решать.

Русские явно ничего не боялись, не скрывались и никуда не спешили. Как они попали на остров, ведь катер бы точно заметили с Бьерке? На подводной лодке? И что делать им на этом островке, где нет никаких военных объектов? Юсси вспомнил давние беседы с приятелем, деревенским пастором – неужели нечисть и впрямь может исчезать в никуда и приходить ниоткуда и, пролетая за Гранью мимо, выскочит там, где увидит добычу? И тот, кого она схватит, обречен на вечные муки в аду?

И Юсси заговорил. Отвечал на все вопросы, рассказывал все что знал – и еще. Хотя понимал, что живым его не оставят, говорил, сам не зная зачем – ну какая жалость может быть у упырей к людям? Но говорил все равно, торопливо, боясь не успеть:

– Я не солдат, ничего не сделал русским, никогда не стрелял в них. Да, в армии двадцать лет, но лишь на хозяйственной должности. Когда-то хотелось, чтобы было уважение, мундир, затем было просто приятно: «господин капрал», «господин сержант», «господин фельдфебель» – в деревне такого не дождешься никогда. Нет, семьи пока нет, не обзавелся за армейской лямкой, но родители живы пока, они умрут с горя. Я никогда не думал ни о какой «великой Суоми» от моря до моря, мне просто хотелось казенное жалованье и квартиру.

Он говорил, страшась того, что будет, когда он скажет последнее слово. Старался вспомнить все, что интересовало русских.

Русские слушали и отмечали что-то на своей карте в блокноте. А Юсси говорил, радуясь, если вспоминал что-то, потому что чем ближе был конец его речи, тем больше и быстрее рос страх в его душе, натягиваясь, как струна. И она лопнула.

Юсси лежал с улыбкой на мертвом лице – что страшные оборотни так и не взяли его душу; по крайней мере он этого не почувствовал. Сердце не выдержало и остановилось.

– Блин! Что это с ним?

Второй русский, с «вампирскими» клыками, пощупал жилку на шее Юсси, поднес нож к его рту – не затуманится ли?

– Сдох, сцуко.

Капитан Юрий Смоленцев, позывной «Брюс».

Пролив Бьерке-Зунд, 1 июня 1943 года

Почтальон точно с ума сойдет! Еще месяц назад посреди Атлантики болтались. Затем в Северодвинске с американцами подрались, самолетом в Москву – и на Ленфронт. Да еще на Свири успели погеройствовать: что там было – ну, примерно то же, что на Восьмой ГРЭС на Неве полгода назад. Дежа вю, однако: прием с фальшивым десантом – чучела в лодках, – что мы здесь на Неве провернули, в иной истории был как раз на Свири в сорок четвертом. Ну, а теперь мы точно так же: тихо прошли, кого надо тихо прибили, нашим путь открыли. Новым было лишь то, что если в прошлой реальности наши гнали через Свирь плавающие танки, антикварное старье Т-37, все какие еще сохранились, то в этот раз штурмовые группы шли через реку на СВП! Кто не понял, это суда на воздушной подушке. Использование которых, как считается, вошло в широкую практику в конце пятидесятых.

Забыли мы в 2012 году, что в СССР еще до войны Левков сделал серию таких катеров, от Л-1, двухместного, до Л-11 и Л-13, массой до пятнадцати тонн! Катера строились для военного флота как торпедные, однако на них предусматривалось и размещение десанта. В сорок первом работы были свернуты, построенные катера остались в Ленинграде и не пережили блокаду, а сам Левков был направлен в Алапаевск – главным инженером на завод, делавший десантные планеры.

В этой реальности про Левкова вспомнили – сам Сталин или Берия, прочитав нашу информацию, не знаю. Но конструктора вызвали в Москву и поставили задачу: «Да, мы знаем о недостатках тех, по сути, опытовых катеров, главным из которых было то, что недопустимо грелись моторы. Но это, во-первых, критично для торпедного катера, которому необходима дальность хотя бы в сотню миль, а не для десантного средства – только пересечь реку. А во-вторых, не думайте об излишней добротности, долговечности – нам срочно нужно именно десантное средство для переправы через большую реку, и чтобы сработало именно в этот раз. После будем думать об усовершенствовании. Требуется вместимость на отделение десантников – ну, если взвод, так это просто идеально – и хотя бы противопульное бронирование, спереди. Производственная база будет вам дана, как и кадры. Конечно, вы можете сами взять с прежнего места тех, кого сочтете нужным. Двигатели для нескольких десятков катеров выделим. Но катера нужны серией к летней кампании следующего сорок третьего года». Так, наверное, выглядел разговор, на котором я не присутствовал, но представляю.

И вышло вот это. Гадкий утенок – но наплевать. Главное, что вот «это» могло, со скоростью свыше ста километров в час, перенести двенадцать бойцов в полной выкладке через такую преграду, как Днепр или Свирь, не замечая мин и противодесантных заграждений. Через Свирь шло шестнадцать «галош», как прозвали их бойцы, погибли всего четыре. Из них с бойцами на борту – лишь одна; еще одну сожгли на обратном пути порожней; третья перевернулась при развороте, уже высадив десант – «галоши» очень не любили резкой перекладки рулей; четвертая на берегу врезалась в камень – с поворотливостью у них тоже было плохо. Но десант дошел, и почти без потерь!

Ну, а шлюзы на Свири вскрывали не мы. Именно вскрывали, а не разносили в щепки – опыт той операции, похоже, был хорошо изучен и дополнен. И заранее подумали, что завтра потребуется этот путь восстанавливать уже нам. Подробностей не знаю, мы лишь на разведку один раз сплавали – но слышал, что наши инженеры придумали сделать все так, чтобы после можно было максимально быстро восстановить.

А десант в Видлицу, как тогда – так нас там не было. Но схема было та же – обрезать дороги, снабжающие финнов на Свири, проходящие буквально вдоль берега Ладожского озера. И высадили, и перерезали, и дождались наших.

Сейчас там оборона взломана, наши перешли Свирь и наступают на Петрозаводск. Для подводного спецназа работы нет, «это вам не Новолисино, как зимой, не надейтесь». Ленинград, и вот – Бьерке. Хорошо хоть, что тут тоже места знакомые, как в Печенге – тренировались мы и здесь. А вот с данными о противнике хуже. Черт его знает отчего – если сведений о боях на Карельском перешейке, что в сороковом, что в сорок четвертом, в Интернете, а значит, и на компе Сан Саныча, было много, то по гарнизонам островов Бьерке и Выборгского залива – почти полная пауза: по береговым батареям что-то еще было, а противодесантная оборона, флот, авиация, пехотные гарнизоны? Короче, нужен «язык», и именно с островов. Где взять? «Думайте, вы же спецназ!»

Сидели, мозговали. И тут Рябой вспомнил. Он на гражданке в Приозерске жил, на берегу Вуоксы – тоже Ленобласть, только от Выборгского залива километров за сто. Там рыбалка была у многих излюбленным занятием: и отдых, и к столу добавка – и старожилы обычно имели свое излюбленное место, забираясь иногда очень далеко. Так, мужики, ведь и в наших гарнизонах в тех местах было так же! У финнов бог знает – они же вроде белые грибы поганками считают, может, и к рыбе отношение свое? Но попробовать можно. Найти таких вот заблудших рыбаков – все легче, чем на вражескую землю лезть. И в воде мы в своей стихии: нет пока у финнов ПДСС, они про такое и не слышали.

Как найти? Вспоминайте, и личный состав опросите, кто раньше на Бьерке служил – какие там были самые рыбные места? И просьба флотской авиаразведке взглянуть на эти квадраты в эти часы: как часто там появляются рыбачьи лодки.

Летуны удивились, но после подтверждения из штаба сделали. Выбрали место – два крохотных островка возле самой южной оконечности Бьерке. Там на мысу маяк, теперь наверняка в нем пост СНиС, и вот здесь и здесь на берегу замаскированные объекты, похожие на батареи – не тяжелые береговые, а скорее зенитные или противодесантные, калибром семьдесят шесть или восемьдесят восемь, но катеру или гидросамолету хватит с избытком.

Как идти? Желательно, чтобы без шума, по крайней мере на подходе. Подводной лодки, ясно, такой, на которой Кузьмич с генералом катались, здесь нет, но за неимением гербовой, пишут на простой – обычная «малютка» тоже сойдет. Вот только море недаром здесь зовут «супом с клецками» – мин тут как грязи. Можно взять катер МО или Г-5 торпедный, с малой осадкой не подорвемся, а последние мили под водой пройдем, чтобы не обнаружили, ночи-то белые совсем. Но у «миног» дальность под водой всего семь кэмэ с одним наездником и четыре – с двумя, обратно как? Даже в том проблема была, что никто из нас по-фински не говорил. А это важно, если пленного придется не тащить с собой, а допрашивать на месте. Слава богу, нашелся один, говорящий по-фински, среди наших «пираний». Итого вышло – идем вшестером: я старший, Рябой, Валька с Андреем и двое наших местных, Мазур и Ярцев, который переводчик – ну, значит, и будешь у нас Финн. А отчего не все у нас с позывными – так Валька когда-то Окунем был, а Андрей-второй Лешим, но как-то не прижилось; меня вот на севере Волгарем звали – тоже как-то не закрепилось. Так бывает, что или прилепляется имя, или нет.

И время – ночи светлые, но активность противника падает, и видимость все же не как днем. Если стартовать с Лавенсари – миль тридцать по прямой, выйдем с закатом – на месте будем к полуночи. Нам лучше, если раньше – больше времени на доразведку и поиск противника, идем почти вслепую.

Привлекли флотских, проработали варианты. И тут нам предложили такое, что я сначала охренел – ну никак не ожидал такого в сорок третьем! А если техника сдохнет? Балтийцы заявили, что этот экземпляр из опытной партии, сами конструктора ее вылизывали, доводили, движки сменили недавно на совсем новые, так что подвести не должна.

Вблизи «галоша» больше похожа на знакомый нам «джейран» конца века, чем на прототип Левкова. Появилась «юбка» из прорезиненного брезента, которой не было на довоенных левковских катерах, и раздельный привод от двух движков – на подъемный вентилятор и толкающий воздушный винт – последнего же у Левкова не было, тяга создавалась от истечения воздуха из «подушки» назад, что менее эффективно; моторы М-17 обычно ставились с выработанным летным ресурсом, но вот на этом экземпляре новые; радиаторы увеличенной площади; лобовой лист противопульной брони; корпус алюминиевый. Штатного вооружения не предусмотрено, но по бортам есть крепления для пулеметов ПК. И что для нас ценно, в отличие от катеров МО и торпедников, можно идти полным ходом даже в тумане, не обращая внимания на плавающие мины. Туман был еще одним фактором, которым было грех не воспользоваться, но фактором непредсказуемым и кратковременным. И здесь «галоша» была незаменима: тридцать миль проскочим меньше, чем за полчаса – не до самой цели, но почти. А чтобы на берегу не встревожились от шума мотора, в условленное время вблизи цели пролетят наши самолеты, они же поддержат, если что-то пойдет не так.

Все шло поначалу настолько по плану, что даже тревожно. Мы нырнули в трех милях в востоку от цели, а «галоша» прошла дальше: на северо-восток, затем на восток, и на юг, домой – если финны и заметят издали «торпедный катер», то решат, что русские ставили минную банку – пусть ищут, не возражаем. Теоретически эти последние мили могли бы проплыть и без помощи «миног» – и возможно, нам придется делать это при возвращении. Но не было стопроцентной уверенности, что найдем рыбаков – тогда запасной целью будет пост СНиС. Ну не может там быть гарнизон больше десятка тыловых вояк! Против нас, да при внезапном нападении, шансов у них не будет. Но это означало риск ввязаться в бой на берегу, и дополнительная оснастка очень не помешала бы, так что багажники «миног» были загружены не только сухим пайком.

Рыбаки, однако, прибыли – на наше счастье и свою погибель. Причем один остался на островке жечь костер и кипятить чай, а двое отгребли и закинули удочки. Что еще облегчило нам задачу: в воде мы были в своей стихии, а они нет. И никто здесь еще не боялся ПДСС.

Я, Рябой и Мазур работали с теми, кто в лодке, остальные должны были высадиться на островок. Мазур на подходе умудрился влететь в перемет и на берегу, наверное, решили, что леску порвала очень крупная рыба. Но если финн увидит, что это не обрыв, а срез ножом? Счет пошел на секунды, а пистон неумехе вставлю после.

Валька рассказывал, что с берега все выглядело, будто рыбаки сами выпали за борт – один неосторожно перегнулся, второй хотел его вытащить, но сам был стянут в воду. Оставшийся на острове не придумал ничего лучше, как, скинув сапоги, зайти в воду по колено, и стоял там в растерянности. Может, он хотел, но не решался, плыть к лодке – успел ли он испугаться, когда вдруг рядом с ним материализовались сразу два «водяных»? Этого мы не узнаем, потому что Валька с Финном в процессе приложили его головой о подводный камень, и вот незадача – виском. Зато оба удильщика оказались живыми. Мы подняли их в лодку и погребли к противоположному берегу острова, подальше от маяка. Впрочем, даже если оттуда кто-то смотрел в оптику прямо на нас, в сумерках он мог видеть лишь непонятное мельтешение силуэтов.

Костерок решили пока не гасить – на маяке ведь наверняка видели и знали, что на остров приплыли свои. Тем более он горел в ямке за камнями, и разглядеть что-то в его свете издали было невозможно. Шипел чайник, а в конце концов, отчего бы не сварить уху из того, что финны успели наловить – все не сухпай! Мазуру наряд по кухне, это надо постараться – не заметить перемет! Трое в охранение с ПНВ – держать периметр. Ну, а мы пока добычу допросим.

Начать решили с пожилого, с фельдфебельскими погонами. И тут я вспомнил про одну прикольную вещь – осталась у меня с зимы, как мы в лесах под Новолисино оборотней изображали. И было там однажды, мы так же пленного фрица допрашивали. Так он, увидев, штаны обмочил – ага, ночь, зимний лес, страшные рассказы про русскую боевую нежить и не менее страшные реальные случаи, когда его товарищи в лесу бесследно пропадали или находили их трупы с ранами якобы от когтей и клыков, а вокруг волчьи следы размером с человечью ногу, и жуткий вой поутру с нашей стороны. А всего-то – это я мальцом еще застал – как наши пацаны развлекались, когда резиновые маски упырей и вампиров, накладные когти и вставные клыки можно было уже купить, но народ в массе про них не знал; и вот представьте, вам навстречу такое на темной улице, а если вы еще из видеосалона идете, где ужастик смотрели? Ну, вот и я, раз мы оборотней изображали, сделал себе такие вампирьи клыки: если вставить, так от настоящих не отличить. Вреда точно не будет!

Да-а, поплыл фельдфебель. Неужели и здесь уже про наши «подвиги» знают? Только успевай записывать да уточняющие вопросы задавать. Фельдфебель этот, по-нашему прапор, знал не просто много, а очень много. Поскольку должность его хомячья предусматривает что? Правильно: сношения с другими такими же хомяками на извечную тему «достать, обменять, сделать гешефт». А тыловые прапоры в нормальной военной части, как правило, знают все, что в этой части происходит, да и штабные часто у них в приятелях – всякие там писаря, ординарцы и связисты, и командир обычно от своего старого заслуженного прапора секретов не держит. В общем, знал он достаточно, выкладывал с охотой – о лучшем «языке» и мечтать было нельзя!

В нашей истории, когда мы штурмовали в сорок четвертом эти острова, тут была мощная противодесантная оборона. Но это ведь было уже после не только Сталинграда, но и Курска, прорыва и снятия блокады – всем ясно было, что русские идут! А здесь еще полгода назад ничего было не ясно: фрицы на Волге, Маннергейму обещают, что завтра Сталин капут – и против кого здесь укрепляться? Финляндия все ж не слишком богатая страна, чтобы делать это «на всякий случай». Нет, занять солдат рытьем окопов и строительством блиндажей – это святое, чтоб без дела не болтались, но вот со строительством чего-то долговременного точно возникнут проблемы: ресурс выделить жалко – тот же цемент. Да и сложно зимой строить-копать, а теперь, когда лето лишь начинается, мы уже рядом. И еще в финской армии было любопытное правило: отпускать солдат домой на сельхозработы и покос. Не всех, конечно, но в «сезон отпусков» процентов десять – пятнадцать в строю отсутствовали. Короче, если этому фельдфебелю верить, нормальной обороны на Бьеркских островах сейчас и близко нет. Строят, конечно, но очень многое не готово: есть неприкрытые направления, мертвые сектора – вот здесь и здесь.

Да что же ты делаешь, сцуко! Нашел, когда помереть. Сердце не выдержало – неужели упыриные штучки так влияют? Ну их нах, еще и второго до смерти запугаю.

Так, этот, похоже, из другого совсем теста. Ишь как зыркает, разорвать готов! Будь я голливудским героем, отвязал бы его и устроил поединок: победишь меня – отпустим, проиграешь – скажешь все. Но мне нужны не эффекты, а информация, и ты мне ее дашь даже если подохнешь – не я экстренное потрошение придумал, и не ты первый ему подвергаешься. Вот только пасть ему пластырем с прорезью залепить – в книжке какой-то правильно было написано, так и делают, чтобы не заорал, зато шептать разборчиво вполне сможет. И начнем походно-полевое гестапо.

Мы не звери. Просто договор и какое-то уважение – это лишь с равным. А врага надо ломать до состояния «ты никто и звать никак». И когда даже для него это будет факт несомненный, тогда лишь собственно допрос. И дело это, как рассказывал мне «жандарм» Кириллов – а кто может знать вопрос лучше, чем комиссар НКВД? – очень тонкое, требует четко отслеживать как физическое состояние пациента – чтоб не помер раньше срока, – так и психологическое, когда он готов к искреннему сотрудничеству. Что ломает лучше, чем сила, которой глубоко по барабану на твою единственную и неповторимую личность? Грязная, конечно, работа, а что делать! У меня на гражданке кот был, роскошный: «Не шапка, а целый воротник», – это я говорил ему, когда он в очередной раз под столом в углу нагадит. Ну, бзик был такой у зверя, однако ему прощалось – за многие прочие достоинства. Так вот убирать приходилось мне – лопаточкой, а после еще пол отмывать, как в казарме. Ну что поделать, надо.

Да он по-русски пытается орать! Это что, наши процедуры сознание прояснили или, что вероятнее, из эмигрантов? В Финляндии ведь не один Репин после семнадцатого остался.

– Финн, ты ксивы их смотрел? Так какого черта мне не доложил – мы бы тогда время не теряли, с этим и без переводчика можно. «Я не спрашивал», – а ты сам сообразить не мог? – Не видать мне пока квалификации «палач-контрразведчик». – Продолжим?

Раскололи мы этого, куда он денется! Детали опустим, как неэстетичные. Вот только проблема: когда показания сравнивали с фельдфебельскими, то обнаружили расхождения, причем заметные, – и кто из них врет? Ладно, поглубже копнем.

– Ты, вообще, что за птица и откуда залетел?

Не ради трепа – делать мне тут нечего, вон уха уже готова, стынет – а чтобы понять, что у этого фрукта за мотивация: идейный он и врет сознательно, просто не знает или оказался размазней, «флюгером»? Последняя категория, кстати, по словам «жандарма», для следака сущая беда: охотно признают и подпишут что угодно, вот только полезный выход с их басен очень близок к нулю.

– Говоришь, как мы смеем бить и пытать русского офицера, дворянина? Что-то не понял, какой армии ты офицер – по годам не выходишь, чтобы в гражданку против наших воевать. Папа у тебя из благородиев или еще повыше? И в каком полку он служил: у Юденича или Колчака? А вот это тебе за «быдло», чтобы больше не хамил! Повторяю вопрос: где ты и твой папаша служили России? И был, небось, никаким не боевым офицером, а каким-нибудь земгусаром или вообще штафиркой? А может, и происхождения он не благородного, а самого что ни на есть быдляцкого?

Ух ты, как вскинулся при последних словах – а про земгусара снес. Ну, значит, прав я оказался – боевой белогвардейщины в Финляндии почти не было, если только не этнические финны, как генерал-лейтенант Русской армии Карл Густав Маннергейм – армия Юденича, отбитая от Петрограда в девятнадцатом, была интернирована в Эстонии; с юга России, и от Колчака тем более, не в Финляндию бежали, а в более культурные места вроде Парижа, да и Юденич с воинством там же в итоге оказались – ну скучным и насквозь провинциальным местом была Финляндия в двадцатые-тридцатые. А вот всякие петербургские бездельники, как только запахло жареным, драпанули в огромных количествах через самую близкую границу – тридцать кэмэ до Белоострова – и сидели там на чемоданах в ожидании «пока восстановят порядок» кто-то, вот только не мы.

– Так какой России ты служишь – «той, которую мы все потеряли»? Отчего мы смеемся – да ты не поймешь! Что ты сделал для России, урод? Вот я – убил больше двухсот немцев. Что ты вякаешь о «вольности дворянской»? Чтобы целая шобла бездельников жрала в три горла, считала себя элитой и ни черта не делала: «Любите нас за то, что мы есть, такие гордые и красивые»? Это и есть Россия, которую кто-то потерял, гимназистки румяные и господа юнкера? Вякаешь: «легко бить связанного человека»? А хочешь, я тебя развяжу? И убью. Нет, если ты со мной справишься, тебя не отпустят, а пристрелят, но ты можешь попытаться захватить с собой хоть одного из своих врагов. Что, ты даже не знаешь, что убивать можно и голыми руками? Или зубами вцепляться в горло, если не осталось ничего другого. Так какой же ты русский офицер? Ты – быдло, и не смей обижаться, когда к тебе так.

Что и требовалось доказать: слезы у мужчины, быдло, дозволительны лишь когда погибает друг или горе его стране, но никак не из жалости к себе! Воешь, отчего мы не оставим в покое «этот последний кусочек той России, пусть даже среди чухны»? А отчего мы должны уважать ваше право жить так? Когда в восемнадцатом эта чухна убивала русских за то, что они русские – не белые или красные, а просто русские, – где были вы и отчего остались живы? Согнулись перед чухной, втайне молясь за единую неделимую? Так не обижайтесь, если вас согнут еще и еще. Нам нужна эта земля – и вы будете здесь жить, только если мы дозволим.

А теперь давай уточним кое-какие детали твоего рассказа. И сколько раз я замечу неточность, столько раз я в конце сделаю тебе очень больно. Знаешь, сколько по мелочи можно отрезать у человека, чтобы он еще был жив и в сознании? Итак…

Возвращаться, как доедим сейчас уху? Трофейная лодка – вот она, даже мотор есть – курс на Лавенсари, и радио нашим, по пути встретят? Так вшестером и с пленным разместиться трудно, а ведь еще и «миноги» надо куда-то деть. Да и незаметно уйти не удастся. Пост на маяке, по-нашему СНиС, как бы у нас там шла служба по уставу? Командир, или замещающий его, постоянно на вахте у телефона, еще сигнальщик-наблюдатель с оптикой бдит за окружающей обстановкой, и часовой внизу, с винтарем или «суоми», бдит против диверсов или партизан. Нет здесь партизан, но так положено – не бывает военного объекта без охраны-обороны; ну, а если бы были партизаны, так вместо одного часового бдило бы целое отделение в дзотах с пулеметами. Этот говорил, что вроде гарнизон там неполный, да еще пьянка вчера была, а напиваются финны куда там русским – но уж на телефоне кто-то сидеть обязан, просто из самосохранения – а вдруг начальство вспомнит и позвонит? – как и наблюдатель должен быть, иначе что это за пост СНиС, не совсем же они на службу болт забили! Ночь светлая: в возне около островка ничего подозрительного не усмотрят, но лодку, уходящую в открытое море, заметят обязательно – а дальше доклад в штаб и радио ближайшим патрульным катерам.

Значит, остается вариант отхода с шумом? Как если бы вдруг сейчас у вон того причала возникла немецкая БДБ с ротой фрицевской десантуры, да еще пара-тройка «шнелльботов» в довесок. Тогда радио нашим, и очень скоро здесь будет жарко: прилетят штурмовики с Лавенсари, и подойдут катера – вот только у финнов на аэродроме тоже что-то есть, а еще батарея, откуда говорливый фельдфебель, немецкие восемь-восемь четыре штуки до нас хорошо достанут, а еще мины по пути. И все внутри восстает против такого нарушения основного принципа «прийти тихо и уйти незаметно».

Так что самое лучшее – это устроить финнам на посту Варфоломеевскую ночь. Пятеро тыловых – это нам на один зуб, особенно если первый ход наш. Самое простое, нам втроем нацепить финские тряпки и в открытую грести к маяку – в сумерках сразу не отличат, и если кто-то там не спит и выйдет встретить – ну, значит, сразу минус один или двое противников; сколько их там останется – это даже не смешно. После чего берем еще одну лодку, даем радио нашим и с комфортом отваливаем. Шанс наскочить на финнов невелик, и наши будут близко.

А уха вкусная была. После войны, может быть, сюда приеду – на рыбалку.

Нью-Йорк, 1970 (альт-история)

– Дамы и господа, мы собрались здесь на презентацию книги выдающегося общественного деятеля нашего времени, правозащитника, князя Дмитрия Пащенко «Россия, которую мы потеряли». Позвольте мне, от лица всех собравшихся, поздравить этого замечательного и, не побоюсь сказать, святого человека, непримиримого борца с коммунистическим режимом. Потомственный российский офицер, он отважно сражался против советской оккупации в рядах армии маленького, но гордого северного народа, тяжело раненным в бою был взят в плен и, в нарушение всех международных соглашений, провел пятнадцать лет в ужасных сталинских лагерях. И лишь когда он вырвался наконец на Запад, судьба и бог воздали ему по справедливости: участие в телепроекте Би-Би-Си «Подлинные хроники русской истории», работа на радиостанции «Зерцало свободы» и в журнале «Трибунал времени», основание всемирно известного «Фонда борьбы за свободу угнетенных народов» и, как вершина, работа в Заграничном Монархическом Совете, где князь Пащенко является бессменным председателем Комиссии по противодействию фальсификации истории. Такие люди, как князь Пащенко, это живая честь и совесть русского народа, они показывают своей жизнью, что и по ту сторону стального занавеса есть люди, для кого свобода и демократия не пустой звук – и за чьи права и свободу западный мир должен бороться, в надежде, что когда-нибудь, пусть не мы, но наши потомки, может быть, увидят конец бесчеловечной Империи зла СССР и вхождение России и прочих угнетенных ею стран в мировое сообщество подлинно демократических народов.

Дамы и господа, сегодня князь Пащенко является самым перспективным и энергичным деятелем российской эмиграции и самым яростным бойцом за чистоту монархической идеи. А также, после практически уже решенного отстранения Владимира Кирилловича – этого самозванца, не имеющего никакого права на титул «великий князь» даже по законам Российской империи! – с поста Председателя Монархического Совета, именно князь Пащенко – первый кандидат на это место, по сути, равноценное исполнению обязанностей признанного Императора Всероссийского. Так неужели никто не пожертвует Дмитрию Первому, будущему императору российского государства?

Что значит «были Дмитрий Первый, и даже Второй»? В семнадцатом веке – вы вспомните еще времена фараонов! Это были самозванцы, не имеющие никаких законных прав, поддержки в народе России, а главное, одобрения мировой общественности! А князь Пащенко, как вам известно, является личным другом английской королевы и нашего президента!

Солженицын А.И. Автобиографический роман.

Нью-Йорк, 1985 (альт-история)

Я патриот России. Но не так, как это понимает толпа.

В сельской школе, где я зарабатывал на жизнь учителем, отказавшись от служения ненавистному сталинскому режиму, работал некий Олег В. Не довольствуясь историей, за которую был ответствен, он с фанатизмом занимался так называемым «военно-патриотическим воспитанием». Организовывал военные игрища, походы, бег по лесу с учебными ружьями, стреляющими краской, и махание руками-ногами на стадионе по вечерам. А главное, отравлял детские неокрепшие души – даже не тем, что воспитывал в детях агрессивность, жестокость, солдафонский дух, а внушением им ложных понятий «долга», «служения», «чести». Мы здоровались, встречаясь каждое утро.

Я бы с огромным удовольствием сказал ему – что вы творите? Ведь дети, отравленные вашим воспитанием, уже никогда не смогут работать в иной стране, жить в иной культуре, приспособиться к иным законам, чем наш презренный «совок»! При том, что в современном обществе служение Отечеству столь же нелепо, как желание умереть за родной двор. А право человека выбрать место для работы и проживания, быть гражданином мира, а не отдельной страны, приведет к повышению благосостояния там, где действительно заинтересованы удержать у себя лучшую часть населения. Лишь те, кто «отечество не выбирают», могут трудиться за койку и пайку. В дальнейшем же распространение единой власти на всю планету – это такая же неизбежность, как исчезновение всяких удельных княжеств: несмотря на сопутствующие эксцессы, что поделать, если новое и лучшее всегда рождается в крови. Пусть останутся русские валенки и матрешки – но вся политическая власть, военная сила, финансы, важнейшие промышленные предприятия и залежи ископаемых ресурсов должны быть переданы в распоряжение Мирового Правительства, по подобию демократии американского образца, когда не я служу власти, а власть служит мне – обеспечивает мою безопасность, доставляет мою почту и не вмешивается в мои дела, вообще стараясь поменьше попадаться мне на глаза!

Гордыня от нашей победы в войне? Да, Гитлер был очень плохим человеком и правителем – но зачем мы пошли в Европу? Ведь долг, путь, глубинный смысл жизни русского народа – это принимать на себя страдания и боль человечества, не требуя ничего взамен, путь смирения и терпения, потому что иначе горе и боль в многократно большем размере заполняют весь цивилизованный мир. Да, в Ветхом Завете эта неблагодарная роль называется «козел отпущения». Но ведь должен же кто-то нести и ее?

Я сказал бы это своим ученикам. Я учил бы их быть гражданами мира, а не забытого богом «совка». Ведь именно от малых сих зависит, продолжит ли эта заблудшая страна свой пагубный путь, или найдет в себе мужество покаяться за свои грехи, исправить ошибки, признать свою вину перед всеми, кого мы обидели, ограбили, сбили с истинного пути.

Но я промолчал. Потому что подобные высказывания однозначно подходили под пресловутую 58-ю статью – о контрреволюционной агитации и пропаганде. И какая польза была бы человечеству, если бы я, познавший истину, носитель самой передовой идеи, сгнил бесследно в страшных сибирских лагерях?

В Ветхом Завете сказано: «Кто малых, в меня верящих, с пути собьет, тому лучше быть брошенным в геенну». Олег не верил в бога, продолжая калечить души и разум детей. И видеть это мне было больнее всего, но я молчал, зная, что мое выступление будет всего лишь бессмысленной жертвой.

Я должен был всякий раз здороваться с ним – и другими, – идя на урок, где учил детей всего лишь сложению чисел и решению уравнений. Зная, что эти дети, очень может быть, успеют еще вырасти и погибнуть в новой войне «за СССР», так никогда и не узнав подлинной свободы.

Меня утешало лишь одно – я истинный патриот России, а не они. И когда-нибудь моя жизнь будет оценена потомками.

Москва, Кремль. 1 июня 1943 года

– …Таким образом, товарищ Сталин, на южном крыле советско-германского фронта, на Днепровском участке, мы имеем над немцами превосходство по людям в три раза, по артиллерии в четыре с половиной, по танкам в два, по авиации в полтора раза. Что примерно соответствует соотношению сил перед битвой за Днепр в иной истории, однако есть и существенные различия.

Во-первых, исходные рубежи. Соответствуют сентябрю-октябрю там, а в нижнем течении Днепра и более позднему времени – Мелитополь и Каховка уже наши; там их освободили в ноябре, после Киева. У нас: весь правый берег от Днепродзержинска до Никополя, где плацдарма у немцев нет, Запорожье в нашем тылу. Выше по течению наши девятнадцать более мелких плацдармов, причем Букринский и Лютежский практически соответствуют той истории. И на правом фланге Чернигов наш, фронт по реке Припять – в иной версии истории это было достигнуто в октябре. Наше преимущество очевидно, считая что там мы выходили на эти рубежи с боями и потерями и должны были налаживать коммуникации – здесь у нас это все уже есть.

Во-вторых, силы наши и противника. Если в мире «Рассвета» мы начинали битву за Днепр сразу после Курска, то здесь у нас совершенно свежие войска: отдохнувшие, пополненные до штатной численности, отлично обеспеченные боеприпасами. Большое количество новой техники – так, все гвардейские танковые части, не только армии, но и корпуса, бригады, практически полностью перевооружены на Т-54-85 и Т-44. А из тридцатьчетверок в войсках больше половины это Т-34-85, да и из старых все, бывшие в ремонте, заодно прошли модернизацию по двигателю, ходовой и средствам связи и наблюдения до уровня «восемьдесят пятых» – точные цифры в докладной записке. Имеются десять отдельных бригад тяжелых минометов, калибров 160 и 240, в том числе две самоходные, «тюльпаны» – это без учета артиллерийских подразделений Первой, Третьей и Седьмой гвардейских армий. По авиации доклад сделает командующий ВВС, я же могу отметить, что достигнут достаточно высокий уровень взаимодействия с наземными войсками. Все последние месяцы относительного затишья шла интенсивная боевая подготовка по новому боевому уставу, с учетом рекомендаций потомков. Правда, части, которым уделялось наибольшее внимание – три бригады морской пехоты и три штурмовые бригады «бронегрызов» – еще предстоит проверить в деле – на что они способны.

– Уже проверено, товарищ Василевский. Кроме ваших, еще две штурмовые бригады были отправлены на Ленфронт. И отлично показали себя на Свири и Карельском перешейке.

– Так там финны, товарищ Сталин. Как с немцами будет, неизвестно. Но продолжу. А вот у противника дела гораздо хуже. Его потери с ноября прошлого года превысили и Сталинград, и Курск исторической реальности «Рассвета». Хотя на бумаге Еврорейху удалось восстановить численность войск даже до большей величины, качество их резко упало. Если там, на Днепре, нам противостояли исключительно немцы, то здесь больше половины, пятьдесят пять процентов от общего числа, это союзники Германии, причем не имеющие боевого опыта.

– Я помню, товарищ Василевский. Из ста десяти дивизий тридцать одна – это французы, девять итальянцы, девять румыны, пять венгры, и еще одиннадцать – всякая шваль со всей Европы: хорваты, словаки, датчане, бельгийцы, норвежцы, поляки. Это не считая уроженцев Эльзас-Лотарингии и Силезии, которых берут исключительно в немецкие части.

– Не только их, товарищ Сталин. Выявлены факты, когда и в чисто немецкие части присылали пополнением тех же французов. И если немецкие войска хорошо вооружены и оснащены, то про союзников Германии в большинстве такого сказать нельзя. Из их числа: танковых и моторизованных дивизий всего шесть, две венгерские и четыре итальянских. Вооружение разнотипное, из немецких трофеев сорокового года; явный недостаток транспорта, артиллерии, средств связи. Боевой опыт у союзников явно недостаточен, даже румынские дивизии не из числа бывших под Сталинградом, а присланные из Румынии и ранее не бывшие на фронте; аналогично и итальянцы. Единственно боеспособными из этого сборища можно считать венгров – они, пожалуй, и немцам не уступят. А все прочие – еще могут оказать сопротивление в пассивной обороне, но мало будут пригодны к маневренным действиям, когда мы прорвем фронт.

– Товарищ Василевский, вы ручаетесь за достоверность этих сведений? Вот не надо нам шапкозакидательства, это мы в сорок первом проходили. Одна лишь пехота – а как же французские танки в ваших же донесениях, в графе «уничтожено»?

– Товарищ Сталин, все сведения проверены и подтверждены. Вот в докладной записке разведданные, показания пленных, боевые примеры. Все про оснащение германских союзников, их опыт и подготовка. И отдельно про их «высокий» боевой дух:

«…мне предложили выбрать: быть отправленным в концлагерь за саботаж, или добровольно вступить в армию Еврорейха…

…нам сказали, что отправят в Алжир. И не выпускали из вагонов, пока мы не оказались в России…

…нас заставили участвовать в казни арестованных русских партизан, сказав, что тот, кто откажется, сам будет расстрелян. Немцы вели фото и киносъемку и после объявили, что теперь всех нас русские в плен брать не станут…

…в подразделениях со смешанным составом. Немцы относились к нам, как к скоту: издевательства, избиения, унижения с их стороны были очень часты. Обычным делом было присвоение наших продуктовых посылок из дома. Любой немецкий рядовой обращался с нами, как фельдфебель…

…немцы говорили нам: «Вы отсиживались дома, пока мы дохли под Сталинградом – теперь вы будете подыхать, а мы смотреть»…

…нас предупредили, что любое отступление без приказа, равно как и не в составе своей части, будет караться расстрелом без всякого разбирательства…»

– Ну, товарищ Василевский, все так говорят, когда попались. Мы не хотели, нас заставили, силой в строй, подневольно привезли, и не расстреливали бы мы никого, если б сзади с пулеметами не стояли, и в атаку бы не шли, и вообще не виноваты мы ни в чем.

– Товарищ Сталин, там дальше показания немцев. И не один, не два – десятки говорят об одном и том же. Как их «комиссары» разъясняли личному составу политику фюрера и партии – что характерно, на «закрытых» сборищах, в отсутствие всяких там. Что эти недочеловеки отсиживались в тылу в самое трудное время, а теперь хотят получить такие же права. А поскольку фюрер обещал это лишь тем, кто выживет – значит, надо, чтобы их было поменьше, иначе в будущем Рейхе чистокровные арийцы останутся в меньшинстве. Надо внешне относиться к ним, как к боевым товарищам, но всегда помнить, что они для нас такой же расходный материал, как патроны – не арийцы и никогда ими не будут. Бить их без дела не одобряется, но, например, отобрать посылку и заехать в морду, если скажет слово против, это норма, ну а послать впереди себя там, где опасно, это фюрер прямо приказал. И самый характерный пример тому – это штрафные танковые батальоны.

– У нас такого даже в сорок первом не было. Танкисты, и штрафники?

– Немцы говорят, что пришли к этому «естественным путем». Формировать из союзников крупные танковые соединения опасались, да и не имели те же французы опыта управления танковой дивизией в бою. И быстро обнаружилось, что эти батальоны на нашем фронте, в отличие от Африки, в бой идут очень неохотно и легко отступают. Немцы и придумали у штрафников люки запереть снаружи – и вперед, а если повернешь – сожгут. Сначала просто кидали их на нашу оборону – авось, числом задавят, теперь же обычно гонят в первой линии – разведать минные поля и систему огня. Экипажи комплектуются, например, из пойманных дезертиров, это считается равноценной заменой расстрела.

– И сколько же у них таких смертников?

– По нашим оценкам, до тридцати батальонов. Точно установить невозможно: это, как правило, подразделения «на один бой».

– Однако это восемьсот – девятьсот танков, товарищ Василевский! Целая танковая армия – на весы сражения?

– Товарищ Сталин, во-первых, это именно разрозненные батальоны, не сведенные в состав полков, бригад, дивизий. Во-вторых, техника там, как правило, старая – немецкие «тройки» ранних выпусков, «двойки» и «единички». Из современных машин даже легкие «леопарды» редкость. А обычно хлам со всей Европы – французские чаще всего: Рено-35, Гочкисы… Отмечены даже случаи использования Рено-18, что уж вообще ни в какие ворота! В-третьих, боевая подготовка у них откровенно слабая – кто и когда вкладывался в смертников? Есть полностью подтвержденный эпизод, когда три Т-44 выбили такой батальон, двадцать восемь штук, без потерь с нашей стороны. А вот с «пантерами» во второй линии пришлось повозиться.

– Итак, операция «Суворов». Считаете, что пора?

– Товарищ Сталин, дальше ждать просто смысла нет. Сильнее уже не будем. Что по новой технике осталось еще, подвезем в процессе. Наши стратегические резервы больше, чем были перед Сталинградом, в ноябре, а по качеству – так не сравнить. А время уже начинает работать против нас – желательно выйти на государственную границу до осенней распутицы. И самое главное, немцы используют время на слаживание своих союзных войск. Сейчас это откровенный сброд, но через месяц, возможно, он будет уже на что-то способен. Также у немцев сейчас еще заметны последствия чистки «по покушению на фюрера», когда изымали далеко не самых худших генералов и офицеров. Завтра новоназначенные полностью войдут в курс и освоятся, нам будет гораздо труднее.

– Рассчитываете на ошибки противника, товарищ Василевский?

– Рассчитываю на ситуацию, когда таковые более вероятны, товарищ Сталин. И если будут, грех не воспользоваться.

– Ну что ж… Когда сможете начать?

– Третьего утром – через тридцать шесть часов.

– Пусть будет так.

Ватутин Н.Ф. Записки командующего фронтом.

Москва, 1964 (альт-история)

После тяжелых поражений в зимней кампании 1942–1943 годов, вермахт объективно не мог надеяться на успешное наступление на советско-германском фронте. Потери были невосполнимы и коснулись в наибольшей части самых боеспособных частей. Не от хорошей жизни Гитлер вынужден был даже после Сталинграда, где румыны и итальянцы показали себя слабейшим звеном, не только не отказаться, но и гораздо шире привлечь на Восточный фронт войска своих союзников. Но, хотя фашистская пропаганда трубила о «полном восстановлении» после понесенных потерь, это была лишь тень прежней мощи. Особенно это касалось французских дивизий, которые, в отличие от румын под Сталинградом, не имели вообще никакого боевого опыта, явно недостаточно были обеспечены тяжелым вооружением, транспортом, средствами связи, практически не были мобильными и, по сути, являлись аналогом «крепостных дивизий» линии Мажино, пригодных только к пассивной обороне. Положение усугублялось крайне низким боевым духом. Хотя среди французского контингента были и идейные пособники фашизма, мечтающие, подобно немцам, о земле на востоке и русских рабах, большую часть составляли насильно мобилизованные и даже взятые из концлагерей – а офицерский состав, в особенности старший и высший, по уровню подготовки совершенно не соответствовал требованиям современной войны. Нельзя сказать, что немецкое командование не знало об этих недостатках – но считало, что в жесткой обороне, тем более за водной преградой и на подготовленной укрепленной позиции, эти слабости не сыграют роли. События показали, что это было совершенно неоправданной надеждой – воюют все же не укрепления, а люди.

Но чисто формально положение Германии еще не казалось проигрышным. После успешно проведенных операций на западе – морские бои в Атлантике, захват Гибралтара и Мальты, наступление в Северной Африке – на западном театре военных действий преимущество и стратегическая инициатива перешли к Еврорейху. Эти успехи настолько вскружили голову фюреру и высшему германскому руководству, что вызвали разработку плана «Гейзерих», выглядевшего совершенной авантюрой: группа армий «Африка» должна была, пройдя с боями через Суэц и оккупировав Сирию и Ирак, совместно с турецкой армией вторгнуться в советское Закавказье и Среднюю Азию, причем вспомогательный удар наносился танковой армией Гудериана с Орловского выступа на юго-восток, с выходом к Кавказу с севера! И эти замыслы, затмевающие планы кампании прошлого года, завершившиеся для Германии Сталинградской катастрофой, теперь предполагалось осуществить гораздо меньшими силами.

Этот факт, невероятный для военного профессионала, мог быть объяснен лишь в контексте неудавшейся попытки покушения на Гитлера в феврале, сразу после Сталинграда, и последовавших за нею репрессий. Бесноватый фюрер искренне верил, что поражение явилось лишь следствием измены; когда же предатели разоблачены, все снова пойдет как в сороковом году – и события на западе, казалось, это подтверждали. С другой стороны, и германский генералитет, получив жестокий урок, не смел возражать, хотя не верил уже в реальность победы. Среди генералов Восточного фронта наиболее распространенным мнением было продержаться в стратегической обороне возможно дольше – ради заключения выгодного для Германии мира. К этому реально готовили и войска.

Переход стратегической инициативы к советской стороне, достижение количественного и качественного превосходства советских войск привели к появлению многочисленных угроз противнику, в разных местах фронта, которые трудно было парировать одновременно. Тактическое превосходство, достигнутое за счет лучшей боевой подготовки и поступление в войска новейших образцов вооружения, превосходящих немецкие, позволяло держать противника в постоянном напряжении. К началу июня сложилась ситуация, когда почти все немецкие резервы на Днепровском рубеже были скованы в боях у наших плацдармов в попытках «запереть» их, не дать нашим войскам вырваться на оперативный простор. Участки же фронта между плацдармами, где фронт был разделен рекой Днепр, находились в зоне ответственности союзников Германии, менее боеспособных. И у нас еще были значительные стратегические резервы, в том числе все пять танковых армий, пока не задействованных на фронте, а также десять отдельных танковых и семь механизированных корпусов.

А что у противника? По положению на первое июня, из пяти его танковых дивизий три были уже задействованы на участке Днепропетровск-Никополь. А из двух оставшихся одна была итальянской, переброшенной на восток лишь в апреле. И подкрепления могли быть переброшены из Европы не раньше десятых чисел июня. Было принято решение наносить главный удар не с одного из существующих плацдармов, а с совершенно нового – форсированием Днепра южнее Канева, на участке, занятом французами. В то же время на старых плацдармах намечались удары, имевшие целью не только отвлечение противника и связывание его сил, но и способные стать главным при обнаруженной слабости врага, если наступление от Канева встретит затруднение.

Непосредственно на участке прорыва, на фронте шириной свыше десяти километров оборонялась 17-я пехотная дивизия Виши; ее соседом слева была Девятая, справа – Двадцать первая. Из ближайших резервов следовало учитывать немецкую 7-ю танковую дивизию, находившуюся в ста километрах к югу, в районе Кировограда.

Решающая фаза битвы за Днепр началась 3 июня 1943 года…

Ефрейтор Степанюк Алексей Сидорович.

Берег Днепра, 3 июня 1943 года

Ой, Днипро, Днипро! Шли к нему с песней от самого Сталинграда; вышли – и встали.

Нет, отдых, понятно, нужен. И пополнение – у нас, считай, полный комплект теперь: и личный состав, и все, что положено. И столько нового появилось, только успевай осваивать. Потому что если даже на вооружении лишь у «штурмовиков», первого батальона, то все равно обращаться учат всех – и правильно, в бою всякое может случиться. Новые пулеметы еще зимой появились; давно нет «дегтярей» с тарелками, даже с лентой редкость; обычно же у нас ПК. У «штурмовиков» первая рота (это нам повезло, в других полках, я слышал, один лишь первый взвод этой роты, или вовсе нет) вместо ППШ имеет АК-42; те, чей пулемет, говорят, что тоже Калашникова конструкция. До чего удобно – по весу, габаритам, а значит, и поворотливости, как ППШ, а бьет на пулеметную дистанцию, и метко. Знаю, что «максим» и на две тысячи достанет, но вот из ручника я бы и на семьсот не стал бы патроны попусту жечь, подпустил бы ближе. Эти АК еще в апреле на фронте появились, только я слышал, тогда ими исключительно «бронегрызов» вооружали. Затем морпехов и гвардейскую пехоту, теперь, выходит, и до нас очередь дошла. Ну, а самое главное, это «рыси», наша носимая артиллерия. Как точно назвать, тут даже инструктора затрудняются – «рысь», и все тут. Здоровенная труба на плечо – так, чтобы хвост с раструбом позади, главное, чтобы не в землю и не в откос – тогда тебе же спину выхлопом сожжет. И снаряды к ней: кумулятивные «булавы» против танков; зажигательные «фонари», такие же по форме, но красноголовые; осколочные «карандаши»; дымовухи – ну, с этим понятно; и самые редкие, в основной боекомплект не входят, мало их пока, фугасные – что-то конструктора придумали, что рвется эта штука с силой гаубичного снаряда: в дзот на двухстах метрах засадить – самое милое дело. И, по штату, в каждой роте теперь отделение – два расчета – таких наплечных гаубиц. По битому танку показательно стреляли – впечатлило, посмотрим, как будет в бою.

И еще рации, «шитики», необычно легкие – не в ранец, а в сумку на плечо влезут. Хоть я и пехота, а не связист, но на занятиях тоже был, вот не знаю только, удастся ли мне что-то сделать, если радиста убьют – но сказал капитан-инструктор, что если вы на тот берег пойдете, связь для вас это жизнь или смерть. Вот танки на вас пойдут – если есть рация, вас артиллерия с нашего берега поддержит, а нет рации – значит, с гранатой под гусеницы. Так что рации и радистов на переправе берегите, это, может быть, всех вас спасет. Тоже в каждой роте теперь положено, по одной штуке.

Еще форму новую ввели. Что интересно, повседневная или парадная – с погонами, но вот «боевая» по-прежнему с петлицами. Потому что поверх может быть броневая кираса у «штурмовиков» или «бронегрызов», и разгрузочный жилет – у всех на передовой – штука очень удобная, мужики в них еще всякое железо пихают – может, пулю или осколок задержит; ну а саперную лопатку у живота – это обычное дело. И под снаряжением то, что на плечах просто не видно, а петлицы наружу торчат. Называется именно «боевая», а не полевая, как до войны – потому что выдается не всем, а лишь в боевые подразделения, и отличается от обычного хэбэ кое-какими удобными деталями. Например, вставки из жесткой кожи на локтях и коленях, чтобы не продирались, и цветом она как масккостюм у разведчиков, хотя и привычного цвета тоже бывает. И слышал я, даже традиция успела сложиться – носить это может лишь тот, кто уже побывал в бою, тыловые же или необстрелянные носить не имеют права, кроме случаев, конечно, когда на тыловую должность с фронта по ранению перевели или новичок в другой части успел повоевать.

А как нас гоняли! Морпехов, наверное, еще до того, а вот нас… Саперы в тылу подобие немецкого ротного укрепленного пункта построили, и мы учились до автоматизма, чтобы быстро и четко: кому куда бежать и что делать, кто фрицев в траншее чистит, кто верх держит, и чтобы друг друга не пострелять и ни одного фрица не пропустить. Ну и, конечно, назубок знать, где у фрицев по уставу пулеметные точки, мины, где укрытия для личного состава, где командный пункт. Как комбат наш повторять любил, «тяжело в ученье, легко в бою». И пуля, конечно, дура, от нее случайной никто не застрахован – но вот если прицельные все мимо пролетят, ты своего фрица раньше убить успеешь. А как политрук учил, если каждый наш боец по одному фрицу убьет, завтра война кончится, потому что у Адольфа солдаты закончатся тоже.

Нам еще трофейное немецкое кино показывали – учебный фильм – как они своих солдат готовят против наших танков. Честно скажу, не впечатлило. Сказано было, что снимали там не реальный бой, а своих же переодетых, так они откровенно подставлялись и подыгрывали, и в итоге на экране горели и взрывались наши тридцатьчетверки и падали фигурки в нашей форме. Зато когда после комбат спросил, а какие ошибки там с «нашей» стороны вы заметили, так отвечать спешили все:

– Артиллерия огонь прекратила слишком рано. При той скорости атаки, могла бы стрелять до последней минуты, когда до их окопов метров сто-двести.

– Взаимодействия никакого не было, их пулеметы «наших» от танков отсекают, а танки этого будто не видят, стреляют куда-то вдаль.

– А чего это танк у самой их траншеи остановился и будто ждал, когда к нему с минами подползут?

– Двигались, как заторможенные, вместо стремительного рывка вперед – гранаты в траншею, и врукопашную!

– Тащ командир, ну не бывает так! Чтобы танк едва вполз к их окопам, остановился, и его по-разному жгут или взрывают!

– А гранаты противотанковые у них где? Чего они там все с минами бегают? Чтобы в атаке на танк запрыгнуть и мину под башню положить – ну не сделать так в настоящем бою!

Я-то в лишь в октябре сорок второго на фронт попал. Потому потрясло меня, как и всех, когда встал наш комбат и сказал:

– А в сорок первом наши воевали именно так! Вот отчего немцы сумели до Волги дойти – и отчего теперь мы назад их гоним. И не остановимся, пока Берлин не возьмем! Мало одной храбрости для победы, надо еще уметь воевать. А умения никогда слишком много не бывает – потому, товарищи бойцы, сейчас обед, полчаса отдыха, и будем снова штурмовать «немецкие» окопы, на этот раз вместе с танками. Если бы нас так перед войной гоняли, немцев бы до Москвы и Сталинграда не пропустили, и не пришлось бы теперь кровью платить, нашу землю возвращая. Да, тяжело в учении – но надо, мужики!

Ну а война – пока тишь да гладь, все сыты и довольны, что еще? Днепр здесь широкий – больше чем верста. Вместо нейтралки – вода. Мы до фрицев достать не можем, они до нас: на такое расстояние и снайпер вряд ли в цель дострелит – ну, если столбом не стоять. И внезапной атаки точно ждать не приходится, как и визита их разведки. Ночью ракету пустить – и лодка будет как на ладони; ну, а вплавь и ныряя целую версту, в обмундировании, с оружием и боеприпасами – ну не бывает такого! В общем, на передовой, как в тылу, спокойно. Было – до недавних дней.

Что что-то намечается, и именно на нашем участке, мы недели две как заметили. Сначала начальство, причем незнакомое, по нашим траншеям и НП ходит, смотрит, что-то отмечает на карте. И что характерно, нас после гонят в очередной раз «немецкие траншеи» штурмовать. Затем прибыли морпехи. Кусок берега отгородили, что там делали – неизвестно, только вечером нам объявили наши же командиры: ночью морская пехота на тот берег пойдет в разведку – вплавь, так что когда назад будут, вы их не постреляйте, из воды сейчас вылезти могут лишь наши. Погода испортилась слегка, дождик моросил, видимость хуже – тут на реку и не смотришь почти совсем. И стрельбы никакой не было, тихо все – я бы тоже не знал, чем кончилось, если бы они, возвращаясь, прямо на наш взвод не выплыли. Мы знали, конечно, что свои, но для порядка, увидев, что шевелится на поверхности что-то, уже не скрываясь: «Стой, кто идет?» А нам в ответ пароль обусловленный, «Волга», и: «Лучше бы помогли, сухопутные, дайте на берег выйти!» Это они, оказывается, по поверхности фрица связанного тащили, вот почему мы их и увидели. Сами все в резине, за спиной что-то вроде железного ранца со шлангами к лицу, на ногах ласты, и автоматы хитро так завернуты, что можно под воду. Тут другие морячки по берегу прибежали, фрица у них приняли, помогли снаряжение снять – и в тыл отбыли. Наши после того случая стали на реку больше поглядывать – а если и от фрицев такие вылезут? Хотя моряки успокаивали – сейчас тут таких, как мы, точно нет.

А два дня назад завертелось. Я теперь понимаю, что те, кто раньше тут побывал, это, как раньше говорили, квартирьеры, рекогносцировщики, а наверное, и командиры и комендачи прибывающих частей – уже место присмотрели, и дорогу тоже, прикинули заранее, что, как, куда – тогда сами войска очень быстро развернуть можно. Первыми прибыли связисты – ну, я так тогда подумал – здоровенные фургоны с антеннами, встали поодаль. Антенна интересная – и крутится. Почти сразу после – зенитчики. У нас в дивизии только автоматы калибра тридцать семь, а тут и такие же, и солидные – восемьдесят пять, и не одна батарея. Еще артиллерия, и морпехи, и саперы… К берегу пути расчищают, и тоже не один съезд к самой воде. В общем, все вдруг оказалось буквально забито войсками – просто стать негде. Но места заранее были распределены, как в театре, потому вновь прибывающие четко проходили туда, где им быть положено. Вот танки идут – много, новые Т-44, – и тяжелые самоходки, и легкие «барбосы», да только какие-то чудные – ну, представьте, как будто к самоходочке нос и корму корабля прирастили. И у танков что-то сзади прилеплено: какие-то короба, вперед наклоненные. А затем вообще непонятно что, причем двух видов!

Сначала это были то ли корабли на гусеницах, то ли невероятные многобашенные танки огромных размеров – КВ бы рядом с ними показался недомерком! Они же без башен, просто как корабли, но снизу как танки. И что-то непонятное, под брезентом, на многоосных прицепах, которые тащили тяжелые артиллерийские тягачи.

Ну, в общем, и ежу ясно: началось… Или начнется буквально завтра.

Немцы тоже, понятно, не зевали. Прилетел их разведчик, его тут же спустили на землю моментально появившиеся «яки» – мы хоть и пехота, а от тупоносых Лавочкиных их отличим. Ну, а распознать в воздухе по силуэту свой-чужой – это бывалые фронтовики не хуже летчиков умеют: надо скорее в канаву падать, или как? Под вечер появился еще один, на этот раз под охраной четверки «мессов» – только двое их назад и ушло. А у нас в этот вечер не было очередных учений, зато проверяли выдачу боеприпасов и сухпая. Ну значит, завтра…

Еще запомнилось напутствие от священника. Вообще-то, мероприятие это было не для нас, а для соседей-самоходчиков, получивших новые машины, построенные на церковные деньги. Но мы тоже пришли – слушали и смотрели. Попов было трое, все бородатые, уже в годах, но выступал один, осанистый такой, голос – хоть целой дивизией командовать, – и Георгиевский крестик на рясе, еще за ту войну. Мы больше ради любопытства пришли, знаем, конечно, что сейчас к церкви отношение другое, но непривычно как-то. Так поп тот встал, как комиссар на политзанятиях, нас всех оглядел, и сказал:

– Есть Бог над нами – и неважно, верите вы в него или нет. Все он видит, все знает. Спросите вы, отчего же он фашистов допустил – так я отвечу: земной свой путь вы должны пройти сами. И не в том дело, чтобы лишние годы прожить – заведено так, что все мы умрем когда-то. Но от нас лишь зависит: как люди проживем или как черви. Сейчас вы за святое дело сражаетесь, за Русь и за народ русский – и всех, кто в бою с честью погиб, Отец Небесный не забудет. И когда каждому из нас срок придет предстать перед Ним, воздаст он вечную награду по справедливости. А те, кто неправедно пришли за землей нашей – аки псы смердящие сдохнут, как падаль будут валяться, и вечно в аду гореть. Так благословляю вас, воины православные, на священный бой – за Русь, за Сталина, за Веру!

И ей-богу, никогда верующим не был – городской как-никак, в образование больше верю, чем в Бога – но захотелось мне отчего-то перекреститься. Но все же сдержался, решив, что если и вправду наверху кто-то есть, то и так оценит, если главное не молитвы, а воевать геройски. Тут из строя впереди вылез какой-то и спрашивает: отче, а если я не православный, а татарин, и в Аллаха верю? Так поп ему и отвечает: а скажи, мол, как ты отца своего называешь, и как к нему другие обращаются? Тот говорит: батя, отец, папа, а для кого-то по имени-отчеству, или просто по имени – для близких самых. «Так и Бог – он един, а как называть его, каждый народ решает сам. Тем более если дословно переводить, то слово Аллах и означает Бог. А ангел – это посланник или вестник. Вот по-английски Бог будет God, так что – другой истина стала? Сразу в иное что-то превратилась? Это поклонники Сатаны словами играют, чтоб людей с пути истинного столкнуть на кровавую дорожку. Аки Змий, переведёт не полностью и смотрит: бейте, убивайте друг друга, только потому, что одно и то же по-разному на разных языках называют. Кто изобретатель такой лжи? Образ Аллаха к тебе ближе – твоё право. Тут главное от себя ложь не добавлять, потому что тогда не Бог уже выходит в вере вашей, а кто-то другой. Ты в Аллаха веришь, а завтра в бой пойдешь вместе с православными – значит, истинна твоя вера. А ведомо мне, что иные из тех, кто себя мусульманами зовут, говорят, что все, кто в Аллаха не верят – это неверные собаки, и убивать их – богоугодное дело, и чем больше убьешь, тем больше гурий тебя будут в раю ублажать. Ты ведь так не думаешь? Знайте же, что все, кто себя, свою веру, свой народ считают единственно цветами, а прочих всех для себя навозом – те совсем не в Бога верят, а в другого! И не может к таким быть милосердия! Как к бешеным собакам!

Да, этому попу политруком бы работать. Целый час мы все его слушали и вопросы задавали – и мы, пехота, и самоходчики. Ясно теперь, отчего фашисты на занятой ими территории заставляют наших священников от такой веры отрекаться! А сами, выходит, истинно черту служат, хоть написано у них на бляхах: «Готт митт унс», – с нами Бог значит. Ну так на заборе тоже много чего написать можно! И вспоминаю, как на политзанятиях, еще месяц назад, нам товарищ старший политрук рассказывал, что у немцев – под большим секретом – самые настоящие «черные мессы» проходят, когда они наших пленных в жертву дьяволу приносят на черном алтаре – и тоже кто-то вылез и спросил, зачем Адольфу пришествие сатаны – так политрук ответил: а у кого еще бесноватому помощи просить – лишь надеяться, что он с близким родственником как-нибудь договорится.

А ночью – мы спали, но дневальные рассказывали – до утра на ту сторону летали ночники У-2, и один раз там что-то очень сильно горело и взрывалось, хорошо видно было даже на нашем берегу. Наслышаны мы были про эту секретную огненную смесь, а пару раз и в относительной близости результат наблюдали: даже на воде горит, причем от воды и влаги еще жарче, не тушится ею совсем. Называли ее по-разному: «коньяк Молотова», «огненный студень», «крематорий» – но вот после этого как-то повелось «святой огонь». Когда насмотрелись, что бывает, если из «рыси» засадить по дзоту – и хоронить после некого, одни головешки внутри.

Капитан Цветаев, Максим Петрович, 1201-й самоходно-артиллерийский полк.

Берег Днепра, 3 июня 1943 года

Самоходочки были просто великолепные. Двадцать машин на четыре батареи; в апреле ввели новый штат – теперь у командира своя отдельная, итого в батарее пять. А командиру полка положен танк – итого в полку двадцать одна единица брони.

По уставу, «командир самоходного полка» – это должность подполковничья. Майора – с большой натяжкой, а я вообще пока капитан. Но как попал наш комполка в госпиталь после того боя с «тиграми» под Прохорово, так нового и не прислали. Так что я, согласно приказу, «временно исполняю обязанности». Наверное, в штабе решили, что коней на переправе не меняют – когда новые машины принимал, сказали мне: хорошо себя покажешь – приказ на майора и полное утверждение в должности уже готовы, только подписать. Был ли я рад – вопрос сложный. С комполка и спрос, и ответственность куда как больше, чем с командира батареи. А если, пока война кончится, до полковника дослужусь, так ведь и на гражданку не отпустят. Когда-то учителем в школе был, в городе Кирсанове под Тамбовом, туда и вернуться бы хотелось.

Новый танк с тридцатьчетверкой даже сравнить нельзя, во всех отношениях. Хотя пушка та же – восемьдесят пять. А кстати, интересно: был Т-34 – затем сделали Т-34-85, был Т-44-76 – затем Т-44, а теперь Т-54-85 – каким же полноценный Т-54 будет? Прикинуть, так для калибра 122 тесновато, а вот сотка встанет вполне. Пока же восемьдесят пять, но по баллистике если и уступит немецкому ахт-ахту, то немного. И на стволе у конца такое удобное устройство, как эжектор, при выстреле высасывает наружу пороховой дым – кто хоть раз в танке вел бой, тот поймет: из казенника, стоит лишь открыть затвор, внутрь густой такой дым лезет, белый, как сметана, в башне не продохнуть, – а теперь чисто, из гильзы лишь сочится – так ее и наружу можно выкинуть, через особый лючок позади башни. Оптика прицела и смотровых приборов стала гораздо лучше. Рация надежная, волну не сбивает, управляется легко – радист в экипаже не нужен. Движок поперек, тот же дизель В-2, но трансмиссия и воздухоочиститель новые, лучше, а еще катки с внутренней амортизацией, да и просто, башня посреди корпуса – укачивает меньше. Броня на вид впечатляет: на башне-полусфере двести миллиметров внизу, а сверху покато – снаряд на рикошет пойдет, и лобовой лист сто, под большим наклоном – но это в бою еще проверим, как будет защищать. Однако хорошо, что топливные баки из боевого отделения убрали, на Т-34 они были в надгусеничных полках – снаряд в борт, и выскочить не успеешь. Здесь же они в моторном отделении, за броневой переборкой. По бокам еще экраны, от кумулятивных снарядов, и запасные траки крепятся на лобовом листе – все лишняя защита. Изнутри на броне подбой из какого-то интересного материала, мелкие отколы держит. И еще много всего: как, например, цепочки по краю башни, защита от заклинивания, еще скобы для десанта, сцепное устройство, на башенном люке крепление для зенитного пулемета – причем ставить можно хоть ДШК, хоть ПК, хоть даже немецкий эмгач. И дымовые гранатометы по бортам, но можно и осколочные мины забивать – для ближнего боя с пехотой. И наконец, устройство для самоокапывания – в обороне и в засаде особенно ценно: по башню зарылся, а на ней броня вдвое толще, чем лоб у КВ. Что интересно и обнадеживающе, все это нередко можно увидеть и на старых танках, которые из ремонта. И не мелочи это, а показатель – перестали, значит, на машины смотреть как на расходный материал – «скорее на фронт, все равно завтра сгорят» – что резко подняло у экипажей и авторитет высшего командования, и уверенность в себе.

Ну, а самоходки, СУ-54-122, это тот же танк, лишь башни нет, зато пушка как у прежних «слонобоев» – даже «тигра» пробивает с двух километров. И в знак подарка от Святой Церкви на борту нарисована голова древнерусского воина в остроконечном шлеме. Краска на броне даже не поцарапана – новенькие совсем машины, только с завода. Сколько их завтрашний бой переживет? Нет, лучше уж думать, сколько фрицев завтра мы положим. В том бою под Прохорово больше половины нас в поле осталось, но из немцев не ушел почти никто, по три было их битых коробки за каждую нашу. И если победим, поле боя оставим за собой, то и раненых эвакуируем, и из подбитых машин многие восстановим – а у фрицев все пойдет в безвозврат. Как в «Правде» на рисунке Кукрыниксов после того боя с эсэсовскими «тиграми»: генерал Хаусер, их командир танкового корпуса СС, плачется Адольфу: «Фюрер, я бы победил, но у меня танки закончились!» Что интересно, все чаще сейчас на фронте с фрицевской стороны можно встретить всякую бронешваль: в газете фотография была неделю назад – на Запорожском плацдарме подбитые Рено-18. Это ж танки еще той, прошлой войны! Где фрицы их откопали, из какого музея? Хотя слышал, у нас в сорок первом под Москвой МС-1 шли в бой, машины почти тех же времен. Теперь, значит, Гитлеру стало совсем худо, коль он против нас ошметки выпускает.

Ну вот, приказ по рации нам на исходные. Артиллерия уже час как грохочет, теперь и наш черед. Топливо, боекомплект полные – ох, не завидую заряжающим: двадцать пять кило в ствол пихать, да в быстром темпе!

Ефрейтор Степанюк Алексей Сидорович.

Днепр, утро 4 июня 1943 года

Боже, сохрани, если ты есть! Тьфу, всякое в голову лезет! Ну, не моряк я, точно – сухопутный. Привычно, что земля всегда поможет: если закопаться хорошо, то лишь прямое попадание тебя достанет, а когда еще оно будет? А тут вода почти до горизонта, даже не верста, пожалуй, а все две-три. Кто сказал, не помню, что не всякая птица Днепр перелетит – охотно в это верю. И снаряды, и мины вокруг рвутся: вот попадет, и потонешь, впишут тебя в без вести пропавшие. Я ж и плавать не умею! Боже, помоги вот до того берега добраться – в первой же церкви, что встретится, свечку поставлю! Даже если там на берегу пятеро фрицев на меня одного, и то не так страшно – бывало уже и такое, и ничего, живой! Хотя говорят, что там, прямо против нас, не немцы, а французы – но если за Гитлера воют, значит, все фрицы, и разговор с ними будет один. Ох, дайте мне только до вас добраться, суки!

Снова рвануло, метрах в ста. И вместо бруствера окопа – тонкий стальной лист, ни в коем разе не броня, а поверху вообще фанера! А мы плывем, лишь мотор урчит. Ладно, хоть не на бревне, а то и такое бывало. Большой понтон, как громадное корыто, поставлен на гусеницы – называется «транспортер К-60». Внутри два взвода помещаются в полной выкладке, или трехтонка, или гаубица, или газик с прицепленной сорокапяткой. Только на тех, на которых мы плывем, поверх умудрились прилепить из фанеры сделанные башни. Выглядит это со стороны, как будто Т-35 поплыл – был такой танк до войны, чудо пятибашенное, на каждом параде в Киеве и Москве строем проходили. Плывем медленно, так кажется, что каждый снаряд наш – хорошо еще, фрицы пристреляться не могут. Видно опытным глазом, что беспорядочный обстрел – пару раз пальнут, и заткнутся. И наши снаряды будто прямо над головами воют – это самоходчики стараются: на берег выдвинулись, нас прикрывают – прямой наводкой по фрицевским огневым точкам. А все же артиллерийский огонь с нашего берега заметно сильнее, чем с фрицевского! У них, судя по всплескам, калибры не больше семидесяти шести. Или батальонные минометы? А от нас сплошь тяжелые; вот и «илы» пошли, сейчас фрицам дадут!

Морпехи, наверное, уже там? Мы рты разинули, когда к берегу скатилось это не пойми что: по земле и воде едет, а колес и гусениц нет, зато сзади два пропеллера, как у самолета. И не одна, много – морпехи в них попрыгали, и вперед! Скорость тоже самолетная почти, до того берега за минуту проскочит. А за ними мы – малым ходом, зато большим числом. Кто это нам навстречу? А, «водолеты» возвращаются, пустые – ясно теперь, отчего это наш второй батальон погрузили, а первый, «штурмовики», на берегу остались ждать. Пока мы доползем, эти водолетающие успеют челноком еще два-три рейса сделать и первый батальон вслед за морпехами перебросить раньше нас. Ну, а нам уже на отвоеванную землю встать, и если вы думаете, что это легче, чем штурмовым, то сильно ошибаетесь. Десант должен быть сброшен в воду – это азбука войны. И если, испугавшись потерь, не контратаковать в первые часы, то в последующих боях за плацдарм потери будут много больше. А потому фрицы обязаны будут контратаковать несмотря ни на что. И принять этот их удар должны будем мы – второй, опорный, эшелон. При том, что на нас навалятся всеми силами с соседних участков, с танками и артиллерией, а внезапности у нас не будет.

Ох, ё! Водолеты проскакивают, едва разминувшись с нами! Просто чудом не столкнулись! А ведь за нами еще самоходки плывут, те самые «барбосы»: острый нос торчит, и труба вверх, чтобы движок водой не захлебнулся. Не отстают, держатся за нами – ну значит, совсем весело! Семьдесят шесть против дзота – это калибр подходящий, да и танкам зубы покажут. Наш огонь сильнее, вон и Ил-2 ходят кругами, целой стаей, ну так и должно быть в момент подхода десанта к берегу, а фрицы стреляют все реже! И самоходчики, наверное, хорошо их проредили, для их калибра такая дистанция – это почти прямой наводкой; и водолеты назад шли все, или почти все не сказать чтобы в меньшем числе – значит, первую волну десанта на берег сбросили, а морпехи в атаке страшнее гвардейской пехоты. Будет фрицам сейчас не до нас, но пока стреляют. Ну что ж так медленно плывем! Вот водолеты снова мимо, уже на тот берег, груженые.

А берег приблизился. Пожалуй, наш даже дальше. И по сторонам, насколько взгляда хватает, наши плывут, сила! А там кто, вот свят-свят! Верующим был бы – перекрестился бы! Танки колонной идут по воде как по мосту! Не амфибии, а обычные Т-44 – по воде аки посуху!

Подполковник Василий Гаврилов (подводный спецназ СФ, 2012).

Берег Днепра, четырнадцать километров к юго-востоку от Канева, 4 июня 1943 года

Есть тут одно место, именуемое Коровий Брод. Каменистая коса от берега до берега, и, при малой воде, глубина там метр-полтора; по ней издревле скот перегоняли, еще во времена Киевской Руси – ширина метров сто, расстояние с километр. А согласно инструкции, допустимая глубина брода для танка Т-34 – метр двадцать. Поняли мою мысль?

Вот только дьявол – он в мелочах. Начиная с того, что на картах иного времени на этом месте значился целый остров Просеред, а сейчас по факту чисто. Твердое ли дно, насколько ровно – нет, танки грязи не боятся, так ведь на слабом грунте, гусеницами размолотом, запросто можно на брюхо сеть. И обочин не видно – не дорога; а уж мин у своего берега фрицы натыкать были обязаны. Игольное ушко открыто, а превратить в широкие ворота никак нельзя!

Вот тут мы были незаменимы. Легкие водолазы в сорок третьем были экзотикой, а подводные пловцы еще большей. Кто помнит, что самый первый подводный спецназ даже в Италии, на родине князя Боргезе, был подводной пехотой – по дну топали в снаряжении? И даже у фантастов, что у Жюль Верна про капитана Немо, что у Беляева про подводный совхоз, было так же, великая вещь – инерция мышления. Оттого, на взгляд фрицев, пройти по всей косе туда и обратно, не показываясь на поверхности, было абсолютно нереально. Они ракетами светили, пулеметные дзоты поставили на выходе – береглись от разведгруппы, идущей вброд, ни никак не от танков. Ну, а мы работали – почти полным составом нашей подводно-диверсионной роты, спешно переброшенной из Северодвинска, вот только четверых наших «старичков», во главе с Брюсом, наш кэп на Ленфронт забрал вместе с десятком «пираний», но обещал присоединиться позже.

За «языком» на ту сторону тоже ходили – два раза, на разных участках; но главная работа была здесь. Мы исползали косу на брюхе, от берега до берега, и первые же сведения были обнадеживающими: скальный грунт должен был уверенно выдержать танки. Затем надо было обвеховать путь, нанести на карту: сначала кроки по памяти, после – точная привязка. Из воды на несколько секунд высовывали камышину – пучок травы на шесте, – а с нашего берега спешили взять пеленг, визируя с нескольких постоянных точек. Ближе к вражескому берегу было труднее: там приходилось больше полагаться на память. За сутки до начала было проведено последнее испытание: под прикрытием дымзавесы на косу загнали танк. Он уверенно прошел метров пятьдесят, и благополучно вернулся.

Танки тоже были дооборудованы: корпус внизу герметизирован, на моторное отделение поставлены кожуха – воздухозабор и выхлоп, – удалось довести глубину преодолеваемого брода до двух метров предельно, полтора с гарантией. Первыми шли инженерные машины с тралами – на случай, если на съезде на берег с косы окажутся мины – после того как сразу за СВП с первой волной десанта вдоль косы двигались катера по нашей карте, матросы шестами мерили глубину и бросали на границе вехи – белые пробковые поплавки на якорях. Танки шли по воде, зарываясь иногда по самую башню, рота за ротой, батальон за батальоном – две танковые бригады и самоходно-артиллерийский полк; дошли без потерь. Вам нужно объяснять, что значит сто пятьдесят танков и самоходок, переправившиеся с десантом в первые же часы, когда враг еще не успел опомниться? Это не считая полусотни легких «барбосов». И рота саперных машин, оказавшаяся очень полезной при развитии успеха в наступлении через реку Рось. Как, например, мост ТММ, вернее, его аналог из этого времени, смонтированный не на КрАЗе, а на КВ со снятой башней. Или танки-путепрокладчики, позволившие быстро провести колонны техники через густые заросли и лес.

Кстати, акваланги местного изготовления, которыми пользовались «пираньи», показали себя не хуже наших АВМ, не для боевой работы, конечно – пузыри никуда не деть, – но для инженерной разведки просто отлично. Так что не видать Жаку-Иву Кусто в этой реальности приоритета на свое изобретение. Ничего, перетерпит – поскольку не был он чокнутым ученым-идеалистом, а активно работал на французскую военно-морскую разведку. А вот наши аппараты замкнутого цикла будут здесь «техникой особой секретности» еще лет десять, к нашему сожалению. Поскольку работать с ними доверяют лишь нам, то дальше Днепра нас и не пустили.

– Насчет вас приказ особый. Чтоб на суше никого из вас не было ближе километра от передовой. Мне под трибунал, если кого-то из вас потеряем? Ну потерпите, мужики, нам еще Вислу форсировать и Одер!

Ефрейтор Степанюк Алексей Сидорович.

Канев, 4 июня 1943 года

Ну вот, доплыли. Точно свечку поставлю, раз обещал.

Место сильно не понравилось: ровное как стол, а в версте на северо-запад, выше по берегу, торчат горы, поросшие лесом. Если там поставить батареи, или даже просто артиллерийских наблюдателей, мы здесь будем как на ладони. Утешало лишь, что все там было в дыму – наши при подготовке не жалели ни снарядов, ни «святого огня»; а сейчас оттуда доносилась стрельба – морская пехота гоняла фрицев, которые и впрямь оказались французами: штук пятьдесят уже сидели у берега на коленях, руки на затылок, в ожидании, пока переправят на нашу сторону.

Сейчас копать заставят. Самое частое занятие пехоты на войне – прибыли, развернулись, окопались. Но лучше мозоли на руках, чем похоронка. Если сейчас обстрел, бомбежка или танки пойдут, то из толпы без укрытий будет мясо – а когда закопаемся, хрен нас уже возьмешь! Не у самого берега, конечно – там и так тесно, еще и «барбосы» подгребли, на сушу выходят, и по частям нос и корма отваливаются, причем передний понтон еще и распадается вдоль, остается самоходка привычного вида. Не угадал я: эти железки сначала нашу роту дернули таскать, затем кто-то из командиров сообразил запрячь фрице-французов – какого черта мы надрываемся, а они кемарят? Понтоны на руках назад к воде, там сцепить обратно – оказывается, они и без «барбоса» соединяются в лодку, – к транспортерам на буксир, и назад. Ну вот, берег разгрузили, теперь и танки подошли, за ними самоходы. Откуда тут комендачи взялись? Бегают с приказами, всех строят: кому, куда. Десантом на броню – и вперед; не к горам, а по дороге на запад, даже юго-запад. Пока грузились, самоходчики вперед проскочить успели, сразу за разведкой. Горы справа, в дыму, но стрельба отдалилась. Едем так с ветерком, дорога забирает вправо – похоже, холмы огибает, – слева речка видна – не Днепр, но приличная – переправиться сложно. И вдруг бой впереди, пушки стреляют, и кто-то крикнул: «Танки!» Мы быстро из колонны – в боевой порядок, с брони на землю: если встречный бой, то тут натиск первое дело, если же рубеж обороны, то тоже есть шанс взять с ходу.

Пять «тигров»: четыре горят, один вроде целый, но брошенный. С десяток полугусеничных «ганомагов», тоже в хлам, один вообще кверху гусеницами. И еще битые машины вдоль дороги – это наши танкисты хорошо проутюжили; и вдали еще что-то горит. У нас потери: два бронетранспортера – разведка нарвалась, – два танка и две самоходки. Но в хлам лишь броневики; у одного Т-54 лишь гусеница сбита, экипаж с матюгами натягивает. А на броне-то у них свежие отметины – выходит, эти наши танки даже восемь-восемь в лоб не берет?

Еще разогнали какую-то шваль в деревне, оказавшейся по пути. Сначала оттуда стреляли из пулеметов и даже чего-то похожего на наши сорокапукалки, но стоило самоходкам дать пару залпов, как огонь прекратился – даже раньше, чем наши танки туда ворвались. Мы прочесали там все и обнаружили пару сотен французов. Они задирали руки и что-то вопили по-своему. Ну что с ними делать – разоружили и отправили под конвоем в наш тыл.

Второй раз нас попытались остановить возле самого города. За деревней дорога круто поворачивала на север, вправо, а через пару верст еще вправо, огибая край холмистой гряды. И навстречу нам вышло десятка два танков, мелких и угловатых, похожих на наши довоенные; за ними бежали цепи пехоты. От Канева по нам стала стрелять артиллерия, с холмов ударили пулеметы. Здесь пришлось уже драться всерьез, идти в атаку под пулями и шрапнелью. К нашему удивлению, подходы совершенно не были укреплены: мин нет вообще, проволока в один ряд у самых их траншей. Поначалу французики держались стойко. Их танки сблизились с нами так, что двух мы сожгли из «рысей» – не бронепрожигающими, мало их было, решили поберечь, а зажигательными – ого, действие, как от целой связки бутылок КС! Из тех танков не ушел ни один – французскую броню легко пробивали даже «барбосы». Шаромыжники не выдержали, побежали, и мы ворвались в Канев у них на плечах.

Бой здесь был и до нас: морская пехота атаковала южную окраину, пройдя через холмы, а с левого берега Днепра работала артиллерия. Наш удар с юго-запада, в тыл лягушатникам, оказался решающим. Мы вошли в город, действуя четко по уставу, как на тренировках: вдоль улицы пара танков или самоходок, перед ними по взводу, прижимаясь к стенам домов; еще по взводу идут дворами, слева и справа. Оживающие огневые точки расстреливали танками, выжигали «рысями», да и просто забрасывали гранатами. За нас было то, что, в отличие от немцев, шаромыжники были нестойки: издали еще могли стрелять – пулеметов у них было много, причем станкачей, – но когда доходило до ближнего боя и гранат, то сразу или бежали, или поднимали руки, хотя бы их было заметно больше, чем нас. И еще они сразу оставляли позиции, заметив наш обход с фланга или тыла. К вечеру город был наш, бежать французам было некуда: с востока Днепр, с севера и запада открытые поля, путь в холмы с лесом перекрывала очень злая морская пехота.

В городе еще шла стрельба – это гоняли по дворам уцелевшую шваль, вытаскивали из подвалов и с чердаков – а на Днепре уже строили переправу, понтоны собирали в длинные плети у нашего берега и разворачивали поперек. А мы шли из Канева на запад – с радостью победы. Первый день наступления, и Днепр уже позади! Неужели теперь без передышки до границы дойдем?

Капитан Цветаев Максим Петрович, 1201-й самоходно-артиллерийский полк.

Канев – Бердичев, июль 1943 года

Вот ведь бывает… Вчера, после напутствия отца Сергия, спать не хотелось, и Скляр из первой батареи гитару достал. И, среди прочего, такое спел, что особист подскочил и стал допытываться, что за пораженческие слова, откуда слышал. Ну а Скляр ему отвечает: у морпехов позавчера посидел, там их главный самолично исполнил, при всем личном составе. И никакая она не пораженческая – так мы в сорок первом воевали, и выстояли после всего. Сейчас немцев бьем, но не забудем, как было, и не простим. Особист лишь рукой махнул и ушел – наверное, к морпехам, разбираться. А песня привязалась, в голове крутится – и едва сегодня так не случилось, как в ней.

Добровольцы, шаг вперед!

Добровольцев не нашлось.

Пот с лица комбат утрет,

Наступленье ровно в восемь.

– Значит, слушай мой приказ,

Проведем разведку боем,

Лезь в броню, дави на газ,

Ты назначен быть героем[29].

Мы вообще-то не должны были там быть. По первоначальному плану нас на тот берег хотели отправить, когда уже мост наведут. Затем переиграли, что по броду, но когда уже танки пройдут все, обе бригады. Первая прошла, все шестьдесят пять машин, затем заминка какая-то вышла. А мы как раз боезапас загрузили и рядом стоим. И тут нам по радио: «Кедр, я Дуб, приказываю…» Выдвинулись, пошли.

Если раны – то чуть-чуть,

Если смерти – то мгновенной.

Кто придумал эту муть,

Не был он в бою, наверно.

Шум в башке, хочу курить,

Руки мертвые, как палки.

Ах, как хочется пожить,

Самого себя так жалко!

Нет, я точно к флотской службе был бы непригоден! Страшно: плещется близко совсем, вот ухнешь туда, и все. Земля – она не подведет, укроет, а отсюда хрен выплывешь. Особенно водиле стремно – ему же люк пришлось наглухо закрыть, и резиной уплотнить, чтобы водой не захлестнуло. Я на башне сижу, весь наружу, лишнее все сбросил, чтобы плыть было легче, если что; из соседнего люка Пашка Рябко в таком же виде, в пулемет вцепился, противовоздушную оборону изображает. Я мехводу ору: «Чуть вправо! Влево! Так! Хорошо!» – мне-то сверху вешки лучше видны. Прошли, слава те, господи – не иначе, отец Сергий небесного покровителя попросил приглядеть…

Как на землю выползли, сразу приказ рассредоточиться. У берега столпотворение – сейчас артналетом накроют, и привет. Командование, однако, бдит – не так, как в сорок первом, когда выгрузили, а дальше сам разбирайся, никто ничего не знает: «что, где!» – сразу вводные, постановка задачи, и вперед. Днепр здесь течет на юго-восток, и выше по течению город Канев. Но напрямик туда не попасть: не иначе, черт порезвился когда-то – холмы высотой метров двести-триста, берег в воду уходит почти отвесно, и все это пересечено глубокими оврагами и заросло лесом. Этакий танконедоступный район, в поперечнике километров пять. С юга река Рось – хоть фланг прикроет, – и между ней и холмами дорога в обход. Дальше еще одна речка – Россава, также долина с километр шириной, уже на север, мимо деревни Яблонов. Затем снова поворот направо, на северо-восток, и вот он – Канев.

Мы как раз в стыке обороны противника: от нас и южнее вдоль Днепра 17-я пехотная дивизия французов, а Канев и выше – это уже 9-я пехотная. Боеспособность точно неизвестна – все ж не зима, когда нам под гусеницы кидали совсем мясо, могли уже чему-то научиться. Но вот с противотанковыми средствами у них хуже, чем у немцев – ну что такое 25-миллиметровая противотанковая, смешно! В составе каждой дивизии по штату положен танковый батальон Рено-35 или Гочкис-35, более тяжелые Сомуа или В-1 вряд ли – их немцы себе забрали. Предположительно также наличие в Каневе частей СС, для придания стойкости французам, но не в большом количестве. Но если нас тут запечатают, в воду скинуть кишка тонка; но и нам дальше наступать очень дорого обойдется. Значит, задача – совершить обходный марш, атаковать и взять Канев, там уже дерутся наши морпехи. Бой они завязали успешно, но сами взять город вряд ли смогут: французов там дивизия против четырех батальонов.

Ясно, медлить нельзя. Пока танкисты пехоту на броню сажали, мы двинулись вперед. Перед нами лишь разведгруппа – два ленд-лизовских «скаута»; за ней мой командирский Т-54 во главе всех четырех батарей; к нам в хвост пристроились пятьдесятчетверки с десантом на броне и полк «барбосов» – сила, если на простор выйти. К Каневу железная дорога подходит с нашей стороны Днепра, значит, переправу наладить легче – и хоть танковую армию на правый берег переводи. И местность дальше открытая, распаханные поля – вот где развернуться, хоть на запад, на Фастов или Белую Церковь, хоть на север, к Киеву. Но это если мы не оплошаем, не промедлим и не успеют немцы нас запереть.

Дорога вправо загибает, да еще эти отроги холмов и заросли! Стрельба впереди – наша разведка нарвалась? Скорее вперед! Я после на Шемета, комбата-один, орал: «Как вышло, что от меня до следующего в колонне метров сто оказалось? В бою это целых несколько секунд!» Правда, мехвод у меня первоклассный – Лешка Черных из Перми, новую машину освоил в совершенстве. А каждый танкист знает: любая машина свою особенность имеет, и водила непременно ее учитывать должен.

У поселка в аккурат

Обнаружили колонну.

Передали: «Есть контакт –

Сбили гусли головному.

Но калибр мелковат –

Мы их в лоб не пробиваем.

Эй, механик, сдай назад –

Обнаружили, линяем».

Целых пять «тигров». За ними еще колонна, но вроде не танки. Наш «скаут» прямо на дороге – обломками; второй в кювет ткнулся, горит. И ведь назад уже не сдать – не успею. Да и наши сейчас развернуться должны у меня за спиной. Бью по отстрелу дымовых гранат, ору Пашке:

– Давай бронебойный! – и в радио, всем: – Я Кедр, танки с мотопехотой, к бою!

Попаданье под погон.

Не взорвались только чудом –

Зажигательный патрон.

Нам не выбраться отсюда.

Разгорается пожар,

Волдырями красит кожу.

Жми, механик, за амбар –

Чую, пронесет, быть может.

Кто-то из немцев успел раньше. Они уже в бой вступили, все на взводе. Удар по башне, танк вздрагивает, затем я соображаю: огня не видно, все вроде целы, Пашка кричит: «Готово!» – наш выстрел! Дистанция метров шестьсот, а ведь попал! Второй с головы «тигр» в сторону вильнул и встал как вкопанный. Ну да, с такого расстояния наша пушка их хорошо бьет. Разрывы рядом – это они в дым лупят как в копейку, но и мы не видим ничего. «Леха, дай вперед, короткая и сразу назад!» Пашка уже зарядил бэбэ – без команды, и так ясно. Бросок, выстрел, и еще один… Удачно фриц борт подставил, сразу дымок, горит! Рвем назад, не успеваем, снова удар, и опять вроде целы! Теперь чуть вправо, чтобы им прицел сбить – они ждут, что мы тут выскочим, а не в стороне. И опять я не сдержался – удачно можно было два раза подряд влепить – и оба раза попал, еще один горит! И опять удар в броню – целы все?

И тут выстрелы совсем рядом. Наши самоходки вступили в бой. Когда все закончилось, я у Шемета спросил, на повышенных тонах – чего тянули? А он оправдывался: «Товарищ капитан, так полминуты не прошло, и то оттого, что мы в дыму цель не видели, пока не вышли все вперед». Вышли удачно, в хвосте колонны еще «тигры» были, как раз угодили под раздачу сто двадцать вторых. Из головных же четвертый «тигр» раздолбали походя, а пятый оказался просто брошен экипажем совершенно исправным, что нам с ним желать? Ну, а прочие, бывшие в колонне, даже упоминания особого не заслужили: там еще несколько «троек» оказалось и бронетранспортеры, и грузовики, и четыре тягача с гаубицами на прицепе – что они нам могли сделать? Это лишь в их фильме немецкая пехота смело швыряет нам под гусеницы противотанковые мины, а здесь они драпанули как зайцы, и все равно мало кто ушел: хрен убежишь от танка по полю, а от осколочного снаряда калибра восемьдесят пять тем более, и наши десантники не зевали. Два грузовых «опеля» оказались исправными, пригодятся. Сейчас дорогу от металлолома расчистим – и дальше вперед!

А я вылез, танк осматриваю. Не три, а целых четыре отметины: три на башне, одна на лобовой – это когда в нас успели еще один раз влепить? Наш Т-54, выходит, снаряд «тигра» с шестисот метров держит! Хотя все с брони снесло: скобы для десанта, ящик с ЗИПом, даже запасные траки, которые точно помогли, судя по следу, и пулемет на башенном люке искорежило – но броня цела, ничего жизненно важного не повреждено, и мы все целы. А ведь была бы тридцатьчетверка, так и с нами было бы, как в песне:

Только все напрасный труд –

Саму малость не хватило,

И теперь эта броня –

Наша братская могила.

И когда на небеса

Души тихо улетали,

наши тяжи подошли,

Этих гадов раскатали.

Именно так. Это в сорок первом Т-34 мог гордиться своей броней. А сейчас снаряд «тигра» для тридцатьчетверки смертелен. Так против Т-54 теперь, выходит, немцам впору жаловаться: «Мы их в лоб не пробиваем»! Десантники поймали фрица из экипажа последнего «тигра», который целым остался, – и был тот лейтенантик в полувменяемом состоянии, истерил: «Майн гот, я два раза в русского попал, а ему ничего, это невозможно!» У нас в полку выбыли двое. «Единичке» из третьей батареи – там командир из новеньких, все забываю, как его – в гусеницу влепило, сейчас натянем, а вот Скляр умудрился поймать снаряд в борт – слава богу, вскользь – и в мотор – это уже капитально, но люди все целы. Ну что, допелся – едва не сглазил! Теперь что делать – сиди, кукуй. Мы радио дали, обещали ремонтников прислать – отбуксируют.

А у немцев на машинах маркировка: «Ваффен СС». Больше чести нам, что таких положили. И дальше собственно фрицев нам не встретилось, одни лишь лягушатники, и такое мое мнение: драться всерьез они не умели и не хотели. В Яблонове вообще был не бой, а так, недоразумение. А когда я увидел, чем нас пытаются атаковать у Канева, едва сдержал смех: это после того, как мы только что «тигров» вынесли? Шаромыжники или безумные храбрецы, или такие же глупцы, не представляют, с кем имеют дело; а может, и впрямь они с нашими в танковом бою не встречались? Мы расстреляли их, как мишени на полигоне, причем я приказал своим не усердствовать, поберечь боекомплект на случай, если снова «тигры» появятся. 122 миллиметра по легкому танку – это как топором со всей силы по фанерному ящику, а они нас своим малокалиберным короткостволом лишь поцарапать могут, даже в упор. У вас была возможность, лягушатники, сидеть в своих Европах и не приходить сюда. Земли нашей захотели – будет вам, каждому по два метра, и навечно.

В Каневе мы стреляли мало, опять же берегли снаряды. Ну всем хороша СУ-122, но боекомплект у такого калибра вдвое меньше, чем у танкистов. Держались позади, вступая лишь когда встречали особо упорный очаг сопротивления, и обычно одного-двух ОФ хватало. Подъехал Скляр на трофейном «тигре» – хорошо еще, что мы вовремя разглядели красный флажок.

– А где самоходка?

– Сдали ремонтникам, летучка подъехала, КВ-тягач.

– Как это вы «тигра» укротили?

– Так немца припахали все объяснить, там просто совсем. И управление легкое очень – не рычаги, а штурвал, как на автомобиле, и двумя пальцами передачи переключаются – какая-то хитрая там коробка-автомат.

– Ты ври, да не завирайся! Вот на Т-54 много легче, чем на старых тридцатьчетверках, но все равно с силой приходится рычаги тянуть.

– Так сами попробуйте!

Попробовали, согласились: интересную штуку фрицы придумали, надо бы перенять. Ездил Скляр на «тигре» до вечера, пока не кончился бензин. И зампотыла встал насмерть: «Этот фриц весь наш лимит съест, у нас он небольшой, только на автомобили – самоходки-то все на соляре». Пока искали трофейные склады, и чтобы еще не оприходованные, откуда-то появились особисты, и «тигр» конфисковали – к огорчению Скляра, который так и не успел сегодня открыть боевой счет.

А после мы шли на запад, на Фастов. Как зимой от Сталинграда – и точно так же разбегались от нас всякие там французы, как тогда румыны. Немцы встречались редко, и такое впечатление, что без всякого плана и порядка брошенные в бой по частям, кто оказался под рукой, чтобы лишь закрыть наш прорыв. После мы узнали, что почти одновременно с нами началось наступление с северного плацдарма, от Лютежа. Седьмого июня немцы оставили Киев: в их фронте зияла огромная дыра – и Днепровский вал начал рушиться, как снежный затор, сметаемый половодьем. Немцы поспешно отходили от Запорожья. Восьмого июня был освобожден Кривой Рог, десятого – Житомир, одиннадцатого – Кировоград. На севере взяты Выборг и Петрозаводск. После каждой сводки Совинформбюро мы спешили отметить на карте нашу территорию, очищаемую от фашистской нечисти. Интересно, Гитлер и в самом деле чертей о помощи просил, как отец Сергий рассказывал? Да если и так – нам попы помогут.

Французов даже жалко – влетели, как кур в ощип. Помню, как нас атаковали уже под Белой Церковью: впереди штрафники на «рено», чтобы, значит, наши позиции прощупать, за ними «пантеры». Но наши сто двадцать два отлично достают сразу до их второй линии – когда мы огонь открыли, прилетело всем. И когда двое уцелевших увидели, что позади нет никого, они башни развернули назад – и к нам скорее. Сдаются, что ли? Точно, и люки у них оказались закрыты снаружи. Я подошел, когда экипажи уже извлекли. Один – рожа такая лошадиная – еще и улыбается; так ему Рябко сразу в морду – ты кого, сука, имеешь в виду, так противно ухмыляясь? А француз лишь кровь утер, вытянулся и рапортует – я понял лишь «капрал Фернан Котанден» – и еще больше лыбится. Псих, что ли? Нет, тут он дальше на ломаном немецком, что если бьют – значит, не расстреляют. С чего это он взял? А ну, карманы выворачивай! Вот найдем сейчас фотографии, где ты наших расстреливал – отчего-то многие у них такое в бумажнике носить любили. Ну, а у нас за это разговор короткий – до ближайшей стенки. Был, вообще-то, приказ, что тех, кого насильно заставляли, не трогать – ну так ведь нам сейчас решать, заставляли тебя или сам с охотой шел. А этот Котанден дальше ухмыляется и говорит: это делать и с собой карточки носить обязаны лишь неарийские солдаты в подразделениях вермахта. Их за утерю фото в штрафники – ну, а он и так штрафной, наказан за попытку дезертирства. Ну и хрен с тобой, фернанден или как-тебя-там, живи пока, пусть особисты с тобой разбираются, виноват или нет.

Еще у них наши листовки были – пропуска в плен. Со знакомыми уже нам карикатурами Кукрыниксов. Подписано по-французски, так мы эти рисунки и в «Правде» видели, и на плакатах.

Первая – немец, опасливо пригибаясь, выпихивает из окопа француза: вперед, камрад, за Еврорейх!

Вторая – удирающий немец, обгоняя француза, оборачивается и орет: не смей бежать, паршивый лягушатник, прикрой мое организованное отступление!

Третья – Париж, Эйфелева башня, француз на костыле ковыляет, а вокруг повсюду здоровые и веселые немцы.

Четвертая – тот же француз на костыле приходит домой. А там те же немцы – сидят за его столом, жрут и пьют, лапают его жену. И вышвыривают француза на улицу пинком под зад. Так сами виноваты, лягушатники, меньше надо было слушать своего старого маразматика и немецкого жополиза Петена!

И последнее, что вспомню, это как нас, уже после боя, фотографировали непонятно как тут оказавшиеся американские корреспонденты. Журнал назывался «Тайм», или «Лайф», или еще что-то – не помню. И мы снялись – я и Пашка Рябко – опираясь за ствол самоходки, на фоне битых немецких танков. Для «Правды» или «Огонька» фотографировались бы всем личным составом, ну а в Америке опубликуют – нам-то какой интерес! Так что позировали вдвоем: я как командир, за все отвечающий, и Пашка, как самый здоровенный из всего полка – хоть русского богатыря с него рисовать Васнецову. Ну да, попробуй снаряды в ствол в темпе кидать, даже унитар 85-миллиметровый весит почти пуд, нечего там делать щуплым. А еще Пашка из Архангельска, как и отец мой был – считай, почти земляки.

Турция, Анкара. 10 июня 1943 года

– Йолдаш[30] Чакмак[31], вы… коскоджамити балык![32] Будь проклят тот день, когда я согласился с вашими лживыми доводами, послушался ваших советов! А теперь скажите, отчего я не должен немедленно приказать вас повесить за государственную измену?

– Но, коджам Инёню[33], клянусь, я мечтал лишь о восстановлении былого величия Османской империи, пусть даже в малой части.

– Вы забыли, чем кончилось наше участие в той войне? Теперь хотите, чтобы и от осколка былой империи ничего не осталось?

– Но мы ведь не воюем с русскими, коджам! Америка далеко, и ее деловые круги дали понять, что не будут против. Ну, а Англия – ее кто-то будет спрашивать, после этой войны? Смею предположить, что ни Ирак, ни Аравия, ни Палестина не входят в сферу жизненных интересов русских!

– Хватит! Меня не интересуют ваши умствования. Можно ли отыграть назад?

– Наши войска уже пять дней как вступили в Ирак! И истребили английские гарнизоны на протяжении всей иракско-турецкой границы, и продолжают наступление.

– Может, как-то извиниться и выдать за «пограничный инцидент»?

– Невозможно, коджам! Кроме всего, мы уже захватили иракской территории на глубину до ста километров от границы. И самым недалёким британцам понятно, что это не инцидент.

– Слушайте, вы, акмак! Только потому вы еще не расстреляны, что…. Какую помощь нам может оказать Еврорейх? Что говорил вам фюрер?

– Он обещал прислать до двадцати дивизий. При условии, что мы откроем свою территорию для его войск.

– Будала! Что мы будем делать, если они с нашей территории атакуют русских? И мы окажемся в войне уже не с одной Англией, а еще и с Россией! Месяц назад ты сам рассказывал мне, как неприступен Днепровский вал и как сильны защищающие его войска! Или германцы показали тебе не все? И одного удара русских оказалось достаточно, чтобы все развалилось! Тебе ли не знать, насколько наша армия слабее вермахта? И что будет, если русские обрушатся на нас с такой же силой? Кто вступится за бедную Турцию? Если Германия будет уже в таком положении, что спастись бы самой, Англия гореть жаждой мщения, а США далеко, и еще вопрос, захотят ли воевать из-за нас с русским медведем?

– Но, коджам, меня уверяли, что союз русских коммунистов и английской монархии – это явление неестественное и кратковременное. Если можно так выразиться, это не содружество, а «совражество» – против общего врага. И если – когда! – Рейх будет разбит, придет конец и русско-английскому союзу. Напротив, Сталин будет доволен ослаблением соперника.

– Это тебе в Берлине сказали?! А заодно уверяли, что Днепровский рубеж неприступен, как стена. И ты, потерявший разум, уверял меня, что другого случая не будет, что Россия и Рейх измотают друг друга, а Англия слишком слаба и ничего не сможет сделать не только сейчас, но и в будущем – и все смирятся с расширением нашей территории: мол, в конце концов, и Ирак, и Аравия издревле принадлежали империи Османов. А русские, оказывается, еще и не начинали наступление. И не видно, чтобы победы их изматывали – напротив, они лишь входят во вкус! Зимой, когда казалось уже, что для них все кончено, они нашли силы пройти от Волги до Днепра. Где они остановятся теперь – на границе Рейха? Ты забыл, что еще Бисмарк сказал про договор наездника и осла? И как в этой войне Рейх относится к своим же союзникам, бросая их под русские танки расходным материалом? Фюрер будет рад, если Турция принесет себя в жертву, хоть как-то облегчив положение Рейха. А что будет с нами после, ему безразлично. Но это никак не безразлично нам!

– Коджам, но ведь русские вряд ли нападут на нас сейчас. Все же у них нет лишних войск, и им не нужен еще один фронт. И у нас подписан пакт о ненападении, до сорок пятого года.

– Тебе напомнить, что было двадцать второго июня два года назад? Пакты соблюдают, пока они выгодны. И до сорок пятого не так много осталось. А если вместо продления они потребуют от нас Проливы, что мы будем делать? Звать на помощь Англию? Сколько мы можем получить сейчас с Рейха, чтобы после не казаться легкой добычей? Бьют слабых, сильных же не решаются.

– Фюрер обещал поставки вооружения. Четыреста танков и лицензия на производство их Панцеркамфваген-три. Две тысячи артиллерийских орудий, трофеи их европейского похода. Двести истребителей Ме-109Е с лицензией на их производство, сто бомбардировщиков Не-111, пехотное вооружение, амуниция; и прочие товары по списку. Замечу, что это лишь первый взнос, который не требует от нас никаких ответных шагов, ну, почти.

– Что значит «почти»?

– Резко увеличить поставки некоторых материалов, например хромовой руды, а также продовольствия. И открыть Проливы для прохода военных кораблей в Черное море и назад.

– Нет, ты точно последний из ишаков! Этим мы сами даем русским великолепный повод отобрать у нас Проливы! Как только у них освободится достаточно сил…

– Коджам, а вы уверены, что у нас не потребовали бы этого и так, если бы мы не вмешались в войну? Вы правы, слабых бьют. Но разве, напав и победив Англию, мы не покажем, что с нами надлежит считаться? Можно даже, в знак доброй воли, вернуть что-нибудь из захваченного. Все равно останемся в прибыли. И уж точно ничего не потеряем.

– Будем надеяться, что ты прав! И помни, что я не казню тебя – пока – лишь только потому, что ты знаешь многих влиятельных людей в Германии и с тобой захотят иметь дело больше, чем с кем-либо другим. А значит, твоя жизнь зависит от того, сколько нам удастся получить от немцев. Причем категорически не беря на себя никаких обязательств по отношению к войне с русскими! Фюрер должен быть доволен, что мы атаковали другого его заклятого врага, англичан! А пока война в Ираке обходится нам достаточно дорого. Что из списка, который вы показали, Рейх сможет нам поставить в течение недели?

Обобщение боевого опыта.

Из докладной записки капитана 1-го ранга А.В. Большакова, 25 июня 1943 года

…следует отметить особенности вооружения, организации, тактики, боевой подготовки нашего противника, французской армии Виши, чрезвычайно наглядно проявившиеся в бою у Канева.

После поражения 1940 года на армию Виши был наложен ряд существенных количественных и качественных ограничений. Так, была запрещена артиллерия калибра свыше семидесяти пяти миллиметров, средние и тяжелые танки, противотанковое вооружение, моторизация пехоты. Чтобы хоть в какой-то мере сохранить боеспособность, были всемерно использованы возможности, не подвергшиеся регламентации, как, например, оснащение пехоты автоматическим оружием. Также особое внимание уделялось физической подготовке солдат, в частности, к длительным пешим переходам с тяжелым грузом.

В вооружении французской пехоты бросается в глаза чрезвычайно высокое насыщение пулеметами: в роте четыре взвода, в каждом из которых на сорок восемь солдат четыре станковых «гочкиса», шесть-семь ручных MAS29 и десять-двенадцать пистолет-пулеметов. Кроме того, были крупнокалиберные 13,2-миллиметровые пулеметы в «ротах тяжелого оружия» пехотных батальонов. Основной тактикой было действовать от обороны: правильно выбрать позицию, возможно, после ускоренного пешего марша, быстро окопаться, грамотно выбрать сектора обстрела, предоставляющие маневр огнем и его концентрацию в любом опасном направлении, и заманить противника в «огневой мешок». Артиллерия, в силу своей легкости достаточно мобильная даже на гужевой тяге, быстро выдвигается на позицию, огневым налетом наносит противнику поражение, и уходит, не дожидаясь ответной контрбатарейной борьбы. Легкие танки предназначались для окончательного добивания врага, вклинившегося в оборону, после нанесения ему урона огнем. В то же время средства связи оставались устаревшими, радиосвязь явно была недооценена, основной считалась проводная.

Немцы знали об эти особенностях своих союзников и поставили их на позицию, где те могли быть использованы в полной мере. Река Днепр, разделяющая позиции французов и советских войск, казалось бы, позволяла не бояться танкового удара и делала линию фронта статичной. Предполагалось, что французы в состоянии не позволить наступающим высадить на берег тяжелую технику, а пехоте нанесут поражение огнем пулеметов и легкой артиллерии, и добьют своими танками.

В реальности же обороняющиеся оказались совершенно не готовы к внезапной высадке прямо в траншеи специально подготовленных штурмовых подразделений, с первых же минут навязавших ближний бой доходящий до рукопашной, с применением гранат и штыков. Артиллерия была не способна быстро поддержать огнем атакованные части, так как отсутствовало целеуказание; в условиях нашего интенсивного контрбатарейного огня с аэрокорректировкой, французские батареи могли лишь дать один-два залпа и, не успев пристреляться, немедленно менять позицию. Танки не успевали быстро выдвинуться в необходимое место – для полустатичной обороны этого не требовалось. В целом же, французы показали свою неприспособленность к быстрому темпу современного маневренного боя.

С переброской на правый берег значительного количества наших бронетанковых сил бой был, по сути, уже выигран, так как, при правильных действиях нашей стороны, ответить французам было нечем. Пушки, 75-миллиметровые, образца 1897 года, вполне терпимые для поддержки пехоты с закрытых позиций, оказались абсолютно непригодны в качестве противотанковых – из-за однобрусного лафета и поршневого затвора. А 25-миллиметровые и 47-миллиметровые противотанковые пушки были совершенно неэффективны против Т-44 и Т-54. Эффективных противотанковых средств французская пехота не имела.

В то же время бой в каневском лесу, при нашем наступлении к городу Каневу, показал, что и в качестве легкой пехоты – егерей, оптимизированных для действий на танконедоступной местности, – французская пехота сильно уступает штурмовым частям Советской Армии. И составом вооружения: у нас полностью АК-42, у французов же станковые пулеметы, которые для боя в лесу оказались слишком неповоротливы; и отсутствием «ручной артиллерии», как наши «рыси»; и уровнем боевой подготовки – их обучали «правильному» огневому бою на открытой местности и дальней дистанции, а не внезапным боестолкновениям в условиях ограниченной видимости, которые характерны для леса или населенного пункта. Однако и в качестве основной, «линейной», пехоты французы не обладали должной боевой устойчивостью из-за откровенной слабости поддерживающих артиллерии и танков. Станковые пулеметы эффективно выбивались огнем наших танков и самоходок, артиллерия терпела поражение от огня нашей артиллерии более крупных калибров. Но следует отметить, что в начале боя за город Канев наше продвижение было крайне незначительным, морская пехота без поддержки бронетехники была вынуждена залегать на окраине, несла потери. С учетом более чем четырехкратного численного превосходства французов на этом этапе, наше положение спасали лишь интенсивный артиллерийский огонь с левого берега Днепра и штурмовые авиаудары – по радиокорректировке из наших передовых частей.

Таким образом, основные выводы. Первое – это огромная роль взаимодействия разнородных сил. Даже штурмовые спецподразделения при бое в лесу вынуждены были вызывать артиллерийский огонь или штурмовую авиацию, встретив узел сопротивления или сосредоточение контратакующих вражеских сил. Но при общевойсковом бое отсутствие взаимодействия равнозначно поражению, даже при своем формальном превосходстве в силах – как в Каневе, где французы имели численный перевес до самого конца боя.

Второе – это важность бесперебойно работающей связи. Причем в динамике боя использование проводной связи затруднено, если вообще возможно. А потеря связи с частями в боевой обстановке нередко равноценна потере самих частей. Что опять же показал каневский бой, где нам удавалось бить противника по отдельности из-за отсутствия взаимодействия между его подразделениями.

Третье – это возросшая скорость современного боя, а значит, сокращение времени принятия решений. И резко возросшие требования к подвижности войск. Опять же примером каневский бой, где мы явно переигрывали французов по темпу.

Четвертое касается требований к боевой подготовке пехоты. По сути, французы готовили свои войска к ситуации, когда поле боя – это ровный плац, огороженный забором, а противник – исключительно пехота. В реальности же, следует отметить, роль огневого подавления врага на дальней дистанции окончательно взяли на себя артиллерия и минометы, которым пехотный огонь служит лишь дополнением. А бронетехника резко повышает боевую устойчивость пехоты, и в наступлении, и в обороне, и потому является неотъемлемым элементом боя на танкодоступной местности. Взаимодействие со своей бронетехникой и борьба с техникой противника должны быть обязательной частью боевой подготовки.

Приписано карандашом на полях: «Однако для РККА 1941–42 французы были бы очень опасным противником!»

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

4 июня 1943 года

– Герр рейхсфюрер, заключенный номер…

– Отставить, группенфюрер Рудински! С сегодняшнего дня ты полностью восстановлен в чине и правах. Фюрер доволен твоей работой, так что еще и наградят чем-нибудь тебя. Ну, а я искренне рад, старина, что ты снова в строю.

– Если бы так, Генрих… Тех заговорщиков выловить было рутиной. Кто, с кем, о чем, при каких обстоятельствах. С чистой совестью можно докладывать, что по делу «Первого февраля» все виновные, сочувствующие и потенциально опасные выявлены и изъяты. А вот по тем, кто слил нам эту информацию…

– Однако вижу, что тебе удалось что-то раскопать? Я весь внимание.

– Удалось, Генрих. Вот только лучше бы нам этого не знать. Хотя я тщательно все перепроверил, ты меня знаешь. Я все же был хорошим полицейским.

– Опять что-то сверхъестественное?

– Взгляни. Это кадры из фильма, который русские показывают своим солдатам, отчего те звереют и готовы рвать нас зубами. И гражданскому населению, от чего они в массе готовы схватить и выдать НКВД любого, кто усомнится в правоте русского дела. И вроде даже янки и британцам, из-за чего те видят в нас кровожадных людоедов. Блестящий ход русской пропаганды, вот только почему-то никому не пришло в голову определить, где, когда и при каких обстоятельствах был снят этот фильм. А я сумел это сделать, и мне стало страшно. Вот, посмотри.

– Что это?

– Это кадр из фильма. А рядом – снятый лично мной, в том же ракурсе, с той же точки. И даже, по возможности, с теми же людьми. Ничего не замечаешь? Найди различие.

– Аушвиц? Все одинаково, вот только этого барака нет – снесли?

– Нет, Генрих, еще не построили. Комендант и все начальствующие лица заверили меня, что там никогда не было барака, но вот в планах строительство есть.

– Русская инсценировка. Снято где-нибудь под Москвой. А антураж совпал, вышло случайно. Похожая местность, бараки, проволока. А уж переодеть актеров…

– Я тоже так сначала подумал, Генрих. Но я же не случайно упомянул про людей. У меня на лица фотографическая память. Если это инсценировка, то как тогда я сумел найти среди персонала нашего Аушвица тех, кто попал в кадр? Я даже расставил их так, как в русском фильме – не всех, конечно, но тех, кого опознал. И что интересно, они дружно уверяют, что не помнят, чтобы их снимали! А ведь в фильме они смотрят прямо в объектив! Тайная съемка – как? Кто-нибудь слышал о скрытых миниатюрных кинокамерах, это же не фотоаппарат? И этот случай не единственный, Генрих: вот, я нашел еще восемь таких же! Как это можно объяснить?

– Хочешь сказать, русские изобрели машину времени, как у Уэллса?

– Если бы так, мы бы уже не разговаривали с тобой здесь и сейчас. Представь, что такая машина появилась бы у нас и мы открыли бы окно в 1918 год: танковые группы вермахта идут на Париж и «юнкерсы» над Лондоном! А русские всего лишь поразительно быстро учатся воевать, эволюционируют, но не скачут мгновенно. На фронте не замечено пока ни образцов техники, ни войск, резко отличных от того, что у них было вчера.

– А большая подводная лодка?

– А почему не армады несокрушимых танков или эскадры самолетов, летающих со скоростью тысяча километров в час? Где решался исход войны – в Арктике или под Сталинградом? Даже если эта «машина времени» как-то привязана, например, к магнитной широте и работает лишь ближе к полюсу, что мешало наладить регулярный грузопоток и, кстати, зачем тогда русским были бы нужны конвои от янки и британцев?

– Это если в том будущем победили русские. А если там правит победивший Рейх и мы имеем дело с группой какого-нибудь сопротивления, решившего переиграть историю?

– Генрих, мы оба знаем про план «Ост». Ты веришь, что в побежденной России остались бы какие-то лаборатории, научные институты, профессора и студенты?

– Предатели и заговорщики из того Рейха?

– А зачем им это нужно, Генрих? Ведь если в результате изменится история, то исчезнет и тот будущий мир, а значит, и они. Я говорил с людьми из Аненербе – не раскрывая им, понятно, зачем. Кстати, там много шарлатанов – но есть и очень толковые люди. Один знаток восточной философии рассказал мне, что такое «дао». Европейцу трудно это понять. Ну представь себе поток, плетение бесконечных нитей, из прошлого в будущее. Мы видим лишь одно их сечение, в момент «сейчас». А божество видит все плетение и может менять. Как некий китайский полководец проиграл решающее сражение оттого, что был нарушен обряд его похорон.

– Опять?!! Снова этот арийский бог?

– Да, Генрих! Как он влияет на события, помогает русским? Вселяется в солдат, делая их берсерками, а в генералов – удивительно прозорливыми? Так понятие «прозорливость» включает в себя видение будущего, ну хотя бы в ограниченных пределах – как я раньше не мог этого понять, сделать такой простой вывод! Те, кого коснулся арийский бог, становятся провидцами. Они знают наши планы раньше, чем мы сами их примем. Они знают, на кого из своих можно опереться, кто надежен, талантлив, а кто нет. Больше того, я не удивлюсь, если им уже знакомо военное искусство следующей, Третьей Великой Войны – если эту считать Второй.

– Подожди. А как же фильм? Знания передаются прямо в разум, а пленка?

– Ну, Генрих, а как на спиритических сеансах духи запечатлевают на бумаге слова? Откуда мы знаем, что доступно для Бога – может быть, он способен стопку чистой бумаги в книгу или пакет чертежей? А катушку пленки – в отснятый фильм.

– Ну и что ты предлагаешь?

– Есть у меня одна мысль. У русских должна быть какая-то организация, орден посвященных. И эта организация должна возникнуть в известное нам время, где-то прошлой осенью или зимой. Или резко изменить свой статус, увеличить влияние. Ты понял, о чем я?

– Их Православная Церковь?!

– Да, Генрих. С чего бы иначе русские большевики, закоренелые атеисты, вдруг так резко сменили свое отношение к ней, и именно в это время? Сталин приблизил к себе Патриарха, вернул ему его резиденцию, а Церкви – множество церковных зданий и монастырей. Православные священники стали появляться в войсках, благословляя их на бой – вот только после такого в русских солдат и офицеров стал вселяться дух берсеркеров и нечеловеческий ум. Орднунг должен быть везде, все существующее обязано для большей эффективности иметь четкую иерархию, установленную форму. Патриарх принимает Божественную Силу и передает ее епископам, ответственным за тот или иной район, те благословляют священников, которые делятся полученной силой с солдатами. И мы имеем то, что имеем сейчас! Рейх не разучился воевать, что показал Запад. Но как воевать против такого противника?

– Ну, Руди, это уже кое-что. И ты, я вижу, придумал что-то, чтобы нарушить у русских этот орднунг?

– Да. Глава Русской Церкви носит пока титул не Патриарха, а Местоблюстителя, это ступенью ниже. Уже много лет – и вдруг Сталину, который очень не любит конкурентов по власти и влиянию, вздумалось утвердить его Патриархом! Формально будет избрание их конклавом, но ясно, что это не более чем церемония. А русские начали наступление на Днепре – снова, думаешь, совпадение? Если я прав, то повышение статуса главного русского священнослужителя означает усиление вмешательства Того, о Ком я говорю, в дела этого мира! И что после будет с Германией, с немецким народом, со всеми нами?

– И мы можем как-то этому помешать?

– Да, Генрих! Отчего русские объявили во всеуслышание, что церемония провозглашения Патриарха произойдет через три дня, седьмого числа, в Троице-Сергиевой лавре, главном русском монастыре? Отчего Сталин, если уж ему так захотелось, просто не вызвал этого попа к себе и не объявил: «Теперь ты Патриарх»? Да потому что все русские верующие в это время будут молиться в своих церквах, а Тот, Которого я не называю, скажет Патриарху: «Да пребудет с тобой моя Сила, и еще больше!» Я не представляю, зачем еще этот святой отец нужен Сталину, кроме как быть Голосом Его и проводником. А место, где все это будет происходить, известное, кстати, издревле как средоточие Силы – монастырь там был уже шесть или семь столетий – идеальное для подобных обрядов, и оно находится всего в пятистах километрах от фронта! Есть надежда, что в этот вечер Он будет очень занят, а значит, может проглядеть. Есть ли у тебя, Генрих, влияние на толстого Германа, чтобы он выделил пару бомбардировочных эскадрилий?

– Последствия будут… Помнишь, что началось, когда у Коха всего лишь распяли на церковных дверях какого-то священника сельской церкви?

– Плевать! Фанатизм русских не так страшен, как их непобедимость, переживем. Так можем мы быстро организовать авиаудар?

– Обижаешь, Руди. Ты сам сколько арестовал чинов люфтваффе, а толстяк не посмел возразить? СД пока может многое, даже очень. Германа я беру на себя, а вот от тебя мне потребуется помощь.

– Что нужно сделать?

– Нам очень повезло, что парни Германа и так планировали нанести русским глубокий визит. Но, я полагаю, шанс повернуть войну, чтобы наш доблестный вермахт снова стал победоносным, как год или два назад, значит больше, чем Ярославль или Рыбинск? Мы нанесем удар, а вот ты проследишь на месте: нет, в кабину «юнкерса» тебе не надо, возьмешь показания у всех на аэродроме. Меня интересует поведение русских, их ответные меры и реакция после. Определим опытным путем, насколько их Бог, или не знаю что там еще, всемогущ и всеведущ.

– А если бы для пользы дела надо было лететь, ты бы мне приказал?

– Конечно, Руди. Мы ведь солдаты фюрера, и интересы Рейха для нас должны быть важнее, чем даже собственная жизнь.

Там же, 10 июня 1943 года

– Герман рвет и мечет, Руди. Знал бы ты, чего мне стоило его прижать! Докладывай о результате.

– Все в записке, Генрих. Со всеми подробностями, фактами, цифрами и показаниями выживших. Мне нечего добавить. Все подтвердилось.

– Ну, я хотел бы сначала услышать от тебя квинтэссенцию, выжимку. Подтвердилось что?

– Что ж, изволь. Русские знали почти обо всем. А гауптштурмфюрер Вернер, ответственный за безопасность Сещинской авиабазы, – тупой надутый индюк. За два года не суметь выкорчевать русское подполье! Зато, боясь за свою шкуру, докладывал, что все в порядке, все тихо и спокойно. А партизаны чувствовали себя как дома в запретной зоне авиабазы! Глава подпольной организации работал там полицейским. Самолеты взрывались в воздухе «от неизвестных причин», экипажи гибли, а этот кретин Вернер писал докладные про заводской брак!

– Ты его арестовал, Руди? Или снял с должности?

– Под рукой не было кем заменить. Так что я всего лишь поговорил с ним, но так, что у него едва не случился удар. Впрочем, если ты прикажешь, Генрих, я займусь Сещинской авиабазой сам. И выловлю все подполье – у меня к ним теперь в некотором роде личный счет.

– Однако перейдем к конкретным событиям.

– Слушаюсь. Итак, четвертого июня на Брянско-Орловский аэроузел перебазировались девять бомбардировочных групп из семи эскадр, под общим руководством командира 1-й авиадивизии генерал-лейтенанта Бюловиуса, на аэродроме Сеща были вторая и третья группы 55-й бомбардировочной эскадры «Грайф», вооруженные Не-111. По первоначальному плану удар должен был наноситься всеми боеготовыми машинами по городу Горький, чтобы нанести максимальный ущерб, используя эффект внезапности; резервными целями в этот вылет и основными в последующие удары были назначены Ярославль и Рыбинск; для фиксирования результатов была специально выделена разведывательная эскадрилья, оснащенная Дорнье-217.

Однако из-за переноса времени удара на трое суток эскадры сидели на земле в ожидании. И русские партизаны будто взбесились: если раньше они в основном ограничивались разведкой, то за эти три дня были отмечены шестнадцать случаев нападения и убийства военнослужащих люфтваффе, причем старались выбирать летный состав! Апофеозом были обстрел территории аэродрома из 76-миллиметрового орудия, скрытно доставленного и замаскированного в лесу – выпущено двадцать снарядов, два самолета сгорели, шесть повреждены, убито и ранено одиннадцать человек наземного состава, – и массовое отравление в летной столовой. Здесь было хуже: семнадцать человек умерли, больше тридцати в госпитале. Яд подсыпала официантка, которая успела скрыться – отрава действовала не сразу. А когда вечером седьмого июня в двадцать – ноль-ноль бомбардировщики начали подниматься в воздух, уже в двадцать – тридцать пять была зафиксирована работа неизвестного передатчика, очень короткий кодовый сигнал.

Для каждого самолета эскадры был определен индивидуальный маршрут к цели, однако светлая ночь позволяла лететь даже в разреженном строю соединения. И еще до линии фронта машины стали вдруг взрываться – детонировали бомбы, экипаж не успевал ни выпрыгнуть, ни сообщить по рации. Погибло всего восемь бомбардировщиков, зато это весьма пагубно подействовало на моральный дух остальных – трудно идти в бой, когда знаешь, что можешь так же взорваться в любой момент. К подвеске бомб был привлечен весь наземный состав, включая русских и поляков из вспомогательных подразделений. Я дал приказ арестовать их всех – надеюсь, Вернер разберется, хоть и дурак.

Для полета был выбран маршрут, огибающий Москву с юга. Линию фронта, отмеченную отсветами перестрелок, бомбардировщики стали пересекать в строю звеньев. И наткнулись на подготовленный рубеж ПВО – сплошное световое поле прожекторов и массированный огонь зениток. Затем появились русские ночные истребители; атаки их становились все настойчивее. Что интересно, основная ударная группа сумела выйти на Загорск в относительном порядке, с приемлемыми потерями – а вот тех, кто шел на Горький отвлекающим ударом, ждал ад. Вернувшиеся рассказывали, что такого не встречали никогда! Причем у русских были радары, и не один, это подтвердили разведчики, зафиксировавшие их излучение. Они также утверждают, что, согласно радиоперехвату, против нас там действовали ночные эскадрильи, отличившиеся под Сталинградом – они каким-то образом находили цели даже в темноте. Из шестидесяти трех бомбардировщиков «горьковской» группы сбито тридцать два. Потери увеличивало еще то, что поврежденные вынуждены были тянуть домой через московскую зону ПВО, подвергаясь и там атакам истребителей и обстрелу, и на цель, Горьковский автозавод, точно не смог выйти ни один. А вот по монастырю в Загорске бомбовый удар был нанесен точно по плану: восемьдесят шесть самолетов, внизу все горело, русские истребители стали интенсивно атаковать уже на обратном пути. Из этой группы сбито девятнадцать, считая тех, кто и до цели не долетел. После чего дальнейшие вылеты на Ярославль и Рыбинск были отменены – если там нас ждало то же, что над Горьким, то результат операции явно не оправдывал потерь!

– А патриарх с малым числом прислужников, оказывается, покинул лавру за час до налета, спешно отправившись в Москву. И наутро произнес по радио речь, причем вместе со Сталиным, сразу после него. Как он назвал там всех нас – черным воинством сатаны? И еще: русские сумели разговорить кого-то из сбитых пилотов, что целью была именно лавра. Отчего фанатизм русских солдат на фронте возрос и без всякого арийского бога. Или все это тоже было частью его плана, если он все заранее знал?

А самое главное, старина Руди, судя по тому, что творится на Днепре, вся эта операция нисколько не убавила силы Того, о Котором ты говоришь! И мне еще предстоит объясняться со взбешенным толстяком Германом, который грозит апеллировать к фюреру – кстати, у меня снова лежит на тебя полдюжины доносов, и остается лишь гадать, сколько их было адресовано не мне.

И вопрос, без обид: кого назначим основным виновником, если дело дойдет до фюрера? Чья это была идея?

Впрочем, тебе, Руди, не привыкать. И поверь – мне искренне жаль.

Из речи Алексия Первого, единогласно избранного Патриархом Русской Православной Церкви 8 июня 1943 года.

«Правда» за 10 июня 1943 (альт-история)

…наша вера учит нас смирению и терпимости. Истинно, что в Писании сказано: когда ударят по правой щеке, сильный в вере подставит и другую. Но это сказано лишь про людей.

Люди ли те, кто отрицает все законы Божьи и человеческие? Те, кто пришли на нашу землю, чтобы не только истребить наш народ, но и извести нашу веру? Ибо это истина, что фашисты на оккупированной ими территории принуждают священнослужителей призывать паству к покорности богомерзким захватчикам, молиться за здравие Адольфа Гитлера и почитать слово и волю его и его прислужников выше, чем Святое Писание, то есть, по сути, отрекаться от нашей православной веры – а за отказ подвергают пастырей божьих мученической смерти! Мало того, стало нам ведомо, что они прямо предались власти врага рода человеческого, творя богомерзкие обряды, где наших русских людей, наших пленных, приносят в жертву на черном алтаре! Так можно ли после этого назвать их людьми?

Они разрушили Троице-Сергиеву лавру, святое место, где в тяжкое время войны был открыт госпиталь для раненых русских воинов. Они убили иноков, никогда не державших оружия в руках. Они сделали это преднамеренно, именно святое место было обозначено целью для их пилотов. Так есть ли у них душа или, как это случается у самых закоренелых грешников, осознанно отринувших Бога и предавшихся злу, ее место еще при жизни занял бес, исторгая душу в ад? Для любого православного ответ ясен.

Нет заповеди «не убий» по отношению к исчадиям ада! Вредоносное деяние к любой бездушной твари, исповедующей фашистскую веру, это благое дело, угодное Господу. А служба гитлеровской нечисти, любая помощь ей – это смертный грех! Будьте тверды в вере и помните, что лучше смерть принять, не согрешив, чем навеки погубить душу.

Я благословляю всех российских воинов, идущих на священный бой. Включая тех, кто не верит в Бога – ибо дела праведные Ему более угодны, чем молитвы. И если кто из иноков пожелает присоединиться к святому воинству нашему, как Пересвет и Ослябя, я даю на то свое пастырское благословение. Ибо не мир должно нести, но меч, когда служащие дьяволу приходят на землю!

А фашистские твари да будут прокляты навеки! Без различия, какой они крови – немцы, французы, поляки, латыши, и даже русские иуды. Кто исповедует фашистскую веру, что есть избранная нация и все к ней не принадлежащие – это рабы, навоз, унтерменши – да будут они прокляты и сгинут без чести.

Наше дело правое – с нами Бог!

Москва, ведомственная гостиница НКГБ.

13 июня 1943 года

– Ну, за победу, мужики! И чтоб поскорее.

– Интересно, Адольф Гудериана изменником объявит за то, что Орел сдал?

– А куда бы он делся? Это ж даже не Курск, а какой-то «полу». Мне, например, непонятно, на что немцы рассчитывали? До Мариуполя им дойти – это бред полный, ну, а ближе смысла нет. Только танки мы у них повыбили, не хуже чем в нашей истории.

– Ну, Григорьич, а что им еще оставалось? Немец, он все же вояка серьезный. В драке страшен, вот только воевать не умеет совсем. Когда надо не бой выиграть, а войну.

– А интересно, Серега, когда здесь День Победы будет? Думается мне, что в сорок четвертом. Так что не поспеет наша «ягодка» Берлин схиросимить.

– Ты что, Григорьич, ох…л? Это же наше после войны будет, где мы тогда монумент поставим? И зачем нам радиоактивное заражение на территории дружественной ГДР? Гитлера мы и так поймаем и повесим.

– Если он сам прежде не отравится.

– И хрен с ним. В любом случае жить ему осталось год-полтора. Поскольку нашу Победу не переживет, или совсем ненадолго.

Инженер-капитан 1-го ранга Сирый был доволен. Поскольку получил новые погоны вместе с орденом Ленина – за то, что в течение всего похода за ураном вся техника на «Воронеже» работала безупречно. А также за ценный вклад в работу научного коллектива, о чем сегодня утром был сделан подробный доклад Берии как главному координатору и управляющему советским атомным проектом.

В общем-то докладывать было пока не о чем особенно. Да, совместными усилиями местных товарищей и «гостей из будущего» начали вырисовываться интересные перспективы. А уж от приза, приведенного «Воронежем», всеобщий восторг зашкалил за все мыслимые рамки. Но впереди была еще масса работы: фактически строительство совершенно новых отраслей промышленности и гигантский рывок в нескольких уже существующих. И все это никак невозможно было, даже располагая знаниями из будущего, сотворить, аки Господь Землю, за шесть дней. Так что весь доклад можно было уложить в строчку Маяковского: «Работа адова будет сделана, и делается уже». Но Берия явно был доволен, спрашивал лишь о возможности ускорить, обещав выделить и финансирование, и ресурсы, и людей. Что наводило на определенные размышления – неужели американцы успевают раньше?

А вот Елезаров был озабочен. За последние две недели он беседовал со Сталиным четыре раза, и обычно Вождь был задумчив, больше слушал, иногда задавал наводящие вопросы – но Елезаров знал, что Сталин никогда и ничего не забывает. На последней встрече присутствовал еще один – здоровый, веселый мужик с белорусским говором – товарищ Пономаренко. Как сказал Вождь: «Теперь он будет вашим непосредственным начальником по части идеологии и пропаганды. Он полностью в курсе, знает историю вашего мира, прочел книги, смотрел фильмы, теперь хотел бы с вами, людьми оттуда, пообщаться вблизи. А так как он товарищ очень занятой, руководство партизанами тоже на нем пока, хоть скоро мы уже на границу выйдем – то примите его к себе на постой. И отнеситесь со всей серьезностью – вы в море уйдете, а товарищу Пономаренко с вашим материалом работать. И ошибки недопустимы, чтобы не повторилось того, что было у вас».

Что ж, у Верховного Главнокомандующего в войну огромная масса дел, которые надо было как-то ухитриться вместить в не такие уж и долгие двадцать четыре часа – что поделать, в сутках больше попросту нет. И правильная работа руководителя не тянуть на себе весь воз, нельзя объять необъятное, а своевременно и грамотно озадачить подчиненных.

Товарищ Пономаренко оказался нормальным мужиком – едва они вышли из кабинета, попросил именовать себя Петром Кондратьичем. Мол, на самом-то деле он – Пантелеймон, но для русских бывает сложновато, а для «Кондратьича» при первом разговоре все же рановато. Сначала они посидели и пообщались в кремлевском буфете – вопреки пропаганде, не было там никаких экзотических блюд. Ну, хлеб, похожий на бородинский, только с изюмом, добротная ветчина, изрядно выигрывающая по вкусу у своих аналогов из будущего, ибо не содержала всякой ненатуральной дряни, вполне приятственный сырок и графинчик какой-то из домашних настоек, типа старой доброй «Беловежской» из будущего – словом, нормальный такой рацион человека, ударно трудящегося от рассвета до заката и метущего со стола все съедобное, не опускаясь до пошлого буржуазного дегустаторства. А затем разговор переместился в машину, большой американский «паккард», до удивления похожий на послевоенный наш Зис-110. Сперва заехали в какое-то место; Пономаренко, попросив всех подождать, через минуту вернулся с армейским вещмешком – как он сказал, «тревожный» запас на случай, если куда пошлют: «Уж простите, солдатский “сидор” мне как-то привычнее чемодана».

«Однако! – подумал Елезаров. – Руководителя такого ранга могут в пять минут выдернуть, и ноги в руки, куда по делу надо – хоть в Вологду, хоть в Хабаровск? Попробовали бы так в мое время, хоть начальника главка! Держал всех в тонусе Иосиф Виссарионович – ясно, отчего на него, только помер, сразу начали с самого верха ведра грязи лить!»

В гостинице, неприметном доме в Замоскворечье, для «воронежцев» был выделен весь верхний этаж, шесть номеров, под особой охраной, – их занимали Лазарев, Аня, Сирый, Елезаров; в один из двух оставшихся вселился Пономаренко. Сирый был на месте, а вот командир с Анечкой отсутствовали. Тут же появились бутерброды, чай и кое-что покрепче, и беседа продолжилась.

– Ну что ж, товарищи офицеры, – ударное поглощение бутеров вовсе не мешало веселому белорусу в простеньком костюме вести диалог: – Это все, конечно, хорошо. Хоть что-то взамен той головной боли, которую вы, товарищи «гости», нам принесли.

– Поясните, Петр Кондратьич, – потребовал Сирый. – Мы принесли вам кучу информации о технологиях будущего. Об ошибках и тупиках – ваших, товарищи, ошибках и тупиках, в которые вы зашли. Наконец, попросту о некоторых природных явлениях типа землетрясений – а ведь это позволит спасти многих людей.

– А кто спорит? – ответил Пономаренко. – Вы – товарищи, конечно, полезные. Но вместе с тем… вместе с тем вы – возможный источник заразы. Выходцы из будущего, в котором всех как будто чумная муха какая-нибудь покусала. А вдруг вреда от вас будет не меньше, чем пользы? А то и больше.

– Ну и какой же вред мы вам причинить-то можем? Сбежать с ноутбуком на Заокраинный Запад? Так ведь не сбежим. А кто побежит – того вы запросто схватите и повяжете.

– Да не в том дело, – как-то устало отмахнулся «истинный партиец». И сразу стало видно: мужик крепенько устал. Вся страна, откровенно говоря, крепенько устала пахать в круглосуточном режиме – и этот явно исключением не был. – Вот, к примеру, посмотрел я некоторые из ваших фильмов. Про ту же… как, бишь, ее там… «Интердевочку», ага. И ведь все в фильме вроде правильно показано. Ни одна здравомыслящая девочка себе ТАКОГО не захочет – проверено на допущенных. Да нет, не беспокойтесь – допущена была только Анечка, которая, вашими терминами выражаясь, сейчас секретарша у товарища Лазарева, – Петр-Пантелеймон шуточно закатил глаза. – Правильная девочка, ах какая правильная, эк не повезло мне пересечься с ней, пока я еще был ее начальником… Так вот – она, посмотрев фильм, только плевалась, возненавидев и главную героиню, и ее подружек, и ту дуру-медсестренку, которая в конце концов тоже в «интердевочки» ушла. Но! – наставительно поднял палец бывший «главпартизан». – Но в вашей, товарищ Елезаров, стране показ фильма привел к тому, что «профессия» таких вот интердевочек стала весьма популярной. Как же – красивые машины, красивые меха… А уж в нашей, где полстраны теперь в землянках живет, или в общежитиях по два человека на пять квадратных метров – мало ли как такой фильм отзовется. Вы бы рискнули?

Знаю, что у вас уже иммунитет. Но у нас-то… вот Ефремова вашего прочел, очень понравилось, кстати, надо будет поближе посмотреть на человека, может, он в нашем ведомстве больше пользы принесет, чем в своей палеонтологии. Или больше романов напишет. «Лезвие бритвы» его, по секрету скажу, возможно, очень скоро издадут, слегка доработав и чуть сократив, чтобы реалии вашего времени не вылезали. Но в другой его вещи, кажется в «Часе быка», говорилось, насколько опасными могут быть чужие культуры, идеи, философия. Причем то, что для одного народа в одно время и своих условиях благо – в другой стране, времени, окружении, смертельный яд. И нужна тут огромная осторожность и тщательный анализ, что и как перенимать, выявив полезное. Поскольку из одинаковых предпосылок разные люди совсем разные выводы сделают, исходя из своего воспитания и жизненного опыта.

– Но ведь вы сами говорили про Анечку!

– Анечка, мой дорогой друг из будущего, это отдельный разговор, – широко ухмыльнулся Пономаренко. – Такие, как она, это наш золотой фонд. Наше будущее. Наша надежда. Но, увы, их мало. Зато предостаточно помнящих, что до революции Россия была первой по числу публичных домов в Европе. И далеко не все, знаете ли, там трудились за долю малую – хватало и «золотой молодежи», и дам высшего света, ищущих острых ощущений. Если сейчас показать этот фильм, политически безусловно вредный, поскольку не осуждает явление – как бы у наших «Метрополя» и «Московской» снова не выстроились толпы этой гнуси, которая и сейчас, между нами говоря, до конца еще не искоренена. Это такие, как Анечка, погибают на переднем крае. Да ведь и у вас она погибнуть должна была! А вот те, кто в тылу, и сами жить будут, и детей оставят. И будет в итоге, по вашему Льву Гумилеву, переход в фазу обскурации. Вот те же французы, в ту войну дрались отважно – а в эту, еще до начала, «лучше нас завоюют, чем снова Верден». Лучшие погибли, детей не оставив – и вот результат.

Собеседники помолчали, потом молча же, взаимно друг друга поняв, выпили, не чокаясь. За тех Анечек и Ванечек, что были «золотым фондом» СССР. За тех, кто погиб в бою за светлое будущее, надорвался на стройках, сгинул в партийных интригах. И за тех, кто, избежав всего этого, дожил лет так до восьмидесяти с гаком и увидел крушение всего того, за что они сражались – и на войне, и в мирной жизни. За этих – тоже не чокаясь. Им-то, наверное, пришлось хуже всех остальных. Потому что они успели увидеть торжество мрази.

– Представляете, товарищ Елезаров, после просмотра этой дряни наша товарищ Смелкова этак сощурилась нехорошо и заметила: значит, не только враги нам мешают коммунизм строить – но всякие нехорошие женщины. Честное слово, боюсь теперь интересоваться статистикой смертности подобных дамочек в Архангельске. Хотя, – чуть задумался Пономаренко, – если вдруг выяснится, что она и в самом деле сгоряча двух-трех «интердевочек» покалечит, буду вытаскивать ее со страшной силой. Во-первых, наш она человек, больше полусотни немцев положила. Во-вторых, что-то ваш адмирал мышей не ловит, внимания должного не проявляет – а девочка ах какая красивая, ах какая правильная. А ведь это огромное значение имеет, чтобы мы не только страну подняли и детям оставили лучшей, чем приняли, но и чтобы наши дети были лучше нас. Ведь гниль, что в вашем времени полезла, это никакие не «бывшие», а дети вроде бы достойных людей, наших людей. Но – недосмотрели.

– А как? – спросил Елезаров. – Если просто времени нет? «Ребенок родителей своих не видел, но он о них знал. А если бы папе платили побольше, а маме работать поменьше, так не потребовалось бы государству денег на перевоспитание».

– Райкин? – спросил Пономаренко – слышал и его, в фонотеке вашей. И отношение сложное – лично у меня. С одной стороны, критика – это хорошо, на проблему указать. С другой, отсюда и пошло ведь «так жить нельзя», раскачали, и рухнуло. Тут правда определить сложно, у критикующего действительно душа болит за дело или лишь кукарекнуть хочется, тявкнуть погромче, как моська на слона. А вот второе очень опасным может быть: если по капле, и гранит продолбит, особенно если капель много.

– А как отличить? – заметил Сирый. – Снова цензура, запрет? Так ведь пользы не будет, тут и своих оттолкнешь. Как того же Ефремова держали под запретом – в «Часе быка» усмотрели сходство не буду говорить с чем.

– Глупо, – сказал Пономаренко. – Тут работа нужна тонкая, как пинцетом, ну никак нельзя кувалдой с размаху. Каждый случай разбирать с тщанием и осторожностью. Ни в коем случае чтобы не было так – вот я сделал, и все довольны, а что я по этому поводу думаю, это нигде, никогда, никого не интересовало. Именно мысли надо отслеживать в обществе, и реагировать незамедлительно. Иначе очень дорогую цену можем заплатить. Люди в любом обществе – это самый ценный ресурс, который капитализм использовать в полной мере не может в принципе, поскольку там главное – это прибыль кучки эксплуататоров, а все прочие – это рабсила, толпа, быдло. А представьте, когда на общую цель замотивированы все, принимают как свое личное дело? Ведь горы можно свернуть!

– Было у нас такое, – вставил Сирый. – В Китае при товарище Мао. Все дружно, строем махали мотыгами, плавили железо в печке и били воробьев.

– Ну и глупо, – ответил Пономаренко. – Замотивированы должны быть не только те, кто с лопатой или штыком наперевес, а прежде всего те, кто планы составляет и приказы отдает. Кто там сказал про армию львов во главе с бараном? И вдвойне обидно, когда такие «львята», пассионарии, начинают работать против системы просто потому, что не находят себя. Что очень наглядно было при проклятом царском режиме, а также в ваш развитый застой, правда, в меньшей степени. Да и у нас под конец: вот прочел я Жигулина «Черные камни», это в пятьдесят втором семнадцатилетние пацаны свою «молодую гвардию» создали против товарища Сталина, сочтя его предавшим ленинские нормы. Пацанов тех, кстати, на карандаш взяли, так что не забудут, когда время придет.

– И сразу в Магадан? – спросил Елезаров. – Не дожидаясь, пока совершат?

– Мы ж не звери. Зачем, если можно использовать во благо общества? И случай классический – пассионарии, ну не могут они смирно сидеть, обязательно что-то совершить надо! Это жизненно важно, чтобы общество могло энергию таких беспокойных в нужную сторону направить. На войне понятно, а в мирное время? Вот и выходят из таких Софьи Перовские или Че Гевары, которые ну никак лично не обижены, но жизни не пожалеют, чтобы что-то низвергнуть. Это если их делом по душе не занять, на общую пользу. Ведь и ваша «перестройка» еще и оттого, что в центре все уже застыло давно – слово-то какое, «застой»; это на окраинах еще что-то докипало, остывая уже: БАМ и всякие там учкудук – три колодца, ЛЭП-пятьсот и города в тайге. Так что жигулинских пацанов постараются заранее и ненавязчиво чем-нибудь занять, чтобы у них и мысли не возникло о собственной невостребованности.

– Их ладно, – заметил Сирый. – А других? К каждому ведь персональную опеку не приставишь.

– А вот это и будет наша работа. Создать такой порядок, запущенный общественный механизм, чтобы пассионарии работали на общую цель. Конечно, тех, кто все же станет разрушителем, придется изымать, но это уже будет явный брак производственного процесса. Жалко ведь – сколько пользы для общего блага мог бы принести каждый такой себя не жалеющий! А поскольку таких в обществе, как Гумилев заметил, лишь несколько процентов, то работа сильно облегчается. Таковы, в общем, будут основные фронты: контроль настроений в обществе, отслеживание новых идей, выявление распространителей, оценка «полезно-вредно», и соответственно поддержка или совсем наоборот. Кстати для последнего варианта вовсе не обязательно истреблять носителей идеи. Ваш товарищ Смоленцев, с которым мы еще раньше общались, когда он на Волге моих диверсантов учил, показывал: в борьбе каратэ совсем не нужно силу силой встречать, а надо малое добавочное усилие прибавить, чтобы вбок увело, где для тебя безопасно. И в нашем деле можно так же: чем мучеников делать, что идею, что человека, можно высмеять, скомпрометировать, исказить, да просто под таким углом взглянуть, что все плеваться будут. А цензурой заниматься придется, как же без нее, но, опять же, тоньше работать. Ни в коей мере не делать, как поэт Твардовский напишет, что дураков, которых совсем уж использовать нигде нельзя, а в отставку сами не хотят, «их как водится, в цензуру, на повышенный оклад». И даже не запрещать, а критику навстречу подпустить, или свое на аналогичную тему – тот же принцип непрямого воздействия. Такие вот фронты намечаются; ну, естественно, самое тесное взаимодействие и с госбезопасностью, и с органами внутренних дел, и с Госконтролем, и выход наверх с предложениями, что можно улучшить. Да, ну и, конечно, отношения между государством и церковью, между национальностями – в общем, все, что влияет на моральный климат нашего общества. И работать тонко, творчески, с огоньком, ни в коем случае не дубово. В идеале, чтобы нас вообще не замечали, считая, что все само идет так, как надо.

– Задача! – заметил Елезаров. – Только не понял вот. Вы сказали «общественный механизм», а это какая-то Контора Глубокого Бурения выходит, причем еще одна. Если так, то отчего ее же, родимую, не озадачить?

– Общественный механизм будет, – заявил Пономаренко. – Ну нельзя все на одного Вождя вешать, что на самом верху, что пониже. Он тоже может ошибаться – человек же, а не бог. И значит, должен быть предусмотрен механизм «обратной связи», как вы называете, чтобы можно было зарвавшегося одернуть, а то поступают уже сигналы из среднеазиатской республики на небезызвестного вам объекта «кукуруза» – вот на нем и опробуем. С другой стороны, критиканства быть не должно, критика должна быть конструктивной и ответственной. И нет у нас непогрешимых Вождей – что вы так смотрите, товарищ Елезаров, это мне сам товарищ Сталин сказал! – обязательно должна быть «защита от дурака» на самом верху. В то же время никакой всеобщей демократии быть не может по той простой причине, что субпассионариев на пушечный выстрел нельзя подпускать к принятию каких-либо решений. Так что общественный механизм будет, и нам предстоит придумать его, запустить, отладить. И, естественно, Контора, как вы выразились. Работающая, как я сказал, в тесной связке с органами, но их не дублирующая. Потому что, грубо говоря, они реагируют, когда что-то уже совершено, а у нас основная работа будет «на опережение», лишь по обнаружению тенденции, когда, юридически говоря, виноватых еще нет. И целью будет, чтобы эти виноватые ими не стали вовсе – отказались от своих заблуждений или же раскаялись, отреклись – карать лишь в самом последнем случае, упорствующих, когда никак нельзя иначе.

– Так это прямо инквизиция какая-то выходит, – крякнул Сирый. – Средневековье.

Мы не звери, что вы, что вы!

Мы везде – но нас не надо замечать.

Днем и ночью мы готовы

Вас самих от ваших мыслей защищать[34].

– Инквизиция? – поднял брови Пономаренко. – А что, в этом что-то есть! Тем более ее никогда не было на Руси, а значит, нет и отрицательного смысла этого слова. Государственная инквизиция; тем более что, как я сказал, религия, секты и всякие там пророки – это тоже наши клиенты. Любое государство обязано бороться с инакомыслием, вопрос лишь, делать это грубо и топорно, проливая кровь и порождая мучеников, или тонко и ненавязчиво, привлекая несогласных на свою сторону. А что до средневековья, то вы ошибаетесь. Идеи и принципы, что я озвучил, взяты мной из книги «Психологическая война» издания ваших девяностых, которая, судя по обложке и отсутствию штампа, находилась в свободной продаже. И предисловию, где сказано: «Для широкого круга лиц, занятых политической деятельностью, конкурентной борьбой, рекламным бизнесом». Так что методы все не наши, а ваши.

Смелкова Анна.

Северодвинск, 22 июня 1943 года

Пошел третий год войны. Два по календарю, а сколько по жизни?

И много лет спустя, вспоминая что-то у нас, будут говорить: «Это было до войны» или «после войны». Но ведь и сейчас мне кажется бесконечно далеким: весна сорок первого, второй курс универа, прогулки по набережной в белую ночь… С Аркашей Манюниным, гордостью нашего курса, будущим академиком и, без всякого сомнения, светилом советской науки. В него были влюблены все наши девчонки, но так вышло, что он жил на Чкаловском, рядом со мной, и часто меня провожал. Хотя мы даже не целовались ни разу, только вели разговоры на всякие умные темы. И если бы не было войны… Впрочем, кто знает, что было бы «если»?

И ведь я встретилась с Аркашей сейчас, в Москве. Он все такой же: сутулый, волосы всклокочены, те же круглые очечки – его из-за близорукости в армию не взяли. Он проездом из эвакуации в Ленинград возвращался – столкнулись на улице, бывает такое не только в романах. Пять минут поговорили, и такое ощущение, что он таким же мальчишкой остался, а я старше его лет на десять. Он умный, хороший – вот только теперь у нас не могло бы быть совсем ничего. Потому что он в тылу, в эвакуации – а я в белорусских лесах с СВТ бегала, а до того в Минске должна была немцам улыбаться: «Чего изволите, герр?»

Жизнь тогда казалась безоблачной, а будущее светлым: можно заниматься чистой наукой и жить как все. А сейчас думаю, а может, меня судьба жить оставила, а не погибнуть как в ином мире – затем, что другая война впереди? Нет, не та, которая там так и не случилась, с атомным апокалипсисом, а незаметная, за умы и души наших людей? Чтобы через полвека те девчонки мечтали выйти замуж за ученых и инженеров, а не за «деловых»?

Ну вот, компьютер загрузился. Ввожу пароль, выбираю и запускаю программу, которую лейтенант Мамаев специально для меня на Делфи написал. Как он мое умение назвал – «продвинутый юзер»? Пользоваться умею, чем показали, а вот самой что-то изменить не получается – Мамаев сказал, чтобы в редактор не лезла и не пыталась, и в конфиг тоже, настройки собью. Ну и ладно, мне хватает…

Чем занимаюсь? В общем, тем же, что в минском подполье, только наоборот. Там по крупицам информации надо было восстанавливать картину – ну, а здесь подсовывать искаженную вражеским шпионам. И если тот американский клоун здесь один, и до сих пор в госпитале валяется – Ленка его подкармливает, Женечкой называет, а попутно впаривает дезу, в виде сплетен и слухов, – то британцев несколько десятков, копают не так нагло, но упорно, по капле, по зернышку собирают те же слухи, а после кто-то, наверное, пытается свести все вместе, как вазу из осколков склеить – полностью не получится, но хоть форму представить. И делают это они в основном через наших девчонок: кто-то, по дурости, бескорыстно, «ай лав ю», а кто-то за барахло, – и если первых я еще понять могу, то вторых, предтеч будущих «интердевочек», придавим после без всякой жалости – все они вот здесь сидят, на карандаше. Вернее, в компьютере – учил меня дядя Саша схемы чертить: кружок с именем и стрелки, кто с кем связан, в каком отношении, какая информация по какой цепочке идет – так много ли на бумаге поместится, а на компьютере без ограничений. Очень легко отследить, чужая информация откуда впервые пошла, а своя чтобы из разных источников друг другу не противоречила, а вроде бы и подтверждала. Хотя, как дядя Саша повторял, «это им надо осколки непротиворечиво складывать, пусть у них голова о том болит». Ну и если что-то правдивое утечет, то утонет в этом море дезы, как в дымовой завесе. Я не знаю, как бы у меня получалось в Минске работать, если бы в гестапо кто-то этим целенаправленно занимался, да еще с компьютером. Помню, у Якова Исидоровича Перельмана была картотека, такая хитрая система из карточек с отверстиями и спиц, которая позволяла мгновенно извлекать из ящика нужное по ключевым признакам; так в компьютере это делается запросто, лишь задать отбор и кнопку нажать.

Наши Николаев освободили и Одессу. И в Белоруссии наступление, скоро ли Минск возьмут? Год еще, и кончится эта война, какая жизнь дальше будет? И чего этим «союзникам» надо, не могут в мире жить? Даже сейчас не только слухи собирают, но и распространяют свои, вредоносные. Например, что Архангельск и земли вокруг будут после сданы англичанам в концессию, в уплату за ленд-лиз. Вот победим, и придется к новой войне готовиться – или такими сильными стать, чтобы никто напасть не решился? На завод пленных французов прислали, так их с немцами в одну бригаду ставить нельзя, до драки доходит. За то, что, оказывается, во Франции Виши до недавнего времени жить было и веселее, и сытнее, чем в Германии – что раньше на армию тратилось, теперь на развлечения и роскошь. Хорош же праздник – под чужим сапогом! А Михаил Петрович говорил что-то: один поход К-25 по деньгам – это как все население СССР твердокопченой колбасой три дня кормить, ну а построить такой корабль, так вообще! И пусть, без колбасы проживем, зато никогда не будет так, как в сорок первом!

Хотя жизнь довоенная сейчас как сладкий сон вспоминается. Вот отчего мне «Сердца четырех» так понравились, даже больше, чем фильмы с Орловой! Год выпуска – лето сорок первого, как раз перед – а на экраны вышла лишь сейчас. Нельзя жить все время как в бою, не выдержать. Как мы с Михаил Петровичем тогда от дождя бежали! Вот серьезный человек, адмирал – а так нравится мне в нем что-то совсем мальчишеское разбудить! Гроза, ветер, молния сверкнула, а мне хорошо так, и он улыбается. Смотрим друг на друга, с меня шляпу сдунуло, и даже бежать за ней не захотелось. Затем дождь пошел, я зонтик открыла, его сразу ветром вывернуло, пришлось в какой-то беседке спрятаться. Вокруг ливень стеной, а мы по-прежнему за руки держимся и целоваться хочется – отчего не решилась, дура? А после дождь кончился, летние грозы долгими не бывают.

Вот повезло мне с родителями, что папа с мамой и друг друга любили по-настоящему, и меня тоже. Оттого жду я, что буду для кого-то самой-самой, единственной и лучшей, и он для меня тоже – и на меньшее не согласна! Ну, а те, кто сошлись-разбежались, это просто люди несчастные, кому не повезло свою половинку встретить. Или кто не любя живут вместе, как жизнью не своей. А вот как мои папа с мамой… За что их убили фашисты проклятые?! Надеюсь, что и от меня полсотни фрау овдовели и столько же киндеров осиротели, а хоть бы и вдесятеро больше – они родителей моих не стоят! Чтобы не было в этой истории, в отличие от той, живых фашистов, а любой, кто высунулся бы, «ветеран СС», заранее писал бы завещание. Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается – ну, может, и я с этим соглашусь, когда наши Берлин возьмут. Мы после по улице шли – я Михаил Петровичу про Белоруссию рассказывала, – он до моего плеча дотронулся, я сначала не поняла. Да нет, не болит, у СВТ отдача слабее, чем у мосинки, бой, правда, хуже, но за триста-четыреста метров в голову попадаю уверенно. Слышала, что даже у мужиков бывает отходняк после первого убитого, а у меня не было. Наверное, потому, что в Минске я на фашистов вблизи насмотрелась – не люди они для меня. Найти бы так же тех, кто виноват, что там, через пятьдесят лет, все рухнуло! И здесь может, если мы ничего не изменим.

Разговор вспоминаю, еще давно, когда на К-25 книги привезли для библиотеки, взамен тех, что «из будущего», которые сейчас в Москве изучают. Одна классика, старье – да нет, товарищи офицеры, читать надо уметь, вопросы-то те же остались, по правде жизни. Товарищ Сирый сказал: «Вот возьмем первую попавшуюся, что это – Тургенев, “Накануне”? Был бы я гениальным режиссером в далеком и непрекрасном будущем, экранизировал бы, отбросив антураж девятнадцатого века и перенеся действие в эпоху позднего застоя. Отец Елены – какой-нибудь начальник средне-высшего звена, парт– или хозноменклатура. Шубин с Берсеневым – обычные совслужащие, кто на работе с девяти до шести. Зоя – обычная студентка, мечтающая, чтобы замуж, дом, дети. Курнатовский – это молодой перспективный второй секретарь, обещающий со временем стать Первым. Инсаров – это какой-нибудь пламенный и твердокаменный революционер из Латинской Америки – “слышишь чеканный шаг, это идут барбудос”, – временно учится в Союзе, но мечтает вернуться и сбросить какого-то диктатора или хунту. Ну, а Елена просто опоздала родиться, в войну была бы еще одной Ульяной Громовой или Любовью Шевцовой, но в позднем Союзе куда податься пассионарной натуре? И вот они встречаются, и в отличие от всяких там лав-стори, только увидели друг друга и – ах! Там, если помните, она сначала цель полюбила, «эти слова даже выговорить страшно, так велики», а уже после человека. Дальше все по сюжету, и ведь никто не сказал бы: “А при чем тут Тургенев?” Ну что, вышел бы из меня Микита Нахалков? Или вот тургеневские же “Отцы и дети” возьмем – нет, тут, пожалуй, уже время перестройки, а не застоя, тогда как раз такие типажи полезли. А слабо взять так же любой роман и на иное время повернуть?»

А я «Накануне» тоже хорошо помню, как там героиня в конце говорит: «А что мне делать в России?» И если то восстание, 1853 года, турки подавили со страшной жестокостью – то, значит, просто не написал Тургенев, как Елена погибла, попавшись озверевшим янычарам. Хорошо еще, если в бою сразу убили, а если живой к ним в руки… Это мне в лесу страшно не было, пока СВТ со мной, и гранаты, убить меня могли бы, но вот поймать – нет! Так каким же болотом должна быть та Россия, чтобы тихой и спокойной жизни там предпочесть такое? И если так, то что же было при «застое»?

Как сделать, чтобы такого не было? Чтобы такие люди не бежали куда-то, а искали свою цель здесь? Ведь если нам удастся этого добиться – это и будет наша главная Победа. Тогда нас не остановит уже никто и ничто.

А после Михаил Петрович афишу увидел и удивился: «“Синие кони на красной траве” – неужели и это здесь поставили?» Еще одна вещь из тех, будущих времен. Все же много там и хорошего было. Сколько я тех книг прочла, фильмов просмотрела, песен прослушала! И ведь кое-что стало уже частью этого времени, или станет скоро – товарищ Пономаренко сказал под большим секретом, что теория «пассионарности» самому товарищу Сталину очень понравилась, так что он приказал Льва Гумилева разыскать, доставить в Москву, создать условия. И добавил, хитро прищурясь: «Только теперь неизвестно, кто главным автором будет – может, даже сам товарищ Сталин, а Гумилеву лишь развить и материалом наполнить, на примере той же Великой Степи. Ну, а если степняки нам действительно ближе, чем Европа, а Чингисхан был никакой не монгол, а тюрок, казах, то есть представитель одного из советских народов? История этого не знает пока, так поищем, найдем!»

А «Синие кони» мне понравились. Хотя я с Михаил Петровичем пошла бы на что угодно – даже когда летели назад, на север, уже в одном самолете, то я думала: если и разобьемся, то вместе. А в пьесе той слова были очень правильные, в конце: «Никто не может помешать победе коммунизма, если сами коммунисты не помешают себе, не сойдут с верной дороги». Мы ведь победим, Михаил Петрович, не только в этой войне, но и в той, за наше будущее? Все мы победы хотим – и я, и вы, и товарищ Пономаренко, и товарищ Берия, вся передовая советская общественность, и сам товарищ Сталин! Нас много, и все мы заодно – а значит, нас не победить. Если только сами с пути не собьемся.

А с Михаил Петровичем мы все же поцеловались. А что после было между нами, и было ли вообще, этого я никому не расскажу.

Каир, штаб Монтгомери.

22 июня 1943 года

Полным ходом шло очередное совещание. Впрочем, «очередным» его назвать было сложно. Штаб не прекращал работу ни днем, ни ночью с того самого момента, как стало известно о предательстве поляков. Эти мерзавцы, которых облагодетельствовали, не пожелали умирать за империю, над которой не заходит солнце! Исключительно благодаря им Лису удалось взять Александрию, причем порт и большинство складов с запасами достались немцам в целости. И тогда остановить немцев, готовых с ходу форсировать Нил, удалось лишь чудом.

Монтгомери помнил, какая паника началась в штабе, когда пришло сообщение, что немцы захватили Александрию и плывут по Нилу сюда. Фельдмаршал приказал выдвинуть на берег танки, подтянуть артиллерию, отразить немецкий десант! После оказалось, что это были беженцы из Александрии, военные и гражданские, но прежде, чем удалось это понять, было потоплено больше половины катеров, лодок и яхт – в тот день крокодилы получили вдоволь еды. Монтгомери знал, что за этот приказ очень многие офицеры его же штаба и армии, имевшие в Александрии знакомых или даже семьи, прозвали его «мясником». Что поделать, война – занятие очень жестокое и грязное!

– Я считаю, джентльмены, что Роммель не станет форсировать Нил прямо здесь, у Каира, – уверенно высказался один из штабных.

– Почему? – прервал его несомненно подготовленный доклад Монтгомери. – У них численный перевес, нет проблем со снабжением и авиация!

Тут фельдмаршал взглянул на представителя КВВС.

– Сэр, мы делаем все, что можем, – пожал плечами летчик. – Ребята взлетают по пять-шесть раз в день. Техники перешли на трехсменный график работы. Для завоевания превосходства в воздухе нам не хватает трех сущих мелочей: самолетов, пилотов и запчастей. Когда у нас их будет в достатке – мы вышвырнем гуннов из этого неба.

Несмотря на все то дерьмо, в котором находились войска Великобритании, джентльмены улыбнулись. Старый добрый английский юмор – это, без преувеличения, один из тех самых китов, на которых покоится империя.

Как бы то ни было – увы, о завоевании превосходства в воздухе пока можно только мечтать. Транспорты с новыми самолетами приходилось гнать вокруг Африки. Чем-то помогут «кузены» – но и им остался только этот же длинный маршрут. Насколько известно было Монтгомери, сейчас дипломаты обговаривали с дядюшкой Джо вопросы снабжения группировки через север СССР и далее через Иран… но проклятые турки смешали все карты.

– Как бы то ни было, – повторил задумавшийся Монтгомери, – почему вы считаете, что Роммель не попробует форсировать Нил прямо здесь? Он вполне может попытаться вытолкать нас. Больше авиации, больше артиллерии, больше солдат.

– Сэр, – штабной стоял на своем. – Роммель так не работает. Лису попросту претит воевать в стиле русских – марш-марш, атака до победного и тому подобное. Готов поставить свою жизнь против зубной щетки Роммеля – он готовит удар выше по течению. А то, что мы здесь наблюдаем… Да, французы, безусловно, пойдут в атаку. Но это будет отвлекающий маневр. А уж учитывая то, что мы здесь приготовили для отпора – будет больше похоже на «атаку легкой кавалерии»[35]. А главный удар Роммель нанесет километрах в тридцати или пятидесяти южнее – вряд ли его войска способны пройти больше без необходимости передохнуть. А так – можно ожидать отвлекающего удара здесь. Они заставят нас втянуться в бои, а потом переправятся на юге и ударят.

– Красиво, – кивнул Монтгомери.

Он чуточку отстраненно и задумчиво глядел в окно приспособленного под штаб обычного, невзрачного домика – люфтваффе уже давно приучило англичан не выделять штабные здания чем-то особенным.

– Красиво и разумно. А вы, друг мой, понимаете, что если мы оттянем часть сил для парирования подобного удара – Роммель вполне может ударить и здесь? Вот просто взять и передумать в последний момент.

– Сэр, – смешался поначалу штабной. А потом, молодец этакий, все же взял себя в руки: – я по-прежнему ставлю собственную жизнь и репутацию против зубной щетки: Роммель так не воюет. Отвлекающий удар – и сразу за ним основной, выше по течению. Если мы не будем к этому готовы – «тонкая красная линия» оборвется[36].

– А что скажут дипломаты? – обратился английский военачальник к представителю Министерства иностранных дел.

Немцы так здорово продвинулись, что поневоле всем приходилось действовать сообща. Так что при штабе находились и высокопоставленный дипломат, и нешуточный чин из СИС. Данные они получали с самого верха и оперативно, пусть и крайне неохотно, делились ими с военными. Жизнь заставит, знаете ли.

– Мы работаем, – скупо ответил дипломат. – Турок предупредили. Они обещали не мешать нашим поставкам, хотя и потребовали определенных уступок. Предложили считать то, что творится, не войной, а этакой помощью нам. Вроде того, что они занимают Ирак, чтобы мы могли освободить силы. Мы торгуемся и давим… ну, в общем, работаем.

– Русские? – резко спросил Монтгомери.

– Я же сказал («Ну-ну, засунь свое недовольство в задницу, штафирка штатская!») – мы работаем. Пока у русских связаны руки на их основном фронте. Но они здорово продвинулись. Очень скоро у Роммеля начнутся проблемы со снабжением – каждого солдата, каждую винтовку, каждую пушку направят на Восточный фронт. Дьявол, – ненароком сорвался дипломат. – Они туда каждый кусок дерьма перекинут, чтобы кидать его в русских!

– Это точно, – заметил все тот же авиационный шутник. – Когда на тебя едет тяжелый русский танк – будешь стрелять в него из всего, что под рукой, и кидать в него дерьмом. Благо дерьма будет предостаточно.

Нехитрая шутка разрядила возникшее напряжение. Искренне и от души смеялись все, кроме командующего. Монтгомери же вновь задумался.

Думай, фельдмаршал, думай. Так уж случилось, что именно тебе предстоит если и не переиграть Роммеля, так свести партию с ним вничью. На тебе ответственность за миллионы жизней «неарийцев», которые в случае победы гуннов обречены. Обречены даже эти придурки лягушатники, пусть они пока что это и не поняли.

Думай, фельдмаршал. И – не ошибись.

Англичане не были трусами. А Монтгомери, в этой реальности получивший фельдмаршальское звание на год раньше, «авансом» за Тунис, был достаточно грамотным полководцем. Может быть, слишком осторожным, но не бездарностью. Он правильно разгадал замысел немцев и принял вполне адекватные меры. Но дьявол – он в мелочах, а чтобы все их учесть, нужен опыт, которого у англичан не было. Ну не вели англичане до того широкомасштабной сухопутной войны: и Франция сорокового, и Африка три последних года (причем первый против итальянцев) по размаху и близко не стояли с Восточным фронтом. Это было правильное решение – поставить вдоль берега выше по течению Нила наблюдателей, чтобы немедленно обнаружить попытку переправы немцев через реку, и две бронебригады, выделенные в мобильный резерв, лишь ждали приказа немедленно атаковать и уничтожить противника, не дав ему зацепиться за этот берег. И наблюдателям была придана охрана, но телефонная связь у более чем половины постов в отсутствие радио была грубейшей ошибкой, причем патрулирования проложенных линий не предусматривалось. В охрану были выделены солдаты тыловых подразделений. Маскировке не придавалось значения: нередко эти солдаты, предоставленные самим себе вдали от начальства, в тихом углу, открыто болтались по берегу, ловили рыбу и даже купались, кинув в реку пару гранат, чтобы отпугнуть крокодилов. Еще одной ошибкой было, что позиции для постов оборудовали египтяне – ну, это святое: белый человек не должен работать, если рядом есть туземцы! А жители Египта англичан, мягко скажем, не любили, зато готовы были приветствовать любых врагов своих хозяев, особенно если эти враги далеко и простым феллахам нечего с ними делить. И еще англичане, сами весьма почитая войска спецназначения, оказались не готовы к противодействию таким же от противника, ну мало встречались они с «Бранденбургом»!

В итоге в час икс английские посты на достаточно широком участке были безжалостно ликвидированы. Не везде вышло бесшумно – тут работали в большинстве не немецкие диверсы, а египетские «партизаны», которым даже после обучения у инструкторов вермахта было далеко по мастерству до советского осназа. Очень во многих местах британцы сумели дорого продать свою жизнь; но это не сыграло роли, поскольку связь была уже перерезана или заглушена – с Восточного фронта немцы вынесли достаточное представление, что такое радиовойна. И 22-я британская бронебригада, поздно получив приказ, в попытке контратаковать наткнулась уже не на авангард, не успевший еще закрепиться, а на подготовленную противотанковую оборону – «крусейдеры», идущие в атаку без поддержки пехоты, вспыхивали как спички, их броня не держала 50-миллиметровый снаряд немецких противотанковых пушек. А когда по спешно наведенному понтонному мосту на плацдарм пошли танки и мотопехота, и на поле боя появились «тигры», положение англичан стало безнадежным.

Западный берег Нила, напротив Каира.

22 июня 1943 года

«К берегам священным Нила…» Этот мотивчик, наигрываемый солдатами на губных гармошках, уже раздражал. Нил совершенно не казался «священным» и больше был похож на огромную грязную канаву. И еще крокодилы – эти твари нападают даже на лодки, не то что на пловцов. Оставалось надеяться, что постоянные обстрелы и взрывы снарядов в воде на недолетах сильно убавили крокодилье поголовье.

– Цивилизованный человек всегда уступит в бою варвару, потому что ценит жизнь со всеми ее удовольствиями, которая дешева для дикаря. И культурный человек по природе индивидуалист, варвары же приучены к стадности. Именно потому варвары римляне победили эллинов, а затем, цивилизовавшись, проиграли германцам. Теперь на нас надвигается новое нашествие, которое затмит ужасы падения Рима. Бедная Европа, что останется от нее, когда по ней пройдутся жаждущие мщения русские орды? Цивилизованным странам надо было решить русскую проблему еще в прошлом веке, разделить и колонизировать Россию, как Африку, Индию или Индокитай. Но мы, европейцы, всегда были слишком заняты собственными делами, и русские были для нас или живущими вдали варварами, или пешками в наших играх.

Французик раздражал еще больше. Мнит себя Наполеоном, гонору не меньше, а дела… Хотелось оборвать его разглагольствования резко и грубо, по-фельдфебельски. Но нельзя при подчиненных: надо, чтобы этот лягушатник завтра гнал своих «пуалю» в бой с рвением, а не по приказу, чтобы меньше было потерь среди своих, немецких солдат. Так что потерпим его болтовню как зудение комара.

– А надо было еще сто лет назад, после взятия Севастополя, идти с армией на Петербург и посадить на русский трон своего губернатора или князька-марионетку, как мы позже сделали во Вьетнаме. Но Наполеон Третий, правивший нами тогда, был лишь бледной тенью своего великого дяди. Прояви он большую решимость, мог бы так же пройти до Москвы, и что стоили бы русские кремневые ружья против наших штуцеров? И мы имели бы сейчас еще одну Африку, разделенную на колонии – до самой Сибири.

Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель, командующий группой армий «Африка», обозревал в стереотрубу дальний берег. Британцы укрепились хорошо, были видны несколько линий траншей, многочисленные дзоты, блиндажи, позиции орудий ПТО, колючая проволока и наверняка минные поля – это не считая самих зданий города, подготовленных к обороне. Положительным моментом было то, что маскировка почти отсутствовала, цели были хорошо различимы. При хорошей корректировке артиллерия перемешает там все с землей за пару часов.

– Нацист ли я, господа? Это же «бремя белого человека», его право владеть миром! Ваш фюрер всего лишь сузил границы расы хозяев до единственной нации – что, смею заметить, было ошибкой. Культурные нации должны решать спорные вопросы без ожесточения, с соблюдением правил, как положено между своими. И помнить даже в войне, что они свои – как мои предки за последние триста лет верно служили своей шпагой Франции, Испании, Австрии, Британии и еще десятку европейских стран, ни разу не замарав своей чести – уйти к новому сюзерену строго по окончании срока контракта или повинуясь неодолимым обстоятельствам, как, например, взятие в плен – и случалось, что в сражении узнавали бывших сослуживцев, воюющих на другой стороне. Славяне же воюют, как дикари, совершенно безжалостно – а потому не могут считаться белой расой, несмотря на цвет кожи…

«А поляки разве не славяне? – подумал Роммель. – Из-за того идиотского фарса мы потеряли сутки, которых, очень может быть, нам не хватило, чтобы ворваться с ходу на тот берег. Поляки охотно шли на сотрудничество, в марше на Александрию вперед выдвигались бывшие польские танки и машины, дезинформирующий радиообмен также был организован без труда. И люфтваффе не подкачало, надежно прикрыв колонны не только от бомбардировщиков, но и от воздушной разведки. До самой Александрии дойти не удалось, конечно, однако и почти полсотни километров из семидесяти, которые мы прошли незамеченными, значили очень много. Наспех выставленную оборону смяли легко. Что-то британцы успели все же поджечь и взорвать, но очень немногое. И еще стреляли в порту, у складов, на улицах, а по каналу Эль-Махмудие к Нилу отплывало все, что могло держаться на воде; кто-то бежал на острова дельты, а самые резвые спешили в Каир, к цивилизации – им не повезло больше всего. Сначала Гагенбек приказал пресечь это безобразие – переправочные средства будут остро нужны на Ниле. Порядок был быстро восстановлен, а одна рота, погрузившись на захваченные яхты и катера, устремилась в погоню за беглецами. Кого-то удалось догнать, и лишь немногие англичане успели пристать к берегу и сбежать, большинство же сдавались смирно. Тем же, кто удирал быстрее всех, больше всего и не повезло: перепуганные англичане приняли их за десант и расстреляли своих же. Однако ясно было, что с ходу форсировать реку не выйдет, хотя, как докладывали летчики, укрепления на восточном берегу еще не были закончены, похожие на огромный муравейник – столпотворение, где копошились с лопатами тысячи спешно согнанных на работы египтян. Армия «Африка» застряла на три недели, а вот-вот должно было начаться половодье, когда Нил разливается чрезвычайно широко.

Хорошо хоть порт Александрии был взят почти в сохранности, и появилась возможность везти снабжение почти к линии фронта – пополнение, боеприпасы, саперно-переправочное имущество. Пленные поляки и мобилизованные жители Александрии построили вдоль Нила рокадную железную дорогу. Труднее было с переправочными средствами, но что обнадеживало, в воздухе преимущество явно склонялось на сторону люфтваффе, как и в артиллерийских дуэлях – хотя англичане не теряли времени, копая с усердием кротов, их положение нельзя было назвать завидным. В Ираке турки подошли наконец к Багдаду, причем курдское население северных провинций оказало захватчикам поддержку. А еще эти же турки пропустили в Сирию четыре дивизии войск Виши, и там тоже шли бои, голлисты отступали. Наконец, на бирманском фронте резко активизировались японцы, а в Индии началось брожение, грозящее перейти в массовые беспорядки – что тоже потребовало привлечения войск. Реальным же следствием было то, что британцы на Суэцком фронте испытывали явный недостаток в авиации и боеприпасах, и не могли рассчитывать на резервы.

– …Таким образом, лучший выход для цивилизованной нации – это использовать варваров как дешевое пушечное мясо. Благо варварские царьки и верхушка часто смотрят на нас с почтением и за пару самых общих слов и ничего не обязывающих жестов готовы лить кровь своих подданных, лишь бы их признали культурными людьми. Что смешно: ведь наряди негра во фрак, он все равно не станет джентльменом. И каким подарком для европейской цивилизации было маниакальное желание России стать признанным членом европейского концерта, ради которого она соглашалась на многое, как бегущий за подвешенной морковкой осел!

– Генерал, я жду от вашей дивизии самых активных действий, – Роммель оборвал наконец француза. – И помните, что не сотни веков, а воля нашего великого фюрера смотрит на вас с вершин этих пирамид. За Еврорейх, господа! Будем же достойны всеевропейского братства по оружию! Но если вы не покажете должной решительности, то я лично вам не позавидую, да и вашей Франции тоже. Фюрер не потерпит еще одного Днепра, где именно вы, французы, пропустили русских, нанесших нам удар в спину. Так не позвольте же Франции утратить в наших глазах свою ценность как союзника.

Здесь, где кратчайшее расстояние до Суэца, будет отвлекающий удар. Британцы этого и ждут, на переправе будет кровавая баня – для французов. А настоящий удар нанесем южнее, у Хельвана, там укрепления слабее, а пройти тридцать километров по пустыне не столь большая проблема, если британские позиции берутся во фланг. Снарядов должно хватить, чтобы смешать там все с землей, да и птенчики Геринга постараются.

Ну, а лягушатникам – умирать во славу… Как сказал фюрер, Еврорейх для немцев, а не для всяких там. В мире есть лишь одна справедливость – справедливость силы. Если кого-то пока не завоевали, «не сделали из него Африку», то это значит, что было не по зубам. А если слабый владеет чем-то, не в силах удержать – то это и есть настоящая несправедливость, которая должна быть искоренена.

Правый берег заволокло дымом, артиллерия не жалела снарядов – спасибо англичанам, бросившим в порту Александрии громадные склады с военным снаряжением и боеприпасами; трофейных пушек тоже было в достатке. Пикировали «штуки», с воем заходя на цель, но огонь британцев почти не ослабевал. Воды Нила были красными, как много лет спустя говорили в Каире. Как и следовало ожидать, успех французов был более чем скромен, при огромных потерях; но на юге две немецкие дивизии взломали английскую оборону, захватив плацдарм четыре километра в ширину и три в глубину. На следующее утро был наведен мост, по которому на тот берег пошли танки и артиллерия. «И тут русские, – подумал Роммель, – трофейный понтонный парк, захваченный еще в сорок первом под Киевом; поразительно, что у саперов Рейха нет средств для переправы тяжелых “тигров”», – и надежно запечатать плацдарм англичане уже не имели ни времени, ни сил.

Двадцать четвертого июня немцы ворвались в Каир. В городе уже шли бои между английским гарнизоном и взбунтовавшимися египетскими войсками, когда формально нейтральный Египет объявил о «выдворении» со своей территории всех воюющих сторон – естественно, что реально это касалось одних лишь англичан. Кроме того, бесчинствовали шайки мародеров, жаждущих свести счеты с белыми «эфенди» и пограбить их имущество, причем египетская армия приняла самое живое участие в этих беспорядках. Защитники европейских кварталов, кто не решился сдаться на милость победителя, были расстреляны немецкими танками. Убежавших в пустыню в надежде пешком дойти до Суэца, убивали или ловили бедуины, которым немцы успели пообещать плату за голову каждого «инглези». Эти простодушные дети пустыни часто понимали слова буквально, принося отрезанные головы и требуя деньги; скелеты самых невезучих находили в песках и через тридцать, сорок лет – сколько их там осталось, не знает никто.

Суэц держался до двадцать шестого июня. Английский флот поспешил уйти в Красное море, один лишь старый французский линкор «Лоррен» вел огонь по наступающим немцам: 340-миллиметровые снаряды мешали пехоту с землей, выводили из строя танки даже при близком разрыве. Но зенитное вооружение ветерана прошлой войны было слабым и не годилось против пикировщиков. В экипаже остались одни добровольцы, знающие, на что идут. Линкор затонул в канале, блокируя фарватер, из команды спаслось меньше сотни человек, и почти все они были после расстреляны обозленными немцами. В живых остались лишь те, кто, добыв катер, ушли в Красное море и были подобраны британским эсминцем.

Тридцатого июня в Каире состоялся парад. Сам Муссолини, прибывший в Александрию на борту флагмана итальянской эскадры, новейшего линкора «Рома», произнес напыщенную речь: «Гордитесь, потомки римлян, вы оказались достойны своих прадедов!» Итальянские солдаты и офицеры, в большинстве – сытые и отдохнувшие – были очень довольны – до чего приятная штука эта война, ничего похожего на то, что по слухам и редким письмам происходит в далекой и ужасной России. Роммель посмеивался – этот индюк может кричать что хочет, реально же ему достанется лишь то, что позволит взять фюрер. Пусть пока потешится союзник, все равно от его вояк на фронте толку мало. Тем более что эти итальяшки сейчас собираются на свою войну – освобождать Эфиопию. Да ради бога, меньше будут путаться под ногами!

Немцев на параде было мало, их дивизии стояли сейчас под Иерусалимом, пополняя запасы, приводя в порядок матчасть и готовясь к броску на Ирак. Зато после итальянцев по площади прошли какие-то люди в черном, самого разбойничьего вида – свежесформированный Арабский Легион СС под командой новопроизведенного штурмбанфюрера Гамаля Абдель Насера, бывшего капитана египетской армии и большого поклонника фюрера и Рейха[37]. На взгляд Роммеля, к фронтовой службе это воинство было абсолютно непригодно по причине полного отсутствия выучки и дисциплины, но с задачей поддержания порядка на оккупированных территориях должно было справиться отлично. Тем более что СД уже донесло, что своим главным и заклятым врагом штурмбанфюрер Насер считает палестинских евреев и готов приложить все рвение, чтобы никого из них на священной земле не осталось.

Враг был разбит, впереди были Иерусалим, Дамаск, Багдад. А дальше – возможно Тегеран, Баку, Тбилиси?

Нью-Йорк, отель «Хилтон».

1 июля 1943 года

– Господа, надеюсь, что причина, заставившая собраться нас здесь будто каких-то гангстеров[38], достаточно уважительная? – произнес толстяк с неизменной сигарой, очень похожий на Черчилля. – А то я, знаете, человек очень занятой.

– Время не терпит, – ответил второй, по виду лощеный британский аристократ. – И поверьте, я своим временем дорожу не меньше. Потому я и настоял на этой встрече. События развиваются слишком быстро и непредсказуемо, я про Старый Свет говорю. И про контракты, которые вы заключили с русскими.

– А что вам до моих дел? – с вызовом спросил коротышка. – Я же не спрашиваю, что за бизнес у вас во Франции, которым занимаются ваши люди под вывеской «аргентинцев». Хотя в прошлый раз мы договорились с нашим противником в этой войне дел не иметь!

– Только вот кого считать противником? – ответил «аристократ». – Ситуация начинает мне не нравиться всерьез. Вам не кажется, что мы поставили не на ту лошадь? И русские, раздавив Еврорейх, сами займут его место, став для нас намного более опасным конкурентом. Не пора ли перейти к политике сдерживания этого быстро растущего монстра, допустив, что с Германией он справится сейчас и сам.

– С Еврорейхом, – поправил третий, джентльмен с военной выправкой. – Мне так не кажется. Пока что игра все же идет на русском поле, и Еврорейх явно ведет по очкам. А главное же, по всем основополагающим показателям, как промышленная мощь и людские ресурсы, у него значительное превосходство. Да, гунны потерпели на Днепре очередную тактическую неудачу – но стоит им собраться с силами, как русским придется туго. А нам сейчас абсолютно нечем похвастать на поле боя.

– Кто уверял, что через неделю Португалия будет наша? – спросил «аристократ». – Лучшие наши войска, отборные десантные дивизии, какие сумела выделить Америка – и что в итоге? Вместо бешеной дикой кошки мы выбросили на вражеский берег полудохлого кита! Причем даже в Объединенном Штабе, такое у меня впечатление, сама мысль о наступлении оттуда вызывает панику. Геббельс по радио и все газеты Еврорейха уже изошлись желчью по поводу такого «второго фронта». И это при том, что против нас там стоят даже не немцы, а большей частью испанцы! Для которых эта война уже приобрела характер мести за Кубу и Филиппины.

– Снабжение! – напомнил военный. – Господа, сейчас не времена Наполеона. Лихие сабельные атаки давно ушли в прошлое, на поле боя все решает техника. Мы же не русские, чтобы, как писали с их фронта, «расходовать один снаряд в день»! Знаете, сколько снарядов нужно выпустить во врага для простого удержания фронта? А для наступления? Учитывая, что линия соприкосновения с противником удлиняется и удаляется, а каждый снаряд и патрон еще должен быть привезен! Уверяю, что наша португальская армия делает все реально возможное – при существующем снабжении. Увеличьте подвоз в разы – и мы выбросим гуннов с Пиренеев. А пока подвозимого едва хватает держать существующий плацдарм. И не дай бог коммуникация прервется – тогда придется капитулировать. Не идти же врукопашную против танков? Генералов можно понять – они сейчас в положении должника, когда один просроченный платеж, не дошедший конвой означает банкротство, крах.

– И Марокко тоже? – спросил четвертый джентльмен, лицом похожий на бравого ковбоя из вестернов. – Позвольте спросить, а что тогда вообще делают там наши американские парни?

– Вложение в будущее, – сказал аристократ. – Согласитесь, что Доктрина Монро для Америки уже тесна. И потому меня беспокоит: разгромив Еврорейх, не освобождаем ли мы место для русских? Не случится ли, что они будут брать Париж, когда мы еще не выйдем из Португалии? Если у них и дальше пойдут такие успехи.

– Да с чего вы взяли! – воскликнул военный. – Остаюсь при своем мнении: Еврорейх рано списывать с доски! Вам напомнить, что такое германская военная машина? Сильнейшая сухопутная армия мира, промышленность всей Европы, а теперь еще оказывается, не самый последний флот! По нашим расчетам, Гитлер может выставить и вооружить десять миллионов солдат. И у него не самые плохие генералы, судя по тому, что творится в Египте. Ну, а русский фронт – так от неудач никто не застрахован.

– А все же? – не унимался «аристократ». – Если Еврорейх – колосс на глиняных ногах? Ну, как Персия перед разгромом Александром Македонским. И силы тоже казались неравными, вот только, чем кончилось, все помнят? Рассказать вам, что мои люди увидели во Франции? Не только полное отсутствие желания сражаться и умирать за Еврорейх, но и вообще признания его интересов своими. Правда, говорят, это было в самом начале: и подъем духа, и даже воспоминания о славе Наполеона. После Днепра же, где погибло четыреста тысяч французов как в битве за Верден, с ужасом спрашивают, какова же будет Сомма этой войны? Доходит до того, что арестованных за саботаж, «за непочтение к Рейху» и прочие грехи прямо спрашивают: концлагерь или Восточный фронт? А кто не годен к службе, забирают на трудовую повинность, ну как наших безработных во времена депрессии – они заняты или на тяжелых работах, вроде строительства дорог и мостов, или находятся на казарменном положении при фабриках, в отрыве от семей, по сути, на положении арестантов: не получая платы, лишь койку и еду, под угрозой наказания «за дезертирство». Это называется «мобилизация промышленности в интересах войны».

– Бред! – сказал толстяк. – Как вы это представляете, при современной промышленности – и рабский труд? Без всякого гуманизма, просто очень неэффективно. Какое будет качество продукции при такой практике? Вы уверены в достоверности ваших сведений?

– Уверен, – ответил «аристократ». – Пока так поступают лишь с наказанными за какую-то провинность, но ходят упорные слухи, что скоро это ждет всех не занятых на военных производствах: кого не на фронт, тех на трудовую повинность в интересах фронта. И зная немецкую склонность к порядку, в это можно поверить. По крайней мере в это верят во Франции, Бельгии, Голландии, Дании те, кто говорили с моими людьми. Да, это чудовищно неэффективно и, скорее всего, вызовет всеобщее возмущение. И что тогда останется от единства Еврорейха?

– Не согласен! – возразил военный. – Есть недовольные, и что? По сути, все искусство политики – это как раз и есть умение ездить на чужой спине. В армию по принуждению, и что с того? Во времена Нельсона именно так набирали матросов в лучший в мире, победоносный британский флот. Да и наша армия в войну за освобождение негров комплектовалась таким способом, это разве мешало ей побеждать? А армия Фридриха Прусского, тогда сильнейшая в Европе? Давайте считать лишь те факторы, которые реальны. У Еврорейха есть солдаты? Есть промышленность, способная в достатке снабдить армию оружием? Есть военная организация, лучшая в мире – надо ли кому-то объяснять, что такое германский штаб? Ну, а замотивировать толпу идти в бой – это, знаете, вторично, было бы кого!

– Поддерживаю, – сказал «ковбой». – Полезно иногда интересоваться наукой, тут яйцеголовые очень интересную теорию открыли. Что война, политика, торговля подчинены одинаковым математическим закономерностям. Общеизвестно, что, вложившись в рекламу, можно продать сколь угодно гнилой товар или, допустим, сделать так, что ниггера выберут президентом Соединенных Штатов…

– Не вздумайте об этом заявить публично, линчуют! И никакая полиция не защитит.

– Я сказал «предположим». Хотя если в другой стране можно было сделать президентом фальшивомонетчика, бандита и убийцу – то, чисто теоретически, были бы деньги и желание… Так вот, применительно к войне, мотивация человеческого ресурса достигается точно таким же способом, как продается товар или приобретаются голоса электората на выборах. Если ваши солдаты недостаточно хотят идти в бой, значит, нужно всего лишь потратиться на рекламу, то есть пропаганду. Следовательно, для Еврорейха проблема чисто техническая – внушить французам, и кто там еще, что воевать не жалея себя для них самый лучший выход. Ради интереса я велел умникам просчитать будущий ход этой войны, при условии выбора немцами самого эффективного пути из возможных. Игра с формулами и коэффициентами убедительно показывает вероятность победы Еврорейха над русскими от семидесяти трех до восьмидесяти пяти процентов – учитывая валовой продукт, чисто военное производство, мобилизационный ресурс, «коэффициент мотивации в зависимости от расходов на пропаганду» и среднемесячные потери сторон с самого начала.

– Верится слабо, – сказал «аристократ». – Как уложить сюда тот факт, что уже полгода подряд у русских идут один победы?

– Везение, по-научному «флуктуация», – отмахнулся «ковбой». – Математика – это наука точная. Или вы можете назвать какой-то новый фактор, начавший играть за русских именно в это время? За случайными победами обязательно последует поражение, это следует из теории вероятности.

– Хотелось бы надеяться, что вы окажетесь правы… Ваши умники уверены, что учли все факторы?

– Слушайте, хотя я и не Марлборо или Веллингтон, но хорошо знаю, как управлять электоратом. Или кто-то сомневается в самом принципе, что, потратившись на рекламу, можно убедить толпу в чем угодно? Главное, что задача, стоящая перед немцами, имеет решение – при их правильной игре! И с нашей стороны, будет крайне неосторожно строить свою политику в расчете на то, что гунны его не найдут.

– Зато найдем мы, – вставил военный. – А ваши умники могут просчитать наше решение проблемы? Как в тридцать девятом, если помните: британские самолеты тоннами сбрасывали на Германию листовки, уверяющие, какой Гитлер плохой, не подействовало. Теперь вместо листовок будут падать бомбы и для каждого немца станет реальным, что в том случае, если он продолжит отдавать свой голос «плохому парню Адольфу» и его политике, его собственный дом будет разрушен, его семья убита и сам он может умереть. Сколько, по вашим формулам, потребуется бомбовых ударов, чтобы принудить Рейх к капитуляции? А чисто теоретически пока рассчитать подобное решение для Англии или России? Армия могла бы эту работу официально заказать и щедро оплатить.

– Договоримся, – уверил «ковбой». – Так все же, что решим с русскими? Я бы пока поостерегся, по крайней мере пока положение Еврорейха далеко не бесперспективно. Фронт все же еще на русской территории, и лично мне пока слабо верится в падение Берлина. Опять же вспомните историю – Наполеон потерял в России всю армию, однако потребовалось еще целых два года, чтобы его разбить, причем совместными усилиями не одной России, но и Австрии, Пруссии, Англии. А потому даже выход русских на их границу еще не значит ничего. И кстати, мне донесли, что в Москве, с одобрения русского вождя Сталина, вышла книга про их Кутузова и фильм по ней же – с последними словами этого их генерала, что «нечего нам делать в Европе, остановиться бы». А в России ничего не делается просто так – это намек? Кому, Гитлеру или нам?

– Русские уже дали разъяснение нашему послу, – ответил военный. – Эта война слишком дорого им обходится, слишком большие потери они понесли. Освобождение собственной территории остается для них священной задачей, но вот что будет после… Наряду с «ястребами» в русских верхах образовалась партия «голубей», желающих скорее заключить мир. А Сталин во время идущей войны категорически не желает, да и, наверное, не может отдать на заклание ни успешных генералов, ни хороших хозяйственников, он слишком хорошо помнит сорок первый год.

– И что же он хочет?

– Увеличения наших поставок. Не оружия – как заявили русские: «Возможно, вам оно сейчас нужнее», – но стратегических материалов. И продажи им оборудования – за золото.

– Не только за золото, – вставил «аристократ». – А не подскажете ли, какую долю они покрыли доходом от «Индианы Джонса»?

– У моих русских партнеров есть пословица: «Кто первым встал, того и тапки», – отрезал толстяк. – Или у нас в Америке кто-то осуждает бизнесмена, совершившего удачный бизнес? Вы что-то имеете против фильма, от которого в восторге все Штаты? Скажите это зрителям – и я посмотрю, кого линчует толпа.

– С этим фильмом, кстати, слишком много вопросов. Снят шедеврально, но совершенно в не характерной для русских манере. Имена сценариста, режиссера, актеров неизвестны. Фирма – некий «СовЭкспортфильм», неизвестный никому из русской же кинобогемы. Мало того, артикуляция актеров показывает с достаточно высокой вероятностью, что они говорят на английском языке – это как вы объясните?

– А никак, – развел руками толстяк. – Я купил качественный товар, и меня не интересует его происхождение, если оно не предосудительно. Никто ведь не заявил об украденной собственности, так какие вопросы?

– Например, о судьбе наших американских граждан, если слухи верны, – заметил «аристократ». – Как когда-то у русских помещиков были целые театры из крепостных рабов, и вроде бы очень неплохие. Вряд ли публике понравится, что сегодня в русском ГУЛаге страдают американцы, поверившие посулам Сталина в депрессию, приехавшие в Россию и сгинувшие там в тридцать седьмом. Вместе с русскими безвестными талантами, которых палачи от НКВД сообразили не гноить на лесоповале, а использовать по профессии. По крайней мере среди русской же богемы именно это мнение преобладает. И если этот фильм действительно снят нашими американскими гениями, которые мучаются сейчас в русском рабстве вместо того, чтобы быть звездами в нашем Голливуде, товар получается с душком…

– В долю не возьму, не надейтесь! – бросил толстяк. – А если шум поднимете, засужу. Если у вас не будет неопровержимых доказательств вместо слухов.

– Докажем, – ответил «аристократ». – И быстрее, чем вы думаете.

– Господа, так все же что будем делать с русскими? – вернулся к вопросу военный. – Мое мнение, пока оставить как есть. Если они не блефуют и действительно дойдя до границы заключат сепаратный мир и оставят нам и «кузенам» самим разбираться с Еврорейхом. Сейчас такая перспектива кажется мне совершенно не привлекательной.

– А перспектива захвата русскими всей Европы?

– Более далекой, чем первая. И что интересно, совершенно ее не исключающей. Представьте, что сегодня русские заключают с Рейхом мир, и смотрят, как мы и гунны взаимно истощаем друг друга. А, допустим, через год, отдохнув и накопив силы, снова вступают в войну и прибирают к рукам все, что плохо лежит у их границ. Между прочим, я совершенно не верю в возможность владения русскими Европой, у них для этого, тем более после потерь войны, совершенно не хватит ресурсов. Но вот воссоздать Российскую империю в прежних границах, присоединив Финляндию, Польшу, сферы влияния в Маньчжурии и Иране, и даже давнюю мечту русских царей – Проливы, это вполне реально. Понятно, что для «кузенов» это весьма неприятно, но, положа руку на сердце, чем это мешает нам? Может, действительно, позволить усатому русскому Вождю забрать мелочь, какую он хочет – ради того, чтобы он в сговоре с другим усатым не помешал бы нам взять все?

– Хорошо, тогда отложим. До прояснения позиции русских на ожидаемой конференции насчет послевоенного устройства мира. Когда Сталин возложит на себя определенные обязательства, пространство его маневра сузится намного. А пока лучше не злить медведя. Я это про турок говорю!

– А что турки? – удивился «аристократ». – Им же было сказано…

– Что мы ничего не имеем против, если они немного потрясут «кузенов», – докончил военный. – Ну а после будем посмотреть, ведь наши устные обязательства не будут иметь юридической силы? Но вот если они, поддавшись на уговоры Берлина, объявят войну русским, это, скорее всего, завершится тем, что русские сами, без нашего дозволения, возьмут Проливы, и я очень сомневаюсь, что отдадут назад. А вот будет ли Сталин вступаться за Ирак – это вряд ли.

– Если гунны соединятся с джапами, это будет плохо и для нас, – заметил «ковбой». – Может, стоит помочь «кузенам»?

– Как? – поинтересовался военный. – Сделать на Тихом океане больше того, что уже делается, пока нереально. Можем увеличить поставки «кузенам» собственно вооружения. Но что-то говорит мне, что через Иран гунны не пройдут, против русских им явно не везет. И для джапов Индия слишком большой кусок, чтобы ее проглотить. Так что предполагаю, что соединения фронтов не случится, хотя «кузенам» будет очень несладко. Но это ведь их проблемы?

– Принято, – подвел итог «аристократ», при молчаливом согласии всех. – Ну, и последний вопрос – это итальянцы.

– А что, они уже просят сепаратного мира?

– Нет, пока лишь осведомляются через посредников о позиции нашей и «кузенов» в случае применения Италией химического оружия сугубо против «дикарей». Для нас важны несколько тысяч или даже миллионов потравленных эфиопов?

– Ниггеры есть ниггеры, – пожал плечами военный. – И опять же, нас это к чему-то обязывает? Всегда могут найтись какие-то пострадавшие белые, солдаты или даже лучше – миссионеры. Идеалисты, кто лечит и учит бедных туземцев, погибшие ужасной смертью от бесчеловечного оружия. После чего мы сделаем с Италией все, что нам угодно и что потребует текущий момент.

– Не нравится мне это, – покачал головой «аристократ». – А если ситуация выйдет из-под контроля? И не может ли это быть хитрой игрой Гитлера – подставить вместо себя друга дуче, а самому остаться в стороне? Если «итальянские» химические бомбы завтра полетят на головы британцев и русских.

– Ну не настолько же дуче глуп, – отрезал военный. – Чтобы не понимать, что после этого все забудут, что на карте была когда-то такая страна Италия. Оставить как есть – если хочет опять травить эфиопских ниггеров как саранчу, пусть травит. А мы посмотрим.

– Нет возражений, – подвел итог «ковбой».

Вивьен Ли, Русское Чудо. Глава из книги «Моя жизнь в кино».

Лондон, 1970 (альт-история)

После возвращения из Гибралтара я не могла спокойно спать. Мне постоянно снились взрывы бомб, пламя, крики горящих заживо людей. Впервые я столкнулась с войной так близко – смерть прошла краем, едва не захватив меня с собой. Оплот Британии, неприступная крепость, стоявшая там двести лет, огромные корабли с большими пушками, тысячи наших отважных парней, моряков и солдат – все оказалось пылью. Было невыносимо думать, что все, кто аплодировали мне в тот вечер, уже мертвы. И тот, кто спас меня, вытащив из воды – после, в Англии, никто из живых не признался в этом поступке. Никто так и не узнал его имени.

Британия, владычица морей? Но я никогда не забуду беспокойства, и даже тщательно скрываемого, но все же заметного страха офицеров «Хоува». Наш корабль был поврежден немецкими бомбами и, как мне сказали, не мог развить полный ход, и что-то случилось с наведением пушек – так что если мы встретим немецкую эскадру, потопившую «Айову», то, скорее всего, погибнем. Чтобы британский моряк боялся встречи с врагом?

Мне ответили, что боятся исключительно за меня. «Мы принесли присягу умереть за Империю, а что будет с вами, дорогая Скарлетт (меня часто называли этим именем)? У немцев нет ни жалости, ни чести, зато доблестью считается жестокость – это звери, а не люди, они расстреливали в воде спасающихся с «Элизабет». А потому страшно представить, милая Скарлетт, что будет с вами, окажись вы на немецком корабле. Уж поверьте, что никакого почтения к вам эти дикие гунны испытывать не будут».

Тогда мне стало страшно. Мир рушился. На старую добрую Англию, с ее традиционными ценностями, надвигалась тьма, подобная гуннскому нашествию. Пала Мальта, потоплен «Герцог Йоркский», нас разбили в Тунисе, пал Тобрук. Может быть, грядет новая эпоха, как было при падении Рима, когда дикие варвары в звериных шкурах жгли дворцы и колизеи, резали философов, тащили в рабство знатных патрицианок? Через века эти варвары стали цивилизованными французами, англичанами, итальянцами, да и теми же немцами – но эти века были подлинно страшны. Что, если история идет по кругу и начинается очередной закат цивилизации, в котором виноваты мы сами, своей слабостью, утонченным бессилием, всем этим декадансом, извращениями, желанием «оставить как есть»? И перестав отвечать на вызовы, бросаемые нам временем, мы сами дали волю Зверю хаоса и разрушения, который был в нас всегда…

В Америке один человек рассказал мне старую индейскую, а может, и не индейскую, притчу. Что в каждом человеке идет борьба, очень похожая на борьбу двух волков. Один волк представляет зло – зависть, ревность, сожаление, эгоизм, амбиции, ложь… Другой волк представляет добро – мир, любовь, надежду, истину, доброту, верность… А какой волк в конце побеждает? Всегда побеждает тот волк, которого ты кормишь.

Что, если приговор нам уже вынесен и его не отменить? Тьма растет, захватывает мир. И если нам еще хватит, то нашим детям уготована участь «низшей расы», рабство или смерть на черных алтарях? Германцы той, прошлой, Великой Войны все же оставались людьми, христианами. Эти же волей своего бесноватого фюрера открыто поклоняются неким черным богам, принося им кровавые жертвы! А Бог просто махнул рукой на этот мир.

Живем лишь раз, и если все гибнет, так проведем остаток дней с максимальным удовольствием! Чтобы не видеть, забыть – есть спрос, публика с охотой смотрит именно такие фильмы, сладко-сентиментальные до тошноты. Мне же хотелось сняться в еще одной «Леди Гамильтон», сделать хоть что-то, воодушевить наших сражающихся парней, чтобы тьма отступила. Но в Голливуде не было ни одного подобного проекта – вот отчего я охотно приняла предложение поехать в Россию. В 1943 году русские казались единственной силой, перед которой отступала Тьма: они разбили германцев под Сталинградом, на Украине, перешли Днепр. В отличие от многих моих соотечественников, я не испытывала к русским никакого предубеждения, они казались мне похожими на нас, англичан, семнадцатого века – революция, где король потерял голову, суровый диктатор Кромвель, правящий железной рукой, бегство за границу прежней аристократии, жестокие законы против «подозрительных» и наведение строгого порядка в стране. А еще русские в очередной раз удивили мир, выпустив на наши экраны «Индиану Джонса».

Мои голливудские друзья лишь разводили руками. Конечно, русская кинематографическая школа в тридцатые годы считалась самой передовой и в чем-то образцом даже для Голливуда. Например, никто тогда не мог сравниться с русскими в искусстве монтажа. Но эти фильмы взрывали все каноны, не были похожи ни на что! Приключения хорошо узнаваемого американского парня, который лихо бьет отвратительных нацистов, захватывающие перестрелки, погони, драки, держащие зрителя в постоянном напряжении – не было тогда еще слова «драйв», самые событийные фильмы выглядели в сравнении с этим, как снятые в замедленном темпе. Калейдоскопическая смена натуры, полуобнаженные красотки, экзотические и красочные декорации – все это производило на публику воистину потрясающее впечатление! Профессионалов же ставила в тупик невероятная операторская работа – как это было снято? Эффекты волшебных превращений на экране, да и просто перемена расстояния, будто объектив плавно менял фокус, становясь из телескопического панорамным? Сейчас это кажется обычным, но еще в пятидесятые годы даже на профессиональных камерах нормой были поворотные насадки с несколькими сменными объективами. Конечно же, эффекта плавности здесь быть не могло.

И эти звуковые фильмы были сняты изначально на английском языке! Что, как мне сказали, подтвердил анализ артикуляции персонажей. То есть русские изначально делали все для американского проката, где законодательно запрещен дубляж для иностранных фильмов – только субтитры, а с ними полный зал не собрать. Показ шел с размахом, будто русские заранее были уверены в успехе. Создана новая фирма с совместным капиталом, скупившая по всем Штатам сеть кинотеатров, причем брали и старые, пустующие, приводили в порядок – и в один день, первого июня, после двухнедельной рекламы в самых солидных газетах, начали показ первого из них, «Ковчег Завета». За ним, с интервалом в два месяца, были анонсированы следующие. В титрах значилось: «Экспериментальная студия СовЭкспортфильм, 1941», и черным цветом: «Все актеры и режиссерско-съемочный состав, в том числе приглашенные американцы из числа эмигрантов, погибли на санитарном теплоходе “Армения”». В конце надпись: «Приносим извинения за плохое качество, так как сохранилась только техническая копия, отправленная в Москву для утверждения Худлитом». И это «плохое» качество было вполне на уровне наших фильмов! В Голливуде не скрывали, что они бы так снять никак не могли. «А потому, дорогая Вивьен, мы были бы вам признательны, если бы вам удалось поближе познакомиться с русской киношколой и перенять их секреты».

Снова через континент и через океан. Такова жизнь тех, кто связал себя с кино – разрываться между Голливудом, Восточным побережьем и Европой. С Лоуренсом видимся от случая к случаю, но я не сомневаюсь в его любви. Он ждал меня шесть лет, подождет еще немного. Путь через океан в тревоге: вот появятся корабли гуннов, и будет с нами, как с «Элизабет». Мы плыли без особых удобств – не «Куин Мэри», а обычный грузовой пароход, на котором оборудован десяток кают для пассажиров. Среди моих попутчиков были инженеры, сопровождающие купленные русскими станки. Один из них, как он рассказывает, совершает в Россию уже третий вояж. Говорит, обычная страна, у нас в депрессию было много хуже, и чтоб меньше верили сказкам: никаких медведей по улицам здесь не бродит. А вообще, чтобы иметь дело с русскими, ни в коем случае не смотреть на них свысока, они этого очень не любят – советует уважать их как равных себе, и тогда все будет о'кей. Еще он сказал, что когда пройдем остров Медвежий, можно будет уже не спать одетым, положив рядом спасательный жилет – там начинается русская оперативная зона, немцы туда и близко подходить боятся, после того как русские потопили там уйму их кораблей во главе с линкором «Тирпиц» и кучу подлодок. Линкор «Шеер» вообще захватили, и теперь он ходит под русским флагом, а немецкого адмирала во главе толпы пленных прогнали по улицам Мурманска. Мне это показалось тогда странным и даже обидным: русский флот сумел сделать то, что не удалось нам, британцам. Но вместе с тем я впервые почувствовала силу, перед которой отступает окутавшая Европу Тьма.

Было начало сентября и на удивление хорошая для этих широт погода. Берега Русской Норвегии показались мне удивительно красивы суровой первозданной красотой. Наш пароход должен был разгружаться не в Мурманске, а в Архангельске, следуя туда с частью конвоя. Мне сказали, что так будет быстрее и безопаснее – хотя Финляндия уже вышла из войны, капитулировав перед русскими, железная дорога Мурманск – Ленинград сильно перегружена, ну, а русские поезда – это нечто!

Русская киностудия меня поначалу разочаровала, и очень сильно.

Во-первых, здесь не знали никаких подробностей про создателей «Индианы Джонса». Только слухи про коллектив молодых гениев, работавший на Украине перед самой войной – будто бы они сами изобретали какую-то особенную аппаратуру, приемы съемки. Называли имя Николай Трублаини из Харькова, вроде его сценарии, – моряк, полярник, и одновременно талантливый писатель и журналист. Говорили еще, что кто-то точно остался жив, сделали ведь «Брестскую крепость», «Зори тихие», «Белое солнце пустыни». Поскольку тоже с авторами неясно, наверное, выжил кто-то из не самых главных; и аппаратуры такой больше нет, но вот материалы откуда-то приносят – а может, один и остался, и ранен, как Островский, парализован и ослеп, лишь текст диктует? А однажды я слышала даже версию, что сценарии и режиссуру пишет на досуге сам товарищ Сталин, но, мол, это большой-большой секрет!

А во-вторых, и это главное, ко мне здесь относились… Нет, очень хорошо, старательно избавляя от мелких бытовых проблем, обеспечивая комфорт, как я теперь понимаю, гораздо выше обычного для русских уровня. Меня называли «наша леди», но без всякого презрения революционеров к высшему классу, а как знак неприспособленности к быту, от которого меня следует ограждать. Ко мне относились, как к девочке, случайно забежавшей в отцовский кабинет – при самом хорошем отношении, ее обласкают и выпроводят, не позволяя ни к чему прикасаться. Меня не подпускали как раз к тому, к чему я стремилась – «все для фронта, для победы, что сделал ты, чтобы она скорее пришла» витало здесь в воздухе надо всем. И по мнению русских, я, как существо аристократично-изнеженное, просто не могла, при всем моем мастерстве, сыграть русскую героиню!

А работа кипела. Люди одновременно могли быть заняты в нескольких проектах! Главным, в момент моего приезда, была, бесспорно, «Молодая гвардия». Я прочла этот роман в первые же дни. Но там уже сложился актерский состав, причем Люба Шевцова играла саму себя, были и другие молодогвардейцы, и не только консультантами – кто-то, не найдя в себе актерского таланта, появлялся в кадре персонажем второго плана. И мне не было места в этом процессе, я ходила, смотрела, со мной здоровались и тут же забывали, занятые своим делом. Единственной пользой было, что я худо-бедно выучила русский язык, по крайней мере достаточно, чтобы меня поняли – хотя в крайнем волнении переходила на английский.

Тогда я на их «собрании» встала и попросила слово. И рассказала про Гибралтар, и что я думала, и зачем приехала сюда. Да, может быть, я и англичанка, и родилась в небедной семье – но я искренне хочу понять и узнать вас. И быть полезной, чем могу. А касаемо актерского мастерства, я кое-что умею – вы только дайте мне материал.

На следующий день меня вызвал их главный. И сказал, что есть новый проект, и как раз нужна героиня, вот сценарий. Название «В списках не значился» – как русский лейтенант, только окончивший училище, приезжает в Брест в ночь на двадцать второе июня. Героическая трагедия, как я бы назвала: они погибают все, но не сдаются, не побеждены.

По тексту моя героиня, которую лейтенант встречает в крепости за несколько часов до начала войны – некрасивая и хромоножка. Но главный сказал: «Если справишься, перепишем – пусть на экране будут красивые герои». Русские еще сомневались, сумею ли я, выдержу ли тон – и потому начали съемку с самой жестокой сцены, одной из финальных, где мою героиню немецкие солдаты забивают сапогами и докалывают штыком. На экране смотреть это страшно, а у меня тогда был не страх, а злость. Массовкой были русские солдаты из какой-то учебной части рядом и самые настоящие немцы, из пленных – они были там на подсобных работах и пользовались случаем приработка, так как русские с неохотой соглашались даже ради съемок надеть немецкий мундир. Но для той сцены взяли русских, и они очень боялись причинить мне вред, хотя на мне был толстый бесформенный ватник. Били со всей силы в землю рядом, в кадре это, понятно, не видно. Затем снимали эпизод встречи и сцену в подвале с тетей Христей и старшиной – цветной пленки, закупленной в Америке, было мало, и потому мало было и дублей, эпизоды шли как на конвейере, бешеным темпом. Эпизод «Ты моя Красная армия» у меня никак не получался на взгляд режиссера, и он велел с ним закончить, продолжив на следующий день.

В тот день я сначала не снималась, а смотрела за происходящим на площадке. Эпизод боя в клубе, который немцы захватили внезапно – и русские пошли врукопашную, вооружившись кто чем. Сцена эта сейчас общеизвестна всем любителям кино, но для историков искусства представляет интерес то, что это, наверное, был первый случай появления на экране «русского боя», изобретенного, по легенде, соловецкими монахами. Этот бой позволяет одному человеку, вооруженному лишь посохом или даже с голыми руками, справиться с шайкой разбойников, а в составе дружины разбить более многочисленный отряд – менее известным западному зрителю аналогом являются боевые искусства Японии и Китая, которым не повезло быть увековеченными на экране так же широко, как русбой, позже запечатленный в огромном количестве русских исторических фильмов про подвиги благородных героев и монастырских или княжьих дружин. Это боевое искусство было почти забыто за ненадобностью еще при последних русских царях, а окончательный удар ему нанесли большевики, закрывая монастыри и разгоняя монахов – но теперь, с началом этой войны, о нем вспомнили и ввели в обучение солдат. Я говорила с русским сержантом, который гордился, что обучался у самого Смоленцева: «Это вроде внук последнего мастера русбоя».

Сначала, как обычно, «немцами» поставили немцев. И после того как в атаке упали «убитые» в пятнах красной краски, а оставшиеся ворвались в здание, все стихло буквально через десяток секунд. Причем из немцев на ногах не остался никто – были травмированные и даже один покалеченный, сломали ребра и руку, еще нескольких пришлось отливать водой. Увеличили число «немцев» – результат был тот же, только чуть дольше, после чего среди пленных на третий дубль добровольцев не нашлось. Тогда оборонять здание поставили переодетых русских же, но, как мне сказали, из новичков, ведь немцы по сюжету обязаны проиграть. Так была снята сцена, вошедшая в список лучших боевых эпизодов в мировом кинематографе.

Русская система актерской игры оказалась не похожа на классическую. Вернее, наряду с классической, была еще одна, система «три П». Что это такое, никто не знал. Говорили, что это инициалы автора или кого-то из ее мастеров – ну, так повелось. Много позже я слышала, что фамилия автора была Подервянский, но узнать более подробно не удалось. В основе ее была свободная импровизация – забросить в себя «кто я, где, когда», другие важные обстоятельства, отпустить себя и творить; для развития этой способности существовал комплекс упражнений. «В списках не значился» делался молодым режиссером именно по этой системе. Так и не получившая в дальнейшем признания в больших, профессиональных театрах, она стала у русских, да и не только у них, широко применяться в кинематографе, особенно в частных, малобюджетных студиях, поскольку позволяла даже непрофессионалам добиваться хорошего результата. Впрочем, этому способствовала также весьма распространенная практика применения ее психологами и психотерапевтами при работе в группах, так что знакома она была очень широко, и не только актерам.

Насколько мне известно, эту манеру игры взял Фернан Котанден[39], с которым мы встретились именно там. Все мы знаем его под другим именем, его биография тоже общеизвестна – я же скажу, что первоначально его роль была совсем малой: тот немец, которого Плужников, пожалев, отпускает. Совсем короткая сцена, минимум слов – но как сыграл этот, тогда еще совсем не знаменитый, француз образ «маленького человечка», подхваченного войной и ни в чем лично не виноватого, которого не грех пожалеть! А после он наводит на убежище немцев с огнеметами, а еще позже, прищурившись, стреляет в старшину, готового уже скрыться за углом. И именно он добивает мою героиню – этого не было изначально, как я уже рассказала – эту сцену снимали первой, – но режиссер специально вставил кадры, как будто герой Фернана смотрит, как меня убивают, его толкает унтер: «Чего стоишь?» – и он, перехватив винтовку, бежит тоже – ясно, что принять участие. Такой маленький человечек, совсем не страшный, жалкий, смешной и в чем-то симпатичный – но которого все равно надо убить, поскольку на нем мундир врага.

Ну, а после этого фильма был «Вызываем огонь на себя». Причем меня представили Анне Морозовой, которую я должна была сыграть: она была главой русских разведчиков и диверсантов на немецкой авиабазе в Сеще. Мы стали очень дружны, жили в одной комнате. Я пыталась – нет, не стать ею, это невозможно, но понять, что двигало ею, отчего она так поступала, и передать это по-своему. Как получилось – ей понравилось, она сказала мне: «Вика, – так она называла меня вместо Вивиан, – ты сделала на экране все как я, но еще и красиво».

Она абсолютно не считала себя героем. А просто сделала, что должна – хотя, если подумать, пресловутая Мата Хари не сделала и малой части того, что совершила она. Только прямой, непосредственный вред врагу: десятки самолетов, взорванных в воздухе вместе с подготовленными экипажами, и триста пилотов и штурманов, убитых при нападении партизан на немецкий санаторий! А сколько разведданных, благодаря которым русские наносили по авиабазе прицельные удары или успели подготовиться к налету, ожидая немцев в заданное время в нужном месте! А косвенный вред, когда немецкие пилоты, боясь непонятных катастроф, бросали бомбы мимо цели или даже на свои войска! Не она создала организацию – но была в ней с самого начала, а когда погиб Константин Поваров, стала во главе. И организация работала, несмотря на потери, наносила немцам новые удары – гестапо так и не удалось ее раскрыть.

Я сумела наконец понять русских. Их Вождь, Сталин, был абсолютно прав, сказав: «Мы не Запад и не Восток, мы Север, отличаемся от обоих». Русские сумели выжить на неплодородных, холодных землях, под постоянными набегами врагов, как с востока, так и с запада. Отсюда их способность к мобилизации, удивляющая соседние народы. Нет нужды в постоянном муравьином труде – как у индийцев на рисовых полях, виденных мной в далеком детстве, – но и одиночки не выживают. Можно лежать на печи в долгую зиму, но ты не переживешь ее, если не трудился как проклятый в страду. А когда приходит враг, все должны драться сообща, иначе погибнут. Русские часто бывают не готовы к войне, но, как правило, их враги войны не переживают. А если враг сильный и упорный, претендующий на господство, то тем более. Орда, Польша, Швеция, Турция, Наполеон – кем стали они по итогу битв с русскими?

– Вика, ну ты совсем нашей патриоткой стала! – сказала мне Аня Морозова. – Но ты же англичанка, а каждый человек свою страну прежде любить должен. Надеюсь ведь, наши страны воевать никогда не будут?

– Нет, я всего лишь узнала силу, которая победит Тьму, – ответила я, вспоминая, с чего все началось. – И теперь я спокойна, Тьма не наступит. Только мне хотелось бы, чтобы бесноватого фюрера, когда вы его поймаете, судили бы не вы одни, а и наши народы тоже. За то, что всем нам пришлось пережить.

Следующий фильм был тоже связан с авиацией: «В бой идут одни “старики”». Я играла там русскую летчицу ночного бомбардировщика – так, оказывается, на этой войне назывались маленькие фанерные самолетики, похожие на «фарманы» четырнадцатого года, и русские девушки летали на них в немецкий тыл, не только с бомбами до ближних траншей, но и далеко в леса, к партизанам. Для вхождения в роль меня даже прокатили над аэродромом на месте штурмана-бомбардира – не бойтесь, леди, У-2 сам летит и сам садится, если только ему не мешать! Жалко было, что роль все же не такая большая – я достаточно уже вжилась в русский характер, чтобы достоверно сыграть, перевоплотившись хотя бы на площадке, русскую девушку-офицера, воздушного бойца. На аэродроме рядом был целый музей, рядами стояли как старые русские «ястребки» И-16 и «чайки», так и новые истребители – остроносые, похожие на «спитфайры» и немецкие «мессершмитты». Несколько раз я видела в небе кружение воздушных боев; сначала я принимала их за учения, но уже при монтаже фильма с удивлением увидела кадры воздушных боев, отснятых прямо из кабины, и это было странно: как удалось разместить аппаратуру и работать оператору?

Еще русские, сами того не зная, спасли мне жизнь. Кашель, мучивший меня еще весной, в русском климате возобновился с новой силой. В русском госпитале – вот любопытно, что при спартанских условиях жизни отдельных людей, общественные учреждения, такие, как больницы, или, как их называют, «медсанчасти», оборудованы великолепно даже по нашим меркам – меня лечили антибиотиками, которые тогда, в 1943 году, умели делать лишь русские. Много позже, в Англии, врачи пришли к выводу, что у меня, скорее всего, был туберкулез легких в ранней стадии, от которого лечение успешно меня избавило. Если бы не русские, я прожила бы еще лет десять – пятнадцать, причем в последние годы болезнь могла бы повлиять на нервы, на психику, на ясность ума – вот был бы ужас!

Прошло двадцать семь лет, я жива, здорова, весела и радуюсь жизни, мне нет еще шестидесяти, еще не старость. И лишь странные и страшные сны тревожили меня до недавнего времени, в которых я задыхалась, вела себя как безумная, не узнавала мужа и детей. Врачи лишь разводили руками: самый тщательный осмотр показывал, что все в порядке. И лишь мой духовник осторожно высказал предположение, что это господь показывает нам то, что не сбылось, но могло бы случиться, не сделай мы вовремя нужный шаг[40].

Маршал Маннергейм.

Стокгольм, июль 1943 года

– Ну и что же вы собирались мне сообщить, госпожа посол?

– Прежде всего, присядьте, господин барон, нам спешить некуда. А вот вам…

– И что Сталин хочет от маленькой бедной Финляндии? Вы уже ограбили нас, вам этого мало? Отняли наши исконные земли.

– Ну, господин барон, я могла бы ответить, что шведский Кексгольм исстари был русской Корелой. И Выборг, как, впрочем, и Гельсингфорс, Або, Фридрихсхамн, точно так же, как Ниеншанц, были построены шведами, для шведских же чиновников, торговцев, солдат – финны-то тут при чем? А Выборгская губерния была присоединена к княжеству Финляндскому исключительно по административной глупости одного из русских царей. Но я отвечу – вспомните Ленинград! Вы вместе с Гитлером виновны в ужасах Блокады, когда умерло два миллиона наших русских людей – гражданских, не солдат. По-вашему, такое можно простить?

– Мы не обстреливали Ленинград!

– А у вас было из чего? И достали бы, от Белоострова? Не будь вашего фронта, не было бы Блокады, и вы понимаете это отлично, господин генерал-лейтенант Российской императорской армии! Если немцы с юга были молотом, то вы с севера – наковальней. Хотели переиграть ту, прошлую войну – так не обижайтесь, если вам снова предъявят счет!

– Вы предложили мне эту встречу лишь затем, чтобы угрожать?

– Нет, вместе обдумать перспективы. Первый вопрос, господин фельдмаршал: вы еще надеетесь, что Германия не проиграет эту войну?

– Отвечу сразу и на второй ваш вопрос, госпожа Коллонтай. Мы не сдадимся в любом случае. Нас категорически не устроит вхождение в состав СССР, подобно прибалтийским государствам в сороковом, даже на новых правилах. Может быть, нашей независимости мало лет, но она нам дорога. А финны очень упрямый народ.

– Русские тоже. Третий вопрос, господин фельдмаршал: считаете ли вы, что у вас есть в чисто военным плане шанс против нас выстоять? Когда СССР, разобравшись с Германией, обратит на вас все силы? Да ведь и наличных войск хватило, чтобы выбросить вас за границу за какие-то два месяца. А ведь за Выборгом у вас нет оборонительных сооружений, ваша «линия Салмо» еще не достроена и частично разоружена. Ваши лучшие кадровые дивизии уже разбиты в бою. И никто за вас не вступится, не надейтесь – США и Англия нуждаются в СССР куда больше, чем в Финляндии, никакой реальной помощи от них вы не дождетесь. Ну, а Еврорейху будет точно не до вас.

– Вы слишком быстро и хорошо научились воевать, даже в наших лесах и болотах. Но мы не сдадимся. Может быть, мы и проиграем, но вам придется заплатить за все настоящую цену.

– Вам решать. А если СССР предложит вам мир?

– На каких условиях? Безоговорочной капитуляции?

– Нет. Мы согласны на сохранение независимости Финляндии и ее существующего политического строя.

– И что вы за это потребуете?

– Разрыва отношений с Германией и объявление ей войны. Разоружение всех германских войск на вашей территории, арест всей германской собственности и передача всего этого нам, в качестве пленных и трофеев.

– Если я это сделаю, завтра же немцы вторгнутся в Финляндию.

– У Германии сейчас достаточно других насущных забот – на Украине, а теперь и в Белоруссии. Вы считаете, Гитлер сумеет найти для вас хоть десяток незанятых дивизий? Впрочем, если вы не уверены в своих силах, мы готовы взять на себя защиту ваших границ.

– И восточных тоже? Следует ли понимать ваше предложение как согласие отвести ваши войска?

– Простите, господин барон, в сороковом мы вернули вам Петсамо – и что получили взамен? Необходимость снова штурмовать его, в прошлом году? Теперь же где ступил советский солдат – это уже наша земля, и никаких уступок тут быть не может.

– Но вы уже углубились на нашу территорию, даже от границы сорокового года! На сорок, пятьдесят, местами и на восемьдесят километров!

– Господин фельдмаршал, товарищ Сталин велел вам передать: если мы не договоримся сейчас, в следующий раз наше предложение мира будет предусматривать границей тот рубеж, на котором будут стоять наши войска. И это не обсуждается. Вам напомнить, как вы устанавливали нашу границу в советской Карелии в двадцатом году?

– Горе побежденным?

– Не мы это придумали. И конечно, вам придется возместить все наши расходы в войне против вас. И ущерб, нанесенный нашему хозяйству. Вернуть наших пленных. И мирных граждан, угнанных в Финляндию, и собственность, вывезенную с нашей территории.

– Вмешательство в наши внутренние дела?

– Ничего сверх необходимого. Конечно же, мы не потерпим, чтобы Коммунистическая Партия Финляндии или организации вроде Общества советско-финляндской дружбы находились под запретом, подвергались каким-либо преследованиям. Как и потребуем выдачи для наказания, по списку, военных преступников, запятнавших себя бесчеловечным обращением с нашими пленными и мирным населением.

– И конечно же я в этом списке под номером один?

– Пока нет, насколько мне известно. Но не скрою, список будет дополняться, «по открывшимся обстоятельствам».

– А если я откажусь? И призову народ: «Отечество в опасности», – как вы в сорок первом?

– Вам выбирать. Но Советский Союз больше категорически не потерпит врага у своих границ, да еще рядом с Ленинградом. Если враг не сдается, его уничтожают. Нам это во что-то обойдется – но финского народа больше не будет вообще. Сопротивляющихся уничтожат, прочих же переселят в Сибирь и Среднюю Азию, причем без мест компактного проживания.

– А если мы согласимся, ползучая советизация? «Народ провозгласит», как это было в Латвии, Эстонии, Литве? А ваши войска поддержат…

– Вы столь низкого мнения о собственном народе, что, если убрать силу, он тотчас же свергнет вас? Не верю, что вы не в курсе, что подлинно происходило в Прибалтике – народ действительно сам свергал своих помещиков, наши войска лишь обеспечивали невмешательство извне. Мы тоже вынесли урок из сорокового года – пусть ваш народ сам определяет свою судьбу.

– Сталин отказался от идеи мировой революции?

– Не надо повторять ложь Троцкого. Мы за мировую революцию, а не за мировое господство троцкистов, то есть мы стоим за то, чтобы в каждой стране её собственный народ эту самую революцию произвёл. А если ваш народ не готов, что делать? Вы нужны нам как разумные, вменяемые соседи, с которыми можно вести дела, взаимовыгодную торговлю. И разве чрезмерны будут наши требования к вам, чтобы ваша политика, внешняя и внутренняя, была дружественна нам?

– Разумно. Вот только завтра Гитлер, узнав, отдаст приказ. Крупный десант на наше побережье маловероятен, вы правы. Но наши города подвергнутся бомбардировке, а кригсмарине устроит террор в наших водах.

– Ну, господин фельдмаршал, если десяток ваших асов на боевом счету имеют больше сбитых самолетов, чем вся авиация Балтфлота и Карельского фронта… А ваши берега прикрыты батареями, построенными еще при нашем царе. Технические вопросы – как выдвижение наших военно-воздушных и военно-морских сил на базы, которые вы нам предоставите – можно решить в рабочем порядке. Если помните, база Ханко была сдана нам в аренду на тридцать лет, до 1970 года. Впрочем, справедливо прибавить к этой дате еще два года этой войны, когда мы не могли осуществлять свое право, не правда ли? А как насчет того, чтобы так же сдать нам в аренду Поркала-Удд и Аландские острова, с зачетом арендной платы в сумму контрибуции?

– Вы просто дьявол в юбке, мадам Коллонтай. Трудно спорить, но трудно и отказаться.

– Это надо понимать как «да» или «нет»?

– Когда Сталин готов принять для переговоров уполномоченное мной лицо?

Неподалеку от города Орел. 15 июня 1943 года

Эрих Хартман очень любил летать. И уже умел летать, впервые сев за штурвал в четырнадцать лет. Это очень хорошо, когда мать – владелица аэроклуба.

Война казалась развлечением, спортом. Прилететь, настрелять иванов – и домой, героем с орденами. Армия фюрера шла к Волге; все говорили, что война вот-вот завершится, и Эрих сожалел, что на его долю не достанется подвигов и наград, а ведь он был среди пилотов-новичков самым лучшим! И не сомневался, что если кому и быть героем, то это ему.

– Ты только не бойся и держись за мой хвост, – сказал ему перед первым боем Гриславски, его первый командир. – Делай все как я, тогда, может, останешься жив. Ну, а если и меня – то, значит, судьба.

В бою Эрих понял, что быть летчиком и летчиком-истребителем – это разные вещи. Можно чувствовать самолет как свое тело – но всякий ли, нормально двигающий руками и ногами, может выйти на ринг, да еще не один на один, а против толпы, когда удары сыплются со всех сторон? Он не видел ничего, кроме самолета ведущего впереди, и старался не оторваться; и стрелял куда-то, когда видел, что «мессер» Гриславски выплевывал огненные трассы. В третьем вылете он научился наконец разбираться, что вот тот самолет впереди командира – это атакуемая им цель. А в пятом Гриславски был сбит.

Кажется, тогда они атаковали русские штурмовики. Истребитель ведущего вдруг пошел вниз, оставляя за собой дым. Сначала Эрих подумал, что Гриславски уходит на форсаже, но дым густел, показалось пламя. И трасса совсем рядом – Хартман инстинктивно рванул штурвал, «мессер» дернулся в сторону, и самолет командира пропал внизу. Эрих остался один, и ему вдруг стало страшно. Он представил, как следующая трасса входит в кабину и разрывает его тело, разбрызгивая кровь. Или попадает в бензобак, превращая истребитель в огненный шар. Или ломает крыло, разбивает управление; затем секунды кувыркания в кабине, без возможности выпрыгнуть, удар о землю – и всё! Страх подсказал единственный выход, как можно скорее оказаться дальше от этого места. Хартман толкнул ручку, вводя истребитель в пике, и выровнявшись над самой землей, рванул на форсаже на запад, в тыл, домой. Что будет, если русские за ним погонятся, он боялся и думать.

А Гриславски вернулся на следующий день. И действия своего ведомого одобрил: «Ты все сделал правильно, надо было сохранить себя и самолет, считай что тебе повезло. И вообще, для нас главное не умирать за фюрера, а делать так, чтобы русские умирали за своего вождя».

Этот урок запомнился Эриху на всю жизнь. Он считался уже опытным пилотом, отвоевав восемь месяцев. Но твердо знал, что любой воздушный бой – это рулетка: в круговерти «собачьей свалки» на виражах очень легко просмотреть хотя бы одного врага из многих, который тебя убьет. А потому в воздушный бой не надо влезать вообще! К его счастью, основной тактикой истребителей люфтваффе все чаще становилась «свободная охота», позволяющая рапортовать о победах без особого риска потерь, «ударь и убегай» – и даже сопровождение бомбардировщиков происходило не так, как у русских – когда истребители идут со своими подопечными в одном строю, – а «расчисткой воздуха» впереди – по сути, той же охотой. Ну, а что вместо расчистки все чаще случалась тревога, и подошедших «юнкерсов» ждал очень горячий прием, рыцари люфтваффе не были виноваты, они честно сделали все, что могли.

Русские очень быстро учились. Если, по рассказам немногих уцелевших ветеранов, в сорок первом очень немногие «ястребки» имели рации, то теперь огромные проблемы доставляли русские радиолокаторы – в люфтваффе такое было лишь в ПВО Рейха, и очень редко на фронте. Мало того, что новые «яки» и «Ла» превосходили немцев, так и у русских штабов все чаще и лучше получалось держать контроль над обширным пространством, собирая силы там, где надо, и в нужный момент – отчего охота в русском тылу за самой лакомой дичью, транспортниками или совершающими перебазирование новичками стала смертельно опасным занятием. Эрих не был дураком и оттого к линии фронта приближаться не рисковал. Его обычной целью были русские истребители, сопровождающие бомбардировщики или штурмовики, прорываться сквозь их строй к охраняемым объектам – боже упаси! Эрих помнил, как сбили Гриславски, а потому его манерой, отработанной до совершенства, была внезапная атака с высоты по кому-нибудь из замыкающих. Он старался выбрать тех, кто неуверенно летит, плохо держится в строю – значит, новичок. Удар, отстреляться скорее – неважно, попал или нет – и уход на форсаже со снижением. А дома записать на счет победу: по пленке фотокинопулемета – в кадре трасса на цели или нет? Таковых за восемь месяцев набралось пятьдесят семь. Были ли все они реально сбиты или только повреждены, или все же был промах – да какая разница, если победу вписали на счет?[41]

В тот день сперва все было как обычно. Эриху повезло иметь от природы сверхострое зрение, позволяющее заметить самолет за несколько километров; впрочем, строй русских Ту-2 под защитой «яков» не разглядеть было сложно. Хартман уже выбрал цель – вон того русского, – легко все же сбивать тех, кто связан в своих действиях. Идти так, чтобы отсекать заходящих в атаку на бомберы – они не погонятся после, не бросят строй.

И тут в эфире раздался крик ведомого: «Нас атакуют!» В долю секунды Хартман бросил «мессершмитт» вниз, на форсаже, доверившись инстинкту бегства, спасшему его однажды. Охотники за охотниками – Эрих уже слышал про такое, – когда пара или четверка русских идет выше и в стороне, выслеживая таких, как он, и атакует в немецком стиле, внезапным ударом. И это были русские асы, мастера воздушного боя – в чем Хартман признавал их превосходство: он ведь за всю свою карьеру лишь бил внезапно, из-за угла, и сразу удирал. Ведомый больше не отвечал; плевать, что с ним, своя жизнь важнее!

Двое русских висели на хвосте. Новые «Ла» такие быстрые – от них не оторваться даже на форсаже со снижением, что будет, когда придется перейти в горизонт? Его догонят и будут убивать – а он охотник, спортсмен, а не боец! Охотник на уток, а не на львов-людоедов. Его жизнь цивилизованного арийца гораздо ценнее, чем каких-то славянских унтерменшей с примитивной душевной организацией, и это неправильно, что его сейчас убьют! Они догоняют, скоро уже выйдут на дистанцию огня, что делать? «Развернуться и принять бой, одному против двоих, и я не умею так, как они, вблизи и на маневре! Я бы мог сражаться при скорости километров на полсотни больше, и высоте – но скорость у них не меньше, а на высоту не выпустят. Только бы выжить, и сквитаться в следующий раз! Больше он так не попадется, перед атакой будет тщательно осматриваться по сторонам. Русские уже на расстоянии, с которого обычно вел огонь он сам, но они не стреляют – зачем, если сейчас подойдут еще ближе, чтобы наверняка?

Он уже представлял, как двадцатимиллиметровые снаряды прошивают дюраль и разрывают его тело. Опыт летчика-спортсмена подсказал решение: Хартман расстегнул ремни, сбросил фонарь и перевернул самолет на спину, в последний момент дал ручку от себя, и его выбросило из кабины вниз. Не раскрывать парашют, пока русские не пронесутся мимо, иначе расстреляют в воздухе! И еще выждать – могут ведь вернуться; затянуть прыжок, сколько можно, а вот теперь и дернуть кольцо! Ох, живой, повезло. А самолет выдадут новый. Надеюсь, его истребитель при падении взорвется и сгорит – чтобы не обнаружили абсолютно нетронутый боекомплект, ни одного выстрела. И надо будет договориться с теми, кто видел бой с земли – для подтверждения, что его сбили в бою, а не он выпрыгнул из исправного самолета.

Он приземлился на поле, поросшем редким кустарником. Видны были траншеи, какое-то горелое железо. Ох, только бы не мины! Поле было пустым, но едва Эрих освободился от парашюта, откуда-то возникли трое с винтовками – как вылезли из-под земли. Форма их не была похожа на немецкую – наверное, французы? Летая в небе, Хартман не интересовался, как выглядят союзники Рейха. Спросить у них, где тут ближайшая немецкая часть и можно ли достать транспорт?

И тут его окатило ледяным ужасом. Двое подошедших солдат были в касках, но у третьего на пилотке была красная звездочка. И совершенно азиатские лица у всех троих. Это русские, о боже, нет! Выхватить пистолет – нет, русских трое, и они совсем рядом, кто-то успеет выстрелить и не промахнется. Что с ним сейчас сделают, лучше не думать. Была фотография в газете, которую после показывали союзникам Рейха, как такие же азиаты жарят на вертеле над костром французского офицера, прямо в мундире. А кригс-комиссар говорил, что эти дикари часто питаются и сырым мясом, в том числе человечьим, которое размягчают, подкладывая под седло.

Эрих упал и схватился за живот, в слабой надежде на снисхождение к раненому или больному. Но для тонкой натуры цивилизованного европейца все случившееся оказалось чрезмерным испытанием, и Хартман ощутил, что не управляет своим организмом. Мерзко завоняло, азиаты сморщили носы. Затем все же подошли, избавили Хартмана от вальтера и планшета. Эрих подвывал, изображая боль, и ждал, что придет кто-то говорящий по-немецки, которому можно объяснить что он, обер-лейтенант Хартман, может быть полезен русским, а потому не надо его убивать. Но его пытались поднять и куда-то вести, это вызвало новый приступ желудочно-кишечного спазма. Тогда русские принесли кусок очень грязного брезента, перевалили на него Хартмана и потащили, как в гамаке, до дороги, где уже стояла полуторка, с которой что-то сгружали; а когда закончили, Эриха снова подняли и вместе с брезентом впихнули в кузов. Туда же запрыгнул один из азиатов. Машина тронулась, на неровной дороге ее сильно трясло на ухабах. Хартман лежал у заднего борта, скрючившись и все держась за живот. Ощущение грязных штанов было мерзейшим, но Эрих успокаивал себя – это дает надежду, что азиаты не подвергнут его противоестественному надругательству, которое, по словам кригс-комиссара, является их любимым развлечением – хотя, а вдруг они не брезгливы? В животе снова заурчало, и русский отодвинулся к кабине, прикрывая нос. Машину подбросило на ухабе особенно сильно – Хартман даже подпрыгнул, схватившись рукой за борт, и вдруг перевалился через него, даже не думая, на одном инстинкте жить.

Он больно ударился о землю, полетел в канаву. Русский крикнул, выстрелил, но не решился прыгать на ходу, а заорал водителю: «Стой!» Это было ошибкой, потому что Хартман поднялся и ломанулся в кусты как кабан, не разбирая дороги. Сзади кричали и стреляли; кажется, к двоим русским присоединился кто-то еще, но, на его счастье, кусты переходили в лес. Погоня все продолжалась, и вдруг справа часто затрещали выстрелы, русские в лесу на кого-то наткнулись – а Хартман бежал, боясь оглянуться.

Когда позади все стихло, он решился остановиться. Сориентировался по солнцу и часам и двинулся на запад. В маленькой речке кое-как отмылся и отстирался. Ему невероятно повезло: сначала в лесу он наткнулся на немецких же окруженцев, остатки разбитого пехотного батальона, а затем, потеряв в стычках с русскими половину людей, они сумели выйти к отступающим немецким частям.

Вернувшись в эскадру, Хартман с чистой совестью заявил, что в последнем воздушном бою сбил трех иванов – как раз то количество, которое не хватало ему на Рыцарский крест, – искренне считая это компенсацией себе за пережитый страх и унижение. В люфтваффе не страдали бюрократией, когда дело касалось наград, и очень скоро Эрих принимал поздравления от товарищей. И жизнь снова стала прекрасной, вот только Хартман стал задумываться. Принцип свободной охоты – это идти не туда, где враг силен, а где он слаб? А Восточный фронт стал очень горячим местом.

И когда Хартман узнал, что есть возможность подать рапорт о переводе в палубную авиацию, он не задумывался. Как опытный пилот, он представлял себе сложность нового дела: потребуется не меньше трех месяцев на подготовку в тылу, в Германии, за это время может случиться многое. Да и жизнь у моряков – неделя в походе, месяц на базе. Зато, как объяснили, повышенное жалованье и ускоренное продвижение в чинах.

А на Восточном фронте пусть воюют всякие там французы! Кажется, фюрер разрешил им иметь свою авиацию: эскадра «Лотарингия», эскадра «Бургундия», эскадра «Бретань». Три сотни истребителей, «девуатины-550». Пусть французы дерутся с этими проклятыми русскими – а он, Эрих Хартман, «белокурый рыцарь Рейха», как назвал его какой-то газетер, стремится к новым победам, Дубовым Листьям, Мечам, а может, даже и Бриллиантам.

Ведь англичан в этой войне бить легко?[42]

Берлин, Рейхсканцелярия. 1 июля 1943 года

– Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Вы, трусы и недоумки! Как же вы сумели бросить к ногам Рейха всю Европу, не проиграв ни одной битвы? Вы разбили этих же русских, дойдя до Москвы и Волги! И вдруг поражение за поражением, и все от русских, в то время как против англичан вермахт по-прежнему непобедим! Это похоже уже не на неумение, а на сознательный саботаж, измену, предательство! Не всех изменников разоблачили – ну так комиссия «Первого февраля» еще не закончила работу! Модель, как вы объясните прорыв «Восточного вала»? Кто уверял, что русские не перейдут Днепр? Или у вас было недостаточно сил? Вам не надо было даже показывать полководческий гений – просто сидеть в жесткой обороне и отстреливать плывущих унтерменшей, как уток! Отвечайте, пока я еще не решил окончательно вашу судьбу!

– Мой фюрер, вы совершенно правы, всему виной предательство! Но не германских солдат и офицеров, которые сами не отступали ни на шаг! Сначала французские союзники под Каневом не сумели сдержать внезапного русского удара прямо через Днепр и допустили, чтобы эта брешь в нашей обороне превратилась в зияющую дыру. Затем румыны совершили предательство еще более гнусное. Группа офицеров одесского гарнизона, во главе с полковником Войтеску, тайно вступила в сговор с русскими, в результате чего румынские войска фактически открыли русским фронт, сдав без боя Николаев и Одессу, причем германским военнослужащим пришлось прорываться с той территории буквально с боем. Тех же, кто не сумел, румыны арестовали и выдали русским. Днепровский Вал был неприступной крепостью, но только при условии стойкости его защитников. А ни французы, ни румыны этому условию не соответствовали!

– А не у вас ли, Модель, в вермахте была репутация лучшего специалиста по жесткой обороне? И не вы ли уверяли меня не так давно, что русские по боевым качествам стоят гораздо ниже французов? Так отчего для вас сейчас оказалась неожиданностью нестойкость этих союзников? А ведь я предупреждал, что служивших в армии лягушатников нельзя брать даже добровольцами в ваффен-СС – выходит, я был абсолютно прав? И как это для вас оказался неожиданностью русский удар? Вероятно, вы недостаточно компетентны для командующего группой армий, раз не смогли организовать оборону!

Теперь вы, Гудериан. Я относился к вам с очень большим уважением. И был уверен, что сейчас вы победите. Так почему это вам не удалось?

– Мой фюрер, русским удалось повторить то, что у них было в сорок первом. Их Т-34 был подлинно революционной конструкцией – средний танк с некоторыми характеристиками тяжелого. Тогда нам помогло, что русские сами еще не научились использовать свое же великолепное оружие, мы переигрывали их тактически. Сейчас этот танк уже не является королем поля боя, это место перешло к русскому же Т-54. И русским снова удалось соединить несовместимое: пушка, сравнимая с нашей восемь-восемь, броня, превосходящая «тигр», и при всем этом танк средний, массовый, дешевый – подлинная «рабочая лошадка» войны. Вот только сейчас русские научились воевать, их танки хорошо взаимодействуют на поле боя и между собой, и с артиллерией, и с пехотой. А их новые самоходки, и снова на базе среднего танка, но с чудовищной пушкой калибром двенадцать сантиметров – это что-то страшное. Они убивают «тигр» с запредельной дистанции – два километра. И они всегда работают вместе с танками: впереди Т-54, за ними эти монстры – расстреливают нас совершенно безнаказанно. Еще у русских теперь неизменно оказываются на поле боя артиллерийский корректировщик и авианаводчик, так что их танки действуют не одни. Еще у них есть очень удачные тяжелые минометы: когда мы пытаемся остановить русские танки огнем крупнокалиберных зениток – это единственный шанс нанести им урон, – то русские очень быстро накрывают нас огнем, а зенитки – это не пятисантиметровки, они не могут быстро сменить позицию, и их трудно замаскировать. И наконец, русские оказались неожиданно искусны в ведении радиовойны, когда мы не можем нормально управлять своими частями. Причем в ряде случаев отмечено, что они прицельно глушили все наши рации; сами же работали без помех. Наши спецы лишь разводят руками, как такое возможно. Мой фюрер, вермахт выполнит свой долг, но русские сделали очень большой шаг вперед в военном искусстве. Один офицер из моего штаба сказал в порыве такую вещь: «Будто против нас сейчас армия уже со следующей войны».

– Мы говорим не о фантазиях! И вы не будете отрицать, что и ваша Вторая танковая стала намного сильнее, чем два года назад?

– Мой фюрер, мы мало прогрессировали по тактике и совершенно недостаточно по технике. И совершенно невосполнимой оказалась потеря обученных ветеранов, привыкших к победам. Танки, выпущенные с января по апрель, отличались отвратительным качеством брони, причем внутренний экран проблему не решал: даже если экипаж оставался цел, сражаться на таком танке уже нельзя – еще снаряд, и смерть. А исправить такое повреждение не в заводских условиях оказывалось невозможным: низкокачественная броня еще и сваривается плохо. Сейчас, правда, с этим стало лучше – но погибших уже не вернуть.

– Гудериан, однако, вы же не будете спорить с тем, что «тигр» – это один из лучших танков мира?

– Мой фюрер, беда в том, что «тигр» именно тяжелый танк! При всей его боевой мощи, чрезмерно сложный в эксплуатации. Напомню, что, согласно инструкции, после каждого боевого эпизода подразделению «тигров» положено предоставлять не менее двух-трех недель для ремонта машин и восстановления боеспособности. И колоссальные трудности при транспортировке – специальные железнодорожные платформы, необходимость фактически разбирать ходовую часть. Доходит до того, что на русских военных картах специальной штриховкой отмечаются зоны, доступные для «тигров».

– То есть русские все же боятся наших тяжелых танков?

– Скорее, всегда оказываются готовы их встретить. А вот их Т-54 – это именно массовый танк, свободный от подобных ограничений, пригодный и к глубоким танковым прорывам и к длительным маршам, при этом готовый сразу же идти в бой – каким был и Т-34, и наши «тройки» и «четверки».

– Ну и что вы предлагаете, генерал-инспектор панцерваффе?

– Мой фюрер, прекращение выпуска «четверки» было ошибкой. При всех недостатках, этот танк был нашей «рабочей лошадкой». А вот «пантера» таковой являться не может, так как это не массовая машина, слишком сложная и дорогая. «Леопард» же, по моему глубокому убеждению, непригоден для русского фронта, поскольку слабее даже Т-34, против Т-54 у него шансов нет изначально. Боюсь, что на Востоке наши танковые прорывы ушли в прошлое – дайте германским солдатам хотя бы тяжелый танк, способный противостоять русским двенадцатисантиметровым и поражать Т-54.

– Что ж, Гудериан, вы меня убедили. Вы получите такие танки, всепоражающие и несокрушимые. Пусть их будет немного, зато один сумеет сразиться даже с сотней русских! А в качестве временной меры, на «тигр» поставим более мощную пушку и усилим броню. Что вы скажете о возобновлении выпуска танков на французских заводах – типов В-1 и Сомуа-35? Не для Восточного фронта – для продажи туркам, ну и, может быть, для восполнения потерь Африканской армии?

– Мой фюрер, турок не жалко. А на Востоке – взгляните на карту. На Украине русское наступление скоро дойдет до естественного рубежа Карпатских гор. Ну, а в лесах и болотах Белоруссии применение больших масс танков будет затруднено. Тем более что и здесь русские вышли на Днепр в его верхнем течении, по рубежу Жлобин – Могилев – Орша – Витебск. И их наступление пока остановилось. Что дает нам надежду…

– Отставить пораженческие мысли! Рейх силен как никогда. Великий Наполеон, даже потеряв в России всю армию, воевал еще два года и был разбит лишь из-за предательства переметнувшихся к русским австрийцев и английского золота, склонившего к измене честных пруссаков. Оставшись же едины, мы остановим русские орды, как сумели это сделать поляки на Висле! И наша месть будет страшна – своим сопротивлением эти дикие славяне сами подписали себе приговор! Мы же поступим с ними, как славные римляне, которые даже при своем временном поражении лишь прибавляли счет, который после предъявят врагу! Лишь твердость и единомыслие нас спасут, ни один предатель не должен уйти от ответа, но все истинные германские рыцари должны встать вместе, несокрушимой стеной!

Да, Генрих – что вы там учудили, что вас клеймят как дьяволопоклонника не только англичане, но и немцы? В том числе и здесь присутствующие? Да и Герман, – пристальный взгляд в его сторону, – очень недоволен, что вы вторглись на его территорию. По вашей вине была сорвана важная стратегическая операция люфтваффе! Вам что, мало врагов в Рейхе, вы их уже всех нашли?

«А вот здесь ты поспешил, жирная свинья! – подумал Гиммлер. – Козыри-то все у меня!»

– Мой фюрер! Нам удалось узнать, что на церемонии интронизации Патриарха Русской Церкви собирается присутствовать Сталин. По моему настоянию, монастырь, где это должно было произойти, был выбран приоритетной целью. Однако же операция провалилась исключительно по вине предателей в люфтваффе. Не некомпетентных дураков, а самых настоящих изменников, организовавших утечку информации русским!

– Вы можете это доказать, рейхсфюрер?

– Да, рейхсмаршал! Как вы объясните, что над Горьким, основной целью вашей операции, наши самолеты встретило необычайно мощное ПВО? А вот над Загорском, внесенным в список целей мною в последний момент, такого не было? И Патриарх покинул объект буквально за пару часов до налета – предатель успел донести в последнюю минуту, но русские уже не успевали подготовить встречу, как над Горьким. Больше того, как удалось установить моим агентам, в Ярославле и Рыбинске, выбранными запасными целями, русские тоже сосредоточили дополнительные силы ПВО! А русское подполье в Сеще, откуда должны были взлетать ваши эскадры, чувствовало себя как дома, устраивая массовые диверсии, причем резко активизировавшись именно ко «дню Икс»! Если это не доказательства, что русские знали про вашу операцию и были готовы – то какие еще улики вам нужны? Не вы ли, рейхсмаршал, по делу «Первого февраля» всячески противились проведению следственных мероприятий и изъятию людей в вашей епархии, уверяя, что в люфтваффе изменников нет? Как видите, есть, и действуют!

– Герман, что скажете в своё оправдание? Это так?!

– В люфтваффе нет изменников, мой фюрер! Все это не более чем совпадения или злонамеренная подтасовка фактов, гнусная ложь! Именно дилетантское вмешательство в чётко налаженный механизм работы привело к обескровливанию лучших сил люфтваффе!

– Всё задокументировано. Согласитесь, если у самолёта в полёте взрываются бомбы, причём сразу у нескольких, то это никак не заводской брак. А что в отчётах?

– Рейхсфюрер, я приказываю вам тщательно разобраться. Измену надо выжигать каленым железом. Значит, я был прав, считая, что комиссия «Первого февраля» еще не закончила работу? Кто-то не понимает, что чем безжалостнее мы избавляемся от скверны в наших рядах, тем сильнее мы становимся? Так посмотрите на наш флот – чем он был при изменнике Редере и каким стал сейчас!

– Мой фюрер, в таком случае отчего наш славный флот не может пресечь поток американского оружия, которым воюют русские орды?

Эта попытка Геринга перевести стрелки сработала бы безотказно еще полгода назад, когда флот был в опале. Но положение сейчас изменилось, а Тиле, присутствующий здесь, очень сильно не хотел получать задание, связанное с северными морями. Не успел Гитлер задать вопрос, только повернул в его сторону голову, как уже был дан отпор.

– Мой фюрер! Это невозможно! Я хоть и флотский человек, но, что творится в армии, знаю. Разве у русских американские танки? Или артиллерия, или винтовки? Их нет нигде! На всём фронте! Мы их видим только у англичан в Африке! Я протестую против того, чтоб флоту ставилась задача по ловле призраков!

Слегка опешивший от подобной наглости фюрер, несмотря что ему очень нравился этот герой-берсерк, спросил с плохо скрываемым сарказмом:

– А какие б вы задачи хотели решать?

– С захватом Суэцкого канала; после освобождения его от мин и ремонта кораблей, вполне возможен выход эскадры в Индийский океан. Насколько мне известно, наш японский союзник ведет успешное наступление на бирманском фронте, а Индия – это не только жемчужина Британской империи, но и ее арсенал и источник неисчислимых ресурсов. Потеря Индии будет для англичан большим ударом, чем даже наш десант в метрополию. А удержать свое вице-королевство они не смогут, если мы перережем морские пути. И конечно же, помощь нашему азиатскому союзнику очень благосклонно скажется на репутации Рейха и всех, кто сражается на нашей стороне. Даю гарантию, что я отправлю к Нептуну достаточное количество американо-еврейских недочеловеков.

– А не слишком ли самонадеянно с вашей стороны? Никто не ставит под сомнения заслуги, но гарантировать победу…

Страх перед фюрером охватил душу Тиле, но страх перед неведомым Змеем был сильнее. И уже фактически отработанным способом преобразовав страх в холодную расчетливость, Тиле скрестил взгляд с Гитлером.

– Мой фюрер. Я не обещаю Рейху победы. Я не обещаю, что моя эскадра вернётся в Рейх. Я обещаю, что на морском дне появится американский и английский металлолом! А то, что мы сами способны оказаться в гостях у Нептуна – так в этом наш долг. Дайте мне задачу сражаться с врагом, а не отправляйте на поиски не пойми чего не пойми где. Уж лучше прикажите мне застрелиться – моментом выполню.

Про себя добавив: «Это лучше, чем попасть на зуб этому непонятному демону».

Адольф Гитлер, великий вождь великого Рейха, с поспешностью и страхом отвёл свой взгляд. Давно… Да что давно – никогда на него так никто не смотрел. Не лебезящие душонки с мольбой во взгляде, не плутовство, не злоба, не страх, не презрение к выскочке… Даже не высокомерие… Это что-то совершенно другое. И тут его осенило. Так может смотреть солдат на мелкого чинушу, мешающего добраться до врага. Тиле видит в нём – в нём! – препятствия, не позволяющие уничтожить врага. Ему ведь приходилось буквально принуждать своих генералов трусливо не поджимать хвост при виде противника, а тут такое! Нет, ради такого самородка стоит простить и гораздо большую дерзость.

– Хорошо. Вы меня убедили. Отдаю должное вашему профессионализму. Рейх вам даст всё, что вам нужно.

И, повернувшись к переминающимся с ноги на ногу генералам, уже совершенно другим тоном выдал:

– Вот образец истинного арийца! Такому не нужно искать оправдания своим поражениям, в страхе за свою жалкую душонку. Такой ищет способ вцепиться в глотку врага. И кто же тогда виноват в поражениях Рейха? У вас есть оправдания?

А вы, Модель, не можете дальше командовать группой армий. Но я даю вам шанс реабилитироваться – отправляйтесь во Францию и обеспечьте мне еще миллион солдат! Вводите там военное положение, расстреливайте, загоняйте в концлагеря, но заставьте лягушатников не щадя себя работать на Рейх! Праздношатающихся быть не должно: кто не может идти воевать, тот должен трудиться на войну.

Кто сказал: «Не хватает людей»? Найдем.

Каудильо говорил, что в «голубую дивизию» было сто тысяч добровольцев, а отобрали лишь сорок, с учетом пополнения. А где остальные? Только добровольцев, желающих сразиться с русскими – на четыре дивизии!

Сколько сидит по тюрьмам во всей Европе – гнать в штрафные батальоны всех годных к службе! Еще сто или двести тысяч.

В той же Франции было до войны, по словам Петена, до двух миллионов иностранных рабочих. Всех в строй или на военные заводы!

Предложить нейтралам, Швеции и Швейцарии, передать вермахту всех своих заключенных для отбывания сроков на трудовой повинности в Рейхе – естественно, с содержанием за наш счет.

Турки предлагают нам в уплату за поставки оружия, трофеев сорокового года, миллион своих рабочих? Заменить ими на заводах немцев, призываемых в армию!

Уравнять в правах с немцами жителей Дании, Норвегии, Нидерландов, частично Бельгии, а также Люксембурга, как это было сделано с поляками западных земель, и также отправлять их пополнением в дивизии вермахта.

Сколько русских эмигрантов и их детей призывного возраста сейчас находится в Европе? Мобилизовать их для освобождения России от большевиков!

Довести численность армии Еврорейха до десяти миллионов! И тогда берегитесь, что англо-еврейские, что славянские унтерменши!

А с румынами я сам разберусь.

«Говорит Москва.

Начинаем нашу передачу на французском языке…», 1 июля 1943 года

Медам и месье, с вами говорю я, капитан Шарль дю Кресси, служивший в 17-й пехотной дивизии. Сообщаю всем, что нахожусь в русском плену, жив, здоров и совершенно не собираюсь подыхать ни за бесноватого ефрейтора, ни за старого маразматика Петена.

Адрес моей семьи в Париже… Николь, если ты меня слышишь, то радуйся, ты этого хотела? «Ухватить, не упустить, ты обязан обеспечить мое благополучие, ты мужчина, солдат, или кто?» Так сами немцы в большинстве уже не верят в будущее поместье на востоке с русскими рабами. А я, зная тебя, совершенно не верю, что ты спишь сейчас одна в холодной постели – хорошо, если с немцем, тогда есть надежда, что тебя не тронет гестапо. Ну, а если они арестуют твою мамашу, то туда ей и дорога, этой старой змее. Знаю, что она шипит сейчас, что была права: «Моя дорогая дочка, этот мерзавец, – то есть я, – тебя недостоин». Помню, что я давал подписку геройски сдохнуть за фюрера, в противном случае моя семья подвергнется репрессиям. Кстати, разговаривая с солдатами последнего пополнения, я поразился, сколько, оказывается, во Франции круглых сирот и совершенно одиноких холостых мужчин. И поверьте, что гестапо при всем желании не сумеет окунуть вас в больший ад, чем тот, через который прошел я, и по вашей вине тоже – ведь ты, Николь, так тщилась иметь мужа-героя!

Ад Восточного фронта. Сначала мы в лесах ловили партизан, через это проходят все прибывающие сюда войска. Кто такие русские партизаны – ну, представь самых отпетых корсиканских bandito, только намного более фанатичных, многочисленных, лучше вооруженных и организованных не хуже армии. Здесь есть самые настоящие густые леса, где легко может скрыться целый полк, и посреди них города и деревни, где местное население в массе нас ненавидит и считает за честь любую возможность помочь партизанам и навредить нам, куда там закону «омерта». И тебя запросто могут убить, подстрелить, взорвать прямо на улице среди дня; ну, а сунуться в лес меньше чем взводом – это занятие для самоубийц. После пары недель такой жизни думаешь скорее попасть на фронт, где хотя бы знаешь, откуда может прилететь пуля. Мы не подозревали еще, насколько были не правы – нам предстоял путь из ада в ад еще худший.

Нам говорили, что русский фронт держат миллионы нанятых англичанами сибирских туземцев-варваров. Для нас было потрясением узнать, что эти русские отлично вооружены и обучены – скорее мы, сражаясь с ними, ощущали себя туземным войском какого-нибудь Сиама, посмевшим выступить против военной машины современной цивилизации. Нам повезло быть на участке фронта, где нас и русских разделял широкий и полноводный Днепр. Но в одну ночь русские невероятным образом оказались уже на нашем берегу, и они дрались как бешеные дьяволы, по словам немногих, выживших в той бойне. Затем через реку точно так же, без моста, переправились их танки; огонь их артиллерии был ужасен, и нас бомбили и обстреливали сотни русских самолетов, хотя немцы до того говорили нам, что русская авиация давно уничтожена. Русские не заваливали нас трупами, а переигрывали правильной тактикой и превосходящей огневой мощью. И когда остатки моей роты загнали в какой-то подвал и русский танк направил на нас очень большую пушку, у нас был выбор: погибнуть бессмысленно и бесславно или сложить оружие. Мы выбрали второе.

Плен оказался не столь страшен. Русские лишь отделили тех из нас, кто был замечен в зверствах к их мирному населению – этого они очень не любят, сразу становятся беспощадны. Дисциплина и порядок в их армии гораздо выше, чем было у нас в сороковом, так что бессмысленной жестокости с их стороны к нам не было, хотя любое неповиновение немедленно пресекалось. Они не варвары: позже, достаточно общаясь с ними, я убедился, что они столь же культурны и образованны, как любой европейский народ. Лицом они совсем как белые люди, женщины их очень красивы. Нанятые англичанами? Никаких англичан я ни разу не видел, все оружие у русских – высочайшего качества – собственного производства. Американские, насколько я заметил, лишь часть автотранспорта и мясные консервы. И уж конечно, они не едят французов – когда я после разговаривал о том с русскими, они посмеялись и сказали, что немцы вешают на них свои грехи – это именно у них под Сталинградом в окружении был голод; ну, а поскольку, по нацистской идеологии, не ариец – это не человек, выводы делайте сами!

И кто говорил, что русские не соблюдают международное право? В плену мы работали: в основном строили дороги, мосты, копали землю – восстанавливали разрушенное; и видя, на что похожи только что освобожденные русские провинции, я отлично понимаю, почему русские так ненавидят немцев. Их вождь Сталин сказал: «Все для фронта, все для победы», – и очень многие русские поступают именно так, не по приказу, а считая это своим личным делом. Так вот, работы были обязательны лишь для нижних чинов, офицеры же исключительно в добровольном порядке – но так как за хорошую работу при выполнении нормы нам доплачивали деньги, на которые в местном магазине можно было купить всякие полезные вещи, я выходил на работу тоже. И самой большой тяготой для меня было отсутствие привычных блюд. С каким сожалением я вспоминал не то что прежний офицерский обед с пирожными, но и просто вкус сыра, вина, белого хлеба – пища у русских была сытной, но слишком простой, и я мечтаю, что когда вернусь в Париж, то первым делом пойду в самый лучший ресторан и закажу там все, чего был лишен.

Подумать только, еще недавно я искренне считал Старика Маршала величайшим человеком, которого знала Франция! Я верил, что он единственный сумеет провести нашу прекрасную страну сквозь бурю к славе и счастью. Сейчас я проклинаю этого глупца, который втянул нас в это безумное предприятие, «спасая от ужасов войны». Что ж, мы получили сполна и ужасы, и войну: на Днепре погибло столько же французов, сколько под Верденом, но там мы хотя бы воевали за свой интерес, а не были чужим пушечным мясом. Мы забыли урок великого Наполеона, когда величайший и гениальнейший полководец Европы бросил против русских величайшую армию в истории, и через полгода едва вывел назад ее жалкие остатки! Он думал тогда: «Плевать, за мной вся Европа, завтра наберу другую армию еще больше», – не зная, что через полтора года потеряет свою корону. Так и Гитлер сейчас требует от нашего старого дурака еще солдат – русские на это лишь смеются: «Приходите, могил хватит на всех!» И что-то мне подсказывает, что фюрер не отделается островом Святой Елены, для него приготовят виселицу в Москве. А наш старый идиот будет болтаться рядом, если не перестанет толкать Францию в пропасть. Он говорил, что все во благо, небольшая война в помощь Рейху во избежание ужасов жестокой оккупации? Что ж, он призвал на нас и войну, и оккупацию – ведь сейчас приказом из Берлина по всей Франции введено военное положение, «пушки вместо масла», всех и все берут на учет и принуждают работать «на победу Еврорейха». Какими же мы были глупцами, крича: «Лучше нас поработят, чем снова Верден», – в итоге имеем и рабство, и Верден, причем в чужой войне и на стороне проигрывающих. Наша бедная прекрасная Франция, что будет с ней? Надеюсь, что ничего страшного, ведь побывали же русские в Париже в 1814 году, и мир не перевернулся?

Так что я не буду устраивать тебе сцены ревности, Николь, я все понимаю. И если Наполеон шел от Бородино до Парижа два года, то, значит, и эта война завершится где-то в сорок пятом. А так как у меня перед русскими нет грехов, то надеюсь, что меня репатриируют сразу, как наступит мир. И если я не сумею разыскать тебя и не буду знать твоего нового адреса, то помнишь, как ты сказала мне «да», и мы были счастливы, где и в какой день это случилось? Ты вольна поступить, как пожелаешь, но знай, я буду ждать тебя в том месте, в тот день и час, после войны.

Мы встретимся у фонтанов Лувра, в первое воскресенье мая сорок пятого, шесть часов вечера. Или в любое последующее, то же место и время.

И если ты придешь, надень, пожалуйста, те платье и шляпку, которые так нравились мне.

Где-то под Иерусалимом, 1 июля 1943 года

– Нет бога кроме Аллаха, и Магомет пророк его!

Воет как собака. Так и хочется заткнуть ему пасть кулаком. Но нельзя – выгонят из Легиона назад в саперы, махать киркой и лопатой по африканской жаре, а если попадется английское минное поле? Бррр, не хочется и думать!

Польский шляхтич в подчинении у обезьяны? Что этот Насер, что его помощник Саддат – обезьяны и есть, вот уж точно унтерменши, как немцы говорят. Наверное, их предки верблюдов по пустыне гоняли, когда мои могли выбирать короля Речи Посполитой! Обезьяна, а сообразил: командовать пятью сотнями или сотней тысяч – это большая разница. Голодранцы идут охотно, вот только даже бедуины, которые с малолетства на конях и с винтовкой, в регулярных боевых действиях полные ничтожества – чуть что, сразу наутек. Ну, а вся эта шваль, что Насер-Высер набрал среди каирской бедноты, дуло от приклада отличить не может, пехота необученная! Вот те, кого из египетской армии переманили, одни что-то умеют, но их и трети не наберется от всех. Как там Высер обещал: «О великий вождь Адольф Гитлер, завтра я приведу под твою руку сто тысяч отважных воинов ислама!» Сто не сто, но тысяч двадцать в казармах уже есть точно. И тут даже до обезьяны дошло, что, чтобы толпа стала армией, нужны офицеры и сержанты.

Меня – и всего лишь в ротные, командовать сотней этих косоруких?! Пообещали немцы обезьяне Высеру произвести в штандартенфюреры, когда в Легионе будет должное число солдат, он и старается. Выпросил у Лиса взять себе из наших, кто захочет перейти в мусульманскую веру. Что ж, Бог милостивый, простит; а самоубийство – это грех, если завтра опять на мины? Подумаешь, вместо Матки Боска – святая Мириам, а вместо Христа – Магомет! Лишь бы вырваться отсюда и забыть, как кошмарный сон. Мы же в просвещенном двадцатом веке живем, чтобы верить в рай и спасение души – да и какая разница: не тот спасет, так этот.

Еще Полска не сгинела… Тьфу! Нет бога кроме Аллаха. Вдруг заметят, что не так молюсь! Ради спасения самого ценного польского достояния, элиты нации – и веры не жалко, тем более на время. Будь прокляты русские и лично Сталин за то, что обрек нас на такое унижение! Но потерпим – тем более что Арабский Легион посылают не на фронт против англичан или, не дай боже, русских, а всего лишь здешних жидов потрошить, святое же дело! Ну а после – нет положения, из которого нельзя было бы вывернуться!

Нет бога….

А в это время где-то в Казахстане…

– Шнелле, суки, шнелле арбайтен! Ну чего ты ползешь, как вошь беременная? Живее ластами шевели, убью, тварь!

– Ну чего ты орешь, Ржавый? Все равно никто не оценит. А этим тем более пох… а ты нервы свои тратишь, а они не восстанавливаются, как фельдшер говорил.

– Так работать не хотят, твари фашистские! Ползают как вареные. А мне назад неохота, этих гонять все легче, чем самому с кайлом. И приятнее.

– Что башкой смекаешь, Ржавый, это хорошо – раз дошло, что с тебя спросят. Тех, кому по барабану, мигом назад спускают, из вохры в зека. А вот людьми управлять не умеешь. Ну зачем на них орать? Приятно, конечно, самолюбие потешить, но тебе это нужно или результат?

– А как еще, Седой? Как еще с ними?

– Так, как серьезные люди делают, а не мелкая шпана. Смотри, мои как заведенные бегают, и хоть бы кто присел! А ведь я на них не ору, а просто – блокнот этот видишь? Если замечу, кто сачок, подхожу и спрашиваю: «Фамилия, личный номер?» И карандашиком сюда – а это значит: один раз попался – про деньги забыл, сиди на одной пайке, второй раз и полпайки снимают, в третий раз считается уже злостным – в шизо, но до такого обычно не доходит, по крайней мере с дойчами, в них орднунг ихний гвоздем вколочен. Вот со всякими прочими бывает…

– Слушай, Седой, а как ты с ними толкуешься? Я все пытался ругаться научиться по-ихнему, так не понимают или ржут!

– А на хрен тебе это? Это их проблемы тебя понимать, если жрать хотят. Я с ними по-русски, и обычно через неделю уже никто не вякает «нихт ферштейн»! Ну, если только не поляк.

– А что, они самые тупые?

– Запоминай: проще всего с немцами. Тут, правда, есть шанс небольшой на упертого нацика нарваться, но таких обычно еще на фильтре отсеивают, здесь в массе смирные остаются. Но если и попадется такой зиг хайль, просто докладываешь куда следует, и его быстренько изымают. Раньше из-за этого головняк, что дырка в бригаде, пока новую единицу пришлют, а план тот же – теперь, как наши на Украине им вмазали, этого добра навалом, толпами пригоняют. Обычно же у фрицев орднунг: приказано – исполнять!

Французы – ну, тут серединка на половинку. Тут воспитание нужно подольше; случается, что и до шизо дойдет. Итальяшки на французов похожи, только косорукие: бывает, что не сачкует, а и в самом деле выдохся, или не умеет. А вот румыны и поляки хуже всего. Румыны воруют все, что плохо лежит, оглянуться не успеешь – уже стырили, и хитрожопые страшно, совсем как евреи – такое измыслить могут, лишь бы не работать, аж удивляешься. А поляки гонористые очень, права качать любят еще больше нациков, с ними зачастую проще не заморачиваться, а сразу писать злостное неповиновение. Но это проходит, если панов один или два, а не дай бог, когда в бригаде их много, вот тут действительно иногда приходится террором, о колено ломать, потому как по-хорошему они не понимают. У меня два таких случая было, один раз сам управился, а во второй немцы помогли – они поляков отчего-то страсть как не любят, особенно если до них дойдет, что всей бригаде пайку урежут из-за строптивых панов.

– Слушай, Седой, а что мы тут копаем?

– Меньше знаешь – крепче спишь, Ржавый. Тебе лишний головняк нужен? Мне точно нет: видел, как гэбисты тут все секут? Может, какую ценную руду здесь нашли, и теперь срочно надо шахты и завод ставить.

– А она не ядовитая? Видел, как научники с какими-то приборами ходили, меряли, а после сами на том месте с тканевыми намордниками, чтобы не надышаться. Участок за семнадцатой вешкой, там еще камень большой торчит.

– А бес его знает… Пока никто ведь не помер, и в санчасть не попал? Но ты лучше тоже себе сделай что-нибудь из тряпки на морду: начальство – оно всегда стремное, где оно опасается, там точно что-то есть. А мне еще жить не надоело!

– Амнистия, наверное, будет… Через год-два, по случаю победы. Эх, погуляем!

– И дальше что? Снова украл, пропил, в тюрьму?

– Ну а куда еще? Ты, Седой, слесарем или токарем был? А я не умею. И в колхоз неохота, после городской жизни.

– Село ты и есть село! Слыхал, что комендант говорил: кто из таких, как мы, себя покажет хорошо, тех могут и в кадры. Ну, а после, как срок отслужишь, если безупречно, то и в школу милиции направят. Вот представь, Ржавый, станешь ты большим человеком, участковым – идешь по вверенной территории, при исполнении, мундир, усы, кобура! – а вся шпана перед тобой в подворотни разбегается, чтобы ты не заметил.

– Так это ж западло – против своих идти? Сукой стать?

– Во-первых, Ржавый, не будет больше воровского мира. Ведь прав я оказался про новый УК? Уголовка, наверное, и при коммунизме не исчезнет – но вот профессиональным ворам теперь жизни нет, если ты «авторитет», «в законе», то это уже законченный состав преступления, за который вышак, и на конкретном ловить не надо. Так что не будет воровского закона, одни сявки останутся. А во-вторых, ты сейчас этих вот гоняешь, с дубинкой и винтарем, это как?

– Так это ж фашисты! Их можно. Это, как их, гастарбайтеры.

– Чего-чего?

– Это я слышал, когда в Красноводске были. Флотские какие-то разговаривали, и эти вокруг, подай-таскай. Фрицы там, у себя, наших называют «остарбайтеры», ну а сами они здесь как на гастролях, где рабсила нужна, в эшелон и вперед… Слышь, Седой, а вдруг, как война кончится, их домой отпустят, а нас на их место?

– Ну, этого не боись, Ржавый! Я тут тоже слышал разговоры. Вкалывать у нас этим гастарбайтерам до тех пор, пока все порушенное не восстановят. И не факт, что и после не заставят поработать. А мы точно без дела не останемся!

– Ага, с кайлом в руках?

– Ты сводку вчера слушал? Наши уже на границу вышли, где-то на Украине. И как думаешь, остановятся?

– Так Сам же обещал в Берлине быть и Гитлера повесить. А у него слово – значит, сделает!

– Вот и я о том же. Мы еще над всей Европой вертухаить будем. Надо всеми, кто против нас!

Ватутин Н.Ф. Записки командующего фронтом.

Москва, 1964 (альт-история)

Операция «Багратион», на первый взгляд, несет на себе печать импровизации, гениально удавшейся, по оценке зарубежных военных историков. Что свидетельствует о том, что Советская Армия по завершении двух лет войны получила опыт, за который было дорого уплачено. Успешное отражение немецкого наступления под Курском и победа на Днепре открыли возможность реализовать заранее заготовленный план освобождения Белоруссии. Решающим было то, что СССР располагал еще нетронутыми стратегическими резервами; немцы же, после поражения Второй танковой армии, не имели на участке ГА «Центр» мобильного кулака, и у них оставался открытым правый фланг, лишенный здесь как укрепленных рубежей, так и естественных преград. Также они считали зону Припятских болот естественной преградой, делающей невозможным наш удар значительными силами в этом направлении.

Последние факты важны для понимания, отчего в «Багратионе» на первом этапе были задействованы силы нашего, Первого Украинского, фронта, а не Первого и Второго Белорусских. Именно удар на Бобруйск нашей Восьмой гвардейской армии не только привел к окружению немецкой группировки, первому из белорусских «котлов» лета сорок третьего, но и положил начало обрушению немецкого фронта по верхнему течению Днепра, взламыванию его с юга на север.

Особенностью Припятской операции, неожиданной для противника, было широкое использование нами амфибийных сил, для которых реки Днепр и Припять были не преградой, а коммуникациями. Три дивизии морской пехоты, после захвата и вскрытия плацдармов, были немедленно выведены с фронта за Днепром и повернуты на север. Десантно-переправочные средства для них были как из числа заранее построенных в тылу и подвезенных по железной дороге, так и из трофеев, взятых в Киеве. Нередко это были гражданские пароходы, баржи и катера, на которые было установлено вооружение, по примеру Гражданской войны. Было налажено очень хорошее взаимодействие с партизанами, которые, по сути, являлись полноценной заменой десантных сил в тылу врага, и с авиацией, на что еще прежде обращалось особое внимание в процессе боевой учебы.

Также, хотя это больше относится к действиям Белорусских фронтов, тактика боевых действий была специально приспособлена к лесисто-болотистой местности, и прошла проверку на Ленинградском фронте. Именно в Белоруссии нами были широко применены саперные танки для прокладки пути, расчистки завалов; механизированные мосты, все на базе старых Т-34 и КВ, входящие в состав инженерно-танковых батальонов. Отлично показали себя тяжелые минометы, как 240-миллиметровые, так и 160-миллиметровые, тем более что немецкая оборона строилась на основе опорных пунктов на возвышенных сухих местах, с преобладанием не бетонных, а дерево-земляных сооружений. С большим успехом были использованы батальоны лесных егерей, вместе с партизанами господствующие в лесах вне дорог. Они разрушали или даже захватывали переправы, из-за чего немцы были принуждены скапливаться массой на перегруженных коммуникациях, попадая под удары нашей авиации. И конечно, успех был бы невозможен без самой активной помощи белорусских партизан, которые, по указанию из Москвы, совершали массовые диверсии на железных дорогах, в отдельные дни полностью парализуя движение, проводили наши войска лучшими путями, истребляли в лесах группы немецких окруженцев.

Официальной датой начала «Багратиона» считается двадцать третье июня (хотя Бобруйская и Витебская операции начались еще пятнадцатого июня). Четвертого июля был освобожден Минск. Следует отметить, что приказ Гитлера, объявляющий ряд городов «крепостями», которые надлежит оборонять до последней возможности, сыграл для немцев фатальную роль при отсутствии надежды на их контрудар, так как обрекал гарнизоны «крепостей» на уничтожение или капитуляцию. К десятому июля советские войска вышли на рубеж Барановичи – Вильнюс – Даугавпилс. Девятнадцатого июля был достигнут рубеж Брест – Белосток – Гродно – Друскинискай, что составляло максимум от первоначального плана. На северо-западе двадцать второго июля был взят Шауляй. В этот же день наш Первый Украинский и соседний Первый Белорусский фронты получили приказ Ставки о переходе к обороне.

Если в ГА «Юг» основным союзником Германии были французы, то в ГА «Центр» – поляки, составлявшие почти четверть всех сил противника. Тридцать первого июля началось Варшавское восстание, имевшее несколько важных военных последствий (политических я здесь не касаюсь). Во-первых, на его подавление немцы бросили значительные силы, в том числе самые боеспособные части, танковый корпус СС. Во-вторых, это вызвало у немецкого командования волну недоверия к своим союзникам – польские дивизии спешно отводили в тыл, перебрасывая на Балканы, в Африку, в Португалию, или даже расформировывали и разоружали, загоняя личный состав в концлагеря. В-третьих, немцы как раз и ждали от нас этого шага – идти на помощь восставшей Варшаве – и спешно принимали контрмеры – перебрасывали подкрепления, усиливали фронт. Отсюда следует вывод, что с чисто военной точки зрения наше немедленное наступление на Варшаву не имело перспектив. В самом лучшем случае, ценой больших потерь, удалось бы выйти к польской столице к началу, или даже середине сентября, после чего нам предстояло еще форсирование Вислы с ходу, при минимальной подготовке.

Оттого я считаю абсолютно правильным решение Ставки о переносе нашего дальнейшего наступления в полосу Третьего Белорусского фронта, от Шауляя на север – операция «Ермолов». Как известно, тридцатого июля части 51-й армии вышли к морю в районе Тукумса, отрезав в Прибалтике всю немецкую группу армий Север. Затем, в ходе четырехдневного танкового сражения, ожесточением превосходившего битву за Орел, были отражены все попытки немцев деблокировать окруженную группировку. С учетом того, что уже в августе Финляндия капитулировала и объявила войну Германии, предоставив СССР аэродромы и военно-морские базы, положение ГА «Север» стало безнадежным.

Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск, 6 августа 1943 года

– Англичанин, – бросил «жандарм» Кириллов, осматривая труп. – И что же он хотел узнать?

Отчего англичанин, ясно. Чтобы немецкая субмарина незамеченной прошла аж в Белое море до Архангельска и выпустила боевых пловцов, верилось слабо. А вот британский пароход стоит у стенки завода, от этого места километра полтора – как раз дистанция для «людей-лягушек». Скорее шпион, чем диверс, хотя легководолазы сейчас тщательно осматривают корпус «Воронежа» – не прилеплен ли взрывчатый сюрприз? Но это вряд ли, потому что вплавь серьезный заряд не притащить, а торпеду – подводный буксировщик акустики бы засекли, вахта даже у стенки завода несется как положено.

– Ну, например, это, – говорил я, указывая на герметично закрывающиеся металлические цилиндры в снаряжении неудачливого шпиона. – Для взятия проб воды и последующего химического анализа. Что за секретная химия, на которой мы ходим? Если у нас на борту постоянные аварии с утечками, то в воду должно травить наверняка.

Верхняя вахта на атомарине тоже неслась строго по уставу. Нашим подводным диверсам даже в учебных целях было строжайше запрещено приближаться к «Воронежу», и все в экипаже об этом знали. А потому вахтенный, углядев у борта мелькнувший подозрительный предмет, похожий на боевого пловца, тут же объявил тревогу «ПДСС», и в воду полетели гранаты. После чего был шумный базар-вокзал с участием местных гебистов, охраны завода, ОВРа и штаба Беломорской флотилии, и сейчас два катера МО курсировали в отдалении, прочесывая воды Северной Двины, а на причальной стенке лежало найденное и вытащенное тело.

Европеец, без характерных примет. Никаких следов, указывающих на национальность или страну. Снаряжение – обычное для этих лет: не акваланг, кислородный прибор на груди, шлем-маска вроде противогазной, резиновый комбез, ласты. Хотя я бы на его месте под комбезом нарядился бы британским матросом с ксивой в кармане – если техника откажет, вылезти незаметно на берег и играть роль «пьян, загулял, упал в воду, ничего не помню». В каком же ты звании был, морячок? Отдал жизнь за своего короля – в тайной войне между союзниками.

– Убирайте! – скомандовал Кириллов. – Ну что, Михаил Петрович, будем разбираться, где у нас течет? Откуда они узнали?

Ясно, откуда. Мы же легендарная «моржиха», гвардейский экипаж, первые парни на этой деревне и самые завидные женихи у северодвинских красоток. Так что скрыть факт нашего пребывания здесь – это примерно как замаскировать восход солнца: где-нибудь обязательно пробьется лучик – кто-то да проболтается, без всякого умысла. А англичане, они упорные, копают с усердием кротов.

И начались эти шпионские страсти с того самого дня, как мы вернулись из уранового похода. Сначала были немцы – пока я был в Москве, тут успели накрыть целое шпионское гнездо, причем отличились наши из БЧ-4. Возможности прослушки и пеленгации эфира у нашей техники побольше, чем у местных, и если совместить пеленги на перехваченную передачу неизвестного передатчика, наложить на точную крупномасштабную карту и навести группы захвата, вручив им наши УКВ-рации, результат будет просто отличный. Взяли радиста, тот не стал играть в героя дойче партизана и сдал, с кем был на связи; потянули за ниточку, вытянули всех. Резидентом там был, как мне сказали, русский белогвардеец, бывший офицер, а в подручных у него наши из уголовных. Засылали немцы тех, кого не жалко – но вот то, что кое-кто из этой шушеры был замечен в совместном распитии водки с нашей вохрой из зеков же, стерегущих наших «гастарбайтеров» (слово, брошенное кем-то из наших по отношению к пленным фрицам, успело прижиться), сильно прибавило головной боли местному ГБ, вообразившему, как завтра взбунтовавшиеся по наущению засланной агентуры немцы громят завод и пытаются захватить «Воронеж», по образу и подобию восстания наших пленных в лагере под Минском весной сорок второго при поддержке партизан. В город ввели еще один батальон войск НКВД – не вохры, а кадровых, с самоходками и танковой ротой. Немцев шмонали по-страшному, и по дороге, и в месте их содержания, на заводе искали спрятанное оружие, и, наверное, Кириллов напрягал агентуру из «свободогерманцев», но точно я этого не знаю. Результат пока был нулевой, «дойче партизан» обнаружить не удалось. Может, их и не было вовсе – не идиоты же немцы, чтобы не понимать, что до фронта отсюда бежать далеко, а до Норильска, о котором все уже были наслышаны, гораздо ближе, и всяко лучше работать в теплом цеху по специальности, чем долбить кайлом вечную мерзлоту в заполярной тундре – но ГБ считало, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Вдруг фашики попадутся идейные, готовые сдохнуть за обожаемого фюрера и Рейх, хотя обычно таких отсеивали еще на фильтрах – ну а если замаскировались?

Англичане крутились вокруг да около, собирая крупицы информации с маниакальным упорством. Аня со своими «стервами» пока успешно кормила их изощреннейшей дезой в виде сплетен и слухов, но бритты не отставали, и черт его знает, до чего докопались и к каким выводам пришли? И если они и впрямь решили перейти от приглядываний к действию, бог весть что ждать от них в следующий раз? Может, вообще не пускать их в Северодвинск? Или лучше упросить Большакова выделить взвод своих «пираний» и подстеречь английских водоплавающих, когда они снова пойдут на дело? Чтобы нырнули и пропали без вести, трупов нет, никто не всплыл, еще желающие найдутся?

Американец доставлял проблем меньше всего. Из госпиталя вышел, хотя наши старались удержать его там подольше. Что интересно, о своей «нетрудоспособности» в Центр он не сообщил. Не хочет, провалив задание, быть сброшенным с парашютом куда-нибудь во Францию? Бегай, ищи – увидишь ты лишь то, что тебе дозволят.

– Не нравится все же мне это, – сказал мне однажды Кириллов. – Вот нюхом, кожей чувствую, что-то грядет. И до сих пор это чутье меня не подводило. Делать что – да ничего, пока конкретики нет, но быть готовым. И скорее выигрывать войну, после чего мы сможем послать наших «союзников» далеко и надолго.

Дела на фронте идут хорошо. С опережением, пожалуй, не на восемь-девять месяцев, а на полный год. Картина примерно такая, как в знакомой нам истории была летом сорок четвертого. На Украине наши дошли до Карпатских гор, идут бои за Львов. Южнее имело место такое отсутствующее у нас явление, как румыно-венгерская война, длительностью целых пять дней. Будто бы Гитлер, взбешенный предательством румынского гарнизона Одессы – в полном составе и организованно капитулировавшего перед советскими войсками, едва вступив в соприкосновение, – отдал приказ Румынию немножко оккупировать, а так как со своими дивизиями было уже туго, то спустил с цепи венгров. Мамалыжники, однако, оказали сопротивление, и тут наши, перейдя Прут, сыграли роль лесника, который разгоняет всех. Как и в нашей истории, Антонеску арестован, король Михай формально правит, но именно формально; румынская армия повернула штыки на запад и держит фронт по Карпатам; Трансильвания пока у немцев (или венгров, черт их разберет) – в общем, неплохо румыны устроились, еще и в число стран-победительниц явочным порядком вскочат.

Еще южнее братушки-болгары. Там молчание – пока наши до их границы не дошли. Переметнутся или нет – по идее, им фюрера любить не за что. За ними турки – сидят тише воды, ниже травы, чихнуть боятся, чтобы нас не обозлить, зато активно воюют на востоке. Заняли весь Ирак, вышвырнув оттуда англичан, в Басре встретились с войсками Роммеля и пошли перпендикулярно, то есть на юг, завоевывать все до границ бывшей Османской империи, что там осталось – Аравия, Йемен, Аден, Эмираты? Флаг им в руки и барабан на шею – хотя один случай там был очень тревожный. По непроверенным пока данным, какое-то бедуинское кочевье, то ли пытавшееся нападать на немецкие обозы, то ли просто подвернувшееся под руку, было поголовно вытравлено боевой химией, причем, по некоторым деталям, это было что-то типа зарина. А поскольку военной необходимости в этом не было и быть не могло, то явно имели место фронтовые испытания в реальных условиях – интересно, перед чем? Все же фосфорорганика – это оружие следующего поколения, в сравнении с фосгеном, ипритом, которые сейчас есть у нас и союзников. А значит, и соблазн получить превосходство – и дай бог, чтобы это оказалось лишь будущей картой на стол дипломатии или прихотью герр генералов, пожелавших испытать новую игрушку. С фашистов станется – в нашей истории они в сорок третьем колебались: и вагоны с отравой подали на фронт, и солдатам новые секретные противогазы выдавали – читал что-то у Овидия Горчакова. Кириллов сказал, мы готовы. Ой, что будет, если до зарина дойдет!

Британцам сейчас без всякой химии погано. Рухнул бирманский фронт, не выдержав игры в Тришкин кафтан – не только подкреплений так и не получил, но и с него сняли несколько лучших дивизий в Египет. Японцы ворвались в Индию и там завязли. Нет, не от героического сопротивления индусского народа, а от того же, что было у них в Китае: самураям просто не хватило численности контролировать столь обширную и густонаселенную территорию, и при этом еще наступать широким фронтом. Зато был взят порт Читагонг – важность этого факта легко понять, если взглянуть на карту. Через бирманско-индусскую границу дорог даже в 2012 году не было, там сплошные горные джунгли – пройти нельзя, не то что проехать, – теперь же японцы могли высаживать подкрепления прямо в индусском порту. Они не пытались оккупировать не только всю Индию, но даже значительный ее кусок, они выпустили вперед Чандру Боса с его воинством, а вот это было страшно.

Чандра Бос, кто не знает, это индусский Бандера, «за ридну самостийну». Ни в коем разе не сторонник Ганди, зато очень большой любитель насилия, при том что самими индусами почитался наравне с Махатмой и Неру. В нашей истории организовал Армию Освобождения, при поддержке японцев, частично принявшую участие в боях на бирманском фронте (а до того пытался договориться с немцами насчет Легиона СС «Свободная Индия», но фашистом не был – его кредо: «Хоть с чертом, лишь бы против англичан»). В этот раз он дорвался; запустить его в Индию все равно что щуку в пруд с жирными карасями – с учетом того, что среди самих гандистов тогда не было единства, верить ли на слово англичанам, пообещавшим независимость после, или взять ее самим и сейчас. А если учесть, что в Индии разнообразие народностей такое же, как было в СССР – от «почти белых» бенгальцев, знакомых нам по индийским фильмам, до низкорослых темнокожих тамилов-южан, – и все эти национальности друг друга «любят» очень пламенно, в смысле костра; а еще и мусульмане, в нашей истории устроившие с индусами страшную резню в сорок седьмом; а еще белые «сагибы», то есть англичане, но родившиеся в Индии и искренне считающие ее своим Отечеством; и еще воинствующие племена сигхов и гуркхов, ненавидящие всех прочих – в общем, Индия мгновенно превратилась в такой жуткий кипящий котел, что незабвенный лозунг «Бей белых пока не покраснеют, бей красных пока не побелеют» стал бы там верхом определенности. Всего-то две сражающиеся стороны? А несколько десятков не хотите?!

За единую неделимую (Британскую империю). За Учредительное Собрание (независимость после). За согласие и договор с англичанами – и за то, что «нам и добрых господ не надо». И огромное количество крупных и мелких банд, великих радж и мелких князьков, воюющих лично за себя. Японцы в этот бедлам не лезли, а совсем как интервенты в нашу Гражданскую, заняв несколько ключевых пунктов, целеустремленно занимались грабежом, вывозя все ценное.

Роммель застрял в Басре. Поскольку события на Восточном фронте посадили его армию на голодный паек, лишив и подкреплений и боеприпасов, а состояние путей сообщения между Бейрутом, Триполи и Хайфой, и южным Ираком, еще больше это усугубило. Зато итальянцы воюют, поднявшись по Нилу, проломившись через Судан; ворвались наконец в Эфиопию. И, кажется, захватят.

У французов случилась этакая небольшая гражданская войнушка, когда в Сирию, где прежде окопались голлисты, вторглись с севера дивизии Виши, пропущенные турками. У свободофранцузов не было шансов: сражаться в полном окружении, все пути снабжения перерезаны, рядом турки щелкают зубами на бесхозный кусок, с юга вот-вот должен ударить страшный Роммель – и то, что до капитуляции прошло целых шесть дней, можно было бы считать успехом французского оружия, если бы не итальянцы.

Гарнизон Триполи (в Ливане, не путать со столицей Ливии) решил сопротивляться, поддержанный не успевшими уйти в Красное море кораблями – крейсером «Дюге Трюэн» и тремя эсминцами. В результате у итальянского флота, пришедшего в Александрию на торжество, появилась уникальная возможность отличиться в морском бою. Три итальянских линкора – новейшие «Рома», «Венето», «Литторио», – с сопровождающей мелочью, перемешали Триполи с землей, а затем расстреляли французов, пытавшихся выйти в торпедную атаку. Бой, по словам итальянцев, продолжался пять часов. Причем на борту «Ромы» находился сам дуче, опять же по словам итальянской стороны, лично командовавший боем – ну, тогда понятно, отчего так «метко» стреляли.

И наконец, Варшавское восстание, начавшееся примерно по тому же сценарию, что в нашей истории, – вызывающему серьезные сомнения во вменяемости начавших его панов.

Генерал Тадеуш Бур-Коморовский, командующий Армией Крайовой. Варшава, 4 августа 1943 года

Еще Полска не сгинела!

Как долго мы ждали этого исторического момента! Страдали и покорялись – но знали, что он придет. Столетия мы были лишены того, что заслуживали по справедливости. И вот, из тлена рождается Великая Речь Посполитая, и взлетает в небо Белый Орел!

Я скорблю о крови славных сынов отчизны, павших вчера на улицах Варшавы. Недостаток оружия они возмещали отвагой, достойной их предков, сражавшихся при Грюнвальде, под Радловицей, на Висле двадцать три года назад! Сотни молодых поляков, умерших по моему приказу; это было необходимо ради того, чтобы я мог сделать то, что собираюсь сейчас!

На окраинах еще стреляют, немцы обороняют мосты, но центр со всеми правительственными зданиями – наш. Мой автомобиль, реквизированный у какого-то немецкого чиновника, едет по улицам, и всюду я замечаю следы боя, обломки, кровь, а иногда и еще не убранные трупы. Что ж, новый мир всегда рождается в муках! Но я вижу радость на лицах людей, впервые дышащих воздухом свободы. И с тревогой вслушиваюсь, не донесется ли с востока канонада, говорящая: «Русские идут!»

Мы должны успеть. Как успели эти, из гетто. Ходили слухи, что их всех хотели отправить в Треблинку еще в апреле, но что-то помешало. А когда неделю назад в гетто вошли эсэсовцы, их встретили огнем. Сначала это было похоже на увлекательное зрелище. Зеваки из обывателей смотрели с безопасного расстояния на пылающие дома и как иногда из окон падают горящие фигурки – для подавления бунта немцы широко применяли огнеметы и зажигательные авиабомбы и снаряды. Но еврейские боевики держались, на что-то надеясь – на что именно, стало ясно, когда пронесся слух, что на Варшаву идут русские танки. Брест-Литовск был взят ими еще десять дней назад, теперь же якобы русских видели у Вышкува! Сидящие в Москве решили помочь своим соплеменникам?

Нельзя было медлить. Когда русские войдут в Варшаву, привезя в обозе «правительство» из послушных им марионеток, Польшу ждет судьба прибалтийских стран. И конечно же, это «правительство» тотчас же будет признано Сталиным, а про нашу законную власть, временно пребывающую в изгнании в Лондоне, будет сказано, что она никого не представляет, так как является никем. И я дал приказ выступать немедленно.

Мы должны успеть. Господь и Матка Боска, сделайте так, чтобы ни русские, ни немцы не ворвались в Варшаву в ближайший час! Только один час – а дальше будь что будет, все в руках твоих!

Я вхожу в здание радиостанции. Моя охрана услужливо распахивает двери, указывая куда пройти. Уже привели техников, проверили аппаратуру, все в порядке. Как долго и с каким трепетом я готовился к этой минуте, продумывая, записывая, зачеркивая, переписывая по-новой то, что сейчас услышит весь мир!

Микрофон в руке – время пошло. Я зачитываю обращение. Теперь весь мир знает, что в столице Польши приступило к исполнению своих обязанностей законное правительство. Я оглашаю наши справедливые требования, по пунктам. Это справедливо, что Польша, ставшая первой жертвой идущей войны, должна получить возмещение за свои страдания. А значит, сверх восстановления наших границ на первое сентября 1939 года, наша страна должна получить значительное приращение территории – например, на востоке до Днепра, а также всю Литву, на севере Восточную Пруссию, на западе до Одера и Нейсе, на юге до Карпатских и Судетских гор – это удобный рубеж обороны. Причем непольское население оттуда должно быть депортировано, за исключением тех, кого мы сочтем нужным оставить в качестве дешевой рабочей силы – попросту наших холопов. И передача нам бывших итальянских колоний в Африке, а также кораблей германского, итальянского и русского флотов, военных и торговых, чтобы мы могли колонии удержать. И конечно, контрибуция, от Германии и от России и последующее проведение в Варшаве обвинительного процесса, где на скамье подсудимых будут сидеть Сталин и Гитлер вместе с их подручными, как враги польской нации и разжигатели мировой войны. Я требую. Я настаиваю. Я обвиняю. Я призываю.

Все! Обращение ушло в эфир. И неважно теперь, удержим ли мы Варшаву, это уже ничего не изменит. Юридически новая Великая Польша провозглашена, а так как наше законное правительство в Лондоне признано вождями великих держав, Британии и Соединенных Штатов, то отныне эти державы являются гарантами сказанного мной! Они укажут русским – и мы получим свое, принадлежащее по праву. Это наше право править восточной Европой, которое подло отобрали москали! Это на нашем горбу они построили свою лживую империю и теперь должны расплатиться! Всех в Сибирь, чтоб мерзли и дохли от голода и не мешали цивилизованным людям! Кроме тех, что должны работать на нас, возвращая долг предков. Каждому поляку по семье русских холопов! Варвары должны знать своё место, которое им укажут все цивилизованные страны в едином порыве! И Великая Польша возглавит их! Ну, а немцы – кто будет спрашивать проигравших?

Наши требования кажутся кому-то чрезмерными? Вы не политики, господа – уступки будут выглядеть нашей доброй волей, или товаром, за который можно выторговать что-то другое. Нас обманут, как это случилось в тридцать девятом? Я скажу: «Нет», – потому что теперь понимаю англичан и знаю, отчего они тогда поступили так!

Красная нить британской политики на протяжении веков – это сдерживание русской угрозы. Казалось логичным использовать для этого Гитлера – лучше, чем воевать самим. Англия всегда славилась умением принуждать других таскать для себя каштаны из огня; такова жизнь и политика – глупый работает и воюет, умный стрижет дивиденды, – и несчастная Польша всего лишь оказалась на пути этого плана, исключительно по географической причине! Что ж, Гитлер вышел из повиновения и будет сейчас жестоко наказан – но ведь и угроза русских орд никуда не денется! Напротив, вырастет чрезвычайно. Тем более он не доделал свою работу. Всех непокорных русских нужно уничтожать! Ему это позволили, ценой страданий цивилизованных народов, но он предал. Русские варвары должны исчезнуть, чтоб не мешали! Германия это не сделала – значит, сделаем мы! Как двадцать лет назад. Британцам потребуется Польша, веками игравшая роль крепостного бастиона Европы против вторжения русских варваров. И чем больше угроза, тем крепче должен быть этот бастион – гегемония Польши в Восточной Европе будет вполне реальной платой за нашу верность европейской идее и защиту цивилизации от тлетворного влияния коммунизма. Потому сейчас нас не предадут. Ибо альтернатива – это русское вторжение в Европу, которое для британцев абсолютно неприемлемо.

А вдруг мое выступление сегодня станет еще одним Глейвицем? И мощь англо-американских армий покатится неудержимо на восток, загоняя варваров в их ледяную Сибирь? Что ж, это еще лучше для нас, ведь управлять землями легче будучи рядом. Речь Посполитая до Урала, имения с русскими рабами – все, чего не добился бесноватый немецкий неудачник, будет нашим, причем завоевывать все это для нас будут британцы. Полякам достаточно лишь стоять на страже, а не проливать свою кровь. И кто будет вождем этой могучей державы – панове, вспомните, как начинал великий Юзеф Пилсудский! Когда я спрошу у штафирок, отсиживающихся в Лондоне: «Где вы были, когда решалась судьба Отечества?!»… А после, укрепившись и переварив присоединенное, можно уже будет думать о господстве во всей Европе, а не только в ее нищей восточной половине! А еще позже – как знать! – может быть, и весь мир будет наш! Господство одной высшей расы над прочими – в этой идее что-то есть, так отчего бы этой расе не быть польской? Но будем скромны пока, оставим этот вопрос моим детям и внукам.

А Варшава – что Варшава? Комедию надо доиграть, пока играется. Чем больше будет шума, крови и трупов – тем меньше сомнений в серьезности наших намерений и слов. За Жеч Посполиту, от можа до можа, ура! В конце концов, лишь мы, шляхта, цвет нации, можем видеть блеск великой Идеи. А холопам, быдлу довольно умирать там и тогда, как укажем мы.

Может быть, я буду гореть в аду. Но я буду гореть ради Великой Речи Посполитой!

Да, и надо не забыть приказать нашим отойти от мостов. Чем с большей кровью русские будут их штурмовать, тем лучше для нас.

Белый Орел взлетает, панове! За Польшу, за веру, за новое «чудо на Висле»!

Москва, Кремль. 6 августа 1943 года

– Значит, суд надо мной, границу на сентябрь тридцать девятого и еще территорию на востоке? Коморовский был в здравом уме, оглашая это? И кто же будет выполнять его требования?

– Товарищ Сталин, у поляков, вернее у шляхты, краеугольным камнем мышления является, что Польша – это если не центр мира, то нечто обязательно учитываемое в мировой политике даже великих держав. Это идет у них еще со времен «либерум вето», и настолько въелось, что сами они даже не замечают. Потому, например, Сикорский мог требовать от Черчилля год назад, чтобы тот прервал с нами отношения и объявил войну; ну, а «Бур» Коморовский искренне убежден, что его мнение благородного шляхтича более чем весомо.

– Вам виднее, товарищ Василевский. Однако ведь в реальности «Рассвет» этого обращения не было?

– Суть была та же самая, «декларация действием», если можно так сказать. К тому же возможен вариант, что Коморовский превышает свои полномочия. В польском праве есть такое уникальное понятие, как «рокош» – мятеж шляхтича против законной власти, если сам он считает это нужным. Причем одной из уважительных причин всегда считалась возможность занять высшее положение – и если у мятежника хватило сил и ума там удержаться, содеянное им считалось абсолютно благим и законным. Возможно, Коморовский был назначен лондонским правительством всего лишь военным руководителем восстания и решил пойти по стопам Пилсудского? Какие-то штафирки, сидящие далеко – и полководец, командующий армией в центре событий. Вполне могла закружиться голова от перспектив – но для этого надо крикнуть громче.

– Позиция союзников?

– Пока молчат, товарищ Сталин. Вероятно, ждут дальнейшего развития событий.

– Ну, мы-то примерно знаем, что будет дальше. Может быть, союзники и попробуют разыграть польскую карту в политической игре против нас, при обсуждении послевоенного мироустройства. Но вот сейчас ничего конкретно сделать нам они не могут, как не стали в мире «Рассвета». А сейчас их положение хуже, так что мы нужны им больше, чем поляки. Каковы военные перспективы восстания?

– Неважные. По разведывательным данным, в районе Варшавы сосредоточивается танковый корпус СС, еще пехотные дивизии из армии резерва и прочие части в усиление. В то время как войска нашего Первого Украинского фронта находятся в ста двадцати – ста пятидесяти километрах к востоку. И они нуждаются в пополнении, а в первую очередь в боеприпасах, но если будет приказ…

– Приказа не будет, товарищ Василевский. Нет нужды спешить, надрываясь и неся лишние потери. На общих основаниях, исходя из чисто военной необходимости. Ведь в мире «Рассвета» мы все равно освободили Варшаву лишь через полгода, в январе? И мы знаем, что Коморовский нас предаст и нас же во всем обвинит – так зачем торопиться?

– Будем ли мы оказывать помощь повстанцам сбросом оружия и продовольствия?

– Товарищ Берия, что с варшавской организацией Армии Людовой? СССР не бросает своих в беде.

– Были предупреждены, товарищ Сталин. Но часть все равно осталась, заявив, что разделят судьбу Варшавы, какой бы она ни была.

– Что ж, они выбрали сами… Оружие, боеприпасы, продовольствие, медикаменты доставлять будем. Чем больше немцев повстанцы убьют, тем легче после будет нам. И чем меньше в Польше останется антисоветски настроенных, тем лучше будет нам после. Когда будем строить в Польше народную власть.

– Наш политический курс по отношению к Польше? Какие инструкции давать в войска?

– Пока никаких, кроме чисто военных. Мы не потерпим в своем тылу никаких независимых от нас вооруженных формирований, равно как и любой деятельности, идущей во вред нашим усилиям на фронте. И безжалостно карать всех пособников фашизма, замеченных в сотрудничестве с оккупантами. В мире «Рассвета» мы поддерживали сильную Польшу как противовес разделенной Германии. Если здесь нам удастся занять всю Германию, зачем нам нужна единая Польша? Ведь, например, кашубы – это особая народность, как и мазурчане, силезцы… Наверное, можно еще найти.

– Так точно, товарищ Сталин, найдем. А что делать с товарищем Берлингом?

– Ему решать. Мы ведь не собираемся отнимать у него честно заслуженные награды, воинское звание? И гражданство дадим, если он попросит. Лично товарища Берлинга мы любим и уважаем, как других товарищей из его армии, но польская государственность здесь при чем? Если же он выберет сторону «незалежного панства» – что ж, очень жаль, но это будет его выбор.

– Считать ли меморандум Коморовского запрещенным к оглашению на территории СССР или, напротив, опубликовать его в нашей прессе?

– А отчего бы не огласить, Лаврентий? Пусть наш народ знает правду. И никогда, даже через много лет, не будет слушать всяких там. Ведь где молчание, там сплетни, и часто грязные. А поляки – если они не понимают, то тем хуже для них! Вам так дорога ваша вольность, ну так и защищайте ее сами! «Красная зараза» здесь к вам не придет.

– Простите, товарищ Сталин?

– Песня была такая, из той истории, которую в той Варшаве сочинил некий Щепаньский. Если только он нам здесь попадется… Что ж, если хотят быть вольными… Ну, а мы в это время решим свои дела. Что у нас в Прибалтике, товарищ Василевский?

Мы ждём тебя, красная зараза,

Чтобы спасла нас от чёрной смерти,

Чтоб четвертованный край наш встретил

«Освобождение» твоё, как проказу.

Мы ждём тебя, сброд великой державы,

В скотство введённый властей батогами,

Ждём, что потопчешь ты нас сапогами,

Зальёшь пропагандой своею лукавой.

Мы ждём тебя, лиходей вековечный,

Собратьев наших убийца кровавый,

Не жаждем мести, расплаты, расправы,

А с хлебом и солью выйдем навстречу,

Чтобы ты знал, ненавистный спасатель,

Какой тебе смерти в награду желаем,

Как в кулаке свою ярость сжимаем,

Прося твоей помощи, хитрый каратель.

Чтобы ты знал, дедов-прадедов кат,

Тюрем сибирских страж пресловутый,

Как проклинает твою доброту тут

Весь люд славянский, мнимый твой брат.

Чтобы ты знал, как нам страшно и больно,

Детям Отчизны Свободной, Святой и Великой,

Вновь оказаться в оковах любви твоей дикой,

Той, что смердит нам столетней неволей.

Непобедимые красные полчища встали

У стен озарённой пожаром Варшавы,

Тешится стая могильщиков болью кровавой

Горстки безумцев, гибнущих в грудах развалин.

Месяц прошёл от начала Восстания,

Громом орудий ты радуешь нас временами,

Знаешь – как страшно себе не найти оправдания,

Совесть загложет, что вновь посмеялся над нами.

Мы ждём тебя – не ради повстанцев спасения,

А ради раненых – тысячи их в муках мрут,

Много детей тут, кормящие матери тут,

А по подвалам гуляет уже эпидемия.

Мы ждём тебя – но войска твои всё не спешат,

Ты нас боишься – мы знаем о том, безусловно,

Хочешь, чтоб пали мы здесь, как один, поголовно,

Ждёшь под Варшавой, когда нас тут всех порешат.

Больше не просим – тебе самому выбирать:

Если поможешь – многих от смерти избавишь,

Ждать будешь – всех на погибель оставишь.

Смерть не страшна нам, умеем уже умирать.

Но, знай, победитель – из нашего общего гроба

Новая сильная Польша родится когда-то –

Та, по которой ходить не придётся солдатам

И повелителям дикого красного сброда.[43]

Палестина (территория будущего Израиля), 6 августа 1943 года

Иншалла! Все в руках Аллаха, и жизнь твоя, и смерть.

Андерс сплюнул. Этот сброд, именуемый «арабским легионом ваффен-СС» довел бы до нервного припадка любого европейского офицера! Сплошь голодрань из каирских подворотен – владеющих оружием бедуинов брали отдельно, в кавалерийскую дивизию СС «Саладин», а в подразделениях, перешедших из египетской армии, наличествовали свои командиры. Эти обезьяны – да, с таким же успехом «штурмбанфюрер» Насер мог наловить и вооружить африканских обезьян – еще кое-как усвоили, что по команде всем надлежит стоять мордами в указанную сторону, или так же двигаться, но чтобы при этом идти в ногу, держа строй, и речи не шло. Еще им вдолбили, как заряжать винтовку и что надо направить ствол в сторону противника и дернуть вот здесь, чтобы выстрелило – правильно же выставить прицел по дистанции и определить цели, взяв упреждение, для их тупых мозгов было непосильной задачей. Доверить им что-то сложнее винтовки было безнадежным делом. При попытке научить метанию гранат, в первый же день подорвались больше десятка, после чего гранаты из вооружения благоразумно изъяли. Зато почти у каждого на поясе болталось что-то острое, иногда приближавшееся по размерам к короткому мечу. И под его командой – потомственного шляхтича, дивизионного генерала польской армии, которому сам российский император Николай когда-то вручал диплом Академии Генштаба Российской империи, вместе с погонами штабс-капитана – две сотни этих, как там сказал Киплинг, «наполовину бесов, наполовину людей».

Русских Андерс ненавидел. Но в то же время считал Георгиевский крест, полученный «за храбрость» в ту Великую Войну, одним из самых высоких подтверждений воинской доблести. И хорошо представлял, что будет, если это воинство встретится в бою с русскими. Об этом не хотелось и думать, если учесть, что сейчас творится на Остфронте – а ведь дойчи, промаршировав по Парижу, в этот раз сделали то, что не удалось им в ту войну! И если Лис Роммель двинется в Иран, где стоят русские – одна надежда, что прежде удастся сбежать, и лучше к англичанам.

Но для этого надо оправдать доверие новых пока что хозяев. Благо что объект для уничтожения – всего лишь какие-то еврейские колонисты. Ну, им не привыкать – умрете ради того, чтобы мне выбраться отсюда! Иншалла! Все в руках Аллаха. И оттого усилия хоть как-то обучить этих человекообразных разбивались – даже не о лень – о невероятный фатализм. Если Он все равно сделает так, что ты будешь жив или умрешь, зачем изнурять себя обучением, бегая по жаре или копая окопы? Раз так, надо лишь ловить медовые капли удовольствия, что посылает Он тебе, и не думать ни о чем ином. И переломить это было невозможно. Полсотни самых свирепых немецких фельдфебелей с плетьми и правом расстрела на месте – тогда, может, и был бы результат – лет через пять, считая, что даже европейского новобранца до уровня хорошего пехотного солдата надо готовить год. В конце концов, какое ему, Андерсу, дело до этих скотов, сколько их выживет после первого же боя? А хоть все сдохнут – Насер-Высер наловит в Каире еще.

Все в руках Аллаха. Господи, если бы я знал! Что, в отличие от христианской веры, где в наш просвещенный век достаточно лишь символически считать себя верящим и даже посты соблюдать не обязательно, в этом чертовом исламе все гораздо строже, регламентировано до мелочи, и нарушить – это богохульство со всеми последствиями! Пять раз в день молиться – это ладно, но что по их учению пророк Магомед предписал, как правоверному мусульманину ходить в сортир?! Оказывается, сначала надлежит определить направление на Мекку – сесть к ней задом значит оскорбить Аллаха, но сесть лицом, как на молитве, значит тоже показать неуважение. Остается только боком, левым или правым – хорошо хоть это не уточняется! И еще множество тому подобного; нарушишь – и ты «кафир», неверный. Хорошо хоть камнями не побьют, но просто выгонят из Легиона опять ногами мины обезвреживать! А это грех самоубийства, так что потерпим пока, Бог христианский милостив, простит – как только вернусь домой, покаюсь. И, клянусь, не будет у Аллаха большего врага, чем я! Но для этого надо вернуться…

Деревня, хорошие дома, сады среди холмов, поле рядом. Называется… А какая разница, как на карте написано, все равно через пару часов ее тут не будет, хе-хе! Место тут подлинно райское, вот только желающих жить в этом раю еще больше, а оттого конкуренция. Пока евреи веками жили здесь, промышляя торговлей и ростовщичеством, это считалось терпимым, но когда они стали приезжать из Европы, пусть пока и в малом количестве, покупать землю и сами работать на ней, это сразу вызвало жгучую ненависть арабского большинства[44]. Еще в тридцатые здесь были кровавые столкновения арабских банд и отрядов еврейской самообороны, сейчас же с обеих сторон бушевал огонь ненависти. Земли на всех не хватит – кто-то должен уйти! Арабы не читали «Майн Кампф» и не разбирались в идеях национал-социализма. Но Гитлер был против евреев, и этого им было достаточно.

Сначала был приказ окружить деревню со всех сторон, чтобы никто не убежал. Хотя бежать было некуда, здесь не было русских лесов, зато крайне враждебное арабское население – поймают, убьют. Но убежавшие могли унести имущество, которое легионеры уже считали своими трофеями – этого нельзя было допустить. Потому Третья рота – Андерс вспомнил ее командира: Лавитский, тоже из наших, поляков – оказавшаяся на дороге, переходящей в улицу, уже входила в деревню, когда остальные роты еще ползли через поля. И легионеры с завистью смотрели на своих удачливых собратьев – им достанутся все сливки, в смысле трофеев. Сейчас эти обезьяны наплюют на строй и на приказ и рванут напрямик в деревню – не отстать в грабеже!

И тут от домов ударил шквал огня. Видно было, как мечутся и падают легионеры посреди улицы. По ним стреляли со всех сторон – «стэны» и как минимум два пулемета. И еще пулеметы прошлись косой по полю – и арабы, не дожидаясь команды, бросились наутек, вместо того чтобы залечь, развернуться в боевой порядок, открыть ответный огонь и перейти в атаку. Оказывается, война не только грабеж, здесь еще и убивают – мы так не договаривались, Аллах нас возьми!

Из третьей роты не уцелел никто, в остальных потери оказались на уровне десяти процентов – по два десятка из двухсот. Арабы укрылись за холмом; что делать дальше, было неизвестно. Во всяком случае, у Андерса не было ни малейшего желания с саблей наголо вести этих баранов в атаку. Да и не добегут они – ишаку понятно, что при первых же выстрелах бросятся назад. Солнце медленно ползло по небу, шло время.

Подъехала машина, раздался визгливый голос. Если сам Высер, как подобает главе, предпочитал руководить из тыла, то его заместитель Анвар Садат любил поиграть в «боевого командира», мотаясь по передовым частям. С ним командир батальона и оба оставшихся ротных, один араб, второй поляк, капитан Рудковский. Понять, о чем эта обезьяна визжит по-своему, нельзя, но смысл и так ясен: отчего деревню не взяли. Батальонного плетью по роже – замахивается и на меня? Шляхтича будет бить орангутанг?! Но головорезы из личной охраны рядом. На кого хозяин укажет, с живого кожу сдерут, или на кол… Слухи ходили; может, лишь слухи? Рука к кобуре… Нет, нельзя! Надо сохранить себя, ради будущей Польши! Нет, все же не решился. Рудковский тоже дернулся, орангутанг заметил. Говорит теперь по-английски – чтоб деревня была взята. Ведите своих людей в атаку, а я посмотрю.

Поднимать этих скотов пришлось буквально пинками. Сначала они, высунувшись, начали стрелять, чем только предупредили оборонявшихся. Андерс, конечно, сам в атаку никого не вел, предпочитая стоять и орать: «Вперед!» Как и ожидалось, арабов встретил огонь нескольких пулеметов, после чего было беспорядочное бегство. «Господин Садат, вы видите, там превосходящие силы противника, хорошо вооруженные, на подготовленных позициях!» Тот в ответ лишь процедил: «Ждать», – и исчез.

Через три часа, солнце уже склонялось к закату, подошли немцы, мотопехотная рота, батарея гаубиц и взвод средних танков – после арабов Андерс с восторгом смотрел на умелые действия настоящих солдат. Немецкий гауптман с НП обозрел деревню, сделал пометки на карте и брезгливо бросил: «Не путаться под ногами! Лишь смотрите, чтобы никто не сбежал». Все было кончено быстро: у евреев не было тяжелого вооружения, снаряды разносили дома в пыль, танки расстреливали огневые точки; хотя одну «тройку» оборонявшиеся умудрились подбить связкой гранат. Когда, по условленному сигналу, арабы вошли туда, где раньше была деревня, все было уже кончено. Полтора десятка человек, в основном женщины и подростки, стояли на коленях в пыли.

– Это все оставшиеся в живых, – сказал гауптман. – Забирайте. Но впредь запомните, что армия фюрера не обязана делать за вас вашу работу.

Арабы рассыпались по деревне, кляня усердие своих союзников – ни одного целого дома не осталось, и надо было рыться в куче мусора и обломков, чтобы найти что-то ценное. Женщин оттащили в сторону – это немцы могли брезговать «самками еврея», ну, а арабы небрезгливы. Одна из них кричала – по-польски? Андерс всмотрелся: может быть, он и встречал когда-то эту, в Варшаве? А впрочем, рыцари бывают лишь в романах. Эту жидовку никто не гнал в Палестину, где дикое население живет по шариату, как тысячу лет назад.

Андерс отвернулся, на глаза ему попался оборванный лист газеты. Текст на английском, дата позавчерашняя: «Варшава восстала». О Матка Боска, неужели это случилось?! И он в это время здесь, в этом богом забытом краю?! Тьфу, как раз тут бог родился, но сейчас это несущественно! Русские гонят немцев, и Варшава восстала, не давшись в руки красным «освободителям»! Верно было сказано, с немцами мы потерям лишь свободу, а с русскими душу – согнув шею, мы останемся собой, но с надеждой скинуть ярмо; а эти проклятые московиты опутают нас своей лживой верой, отравят ядом своих идей! Ведь не случись революции, он, Владислав Андерс, служил бы русскому царю, делал карьеру, был бы сейчас, наверное, русским генералом! Варшава восстала, генерал Коморовский объявил о том на весь мир! Боже, почему я не там – нет, не в армии Берлинга, этот проходимец решил, что генеральский чин стоит Отечества, все равно, какому царю служить – но не нужна Польше такая «свобода» на русских штыках. Вырваться из одного рабства, чтобы попасть в другое, еще более изощренное. Отчего я не в Варшаве – проклятый Сталин, что сделал он, чтобы с нами так обернулась судьба?

Пусть немцы и русские подступают с обеих сторон, как в тридцать девятом. Мы будем драться насмерть, это не Эль-Аламейн. Ради того, чтобы Польша жила, оставшись сама собой. Может быть, нас разобьют, и мы захлебнемся в крови. Может быть… Да и скорее всего.

Но другого шанса у Польши не будет!

Лондон, Даунинг-стрит.

6 августа 1943 года

– Что ж, сэр Уинстон, вы все же решили действовать по второму варианту? А ведь я вас предупреждал!

– Ну сколько раз вам повторять, Бэзил, называйте меня просто по имени! И простите, но я ничего не решал. План был на случай «если», а вот то, что этот случай настал, заслуга исключительно бешеного Лиса Роммеля, черт бы его побрал!

– Ну, будем считать… Однако что творится с военным искусством? Похоже, наступление снова берет верх над обороной и самые неприступные позиции рушатся в самое короткое время, при минимальных потерях атакующих? И Нил, и Днепр – что будет дальше?

– Дальше будет крах Британской империи, Бэзил. Если мы с вами не найдем выхода.

– Индия? Ну, положим, не так еще все плохо. Второй вариант – это все же не катастрофа. Ведь если мы выиграем войну, то все равно возьмем весь банк. Японцы, немцы, не говоря уже о каких-то турках, просто вынуждены будут вернуть захваченное. Вот усмирить население будет проблемой, как я уже сказал. Помните меморандум какого-то раджи, попавший в газеты: «Больше не считаю себя вассалом Британской империи, поскольку Империя не выполнила обязательство защитить меня от врага»? А ведь таких раджей десятки, а еще миллионы мелких владельцев земли, до которых дошло, что им вовсе не надо платить налог в казну Империи – про авторитет белого человека, разбитый необратимо, я уже не говорю. По сути, нам придется вновь завоевывать наши владения на Востоке, даже если мы собирались предоставить им независимость. Уйти хозяином, сохраняя ценные привилегии, и быть вышвырнутым пинком – это слишком разные вещи! Но ведь после этой войны против Еврорейха, разве какие-то индусы и малайцы будут нам противником? Мы покорили их однажды – покорим и еще раз.

– Бэзил, вы стратег, но не политик. Предвижу ваш вопрос: если в Индии так плохо, отчего мы не спешим бросить туда войска из Ирана, уступив свою долю в этой стране русским – пусть они сдерживают Лиса, очень может быть, это у них выйдет лучше, чем у нас. Так я отвечу: потому что русские для нас будут страшнее! Нет, они не ударят нам в спину, не нарушат союзнического долга – вот только из Ирана уже не уйдут. Если они разобьют Лиса, то ведь не остановятся, погонят его назад до Суэца и усядутся и там. И это будет лишь одной из бед; вторая же в том, что Индия рядом! Где, да будет вам известно, Бэзил, во всей смуте уже прорисовываются несколько крупных игроков, и один из них – это коммунисты. Как вы думаете, что будет, если у них окажется еще и общая граница с Советами? Сбывается наш кошмар двадцатилетней давности: коммунистический Китай, коммунистическая Индия, и еще коммунистическая Европа! Что тогда останется бедной Британии – молиться на неодолимость Английского канала?

– Считаете, Сталин будет воевать за мировое господство? Против нас и, смею надеяться, США?

– Бэзил, вы опять не поняли! Дьявольская особенность ситуации в том, что американцы будут играть против нас! По логике, какая разница, с кем торговать, с коммунистическим или иным Китаем, если тому потребуется капитал и товары для восстановления? Не понимая главного: что правила на этих рынках будут устанавливать не они. И будет иная война, торговая, и кто бы в ней ни победил – Британской империи в том мироустройстве места не будет. А выиграют ли американцы – это вопрос. У них экономическая мощь, зато русские, или контролируемые ими силы, будут устанавливать законы игры.

– Ну, Уинстон, если вы считаете, что я не политик… Тут же чистая политика, и ничего кроме нее.

– Нет, Бэзил, мне нужен ваш совет именно как стратега, аналитика. Касаемо русских – как такое возможно? Это как если бы второразрядный боксер, избиваемый на ринге чемпионом, вчистую проиграв первый раунд, вдруг начал бить чемпиона так, что только брызги летят? Притом что боевые качества чемпиона не подвергаются сомнению – наше положение хуже некуда на всех других фронтах. Вы правильно заметили, победитель возьмет весь банк. Взгляните на карту, что будет, если завтра русские возьмут Варшаву, а послезавтра Берлин? Кто тогда будет диктовать Еврорейху условия сдачи? С точки зрения стратегии, возможен ли бросок русских в Европу, как сто тридцать лет назад?

– Что ж, Уинстон, кажется, я знаю ответ на этот вопрос. Мне случалось разговаривать в Париже с одним русским эмигрантом – бывший офицер, писал «Историю русской армии». И он сказал мне такую фразу: «Угроза, которая европейца ломает, русского предельно мобилизует. И когда европеец готов капитулировать, русские как раз начинают по-настоящему воевать». Такой национальный характер, психология – вспоминая их историю, я должен согласиться, что так это и есть.

– Фанатизм все же никогда не выигрывал войн.

– Почему-то все забывают, что фанатизм – это не только стойкость солдат, но и обострение сообразительности командиров. Ум, разом отвергающий все каноны ради целесообразности – нельсоновское «разорвать строй»! И похоже, судя по действиям немцев в Европе в сороковом, мы действительно сейчас присутствуем при новом витке военной мысли: стремительные маневренные операции мотомехчастей – этого не знала прошлая Великая Война. А у русских, так уж случилось географически, оказалась самая большая практика: сначала они были биты немцами, но затем сумели перенять у них все лучшее, а теперь и явно превзошли своих учителей. Геббельс вопит об ордах дикарей – но мы-то знаем, что у русских были интеллектуалы, не уступающие европейским, в том числе и в военной области. Вспомните Суворова, одного из двух полководцев мира, не проигравших ни одного сражения; жаль, что военной науке не довелось увидеть его битву с Наполеоном – которого, однако, разбили его ученики. Мы же, воспитанные на традициях еще той Великой Войны, отстали безнадежно. Так что мой вывод – сейчас самыми искусными в ведении сухопутной войны являются русские. И если Еврорейх не сделает такого же рывка, он проиграет.

– У Гитлера есть выигрышная стратегия?

– Пожалуй, есть. Любой ценой добиться передышки, даже ценой заключения сепаратного мира с русскими, пусть и с территориальными уступками. И попытаться максимально быстро усвоить урок – новое оружие, обучение войск. Для этого есть все возможности – и промышленная мощь всей Европы, и людской ресурс. А подготовившись, снова начать войну. При динамичном характере боевых действий, я не удивлюсь, если маятник качнется в другую сторону, и немцы снова подойдут к Москве. Иначе же – думаю, что у Еврорейха шансов нет. Если русские сумели обогнать немцев на «усвоении материала», то не вижу причин, отчего бы этот процесс изменил направление. Но, насколько я понимаю, поражение русских не входит в наши интересы?

– Не входит. Но их полная и единоличная победа не входит тем более. И пожалуй, не вредно было бы слегка их придержать. Вот только американцы мешают и здесь. Вы знаете, что, по некоторым данным, в Москве среди верхушки образовались партии «ястребов» и «голубей», а Сталин держит позицию рефери? И американцы поддерживают «ястребов», жаждущих скорее смести с доски Еврорейх.

– Ну а мы, конечно, «голубей»?

– Их глава, Литвинов, с давних времен имеет симпатию к нашей стране. Вот только «ястребы» – это армия, по понятным причинам имеющая сейчас больший авторитет. Однако же, для чего я говорю это вам, чтобы вы учли: политика здесь смешивается со стратегией. При серьезных военных, или даже политических трудностях, есть надежда что «голуби» возьмут верх. И это было бы идеально, нам ведь не нужно еще одно немецкое наступление на Москву, нам достаточно, чтобы русские притормозили сейчас, сохраняя свою силу против Еврорейха.

– Догадываюсь, к чему вы клоните, Уинстон. Варшава?

– Да, Бэзил. Карта слабая, но единственная. Если бы мы удерживали Гибралтар и Мальту, если бы победили в Северной Африке, то могли бы рассчитывать на высадку в Италии или на Балканах, а там и во Франции, черт побери, – до Берлина ведь ближе от Рейна, чем от Вислы! Но мы едва держимся за клочок Португалии, и усилить нажим оттуда решительно невозможно – а русские вот-вот ворвутся в зону наших интересов, и нам нечего этому противопоставить. Нечего, кроме поляков. Ведь если русская армия окажется на территории суверенного независимого государства, признанного нами и США, то будет как-то стеснена в своих действиях, даже несмотря на то что государство пока имеет место быть лишь теоретически. Но ведь Польша сама по себе весит не так много – значит, надо требовать больше?

– Так меморандум Коморовского – это ваша инициатива, Уинстон?

– Да, черт побери! И недавнее назначение Коморовского на пост командующего АК – это тоже я. Нужен был кто-то более решительный и амбициозный, и я намекнул ему, что если он разыграет все как надо, отчего бы ему не стать вторым Пилсудским, диктатором немаленькой европейской державы, от моря до моря. А Миколайчик и прочие – кому они будут нужны? Я прямо обещал ему поддержку Британии и приложить все наши усилия, чтобы повлиять также на позицию США – но только в случае, если требования нового правительства не будут слишком скромны. Однако я полагал, что с него достаточно границы на сентябрь тридцать девятого, плюс на западе земли до Одера, еще Восточную Пруссию с Кенигсбергом, ну и кусок Румынии и Венгрии – кто будет после спрашивать проигравших? В написанном мною не было ни слова про Минск, Смоленск и Киев, как и про суд над Сталиным вместе с Гитлером, а также про колонии в Африке. Это уже Коморовский в усердии перестарался, добавил от себя. Чем поставил и меня, и Британию в идиотское положение – нельзя сейчас так задевать русских, не пришло еще время!

– Понимаю. А о том, что его требования признаны и поддержаны Британией, он объявить успел. И что же русские?

– Молчат. Вероятно, ждут нашего ответа. И мы молчим – ни в коем случае не подтверждаем, но и не опровергаем.

– Но русские, насколько мне известно, остановились почти на линии своей границы. Это ведь то, чего мы хотели?

– Не то, черт побери! Пусть бы русские шли вперед – но по территории чужого, дружественного нам государства, пребывая, таким образом, под нашим контролем, консультируя с нами каждый свой шаг. А они стоят. Зато взбешенный Гитлер двинул на Варшаву танковый корпус СС, и еще войска. Сколько потребуется, чтобы стереть мятежников в пыль – неделя, две? После чего русские продолжат наступление, уже не сдерживаемые ничем. Вы верите, что Висла, а за ней Одер будут более неодолимыми рубежами, чем Днепр? Мне нужен ваш совет, ваш талант стратега, мыслителя, аналитика – как мы можем помочь повстанцам? Желательно своими силами, не прибегая к помощи русских, или требуя таковую по минимуму.

– Что ж, Уинстон, у меня есть два варианта фантастических и один реальный. Первый – устроить еще один Дьепский рейд, чтобы отвлечь немецкие войска от Варшавы, но план «Катерин» сейчас явно нереален, да и еще одной погубленной дивизии британский народ нам не простит. Второй – это воздушный десант в Варшаву, но каковы же должны быть его размеры, чтобы остановить танковый корпус? И третий, реальный – договориться с русскими на наших условиях. Пусть они идут до Варшавы, с почтением, как гости, и сами там разбираются с ваффен-СС, у них это отлично получается.

– И как же обеспечить, чтобы они отнеслись к «правительству» Коморовского с должным почтением? После того, как он во всеуслышание пригрозил Сталину скамьей подсудимых?

– Ну, во-первых, можно ведь заменить как Сикорского – найдется у нас более послушная фигура? А во-вторых, дополнить вариантом два: что будет, если русские найдут в Варшаве не только правительство во главе с этой фигурой, но и охраняющих его британских солдат? Ну, по крайней мере солдат в британских мундирах, подчиняющихся штабу в Лондоне? Вы поняли, кого я имею в виду? Они ведь не граждане Британии – если погибнут, наши избиратели не будут сожалеть.

– Все же мы слишком много в них вложили. Две тысячи великолепно обученных и оснащенных парашютистов!

– Война, Уинстон, что поделать. И солдаты тут расходный материал для решения высших вопросов. Вы меня спросили, я дал ответ – решать вам. Но другой возможности я не вижу.

– И на чем же их высаживать? В немецкой-то зоне ПВО.

– Так же, как ночные бомбардировки. С «Ланкастеров», ночью. При условии, что наши польские друзья на земле предварительно подготовят и подсветят безопасное поле для приземления.

– Не хватит дальности. Если только после не садиться на русских аэродромах.

– А вот это уже политика, Уинстон. Договоритесь со Сталиным, что он за это запросит. Думаю, решение любой проблемы можно купить, вопрос лишь в размере платы? А договариваться с русскими придется все равно – без их поддержки десант обречен. Что сделают две тысячи пусть даже великолепной пехоты против танкового корпуса?

– Они сами рвутся в бой, Бэзил. И не боятся умереть на улицах своей любимой Варшавы. И генерал Сосабовский, и все солдаты его бригады – все подписались под петицией на мое имя, которую просят опубликовать, чтобы никто не смел обвинить Британию, что послала их на смерть. А вот польза может быть немалая, с точки зрения пропаганды – не меньше, чем прошлогодний рейд Дулитла на Токио.

– У нас найдется такое количество «Ланкастеров», переоборудованных в транспортно-десантные? А у русских достаточно аэродромов в Белоруссии – принять две сотни тяжелых бомбардировщиков?

– А если через север? «Хемпдены» в прошлом году ведь долетели? Тысяча триста миль от Шетландских островов до русской Кандалакши. До Лаксэльва же и тысячи миль не будет, Си-47 долетит даже с полной нагрузкой. Ну, а дальше по русской территории до Белоруссии, и на Варшаву!

– Сталин не согласится, Уинстон. И я отлично его понимаю.

– Что мы можем ему пообещать взамен? Желательно с военно-технической, а не политической стороны.

– Боюсь, что ничего. Их вооружение и так уже лучше нашего, если вы имеете в виду сухопутную армию. И что интересно, даже к радиолокации и радиосвязи, в которых мы опережаем американцев, русские подозрительно равнодушны, что наводит на мысли… Читая сводки с их фронта, как они ведут «радиовойну», можно поверить, что эти отрасли развиваются у них так же быстро, как собственно оружие, хотя точных данных нет. Хотя, насколько мне известно, русские проявляли интерес к нашим разработкам реактивных авиадвигателей, показывая поразительную осведомленность. Так, им известно о проектах «Роллс-ройса», еще не вышедших на летные испытания. И они прямо заявили, что готовы купить лицензию на «гоблин» Хэвинленда. Это при том, что полеты с ним начались лишь в апреле!

– Может, и продать? В конце концов, еще неизвестно, что выйдет из этих самолетов без винтов. Первые образцы, конечно, с множеством недоделок – долго же русские будут с ними мучиться, пока мы уйдем еще дальше.

– Уинстон, скажу честно, с русскими я уже ни в чем не уверен. То, как они воюют последнее время, наводит меня на мысль, что у них появился кто-то, самостоятельно открывший мою «теорию непрямых действий». Не бить в лоб, а создать угрозу в ключевом месте, так что противник уступит спорный пункт сам. И меня не покидает странное ощущение, что русские лучше всех знают карты всех игроков, скрытый пока еще расклад. Им удается играть на опережение, причем не только на фронте. Как, например, в недавней истории с Катынью. Ведь даже Коморовский не решился упомянуть о том в своей речи.

– Катынь могла быть и случайностью. Обоюдный удар, Сталину просто повезло успеть первым.

– Однако нельзя отрицать, что если бы он промедлил, мог развиться очень большой скандал. А так виноватыми оказались немцы и сами поляки. Чему, после событий у Эль-Аламейна, охотно верят все.

– Так все же, каков ваш прогноз на ближайшее время, Бэзил?

– Боюсь, что ничего хорошего, Уинстон. Как бы ни качнулись весы, Британия будет в проигрыше. Если победит Еврорейх, его ничто не остановит, но если победят русские, их тоже будет не остановить. Слишком долго мы предпочитали воевать чужими руками за свой интерес – и теперь оказались в положении обезьяны, следящей за битвой двух тигров. И не дай бог, с этой византийской политикой мы кончим так же, как Византия.

– Тигры могут убить друг друга. Или ослабить так, что победителем окажется умная обезьяна.

– В тридцать девятом мы были сильнее, а Германия динамичнее – итог мы видим. А ведь теперь история повторяется: Еврорейх все еще превосходит по промышленной и военной мощи мобилизационному ресурсу – но русские быстрее учатся, идут вперед, опасны своей непредсказуемостью и почувствовали вкус победы. Вы считаете меня хорошим аналитиком, Уинстон, но я не могу дать достоверный прогноз. Все меняется слишком быстро.

– Странно это слышать от вас, Бэзил.

– Можете утешиться, Уинстон, что Гитлер, похоже, вообще не осознает, с чем столкнулся. Поскольку он-то как раз предсказуем – не может придумать ничего лучшего, чем ставить под ружье даже уголовников и вопить про десять миллионов нанятых монголов, которые завтра придут и всех съедят живьем. Когда не только нейтралы, но и кое-какие издания в Европе печатают вот это.

И Бэзил Лиддел Гарт протянул Черчиллю американский журнал, уже раскрытый на нужной странице – две фотографии хорошего качества. На первой Гитлер после очередной речи – «германская раса не может проиграть в силу арийского духа, бешенство белокурой бестии, непобедимость суровых нордических воинов, перед которыми дрожала вся Европа, умоляя бога избавить от их ярости» – пожимает руку солдату заново формируемой дивизии ваффен-СС, причем этот солдат низкорослый, чернявый – наверное, австриец? На второй двое русских перед своим танком, на фоне поля, заваленного битой и горелой немецкой броней, – и оба здоровенные широкоплечие блондины, улыбаются в объектив. Подпись – так может, русские – это подлинные арийцы? Кто сейчас больше непобедим?

– И еще из Москвы вещает «радио Свободной Европы», где французы, голландцы, бельгийцы, да и немцы тоже, взятые в плен, рассказывают, что русские совсем не дикари и пленных живьем не едят, а вот немцы под Сталинградом… Тут красноречивое молчание, которое, однако, убедительнее любых слов. Интересно, как скоро в Еврорейхе начнут отбирать радиоприемники?

– Все может измениться. Вы читали, Бэзил, доклад наших заокеанских «кузенов» о том, что, при должной пропаганде, в подданных Еврорейха еще может проснуться былой дух крестоносцев, и они будут как берсеркеры защищать свою цивилизацию, свою культуру от вторжения диких русских варваров?

– Уинстон, я читал развединформацию, что вы мне любезно предоставили для ознакомления. Там есть один чрезвычайно показательный факт. Как вы знаете, мобилизованным в промышленность Еврорейха большая часть оплаты труда идет в неких облигациях, «евромарках», по-простому называемых «евро» – которые должны быть, по гарантии Рейхсбанка, обменены на полноценные деньги по номиналу, но лишь после победы в войне. И, как следует ожидать, существует «черный рынок», где эти облигации можно обменять на деньги сейчас. Так вот, курс обмена евро к местным валютам в апреле, когда их только ввели, был примерно половина, даже шестьдесят процентов от номинала; в конце мая он составлял в среднем сорок процентов; а сейчас, после Днепра, от двадцати двух до двадцати девяти. Вам нужен более наглядный показатель, насколько население Еврорейха верит в победу?

– Все может качнуться, Бэзил, неужели вам биржевая игра незнакома? Поражение на фронте – курс падает, победа – он снова пойдет вверх.

– Дай бог, чтобы Варшава не стала еще одним поражением. Нашим.

Андерс В. Письмо, предположительно к Миколайчику.

Написано в 1944 году. При невыясненных обстоятельствах оказалось в архиве У. Черчилля среди материалов для написания «Истории Второй мировой войны».

Было опубликовано в Приложениях; полное издание книги: Оксфорд, 1975 (альт-история)

Будучи поляком, разуверишься в человечестве. Перестаешь верить в честь, благородство, совесть, порядочность. Потому что нашу страну, великую Польшу, страну со столь же славной и древней историей, как Англия, предавали и продавали все. Сто лет мы были лишены свободы, права жить в своем государстве. Когда же мы отвоевали это святое право, оказалось, что у нас нет искренних друзей. Нас стремились согнуть, поработить, растоптать. Несчастный польский народ, неужели ты не заслуживаешь лучшей участи?

Все началось в феврале сорок третьего, с выступления в русской печати некоего Вацлава Пыха[45]. Тогда же впервые мир узнал слово «Катынь», где был истреблен цвет польской нации, лучшие из лучших, храбрейшие из храбрых. Боже, отчего так случается, что выживают гнуснейшие из гнусных? Почему дрогнула рука палача, и мерзавец остался жив? Что стоило ему промолчать, скрыть свою «правду»? Ведь именно преступный сталинский режим бросил героических сынов Польши за колючую проволоку, а значит, именно он виновен в их смерти. Ну, а действия немцев отчасти можно оправдать военной необходимостью, обусловленной ожесточенным сопротивлением русских. Это был эксцесс исполнителя, и был уже отдан приказ германского командования о тщательном расследовании и наказании виновных, уже должны были начаться раскопки захоронений, при участии авторитетной комиссии Международного Красного Креста!

Русские, однако, сделали все, чтобы раздуть скандал. Подозрительно быстро всплыло имя оберстлейтенанта Арене, в 1941-м командира 537-го полка связи, как непосредственного руководителя команды палачей, а также иные подробности казни – что наталкивает на мысль, а не были ли и те события октября сорок первого советской провокацией, откуда иначе такая осведомленность? С чего бы это немцы, культурная европейская нация, проявили вдруг такую жестокость по отношению не к русским, а к цивилизованным европейцам, в большинстве принадлежащим к образованному высшему классу? Но архивы НКВД надежно хранят свои страшные тайны… Итогом же было, что инициатива перешла к русским: вместо защиты они сами стали обвинителями.

Отчего этот Пых не умер тогда ради Польши? Отчего он не подумал, пойдет его «правда» на пользу или во вред нашей несчастной стране? Ведь появился уникальный шанс предъявить счет русским! Неважно, что в данном конкретном случае не было их непосредственной вины – они учинили польскому народу столько несправедливости и бед, что будут виноваты перед нами до скончания времен! И была еще возможность пригвоздить Сталина к позорному столбу – но что стало с германским орднунгом? Сначала немецкий солдат недострелил Вацлава Пыха в Катыни. Затем немцы умудрились проиграть партию, имеющую шансы на успех.

Ошибкой немцев было, что они думали лишь о тактике, сиюминутном выигрыше, вовсе не заботясь о дальней перспективе. Оттого игра с их стороны была чрезвычайно грубой; русские же, с их изощренным византийским коварством, таких ошибок не прощают. В Комиссии Красного Креста было двенадцать человек – один швейцарец, остальные из европейских стран, завоеванных Рейхом. И этим одиннадцати заранее угрожали концлагерем при отказе ехать или «несоответствующих выводах». Мера разумная, но откуда про нее стало известно русским? В Катыни Комиссия работала всего два дня, осматривая и вскрывая тела – однако некоторые из ее членов недостаточно владели немецким, чтобы написать научный отчет, и это сделали за них немцы, предложив лишь подписать – откуда это стало известно русским? Столь халатное отношение к секретности в столь деликатном деле не может быть оправдано ничем – тем более что русские не молчали, а немедленно оглашали все подобные огрехи, так что работа авторитетной международной комиссии очень быстро стала всеобщим посмешищем, а доверие к результату ее работы практически нулевым.

И вместо того, чтобы навести порядок (ведь так и осталось неизвестным, были ли арестованные члены Комиссии, болгарин Марков и чех Гаек, русскими шпионами), немцы сделали следующий шаг, еще более грубый! Была приглашена Польская Техническая Комиссия Красного Креста, и скоро русские сообщили, что ее членам было разрешено лишь обыскивать трупы, доставая из карманов сохранившиеся бумаги, и укладывать в пронумерованные конверты, ни в коем случае не читая и не делая записей – за этим следили немцы. Они же вели всю дальнейшую обработку информации. Попутно русские же привлекли внимание ко множеству таких мелких фактов, как гильзы от немецкого оружия, причем биметаллические, принятые на вооружения лишь в 1941 году, бумажный шпагат, связывающий руки казненных, и даже на то, что в сороковом здесь находился пионерский лагерь – мягко говоря, странное место для массовой казни НКВД. А вот осенью сорок первого как раз стоял упомянутый 537-й немецкий полк связи[46].

А не был ли русский шпион, докладывающий в Москву о ходе работ в Катынском лесу, под маской немецкого офицера, причем достаточно высокопоставленного? Это объясняет все. Снова предательство! Бедная Польша, не было шансов победить в столь грязной игре! Вместо невинных жертв нас выставили лжецами, и будто нам этого было мало – немцы попытались вскрыть могилы расстрелянных под Даугавпилсом и Борисовом, выдав их за «жертвы НКВД». Это было воспринято уже как явный фарс. И даже Коморовский в своем меморандуме не решился упомянуть про Катынь, чтобы не попасть в глупое положение.

Ну а если? Предположим, немец, стрелявший в Пыха, не промахнулся бы. И наше заявление было бы первым. И уже русские оказались бы в положении оправдывающихся, а ведь им еще требовалось бы какое-то время на то, чтобы найти ответ. И Польша, Европа – весь мир – узнали бы о страшном преступлении советского режима. Ведь не просто поляки, а офицеры, лучшие, шляхта, цвет и надежда нации легли в землю, лишенные даже права умереть лицом к врагу, как подобает настоящему офицеру; легли злодейски убитыми в русскую землю под Смоленском. И восстала бы Варшава, и восстала бы вся Польша, и каждый дом, каждый куст, встречал бы русских захватчиков выстрелами, и вспомнили бы поляки свою древнюю роль – быть щитом Европы от русской угрозы. И платила бы Россия контрибуцию, десятки и сотни лет, независимой Польше, потому что никакие ценности не могут выкупить кровь лучших наших сынов. И каждый русский правитель, вступая на престол, каялся бы перед Польшей за преступления своих предков.

Варшава восстала всего через два месяца! Какой была бы моральная обстановка вокруг этого, если бы все помнили иную версию Катыни? Несомненно, у британцев было бы меньше желания слушать наущения русских предать нас в очередной раз. А русские не посмели бы вести себя так нагло.

Судьба Польши могла бы стать совсем иной. Но постоянный рок быть проданной и преданной витает над нашей великой и бессильной страной. Хотя мы не теряем надежды, что новая, сильная Польша родится когда-то. Ведь при великом Юзефе Пилсудском мы были великой европейской державой! А что было однажды, может случиться и вновь.

Примечание переводчика на русский: Здесь чрезвычайно ясно показано мышление т. н. «истинной шляхты», как называли себя сторонники прежней, досоциалистической Польши. Польша есть великая держава, и потому все, что учитывает ее интерес ниже своего собственного, это предательство – самой же Польше дозволено все, так как это «восстанавливает ущемленную справедливость».

Берлин, Рейхсканцелярия. 6 августа 1943 года

Мразь, крысы! Подлые славянские твари! Рабы, уважающие только палку! Стоило лишь убрать ее ненадолго, и вот результат! Когда Рейх напрягает последние силы, решились на подлый удар нам в спину? Да еще совместно с еврейскими унтерменшами из гетто! И в Белоруссии эти польские твари открыли перед русскими фронт, отчего и стала возможной катастрофа! Кенигсберг им отдать? Меня на скамью подсудимых? Контрибуцию им? Я им покажу Катынь! Я сделаю так, что их судьба тысячи лет будет ужасать всю Европы! Немногие уцелевшие станут рабами даже среди рабов! Немедленно расформировать, разоружить все польские части. В ком есть арийская кровь, в штрафные батальоны на Остфронт, прочих же в Аушвиц!

Война на Востоке показала, что славянские народы не имеют права на существование, представляя для арийской расы смертельную опасность. И если с русскими мы позже разберемся, то ничто не мешает сейчас же окончательно решить польский вопрос! И думаю, русские не будут мешать – ведь этот Коморовский сумел и им объявить войну! А ведь еще в сороковом я хотел превратить Польшу в ад на земле! Вы, армейские чистюли, были против! И кто оказался прав?

Хауссер! Сколько времени потребуется вашему корпусу, чтобы сравнять Варшаву с землей? Пленных не брать и никого не щадить, будь то хоть женщина или ребенок! И чтобы никто не убежал!

Лазарев Михаил Петрович. Северодвинск, 6 августа 1943 года

Как я не встретился с Маринеско, буду когда-нибудь писать в своих мемуарах. Если такие последуют, лет через тридцать.

Вот почти три месяца минуло, как мы пришли, привычно уже встали к стенке Севмаша, обследуемся – все ж пол-Атлантики прошли. Из Москвы вернулись, и начались привычные хлопоты, совсем как в нашем времени. Сирый опять на борту ночует – ну, на то он и командир БЧ-5. А вот что Бурова в оборот взяли едва ли не круче – вообще-то я ждал подобного, но чтобы так! Как новые торпеды работали, каждый случай применения подробно, глубина погружения, дистанция, курсовой угол, гидрометеоусловия. Как проводили техобслуживание, были ли замечены неполадки… И все это в письменном виде, с опросом всего личного состава БЧ-3, и не только их!

Оказывается, такие торпеды, с программным управлением и самонаведением, уже поступают не только нашему «Воронежу», но и на Северный флот; правда, в очень ограниченных количествах – так, «катюши» (большие лодки, тип К), дивизиона Котельникова все дооборудованы для стрельбы новыми торпедами, экипажи прошли курс подготовки. Мы же и помогали – и в обучении, и в настройке «бусь», это первые наши лодочные БИУС для торпедной стрельбы. А теперь и до «эсок», средних лодок, дошли.

Зато я имел честь познакомиться с другой легендой советского подплава. Щедрин Григорий Иванович, тот самый – «На борту С-56», которой я в училище зачитывался. Дошли братцы-тихоокеанцы в срок, причем не пятеро, а шестеро: Л-15, С-51, С-54, С-55, С-56, и еще Л-16, в нашей истории на переходе потопленная одиннадцатого октября сорок второго «неизвестной» подводной лодкой – чьей, доподлинно установить не удалось и в следующем веке. Версии были, что японской I-25, но в то же время встречал я и вполне обоснованные предположения, что это были американцы – то ли провокация, чтобы втянуть нас в войну с Японией, то ли головотяпство, «дружеский огонь». Уважаю предков: эта информация была среди переданных им еще в сентябре, как мы сюда попали. Значит, не забылось и не потерялось за всеми важными делами. И если в той истории гостям почти сразу в бои и походы, то здесь прямой дорогой на Севмаш. Что не очень им понравилось – ну так не видели еще они, чем их лодки после станут!

Первой, вообще-то, была Щ-422. Поскольку ее экипаж нашими стараниями стал секретоносителем ОГВ (особой государственной важности, кто забыл), к боевым действиям их не допускали, а просто так держать единицу флота в тылу было бы расточительством, кому-то пришло в голову проверить, насколько старую «щуку» можно подтянуть до уровня более поздних лодок. Причем одной лишь добавкой радио– и гидролокатора не ограничились: «буси» и вся аппаратура для работы с новыми торпедами – это само собой, но еще и вскрывали корпус, поднимая съемные палубные листы, ставили механизмы на амортизаторы, заменили часть электрооборудования, установили новую систему поглощения углекислоты. Это, конечно, еще не наша В-64, но гораздо лучше того, что имели наши подводники того сорок третьего года, если имели вообще. Теперь, используя полученный опыт, решили доработать, насколько возможно, и остальные лодки, благо оперативная обстановка позволяла.

Фрицы вели себя тише воды, ниже травы. Через Нарвик летом руду не вывозили, сухопутного фронта не было, и лишь очень редко по норвежским шхерам проходили одиночные транспорты со снабжением для гарнизона, а иногда и мелочь, вроде десантных барж, на которые тратить торпеду было бы мотовством. Зато мин фрицы не пожалели и утыкали все побережье батареями – в общем, ушли в глухую оборону, которую мы не особенно и старались прорывать. Нарвик сохранял единственное военное значение как база подводных лодок 11-й флотилии кригсмарине – пополненная, она насчитывала полтора десятка субмарин. Правда, в нашу зону они предпочитали не соваться.

Здесь предки хорошо справлялись и без нашей помощи. Поскольку немецкие подлодки, выходящие из Нарвика, были единственным реальным противником Северного флота, тактика борьбы с ними была отработана. Начинала обычно радиоразведка. Перехват и пеленгация сообщения с борта U-бота – ну, значит, дичь в море, сезон охоты начался. Вылетали самолеты по вычисленным координатам: бортовые радары позволяли обнаружить субмарину, не будучи ею замеченным. Сами самолеты не атаковали, но, определив место, курс и скорость цели, наводили на нее «катюши», уже находящиеся в море – дальше следовали выход на перехват, занять позицию впереди по курсу, погрузиться и ждать, пока добыча не сунется под торпеды. Понятно, что не все проходило так гладко, но четырех фрицев за май и июнь наши потопили, и без потерь со своей стороны – чем хороша «катюша», силуэт ее очень сильно отличается от немецких лодок, так что нет риска по ошибке атаковать своих. Немцы, кстати, тоже пытались высылать авиацию, но с взаимодействием у них было хуже, по крайней мере, не отмечено ни одного случая, когда фрицевские лодки пытались бы по авианаводке атаковать наши, а радиолокаторы «катюш» давали возможность заранее засечь не только надводного, но и воздушного противника. Вот только «гагары», летающие лодки с магнитометрами, представляли некоторую угрозу и шли низко, из-за чего замечались локатором в последний момент – могли и обнаружить наших и под водой, на не слишком большой глубине, и сбросить глубинные бомбы. Но хотя над морем вдали от берега не было истребителей, ни наших, ни немецких, воздушные бои велись, и иногда очень жаркие, но все же Ту-2, или «бостон», был к ним более приспособлен, чем фрицевский «кондор», или гидросамолет, так что большей частью победы были за нашими.

И судя по вниманию со стороны не только флотского командования, но и Москвы, дело тут было не только в нескольких потопленных субмаринах, а в отработке тактики взаимодействия лодок и авиации. На Балтике наши вышли к морю у Риги, отрезав всю группу армий «Север»; сообщалось о переговорах с финнами – помня иную историю, легко было понять, что очень скоро наши набросятся на немецкие коммуникации от Таллина и Риги на запад, причем выходить будут не из Кронштадта и Лавенсари, преодолевая с потерями многоярусные минные поля Финского залива, а из Ханко и Або, сразу попадая в Балтийское море – не Север, а Балтика приобрела сейчас стратегическое значение. Именно там предполагались ожесточенные морские бои, тактика и оружие для которых готовились здесь. Правда, на мой вопрос, ожидается ли переброска подлодок СФ на Балтфлот, Зозуля (все еще начштаба флота) ответил отрицательно. Нужно было время, чтобы восстановить шлюзы Беломорканала и Свири, а вот стажировка у нас балтийцев – это, по его словам, как в Москве решат, но очень возможно. Пока никто не приехал – а жаль. С Маринеско познакомиться очень хотелось бы.

Подводник – профессия специфическая. Субмарина – это охотник-одиночка, а не единица в эскадре, где от командира требуется лишь «держать в кильватер флагмана», как сказал адмирал Джелико после Ютландского боя про одного из своих подчиненных. Вышли из базы, простились с эскортом и, считай, пока не вернемся, нас для берега и нет, сами по себе, и командир – царь и бог на борту. И ходим по грани: если лодка гибнет, то чаще всего со всем экипажем, причем и место обычно неизвестно, «на связь не выходит, позывные без ответа, автономность вся – значит, конец». Так что «где начинается…. кончается порядок» к подплаву относится больше, чем к авиации. Понятно, что я имею в виду именно уставщину, а не отношение к технике, и, кстати, знаменитый летчик Громов, который вслед за Чкаловым через Северный полюс летал, когда его спрашивали, как ему удалось за всю жизнь ни разу не заполучить серьезных лётных происшествий, отвечал: «Очень просто, я с машиной только “на вы”, и никак иначе».

А Маринеско Александр Иванович, такое мое мнение, талант свой загубил сам. Не был он жертвой ни завистников, ни тем более «кровавой гэбни» – а той самой проклятой сорокаградусной, которая у нас в России уйму народа сгубила. Поскольку о его пьянстве – нет, не в походе, боже упаси, а на берегу после – читал и слышал от многих. Какая там гэбня, если в тридцать восьмом его с треском вышибли было из флота из-за какой-то родни за границей (в Румынии), а после почти сразу же восстановили! А вот «К себе требователен недостаточно», – это написал еще в первой командирской аттестации на старлея Маринеско, командира М-96, его комдив Юнаков Евгений Гаврилович, личность в балтийском подплаве столь же известная, как Колышкин у нас на СФ. В октябре сорок первого наш герой был исключен из Партии «за пьянку и недисциплинированность», но что интересно, его даже с должности не сняли, хотя обычно за такой формулировкой следовал трибунал. В декабре сорок второго его восстанавливают в Партии, и не за резко улучшившуюся дисциплину, а за образцовое выполнение боевого задания – потопленный немецкий транспорт, – несмотря на сильный эскорт и высадку диверсионной группы на берег Нарвского залива. С апреля сорок третьего он командует С-13, причем комдив Орел, который якобы непрерывно гнобил его все два года, пишет в характеристике: «Боевой и отважный командир, подводное дело знает отлично… – Но в то же время: – …склонен к выпивке, в повседневной жизни требует контроля». Ну, и тот самый поход, когда потопили «Густлоф», вернее, что ему предшествовало – сначала драка с финнами в ресторане, затем ночь с очаровательной шведкой, и в итоге СМЕРШ и абсолютно реальная угроза трибунала. Или я чего-то не понимаю, но за такое и не в сталинское время можно было попасть по-крупному, но все тот же Орел буквально выпихнул его в море в самый последний момент, причем «кровавая гэбня» не возражала. Об атаке века написано подробно, и Орел честно подписал представление на Героя, но тут встало на дыбы командование флотом, с формулировкой: «Во избежание отрицательного влияния на курсантов военно-морских училищ». Так что до Москвы, Наркомата ВМФ, эта бумага даже не дошла. Маринеско получил Красное Знамя, а экипаж, честно исполнивший свой долг, из-за своего командира и вовсе остался без наград, что повлияло на Александра Ивановича крайне отрицательно. В новой характеристике от комдива на нашего героя было написано: «Своими служебными обязанностями не занимается, пьет. Пребывание в должности недопустимо. Необходимо убрать с корабля, положить в госпиталь, лечить от алкоголизма или уволить в запас». Причем до приказа на увольнение его вызвал на ковер сам нарком Кузнецов и дружески посоветовал завязать – Маринеско не послушал. На флот он больше не вернулся. Еще восемнадцать лет жизни по наклонной, работал топографом, грузчиком, столяром; умер от рака в Ленинграде в ноябре шестьдесят третьего. Было ему всего пятьдесят.

Я не имел чести знать Александра Ивановича Маринеско. Но могу поверить написанному про него, потому что среди моих знакомых еще в той жизни, в двадцать первом веке, был такой самородок, золотые руки, шукшинский ум, отличный человек – когда трезвый. И хуже зверя, если напьется. Умер в сорок девять от нее же, проклятой. И одна лишь надежда, что теперь Маринеско пропасть не дадут – мы же передали, «кто есть кто», в том числе и на флоте. И что интересно, и Сталин, и Кузнецов нашего «подводника номер один» запомнили, уточняли что-то про него. Интересно, в 1943 году, умеют от пристрастия к спиртному лечить – хоть химией, хоть гипнозом?

Такой вот наш фронт работ – новые торпеды и новая тактика. Поскольку «Воронеж» временно прикован к стенке, на полигон выходили на Щ-422 – не я, Буров со своими, – вернулись довольные. Хотя, говорят, нам-то достались торпеды из опытной партии, буквально ручной сборки и соответствующего качества, а вот теперь пошла серия, и сразу началось… Тридцать процентов – какие-то неполадки или полный отказ, у нас ведь не было такого! И еще мне сказали, непорядок, что у нас главный калибр пустует, и кто надо озадачил кого надо сделать аналог знаменитых японских «длинных копий», но калибром не шестьдесят, а шестьдесят пять, и с наведением по кильватеру, тем более что какая-то информация по ним на компах нашлась. Выйдет что-то адской убойности, но у них ведь проблема – пуск на воздухе, после переход на кислород, иначе взорвется сразу, и не дай бог это не отладят… Да и по времени не выйдет уже – разве что в будущей войне, «Айовы» и «Мидуэи» топить? Так года через два-три, надеюсь, мы и японцев разобьем – и что-то от них получим.

Готовимся к будущей войне? Когда мы вернулись, так Севмаш не узнали. В иной реальности первый корабль, полностью построенный здесь, был «бобик» проекта 122, и случилось это в сорок четвертом. А сейчас уже работа кипит, правда, строят всего лишь десантно-высадочные катера, зато на конвейере и секционным методом: днище, борта, носовая аппарель, корма с надстройкой – все делается в цехах, на стапеле только сваривается. Могли и по-старому делать, целиком, мелочь же? Так, во-первых, не такая уж и мелюзга – три типоразмера, одиннадцать тонн, тридцать и шестьдесят, соответственно рассчитанные на автомобиль-трехтонку, легкий танк или самоходку, и средний танк или соответственно пехоту, от взвода до роты. А во-вторых, ясно, что это лишь школа, отработка технологии. Уже сейчас слышал, что следующими будут тральщики-«стотонники» ленинградского проекта, ну а после и до эсминцев с подлодками дойдем – в нашей истории строились тут уже в конце сороковых, а крейсера проект 68-бис, он же «Свердлов», – в пятидесятые, а там и атомарины будут… И все это не одним энтузиазмом: очень много оборудования из США прибыло, за золото закупали, ну а немцев крутится, как вьетнамцев в позднесоветские времена или таджиков в российские, правда, больше все ж на постройке, чем в цехах. А кораблики, построенные на Севмаше довольно крупной серией, уже успели хорошо повоевать, правда, пока всего лишь на Днепре и Припяти. Ну ничего, и до моря очередь дойдет.

– Чисто все! Мин нет.

Легководолазы закончили работу. Хотя в мины верилось не очень, это лишь в голливудских фильмах подводные пловцы браво тащат на себе полновесную боеголовку на дальнюю дистанцию. По жизни не хватило бы ни сил, ни воздуха в баллонах – но лучше перебдеть, чем оказаться беспечным.

– Ох, не празднуйте! – сказал Кириллов. – Меня вот больше всего волнует, был ли англичанин один? И если нет, то что им стало известно?

– А что им могло быть известно? – ответил Сирый. – Искали-то химию. Нет у нас утечек, не повезло им. Ну, а с радиацией тем более облом: слава богу, разгерметизации первого контура у нас не было, перезагрузки активной зоны тоже. Наведенная может быть чуть-чуть, реактор сейчас на самом минимуме, в стояночном режиме, излучение всего ничего. Навскидку, без компа и справочников, точно сказать не могу – но если надо, сейчас сяду и посчитаю. А еще лучше, зовите Курчатова с командой, пусть так же возьмут пробы и нашими приборами попробуют что-то определить.

– Сейчас организуем, – сказал Кириллов. – И сразу мне доложите. Ну, а я, с вашего позволения, Михаил Петрович, займусь срочными делами. После такого надо на английское корыто поближе посмотреть. А идея насчет подводной охоты на чужих водоплавающих тоже хорошая, отчего бы нет?

Да, не было печали… Ровно год и один месяц, как мы в этом мире оказались. Пока удавалось тайну хранить не только от немцев, но и от наших заклятых друзей. Хотя дел мы тут наворотили столько, и возни вокруг нас, народу вовлечено, а некоторые и в курсе, что такое тайна уровня ОГВ под кодом «Рассвет». Очень помогает нашей маскировке бурное расширение и строительство Севмаша, сюда хорошо вписываются и научный отдел, и кораблестроители из Ленинграда. Товарищи Курчатов, Доллежаль, Александров и другие светила советской науки официально числятся за заводским КБ и научно-испытательным отделом, ну а что они частенько в Москву ездят, так лишних вопросов здесь задавать категорически не принято – значит, так надо! Северодвинск город маленький, не хватало еще, чтобы кто-то задумался, а чего ради доктора-профессора застряли в местной гостинице, где каждый новый человек на виду – другое совсем дело еще один инженер-каплей в офицерском общежитии или штатский инженер-конструктор в общежитии заводском. Также, Кириллов рассказывал, взяли весной немецкого шпиона в Полярном – снабженец тыловой; однако, как выяснилось, успел передать, что мы в главной базе никакой химии на борт не принимали и не завозили ее на север, да и негде хранить. Так теперь в Северодвинск приходят цистерны с угрожающей маркировкой, под охраной солдат ГБ – на заводе подаются к стенке, где мы стоим, выставляется оцепление в полном ОЗК с противогазами наготове, тянут шланги к горловине на нашем борту – ну, а что с другого борта сливается обычная «аш два о», так это нормально, удаляется замещающий балласт. Тот же факт, что оба отверстия соединены напрямую, посторонним знать не надо. И песня про девятый отсек стала уже достаточно известной, причем все уверены, что это произошло именно с нами, и Анечка со своей командой работает, распуская слухи нужные и пресекая нежелательные. И допуск иностранцев в Северодвинск заметно сокращен – но никак пока без этого, причем нашими же стараниями: когда расширяли завод, закупая оборудование, пришлось одновременно вложиться и в портовое хозяйство, чтобы легче грузы принимать – и в результате у нас порт, уже сравнимый по мощности с Архангельском. А конвои идут, в этой реальности в сравнении с иной, нам знакомой, грузооборот по северному маршруту вырос в разы, и пока лето, Белое море свободно ото льда, выходит дешевле и быстрее разгружаться в Архангельске. Понятно, что и Мурманск без работы не остается, два порта лучше, чем один, но и у нас тоже часто выгружают, в основном наших же торгашей, но и иностранцы не такие уже редкие гости. И пропихивать транспорты к причалам, чтобы при этом не демаскировать «Воронеж», та еще задачка!

Примчались научники, взяли образцы воды и так же быстро отбыли. Несмотря на заверения Сирого, на душе было тревожно. Хотя если искали химию, какая вероятность, что кто-то сообразит проверить дозиметром? И какие сделают выводы, если корабельный атомный реактор был абсолютной фантастикой даже в конце сороковых? Рано нам выходить из подполья, еще хотя бы год – успеть бы войну завершить, чтоб не мешали. Не нужен нам сейчас «вариант Бис»!

И сколько еще будут эти самки собаки, проклятые империалисты, не давать мирным советским людям заниматься созидательным трудом?

– Отчего же мирным? – спрашивает Анечка. – Война же.

– Будущее вспомнил, – отвечаю. – Когда там всюду лозунги висели: «Миру мир», «Мы мирные люди». Ну, а в разговорах звучало часто: «Лишь бы не было войны».

– А если не может быть мира? – серьезно произносит Анечка. – Представьте, Михаил Петрович, если бы Гитлер у нас сейчас мира попросил? Чтобы отдохнуть и снова напасть, ошибки исправив. Ваш же урок показал, что не можем мы мирно ужиться с мировым капиталом. А это ведь страшно, когда против нас война идет, а мы боимся это заметить и ведем себя, будто мир.

– А после следующей войны жизнь бы на планете осталась? – спрашиваю я. – Неохота все ж проверять, насколько ученые правы насчет «ядерной зимы».

– Так ведь не одним оружием воюют. Англичане, в отличие от нас, говорят еще и «торговая война», «финансовая война», «таможенная война», а то, что мы называем войной, у них, только не смейтесь, «военная война», «war war» – я все же, Михаил Петрович, два курса в Инязе отучиться успела. И там, в вашем будущем, против вас вели именно такие войны, «невоенные», а вы думали, что раз не стреляют, то войны никакой нет, и позиции сдавали. А Ленин говорил, одной обороной победить нельзя. А вы не боролись, не старались доказать, что вы самые лучшие, первые во всем, ну так же нельзя!

И Анечка, выпалив это, гордо отворачивается и смотрит вдаль, ожидая, что я отвечу. Тургеневская героиня – кто считает эти слова аналогом кисейной барышни, рекомендую перечитать классика, у него изображены как раз особы идейные, решительные, готовые через что угодно переступить и жизни своей не пожалеть. И что мне ей ответить, если она по сути права?

Светлый вечер, или еще день (здесь и в августе белые ночи). Август на севере самое лучшее время, когда все зеленеет и расцветает – часто в июне еще заморозки, а в сентябре уже первый снег. А мы с Аней идем по улицам города, всего пять лет как повышенного до этого статуса из рабочего поселка Судострой, основанного еще за год до того. Идем по деревянным тротуарам, какие в мое время не увидеть уже почти нигде.

Ох и зол же был Курчатов, неофициально занявший здесь пост главного по науке (академики часто в Москву летали, а он почти безвылазно в Северодвинске сидел) из-за свалившейся на него форс-мажорной работы. Понятно, что зол был на англичан из-за того, что пришлось отвлечься от иных, весьма важных дел. Из намеков Сирого я понял, что, похоже, первый наш реактор будет запущен не в сорок шестом, а к концу сорок четвертого, и не где-нибудь, а здесь, в Северодвинске. Работы, начатые прямо на территории Севмаша, было решено перенести от греха подальше, и на юге за озерами, там, где в моем времени был проспект Победы, ударными темпами был возведен «минно-торпедный арсенал номер два», за высоким забором и со строгой охраной. Посвященные могли сказать, что там не хранят мины и торпеды, а изобретают к ним неконтактные взрыватели под руководством ученых из Ленинграда; еще меньшее число слышало, что не только взрыватели, но и системы самонаведения; и лишь совсем немногие знали, чем занимаются там на самом деле. И вот теперь наши научные гении должны были, отставив все, спешно заниматься проверкой – что мог узнать англо-американский супостат?

– Чисто, – пришел наконец доклад. – Утечки из реактора не было, а наведенной радиации не на чем образоваться, тут еще и прилив-отлив, все перемешивается. Разве что микроскопическое содержание радона, но это если точно знать и специально искать, и измерять приборами «особого изготовления» (так называли здесь в переписке и разговорах не с глазу на глаз любые девайсы из иных времен). Вероятность обнаружения союзниками оцениваем в ноль целых хрен десятых процента – оставим все ж на совершенно невозможный случай. Кириллову уже отписались.

Ну и ладно. Итого в сухом остатке дохлый англичанин, коему не повезло больше всех, одна из первых жертв еще не начавшейся Третьей мировой. А сколько их еще будет, ведь не уймутся же джентльмены? Ну, тогда и будем разбираться, решая проблемы по мере их поступления, пока же можно снизить готовность с «номер два, походная» до «номер три, базовая». То есть страждущие, свободные от вахты – в увольнение.

– Михаил Петрович, а хотите, я вам город покажу? – спрашивает Аня. – Вот не узнаете, как тут все изменилось!

А что, пара свободных часов точно есть! Смешно – тот Северодвинск знаю отлично, а в этом за ворота Севмаша почти не выходил, как-то так получалось, да и не так много времени на берегу, если вспомнить и посчитать. Как провалились в июль 1942-го, сначала из Атлантики сюда; охота на «Шеер» – тогда мы в первый раз в Северодвинске оказались – и сразу же вышли в Полярный, на перехват «Тирпица»; вернулись – и в Москву, встреча со Сталиным; затем снова Полярный, бои за Петсамо-Киркенес, освобождение Заполярья на два года раньше, чем в нашей истории; в Северодвинске в док встали и новый 1943 год встретили, как признали годными к дальнейшей службе; два выхода в Атлантику в роли «Летучего голландца» Платова, кто эту книжку помнит; в мае вернулись, снова к заводской стенке – сплошь бои, походы, ремонт после, так и живем[47]. И если старшины в увольнение умудряются до Архангельска добираться, имею я право? А то Северодвинск-Молотовск сороковых больше по фотографиям из архива знаю, какие у Сан Саныча на компе нашлись, чем вживую видел.

Аня цветет и порхает, в самом прямом смысле. На ней платье с узкой талией и юбкой-солнце, стиль фильмов пятидесятых – не помню, как назывался, но очень ей идет; вот только от самого легкого ветерка юбка взлетает парашютом, а дует здесь у моря всегда, и сейчас пыль вихрит по пустырю. Как порыв, так кажется, что Анечку унесет, а она лишь хлопает рукой по подолу, когда игра ветра с платьем переходит грань дозволенного, и эта непредсказуемость эротичнее самого смелого мини наших времен. «Дорогие наши женщины, будьте красивыми и нарядными, это наш боевой дух очень повышает», – эти слова были сказаны на новогоднем вечере, так сейчас даже на заводе нередко девушек в цветастых платьицах можно увидеть, не на работе в цехах, конечно, но тех, кто с бумажками ходят, или у научников и конструкторов. Ну и правильно, жизни радоваться надо, кончится ведь когда-нибудь эта война?

– Здесь город-сад будет, как у Маяковского. Чтобы в нем было легко и радостно жить. Как Ленинград двести лет назад построен был, так, может, здесь дворцы будут, театры, музеи. Ведь заслуживает того первая верфь Советского Союза.

Кто там про Петербург, на болоте построенный, говорит – вы Северодвинска не видели! Вот уже где болота так болота вокруг, еще в моем 2012 году были, а куда им деться – это здесь, где город, землю, камни и песок насыпали. И был петровский Петербург по сути тем же, что Северодвинск сейчас – жильем при верфи. А если (предположим!) Сталину придет в голову сюда столицу перенести, то будьте уверены, и полувека не пройдет, встанет тут мегаполис со всем блеском, Москва отдыхает! Вот только не будет этого – Иосиф Виссарионович все же куда основательнее Петра, он сплеча бить не любит.

– Дома новые, взгляните! А ведь в вашей истории, Михаил Петрович, их не строили сейчас?

Верно, первые «сталинки» выше трех этажей тут появились уже после сорок пятого, пленные немцы строили. А сейчас, смотрю, Первомайская ими застраивается, начиная от места напротив главной проходной, и направо. Один дом уже готов, еще три в разной степени. И пространство от Первомайской до заводских проходных кое-где уже похоже не на пустырь, грязный и пыльный, а на наметки будущего парка: дорожки размечены, деревца посажены, даже фонари и скамейки попадаются, только фонтанов и статуй пока нет. Вот здесь прошлой осенью асфальта точно не было, а сейчас лежит. По Торфяной (еще не проспект Ленина) рельсы появились, на наш «арсенал два», в хозяйство Курчатова. А откуда на Первомайской автобус? Из истории помню, тут один лишь маршрут был, по Беломорской до проходной, и то в войну не работал.

– В июне пустили. И продлили – теперь он идет до Торфяной, и по ней до Ломоносова.

Памятника ученому точно еще нет, его в середине шестидесятых поставят. Весь город заметно меньше, нет еще кварталов-литер на юге за озерами и нового района от Морского проспекта до бульвара Строителей, и центра с улицами Чехова и Тургенева; западная граница идет по будущему проспекту Ленина. А впрочем, много ли исторических мест было в Петербурге в 1709 году, шесть лет с основания – как Северодвинск сейчас? Хотя здесь есть древний Николо-Карельский монастырь, отдельная строка истории. Старше города Архангельска, по сути, первый морской порт России, откуда еще при Иване Грозном отплыло посольство в Англию, но пришедший в полный упадок еще при царе, без всяких большевиков – сейчас в его сохранившихся постройках на территории Севмаша находится деревообделочный цех. Есть еще школа номер шесть, в которой учился будущий писатель Валентин Пикуль, пока еще юнга Северного флота, не примечательный ничем.

И на острове Ягры еще нет ни судоремонтного завода «Звездочка», ни жилого района, ни пляжа, зато есть Ягрлаг. И еще несколько лагпунктов разбросаны вокруг города – правда, держат там сейчас в основном не врагов народа, а военнопленную рабсилу со всей Европы. Вдали на пустыре группа немцев копошится, что-то благоустраивает; а может, не немцы, а французы, голландцы, бельгийцы, поляки, итальянцы – кого еще здесь не видели? Языковую проблему решили просто: у нас работаете, так извольте понимать по-русски! Самых лояльных и квалифицированных в цеха, даже к станкам; кто уровнем ниже, тех на подсобку, подай-принеси-подмети; прочих же в строительство. Завод заметно расширился, новые цеха, мастерские, подъездные пути – столько рабсилы пригнали, что и на город хватило, и на постройку жилья, и на благоустройство улиц, ямы и ухабы выровнять, скверы разбить, фонари поставить. С удивлением замечаю на своем месте что-то похожее на стадион «Энергия» (первый спортивный объект города), вот только в нашей истории он был построен летом сорок четвертого. А вот те два трехэтажных дома красного кирпича на Полярной я помню: умели же строить – они в 2012-м были жилыми, и в хорошем состоянии. И рядом с ними третий строится, которого не было в моей истории. Там филиал ленинградской Корабелки в Северодвинске открылся лишь в шестидесятые – здесь же большая группа студентов этого вуза, бывших фронтовиков, была придана светилам науки, исследовавшим нас, в качестве помощников, лаборантов и рабочих. И кому-то, подозреваю, что самому Берии, пришла в голову разумная мысль сделать первых инженеров-строителей советского атомного флота именно из этих ребят, тем более что они уже секретоносители, а значит, сидеть им в Северодвинске до конца войны минимум, и сколько еще после? Ну, а концентрация научных (и преподавательских) кадров на душу населения по нашей вине здесь была, наверное, не меньше, чем в Ленинграде, только что освобожденном от блокады – и еще наш «Воронеж» в роли практического пособия. Сначала занятия проходили в заводоуправлении, но там и без нас было тесно – оттого был поставлен вопрос об отдельном здании, успеют к первому сентября справить новоселье или нет.

– Всего шесть лет, Михаил Петрович, представьте! По меркам Петербурга, это еще время, когда Невский проспект просекой был. А как этот город расцветет лет через сто? Или пятьдесят, чтобы мы еще смогли увидеть? Если не будет у нас никакой «перестройки».

Ой, что было бы, попади не мы в сорок второй, а Анечка в конец восьмидесятых? Если она искренне убеждена, что наибольший вред нашей стране причинили Гитлер, Горбачев и Ельцин? Положим, Меченый уже был генсеком, а вот Боря-козел, хвалясь своей демократичностью, показательно ходил по улице, выступал и ездил по заводам, без охраны – вот не знал никто, что после будет, а то точно нашлась бы какая-нибудь Фаня Каплан, и было бы интересно глянуть, так ли важна роль личности в истории? Сторонникам «неизбежности» и «прогрессивности» процесса я напомню, что не только девяносто процентов населения на референдуме голосовало за сохранение Союза – ладно, черт с ними, с Прибалтикой и Грузией! – но ведь и Белоруссия, и Средняя Азия категорически не хотели выходить из СССР, их просто выталкивали в самостийность, при том что после мы пытались слепить Таможенный Союз с той же Белоруссией и Казахстаном! Одна лишь надежда – кто знает историю, именно с таможенных союзов начиналось и объединение Германии при Бисмарке, и создание ЕС после этой войны. И СССР-2 в 2012-м кажется далеким идеалом, вот только зачем было разваливать то, что придется заново строить после?

– Михаил Петрович, вы снова меня не слушаете?

– Аня, прости великодушно, – отвечаю, – просто как ты про «перестройку» сказала, так я представил, а вдруг бы навстречу Ельцин?

Как она глазами стрельнула, сразу поверить можно, что на ее счету пять или семь десятков лично убитых фрицев, не барышня, а пантера перед прыжком. В руке у нее совсем маленькая сумочка – это как же она там пистолет прячет, исполняя обязанности моей охраны «на случай попытки вашего похищения или убийства агентами абвера или союзников»? В Полярном за мной так автоматчики ходили, хотя в нападение немецких шпионов посреди главной базы Северного Флота верилось еще меньше, чем здесь.

– Нет, Михаил Петрович, если бы Ельцин сюда попал, его бы по пятьдесят восьмой статье, за измену Родине. Там ведь ничего не сказано про сроки, прошлое или будущее, а значит, все по закону.

Положим, тому Ельцину оказаться в лапах «кровавой гэбни» никак уже не грозит даже теоретически, с учетом открытой нами связи времен – поскольку там он благополучно помер, и если ад есть, то надеюсь, ему там уготована персональная сковородка, да еще с маслом, которое водой разбавляют, чтобы мучился побольше: зачем страну разваливать из своей жажды сесть на трон? Ну а в этом времени пацанов еще Мишку с Борькой пока трогать не за что – но поверим компетентным товарищам, что не светит будущим перестройщикам не то что руководящая карьера, а самая малая начальственная должность, лишь подсобничать да гайки крутить. Ну, еще на комбайне работать до пенсии – а что, знатный комбайнер, передовик производства Эм Эс Горбачев!

– Ну, Михаил Петрович, если человек на такое способен оказался, значит, душа у него гнилая? И все равно в чем-то предаст, если случай будет.

А это верно. Я могу еще понять, кто как Курбский – с царем Грозным поссорился и в Литву сбежал (или Раскольников в тридцать седьмом, от сталинской гэбни, но этого вслух лучше не произносить, не поймет Анечка, хоть много от нас нахваталась). Ну, обижайся ты на царя, на власть – но не смей вредить всей стране, всему народу! Это никакого оправдания иметь не может, нигде и никогда. И наказание за это одно – смерть предателю.

– Только как же вышло, Михаил Петрович, что простые советские люди за этими… пошли? – размышляет вслух Аня. – Только из-за того, что воспитание упустили? Так теперь на это особое внимание обратят. Как товарищ Сталин сказал, мы должны помнить, что производство в массе людей социалистического общества не менее, если не более, важно, чем выпуск угля, стали, машин. И мы здесь тоже на передовом рубеже!

Это верно, творчество кипит. Севмаш уже сейчас первая верфь СССР, учитывая еще не восстановленный после блокады Ленинград и только что освобожденный Николаев. И кого в цеха ставить? Сейчас даже немцами приходится дырки затыкать, а когда кончится война? Так кто-то додумался: если ты, немчура, например, токарь шестого разряда, то не только обязан план давать, но и взять двух, трех учеников, которым берешься передать свое мастерство. За это тебе будет и послабление режима, и усиленный паек, и, главное, дополнительная плата – пленные не за одну койку и пайку работают, им тоже деньги идут. Конечно, лишь тем, кто без нареканий и полностью лоялен – но теперь получается, что их хороший станочник с тремя учениками зарабатывает, как наш передовик, а с учетом того, что наших агитируют жертвовать деньги в фонд обороны и добровольно-принудительно выдают часть зарплаты облигациями Госзайма, реальный заработок у немцев, от этого избавленных, выходит даже больше. Причем их ученикам часто едва четырнадцать исполнилось, при крайне пестром составе, от эвакуированных детдомов до колонии зека-малолеток «за уголовку», и как отдать формирование их мировоззрения чужакам, немцам, которые могут внушить им неправильные идеи? Зато опыт Макаренко тут хорошо еще помнили. Были сформированы особые педагогическо-воспитательные отряды – касаемо методов их работы отсылаю к «Педагогической поэме» упомянутого автора. Востребованным тут оказался и «русбой – тайное искусство соловецких монахов», ну прямо как в послевоенной Японии, где «занятия боевыми искусствами спасли дух нации от нравственного падения», как считали сами же японцы – чему можно верить, потому как их же самурайство, не воевавшее почти триста лет, от эпохи Токугавы до времен Мейдзи, все же не разложилось, сохранив боеспособность, в отличие от европейских рыцарей, что ливонских, что мальтийских, за пару мирных поколений превратившихся в откровенную гниль. В сентябре прошлого года наш спецназ, «большаковцы», тренировались для поддержки формы в каком-то ангаре у причала, привлекая и местных, матросов с Щ-422 и охранявших нас солдат НКВД – оказывается, как мы ушли, дело не было забыто, и стадион, который здесь называется «Север», а не «Энергия», со спортзалом с раздевалками, душевыми и небольшой трибуной для зрителей, был построен именно под это! «Патриархом» неожиданно для себя самого оказался наш Смоленцев, его ближайшим помощником – наш главстаршина Логачев, обнаруживший явный тренерский талант, а в отсутствие и того, и другого уже были «сенсеи» из наиболее продвинутых местных. По понятным причинам, эти занятия пользовались бешеной популярностью у молодежи, хотя основные усилия отдавались все же гэбэ, армейцам и морякам, но были группы и для заводских. А ведь ни Фунакоси, ни Уэсиба своих стилей еще не создали, нет пока еще ни каратэ сетокан, ни айкидо – вот удивятся японцы через десяток лет, если им доведется увидеть «северный русский бой»! А если еще и писателей со сценаристами подключить?

– Так товарищ Пономаренко то же самое сказал, когда приезжал. Что хорошо бы снять фильм, например, про героическую борьбу русского народа со шведскими захватчиками в семнадцатом веке, когда они Кемь взяли и Корелу. И что он предложит это самому товарищу Сталину. А еще ему сказки для взрослых понравились, про Волкодава – сказал, что полезно будет, для воспитания нашей молодежи.

Что, и Мария Семенова оказалась востребована? Идеи там правильные, как настоящим мужчиной быть, беречь честь рода и семьи – но с мистикой как? Хотя, если вспомнить, фильмы Птушко когда снимались – в шестидесятые? А чем его «Сказка о царе Салтане» или «Руслан и Людмила» не фэнтези, ведь снято вполне на уровне более поздних голливудских, во «Властелине Колец» только спецэффектов больше. Вот юмор, если здесь еще при жизни Сталина «Волкодава» экранизуют! Чтобы мальчишки мечтали быть похожими на того героя из рода Серых Псов, хранителя чести и защитника слабых – а не на какого-нибудь ковбоя Билла, который всегда прав, потому что у него самый тяжелый кулак и самый меткий кольт.

– Именно так, Михаил Петрович! Чтобы наши люди – нашими остались, без гнили. И если бы вместо Горбачева и Ельцина появились другие, их бы сразу укоротили.

А что, вполне вариант! Ведь перестройку делали вторые и третьи секретари, из молодых да ранних, возжелавшие сесть в кресла Первых. Но Партия сейчас еще не стала кастой, с самых низов при должном таланте вполне можно пробиться наверх, Горбачев ведь и впрямь на комбайне работал? И если в этой реальности в среднем звене окажется больше «Корчагиных», с совсем иным воспитанием, поддержат ли они желающих все сломать, если такие и найдутся? Это не панацея сама по себе – но еще один шаг в сторону от катастрофы.

– Вот увидите, после войны совсем другая жизнь начнется – лучше, чище! Если хватило у вас материальное поднять, то у нас и про духовное не забудем!

Тоже реально. Жизнь точно станет лучше, в смысле материальном – если сейчас на Севмаше две смены по одиннадцать часов, то в мирное время будут обычные восемь. И не помню когда, но точно задолго до того, как сделают два общегосударственных выходных в неделю, здесь будет в субботу половинный день, до четырнадцати ноль-ноль. И цены будут снижать, и новое жилье строить, и соцкультбыту уделят должное внимание. А что из воспитания выйдет, посмотрим. Не доживу я здесь до девяносто первого, еще пятьдесят лет – а может, все же доживу? Услышать по радио в этом августе 1991-го: «В СССР все спокойно», – и можно помирать с чистой совестью.

– Не смейте так, Михаил Петрович! Вы нам всем очень дороги и нужны. И мне… Ну куда же я без вас? Нам ведь еще новая битва предстоит, после Победы!

И слезы у нее на глазах. Да успокойся же, я не сейчас помирать собираюсь, а через полвека.

– Через полвека. Это как для вас, значит, год 2062-й. Вы там у себя задумывались, что с вами в тот год будет?

Идем по Пионерской, возвращаясь назад. Приметное здание краеведческого музея уже есть, такое же, как было в 2012 году, вот только сейчас в нем госпиталь, а позже будет роддом. На улице становится людно, на завод собирается ночная смена, скоро назад пойдет дневная, все молодые, стариков нет совсем. Многие одеты в военную форму без погон и сапоги. Как схлынет, снова будут полупустые улицы, где едва ли не самые частые прохожие – это патрули. Сегодня суббота, полноценный рабочий день.

А кстати, интересно, отчего ни один патруль не проверил у нас документы? В Москве мне приходилось показывать удостоверение несколько раз на дню. Здесь же я, как положено, предъявляю что надо на проходной Севмаша и при входе в нашу особо секретную зону – порядок есть порядок, хотя меня там давно уже знают в лицо. Но вот в городе патруль лишь козыряет, проходя мимо! И так не только сегодня, но было всегда, и Сирый тоже рассказывал, он однажды в «Белых ночах» вырубился, а проснулся в своей квартире, мы тогда на берегу жили, когда «Воронеж» в доке стоял. Неужели на автопилоте дошел? «Нет, – отвечают, – тащ капитан первого ранга, вас патруль до проходной аккуратно доставил и нам с рук на руки передал».

– Михаил Петрович, это вы у товарища Кириллова спросите.

И молчит дальше, как партизанка. Хотя таким тоном сказала, что явно что-то знает. Что ж, обязательно спрошу!

Выходим на Первомайский и поворачиваем влево, к дальней проходной. Мы переходим Профсоюзную, Полярную, названия те же, что и в мое время, а площади Егорова пока нет, только перекресток с Торфяной, дальше через узкоколейку и сворачиваем на пустырь. Здесь, чуть в стороне, в 2012-м будет аллея Героев, и заводской парк вокруг, а пока лишь ветер гонит пыль и гнет свежепосаженные деревца. У Анечки треплет платье и косынку, словно флажки в бурю, а она смеется, воюя с непослушной юбкой.

– Ветер, ветер на всем белом свете! А вы представляете, Михаил Петрович, как дуло здесь весной, просто уносило!

И мы идем, взявшись за руки, навстречу свежему ветру с моря. А о том, что будет после, не хочется думать сейчас.

Джеймс Эрл, коммандер ВМС США, по документам корреспондент «Чикаго Трибьюн».

Северодвинск, отдел НКГБ, 8 августа 1943 года

– Вы не имеете права, я американский гражданин и журналист! Мы же союзники, на каком основании…

– Мистер, не надо кричать. Вы не дипломат, и иммунитетом не обладаете, так что… Ответьте на вопрос. Что ты, рыло, передал агенту Абвера?

– Это какая-то ошибка! Я не имел и не имею дел с немецкой разведкой. Я американский журналист!

– Ну, это еще вопрос, может, твое настоящее имя вовсе не Джеймс, а какой-нибудь Ганс или Зигфрид? Но даже если ты подлинный мистер Эрл, вряд ли ваши будут покрывать немецкого шпиона, взятого с поличным. Шпионаж в военное время – это очень серьезное преступление, мистер как-вас-там. Вы признаете, что вчера оставили на пустыре в условленном месте микропленку с инструкциями для некоего Франца Грюннера? Грюннер уже сознался, что является агентом Абвера, внедренным в ряды работающих на заводе пленных с целью организации шпионско-диверсионной деятельности. Как и в том, что должен был оставить ответ на том же месте сутки спустя – за выемкой которого вас и арестовали. Короче, мистер, или ты сознаешься во всем, или, согласно закону, раз тебя взяли с поличным, мы имеем право применить «особые методы допроса». И ты сам расскажешь нам все – вот только твоему здоровью будет нанесен непоправимый ущерб. Даже если тебе удастся как-то выпутаться, что очень маловероятно, до конца жизни будешь мучиться с отбитыми почками, сука!

– Вы не посмеете. Я американский гражданин. Мы союзники!

– Мистер, у нас нет времени играть в долгие игры, да и желания тоже. Лично с меня строго спросят за нераскрытое дело, а всякие там дипломатические осложнения решать буду уже не я. Будешь говорить? Тогда вызываю конвой…

– Эй, послушайте, я действительно Джеймс Эрл, мою личность могут подтвердить… Я на самом деле корреспондент «Чикаго Трибьюн», и это просто моя работа. Мы союзники, а значит, нехорошо, что у вас есть от нас какие-то тайны? Ну, а любой журналист мечтает о сенсации, открыть что-то неизвестное публике! И я никогда не имел никаких связей с гуннами!

– Тогда как вы объясните ваши действия? Что за донесение или инструкцию вы передали Грюннеру?

– Мистер…

– Обращайтесь ко мне «гражданин следователь».

– Мистер… гражданин следователь! Вы можете прочесть все мои корреспонденции, что я отправлял, смею заверить, они весьма дружественны вашей стране! Но меня заинтересовала ваша большая подлодка, что сейчас стоит на заводе. Какой на ней двигатель, что позволяет ей развивать под водой такую скорость, как указано в справочнике Джена? И я подумал, а вдруг…

– И что же вы подумали?

– Опыты Кюри полвека назад. Когда кусок урановой руды, положенный на закрытую фотопластинку, сделал на ней свой отпечаток. А у нас был фантастический роман, кажется Гернсбека, мир 2000 года, где одной атомной таблетки было достаточно, чтобы сутки двигать автомобиль или самолет. И я подумал, а вдруг вы придумали что-то такое, но это ведь легко проверить, что я теряю? Я взял куски нарезанной фотопленки, стараясь не засветить, тщательно их завернул и разложил у стены вашего завода. А после хотел собрать их и проявить – засвечены они или нет?

– А Грюннер тогда тут при чем?

– Мистер следователь, откуда я знаю? Я видел там вдали каких-то пленных гуннов с лопатами; наверное, этот идиот случайно наткнулся на мою закладку, которую у него и нашли при обыске.

– Однако он во всем сознался.

– Ну, мистер следователь, если вы допрашивали его вашими «особыми методами», то он мог признаться в чем угодно. Видел, знаете, как иногда работает наша американская полиция – что же тогда говорить о вашей диктатуре.

– Вы что-то имеете против советского строя?

– Нет, гражданин следователь, я совсем не то хотел сказать… А лишь то, что в нашей демократической стране полиция, как правило, более гуманна даже к тем, кто имеет несчастье быть обвиненным…

Стук в дверь. Следователь смотрит раздраженно, затем вдруг меняется в лице, вскакивает и почти бежит к двери – оставив арестованного одного в кабинете! Слышны приглушенные голоса, слов не разобрать. Затем следователь возвращается, и не один.

– Вы?!

Она в ответ лишь повелительно кивает следователю, и тот поспешно выходит. Капитан русского ГБ, насколько Джеймс разбирался в знаках различия, подчинился этой стерве?! Она молча подходит к столу, но не садится, а просто берет и читает записанные показания. И лишь после соизволила взглянуть на Эрла.

– Вы сказали про наши дела, мистер?

– Пока нет, – усмехнулся Эрл. – Но непременно скажу, если вы мне не поможете.

И тут же пожалел о своих словах. Потому что взгляд стервы стал как у стрелка, готового убить – абсолютно равнодушным.

– Мистер, вы, надеюсь, понимаете, что если я захочу, ваши слова не услышит и не прочтет никто и никогда? И мне было бы незачем сюда являться, достаточно пары слов наедине этому… – И она пренебрежительно взглянула на дверь, куда ушел следователь.

– Так что вы хотите?

– Продолжения нашего сотрудничества.

– Работы на ваше НКВД?

– Идиот! Ты мне пригонишь партию того же, что было, в двойном размере!

Эрл едва не расхохотался. Так все просто? Все действительно одинаково, что Россия, что Штаты. Везде правит выгодный бизнес.

– А если я откажусь? Все же мы оба не без греха.

– Мистер, у нас слишком разное положение. Потому что этот, – снова кивок на дверь, – сделает все, что ему прикажет адмирал. Мой адмирал.

«И здесь все как у нас! – подумал Эрл. – Любовница Самого Главного крутит всеми на базе, делая свой бизнес. Эта стерва, хоть у нее сержантские погоны, открыто приказывает капитанам и майорам. И те подчиняются – портить свою карьеру дураков нет».

– Мистер, по большому счету ваша судьба мне безразлична. Я говорю с вами лишь потому, что мы имели общую выгоду. А с вашим преемником еще придется договариваться, а это и время, и деньги. Так порвать ваше дело – или дать ему ход?

– Слушайте, а если я сделаю вам встречное предложение? Вы получите то, что просите. Но после мы продолжим наше сотрудничество на прежних условиях.

– Расценки повышены, мистер. Будете торговаться со мной, сейчас?

– Черт с вами. Сколько?

– Я же сказала – в двойном размере.

– Грабеж!

– Как знаете. Надеюсь, ваш преемник будет сговорчивее.

– Эй, послушайте! Это действительно выходит за пределы суммы, выделенной мне на оперативные расходы! Но я могу ходатайствовать об ее увеличении, если получу… Ну, вы поняли?

– А вы наглец, мистер. Но первая партия, за ваше освобождение, на моих условиях. Добывайте где хотите, ваши проблемы. Ну, а после обговорим.

– Согласен. Когда я выйду отсюда?

– А когда я получу свой товар? Шучу, мистер, выйдете вы хоть сейчас. Но вот уехать из этого города не думайте, пока не рассчитаетесь со мной.

«Надейся! – подумал Эрл. – Взойти на первое же американское или английское судно, и я свободен как ветер! Вот только заманчиво продолжить игру, эта партия не моя, но матч еще не окончен, посмотрим, кто будет в выигрыше в конце! И черт побери, чем глубже ты заглотишь крючок… Когда я добуду исчерпывающие сведения и меня отзовут – нет, я не сдам тебя и твоего адмирала русской контрразведке, я позабочусь, чтобы вы вместе делали то, что прикажут в Вашингтоне. За такой успех, помимо выполнения основной миссии, меня еще и повысят, и наградят!»

– Да, мистер, если вы решите сбежать не заплатив, то пожалейте своих соотечественников, которым придется погибать с вами. Нет, мы не нарушаем правил, стрелять по своим союзникам – это дурной тон. Зачем, если возле наших вод ходят немецкие субмарины? И если наш флот на какое-то время ослабит контроль над каким-то районом моря, и информация совершенно случайно утечет немцам, и наша помощь запоздает… Вы меня поняли, мистер? Как говорят у вас, ничего личного, только бизнес.

– Я же сказал, что принимаю ваши условия! Разве у меня есть выбор?

Ну ничего, стерва, ты мне после за все заплатишь! У вас, у русских, есть поговорка – хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Там же, час спустя

– Стоп запись! Ну, Аня, вы сыграли просто отлично! Вам бы в театр…

– Ой, дядя Саша… Александр Михайлович, я так боялась, что провалю. Сначала боялась, а после разозлилась. Настолько, что этот для меня стал… ну как вошь – взять и раздавить. Что вот мое мне – а ты как хочешь! И сразу легко стало, как в образ вошла. Неужели они все такие?

– Человек человеку волк, кто там у них такое сказал?

– Так ведь это как фашисты. Я высший, а все прочие пыль. Даже если улыбаются и кажутся такими приветливыми – а думают и делают вот так: «я», «мне» – а на всех плевать! Фашисты даже честнее, друзьями не притворяются!

– Так теперь ты поняла, что нас в будущем ждет? Какие к нам придут с «дружбой», предлагая «перестройку»?

– Александр Михайлович, вы не думайте… Я как на себя такое примерила… Это же умереть можно, лишь бы к нам такое не пришло! Они же, выходит, никому не доверяют, от каждого удара ждут, и сами готовы в спину другому нож всадить, если выгодно: «Ничего личного, просто бизнес». Так же жить просто нельзя – или с ума сойти можно!

– Запомни, Аня, это тоже часть нашего дела. Пройти по грязи – и не замараться, с чумой соприкоснуться – и сохранить иммунитет. Ради того, чтобы простые советские люди даже не думали, что такое бывает. Тебе еще с этим мистером Эрлом не раз эту роль играть. Но боже упаси тебя хоть в малом быть такой со своими!

– А этот «бизнес», что мы с этим ведем? И вещи, которые берем от него?

– Ну вы же в Белоруссии трофеями пользовались? Так это то же самое, не жалованье от врага, а добыча. Будьте красивыми и нарядными, вы заслужили.

– Спасибо, дядя Саша! Служу трудовому народу!

– «Советскому Союзу» давно отвечать положено, ну кто тебя учил? И вам спасибо, Михаил Петрович. Если бы не вы, а особенно ваш товарищ Сирый с его весьма оригинальным мышлением, мы бы так и не поняли, зачем этот американец куски чистой пленки разбрасывает. Мы уж всеми способами ее проявляли, думали, в чем подвох? Кстати, а кто такой Гернсбек?

– Это у наших любителей фантастики надо спросить. Только помнится мне, что про радиацию, что есть такое явление, фотопленку засвечивает, в начале века очень многие писали, да хоть Маяковский, «та же добыча радия». И что из этого в теории можно получить огромное количество энергии, тоже. Правда, фантазии больше были про оружие, хоть у Уэллса, но кто-то вполне мог и про таблетку, движущую автомобиль, придумать, как через полвека будут писать про звездолеты на антивеществе.

– Пример, как из абсолютно неверных предпосылок можно выдвинуть правильную гипотезу. И если не прервать, еще неизвестно, куда бы его мысль пришла.

– Так зачем его отпустили? Не проще ли…

– Не проще, Михаил Петрович. А вдруг он успел кому-то что-то передать или «до востребования» оставить? Если как-то выплывет, о чем он думал до того как исчезнуть? Ну, а теперь, если хочет он узнать, на чем К-25 ходит, так пусть узнает. Естественно, тем, что мы решим товарища Доллежаля озадачить придется. Так что, Аня, вам этому мистеру Эрлу еще придется нашу дезу передать, и чтобы он не догадался, что деза. Пока он вам обещанное пришлет, время у нас есть придумать и подготовить. И нашим женщинам радость – мелочь, а все же…

– А если бы он догадался? Игра все же получилась на грани фола.

– Англичанин бы догадался, а этот… Американцы совсем не глупы, но насквозь пока провинциальны, не умеют еще по мировым правилам играть, а по-простому предпочитают, воинствующим дилетантизмом. Ну, а если что-то укладывается в его представление и его самолюбие, так никаких сомнений! Во что он скорее поверит в женщину во главе контрразведки, его переигравшую, или в любовницу всесильного командующего, ловящую свою выгоду? А уж то, что выгодный бизнес – это все, высший приоритет, у него вбито на уровне рефлексов павловской собачки. Наконец, если даже и усомнится, проверить достоверно, что не так, он не сможет. Ну, и главное, он уже показал, что боится вернуться с провалом, ему этого не простят. Так что мой вердикт, он поверит – потому что ему выгодно поверить и он хочет поверить.

– А не натолкнем мы их на что-то работающее? Начнут, например, массово подлодки с турбиной Вальтера строить…

– Михаил Петрович, вы же за свои сведения «из будущего» отвечаете? Что реально после войны было построено «две с половиной» лодки у англичан, считая недострой, пока те убедились, что тупик? А что-то показать надо, просто неудобно дальше в молчанку играть, против союзнического долга выходит. Тут в наркомат ВМФ письмо пришло из Америки. Поскольку вас касается, его Кузнецов самолично Лаврентий Палычу передал, а тот мне. Автор письма некий Нимитц, вам эта фамилия знакома? И что он от нас хочет, догадываетесь?

– Ну как же не знать – адмирал и будущий авианосец. На сегодня главком их Тихоокеанского флота и… Ё-моё! Он же едва ли не отец-основатель американского подводного флота и лучший их эксперт по подлодкам!

– Именно так, Михаил Петрович. И весьма впечатленный успехами К-25, он просит поделиться опытом. И совсем отказать неудобно, слишком много мы от американцев получаем, в том числе и для хозяйства Курчатова. И лучше закинуть самую первую информацию, что вы такое, чем после отбрехиваться, когда их делегация заявится сюда. Сам Нимитц явится вряд ли, далековато от нас до Перл-Харбора, и на Тихом океане у них очень скоро будет напряжно – но вот лицо, им уполномоченное, приехать вполне может. В крайнем, самом крайнем случае может даже имеет смысл вас ему показать – много ли можно понять при поверхностном осмотре? Естественно, про атом и радиацию ни слова, химический у вас реактор, греет воду в котле. Подумайте об этом, на перспективу.

– А с англичанами что делать?

– А что с англичанами? Осмотрели мы этот «Джозеф Дьюи». Обычная лоханка, вот только химическая лаборатория на борту, «для топливоподготовки», получше, чем даже у немцев с их капризными котлами. А несколько их матросов очень похожи на подводных бойцов – насмотрелся я на ваш спецназ, теперь им подобных нюхом чую. И что характерно, уходить они собираются только через неделю. Полагаю, что сегодня-завтра они затаятся – а вот как раз перед уходом попробуют снова. Так что я товарища Гаврилова вызвал, с максимальной срочностью все будут здесь, тем более что на Днепре их работа закончена, а на фронте воевать у нас есть кому. Вас же, Михаил Петрович, прошу, скажите экипажу, чтобы на берегу были осторожнее. Нам только похищения не хватало!

– У англичан есть такие планы?

– Теоретически все возможно, Михаил Петрович. Мы у себя, чтобы быть готовыми, постоянно планы составляем, «от лица противника», а как бы мы поступили – и кое-что учитываем, меры противодействия внедряем. С немцами, положим, все ясно, хотя был у нас и такой «вариант Г»: я бы на месте Адольфа, зная, что вы представляете, и десантной дивизии бы не пожалел, и любого количества бомбардировщиков, пусть даже всем билет в один конец. Бомбовый удар, затем парашютисты, ну и шестьдесят тысяч пленных здесь сидит, им оружие сбросить – такое начнется!

– Финляндия из войны вышла, ближайшие аэродромы у немцев в Эстонии. Только в один конец и долетят, и то на пределе. Через ленинградскую зону ПВО, без сопровождения истребителями – а ночи сейчас короткие и светлые. И наш радар в систему ПВО включен, кому мы обстановку скидываем? Вы же говорили, тут не одни пэвэошники, а еще и ЗАПы со всего фронта собрались, для боевой учебы.

ЗАПы – это запасные авиаполки, в войну играющие роль центров боевой подготовки, там отрабатывались уже не первичные навыки, а именно боевое применение, тактика боя. Через них, года с сорок второго, проходили все авиачасти, заново формируемые или пополненные после больших потерь. Причем обычной была ситуация: «Полк номер… в составе такого-то ЗАП», то есть реально ЗАП мог числом равняться авиадивизии. Пользуясь светлым сезоном, в Карелии собрались ЗАПы даже с Украины. Молодняка, конечно, много, но с транспортами и бомбардировщиками, идущими без прикрытия, справятся, да и инструктора там те еще волчары. Так что не долетят немцы, сколько бы их ни было – как недавно под Горьким, в клочья их порвут.

– Ночи скоро темными станут, Михаил Петрович. И самолеты у них теоретически есть, как, например, «Арадо 232», многоколесный, сел хоть на болото и выбросил каждый по взводу в полной выкладке, или артиллерию, или легкую бронетехнику. Несколько десятков таких – считай, уже батальон «Бранденбурга». Правда, опять же с билетом в один конец, если только половину самолетов под заправщики не оборудовать. Что тоже реально – вы знаете, что самые первые опыты по дозаправке в воздухе были еще в тридцатые, у нас с ТБ-3 и у немцев не помню, с чего?

– А много ли их было, этих «Арадо»? Я, конечно, не летчик, но вот не помню, чтобы их упоминали, кроме как однажды, когда пытались диверсантов забросить под Москву осенью как раз сорок третьего.

– Не просто забросить диверсантов, а покушение на самого товарища Сталина. Посему и этой операции, и персонам, и технике тоже, было уделено самое пристальное внимание. А четырехмоторный самолет большой дальности и грузоподъемности, способный взлетать и садиться в самой неподходящем месте, нас очень заинтересовал: к сожалению, мы не имеем пока ничего подобного, а то насколько бы облегчилось снабжение партизан! Если же добавить дозаправку в воздухе и инфракрасную аппаратуру, теоретически может выйти что-то потрясающе убойное – массово забрасывать и эвакуировать диверсионные группы с транспортом и тяжелым вооружением, в самый глубокий тыл. Знаем, что пока этих «Арадо» сделали едва десяток, так ведь все меняется – по крайней мере, в Главном штабе ВВС этой тактикой заинтересовались.

– Не до того сейчас немцам. Война кончится точно не в сорок пятом, а раньше.

– Следующая будет. Даже если не глобальная, а что-то вроде Испании или вашей Кореи. Касаемо же англичан, прошу, отнеситесь со всей серьезностью! Сам помню случай: год тридцать шестой, иностранный пароход в нашем порту, их матросы толпой возвращаются с берега, многие подвыпившие, а одного вообще под руки тащат, лыка не вяжет, но лицом вроде похож на документ. Пропустили их, а через шесть часов еще один мореман в контору вбегает – отстал, мол, от своего судна! Которое, по списку, с полным составом ушло: сколько на берег, столько и вернулось. Вот и решай, что это было – то ли они своего шпиона вывозили, то ли нашего гражданина похитили. Взяли отставшего в оборот, а он ничего не знает, кроме того, что велено ему было отстать. Нет, здесь такого точно не будет – вы, Михаил Петрович, помните, как за этот месяц вас трижды срочно запрашивали, все ли ваши на месте, никто не пропадал? Это погранцам у трапов всех иностранных судов тут строжайше приказано: если несут такого бессознательного, на борт не пускать, а в санчасть и там разбираться, до протрезвления, с взиманием денег за оказанную услугу. В ваше время ведь медвытрезвители были – пусть гости думают, что мы так казну пополняем. Три таких случая и было, теперь все стараются на борт своими ногами, больно деньги считать любят. С этим у них не пройдет, так ведь другое что-то придумают, англичане упорные, это не американцы, которые пока предпочитают все проблемы решать сплеча.

Так что, Михаил Петрович, настоятельно прошу, вне территории завода и в/ч без Ани ни на шаг, мало ли что… Если не хотите как в Полярном – пара автоматчиков за спиной, – да и приметно это, сразу вопросы пойдут, а что это за товарищ Лазарев, которого охраняют так, как даже комфлота Головко удостоен не был? Вы правильно заметили, все патрули НКВД в городе обязаны знать в лицо вас, как и всех из «особого списка», куда входят еще товарищи Сирый, Курчатов, все ваши старшие офицеры и ведущие научной программы – и головой отвечать за вашу безопасность вне территории в/ч и завода. Тут не только англичане, обычная уголовщина тоже есть. Но патруля рядом может не оказаться, вы же не хотите, чтобы он за вами конвоем ходил – тогда Аню не подводите, ведь с нее уже не я, а сам Лаврентий Палыч спрашивать будет, если, не дай бог, с вами что-то случится. А у нее уже замечание есть еще не снятое, за Минск. Впрочем, товарищ Смелкова, вы вправе отказаться, если считаете…

Анечка вскинулась, мол, дядя Саша, ну как вы могли подумать? Кириллов усмехнулся, взглянул на меня.

– Ладно, это в рабочем порядке. А все же, что с союзниками делать, ведь не отвяжутся же? И как ни отгораживайся, дырку найдут. Уж если мистер Эрл совершенно дубово додумался до правды, то ведь кто-то поумнее может найтись. А вот если им ложную цель подкинуть… Есть интересное предложение от товарищей Доллежаля и Сирого, мне показалось очень перспективным. И если у вас, Михаил Петрович, не будет возражений, сегодня же отправлю запрос в Москву. И если там дадут «добро», пока мистер Эрл свою плату доставит, две недели у нас точно есть, как раз успеем приготовить…

Москва, Кремль. 8 августа 1943 года

– Что ж, товарищ Доллежаль, заманчиво, даже очень. Однако не выйдет ли, что мы сами подкинем вероятному противнику очень перспективную идею? Подводная лодка обычного размера и стоимости, но по характеристикам сравнимая с атомариной? Их не было в иной истории, но это не значит, что такое невозможно. Если у нас, смею надеяться, атомная программа в США пойдет медленнее, и атомные подлодки, похоронившие все альтернативные проекты, появятся несколько позже?

– Товарищ Сталин, при современном техническом уровне заставить это работать в лабораторных условиях можно. Но сделать из этого боевую машину, способную выдержать должные условия эксплуатации, в принципе нельзя.

– Отчего же? На бумаге схема выглядит очень простой. А решить некоторые технические проблемы…

– Именно так, мы надеемся, будут думать и там. Дело в том, что фтор и его соединения, в сравнении с уже освоенной современной техникой химией, имеют степень опасности выше на порядок, и существующий опыт работы, например, с хлором тут не поможет, а лишь усугубит. Не только более высокая токсичность, но и самовоспламенение при контакте с водой, маслом, органикой вкупе с резким повышением коррозионной активности с ростом температуры. То есть малейшая утечка повлечет пожар и взрыв, и разъедание стенок емкости или трубопровода, с резким ростом утечки, развитием пожара. При том, что на корабле утечка есть всегда; ну, а при боевом воздействии противника, близком взрыве глубинных бомб… Товарищи Лазарев и Сирый заявляют, что задача неразрешима даже для инженеров конца века. Парадоксально, но атомный реактор, при большей сложности, является более устойчивой системой.

– Но ведь сейчас уже работают, например, с гексафторидом урана в их «Манхэттене»? И значит, должны знать опасные свойства этой химии?

– Узкие спецы, не связанные с флотом и кораблестроением. Или такие же узкие специалисты фирм – производителей фтора, но там, почуяв перспективный рынок сбыта, эти вещи и «святой водой» могут объявить. И тем более решать будут не они. А у тех, кто решает, лишь один аргумент: у кого-то получилось? Сделайте так же! В конце концов, создать атомный корабельный реактор поначалу казалось столь же неразрешимым. Так что пусть строят, тратят ресурсы.

– Ну что ж, высшая степень лжи – совпадение внешних признаков при совершенно другом содержании. Все находит свое объяснение – и выдающиеся тактико-технические характеристики корабля, и его большие размеры, и высокая аварийность. Плюс маскируется назначение оборудования, закупаемого нами в США. Двух недель хватит, чтобы все подготовить?

– Это зависит от ведомства Кагановича. Как быстро найдут спеццистерну.

– Только чтобы не увлекались. К-25 нам нужна в строю. И чтобы люди не пострадали. И завод.

– Так ведь полная цистерна не нужна. А килограммов двадцать «остатка после слива на борт корабля».

– Если это так ядовито, как написано в докладной, то и двадцати кило хватит, чтобы накрыло всех. Вы можете поручиться за химическую безопасность? Что в процессе расписанного вами спектакля не произойдет реального взрыва, пожара и отравления территории?

– Товарищ Сталин, работать будут не штрафники, а переодетые мои лаборанты. Люди, специально обученные, аккуратные, хорошо знающие, что такое подобная химия. Наготове будут также рота химзащиты со всем необходимым для дегазации и средства пожаротушения.

– А этот, ради которого все? Его вы тоже проинструктируете?

– Конечно! И его роль будет лишь наблюдать, затем взять образец – и исчезнуть.

– А образец топлива вы не планировали ему так же передать?

– Товарищ Сталин, это будет уже слишком. Во-первых, две подобные операции подряд – это явный перебор, могут не поверить. Во-вторых, изготовить пентаборан на нашем оборудовании – чрезмерный риск само по себе. В-третьих, велика вероятность, что агент сгорит, отравится или взорвется сам при малейшей неосторожности – и всем, кто окажется рядом, тоже мало не покажется. Мы с товарищами Кирилловым, Лазаревым, Сирым, Курчатовым рассматривали и такой сценарий, но пришли к выводу, что передача информации в документальном виде тут будет вполне допустима.

– Что ж, вам виднее, вам же отвечать.

Там же, через полчаса

– Не нравится мне эта возня вокруг К-25, Лаврентий. С американцем все ясно, но вот с чего бы это англичане засуетились? Казалось бы, им сейчас обострять отношения с нами совсем не время.

– Товарищ Сталин, а вот тут может быть по-всякому. В зависимости от того, кто конкретно против нас работает. Если МИ-6, интеллектуалы, политическая разведка, то они бы никогда не посмели пойти против официальной линии. А вот если УСО, то это боевики, с «чистой» разведкой соперники, иногда даже весьма недружественные. И вполне могут пойти во все тяжкие с логикой, во-первых, подставить коллег, переведя на них стрелки, во-вторых, «завтра прикроют, так гульнем напоследок».

– То есть от них мы можем ждать чего угодно, вплоть до диверсии против К-25 или стрельбы на улице? И почему мы не можем выдворить их из Молотовска ко всем чертям? В Архангельске места в порту мало?

– Так, товарищ Сталин, они же как раз оборудование для Севмаша привезли. Пока разгрузят, еще неделя. Все меры приняты, каждого англичанина на берегу сопровождает наша «наружка» и усиленные патрули. А возле стоянки К-25 охрана и оборона организованы с учетом рекомендаций потомков, «ПДСС». Ну, и их же спецы сейчас срочно летят в Молотовск, я докладывал вчера.

– Предложение товарища Кириллова по ловле английских водоплавающих, итогом которой будет труп, побывавший в плавиковой кислоте? В конце концов, мы их не приглашали заниматься тайными операциями на нашей территории. Но нам не нужна сейчас и война разведок. Просто несчастный случай: приплыли непрошеные гости и попали под сброс ядовитых отходов. Кстати, вы учли, что тело будут после осматривать эксперты и определять причину смерти – чтобы она не выбивалась из легенды?

– Обещали сделать как надо. И именно с той химией, в нужной концентрацией. Если поймаем объект.

– Ну, подождем. А что ты думаешь про их ответ?

– Так, товарищ Сталин, а что еще им оставалось? Как выйти из положения и не потерять лицо? Только так – Коморовский, мятежник против своего же законного правительства, решил вдруг влезть в наполеоны. Все его заявления – это исключительно его инициатива, не имеющая никакого отношения к позиции Британии. В то же время просьба, во избежание жертв среди мирного населения Варшавы и для восстановления там законной власти, содействовать переброске туда их полномочного представителя с вооруженной силой.

– И кто же будет их «полномочным»?

– Пока установить не удалось. Не исключено, что и сам Черчилль пока не знает. И как раз сейчас занят выбором достаточно авторитетной, но в то же время более послушной фигуры, чем Коморовский.

– Ну, а вооруженная сила – это польская парашютная бригада, вряд ли британцы своих солдат пошлют на такое. Однако интересно, а как сам Коморовский к этому отнесется? Ведь до гражданской войны может дойти, в осажденном городе! А знаешь, Лаврентий, чем это нам помешает? Мы же знаем, что Советская Армия на помощь не придет. Даже если бы очень того хотела – в той истории, при более благоприятной обстановке, мы не смогли. А лишние потери были, зачем? Так что кончится все тем, что немцы смешают там все с землей, вместе с парашютистам и их «представителем». А вот что мы можем с британцев получить за это?

– Первый номер в списке, реактивные двигатели. Это, конечно, частная разработка, собственность «Роллс-Ройс» и Хэвинленда, но если их правительство попросит, а мы заплатим… Только действовать надо быстро, пока Варшава еще стоит.

– Так приступайте! Внешторгу в Англии будут указания, ну а сэру Уинстону ответим, что готовы принять их самолеты на наших аэродромах в Белоруссии. У нас, кстати, есть там требуемое количество аэродромов нужного качества?

– За неделю сделаем. Земля еще твердая, дожди не начались.

– Сколько может продержаться Варшава?

– По оценке Генштаба, если немцы не ослабят натиск, то дней шесть-семь, дальше добивание и зачистка. Если же часть немецких сил будет отвлечена на внешний фронт, то побольше.

– Значит, будет отвлечена. Товарищ Василевский говорил, что наступление на запад от границы еще может быть продолжено. Оперативная пауза на фронте с двадцать второго июля – уже две недели отдыха, была возможность пополнить запасы, подтянуть тылы и наладить коммуникации, в той истории мы без этого сумели до Вислы дойти. И не зарываться «любой ценой дальше вперед», а лишь заставлять немцев снять войска с Варшавы. Подкреплений из Прибалтики немцы не получат, слишком жарко там сейчас – 39-й танковый корпус разбит под Тукумсом, так что у немцев остался только один мобильный резерв, корпус СС. Только бы Коморовский продержался, ради того, чтобы у нас реактивные Миги полетели.

– Товарищ Сталин, обращаю ваше внимание еще на одно отличие от той истории. Если там немцы бросили на Варшаву «сборную солянку», из всяких предателей, красновцев, своих же уголовников, а эсэсовцы и части собственно вермахта задействовались эпизодически, в основном «проездом» по пути на фронт, то здесь, при большей доле штрафных и иностранных войск в общем строю, конкретно против Варшавы направили именно кадровых, СС и две армейские пехотные дивизии. Что предполагает, что их действия будут гораздо более организованными и профессиональными. Правда, и у Коморовского основа – это не городское ополчение, а оказавшиеся в Варшаве 2-й и 5-й охранные полки, но с немецкими у них ни выучку, ни вооружение не сравнить – каратели, но не фронтовые.

– Да, Варшаву жалко, красивый город был. Жалко, как и Дрезден, Хиросиму, Нагасаки, или что там будет вместо них в нашей истории? И ради того, чтобы это были все же чужие города, а не наши… За свое лишь бьются до конца, а ради чужого… Что ж, сделаем, что можем. Например, чтобы у немецких вояк рвение и боевой дух хоть чуть поубавились. Эсэсовцам, может, и без разницы, а вот простой пехоте – посмотрим!

Из передачи московского радио на немецком языке 8 августа 1943 года

Несмотря на нелюбовь к России со стороны части польского народа, мы помним, что они – наши братья, славяне! У нас один язык, одни корни. Больше ста лет мы жили в одном государстве. Потому мы не дадим своих братьев в обиду!

Мы уже идем на помощь восставшей Варшаве. И если мы не успеем, то обещаем, что тогда отомстим так, что это запомнят на века. Ни один солдат из тех, которые сейчас штурмуют Варшаву, не останется в живых. Никто не скроется, не избежит казни, в чьём бы плену ни оказался. И этот единственно справедливый приговор для нелюдей, зверски истребляющих безоружное гражданское население, не будет иметь срока давности. Мы обещаем, что ждать его исполнения придется очень недолго. МЫ УЖЕ ИДЕМ. ЖДИТЕ.

Болгария, София. 9 августа 1943 года

Царь болгарский Борис Третий думал.

На первый взгляд, оснований для беспокойства не было. Всего лишь настоятельное приглашение фюрера прибыть в Берлин для важных переговоров. Вот только предмет их был ясен Борису уже сейчас.

В сталинградской катастрофе Гитлер винил единственно румын с итальянцами, не удержавших фронт – и после этого не придумал ничего лучше, чем затыкать дыру французами. Объявил затем их виновными в разгроме на Днепре – и тут же послал генерала Моделя во Францию с приказом поставить под знамена Еврорейха еще миллион французских солдат. Причем методы, которым немцы добывали воинский контингент, вызывали воспоминания о временах Фридриха Прусского – когда Борис впервые услышал, что в Рейхе ставят в строй уголовников всех европейских и, кажется, даже нейтральных стран, то подумал о нелепой шутке, однако же нет, очередная гениальная идея великого фюрера!

Также Борис знал, что в Берлине считают причиной, из-за чего болгарская армия еще не выступила на Восточный фронт, мнение лично его, пока еще правителя Болгарии. Но нет человека – нет проблемы: именно так три года назад немцы получили в союзники Румынию, поставив диктатором верного им генерала Антонеску после убийства премьера Мурталеску. А убийство в тридцать четвертом в Париже югославского короля Александра вместе с французским министром Барту? Нельзя сказать, что Борис панически боялся собственной смерти. Но он все же любил свою страну и со страхом представлял, что будет, если тот, кто придет вместо него, подчинится немецкому нажиму.

Русские оказались неожиданно страшным противником, прав был Бисмарк, сказав про них: «Медленно запрягают, быстро едут». Как надо было разогнаться их пресловутому «паровому катку», чтобы прорвать Днепровский рубеж, о неприступности которого кричали немцы, всего за неделю, без особых усилий и потерь? Южная группа немецких армий полностью уничтожена на Украине, осталась лишь Семнадцатая армия в Крыму, положение которой почти безнадежно. Центральная группа армий разбита в Белоруссии, ее ошметки откатываются к Висле, германская пропаганда орет про неприступный Висленский рубеж – после Днепра в это верилось слабо. Наконец, северная группа армий оказалась отрезана в русской Прибалтике, что наводило на мысль о схожести ее судьбы с южными: русские вцепились в нее крепко, по крайней мере все попытки деблокировать окруженных, пробить к ним коридор, провалились с большими потерями. А ведь всего девять месяцев назад немцы стояли на Волге, и где будут русские еще через год? В Берлине?

Его собственное слово, данное народу – пока он, Борис, царь, болгарские солдаты не будут воевать за границей своей страны за чужие интересы. Слишком хорошо он помнил катастрофу, постигшую Болгарию после прежней Великой Войны. И все последние годы старался лавировать между интересами сильных держав так, чтобы не ссориться ни с кем всерьез, но при этом обеспечить интересы Болгарии. Раньше это получалось, и довольно удачно: в преддверии большой войны все стремились заручиться поддержкой на Балканском полуострове: Германия, Англия, Италия, Советский Союз. Германия тогда опередила всех – при ее поддержке Болгария вернула свои прежние владения в Добрудже. Народ ликовал, политики публично благодарили за «дружеское посредничество» Германию и Италию, а для СССР уточняли, что никаких обязательств перед Германией болгары все равно не несут.

Но разлад между Германией и Советским Союзом рос, маневрировать стало сложнее. И те и другие уже не могли довольствоваться нейтралитетом Болгарии, желая привлечь ее на свою сторону. Немцы тогда казались предпочтительнее – хотя новые порядки немцев и не нравились царю Борису, он все же больше опасался попасть в зависимость от коммунистов. Но и тут удавалось тянуть время, ссылаясь то на недовольство русских, то на опасность со стороны Турции, то на возможные бомбардировки англичан… И тогда, когда Болгария, наконец, присоединилась к немецким союзникам, и потом, когда Гитлер напал на Советский Союз, Болгария все равно продолжала поддерживать мирные отношения с СССР, и советское посольство мирно соседствовало с немецким. Болгарские войска заняли часть Югославии и Греции (впрочем, сам Борис был уверен, что для населения болгарская власть является лучшей альтернативой немецкой), была объявлена война Англии и США – чисто символическая, как можно было надеяться: до сих пор болгарские летчики только пару раз видели вражеские подлодки.

Пока все выглядело благополучно – не так уж часто правителям удается без заметных потерь увеличить территорию страны в полтора раза. Но сейчас маневрировать было некуда. Надо было выбирать, или – или.

Гитлер снова пригласил Бориса в Германию – в неожиданно резкой, категорической форме. Как перед первым сентября 1939-го: «Отказ польской делегации прибыть в Берлин равнозначен объявлению войны». А ведь Польша тоже пыталась служить и вашим и нашим, и тоже считалась одно время союзником Германии против СССР – и что с ней сейчас? И что последует за его, Бориса, отказом – вторжение немецких войск?

И русские ведь в стороне не останутся! Они уже в Румынии, перейти границу – дело нескольких дней. И русский посол уже открыто говорит, что страна не может действительно быть нейтральной по отношению к СССР, если на ее территории стоят немецкие войска и немецкий флот с ее территории нападает на советские корабли. Нет, конечно, если царь сможет всех немцев на своей территории «уговорить» сидеть тихо и не предпринимать никаких враждебных действий, тогда Болгарию еще можно счесть нейтральной.

Намек был довольно ясным. Сделайте то, о чем вас просят, – или мы войдем и сделаем сами.

И скорее всего, как только русские перейдут границу, в стране начнется революция. Как и при явном принятии стороны немцев – в армии открыто угрожают бунтом в случае приказа идти на Восточный фронт. А коммунистическое подполье, направляемое из Москвы, не только не удалось искоренить – оно даже укрепилось за последние два года, расширило свое влияние. Коммунистическая революция – и кого первым потащат на эшафот? Или расстрел в подвале вместе со всей семьей, как последнего русского императора. Революция, хаос, смута – и сверх того, еще и превращение страны в поле боя, по которому прокатятся и столкнутся стальные волны русской и немецкой армий. После чего ужасы той войны покажутся бедной Болгарии детскими играми на зеленой лужайке.

С другой стороны, Сталин вовсе не коммунистический фанатик. Сидит же в Бухаресте король Михай, не только не казненный, но даже не потерявший трон! Правда, власти у него нет, всем распоряжаются коммунисты и русские, но это все же лучше, чем изгнание или казнь? И в Румынии налаживается порядок, мирная жизнь, у немцев даже сил не нашлось помешать, а науськанных ими венгров русские вышвырнули за Карпаты в неделю!

А царь, сделавший то, что желают и народ и армия, это ведь совсем не та фигура, которую спешат свергнуть?

И Димитров, наверное, будет не самым худшим премьером? Кого еще может поставить Сталин своим наместником в этой стране?

А немцы – что немцы? В Югославии их войска заняты сражением с партизанами Тито. А в Греции у них не так много сухопутных частей. И перебросить еще, с учетом того кошмара, что творится на их русском фронте, Гитлер вряд ли сможет – по крайней мере быстро. Итальянцы? Их греки били в сороковом, этим потомкам легионеров лишь с эфиопами воевать, и то с помощью химической бомбежки. Тридцать тысяч немцев, уже находящихся в Болгарии? Но это не мобильный ударный кулак, а моряки, летчики, наземный и береговой персонал, и охрана железных дорог. Они немногое сумеют, если сюда войдут русские.

С какими словами обращался русский вождь Сталин к своему народу и армии двадцать второго июня два года назад? Надо будет сочинить что-то подобное.

Болгары! Подданные мои! Братья и сестры! Наше отечество в опасности![48]

Лондон, резиденция премьер-министра.

14 августа 1943 года

– Это катастрофа, Бэзил! Начинаю думать, что господь за что-то прогневался на Британию. Из-за чужой глупости и жадности – кажется, Наполеон сказал, что у турок есть особый талант быть битыми, даже в чужой драке?

– Уинстон, успокойтесь, ничего еще не потеряно. В конце концов, не ваши ли слова, что послевоенные границы Европы будут определяться на особо созванной конференции всех мировых держав, и никак иначе?

– Бэзил, вы пробовали когда-нибудь отнять у голодного пса кость, которую он уже схватил и грызет? Смею заверить, рискованное занятие, даже если это ваш выдрессированный питомец. А если это чужой волкодав, только что отвоевавший эту кость в схватке с целой стаей? Вам напомнить, что Сталин сказал финнам при их капитуляции? «Где ступил наш солдат, это уже наша земля». И по донесениям наших агентов, из северной Норвегии Советы тоже уходить не собираются, обустраиваются там надолго. А их обращение по поводу восставшей Варшавы, что они не забыли, что Польша когда-то входила в Российскую империю? Я начинаю думать, что Сталин – собиратель русских земель на мировой арене для нас опаснее, чем фанатик мировой коммунистической революции. Сколько лет многие русские цари мечтали о Проливах и Втором Риме – Константинополе? И думаете, Сталин упустит такую цель? Ладно, Бэзил, это все лирика. Что можно сделать реально?

– Простите, а как мы можем тут на что-то влиять? Раньше надо было действовать – и вот не поверю, Уинстон, что наши люди в Анкаре не предупреждали!

– Бэзил, вы все же привыкли жить в демократической стране. Где политическое решение такого уровня до принятия долго муссируется в парламентских дискуссиях и в прессе. Но как заглянуть в мысли диктатора вроде Сталина или этого турка, прежде чем он начнет действовать?

– Уинстон, а вам не кажется, что политика турок похожа на нашу? При меньших возможностях, но суть та же. Нельзя долго сидеть на двух стульях, рано или поздно приходится выбирать. У Иненю все же хватило ума не дразнить русских, ответить отказом на просьбу немцев помочь разобраться с Болгарией. Кстати, это показатель – если на взбунтовавшуюся Румынию Гитлер спустил венгров, своего официального и признанного союзника, то турки тут при чем, они ведь даже не входят в Еврорейх? Неужели у гуннов уже настолько плохо, что они не могут найти десяток своих дивизий и вынуждены просить помощи у кого попало? Но когда взбешенный фюрер поставил ультиматум, что интернирование спасавшихся из Крыма будет равнозначно объявлению Турцией войны Рейху, Иненю решил уступить, чтобы не воевать с Германией. И его можно понять – ведь в Берлине не требовали публичных заявлений, джерри вполне бы устроило, что остатки их крымской армии после исчезли бы из Турции тихо и неофициально.

– Ах, Бэзил, где же был ваш аналитический ум, чтобы все это предсказать?

– Анализ, Уинстон, работает там, где заданы начальные условия. А когда кто-то играет со спичками у пороховой бочки, работают исключительно законы вероятности. Могло ведь и не полыхнуть? А все же, что случилось у этого богом забытого местечка на болгаро-турецкой границе, с символическим названием Zvezdetc?

– Отчего же символическим?

– Русское ругательство, как говорил мой парижский знакомый, русский эмигрант. Означает крах, конец, крушение. Так все же, новые подробности известны? Кто на кого напал?

– Пока можно сказать, что какие-то немецкие солдаты, то ли из крымских беглецов, то ли из числа отступивших в Турцию из Болгарии же – у гуннов были и там свои гарнизоны – крайне жестоко обошлись с местным населением, в традициях Восточного фронта. И согласно русско-болгарскому заявлению при этом «были поддержаны регулярными частями турецкой армии», пока не удалось установить, насколько это правда.

– Возможно и это. В армии у турок весьма развиты прогерманские настроения. Кто-то из командиров на месте вполне мог решиться помочь. Или как минимум закрыть глаза на действия немцев со своей территории. Вот только какого черта их на этот Звиздец понесло? В Югославию надеялись прорваться?

– Однако русские, судя по их молниеносной русской реакции, явно были к этому готовы. Теперь уже Москва требует от турок не интернировать немецких военнослужащих, а выдать СССР как военнопленных – и настаивает на этом в весьма жесткой форме. А взбешенные болгары наступают на Стамбул, причем уже есть сообщения о бомбо-штурмовых ударах по турецким войскам, наносимых явно не болгарской авиацией. Есть также информация о сосредоточении русских войск на турецкой границе в Закавказье, под командой генерала с характерной фамилией Баграмян. В Карсе и Эрзеруме паника, население оттуда бежит, в Стамбуле весьма близко к этому. Как нам удалось установить, вчера Иненю послал в Берлин просьбу о помощи, ответа пока не последовало. Ах да, в передаче московского радио впервые прозвучало «фашиствующие янычары». Такая вот информация на сегодняшний момент, Бэзил, и не нужно особого анализа, чтобы понять, что будет завтра. Если русские усядутся на Проливы, они уже черта с два кому-то их отдадут. Кто попробует отнять у русского медведя взятое им с бою?

– Юридическая тонкость, Уинстон. Болгария официально успела объявить войну Еврорейху? Если нет, то открывается интересная коллизия. Турки могут заявить о присоединении к антигитлеровской коалиции и своей войне с Болгарией, территориально ближайшим союзником фашистского Рейха. И тогда уже русские с болгарами окажутся в таком же положении, как мы с поляками.

– Не получится. Все портят эти затесавшиеся к туркам крымские гунны. По некоторым оценкам, их там до двух дивизий, причем не только с легким оружием. И вряд ли они легко позволят себя разоружить. Иненю не позавидуешь, учитывая, что его лучшие войска застряли в Ираке и Аравии.

– А если нам выступить с инициативой о посредничестве?

– Бэзил, я вас просто не узнаю! Как вы это себе представляете? Во-первых, я уже предвижу ответ русских, не нужно ли нам посредничество с турками по иракскому вопросу? А во-вторых, что скажут британские избиратели, услышав, что мы защищаем интересы турок – после Ирака?

– Что ж, напав на нас, Иненю сам себе подложил огромную свинью. Теперь ему приходится платить по счетам.

– Бэзил, меня не интересуют проблемы турецких неудачников! Я хочу получить ответ всего лишь на один вопрос. Как нам помешать русским забрать Проливы?

Карел Пауль. Битва за Крым.

Лондон, 1965 (альт-история)

«Кого боги хотят покарать, того они сперва лишают разума». Катастрофа в Крыму, постигшая вермахт на Восточном фронте в 1943 году, наилучшая иллюстрация к этому древнему афоризму. Гибель 17-й немецкой армии на этом роковом полуострове Черного моря выглядела абсолютно бесцельной с точки зрения большой стратегии. Это была ситуация шахматного цугцванга, когда любой сделанный ход лишь ухудшает положение.

Сначала казалось, что 17-я армия вытянула счастливый билет. Единственная из армий ГА «Юг» она успела отступить в относительном порядке, хотя три ее дивизии и часть тыловых подразделений были прижаты русскими к побережью Азовского моря при неудачной попытке прорваться через Ростов, и в дальнейшем уничтожены или капитулировали. Но большая часть армии, хотя и бросив технику, тяжелое вооружение и тылы, сумела все же переправиться через Керченский пролив без серьезных потерь. И Крым первоначально казался землей обетованной, местом отдыха и восстановления сил.

Приказ Гитлера до последней возможности оборонять «Крымскую крепость» имел серьезные основания. Маршал Антонеску отчаянно противился подобному оголению восточных бастионов Черноморья, опасаясь за превращение в советскую военно-воздушную базу для рейдов на нефтяные источники Румынии и плацдарм для высадки десантов на румынском побережье. Царь Болгарии Борис в этом был с ним полностью солидарен. Необходимо было учитывать позицию Турции, присутствие немецких сил в Черном море побуждало Исмет-пашу сохранять благожелательный к Германии нейтралитет и разрешать торговым судам Еврорейха беспрепятственно проходить через Дарданеллы, несмотря на давление США и Англии. И наконец, присутствие немецких войск в Крыму создавало угрозу южному флангу советских армий на Украине.

Однако обстановка радикально изменилась, и немецкое верховное командование столкнулось с новой и неожиданной ситуацией, когда в июне 1943-го, из-за мятежа полковника Войтеску, русские войска 4-го Украинского фронта под командованием генерала армии Ф.И. Толбухина практически без боя заняли Николаев, Херсон и Одессу. Семнадцатая армия оказалась отрезана, и надежд деблокировать ее, с учетом разгрома на Днепре, у немецкого командования не оставалось. Новый Сталинград!

Генерал-полковник Эрвин Енеке, командующий 17-й армией, особенно болезненно реагировал на эту ситуацию, поскольку до середины декабря 1942 года он был командиром 4-го корпуса в Сталинграде и одним из немногих, кому удалось вырваться из того ада, едва ли не на последнем самолете. Енеке составил план под названием «Операция Михаель», предусматривавший своевременный прорыв 17-й армии через Перекоп. Однако план, отправленный в Берлин, не был Гитлером утвержден.

Удался ли бы этот прорыв, вопрос другой: даже если бы удалось сбить русский заслон на Перекопе, предстояло еще пройти не меньше сотни километров по степи для соединения с войсками Еврорейха (румынами, французами, итальянцами), быстро отступавшими на запад. Причем в том сражении, развернувшемся на Правобережье Днепра, русские показали достаточное мастерство ведения маневренной войны, хороший уровень работы штабов и связи. И скорее всего, 17-я армия была бы атакована на марше в момент ее отвода из Крыма – при том, что тяжелые средства противотанковой обороны армии сократились до двух бригад штурмовых самоходных установок и нескольких батарей 88-миллиметровых зенитных орудий, а транспорт в основном был конно-гужевым.

Но запрет Гитлера основывался не на этих соображениях, а именно на политико-стратегических аргументах. Флотское командование разделяло эти взгляды, считая, что сдача Крыма исключительно неблагоприятно скажется на военно-морской обстановке в Черном море – а если вдруг возникнет необходимость эвакуации войск, то флот проведет ее без особого труда. Имеющийся в наличии транспортный тоннаж был способен обеспечить переброску 20 тысяч человек с полным снаряжением за четыре дня. Таким образом, вся 17-я армия с ее 200-тысячным личным составом, лошадьми, оружием и прочим техническим оснащением может быть эвакуирована в течение сорока дней, а в случае плохой погоды – в пределах восьмидесяти дней. Поэтому 20 июня 1943 года Гитлер подтвердил свой категорический приказ об обороне Крыма.

Русские уже пробовали на прочность бастионы «крепости Крым». Войска 4-го Украинского фронта ворвались на Перекопский перешеек, форсировали Сиваш и овладели плацдармом на его южном берегу, а войска Северо-Кавказского фронта в результате десантной операции захватили плацдарм на Керченском полуострове. Но попытки с ходу добиться решительного прорыва в глубь Крыма не удались.

В то же время немцы усилили снабжение войск в Крыму морем со своих баз в Варне и Констанце. Для срочных транспортных операций – эвакуация раненых, доставка подкреплений – использовалась эскадрилья огромных шестимоторных самолетов Ме-323 «Гигант». Также была усилена группировка люфтваффе, базирующаяся на полуострове – сто шестьдесят пикирующих бомбардировщиков, штурмовиков, бомбардировщиков и истребителей 1-го авиакорпуса. Генерал-полковник Енеке располагал для обороны Крыма тринадцатью дивизиями: пять немецких пехотных, одна ПВО, три румынские горнострелковые, две кавалерийские и две пехотные дивизии. После передачи 13-й танковой дивизии в 6-ю армию танков почти не осталось, но, с другой стороны, имелись две превосходно оснащенные бригады штурмовых орудий – 191-я и 279-я, под командованием соответственно майора Альфреда Мюллера и капитана Хоппе, а также горноегерский полк «Крым» и два батальона зенитных орудий. Среди специальных соединений следует выделить 9-ю дивизию ПВО генерала Пикерта, которая надежно прикрывала Перекопский перешеек от танковых атак своими 88-миллиметровыми орудиями. Эти соединения казались внушительной силой, угрожавшей южному флангу советских войск на Украине, и есть данные, что первоначально само советское командование не помышляло о решительном штурме полуострова – для этого требовалось бы выделить не меньше тридцати дивизий. В реальности же советские войска у Перекопа и на Керченском полуострове насчитывали едва половину от этого числа. Таким образом, формально силы были почти равными, но 17-я армия находилась на выгодных оборонительных позициях.

Двадцать девятого мая 1943 года гауптман Ханс Рупрехт Гензель, офицер оперативного отдела штаба 17-й армии, записал в своем дневнике: «Крым похож на остров, вокруг которого где-то вдали шумит и пенится прибой. Создается впечатление, что здесь никто не воспринимает войну всерьез. Многие штабы, вместо строительства укреплений, используют саперные батальоны для ремонта и благоустройства штабных помещений. Перестраивались целые дома, а их интерьер декорировали под стиль немецких крестьянских усадеб, хотя солдат можно было с гораздо большей пользой использовать для восстановления и укрепления оборонительных сооружений».

Дальнейшие события показали, что это было пиром во время чумы. Хотя на первый взгляд непосредственной угрозы не было. В восточной части полуострова, у Керченского пролива, оборону держал 5-й армейский корпус генерала Альмендингера в составе 73-й и 98-й немецких пехотных дивизий, 6-й кавалерийской и 3-й горнострелковой дивизий румын. Оборонительные рубежи на Перекопском перешейке и вдоль Сивашской дамбы прикрывал 49-й альпийский корпус генерала Конрада. В его состав входили 50-я и 336-я дивизии немцев, а также 10-я и 19-я пехотные и 9-я кавалерийская дивизии румын. Две горнострелковые румынские дивизии охраняли прибрежные районы и вели борьбу против партизан в глубине полуострова. Переброшенная в Крым в начале марта 111-я немецкая пехотная дивизия оставалась в резерве. Одна бригада штурмовых орудий находилась у Перекопа, вторая – в районе Керчи. И был готов план эвакуации, предусматривающий в течение шести-семи дней отвод войск из всех секторов полуострова в укрепленный район Севастополя, откуда они должны быть вывезены транспортными судами. Главная линия обороны – «линия Гнейзенау», дугой окружавшая Севастополь, – прикрывала все основные дороги, ведущие к этому городу-порту. Севастополь намечалось удерживать в течение трех недель. За это время армию предстояло вывезти на судах, используя портовые пристани и пирсы.

Но вместо ожидаемого штурма пришла другая, еще большая, опасность. Взбешенный открытой изменой войск своего румынского союзника, Гитлер отдал приказ фактически оккупировать Румынию. Роковой ошибкой было, во-первых, выделить на это явно недостаточно сил, а во-вторых, из этих войск подавляющая доля была венгерские, а не немецкие дивизии. Может, у него и не было альтернативы: учитывая положение на фронте, венгры просто оказались рядом, в достаточном, как показалось, количестве. Но достаточно было знать традиционное отношение румын к венграм, особенно после Венского арбитража 1940 года, чтобы удержаться от этого опрометчивого шага. Король Михай проявил неожиданную решимость, приказав арестовать Антонеску и оказать сопротивление «венгерскому вторжению» – именно так было сформулировано в его воззвании: война с внезапно напавшей Венгрией, а не с Еврорейхом. Немецко-венгерские войска явно превосходили румын качественно, особенно по авиации и танкам, и максимум двух недель хватило бы, чтобы подавить румынский мятеж, но этого времени как раз и не было, ибо русские уже выходили на румынскую границу и намерены были вмешаться самым решительным образом.

У короля Михая не было выбора. Его войска отходили, почти бежали – на севере от русских, на западе от венгров, вопрос стоял лишь, кто подойдет к Бухаресту раньше. Причем ясно было, что с немцами никакой мир невозможен – Гитлер, взбешенный «бунтом на корабле», открыто заявлял, что расправится с изменниками в традициях комиссии «Первого февраля». В то же время русские, очевидно, дали какие-то гарантии, и приказ Михая, по сути, открыть перед ними фронт спас Бухарест от штурма, когда двенадцатого июля венгры, уже подступившие вплотную к румынской столице, были вынуждены поспешно отступать под натиском русских армий.

Мы не рассматриваем здесь последовавшие в Румынии внутриполитические события, как приход к власти коммунистов, быстрая советизация страны – только чисто военные аспекты. Все же у русских ушло три недели на закрепление своих позиций, налаживание коммуникаций и, главное, организацию взаимодействия с румынской королевской армией, перешедшей на сторону СССР. Наибольшие проблемы вызвала чистка «виновных в жестоком обращении с мирным населением на оккупированной территории», все знали, что этого русские не прощают. Но к первому августа русское командование имело в своем распоряжении полноценную союзную армию, вполне способную, при защите своей территории, прикрыть правый фланг русских от возможных угроз. На очереди была уже Болгария.

Однако вернемся в Крым. Генерал Енеке оказался в трудном положении: как было сказано, семь из его тринадцати дивизий составляли румыны, которые теперь формально были не союзником, а врагом! Хотя эти войска, дислоцированные в Крыму, пока не выказывали никакой нелояльности, необходимо было принять срочные меры. В первую очередь разоружению подверглись части, находящиеся в тылу, причем обошлось почти без эксцессов, однако обеспечение этого процесса и принятие на себя задачи борьбы с партизанами, которую раньше выполняли румыны, привело к тому, что все собственно немецкие резервы оказались задействованы в критический момент. И роковой ошибкой Енеке оказалось именно затягивание процесса – когда дело дошло до фронтовых частей, те уже представляли, что с ними будет. Причем не только из слухов, но и из русской пропаганды, оказавшейся на удивление сведущей и оперативной.

В дальнейшем предполагалось переформирование румынских частей из личного состава, оставшегося лояльным Еврорейху. Вопреки русской пропаганде, лагерь у Бахчисарая был всего лишь местом фильтрации, а не подобием Дахау, хотя имел с ним некоторое внешнее сходство. Однако солдаты 10-й румынской дивизии, находящейся на фронте в районе Сиваша и подвергающейся этой разлагающей пропаганде наиболее интенсивно, в массе поверили, что их всех ждут ужасы немецкого концлагеря, результатом чего был мятеж, вспыхнувший при попытке их разоружить. И как в самой Румынии, мятеж был бы подавлен – при наличии времени, но его не оказалось. Вечером семнадцатого июля русские перешли в наступление на участке той самой 10-й румынской дивизии, а на следующий день в девять ноль-ноль начался массированный штурм немецких позиций на Перекопе – теперь соотношение сил резко изменилось в пользу русских, пятнадцать дивизий против шести немецких! И уже двадцатого июля, с учетом подошедших резервов, бой вели со стороны русских восемнадцать стрелковых дивизий при поддержке танкового корпуса.

В первый день 50-я и 336-я немецкие пехотные дивизии удерживали свои позиции и даже переходили в контратаки. Но оборона 10-й румынской дивизии фактически рассыпалась, румынские солдаты массами сдавались в плен, или даже целыми подразделениями обращали оружие против своих немецких товарищей. Упомянутый гауптман Гензель записал в дневнике двадцатого июля: «Северный фронт удержать нельзя; 50-я пехотная дивизия, понеся тяжелые потери, с трудом сумела отойти на запасную линию обороны. Сильная танковая группировка русских наступает сейчас через брешь в румынском секторе, создавая угрозу нашим тылам. Мы лихорадочно трудимся над тем, чтобы подготовиться к размещению войск на оборонительной линии Гнейзенау. Мне было приказано вылететь в 5-й корпус на Керченском полуострове, чтобы доставить туда приказ об отступлении к Севастополю».

Генерал Альмендингер действовал, наверное, наилучшим образом из возможных. Собрав у себя в штабе всех командиров румынских частей и подразделений, он жестко поставил перед ними вопрос: или вы, за всех своих подчиненных, немедленно присягнете Еврорейху, или будете арестованы и расстреляны как изменники, после чего ваши войска будут разоружены с последующим заключением в концлагерь Бахчисарай. Как ожидалось, румыны единогласно заверили нас в своей верности великому фюреру германской нации. Тогда Альмендингер отдал приказ румынским дивизиям в обороне прикрыть отход немецких войск к Севастополю. Все понимали, что этот приказ, по сути, обрекает румын на уничтожение, так как наступающие с севера русские танковые и моторизованные части, утром двадцать первого июля взявшие Джанкой, стремительно наступают на юг и юго-восток, и уже через сутки-двое могут появиться у Феодосии. Но важно было спасти наиболее боеспособные, немецкие, войска!

Альмендингер, как и все в его штабе, не сомневался в низкой боеспособности румын, однако же полагал, что верность присяге, долг боевого товарищества да просто страх за свою жизнь заставят их оказать русским хоть какое-то сопротивление, выиграв драгоценное время. Но такого предательства никто не мог ожидать – едва отходящие колонны 73-й и 98-й дивизий скрылись из вида, как румыны, арестовав оставленных им германских офицеров связи, выслали к русским парламентеров и организованно сложили оружие! Генерал Еременко, командовавший Отдельной Приморской армией, правильно оценив обстановку, не терял времени – уже двадцать первого июля вечером его шесть стрелковых дивизий и танковая бригада настигли арьергардные части отступавшего 5-го немецкого корпуса и вступили с ними в бой. Ценой больших потерь 73-й и 98-й немецким пехотным дивизиям, отвыкшим от маневренной войны и во многом зависящим от конно-гужевого транспорта, удалось достичь промежуточного Ак-Монайского оборонительного рубежа и удержаться на его укрепленных позициях до наступления темноты.

Поскольку наступавшие с севера советские бронетанковые части уже подступали к Симферополю и легко могли появиться в тылу 5-го корпуса, было принято решение продолжать отход по приморской дороге через Судак и Ялту. Двадцать второго июля отступавшие достигли подножия Крымского хребта. В двенадцать ноль-ноль со стороны Старого Крыма появились первые советские танки. Хвост отступавшей колонны 5-го корпуса как раз втягивался в перевал. Противотанковый заслон сумел задержать передовой отряд советских войск, и немецкая колонна была спасена. Однако переправить артиллерийские орудия не удалось, шестеркам лошадей было не по силам тащить пушки по горной дороге, узкой, извилистой и крутой. Артиллерию пришлось бросить, частично взорвав. К вечеру двадцать третьего июля части 5-го корпуса достигли Судака, а вечером двадцать пятого июля вступили в Алушту. С рассветом следующего дня отступающие части колонны немцев и румын двинулись к Ялте. То тут, то там их обстреливали скрывающиеся в горах партизаны.

Двадцать восьмого июля в одиннадцать часов утра последние арьергардные отряды 5-го корпуса вошли в Севастопольский укрепленный район. Около десяти тысяч солдат и офицеров корпуса, ранее погруженные на военно-морские корабли в портах Южного берега Крыма, уже прибыли в Балаклаву. Теперь все надеялись на быструю эвакуацию из Крыма, но их ожидало разочарование. Пятый корпус направили в отведенный ему сектор Севастопольского укрепрайона.

Вернемся теперь к 49-му горнострелковому корпусу генерала Конрада. Двадцать второго и двадцать третьего июля его поредевшие полки, получив временную передышку благодаря контрудару двух бригад штурмовых орудий, сумели отойти на линию Гнейзенау и закрепиться на ней. Подошедшие советские танки устремились в обход укрепленных немецких позиций. Их удалось на какое-то время задержать, бросив в бой пикирующие бомбардировщики и выставив заслоны из тяжелых зенитных орудий. Но все было бесполезно. Двадцать третьего июля советские части ворвались в Симферополь, где всего двенадцать часов назад размещалась штаб-квартира генерал-полковника Енеке, – так стремительно развивалось советское наступление. Советские танки неотступно преследовали отступавшие немецкие войска, и было чудом, что операцию по отводу соединений 17-й армии под непрерывным воздействием превосходящих сил противника вообще удалось завершить.

Общая ситуация выглядела обнадеживающей. Оборонительные и блокирующие позиции трех укрепленных полос города-крепости можно было бы удерживать еще две-три недели. Пока они не были прорваны, аэродромы внутри укрепрайона находились вне досягаемости огня советской артиллерии, и самолеты люфтваффе могли пользоваться ими, а пока немецкая авиация обеспечивала прикрытие с воздуха, эвакуация морем могла продолжаться. Таким образом, все было взаимосвязано: 17-ю армию еще можно было спасти и, если действовать умно и смело, даже ее арьергардные части в последний день эвакуации. Командование 17-й армии верило в это – судя по запискам начальника оперативного отдела ее штаба подполковника Вайтерхаузена.

Но роковой приговор ей уже был передан в эфир. Гитлер снова принял одно из своих непонятных решений. Двадцать второго июля он подписал приказ: «Севастополь оборонять до конца. Боеспособные войска не эвакуировать!» По мнению фюрера, позиция Турции и даже Болгарии стала слишком неопределенной и зависит теперь от того, удастся ли удержать Крым, иначе говоря – Севастополь. Нет необходимости, разумеется, обороняться там бесконечно, достаточно продержаться всего восемь недель. Как только политические вопросы будут прояснены, можно будет найти предлог отступить, не потеряв лица.

Немецкие дивизии были сильно ослаблены; 5-й корпус потерял практически всю артиллерию, не хватало и тяжелого пехотного оружия, а одна из его дивизий, 98-я, оказалась даже без саперного инструмента. Укрепления линии Гнейзенау еще не были завершены, старые форты и железобетонные укрытия не были восстановлены и использовались лишь как госпитали и пункты сосредоточения войск. И что было бы, случись в реальности штурм Севастополя русскими, вопрос спорный. Но история не знает сослагательного наклонения.

Отдельно стоит упомянуть о судьбе разоруженных румын в лагере под Бахчисараем. В строгом соответствии с уставом, ввиду невозможности эвакуации при приближении противника, вечером двадцать второго июля генерал Енеке отдал приказ расстрелять их всех. На то были серьезные причины: после неоднократных предательств – Одесса, Сиваш, Керчь – легко можно было поверить в распространяемые русской пропагандой слухи об участии румын в боях на фронте уже на русской стороне. К тому же Енеке хорошо помнил поведение румынских союзников под Сталинградом, виденное им лично. Для проведения этой акции был выделен один из пехотных полков 111-й дивизии.

Лагерь занимал хозяйственные постройки бывшего русского колхоза, несколько больших сараев и конюшен, обнесенных колючей проволокой – большая часть его обитателей содержались прямо под открытым небом. Там находилось почти тридцать тысяч румын. Немецкие солдаты, которым была поручена акция, не имели опыта подобных дел, зато знали, что наступающие русские вот-вот будут здесь, а потому надо закончить быстрее. Выставив пулеметы, они стали загонять румын в строения, одновременно у них на виду поливая стены бензином, а рядом стояла огромная толпа тех, кому не хватило места. Румыны бросились на немцев и на проволоку, несмотря на пулеметный огонь в упор. Пулеметчики же должны были стрелять с осторожностью, помня, что где-то в толпе у бараков находятся их товарищи – которых в действительности растоптали и разорвали в клочья в первую же минуту. В итоге несколько тысяч румын, частично вооруженных отобранным у немцев оружием, убежали и скрылись в ночной степи. Командир 111-й дивизии немедленно организовал преследование, но некоторым беглецам удалось встретить разъезды 9-й кавалерийской румынской дивизии, которая немедленно взбунтовалась, вступив в настоящий бой с немецкой пехотой. Это сражение в целом закончилось победой немцев, но отвлекло значительные силы в совершенно неподходящее время, что послужило одной из причин столь быстрого оставления Симферополя. О политических последствиях тогда никто не задумывался – хотя считается, что именно этот случай, раздутый русской пропагандой, с опубликованием материалов работы следственной комиссии, сделал Румынию непримиримым врагом Еврорейха.

Лишь второго августа Гитлер разрешил эвакуацию из Крыма. По сути, она велась уже с семнадцатого июля, когда шли бои на Сиваше, хотя не называлась так – вывозились тылы, гражданские учреждения, раненые – все, что не было нужно в осажденной крепости. Но чтобы вывести весь ее гарнизон, не обрекая последних оставшихся на смерть, необходимо было одновременно принять его на корабли. И тут выяснилось, что требуемого транспортного тоннажа нет. Поскольку, в отличие от утвержденного плана, уже невозможно было рассчитывать на румынские суда, а также на тех, кого русское наступление застало в Констанце. А перебрасывать в Черное море дополнительные транспорты было нельзя, пока эвакуация не дозволена фюрером! Все слишком хорошо помнили аресты гестапо, пораженцев и вредителей, в сухопутных и морских штабах. И не нашлось человека, готового рискнуть головой, чтобы отдать приказ на проведение необходимых мероприятий, пусть и под другим предлогом.

Стали искать транспорты, где только возможно, даже обратились к туркам по поводу «аренды» части их тоннажа. Сделать удалось до обидного мало, когда седьмого августа взбунтовались и болгары, и буквально на следующий день в Болгарию вступили русские войска, не встречая никакого сопротивления. Также резко активизировалась русская морская авиация, действующая уже с румынских баз. После потопления нескольких транспортов было принято решение о движении исключительно в конвоях, потери удалось снизить, но это заметно сократило оборачиваемость кораблей. Конвои шли из Севастополя прямо на юг, держась в отдалении от ставшего опасным румынского побережья, и почти у самого турецкого берега поворачивали на запад, разгружаясь в Варне или уходя через Босфор с молчаливого одобрения турок. Десятого августа русские осадили Варну, и было ясно, что эта последняя военно-морская база Рейха на Черном море долго не продержится. Также было очевидно, что Севастополь стал смертельной ловушкой, войска оттуда надо эвакуировать и немедленно. Но что могло сделать командование флотом, не имея в своем распоряжении ни транспортов в нужном количестве, ни боевых кораблей? После того как Варненский порт стал подвергаться русскому артиллерийскому обстрелу и авиаударам, последние оставшиеся немецкие военные корабли – четыре малые субмарины, торпедные и сторожевые катера, быстроходные десантные баржи – перешли в Стамбул, где формально были интернированы. Так было объявлено, хотя с кораблей не удалялись ни экипажи, ни боекомплект, не спускались флаги, на них несли обычную службу, и даже получали топливо с берега, за деньги от германского посольства.

Это произошло тринадцатого августа. Однако еще до того русские успели найти эффективный ответ на принятые немцами меры. Эскорт конвоев, катера и вооруженные баржи могли прикрыть транспорты от авиации и атак подлодок, но не от боевых надводных кораблей. И выход на перехват русской эскадры крейсера «Ворошилов» с эсминцами, по наводке авиации с берега, обернулся для несчастной 17-й армии страшной катастрофой. В конвое были два крупных транспорта, «Тотила» и «Тейя», имевшие на борту соответственно пять и четыре тысячи эвакуируемых военнослужащих, а также с десяток мелких плавсредств, тоже с людьми и имуществом. Охранение конвоя проявило чудеса героизма, пытаясь отвлечь русских на себя и прикрыть транспорты дымовыми завесами, и именно самопожертвование 1-й флотилии торпедных катеров было причиной того, что конвой не был истреблен полностью. Но «Тотила», поврежденный огнем «Ворошилова», был добит торпедами эсминцев, «Тейя», также получив несколько попаданий тяжелыми снарядами, затонул через час. Из числа пассажиров «Тотилы» и «Тейи» удалось спасти лишь около четырехсот человек, еще несколько сотен было поднято из воды русскими. Также были потоплены пять малых судов, две десантных баржи и шесть катеров. Слабым утешением оказалось повреждение русского лидера «Харьков» авиацией из Крыма, прилетевшей слишком поздно, хотя этот удар заставил русских прекратить добивание остатков конвоя и поспешно отойти. Но стало ясно, что морские коммуникации подвергаются очень большой опасности, ибо крымская авиация не могла полноценно прикрыть конвои, к тому же на нее ложилась большая работа по обеспечению устойчивости севастопольского плацдарма, а пополнение запасов топлива и бомб обещало стать серьезной проблемой.

Удар русских привел и к совершенно неожиданным политическим последствиям. Другой конвой, перевозящий части 50-й пехотной дивизии, узнав из эфира о нахождении в море русской эскадры, поспешил укрыться в Зонгулаке, где германские военнослужащие также формально были интернированы (но фактически не разоружены) турецкими властями. Кроме того, еще с двадцатых чисел июля из Крыма шла «ползучая» эвакуация, весьма похожая на дезертирство – на малых судах турецких контрабандистов и рыбаков, приходящих в Балаклаву на свой страх и риск. Они охотно брали пассажиров за хорошую плату – причем со временем этот поток, поначалу весьма незначительный, резко вырос, как и стоимость проезда, взимаемая турками; сколько немецких военнослужащих и гражданских лиц воспользовались этой возможностью избежать русского плена и сколько из них нашли свою смерть в море, доподлинно неизвестно даже сейчас, но речь идет минимум о нескольких тысячах человек. Всего на турецкой территории оказалось до десяти тысяч немецких солдат, офицеров и гражданских, как показалось в самом начале, скорее со статусом союзников, гостей.

Варна пала пятнадцатого августа. Но еще за два дня был Звиздец, когда болгарская деревня была полностью вырезана и сожжена, в традициях русских оккупированных территорий. Такого не прощали русские – глядя на них, не собирались прощать и болгары. И напрасно Исмет-паша клялся в своем миролюбии и умолял о беспристрастном расследовании этого инцидента – имея за спиной русских, болгары стали очень воинственны. Пикантность ситуации была в том, что официально СССР войну Турции не объявлял, да и болгары утверждали, что ведут как бы свою «частную» войну, не связанную с Второй мировой. Однако для Исмет-паши было очевидно, что если у болгар дела на фронте будут плохи, русские немедленно вмешаются – он уже старался «не замечать», что русские самолеты не только прикрывают наступающих болгар, но и нередко наносят удары по его войскам и укреплениям. По сути, русские, руками болгар, сейчас поступили с ним точно так же, как он сам, совсем недавно, с Англией. И некому было вступиться за Турцию – Британия была врагом, США совершенно не желали ссориться с русским союзником из-за турок, Рейх не имел возможности, даже если бы хотел.

Исмет-паша отчаянно пытался угодить русским, чтобы сохранить хрупкий мир. Что отразилось, прежде всего, на положении подданных Рейха, оказавшихся на турецкой территории. Русские категорически требовали их ареста и передачи СССР как военнопленных, а всего германского имущества – как трофеев. Однако в их условиях была лазейка: «В границах Турции на первое января 1943 года». Ясно было, что требование от турецких властей разоружения и пленения армии Роммеля просто невозможно и приведет к появлению немецких танков у Батума и Еревана. В результате части бывших солдат 17-й армии удалось бежать в Ирак, а некоторым – даже присоединиться к Роммелю. Болгары были все же не русские, почувствовавшие вкус побед, а турки сражались отчаянно, так что война шла с переменным успехом, но на турецкой территории – и было ясно, что проиграть болгары не могут, русские не дадут.

Двадцать второго августа последовал, по сути, русский ультиматум Исмет-паше. СССР обеспокоен войной вблизи своих границ и предлагает посредничество. Турция должна демилитаризовать зону Проливов с городом Стамбул, которая будет занята советской армией и флотом ради разделения враждующих сторон. Дальнейший статус этой территории будет определен в последующем договоре, для обсуждения которого турецкая делегация приглашается в Москву. Также СССР напоминает, что Ванский округ (вся Западная Армения) был уступлен РСФСР в 1921 году дружественной Турецкой республике, а поскольку Турция сейчас оказывает содействие злейшему врагу Советского Союза, германскому фашизму – проявляющееся в нахождении на турецкой территории боеготовных немецких войск и флота, и поставок Рейху стратегических материалов, – то СССР настаивает на возвращении Западной Армении, с включением ее в состав Армянской ССР. В случае отказа турецкой стороны от удовлетворения этих справедливых условий СССР денонсирует Договор о ненападении 1935 года и в дальнейшем сохраняет за собой право поступать по собственному усмотрению.

Что было делать Исмет-паше? Русские не требовали от него ничего, что в самом ближайшем времени не могли бы взять сами. Открыто перейти на сторону Еврорейха – по неофициальным сведениям, русские намекнули ему, что в этом случае после окончания Мировой войны Турция скорее всего перестанет существовать как независимое государство. Оказать сопротивление, собрав в Армении и у Стамбула наиболее боеспособные части, отозвав их из Ирака и Аравии? Перспективы успеха были неясны, зато это гарантированно означало самим отказаться от всех последних завоеваний на Востоке, сдав англичанам захваченное у них и все равно безнадежно испортив отношения с Британской империей. Исмет-паша, президент Иненю, при всей декларируемой «светскости» все же оставался восточным человеком. А на Востоке незыблемо правило: «Склонись перед сильным, возьми свое у слабого».

Турция приняла русские условия. СССР получил требуемое – без войны.

А в Севастополе все сидела почти забытая 17-я немецкая армия. Русские подвозили на позиции тех, кого выдал им Исмет-паша или кто был взят в плен в Констанце, в Варне, и они кричали по репродуктору своим бывшим однополчанам: «Ваше положение безнадежно, убежать не удалось даже нам, и в русском плену не так страшно, а кормят хорошо». Затем уже русские предлагали сдаться в плен и добавляли, что обеспокоены судьбой гражданского населения Севастополя и в случае зверств пощады виновным не будет. Продовольствие, топливо и боеприпасы подходили к концу, помощи ждать было неоткуда. Генерал Енеке подписал капитуляцию первого сентября. Судьба его была печальна: пережив русский плен, по завершении войны Енеке был выдан румынам и повешен в Бухаресте как главный виновник бахчисарайской казни.

После войны Ханс Гензель напишет в мемуарах, как его допрашивали в плену. Русский офицер-контрразведчик был корректен, вежлив и любознателен. И он сказал: «Мы не спешили со взятием Крыма. В конце концов, это был огромный лагерь военнопленных. Немцы фактически находились на этом полуострове у нас в плену. Сами себя снабжали. Сами сторожили. Ездили в отпуска и даже добровольно возвращались обратно».

Если бы финал крымской битвы не был столь трагичен, можно было бы согласиться с советским офицером, но итог слишком мрачен, чтобы ограничиться удачной шуткой. Шесть кадровых немецких дивизий, еще довоенного формирования, со славным боевым путем и традициями, погибли без всякой пользы, в то время как Рейх вынужден был затыкать дыры всякой гнусной швалью! Как не хватало этих идеально вышколенных, преданных фюреру войск на Днепре, на Висле! Что было бы, окажись румынские союзники более стойки и верны долгу? Если бы подлый предатель Войтеску не вынудил фюрера так поступить с Румынией, толкнув ее в стан врага!

Но история не знает сослагательного наклонения.

Варшава, август 1943 года

«Кто ты есть? Поляк малый. Який знак твой? Орел бялый».

Стены и пол вздрогнули, со свода подвала посыпалась пыль. Снова снаряд, и близко. И нет даже страха, если следующий попадет, все будет кончено мгновенно, он даже не успеет ничего заметить. Человеческая жизнь в расстрелянной и горящей Варшаве стоит меньше, чем эта пыль, падающая с потолка. Вместо страха остается лишь усталость и взгляд как со стороны. Мы все здесь умрем, а сегодня ли, завтра, через два дня – так ли это важно?

Опять разрыв, пламя свечи задрожало. Но он не гасил свечу: отчего-то казалось, что без огня люди здесь окончательно уподобятся загнанным в норы крысам. А у человека должен быть дом, очаг и огонь в нем. Крошечный огонек на столе, последняя малость, чтобы еще считать себя человеком. И зачем экономить свечи, он ведь все равно не проживет дольше четырех-пяти-шести дней.

Янек, Сташек, Марек, Томек, Вацек, Зденек, Стефан, Владек, Юзек. Его ученики в бесконечно далекой довоенной жизни. Тогда, в тридцать девятом, им было… Значит, теперь от четырнадцати до шестнадцати. Будущее Польши, ее надежда. Стоящая сейчас меньше, чем очередной сожженный немецкий танк.

Он был всего лишь учителем, не солдатом. Хорошим учителем, если к нему пришли за советом. В наш просвещенно-безбожный век за мудростью уже обращаются не к ксендзу, а к образованному человеку. Пан учитель, отчего так? Нас убивают немцы. Сюда идут русские, чтобы тоже нас убивать. И нас убивают свои же. Бог карает несчастную Польшу или посылает нам испытание – но не вы ли учили нас, что бога нет и все определено естественными законами? Так во что же верить и за что жить?

А ведь все казалось таким прекрасным. Три года германской оккупации – что ж, немцы все же культурный европейский народ, в сравнении с московитами, которые целый век оскверняли Польшу своим азиатским сапогом. И некоторая жестокость завоевателей – это временные эксцессы любой войны. И чем кончил Наполеон, падение Рейха будет не менее страшным и быстрым, нельзя в столь быстрый срок построить прочную империю, имея Англию во врагах – британцы никогда не смирятся с чьей-то гегемонией на континенте, немецкой, французской, русской, да хоть турецкой. И Польша еще восстанет, больше, краше, сильнее, чем была!

Четвертое августа будет праздником нашей свободы, на все грядущие года – так объявил сам Освободитель, генерал Коморовский. Хотя гетто взбунтовалось еще тридцать первого июля, а третьего августа восстала вся Варшава: немецкая администрация бежала прочь, на сторону повстанцев перешли охранные полки. А праздник начался четвертого вечером. Совсем как до войны, не хватало лишь фейерверка: иллюминация на улицах, нарядная толпа, музыка из окон ресторанов и кафе и, конечно, они, герои, спасители и защитники Отечества, такие бравые мужчины с бело-красными лентами на рукаве и с такими же кокардами на шапках-конфедератках. Немцы выдали «охранным» польскую же форму из трофеев тридцать девятого, а не свое фельдграу. Следы боев были старательно убраны; да и какие следы, смешно, – немного разбитых стекол? А кто-то из офицеров уже щеголял в невесть как добытых довоенных парадных мундирах с аксельбантами, при сабле – и рассказывали, что все портные завалены заказами на шитье новых мундиров, что для Коморовского ищут белого коня, на котором он будет принимать парад, и что вся сотня его личной охраны будет на конях и с белыми крыльями за спиной, как легендарные рыцари трилогии Сенкевича. Повсюду были развешены бело-красные флаги и изображения белого орла на красном щите. Польша из тлена восстала – ура, панове! И лишь откуда-то издали, от товарной станции, иногда доносилась стрельба, как салют.

А на следующее утро над Варшавой появились немецкие бомбардировщики. Как в тридцать девятом – но не было ни зениток, ни истребителей, чтобы им помешать. Днем последовал еще один налет, и еще – затем их просто перестали считать. Однако пожарные выезжали тушить, и кареты скорой помощи развозили раненых по больницам, и убитых хоронили, и восстанавливали разрушенное – по крайней мере еще два дня в домах был и свет, и вода. А вот продукты из магазинов пропали как-то сразу. Спички тоже.

Его окликнули тогда на улице:

– Пан учитель!

Это был Томек, самый старший, с бело-красной ленточкой на рукаве, а на плече его висел самый настоящий автомат, МР-18, еще той войны.

– Цитадель наша, и склады – там было все оружие для полиции, и боеприпасы. Раздавали всем, кто записался! Мы уже повоевали, пан учитель, у пакгаузов Товарной, там в охранных батальонах были хохлы из Лемберга, они за немцев остались, склады грабят – эх, было бы нас больше, а то сил не хватило их отбить! Еще на Мокотувском поле было славное дело, там у немцев зенитная батарея была, мы почти ее захватили, когда они стволы опустили и по нам врезали. А вот аэродром Бабице наш, и говорят, из Англии самолеты ждут с целой дивизией нам в помощь! И еще с севера, из леса, отряды подошли, нас теперь сила! А мы теперь бойцы Первого повстанческого батальона имени маршала Рыдз-Смиглы – я, Марек и Стефан полноправные бойцы, ну а малышня пока на подхвате, посыльными там, или подносчиками патронов.

Утром шестого Варшава была разбужена взрывами. Огонь тяжелых орудий был бесприцельным, беспокоящим, по всему городу, чтобы посеять панику и сломить дух. И грохот боя доносился с юга, от Охоты и Мокотува. И кто-то сказал страшные слова: «ЭсЭс идут!» Но общего страха еще не было, никто пока не представлял, что их ждет.

Тогда к нему пришли его мальчики:

– Пан учитель, объясните нам? Нам сказали, чтобы мы были готовы отразить любого, кто попытается ворваться в Варшаву силой. Будь то немцы или русские – но ведь русские бьют немцев, как же они одновременно могут быть нам врагами? Разве не разумно будет воспользоваться их помощью?

Он был учителем, не солдатом. Но его отец очень гордился древностью своего рода. И рассказывал, что у него была сабля, принадлежащая его прапрапрадеду – который в войске Стефана Батория брал на нее Смоленск, Псков, Москву, и, без сомнения, взял бы и Петербург, если бы этот город тогда существовал – но денежные затруднения вынудили продать семейную реликвию. Потому он знал из рассказов отца, что такое шляхетская честь.

– Под немцами мы потеряем лишь нашу свободу. А под русскими – душу.

Когда-то давно его предки восстали за свободу Польши против русского царя. Восстание подавили, сдавшихся повстанцев сослали в страшную ледяную Сибирь. Их дети уже не видели Польши, а для внуков эта страна была лишь географическим понятием, о котором рассказывают сказки. Они еще помнили наш язык, но уже вели себя как русские, служили России и связывали с ней все надежды, считали ее интерес своим – потомки повстанцев, готовых умереть за Белого Орла! Вот что будет с нами, когда и если русские придут – может быть, мы будем живы, здоровы, сыты, и вы даже сумеете осуществить ваши мечты, как ты, Янек, хотел выучиться на врача, и ты, Зденек, стать инженером, вот только вы больше не останетесь поляками. Как в сказке, где дьявол совращал человека, предлагая: «Я дам тебе все, любую твою мечту, и справедливость, свободу достичь всего, что хочешь – возьму лишь за это твою душу».

– Кто ты есть? Поляк малый. Який знак твой? Орел бялый. Поляк, а не русский! Орел, а не звезда! Помните об этом!

Мальчишки не боялись смерти. Происходящее казалось им приключением, где убивают других, но только не меня. Томек погиб первым, вечером того же дня. В этой войне не было места лихости и геройству, бездушная и безотказная немецкая военная машина перемалывала храбрецов стальными челюстями. Сначала накрывали артиллерийским огнем, затем танки с мотопехотой добивали уцелевших. Томек был убит осколком снаряда, в том бою даже не увидев врага.

Марек погиб на окраине Охоты на следующий день. У повстанцев почти не было артиллерии, чтобы бороться с танками, были лишь бутылки с бензином, кто-то из университета придумал подмешивать еще масло, сахар или клей, чтобы липло к любой поверхности, и еще что-то, чтобы вспыхивало сразу при разбитии бутылки, без запала. Легко ли подойти на расстояние броска к ползущему и стреляющему танку? Из двадцати добровольцев не вернулся никто – и один танк сгорел. Всего один, за двадцать жизней.

Зденека командир послал с донесением. И мальчишка старался быстрее выполнить приказ, чтобы не погибли товарищи. Он не знал, что ради этого на войне часто надо затаиться, переждать, ползти, идти в обход. И донесение не было доставлено, потому что двое посланных следом погибли так же. Они были храбры, бойцы Первого повстанческого батальона имени маршала Рыдз-Смиглы – но их не обучили воевать. В отличие от немцев, отведенных на отдых и пополнение после ада Восточного фронта, где неумелые не выживали.

Стефан погиб, когда эсэсовцы входили в Волю. Никто еще не знал, что наскоро сооруженные баррикады поперек улиц легко сметаются артиллерией и совсем не задерживают танки. После придумали сажать целый взвод или отделение метателей бутылок на чердаки и верхние этажи – до поры не выдавая себя и лишь слушая, как внизу движется танк, они одновременно по команде высовывались и бросали свои снаряды. Это оказалось успешным, удалось сжечь десяток танков и бронемашин, но уже на следующий день немцы стали сначала осматривать дома, заглядывая во все квартиры, и убивали на месте всех, кого находили там, и лишь после этого двигали вперед броню, подвалы забрасывали гранатами и выжигали из огнеметов. Или же саперы закладывали взрывчатку под несущие стены, обрушивая весь дом. Все это очень замедляло немецкое продвижение, но повстанцам нечего было ему противопоставить, его нельзя было остановить. И там, где прошли эсэсовцы, уже не было городских кварталов, не было домов и улиц – только земля, заваленная обломками, сожженная огнеметами, одна лишь выжженная земля.

А Варшава еще жила. Пока на окраине истекали кровью спешно набранные батальоны ополчения, по улочкам Старо-Мяста вечерами гуляли с барышнями бравые офицеры и клялись, что завтра Коморовский даст приказ и они погонят поганых швабов, «и вы все после будете вспоминать эти героические дни!». Воинственный вид и разговоры этих парней, увешанных оружием, внушал уверенность: мы не пропустим врага, немцы войдут в Варшаву только по нашим трупам – а потому, прелестная пани, будьте ласковы с солдатом, которого, очень может быть, завтра уже не будет в живых! Пани и паненки, впрочем, тоже часто выглядели как амазонки, в галифе и сапогах, в черных беретах, с бело-красным шарфом на шее, а иногда даже повесив на пояс что-то стреляющее. Горели огни кафе на первых этажах, звучала музыка оркестров. Будто шла какая-то совсем другая война, далеко отсюда, на чужой земле.

– Кто мы и кто они, пан учитель? Может быть, командующий бережет силы для решающего удара? Все мы делаем одно дело – сражаемся за Польшу!

Вацек был самым младшим, его хотели оставить дома. Он умолял, чтобы его взяли – хотя бы подносчиком патронов на передовую. Его убил немецкий снайпер. Все уже знали, что у немцев обычной манерой было подранить кого-то на открытом месте, а затем отстреливать, как в тире, пытающихся помочь. Но мальчик был убит пулей в голову – может быть, подумал учитель, в этом немце шевельнулась жалость или у него самого был сын.

– Это война, пан учитель! Надо продержаться еще немного. Все говорят, что завтра прилетят британцы и спасут Варшаву. И начнется новая, свободная Польша!

Янека схватили эсэсовцы в Мокотуве. Неприметные мальчишки проникали в тыл врага, вели разведку – в первые дни обычные немцы, не эсэс, даже не обращали на них внимания. Кто-то сказал, что у старого аэродрома стоят немецкие танки на ночлег – и мальчики взяли с собой бутылки с горючкой на случай, если удастся подобраться незаметно. Они не могли знать, что немцы из «Викинга» уже имели жестокий опыт встреч с русскими партизанами и диверсантами, на Восточном фронте под Брянском. Здесь, в Варшаве, немцы пойманных бутылкометателей не расстреливали, а привязывали к дереву или столбу и разбивали у ног их же бутылки. Или же, бросив на землю связанными, давили танком. И не говорите о жестокости, унтерменши, – а знаете, как нам гореть заживо в стальной коробке, если бы вы не промахнулись?

– Война, пан учитель! Каждый должен исполнять свой долг!

А по Старо-Мясту гуляли с барышнями веселые и хмельные офицеры – ожидая, когда Коморовский даст приказ. Первые дни немцы методично сравнивали с землей квартал за кварталом, и лишь закончив с одним, переходили к следующему, на прочие же районы снаряды и бомбы падали не так часто. Затем, кажется, десятого, было затишье, и все заговорили, что русские перешли границу, вступили на польскую землю и идут сюда. Вечером на улицах появились патрули из «службы безпеки», всех призывали соблюдать порядок, возле Цитадели расстреляли каких-то: одни говорили, это были немецкие шпионы, другие же – это были людовцы. На стенах появились плакаты. На одном усатый комиссар звероподобного вида со звездой на шапке, отвесив Гитлеру пинка, прижимал к стене паненку в белом платье, млеющую от ужаса; на другом огромный мохнатый медведь в русской каске, ступая на задних лапах, волок на аркане толпу каких-то связанных людей, и на дорожном указателе было написано: «в Сибирь»; на третьем была наступающая дикая орда, убивающая без разбору всех на пути, и немцев, и поляков.

Беззаботные военные с улиц куда-то исчезли, зато учитель несколько раз видел марширующие подразделения, причем однажды за ними везли пушки, а затем проехал самый настоящий танк – один из тех двух, которые, как знала вся Варшава, удалось захватить повстанцам. Эти грозные боевые машины даже имели собственные имена: «Костюшко» и «Домбровский». В толпе все говорили, что завтра русские будут здесь, и как было бы хорошо, если бы они с немцами перебили друг друга, и никто не тронул бы Варшаву – «а потому, друже, надлежит нам завтра стоять с винтовкой у ноги, не вступая в бой, но быть готовыми отразить посягательство на нашу свободу!»

Но русские назавтра не пришли. Зато над Варшавой разверзся ад. Если раньше, как было сказано, немцы почти не трогали центр города, то теперь их бомбардировщики заполнили небо, страшнее, чем в тридцать девятом. Они взлетали из Окенце, совсем рядом – северный аэродром, Бабице, был выведен повстанцами из строя. Били прицельно, по самым важным объектам – электростанция, водокачка, телефонная станция, радиоузел. Били по всему городу, высыпали огненный дождь фосфорных бомб и бросали тяжелые фугасы, от которых оседали в пыль многоэтажные дома. Проносились вдоль улиц, стреляя из пулеметов по обезумевшим, бегущим людям. И когда самолеты улетали, пожарные и санитарные машины не могли проехать по улицам, заваленным обломкам, и некуда было везти раненых, потому что госпитали тоже бомбили, и не было смысла тушить пожары, потому что самолеты очень скоро прилетали снова и опять бросали бомбы. Страшно было видеть человека, облитого горящим фосфором, и стену дома, обрушивающуюся на мечущихся внизу людей. Но никто не знал еще, что столбы дыма, поднимающиеся в небо возле Цитадели, страшнее – это горели склады, провизия и топливо, которые никто не озаботился убрать в безопасное место.

Продукты, исчезнувшие из магазинов в первые же дни? Их тащили в свои квартиры – и теперь те, кто остались бездомными, разом потеряли все, и никто не думал их кормить. Зато большую цену приобрели подвалы и погреба. И конечно же, в выигрыше оказались служившие у повстанцев и получающие паек. Вот только каждый из них думал: «Если меня убьют, кто поддержит мою семью?»

А немцы в тот день не наступали. Стреляли, бомбили – но не наступали вообще. Отчего, стало ясно завтра.

Русские пришли. Только они носили форму СС, украинцы из «Галичины», панически боящиеся Восточного фронта – советские их в плен не брали – зато люто ненавидевшие поляков. Еще дивизия Бронислава Каминского, бывшая армия так называемой «Локотской республики», своими зверствами превзошедшая даже зондеркоманды СС. Еще казаки генерала Краснова. Еще сборище штрафных батальонов из уголовной сволочи всей Европы – этим было обещано, что если не покажут рвения, то все попадут на Восточный фронт, откуда не возвращаются – «вы-то точно сдохнете там все!» Кто пугал варшавян нашествием дикой озверелой орды – так получите! А за Вислой было тихо – те русские, которых ждали, не пришли.

И на следующее утро эти двинулись в наступление по всему фронту, сжимая Варшаву стальным кольцом. А танкисты СС уходили на восток, навстречу прорывающимся русским. Зато самолеты никуда не делись, и артиллерия. Наоборот, появились какие-то сверхтяжелые пушки, снаряд которых весил, как авиабомба. Танков стало меньше, зато почти все они были или огнеметными, или со стволом огромного калибра, одним-двумя выстрелами разрушающие каменный дом. И около каждого танка роилась пехота, не позволяя подобраться на бросок бутылки или гранаты, на каждый выстрел из развалин каратели отвечали сотней пуль и десятком снарядов. И все знали, что в плен им лучше не попадать.

– Но мы все равно сражаемся, пан учитель! По канализационным трубам можно пройти куда угодно, высунулся, выстрелил, и сразу исчез. А они долго после по пустому месту пуляют!

Тогда обозленные потерями каратели, чтобы справиться с лезущими из люков «чертями», подвезли баллоны с хлором. И одновременно выпустили его в канализацию, во все люки, какие нашли. Взвод Сташека в это время полз по трубе в Мокотув. Закрывая лица шарфами и платками, люди бежали от стелющегося по пятам облака, задыхались, падали, захлебываясь вонючей жижей. Из восемнадцати спаслись четверо, и Сташека не было среди них.

– Мы все равно пройдем, пан учитель! По старым подвалам – тут есть и такие – полгорода можно пройти, не показываясь наружу! Страшно, конечно, что все может рухнуть – но наверху еще опаснее.

Мальчишки навещали его всякий раз когда, были в Старо-Мясте. И спасли от голодной смерти, когда случилось то, что должно было произойти. Покидая квартиру, в которой прожил двадцать лет, он успокаивал себя, что это на время – облюбовав каморку в подвале, он перетащил туда свои запасы – много ли их было – и самое ценное, библиотеку. На следующий день в дом попала бомба. А еще через день его ограбили – в подвал вошли какие-то четверо, с обычными бело-красными повязками, патриоты, и стали выносить его провизию. Он пытался возмутиться, и тогда его избили, сказав:

– Господь делиться велел? Все помрем: ты сегодня, мы завтра. Так что на том свете сочтемся, без обид.

Больше всего ему было жаль разбитых очков. Без них он даже в прежнее время не мог выходить на улицу, где ездят автомобили, трамваи и извозчики. Оставалось лишь сидеть и помирать, ведь теперь у него не было ни дома, ни службы, ни семьи – жена бросила его еще пять лет назад, уйдя к какому-то лавочнику, – но пришли мальчишки. Сначала поделились хлебом, затем спросили, как выглядели воры. А он не запомнил почти ничего – ну, военная форма, повязки, черные береты, вот только у одного родинка была на лице, вот здесь. Владек и Юзек переглянулись и сказали:

– Пане учитель, мы, кажется, знаем, о ком вы говорите. Ждите, мы вернемся.

Владек вернулся под утро, один, но с тяжелым солдатским ранцем.

– Возьмите, пане учитель, здесь хлеб, консервы, сыр, даже бутылка вина. А где Юзек? Убили его, пане учитель, но они тоже, все. С немцами было труднее. А эти украденным и награбленным торговали, так что все по справедливости. Да, вот так, люди уже ворон и крыс едят, а у кого есть деньги или золото, тот может позволить хоть ананасы с шампанским – ну, это редко, конечно, но знаете, пан учитель, сколько сейчас на «черном рынке» буханка хлеба стоит? Только покупать нужно с оглядкой, легко могут ограбить и ничего не дать. На несколько дней вам хватит, пан учитель, ну а дальше, как повезет, я еще приду. А на случай, если снова полезут, возьмите! С убитого немца снял.

Учитель взял парабеллум. Он никогда не держал в руках боевого оружия, но Владек показал, как с ним обращаться, оказалось просто.

– Если же те придут, этого вам хватит, чтобы хоть одного-двух с собой захватить. А если троих, то совсем хорошо. Только помните, что немцы обычно сначала гранату бросают – когда шаги услышите, скорее встаньте вот там, за угол, может, и не заденет. Хорошо, что у вас окон нет, а то могли бы с улицы из огнемета достать. И еще, у немецких гранат запал горит шесть секунд – если кидают вблизи, как внутри дома, то можно успеть выбросить обратно, если повезет. У меня однажды так получилось.

Владек говорил это совершенно спокойно. Отличник, тихоня, когда-то очень домашний мальчик. Отец его сгинул в тридцать девятом, как мобилизовали, мать умерла в прошлом году. А он уже убивал людей, пусть даже эти люди были одеты в чужие мундиры – да и не только их. Ведь даже те, кто ограбили и избили его – все же не убили? Нет, учитель понимал, что в любом обществе, государстве, будущей Польше от моря до моря, нужен труд солдата и полицейского, так же как ассенизатора. Как еще утвердить свое превосходство среди низших народов, как поддерживать их в подчинении? Но оставался в мнении, что это занятие не для высококультурного, образованного человека, ведь применяя насилие к себе подобным, ты разрушаешь и свою душу?

Учитель мечтал написать свою книгу, поучительную сказку для детей – как Януш Корчак, с которым он был когда-то знаком. Про страну, где жили люди и драконы – люди жили как обычно, а драконы прилетали время от времени и съедали кого-то. Драконы были сильны и непобедимы – ну, почти. В соседней стране на западе сумели прогнать драконов, сами став воинами, воспитываясь с младенчества – жестокими и грубыми, ни во что не ставящими человеческую жизнь. И в стране на востоке изгнали своих драконов: там правитель собрал и обучил армию, ради которой прочие жители должны были трудиться как рабы. Так где больше горя, крови, смерти – не лучше ли принять судьбу, как она есть, тем более что драконов было не так много, и прилетали они нечасто? Так жить, вкушая все плоды, не дрожа и не прячась – не думая и не замечая, чтобы не превратиться в запуганное существо, остаться человеком, духовно богатой личностью. И если в один день кто-то не приходил домой – его унес дракон, что поделать?

А сейчас учитель сидел с парабеллумом в руке, смотрел на мешок с провизией и думал, как он будет стрелять в человека, который посягнет на его запасы. Хорошо, что его каморка – это отгороженный тупик какого-то технического коридора возле труб, даже без окон, в самой глубине здания – соседей нет. Оказывается, когда любого может вот так унести дракон по имени Война – был человек, и не стало, – то налет цивилизованности спадает с людей, как осенняя листва с деревьев – если даже такой культурный и высокообразованный член общества, как он сам, готов драться и убивать за свой кусок, то что же происходит сейчас с менее культурными? И это было страшно – представить, что творится сейчас в Варшаве. Хотелось, как страусу, засунуть куда-то голову и не думать ни о чем.

У русских, с их стадностью, вроде было по-другому. Но жить в стаде учитель категорически не захотел бы.

Ночью снова бомбили – или обстреливали? Несколько взрывов были чрезвычайно сильными. Учитель так и не узнал, что немцы запустили в канализацию взрывающийся газ, при одновременном подрыве выходил эффект землетрясения, целые кварталы обрушивались, как карточные домики. Затем настал еще один судный день.

С утра было тихо. Даже на фронте не стреляли – напротив, немцы зачем-то отвели войска на километр-два. После над обреченным городом появились самолеты и сбросили бомбы, рвущиеся почти без пламени, с глухим хлопком.

Под вечер учитель выглянул наружу. Тишина давила на нервы больше, чем обстрел, сидеть в подвале казалось невыносимым. Сощурив глаза, он пытался разглядеть, что происходит. Не было видно ни малейшего движения. В мертвом городе – вокруг были лишь скелеты, коробки домов, без окон, часто без крыш, с пустотой внутри, все уже сгорело или обрушилось. К югу вообще начиналось ровное место, равномерно усеянное битым камнем – трудно было определить, где проходили улицы. И не было видно никого живого, лишь на земле среди камня валялись мешки или груды тряпья. Учитель приблизился к одному из них и понял, что это труп, причем не было видно крови. Будто человек шел, и умер на месте.

Эти немецкие бомбы почти не давали осколков и взрывной волны. Вместо этого они разбрызгивали над землей что-то похожее на туман, быстро оседающий росой. Но мельчайшая капля размером с булавочную головку убивала при прикосновении к незащищенной коже[49]. Но Варшава не сдавалась, несмотря на все бомбежки и обстрелы, и русский фронт вдруг пришел в движение, вызвав панику у герр генералов, что приказ фюрера об усмирении этого мятежного города будет не выполнен – кого тогда привлечет к ответу зловещая комиссия «Первого февраля»? И ведь на бандитов, в отличие от солдат регулярной армии противника, не распространяются правила цивилизованного ведения войны – и разве кто-то возражал, когда семь лет назад итальянцы травили газом эфиопов? Больше того, когда дуче очень осторожно прозондировал мнение англо-американцев, ему дали понять, что применение боевой химии сугубо против туземцев будет дозволено и сейчас, ну а взбунтовавшиеся славяне – это разве не такие же дикари? И фюрер приказал категорически, усмиряя Варшаву, не ограничиваться никакими средствами, не стесняться ничем. Его приказ был точно исполнен.

Учитель стоял, как последний человек на захваченной марсианами земле. Последний живой человек в Варшаве? Что-то двигалось в конце улицы. Вглядевшись изо всех сил, он различил ползущие серые коробки танков, за ними – немецкая пехота, как тараканы. Зарин летом на открытой местности устойчив несколько часов – выждав положенный срок, немцы перешли в атаку. Без артподготовки, потому что неясно было, куда стрелять и остались ли там живые.

Вдруг раздались выстрелы, и немцы попадали, залегли, или кто-то были убит – разобрать было нельзя. Крайний слева танк развернул башню и пустил в развалины струю огня. Но стрельба не стихала, в мертвом городе еще оставались живые защитники, они вылезали из-под земли, из люков, подвалов, щелей. Наверное, немцы могли бы прорваться, победить в этом бою, если бы навалились, не жалея себя, у них были и броня, и преимущество в числе – но даже штрафникам не хотелось умирать. Когда все можно сделать по уставу – и немцы отошли, вызвав огонь артиллерии. Снова завыли снаряды, разбивая камни в пыль. Один взорвался не слишком далеко, и учитель поспешно нырнул в свой подвал.

Завершался двенадцатый день варшавской обороны. Восемнадцатое августа 1943 года.

Здесь еще осталась зеленая трава. Пахнущая летним лугом, как до войны. В городе одна лишь пыль и битые камни. И немцы ходят в двадцати шагах, не скрываясь – что им прятаться, это их тыл. А ты лежишь, почти не дыша, ветер стих совсем, любой шорох будет замечен. Хотя не эсэс, зенитчики, вон и флак счетверенный торчит, задрав вверх стволы. Это им не поможет: если начнется, эти гансы покойники все – но если поднимется тревога прежде времени, то все будет напрасно.

Владек гордился, что для выполнения этого задания выбрали именно его, в числе тридцати трех добровольцев, кто ждали своего часа у аэродрома Бабице, просочившись сквозь немецкие позиции. Отчего-то здесь, на севере, немцы не напирали так, как на юго-западе – и бойцы, знающие местность, прошли без проблем. Причем в траншеях по окраине города готовился к атаке Первый повстанческий полк, даже с пушками и танком «Костюшко» («Домбровского» сожгли три дня назад). Лучшие герои, современные рыцари новой Польши, о которых будут слагать песни и легенды через много лет – но вот путь им откроют они. Все, кто остался в живых от батальона имени маршала Рыдз-Смиглы, и еще от батальона «Жолибож» и батальона «Охота». Жаль, что этого не увидят ребята. Но пан учитель узнает все – после Владек непременно зайдет и расскажет. И поделится пайком – с недавних пор отличившихся награждали дополнительными продуктами как медалями.

Старшим был Гром, ротный из «Жолибожа», поручик еще довоенного Войска Польского. Он смотрел на мальчишек свысока, и это немного обижало. Еще Владеку не понравилось, когда перед выходом подошел ксендз, предложил исповедаться и причаститься – и глядел на них всех, как в последний самый раз. В шестнадцать лет не хочется думать о смерти. Так же, как не думали все остальные друзья – эх, жаль, что они не увидят того, что мы сделаем сейчас!

Янек, Сташек, Марек, Томек, Вацек, Зденек, Стефан, Юзек. За всех вас, ребята!

Аэродром был захвачен повстанцами еще в первые дни. Затем так же быстро оставлен, но все его хозяйство сумели вывести из строя, по крайней мере немцы отсюда не летали, но держали усиленный взвод охраны, и зенитчиков. И их особой группе надо было в условленный час, связав немцев боем, зажечь огни, на которые прилетят английские самолеты и сбросят десант, или даже сядут и выгрузят пушки и танки! После чего десант войдет в Варшаву и разобьет немцев – непременно разобьет, ведь это настоящие солдаты, а не недоразумение, как мы!

Сигнал должен был подать Гром. Но все лежали и с напряжением слушали, не летят ли самолеты. От немцев доносился разговор, смех, они ходили не пригибаясь, не прячась, как по своей земле. Что уже вызывало ненависть и страстное желание их убивать. Как позавчера, когда в Мокотуве они столкнулись с патрулем – сначала тех приняли за немцев, но с той стороны кто-то окликнул, не разобрав в темноте: «Эй, Мыкола, ты?» И тогда они все, без команды, вскочили и бросились на врагов, стреляя на ходу. Немцы еще куда ни шло, за века Варшаву брали на копье или на штык бранденбуржцы, пруссаки, саксонцы, шведы и сам великий Наполеон, но чтобы дикие схизматики с востока?! Москалей быстро перебили, последних достреливали в голову, чтобы наверняка, но на шум набежали другие, со всех сторон, и поляки едва ушли тогда, потеряв четверых. А после, уже в подземелье, смеялись, вспоминая, «как мы им дали!» Ну не место в Европе диким азиатам – чтоб не высовывали немытых морд из своей Сибири, здесь все же цивилизация, культура, нести которую слаборазвитым народам – это наше право и долг перед человечеством, как говорил пан учитель.

Только бы британцы прилетели! А не вышло, как в тридцать девятом. Когда, как рассказывал пан учитель, Сталин и Гитлер сговорились в Москве поделить пополам Польшу, и ведь англо-французская делегация присутствовала при этом тоже. Что пообещали русские за невмешательство, чем подкупили гарантов польской свободы? Польшу все предают и продают, потому что она не так сильна и богата, как должно ей быть. Значит, чтобы процветать в этом мире, надо быть сильными. Вернуть себе «крессы всходние» и исконно польские земли на западе и на юге, да ведь пан учитель говорил, что когда-то и герцогство Пруссия, и герцогство Бранденбург, где столица Берлин, были покорными вассалами польских королей! Великий Сигизмунд Третий был королем и Польши, и Швеции, а в Москве сидел сначала польский князь Димитрий Первый, а затем сын Сигизмунда, Владислав Четвертый, законно избранный русским сеймом вместо этих неудачников царей Шуйских, и подло свергнутый Мининым с Пожарским. А Стефан Баторий и Генрих Валуа – ведь это значит, что мы имели право и на французский, и на венгерский престолы! Славные же были времена рыцарей Сенкевича, когда Речь Посполита была одной из сильнейших держав Европы! Ну отчего тогда же не удалось окончательно решить русский вопрос, не только «от можа до можа», но и от Одры до Урала, пронеся светоч истинной христовой веры вместо православной ереси? Как сказал пан учитель, не хватило лишь вождя. А вот если бы… Но нет такого жанра – «альтернативная история» – ни в науке, ни в литературе; но представим, мальчики, что нашелся бы такой вождь, равный Сигизмунду, Баторию или Собесскому, которому удалось бы собрать и повести благородную шляхту в новый крестовый поход! Ведь Смоленск тогда был польским, и до Москвы надо было пройти совсем немного, и реально было осуществить то, что не сумел Наполеон, даже меньшими силами, ведь очень многие русские бояре сочувствовали истиной вере, ну а хлопы, кто их спросит – будут верить в то, что им укажет король! Бедная Польша, ну отчего бог разгневался на нее последние три столетия? Двадцать лет, как удалось вернуть давно ожидаемую свободу, разбить русские орды под Варшавой в двадцатом году – и вот снова испытание. Но с нами Британия и Бог! Где же самолеты, Езус Мария?

Шум моторов, или послышалось? И тут рядом раздался выстрел, затем еще и еще – началось! Приподнявшись, Владек выпустил очередь в немцев у зенитки, с двадцати метров промахнуться было нельзя. Вперед, за Варшаву, за Польшу, за свободу, за границы от моря до моря, за новые земли! За лучшую жизнь и счастье тех, кому жить тут после нас!

Немцев оказалось не взвод, а не меньше караульной роты. С той стороны аэродрома бешено лупила такая же четырехстволка, не давая поднять головы. И у немцев были два танка, пусть совсем старые, Рено-18, привет с прошлой войны, но это все же была броня, которую не взять пулей. И не добросить гранату или бутылку – слишком далеко. Что-то кричал Гром, затем вдруг захрипел и ткнулся лицом в землю. Но слева разгорался огонь, за ним еще один, и летели в небо зеленые ракеты. Зенитка вдруг заткнулась, и там, где она стояла, тоже послышалась стрельба и взрывы гранат. И ясно были слышны самолеты, много самолетов с запада!

Владек выпускал обойму за обоймой, целясь по вспышкам выстрелов напротив. И попадал, потому что несколько стрелков с той стороны прекратили огонь, по крайней мере с прежнего места. Считая тех, кого он убил в начале боя, на его счету сегодня было не меньше десятка врагов. Ребята, вы гордились бы, увидев! Это будет славное дело, о котором вспомнится… Граната-«колотушка» упала рядом. Вспыхнуло – и наступила тьма.

Он очнулся – через минуту или час? Лежал на спине, на том же месте, и нельзя было пошевельнуться, страшная боль в плече и в боку. И немецкие голоса совсем близко. А выстрелов не было почти, изредка стучали одиночные. Это не бой, добивают еще живых. Немец встал рядом, что-то сказал, занес винтовку с примкнутым ножевым штыком. И тут Владек увидел в небе парашюты, много парашютов, десятки, сотни, тысячи. Он улыбнулся, счастливый – за секунду до того, как штык пригвоздил его к земле. Значит, все было не напрасно. Англичане пришли. И Варшава будет свободной!

На следующее утро по улицам Варшавы торжественным маршем прошли семьсот парашютистов-десантников Первой польской бригады. Всего семьсот из двух тысяч трехсот. И еще шли бои в лесах севернее города, куда отошли не сумевшие прорваться. В ночном бою сначала повстанцам удалось потеснить немцев внезапной атакой и соединиться с парашютистами, но затем эсэсовцы нанесли контрудар, танками и бронепехотой, и в живых остались лишь те, кто успел отступить на прежние позиции или убежать в лес. И последний танк повстанцев сгорел вместе с экипажем. Помогло то, что у парашютистов были английские гранатометы ПИАТ – удалось подбить несколько танков и бронетранспортеров, когда немцы стали было преследовать отступающих в город. Командир бригады генерал Сосабовский раненым был взят в плен и расстрелян немцами. Почти все продовольствие и боеприпасы, сброшенные в грузовых контейнерах, достались немцам. Бомбардировщик, пытавшийся сесть на аэродром под управлением какого-то совсем отчаянного пилота, был расстрелян зениткой и разбился со всеми, кто был на борту. Погибли, или же были взяты в плен и после в большинстве расстреляны, почти три тысячи повстанцев и парашютистов. Немецкие потери были много меньше.

Но это все же была победа! И благодарные варшавяне, а особенно пани и паненки, бросали в парашютистов бело-красные ленточки, за неимением цветов. Боевой дух защитников города поднялся на недосягаемую высоту. И сами десантники считали себя победителями, ведь им говорили перед вылетом из Англии: хорошо, если из вас останется в живых каждый десятый – а уцелели, и готовы были бить врага, втрое большее число людей! То, что они видели вокруг, было мало похоже на ту, довоенную Варшаву – не было похоже на город вообще. Но это все же была Варшава, их столица, их дом. Они вернулись – и не уйдут отсюда, пока живы.

А умирать за свой собственный дом – легко.

Майор Цветаев, Максим Петрович, 1201-й самоходно-артиллерийский полк.

Польша, восточнее Люблина, 12 августа 1943 года

Ну, получил я за все по совокупности, начиная от Канева: и погоны, и полноправное командирство – не «и.о.». Приятно, конечно, но не скажу, что сильно обрадовало. Головной боли стало куда больше – все учесть, за все отвечать. И не привлекает меня армейская карьера – как война кончится, уйду в запас при первой возможности, вернусь в свой Тамбов. После такой войны, как эта, наверное, долго никому снова воевать не захочется.

Теперь недолго уже. Граница позади осталась, а в Европе расстояния не в пример нашим. До Варшавы полтораста километров всего, из них половину наши уже прошли, во вчерашней сводке уже Седльце упоминалось – я по карте смотрел, как раз между Брестом и польской столицей лежит. И рубятся там наши с танковым корпусом СС, так мы его еще зимой под Прохорово били. А сейчас наш полк на участок южнее попал, бьемся с правофланговым прикрытием эсэсовцев, и пока успех наш.

Так «православным воинством» и остаемся; вот что интересно, как попы наши подаренные от церкви машины освятили, так с Канева ни один экипаж в безвозвратные не попал. Нет, и подбивали нас, и в людях потери были, но никто не сгорел, ну а подбитых – в рембат, и в строй. А вот немцев на счет записали: только у моего Т-54 на стволе восемь звездочек, а у самоходок полка от двух до девяти. Если для калибра сто двадцать два на дистанции в километр вся разница между «тигром» и легким французским «рено» – в количестве получившегося в итоге металлолома? Да когда же у Гитлера танки, пушки и солдаты закончатся, черт его побери?

Высока ковыль-трава в поле Куликовом –

Будто нам для вечных снов выстелен ковер…

Покидая отчий дом, мы давали слово:

Лучше встретить смерть в бою, чем нести позор[50].

Вот ведь бывает, сколько песен новых только за последний год появилось, одну послушаешь – и забудешь, хотя вроде хороша, а другая после долго в голове крутится. Или под настроение просто, как попадет. И политическая линия явно намечается новая – русская история, русская слава. Не было такого до войны. Зато верили в интернационализм: «Эй, геноссе, я арбайтен, нихт шиссен», – а в ответ пуля: «Я арбайтен, а вы – славянские унтерменши, и будете мои рабы». Слава богу, излечились! Тьфу, что это я Бога всуе упоминаю, еще припишут политическую незрелость – хотя черт его знает, как с этим теперь, вон самый главный наш поп с самим товарищем Сталиным беседует. Ну и ладно, ведь сказали же святые отцы, что нас благословляли, будто деяния Богу больше нравятся, чем молитвы? В монахи я все равно не собираюсь, фашистам пощады не даю – и значит, если не приведи господь, завтра помирать придется, и на небе в самом деле кто-то есть, то определит он меня по справедливости в райское воинство, чтобы нечисть во главе с Адольфом из ада не вылезала. А дальше, как сказал отец Сергий, все в руках Божьих, но и сам не зевай – зачем Богу лишние заботы доставлять, у него их и так полно.

Скоро поле тишины станет полем брани,

Скоро ночь уйдет домой, унося туман,

Скоро копья зазвенят в чужеземном стане,

И взовьется в небеса знамя у славян!

Идем по дороге от Хелма к Люблину. Передовой отряд корпуса – дозор, затем рота Т-54, после мы, за нами батальон Т-54, за ним «студеры» с пушками на крюке и пехотой в кузовах, замыкают снова танки. Плохо, что нет у нас бронетранспортеров, как у фрицев, приходится или пехоту на броню сажать, или тащить за собой грузовики, а их и к полю боя выдвигать опасно, и пройдут не везде, особенно если дождь, а дорога глинистая – тут после роты танков не колеи – канавы, запросто можно и на танке на брюхо сесть. Но сейчас сухо, тепло, вот только пыль облаком. Хорошо хоть немецкие мотоциклетные очки есть; а водиле через триплекс вообще почти ничего не видно. Можно, конечно, ему люк открыть и голову наружу, но после тридцатьчетверки стремно: кажется, что если башня повернется, тебе башку снесет. Так что лишь через оптику, корму впереди идущего видишь – и ладно, ну а на что-то важное командир есть, ему сверху все видать. В передовом дозоре те же Т-54, а не легкие и не «скауты» – опыт показывает (мной лично под Каневом полученный), что при внезапном обнаружении противника тонкокожие легковесы не жильцы, а вот Т-54 может очень хорошо огрызнуться, так что мало не покажется, и продержаться, пока сзади подойдут и изготовятся к бою главные силы. Также и построение наше сейчас: дозор обнаружит, передовая рота фрицев сдержит, нас прикроет, мы развернемся и из своих калибров врежем, а тут и позади нас вся передовая бригада в боевом порядоке, а дальше уже по обстановке.

Старые машины быстро из боевых частей исчезают, у гвардейцев Т-54 и Т-44 сплошь, Т-34-85 еще можно встретить часто, а старые Т-34 уже стараются с наиболее активных фронтов убирать в тыл или использовать совсем в ином качестве. У нас в колонне есть такие: вместо башни броневой ящик размером с мебельный фургон, а в нем зенитка-автомат калибром тридцать семь. Бывают и такие же четырехствольные, под новейший пулемет Владимирова, калибр и патрон как у ПТР – но я их пока один лишь раз видел, у танкистов Рыбалко. А еще тридцатьчетверки часто переделывают в саперные машины – путепрокладчики, тральщики, мостоукладчики, а также в эвакуационные тягачи – но это в отдельных инженерно-танковых батальонах. Нам бы придали, если бы через лес или иной труднопроходимый район пришлось идти, ну а здесь такого нет. Пейзаж на наш среднерусский похож – равнина, поля, перелески. И не скажешь, что заграница.

Исчерпалось до конца русское терпенье!

Станем братья в полный рост на земле родной!

Не впервой нам принимать ратное крещенье

И из пепла воскресать тоже не впервой!

А как нас, еще на нашей стороне, замполит пугал? Раздал специальную памятку, как вести себя нашему бойцу в западных областях СССР и за границей. Что интересно, а Брест тогда чем считается – тоже вроде в тридцать девятом присоединили? В общем, написано, что здесь, как у нас при царе, вовсю жируют помещики и кулаки, и с их стороны возможны всякие соблазны, провокации и открытые нападения. На мой взгляд, как мы через их деревни проезжали, у нас до войны жили гораздо богаче даже в самом захудалом колхозе. Просто потому, что нигде я не видел ничего похожего на наши МТС – машинно-тракторные станции – а на лошаденке много ли вспашешь? А когда мы в какой-то деревеньке остановились на ночлег, так местные на нас смотрели с ужасом, будто рога и хвост искали, и едва в пояс не кланялись – у нас так перед самым большим начальством не делают. Дремучие, что ли, совсем? Ничего, еще вразумятся!

Помню, как, опять же, наш замполит на собрании линию Партии разъяснял. Когда его спросили: «А как же слухи, что на границе остановимся – вон в фильме, что сам товарищ Сталин одобрил, Кутузов говорит…» Так замполит просто взвился в ответ: «Ты в корень смотри! Вот отчего там Кутузов такое сказал – да потому что там мы Бонапарта разбили, а все результаты присвоили наши союзнички, Англия с Австрией, а нам лишь слава, что до Парижа прогулялись, да слово «бистро», как французы до сих пор забегаловки называют – так с чего, спрашивается, русскую кровь лили? И ведь как им показалось, что мало, так они живо Наполеона с острова Эльба выпустили и хотели снова на нас его науськать, вот только он нашей зимой был сыт по горло и бросился сначала на англичан, ну как Гитлер в сороковом – и вся разница, что фрицы были свежие, не уставшие и не битые, ну а Бонапарт в России надорвался и Ватерлоо уже не вытянул. И царь Александр был дурак и агент британского капитализма, потому и согласился со всем, что ему англичане предложили. А наш товарищ Сталин все знает и все видит, так что помните, «к шестнадцати гербам, гербы добавятся другие» – если Монголия теперь ССР, так чем Германия хуже?»

Тут даже я слегка обалдел. Поскольку хорошо представлял, что замполит может сказать перед личным составом по своей инициативе, а о чем бы ему говорить категорически не рекомендовалось без одобрения кем надо. Значит, такова линия Партии или, по крайней мере, разговоры уровнем выше, в армейском политотделе? Это что же, выходит, мы с немцами еще в одной стране будем жить? Так ведь долго еще не забудется, что они у нас натворили…

А замполит дальше речь толкает. Оказывается, как установили советские ученые-историки, Германия – это исконно славянские земли. Раньше здесь жила особая ветвь славян – западные, или венеды. Берлин назывался Берложье, Бранденбург – Бранибор. А пруссы – это вообще исконно славянское племя, и до сих пор у здешних фон-баронов могут быть фамилии вроде Белов. И Одер исстари звался Одра, тут паны не врут, вот только исконно польскими эти земли не были никогда, потому что были у венедов свои княжества. Оттого и проиграли – что Русь тогда уже единая была, еще не под Москвой, а под Киевом, а на западе каждый сам за себя, их и завоевали, и в папистскую веру окрестили – ну а Тевтонский орден, что здесь сел, это вообще не немцы были, а сборище швали со всей Европы, ну как у Гитлера сейчас всякие французы воюют в общем строю. И эта фашистская мразь в двенадцатом веке сюда пришла, славян кого перерезали, кого поработили, и так с тех пор и окопались. Только наука говорит, что если за восемьсот лет можно было из славянской земли сделать черт знает что, то возможен и обратный процесс. Эта Пруссия всю Германию под себя нагнула в самом оголтелом милитаризме – ну так теперь, очень может быть, этой упыриной нации не будет, а вместо нее еще один славянский народ в составе СССР.

«Это как, что же, всякие бывшие эсэс станут нам свои?» – «Товарищ боец, а вы что, про «лишенцев» забыли? Вот тут будет так же, враждебную прослойку изымем, есть же там и нормальные люди, коммунисты, спартаковцы, как еще в восемнадцатом году. Они пока и будут полноправными гражданами, ну а прочих, как положено, со врагами Отечества и трудового народа. С остальной же Германией – это как товарищ Сталин укажет. Одно ясно, никто теперь этих без ежовых рукавиц не оставит: разжечь три большие европейские войны за семьдесят лет – это надо постараться. Вы хотите, чтобы через двадцать лет ваши дети снова на фронт и против них же? Что значит «Ленин говорил, без аннексий и контрибуций»? Та война насквозь несправедливая была со всех сторон, за прибыли буржуев – а тут они на нас напали по-подлому, и пока не возместят и не восстановят все порушенное, мы с них не слезем – сами уничтожали, жгли, так теперь платите сполна! Ну, а после перевоспитывать будем, чтобы фройдшафт, это дружба по-немецки, в исправности была, и нерушимый Советский Союз».

Наша слабость, наша рознь в прошлом остается,

Путь раздоров и обид мы прошли сполна!

Упаси нас впредь, Господь, меж собой бороться,

Коли Родина одна нам навек дана.

Выстрелы из танковых пушек в голове колонны – одновременно с голосом по рации: «Я – Ольха, носороги слева, тысяча двести». И ответ комбрига: «Я Дуб. Понял, к бою». «Носороги» – это очень серьезно. Так отчего-то зовут фрицевские зенитки калибра сто двадцать восемь, которые на километре с небольшим опасны, как черт с вилами – и Т-54 пробивают! Передовая рота рассыпается «елочкой» взводов, во множестве отстреливая дымовухи. Из леса стреляют, но фрицевские снаряды рвутся в поле, первый залп не попал.

В эфире хаос, матюги, трудно различить команды. Приказываю полку развернуться побатарейно, уступом вправо, и выходить вперед; дым мешает немцам целиться, но и нам ничего не видать. Диспозиция, дорога идет на запад, чуть забирая к северу, вокруг открытое место, лишь кое-где мелкие кусты, но вот впереди и слева, в стороне от дороги, я видел островок леса. И как раз с той стороны стреляют – уже больше десятка пушек, и минометы. Выскакиваем из-за облака дыма и скорее разворачиваемся лобовой броней: «носорог» все равно пробьет, но, судя по разрывам, там их немного, остальное мелочь. Вижу пятьдесятчетверки дозора: один горит, второй вертится, как черт на сковородке, и стреляет в лес, а оттуда часто полыхают выстрелы – и судя по высоте от земли, не пушки, а танка. Но дозорный танк целит явно не в них, а правее, почти вдоль дороги. Кручу оптику – вижу! Угловатый силуэт с длинным стволом на самом краю леса – вот он, «носорог»!

– Кедры один, два, три, я Кедр, даю указание по моему разрыву. Рябко, целевой заряжай! Леха, короткая! Огонь!

Тоже новинка – снаряд как ОФ, но при взрыве дает хорошо заметную цветную вспышку, как от магния. Для целеуказания гораздо лучше трассера – своего места не выдает. Разрыв чуть левее, но зенитка не танк, расчету должно достаться. Прицел влево, вот еще один – короткая, огонь!

В общем, запинали мы их в минуту. «Носорогов» оказалось всего две штуки, ну а ОФ нашего калибра, из двадцати стволов – это страшно, там все смешало с землей. Теперь можно и теми, кто в лесу спрятался, заняться – и основательно, не спеша. Судя по огневой мощи, там десяток танков, и не «тигры» – что-то помельче, «пантеры» или «четверки». Эх, ребята, что в дозоре, сами сгорели, но нас всех спасли, успев заметить и предупредить – ведь диспозиция была такая, что «носороги» стреляли бы почти вдоль нашей колонны, а «пантеры» из леса в борта. С семисот-восьмисот метров это и для Т-54 опасно, так что если атакуем одних, то подставляем борт другим. Ну, а когда зенитки вынесли, лоб в лоб десяток «пантер» против полусотни Т-54 и двадцати самоходов никак не играет.

Немцы тоже дураками не были: оттянулись в лес, оставив девять костров, шесть танков и три бронетранспортера. Еще нам достался один полугусеничный тягач от зенитки, слегка побитый осколками, но на ходу, второй такой же раздолбали. А «носороги» – это страшные звери, гораздо опаснее «тигров», вот только зенитка брони не имеет и менять позицию в бою не может, если засекли, то все. И громоздки очень, маскировать трудно, оттого дозорные их и заметили. А что будет, когда у немцев танки с этим калибром появятся – нет, размеры прикинул, не встанет это даже на «тигр». Ну, если только из него самоходку сделать, вроде наших СУ-122. У нас один танк, это который в дозорном взводе был, сгорел вместе с экипажем, еще подбитых есть пять или шесть, но с надеждой восстановить. А на самоходах ни царапины, ну точно – небесный покровитель бережет!

Пусть поможет острый меч да скакун крылатый,

Не скорбите ни о чем в этот светлый час:

С нами Бог, за нами Русь, наше дело свято!

Кто останется в живых, тот помянет нас!

Что польское это поле, а не русское, и бой уже не у нашей последней черты – ведь, наверное, самому тупому фрицу уже ясно, что не видать ему поместья с русскими рабами как своих ушей? А плевать – по сути, война эта идет за то, кому жить в этом мире, не уживемся мы с фашистами никак – или мы, или они. И их людоедскому порядку, что есть высшая раса и прочие недочеловеки, мы свой, справедливый, противопоставим. Что мы, русские, всем народам, которые в СССР вошли, как старший брат. Вот отчего русской автономии быть не может, в отличие от какой-нибудь, например, эстонской? Потому что наш порядок, наш закон, наша правда по всему Союзу, а все прочие могут существовать лишь в той мере, в какой нашей не противоречат. И кто по-нашему живет – тот наш, русский, советский человек, будь он по крови хоть армянин, хоть таджик.

Так замполит наш сказал. А ему, получается, кто-то свыше, линия Партии такая. И нам, выходит, задача поставлена проведение ее обеспечить, на все земли и народы, которые товарищ Сталин решит в эту линию включить.

Мурманск, британская военная миссия.

20 августа 1943 года

– Итак, Дженкинс, что вышло из вашей очередной «гениальной» идеи? Не делайте оскорбленного лица, я отлично знаю, с чьей подачи кое-кто наверху решил форсировать события. Вот только вы забыли, что отвечать по итогам придется мне. Так что я должен написать в докладе?

– Но, сэр, согласитесь, что при прежней тактике мы могли бы собирать информацию, как русские говорят, «пока рак на горе свистнет»!

– А над чем, черт возьми, работали наши аналитики, едва ли не круглые сутки?

– Сэр, информации много, но в то же время она неполная, сомнительной достоверности и часто противоречивая. На ее основании нельзя было составить определенной картины. И смею заверить, у кого-то наверху тоже лопнуло терпение. Не скрою, мое мнение имело некоторый вес, но решал не я…

– То есть вы действительно посылали в Лондон доно… доклады, которых я не только не читал, но даже не знал об их существовании? С вашими приятелями из экипажей транспортов, а иногда внаглую злоупотребляя своими служебными полномочиями? Надеясь при успехе все приписать себе, а неудачу свалить на меня? Что ж, я постараюсь, чтобы вас законопатили в такую дыру, что русский Молотовск покажется светочем цивилизации. Например, Мадагаскар или остров Святой Елены – и будет это ваше назначение пожизненным, как для того корсиканца. У вас есть что сказать в свое оправдание – выслушаю вас, в самый последний раз!

– Сэр, замечу, что основная вина лежит на парнях из УСО, которые привыкли всюду действовать, как на вражеской территории. Они же понесли все потери, предотвратить которые мы никак не могли. Кто же знал, что к борту этой русской «моржихи» даже подплывать опасно? Я не прошу ничего для себя, но настаиваю на посмертном награждении лейтенанта Вэнса, который все же достиг цели и вернулся с удачей, даже ценой собственной жизни.

– С ним действительно было так, как вы написали?

– Точно так, сэр. Обваренный, обожженный кислотой, отравленный ею, он почти вернулся назад, с взятыми пробами! Это какой-то ужас – в лаборатории сказали, что там даже не раствор плавиковой кислоты в воде, а вода, примешанная к кислоте. Можно предположить, что нашим парням удалось подобраться к самому борту русской подлодки, причем непосредственно к кингстонам забортной арматуры – и попасть под концентрированный выброс отходов. Под большими давлением – у Вэнса разорваны барабанные перепонки и травмы, как при подводном взрыве. А кислота в контакте с водой мгновенно вскипает, с большим тепловыделением. О судьбе двоих страшно и думать, надеюсь, они умерли быстро, Вэнс же нашел в себе силы взять пробы и плыть назад, при том что и дыхательный аппарат его был поврежден, ему не хватило совсем немного.

– А это не могло быть игрой русских?

– Конечно, может. С допущениями, что их разведка полностью в курсе наших дел, что точно знали, когда и куда отправятся наши ребята. Что у них есть профессиональные подводные бойцы, на голову превосходящие наших. Что им зачем-то потребовалось разрабатывать настолько сложный и ненадёжный способ подсунуть нам что-то, на чём мы не сможем сделать предсказуемых выводов. Дальше продолжать?

– Продолжайте, продолжайте. Посмотрим на вашу убедительность.

– Хорошо, сэр. По поводу разведки, вы согласны с наличием русского шпиона в нашей команде?

– Почему б не рассмотреть вашу кандидатуру? Разом объяснит все вещи.

– Со всем моим к вам уважением, сэр, я не давал повода усомниться в моей верности империи!

– Спокойно, Дженкинс. Если вы подозреваете кого-то в измене, то будьте готовы к аналогичному отношению в свой адрес.

– В том то и дело, что я утверждаю, что это просто бессмысленно в данной ситуации! Людей, которые знали точное время операции, совсем немного, но если среди них был агент, то подставлять его ради не пойми чего? Да он им в сто раз был бы полезнее на своём посту, периодически передавая наши секреты.

– Ну, можно проверить, лишним не будет. Вдруг из-за их глупости как раз и подставили?

– Ваше право, сэр. Дальше. По поводу водолазов. Я ни за что не поверю, что борьба с подводными пловцами успела стать в русском флоте уставной задачей с отработанной тактикой – а иначе, как бы они могли так быстро и легко перехватить сначала одного разведчика, затем сразу троих? И время – тело несчастного Вэнса было обнаружено примерно в то время, когда группа и должна была бы вернуться. А как возможно перехватить пловцов под водой и захватить кого-то живым? Теоретически можно представить, что десяток так же экипированных боевых водолазов могли бы справиться с нашими тремя – но на теле Вэнса нет следов от холодного оружия, применение которого в бою под водой было бы обязательным, а его нож в ножнах на своем месте.

– Русские преподнесли немало сюрпризов. И нам, и особенно немцам. Те тоже не могли поверить, откуда у русских взялось столько танков, по сравнению с которыми немецкие выглядят ещё хуже английских. Не при наших инженерах будет сказано. Думаю, может, их к Сталину на курортное лечение в ГУЛаг отправить? Мигом работать научатся. Это так, лирическое. Почему же русские не могут преподнести такого же сюрприза с водолазами?

– Потому что невозможно вдруг прыгнуть через голову. Сюрприз с танками наступил только потому, что их достижения упорно не хотели замечать. Ретроспективный взгляд показывает, что они были более чем очевидны по предыдущим конфликтам. В русско-финскую войну к примеру. Просто этой информации не придали значения. За что и поплатились.

– Так вот и предположите, что мы тоже проглядели их.

– Уже, сэр. После пропажи первого разведчика, я просмотрел всю доступную мне информацию. Боевые водолазы у русских есть на Балтике, но не на Севере. Причем их снаряжение и подготовка откровенно устарели – они не плывут, а идут по дну. Трудно предположить, что этих водолазов перебросили сюда для защиты «моржихи», но лично я слабо верю в их способность противостоять пловцам, это диверсанты для выхода на вражеский берег, а не подводные бойцы. Еще меньше я верю, что русские станут рисковать столь ценным человеческим материалом. Там же сплошной яд. Искупать своих ребят, без какой-либо пользы, в подобной гадости – на это не способны даже азиаты с их наплевательством к человеческой жизни. Лучшей защитой суперподлодки от диверсантов является она сама. Тот, кто будет рядом, просто отравится. Что и показала практика.

– Это если ваши данные про её топливо верны.

– Сэр, однозначно можно утверждать, что её топливо токсично. Даже если поверить, что все многочисленные наблюдаемые нами аварии являются инсценировками, то песню про девятый отсек по указке сверху сочинить невозможно. Аналитики и лингвисты в один голос заявляют, что такое пишется только по реальным событиям. Даже для вымысла в художественной литературе такие вещи – необычайная редкость.

– Ну хорошо, топливо токсично, а где гарантия, что у вас именно то, что на моржихе? Может быть, там другое, тоже токсичное. А у вас в кармане разновидность кошачьей мочи.

– Сэр, вот тут мы переходим к третьему пункту. Какой в этом смысл? Помните, что случилось с флешеттами в Великую Войну? Надпись «Invention francaise, fabrication allemande». Наши химики заверили, что наши образцы теоретически обладают очень высокой энергетикой. Значит, топливо окажется эффективным. То есть при данном предположении получается, что русские целенаправленно пытаются подбросить нам идею, как построить такую лодку? Не проще ли тогда с их стороны нам просто чертежи продать? Сэр, закручивая спираль таких подозрений, можно договориться до вполне логичной теории, что «моржиху» вообще немцы построили и она была первой лодкой перешедшей на сторону русских из Свободной Германии. Заодно будет объяснена высокая информированность русских о немецких планах. Только вот какой прок в таких теориях? Если вы не хотите верить этим результатам, то вы в них и не поверите, так как мы вам не можем притащить Сталина, чтобы он поклялся на Библии, что оно так и есть.

– Боюсь, Дженкинс, что в этом случае я верил бы ещё меньше. Просто то дерьмо, в которое вы вляпались, может слишком дорого обойтись, и уж лучше я задам эти вопросы здесь, минимизировав возможные подозрения, чем их зададут нам всем на родине. Ладно, что там ещё? Часть данных получена от другого человека. Можно ли верить нашему американскому коллеге? Он мог вести свою игру?

– Не думаю. Мы же ему не конкуренты. И ни в коем случае не посягаем на его успех перед его собственным начальством. Ну а что пришлось на него слегка надавить – как говорят сами янки, «ничего личного, просто бизнес». Тем более что он дал нам наводку на спецпоезд.

– После чего русские всерьез обвиняют нас в диверсии на их военно-стратегическом предприятии. Пожар тушили полдня – по их словам, если бы та цистерна была полная, не было бы ни завода, ни города Молотовска, ни порта, ни наших пароходов. И это не похоже на инсценировку – дорогое удовольствие при таком масштабе. И вы думаете, они поверят в ваши объяснения?

– А что им еще остается? Русским тоже нет выгоды раздувать скандал, они сильно зависят от наших поставок. В конце концов, отчего бы и в самом деле некоему матросу с нашего «Джона Дьюи» не решить, что страшно секретное топливо является обычным спиртом, о чем не объявляют по понятной причине. И дурак полез в цистерну с ведром – а дальше спрашивайте у покойника, о чем он при этом думал. Русские сделают вид, что поверят – для соблюдения приличий.

– Ладно. А что там с этим Лазаревым? Здесь-то зачем было действовать так грубо?

– А что еще оставалось, когда в самый последний момент вдруг выясняется, что эта фигура, возможно, является ключевой? Благодаря опять же нашему американскому другу, однозначно заявившему, что объект Стерва является любовницей некоего до того неизвестного нам Адмирала, который в этом русском городе главный. А сама Стерва и Лазарев – гляньте вот на эти фото.

– А лучшего качества нет?

– Снято микрокамерой с большого расстояния. Впрочем, здесь есть и нарисованные по описанию портреты интересующих нас людей, и Лазарева, и других. Видите ли, сэр, нас поначалу сбил с толку тот факт, что среди русских флотских офицеров этот Лазарев не известен решительно никому, и вполне мог быть тыловым чином, назначенным на официальную должность командира бригады строящихся кораблей – причем чином даже не флотским, а НКВД, а там после событий тридцать седьмого хватало выдвиженцев. Получив от американца информацию, мы решили приглядеться поближе. Сэр, этот Лазарев однозначно не из береговых, а сам стоял на мостике, уж поверьте, ни один моряк не ошибется! В то же время у него лицо не обветренное и совсем белое, а ведь даже на севере летом можно загореть – значит, подводник? И какие корабли сейчас строятся у русских на том заводе, чтобы возникла необходимость в особом штате «бригады строящихся кораблей»?

– То есть вы хотите сказать…

– Да, сэр! Лазарев не командир «моржихи», адмиральский чин слишком высок даже для такого корабля. А для главы русской подводной программы? На которую, по сути, работает весь завод в Молотовске, если не считать возни с малыми десантными лоханями. Тогда все становится понятным. И его статус – что в этом городишке при недостроенном заводе может быть выше? И его странные отношения с НКВД – если он «моряк от чекистов». И как в его подчинении оказались не только моряки, но и головорезы из «песцов», в глубоком тылу – но кто лучше защитит от вражеских диверсантов?

– Если так, то какого черта вы решили подергать тигра за усы? Покушение зачем устраивать, мы ведь с русскими не воюем – пока.

– Сэр, решение принимали парни из УСО, я был не более чем советником! Мне же показалось интересным проверить реакцию русских. Если этот Лазарев и в самом деле тот, кем мы его представляем, то и охранять его должны соответствующе, то есть моя гипотеза подтвердилась бы. Ну, а если не больше чем один из русских Чинов, так и бояться нечего. Да по замыслу мы хотели с ним всего лишь поговорить, жестко, как до того с американцем.

– Ну и проверили?

– Сэр, кто мог знать, что Стерва стреляет, как ковбой с Дикого Запада? За две секунды положила троих! Затем появился патруль, и…

– А толпа спрятавшихся агентов НКВД так и не показалась? То есть ничего вы не проверили. Надеюсь, вас там не было, Дженкинс?

– Что вы, сэр! Я исключительно по своим служебным обязанностям – должен был бывать на борту «Джона Дьюи», и разговаривал с парнями из УСО исключительно там. Ну, а на берегу – я никак не могу отвечать за буйство подгулявших матросов, от выпитого виски подумавших, что они в Ист-Энде.

– А вам известно, что русские официально требуют, чтобы эта троица – те, кто выживут, конечно – понесла наказание не по британскому, а по русскому закону? Конечно, они из УСО, а не МИ-6, но все-таки… И они сгниют в ГУЛаге по уголовному обвинению – а нам придется молчать, чтобы не раздувать скандала?

– Что делать, сэр, горе проигравшим. «Победитель получает все» – ну значит, проигравший все теряет. Такова жизнь.

– А в данном случае проигравшим оказались вы, Дженкинс! И что мне с вами делать?

– Сэр, но мы все же получили информацию, более важную, чем все, собранное прежде! Даже если придется делиться с янки.

– Молите бога, чтобы этим все и закончилось. И учтите, что если русские или Лондон потребуют вашей головы, я совершенно не собираюсь вместо нее подставлять свою!

Джеймс Эрл.

Северодвинск, 20 августа 1943 года

Как голова болит! Снова в русский госпиталь – в четвертый уже раз. Как сказал русский доктор, это уже не невезение, это диагноз.

И главное, понять не могу, это провал или нет? Вроде все сделал, что хотел, вот только… В ожидании заказанного груза болтался по этому до смерти уже надоевшему Молотовску, даже на завод меня теперь не пускали, а больше в этом городишке решительно ничего нет!

Пару раз видел Стерву – на улице, издали. И не иначе, как вместе с ее таинственным Адмиралом – хотя вроде молод он для такого чина? Нет, бабы, конечно, очень часто слабы на передок – но чтобы вот так, взявшись за руки, гулять с кем-то еще на территории, где этот Большой Чин, царь и бог, надо совсем не иметь мозгов, а Стерва умна, очень умна. Как она мужа найдет – ведь ни один нормальный мужик не потерпит, чтобы жена была умнее и сильнее, вот только не надо мне про дружбу мужчины с женщиной говорить, не бывает такого – и про бизнес-леди из Фриско, которую я знал когда-то, рассказывал уже? Как она после смерти мужа его дела взяла в железные руки и весьма приумножила – вот только все стоящие женихи от нее бегали как от чумы: кому охота, чтобы после при разводе от тебя еще половину твоего состояния откусили такой акульей хваткой? Нет, безмозглые актрисульки гораздо предпочтительнее! Ну, она тоже не тужила – ей сорок, богатая, независимая, двадцатилетних любовников меняет как перчатки, вот так и Стерва будет лет через десять, хе-хе!

А вот если сейчас к ним подойти и сказать: «Мистер, как-вас там, не желаете дать интервью для «Чикаго трибьюн»? Что вы можете рассказать американским читателям о том, как это у вашего флота выходит так лихо бить немцев, как даже у англичан не получается? И вообще, это нехорошо, что у вас от союзников есть какие-то секреты. В принципе, можно ведь договориться – вы нам расскажете, что изобрели, ну а мы для вас построим еще пару таких же кораблей… и еще сотню для американского флота, но ведь это будет справедливо? И вообще, мистер Большая Шишка, а зачем нам посредники, мы ведь можем вести бизнес напрямую – вот не поверю, что ты не знал, что крутит стерва на твоей территории, твоим именем прикрываясь? Ну, а с деловым человеком всегда можно договориться, вопрос лишь, за сколько».

Но нет. Говорят, что мы, американцы, бесцеремонны – по плечу похлопал, ноги положил на стол. А я отвечу – то, что вам не нравится, это только ваши проблемы. А нам крутить этикет некогда, если дело есть – ваш товар, мой товар. И плевать, что ты, мистер Адмирал, подумаешь – но есть некоторый шанс, что ты примешь игру и что-то ответишь. Открытую версию конечно же – но по тому, как ты это скажешь, видно будет, какие углы ты хотел бы обойти, о чем умолчать, а что, напротив, сбыть мне за правду. Когда-то я был хорошим репортером – и если вы думаете, что мне отвечали так же правдиво, как на суде, «правду, только правду и ничего, кроме правды», то вы сильно ошибаетесь. Но тут секрет в том, чтобы видеть и слышать не только что говорят, но и как говорят – тон, взгляд, непроизвольные жесты могут открыть очень многое. Ну знаете, как дети, соврав, испуганно прикрывают рот ладошкой – так и взрослые нередко при лжи машинально трогают пальцем кончик носа или уголок рта – и таких примет, поверьте, много. И лишь опытом приобретается способность их замечать – и ты, русский, может быть, и Чин, но школы моей ты точно не прошел.

Я уже двинулся было к ним, но шагах в десяти наткнулся на взгляд Стервы. И понял, что если нарушу ее воркотню с этим русским, которого она, очевидно, считает уже своей добычей, то стану ее заклятым врагом навек. А женщины мстить умеют, примеров знаю достаточно – причем в отличие от мужчин, идут до конца, часто даже вопреки своей же выгоде. И возможностей у Стервы на своей территории много – так что если я не желаю получить себе на голову кучу очень больших проблем… И я прошел мимо, сделав вид, что никого не заметил – благоразумие иногда очень полезная вещь.

Достаточно того, что русского я хорошо запомнил, а память на лица у меня профессиональная. Встречу его еще в городе, в другой раз, когда Стервы рядом не будет.

Несколько дней прошло в полной бездеятельности. Делать мне тут было абсолютно нечего, впору по-русски сидеть и пить. Утешали лишь частые визиты «пышечки Хильды», которая точно положила на меня глаз, а заодно подкармливала домашними вареньями, соленьями и прочей готовкой. Мне даже стало любопытно: а какие-то обязанности, работа у нее есть? Отчего она столько времени не занята ничем, кроме меня? Она ловко уклонилась от ответа: «Ах, Женечка, я с девчонками договорилась, чтобы меня подменили, ты не поймешь».

Наконец пришел пароход «Артемис» с моим грузом. Причем я узнал о том от Стервы – «а как иначе, мистер, все документы проходят через нас». Поехали в порт, на причале собралась целая комиссия – кроме меня и главстервы, была еще Хильда, трое стервочек меньшего ранга и десяток русских матросов в качестве рабочей силы, ящики погрузили на грузовик-полуторку и доставили к одному из заводских складов; тут же за закрытыми дверьми был проведен осмотр и прием товара. Эй, я выполнил свое обещание, исполните и вы свое!

– Мистер, ну зачем же так орать? Такие дела решаются наедине. Ленка, проследи, чтоб нам не помешали. И что бы вы желали получить?

Она надо мной издевается? Мне уже кричать хочется – а она холодна и спокойна, как английская королева. И чем больше я злюсь – тем она холоднее. Любопытно, со своим Адмиралом в постели она тоже так, по-викториански? Да нет, видел же, она вокруг него только хвостом не крутила… Вот не могу понять этих русских! Внешностью совсем как мы, белые люди – а поведением, словно с другой планеты. В общем, так: я с тобой расплатился? Если хочешь, чтобы мы дальше вели дела, мне нужна информация по очень большой русской подлодке. Я уже наслышан, что там используется некий «компонент Икс», который очищает выхлопные газы, и то, что остается, снова идет в топку по замкнутому циклу. Так вот, мне необходима формула, а лучше образец этого вещества. Только не надо говорить, что он жутко ядовит – ничего, я противогаз надену!

– Мистер, а сколько вам нужно? Цистерны достаточно?

Она точно издевается! Насколько легче было с китаезами в Шанхае – пачку долларов показал, сразу: «Чего изволите, мистер?» Правда, так и норовили обмануть, причем с разнообразными насильственными действиями – вот только у меня это получалось как-то лучше. Да, возьму цистерну, если ты ее мне пригонишь, ха-ха!

– Мистер, ну вы как ребенок! Спецэшелон с химикатами идет под особой охраной НКВД, и влезть туда с ведром вам не удастся никак. Но после того, как химикат сольют на борт подлодки, цистерны считаются пустыми и уже не контролируются так тщательно. А в них всегда что-то остается, после их отправляют на дегазацию, вот только в ожидании процесса эшелон может стоять в тупике до полусуток, а охрана, по понятной причине, не горит желанием находиться слишком близко. Вам ведь совсем немного для образца нужно?

Немного. Специально для такого случая мне прислали флягу. На вид обычная фляжка, но мне пообещали, что в нее можно наливать любую самую едкую химию – сделана из чего-то стойкого, и закрывается герметично. Только условие – наливать буду я сам! А то вы мне кошачью мочу подсунете, простите, но я должен быть уверен.

– Будете уверены, мистер! Как раз на днях ожидается эшелон – о времени вас известят.

Ушла. Ну, Стерва, с каким удовольствием я бы тебя… Но нет, сделаем лучше. Это здесь, в этом городишке, твой Адмирал – очень большая шишка. А если дойдет до московских, что ты торгуешь секретами – да если мне удастся посадить тебя на крючок, чтобы были доказательства твоего сотрудничества, годные для предъявления НКВД, – вот тогда ты передо мной на брюхе ползать будешь, вместе с твоим Адмиралом! И пожалуй, потребую я от тебя частью платы, чтобы ты подарила мне страстную ночь любви – в компенсацию за мои унижения. Ну, а если я буду недоволен, потребую еще. Только вот как мне тебя прижать, чтобы были улики?

Снова болтаюсь по этому опостылевшему русскому городишке. Сидеть в том, что русские называют гостиничным номером, еще скучнее. Хорошо хоть не зима, когда здесь жить могут одни белые медведи, а не цивилизованные люди. Сейчас вспоминаю даже Шанхай как светоч цивилизации, ну а Сан-Франциско – это просто райские сады! И когда я туда вернусь? С деньгами – иначе там делать нечего. В такие игры, как сейчас, романтично играть, пока сам молод – после надо или пересаживаться в кресло повыше, или уходить. А может, в самом деле, вспомнить тот разговор с моим английским знакомцем Флемингом и начать писать шпионские романы? Не имеющие никакого отношения к реальности – боже упаси разгласить не то что факты, но даже методику, приемы подлинной работы – вам сразу устроят несчастный случай или смерть от инфаркта. Но ведь и публике нужна не правда, а «драйв, секс, и хорошие парни побеждают», профессионалы же подобные книжки не читают никогда. Как наши американские рейнджеры взрывают немецкую базу, «пушки крепости…» Надо название пострашнее придумать – как у гуннов назывались форты? Нет, после войны про подобное будет написано много – а вот в России американцев мало, и значит, мне конкуренции нет?

А ведь мне и придумывать ничего не надо – ну, почти! Русские сделали что-то, чем не желают делиться со своими союзниками, это нехорошо, неблагодарно. И простого американского парня посылают исправить этот непорядок. Его противник – такая русская Мата Хари (не бывает женщин в начальстве контрразведки, но откуда это знать читателям?). Она просто демон во плоти, но у нее есть слабость: она никогда не видела нейлоновых чулок и такого белья, и к тому же влюбляется по уши в американского парня, готова сделать все, что он скажет. Еще в романе будет русский Большой Чин, который тщетно ее домогается, а также кровавые палачи НКВД, немецкие диверсанты, сумасшедший автор изобретения (который, как обычно, жаждет захватить мир), бунтующие каторжники, бегающие по тундре дикие племена (вроде тут водятся какие-то, оленей гоняют – ну значит, будут верхом на оленях, с луками и стрелами, как наши краснокожие), стаи бешеных белых медведей, мороз минус семьдесят… Что еще придумать, пострашней для читателя? А американский парень одолевает всех врагов, решает все проблемы и, как положено, в финале «скачет за горизонт с мешком золота у седла и красивой девушкой» – то есть с чертежами этого изобретения и вместе с русской, решившей было сбежать с ним… Вот только в самый последний момент ее убивают агенты НКВД – так-то, стерва, не видать тебе благословенных Штатов даже в романе! И ее последние слова на руках у героя будут… Ладно, после придумаю! А название: «Из России с любовью», или просто «Нейлоновые чулки».

– Мистер Эрл?

Двое. Как из-под земли выросли, преградили дорогу, не пройти. Сзади подходит еще один. Крепкие молодые парни, одеты просто, как рабочие или матросы с торгашей. Место глухое: справа рельсы за дорогой, слева за заборами какие-то дома и сараи. И никого больше вокруг! Я пытаюсь обойти, одновременно готовясь, если потребуется, дать в морду – один лишь шаг, и вы передо мной друг за другом, третий вмешаться не успеет, ну а «двойка» в голову у меня всегда была поставлена хорошо. Не успеваю: один хватает меня за руку, а второй без замаха бьет под дых, очень сильно.

– Ну куда же вы, мистер Эрл? Нам поговорить надо.

Неужели НКВД? Да нет, тогда бы сразу представились или документ показали. И машина где, не пешком же они собрались меня туда тащить? А главное, что-то рожи знакомые, где-то я их видел. В порту, пароход «Джон Дьюи», англичане! А этим-то что от меня надо, мы же союзники?

– Спокойно, мистер Эрл, восстановите дыхание. Поговорим по-деловому. Или вернее, по-христиански. Поскольку завещал нам господь делиться с ближним своим. Что вы знаете про большую русскую подлодку? Что обещала известная вам особа?

Англичане. Судя по повадкам, не интеллектуалы, а УСО – шпана из лондонских подворотен. И какого черта они здесь – не разведка, а диверсы? Или же, если разведка, то активная – добыть информацию не по-тихому, а с шумом и стрельбой. Ребята очень нервные и злые – вполне могут, если буду играть в молчанку, сунуть нож под ребро и спокойно идти дальше. В этом городишке хватает своих бандитов, злодейски убивших американского журналиста, мы-то тут при чем?

Значит, молчать нельзя. А вот если… а зачем я им нужен? Даже громилы из УСО должны задуматься, а как им, нашумев, уходить после? Это не французский берег, тут в паре миль подлодка не ждет. А ложный след сработать может, тут все помнят драку с «песцами», и значит, не усомнятся, узнав, что плохие американские парни опять… То есть после силовой акции будут трупы – ведь надо, чтобы свидетели молчали?

– У нас мало времени, мистер Эрл. Вам помочь?

Ааах, апперкотом под ребра! Ну и кулаки у этого, не иначе как тоже боксер! А ведь по лицу не бьют, чтобы следов не оставить – значит, предвидят и вариант меня отпустить? Вряд ли у них есть здесь в городе долговременная база, они же гастролеры, и с МИ-6 часто на ножах; ну а протащить меня на борт «Дьюи» мимо русской пограничной стражи у вас никак не получится, вы и в порт-то со мной не войдете – до первого же патруля. И если у вас нет начала акции прямо сейчас, то я вам буду нужен живым. Ну а поговорить – ну что ж, поделимся с союзниками?

Да, рассказал я им все, что знал, хе-хе! То есть самое общее, что получил от Стервы раньше и про ее обещание дать мне на пробу образец «компонента Икс». Вот только договаривалась она со мной и ни с кем другим дела иметь не будет. Ну, а я, если сторгуемся, могу и поделиться, когда получу. Но честно предупреждаю, лишь часть, а не отдать целиком. Дайте емкость – отолью. Детали обговорим.

– Мистер Эрл, тогда сделаем так. Когда вам скажут приступить к делу, вы должны найти любой предлог, чтобы сначала посетить «Артемис». Ваш пароход ведь стоит почти рядом с нашим «Дьюи» – ну, чуть дальше вдоль причала. Вы просто пройдете мимо, а затем делайте, что хотели. Мы сами к вам подойдем. Обманывать нас не советую, мы этого очень не любим. И кто вы, и откуда, не будет иметь никакого значения – думаю, что наше начальство с вашим договорится. Если же все пройдет как задумано, то вам останется лишь забыть о нас и этом эпизоде. Удачи вам, мистер Эрл.

Уходят. Черт, как бить умеют, под ребрами болит! Жалобу на них написать – и что? Будь на их месте наше УСС, оно бы тоже своих не сдало, нашли бы, чем отписаться. О, я их в будущем романе ославлю – будут у меня там еще и английские шпионы, жаждущие все забрать себе!

Стерва не обманула. Через два дня стою на берегу и наблюдаю. Вот она, русская суперподлодка – ну и размеры! И очертания совершенно непривычные, насколько можно разглядеть метров с четырехсот. Ближе подойти нельзя, мешает оцепление, причем все русские солдаты в противогазах и резиновых противохимических костюмах. У борта подлодки с десяток цистерн, и тоже суетятся русские, в таком же снаряжении, тянут шланги. И никого больше не видно, территория как вымерла.

– Ветерок вроде в сторону, не на нас, – говорит мой «гид». – Но вы, товарищ, смотрите, если что-то там не так пойдет – рванет, пшикнет, свистет, облако поднимется – сразу убегать надо, быстро и далеко. Хотя сегодня окислитель заливают, но он тоже, если на кожу попадет, насмерть разъедает, ну а вдохнуть – лучше сразу застрелиться, чтобы без мучений.

Самой Стервы здесь нет – «мистер, а если опять утечка, мне еще жить не надоело». Поручила меня какому-то русскому матросику, самого непрезентабельного вида, тщедушному дохляку в потертой форме, безоружному, зато солдатский мешок за плечами, как нищенская сума.

– Проведи, посодействуй, сделай все, что товарищ попросит. По поручению от научной части – надо пробу взять, ну как в прошлый раз, ты же делал? Вот и молодец, отдашь этому товарищу, и свободен!

Дохляк оказался довольно шустрым, я едва за ним поспевал, когда он вел меня по каким-то закоулкам между цехами, складами, заборами и котлованами. Пролезаем под вагонами стоящего состава, сворачиваем за угол, и вот она! Подводная лодка – стоит к нам носом, ракурс для наблюдения не очень удачный, но ближе не подойти: слева глухая стена очень длинного строения, справа причальная стенка, между ними открытое узкое пространство, метров пятьдесят в ширину и четыреста до лодки, дальний конец пересекает цепь русских солдат в химзащите, и перед ними ходят еще несколько автоматчиков – наверное, патруль.

– Ближе не подойти, – говорит дохляк. – Непременно документы проверят и спросят, что надо. Ну а отсюда взглянуть на «моржиху» многие заводские приходили, охрана привыкла, не гоняет. Раньше тут толпа могла стоять, теперь насмотрелись уже.

А он по разговору и поведению не похож на простого матроса. Отвечает:

– Так я, товарищ, раньше студентом ленинградской Корабелки был, в сорок первом призвали, теперь вот приказ вышел, нас с фронта – и сюда. Так ведь и часть нашего института сюда же эвакуировали – я тут в роте обеспечения, а по вечерам на учебу хожу, как в прежнее время.

Наверное, этот парень был рад, что вместо сидения в окопах под немецкими пулями занимается чистой наукой, а через пару лет получит инженерный диплом. Если до того не отравится, конечно – а интересно, сюда и более опасную химию привозят?

– Раз сразу десяток цистерн на сливе, значит, окислитель. Пентаборан по одной загоняют, и вокруг на цыпочках ходят, боясь чихнуть.

Запоминаю слово «пентаборан». Пусть после наши умники разбираются. Там вдали закончили, состав цистерн медленно ползет в нашу сторону, толкаемый маленьким паровозом.

– На отстой в тупик потащили, сейчас следующий десяток на слив поставят, – говорит студент. – Успеем. Тут недалеко.

Поезд движется не быстрее черепахи. Не дальше чем в полумиле, на путях пост охраны, пока караульные о чем-то говорят с машинистом, мы обходим вокруг, снова петляем мимо каких-то складов, выходим к высокому деревянному забору с колючкой поверх. Мой провожатый присматривается, затем отодвигает одну из досок, мы пролезаем через дыру и оказываемся на закрытой территории как раз в момент, когда состав весь заполз внутрь. Справа доносится гудок и удаляющийся шум паровоза, а цистерны – здесь, перед нами.

Мой спутник подходит к одной из них и достает из мешка два противогаза и какой-то цилиндр с горловиной как на газовых баллонах, от которого снизу отходит трубка с краном. Закрепляет это на сливном патрубке под цистерной – движения его точны и аккуратны, как у сапера, обезвреживающего мину. И говорит – а вот теперь наденьте маску, если жить хотите!

Он тоже нацепляет противогаз, проверяет, как закрыт кран на маленькой трубке, лезет на цистерну и крутит там колесо. Спускается, просит меня дать ёмкость. Берёт мою фляжку, откручивает крышку, смотрит в отверстие. Что-то ему не нравится, он снимает противогаз, заглядывает в горлышко внимательнее – и яростно швыряет флягу на землю! Эй, что за дела?! Тоже сдергиваю резиновую маску и подступаю к дохляку с явным желанием врезать ему в зубы.

Меня останавливает поток непереводимой эмоциональной брани, я и то большую часть слов не понимаю, хотя среди команды русский язык знаю лучше всех. И крутит пальцем у виска. Эй, угомонись же! В чем дело?

Следует совет засунуть эту флягу себе в задницу, а лучше тому умнику, что её вручил. Эй, мы же договорились, что я получу образец – выполняй!

– Угу! И ваша фляжка тут же… – далее следует специфическое русское ругательство, означающее процесс размножения. – Руки оторвать тому дебилу, что её изготовил!

– Да объясни же, в чём дело! В конце концов. Специальная фляжка, для любой агрессивной химии. Снаружи металл, а внутри…

– Да там стекло же, идиот!!! Оно вспыхнет как магний, ваш труп даже не опознали бы!

– Чего?!

– Того… – междометие. – Это не фляга, а… – ещё одно междометие. – Я не самоубийца, чтоб в неё что-то наливать. Где… – «хорошо, что я знаю, что это не моя мамочка!» – нормальная ёмкость? Всё вам побольше да побольше.

Медленно начинает доходить, что этот студентик, возможно, спас мою жизнь. По его словам получается, что мне выдали оборудование не для того, чтоб взять пробу, а для того, чтоб при взятии пробы произошла диверсия. Стоп! А это идея. Отдам фляжку нашим английским друзьям, чтобы сами в нее наливали? Сказал бы «ничего личного», но тут именно личное. Да и нужно аккуратно начальству намекнуть, что Боб, вручавший мне эту флягу, возможно, немецкий агент. Отвертится он или нет, неважно, мне он никогда не нравился. А если я угадал, так вот он повод для повышения, вкупе с успехом миссии… Но проба-то мне всё равно нужна. Излагаю ситуацию студенту.

– Товарищ, меня предупредили, что у вас есть, куда наливать, а это не так. Какие проблемы? Пистолет без патронов бесполезен. Тут то же самое. Так что auf Wiedersehen!

И тут у меня в голове что-то щелкает. Будь этот студентик честным «подай-принеси», не при деле, так бы себя не вел. Если бы я, по сказанной им версии, делал не только дозволенное, но и предписанное дело? Не вписалась бы сюда неправильная фляга, наверняка у их умников специальные пробирки есть, или что там еще? А этот даже не удивился… да и пробы для дела логичнее там же у подлодки и отцеживать. И охрану ты со мной обходил, даже не пытался через пост, по законному поручению. Значит, явно не со мной первым ты так! И Стерва что-то сказала про прошлый раз?

– А как же другие проблемы решали? Ну, например, немецкие товарищи?

Выстрелил навскидку – и угадал. Американцев тут прежде не было, британцы сами ко мне хотят прицепом, ну а в каких-нибудь японцев верится слабо, кто остается? А ведь правильно угадал – глазки-то забегали!

– С чего вы взяли…

– Неважно с чего. Хочешь, чтоб я про это молчал, решай проблему! Припомни, как с другими было дело.

– Другие с Афродитой договаривались. Мы им наши пробоотборники давали.

Что за Афродита? А… так он Стерву так кличет. А что, похоже. Красотой не обделена и военного любовью скрутила.

– Ну так и дайте мне!

– К Афродите! Подотчётное имущество.

Как быстро человек меняется. Только что был испуганный взгляд, а сейчас такая гаденькая улыбочка. И ясно же, с чего. Стерва за это «подотчётное имущество» последние штаны снимет и не побрезгует.

– А не можем ли мы решить дело на месте? Если я вам компенсирую утерю этого имущества?

– И чтоб потом меня Афродита на корм рыбам пустила?

Достаю пачку банкнот – как чувствовал, что понадобится.

– Решай сам. С ней мы уже обо всем договорились, какие претензии? А ты получаешь дополнительную оплату, если мы договариваемся, или проблемы, если нет – я ведь могу про твоих немецких дружков кому надо рассказать.

Ха! Испугался. Наглость города берёт. Не понимает, что Стерва должна и его защищать. Азиаты.

– Зачем мне ваши деньги, – смотрит брезгливо. – Куда я их дену? Да у меня с ними проблем будет еще больше – любой в НКВД стукнет и сдаст.

Вот зараза! Совсем дикие! Чтобы доллары не брали?

– А вот ваши часы могут пригодиться. У нас лабораторные бывают, где время считать надо, а часов нет – война. И если начальство насядет – откуплюсь ими.

Точно дикари. Натуральный обмен. Знакомый суперарго с «Беннета» говорил, что настоящие швейцарские, я у него купил, после той истории в русском кабаке, когда меня опоили, ограбили, в сугроб бросили, и прежние часы, между прочим, тоже сняли. Да на, подавись! Когда Стерву в бараний рог скручу, потребую чтоб этому матросу-студентику повелела вернуть в трёх экземплярах, и пусть ищет, где хочет.

Он извлекает из кармана металлический цилиндрик, быстро откручивает крышку, показывает мне, что пустой – да, он точно не мне первому так помогает! Чёрт! Чувствовал же наигранность его реакции, когда мою фляжку швырял. И явно знал, на что в ней смотреть. Вряд ли врёт, он тоже заинтересован и в безопасности, и чтоб клиент пробу получил. И со Стервой-Афродитой меня развёл, гаденыш! Она же не опустится до того уровня, чтоб вникать в такие мелочи, приказала – сделай. Так и хочется ему в морду, и часы забрать – но нельзя! Это же свидетель, выходит, Стерва и с немцами делишки крутила, ай-ай, как НКВД на такое посмотрит, тут твой Чин первый тебя же и сдаст, не забыл, наверное, как у них в тридцать седьмом чинов повыше пачками к стенке ставили, а сейчас война, за такое расстрел однозначно. Я-то думал, как мне эту тварь прижать, а тут такой подарок! Не дай бог лишь, этому студенту завтра устроят несчастный случай, и все концы в воду, вернее, в химию, и трупа нет. Ну, что-нибудь придумаю – а сейчас пусть эту работу сделает, о которой сговорено.

Студент прикрепляет свой цилиндрик куда надо, открывает кран; спустя пару секунд закрывает, отсоединяет, осторожно показывает, что там налито что-то бледно-жёлтое; ловко закручивает крышку и вручает мне. Эй, а вторая проба зачем? Он сначала отмахивается от меня, как от мухи, затем видя, что я не отстану, хватает меня за руку, оттаскивает от цистерны и лишь здесь снимает противогаз.

– А как я иначе дозатор отсоединю? Затем и пробоотборники ношу лишние – чтобы после все из дозатора в них спустить. Иначе отравимся – или так в противогазе и идти?

То есть у него есть и лишние пробы? А как «кузены» от моей будут отливать? Вторую попросить – ну нет, суки, вы мне за свой бокс заплатите сполна! Поднимаю флягу, заглядываю внутрь, пробую пальцем. Эй, а ведь это не стекло!

– И правда, не стекло, а на вид похоже, – студент тоже попробовал на ощупь. – Кажется, фторопласт. Но все равно не советую – он устойчивее, но тоже разъест и вспыхнет. Через день, через час, может, даже через минуту – оно вам надо?

Мне как раз это и надо. Хотя минута – это будет уже перебор. Но желание расплатиться с «кузенами» оказалось сильнее даже страха – ну это чисто наше, американское, как проскочить через пропасть по разваливающемуся мосту. Впрочем, слышал, что и у русских есть такое, называется «авось».

– Тогда вот этот кранчик поверните вот сюда, сосчитайте до пяти и быстро закройте. Эй, подождите, я отойду! Да, и если она зашипит, станет пузыриться – ну, что-то будет не так – сразу бросайте от себя подальше – рванет как зажигательная граната!

Делаю все, как он велит. Ну вот, теперь у меня в кармане и русская тайна, и сюрприз для британцев. И ко мне никаких претензий – ну откуда я знал об особенностях русской химии? Говорите, делиться надо, по Божьей заповеди – но что-то сомневаюсь, что вы, себе отлив, флягу мне вернете. Значит, господь вас и накажет! А если они за ней завтра придут? Не должны, они ведь тоже мне не верят – а вдруг подменю? Значит, кто-то подойдет сейчас – ну а если нет, что ж, тогда я прямо в порт, пройду мимо их чертова «Джона Дьюи» и помашу фляжкой – и если кто-то бегом не поспешит на берег, я готов буду выпить эту адскую смесь как самое лучшее виски – но ведь этого не будет, верно?

И упокой Господи их души, и пошли их к дьяволу, где им самое место!

Студент собирает вещи в мешок, и мы спешим покинуть опасное место. Снова пролезаем через дыру, а ведь когда доска стоит правильно, проход совершенно незаметен, и… Да, верно сказано – не поминай черта всуе, явится по твою душу!

– Эй, мистер Эрл, ну куда же вы?

Британцы, те же трое. Или не те – вот этот точно там был, остальных двух не помню. Двое слева бегут, третий справа совсем рядом. Выследили, значит – а за забором потеряли, не видели, как мы в дыру… Вот уже двое прижимают к забору меня, третий блокирует дохляка.

– Мистер Эрл, вы наш уговор не забыли?

Достаю флягу и вручаю англичанину, моля Бога, чтобы не выдать свое злорадство. Тот встряхивает ее; убедившись, что полная, делает шаг в сторону, отодвигает доску, заглядывает в дыру. И говорит так спокойно:

– Что ж, мистер Эрл, позвольте откланяться. Это мы забираем, ну а ваша доля там, еще отольете. Эй, вырубите этих на полчасика.

Громила держит меня так, что мне не двинуться. И второй рукой достает из кармана кастет. Сбоку шум, я и англичанин одновременно оборачиваемся. Ну и дела!

Дохляк каким-то образом перехватывает у второго британца уже опускающуюся руку с кастетом, сам выскальзывает в сторону, затем будто ныряет ему под руку, не освобождая захват. И англичанин, неестественно вывернув локоть, ныряет вперед, с размаху впечатываясь головой в забор[51].

– Чиф, он мне руку сломал! Ааа!

Британец, который держал меня, бьет кастетом. Очень больно, и чувствую, как течет кровь – но сознания не теряю, удар пошел чуть вскользь. Посчитав меня безопасным, англичанин бросается на «студента», замахиваясь кастетом – и сам налетает на удар ногой, причем в бок, теряет равновесие, взмахивает руками – и тоже попадает в захват, а затем словно делает сальто-мортале, переворачиваясь в воздухе через голову и с силой падая на спину. Черт, я, как рассказывал, занимался боксом, видел также и борцов, но это было что-то совершенно не похожее! Ведь русский был меньше ростом и как минимум вдвое легче любого из британцев!

Третий англичанин выхватил нож. И немного замешкался, наверное, ожидая, что встанет кто-то из его напарников. Тем самым дал русскому секунду сунуть руку за пазуху и достать две короткие дубинки, соединенные цепочкой – я видел это оружие иногда у русских патрульных, но еще никогда в действии. Теперь увидел, и это было страшно.

Спросите, с чего я сам не вмешался? А если бы меня ткнули ножом? По здравом размышлении, я сделал все, что хотел – и останусь в прибыли, независимо от того, кто победит, так зачем рисковать? Хотя, если победит англичанин, он в злобе и меня может… Помочь русскому или лучше убежать, пока обоим не до меня?

Я не успел выбрать, все кончилось быстрее. Британец явно был опытным уличным бойцом, нож легко порхал в его руке, готовый ужалить с любой стороны. Но русская дубинка крутилась перед ним как пропеллер, не обойти. Англичанин на миг остановился, примериваясь, и это была его ошибка. Коварство странного русского оружия было в том, что оно могло резко менять дистанцию поражения, при переводе из вращения в удар вперед, на вытянутой руке, достать цель как метровый клинок. А скорость полета конца дальней дубинки была такой, что трудно уследить глазом, не отклониться. Один удар, англичанину в лоб – нокаут.

– Хулиганье, – сказал «студент», поднимая свой мешок. – Сдать бы их куда надо, так ведь там ненужные вопросы будут задавать? Так что делаем ноги, товарищ, или мистер, как вас там? Да, ваша фляга…

– Не надо! – поспешно говорю я. – Пусть у них останется!

Студент посмотрел на меня недоуменно, затем ухмыльнулся, поняв. Двое англичан, похоже, действительно были вырублены, третий же, со сломанной рукой, явно прикидывался ветошью, стараясь не обратить на себя наше внимание. Подхожу и с силой пинаю его под ребра, и еще раз – чтоб впредь знали, как бить боксом беззащитных прохожих.

– А флягу оставьте себе, коль уж я обещал! Джентльмен, в отличие от вас, всегда держит свое слово!

Да, хорош бы я был, если б попытался дать этому русскому по башке за свои часы! А ведь на вид дохляк дохляком, где так драться научился?

– Ты, случаем, не «песец»?

– Так я на фронте в батальонной разведке служил. И привык, где силы не хватает, выручает ловкость и нож. А здесь Афродита меня пристроила на русбой, полгода уже изучаю. Если уж я при ней для разных поручений.

– И каких же, если не секрет?

– Секрет, простите. Афродита узнает, что разболтал, голову оторвет.

Да, все больше убеждаюсь, что тут мафия, как у нас в Чикаго. А Стерва – это не меньше чем русский Аль Капоне в юбке. И этот русский… нет, китаезы тоже мелкие и поначалу кажутся все на одно лицо – но с ними я как-то справлялся. Потому что они, несмотря на их азиатскую чуждость, были для меня насквозь видны и предсказуемы: обмануть, украсть, дать по башке и сделать ноги – а увидев силу, покорно сделать, как скажут, если только к ним не поворачиваться спиной. Русские тоже так могут, как те морды, что меня тогда опоили – но могут и играть честно даже там, где это им ну совершенно невыгодно. И заранее понять, когда они обманут, а когда будут соблюдать правила, решительно невозможно.

И тут слышу сзади грохот взрыва. Мы уже ушли от того места довольно далеко – но обернувшись, я вижу густой черный дым, поднимающийся к небу, и даже отсветы пламени – днем! Горит сильно и ярко!

– Ну ни фига се! – озабоченно говорит русский. – Ваша фляжка, товарищ-мистер!

Я представляю, что было бы, останься это у меня в кармане, и мне делается страшно. Металлический сосудик кажется раскаленным, хочется скорее от него избавиться!

– Слушай, проведи меня скорее, где суда под разгрузкой стоят!

На «Артемисе» ждут, сговорено заранее.

И если это взорвется в море по пути в Штаты – сожалею, парни, но это будут ваши проблемы.

Воет сирена, все вокруг куда-то бегут. Дым стал гуще, там явно разгорается большой пожар. Что же за гадость придумали русские, если даже в маленькой фляжке такая энергия? Ничего, очень скоро наши умники тоже это узнают, и на наших верфях будут строить точно такие же суперподлодки! Вам, русские, надо было продать или уступить нам свои секреты, тоже не остались бы в накладе, что-то бы от нас получили – всяко больше, чем несколько ящиков женских тряпок!

А мне за этот успех награду дадут или следующий чин? Да и если просто в послужном списке отметят, хорошая репутация в глазах руководства тоже многого стоит!

Вот только в русский госпиталь я все же попал. Четыре дня сидел в гостинице безвылазно, пока не узнал от Хильды, что «Джон Дьюи» ушел, причем после пожара на борту прямо у причала – хорошо, что быстро потушили. Что там у них горело? Если фляга моя… неужели они еще раз попытались? Помоги, господь, парням с «Артемиса», чтобы им дойти благополучно!

Ну а я, на радостях, что мое заключение кончилось, отправился в единственный относительный приличный кабак здесь, «Белые ночи» – и после в переулке получил сзади кастетом по голове. Причем, что характерно, карманы не вывернули, и даже часы не сняли – значит, точно не местные гангстеры. Зато после отпинали ногами. Падлы британские, и этого не забыли!

Хотя это значит, что УСО больше мне мстить не станет? Так что будем оптимистами.

Ох, как голова болит! Точно сотрясение…

Северодвинск, территория завода, 15 августа 1943 года

– Моя рука, моя рука! Как больно!

– Заткнись, Роб, а то сейчас вторую сломаю!

– Как лошадь лягнула. Как это он меня так?

– Цыц, позорище! Вдвоем не могли тщедушного задохлика уделать! Соски вам купить, бэби? Драться разучились?

– А сам-то, шеф? Валить его надо было сразу, вот и все!

– Сука! Ты какого… лежал? С чего это я один должен был за всех?

– Так ты, шеф, его ботинки видел? Не сапоги, как у русских солдат, и не матросские башмаки, а высокие ботинки на шнуровке?

– Дьявол! Неужели «песец»? Ты точно рассмотрел?

– Железно, шеф! Так не видно, когда штаны навыпуск, а когда он ногами махал, я хорошо разглядел. Помнишь, как в кабаке позавчера говорили, что эти ботинки даже у «песцов» носят не все, а лишь заслуженные или не ниже сержанта? И не дай бог тыловому надеть, даже если где-то достанет – «песцы» увидят, снимут и побьют. Может, враки? Но что «песцы» друг за друга горой – это точно известно, так что забей мы этого, нам бы после ни в один русский порт дороги не было бы. Так что прости, шеф, но так мы не договаривались. Ох, как рука болит – мне в госпиталь надо!

– Заткнись! Меня больше занимает, а с чего это янки свою собственность не забрал? Слово его – ха, что-то не верю я самаритянам!

– Думаешь, обманка? И там собачья моча?

– На «Дьюи» в лаборатории разберутся! А мы проверим. Роб, раз ты калека, так бери фляжку и дуй на борт. Пит, вон там пожарный щит, видишь? Бери ведро и за мной! Сейчас проверим, что у них там в цистернах налито на самом деле.

Капитан Юрий Смоленцев, позывной «Брюс».

Северодвинск, 15 августа 1943 года

– Твою… Вы каким… думали?!

«Жандарм» был зол, и это было хорошо. Вот если бы он разговаривал, не повышая тона, это бы значило, что приговор уже вынесен и все решено. А так – шел обычный процесс накачки, когда влетает всем причастным без разбора вины – но все же не смертельно. Ну, а еще один выговор переживем. Даже в форме: «Замечание, предупреждение…» – что там дальше было, помните? Меня уж точно дальше фронта не загонят. Так я и сам туда не прочь – наши вот-вот на Вислу выйдут, будет опять работа для «водяных».

А мы – что мы? Свою часть сыграли безупречно. Кто англичан вылавливал? А ведь ой, что было – первый в этой истории подводный бой, не было там, в нашей версии, встреч на глубине «людей-лягушек» в эту войну (на Голливуд прошу не ссылаться). По замыслу, все должно было быть просто и без изысков – так как не было уверенности, что противоминная ГАС «Воронежа» засечет такую цель, то на удалении где-то кабельтов от подлодки поставили обычные рыбачьи сети, в несколько рядов, и хитрые буйки-поплавки наверху, чтобы давали сигнал, когда сеть задергается, оранжевым дымом. И левковская «подушка» у берега в готовности – как сигнал, моторы на запуск, винты раскрутить, и вперед, первым заходом тупо кидаем гранаты в подозрительное место – черт с сетями, думаю, что у бриттов диверсанты закончатся раньше, чем у нас сети! – а на втором заходе прыгаем уже мы. Кто ж знал, что их на это раз будет трое? Один запутался, еще одного взрывом контузило, а вот с третьим пришлось драться. Верткий оказался, чуть Андрюху ножом не достал – но вот не знали еще в этом времени подводной рукопашки, не изучали приемов! – так что и один на один шансов у британца не было, а уж когда двое на него, к Андрюхе на помощь я подоспел, так вообще! Но бритт оказался упертым, уважаю – в общем, живым мы его так и не взяли. Из двух оставшихся, один после быстрого осмотра был признан годным, второго не только взрывом долбануло, но и ножом слегка порезали. Ну, а дальше в темпе вальса, чтобы из временного графика не выбиться – вернуться-то труп должен не слишком поздно, чтобы поверили. В кислоте его не мы купали – а хмурые ребята из ГБ, не задающие лишних вопросов. Нам лишь доставить то, что осталось, уже неживое, почти к английскому борту – для чего была уже подготовлена «Минога». Ну, и там мы его морду и руку наверх выставили и пошевелили, будто на помощь зовет, из последних сил – затем нырнули глубже и ушли по-английски, незаметно и не прощаясь.

Ну, а Валька – как отыграл бедного студента и торговца интересами Отечества! Уж тут у товарища Кириллова никаких вопросов быть не должно – сам сценарий писал, о чем говорить и чего не касаться, даже отрепетировал несколько раз. Валька признался, ему страшнее всего было с химией работать: а ну как прольется на землю, и такой будет фейерверк, ведь трифторид реагирует не только со стеклом, но и с песком, который кремний-о-два, так что и на земле вспыхнет. Ну, а англичане, по его словам, были самым простым делом: «Я ожидал, что у них спецподготовка на уровне, а они совсем как гопники из подворотни, драться не умеют толком». Так это и есть английские гопники, патриотически настроенные, – ну да, чему-то их обучили, на краткосрочных курсах, примерно как тех, кто год назад Гейдриха убивал. Поинтересуйся, как там было – ну, комедия, в кино бы увидел – не поверил! И сделал ты все как надо, ведь главное, чтобы для американца было все о-кей? И передал взятый им «образец», и про слово «пентаборан» – ну а дальше оценивать достоверность информации будет уже не он, а высоколобые и штабные за океаном, и скорее всего, поверят, не могут не поверить, потому что предположить атомную подлодку в этом времени все равно, что году в 2012-м, фотонный звездолет на антивеществе. А ведь сначала эту роль хотел сыграть я, но видел меня мистер Эрл в «Белых ночах». Ведь это я его тогда мордой в стол, за который, между прочим, мне из своей зарплаты после заплатить пришлось – ну а Вальку, хотя он тоже в зале тогда был, рассмотреть не мог, сидел он далековато, и спиной.

А что было бы, если б, как сам же наш «жандарм» поначалу предлагал, не ограничиться одним двадцатилитровым бачком на сливной клапан, а зарядить так все десять цистерн, «а вдруг выберет не ту»? Но тут и Курчатов с Доллежалем встали насмерть, окислителя сварили даже не двадцать, а тринадцать литров всего: «Можно ведь сказать, что вот из этих цистерн слили все, не течет, а в этой что-то осталось; да клапаны у других цистерн не откроются, так гайки затянули; да патруль мимо пройдет, чтобы слишком долго не копались», – в общем, уговорили. Ага, и от оставшихся литров весь двор выгорел дотла, включая шпалы. Пожарные едва соседний цех отстояли – что было бы, полыхни там вдесятеро больше, мне представить страшно, ну а будь полная цистерна, тем более поезд – ну точно завода бы не было, не дай бог! И что же у бедных янкесов будет, когда они займутся этим проектом всерьез?

Трифторид хлора при контакте мгновенно воспламеняет масло, нефть, любую органику, даже воду и песок. А британские идиоты сунули под двадцатисантиметровое отверстие украденное с пожарного щита ведро, крашенное масляной краской! Тот, кто был внизу, сразу вспыхнул факелом – ему безопаснее было бы в обнимку с этим же ведром бензина сплюнуть туда окурок. Второго англичанина нашли на земле в нескольких метрах – наверное, он с цистерны вниз скакнул, как кенгуру, и сломал ногу. Рядом горела даже земля, и это его вопли слышали пожарные – к его счастью, очень недолго. Огромная удача, что просто так, на всякий случай, наш спектакль для одного зрителя приурочили к благоприятной погоде (ядовитое облако сначала поднялось над землей высоко вверх, а затем было унесено ветром на север, от города прочь), а на заводе объявили о проведении учений по химзащите (фашисты применили отравляющий газ против Варшавы, всем надо быть готовым), которые резко перетекли в настоящую тревогу. Но среди пожарных есть «двухсотые» и «трехсотые», вдохнули отравы, у кого-то по разгильдяйству «учебной» тревоги противогаз был не в порядке, и еще в цехах рядом кто-то пострадал – там, слава богу, без трупов. И теперь, по завершении всего, извечный русский вопрос – кто виноват? Что докладывать в Москву?

– Англичане виноваты, тащ комиссар третьего ранга! А как они вообще там оказались, был же приказ, чтобы ни один из них не оставался без сопровождения? Так химическая тревога же, учебная – противогазы надели, морд не видно, приметные форменки с рисунком скинули – и в толпу.

– Твою мать, в голову не пришло, что они так одеваются неспроста – внимание отвлечь, а как сбросил, так сразу человек-невидимка?

– Виноват, тащ комиссар третьего ранга, только что было делать, если ускользнули, а «спектакль» уже шел?

– Да к двору с цистернами людей послать! Хотя бы патруль, чтобы не мешали!

– Так вы ж сами сказали патрули с того участка убрать, чтобы не мешали нашим?

В общем, Воронов, зам нашего «жандарма», оказался во всем крайним, получив предупреждение. Замечание у него уже было, ну а дальше за оплошность, по нарастающей: замечание, предупреждение, расстрел. Хотя такого кадра скорее всего запихнут в какой-нибудь Норильсклаг, и то в охрану, а не в зека. Досталось и мне, и Вальке, и Ане, и научным товарищам, но исключительно словесно, так что переживем. Для публики же решено объявить о происках Абвера, так что пленным немцам предстоит пережить еще одну кампанию по ловле «дойче партизан»: кто тут вредители, саботажники, а возможно, и засланные агенты? Ну, а сам «жандарм», комиссар ГБ третьего ранга товарищ Кириллов, боюсь, получит свое от самого Лаврентий Палыча.

Зато у англичан шесть трупов. И Кириллов дружески посоветовал заводским особенно не расслабляться, потому что очень возможно, этот «Джон Дьюи» завтра или послезавтра сгорит.

– Так вы смотрите, чтобы на берег не перекинулось, нам второй акт спектакля с нашими жертвами и убытком ну совершенно не нужен.

Что будет, когда англичане в лаборатории на борту флягу откроют?

Пароход «Джон Дьюи». Северодвинск, 17 августа 1943 года

– Итак, джентльмены, мы в полной заднице. О чем будем докладывать, когда вернемся? Восемь наших парней погибли, пятеро в лазарете! И результат – ноль?

– У нас есть косвенные сведения о примененных русскими реагентах, сэр. Что-то на основе фтора, чрезвычайно ядовитое, самовоспламеняющееся. Вряд ли бы ребята полезли в цистерну с сигарами в зубах. Да и Рэй с Ларри были опытными химиками, они не стали бы нарушать правила. Эта фляжка, выходит, вспыхнула не хуже немецкой фосфорной бомбы, лаборатория выгорела дотла, парни даже выскочить не успели. И из четверых надышавшихся газом, двое очень тяжелые – неизвестно, выкарабкаются ли? Может, сдать их на берег русским, сэр? Домой мы их, скорее всего, не довезем.

– Они офицеры УСО, знали, на что идут. Не хватало еще, чтобы русские развязали им язык.

– Сэр, а разве мы воюем с русскими?

– А вам мало восьми, а возможно, и десяти трупов? Не всякая операция против джерри влекла такой урон! По мне, так миссия к союзнику хуже, чем к немцам, потому что связаны руки, а результат требуется точно такой же. Ваши предложения, джентльмены – а то мы, вернувшись, не только станем посмешищем, но и приобретем репутацию неудачников в глазах руководства, а это куда страшнее.

– А американец не мог нам подсунуть эту бомбу? Мы на него надавили, что больно ударило по изнеженной душонке. И фляжку, можно сказать, демонстративно нам всучил, почему наши парни и полезли к цистерне.

– Маловероятно. Не до такой же степени он идиот. Поймай его русский патруль с образцами – ну что ж, бывает. Шпион союзников. Небольшая головная боль для дипломатов – и только. Всегда можно замять дело. Даже попади он за решётку, у него оставался шанс, что после дипломатических игр или обмена провалившимися агентами, вернётся на родину. С бомбой же может быть только немецкий диверсант – никто в США даже не подумает его защитить или обменять. Еще бы и своих специалистов для допроса с пристрастием прислали. Да и где бы он такую бомбу достал?

– Думаю, сэр, он знал, что за гадость в этой фляжке. И что может произойти. Да и опытный он – нанюхался когда-то. И вы думаете, он предупредил бы тех, кто отбирает у него добытое? Я бы на его месте точно не стал бы. А мы не спрашивали.

– Убью гадёныша! За парней…

– Тихо! Не хватало из-за вашей мести ещё в большее дерьмо вляпаться! По рёбрам дать стоит. Но не больше! Нам ещё проблем с Америкой не хватает, для полного счастья. Тогда точно не отмоемся. Мы уйдем, а Джеки, Стэн, вы останетесь, отбудете на «Кассиопее» через неделю. Но повторяю, не до смерти! Не стоит злить еще и их УСС.

– Так вернемся к моему предложению, сэр? Если задать вопросы кому-то из экипажа «моржихи»?

– И что нам это даст? Во-первых, много ли ценного знает простой матрос? А незаметно похитить офицера этой лодки – кстати, личности их вам известны? – это пустые фантазии. Во-вторых, нам никак не удастся протащить пленника на борт, а экспресс-допрос на месте очень мало что даст. В-третьих, даже если нам это удастся, русские просто взбесятся, и уже через час у нас на борту будет НКВД, перевернут все и разберут по винтику. В-четвертых, даже если они не найдут наш «секретный» отсек и дозволят нам выйти в море, очень сомневаюсь, что мы дойдем, а не пропадем без вести в пути, потопленные «немецкой» субмариной. Есть еще и в-пятых, и в-шестых… Вы думаете, что в Лондоне сейчас очень желают всерьез рассориться с русскими, по столь малопонятному поводу? И кого поддержат американцы, учитывая, что этот мистер Эрл, к гадалке не ходи, напишет донос, выставив нас в самом черном цвете? И что скажут умники из МИ-6 нашему руководству? Никто не любит, когда собственные подчиненные создают лишние проблемы – угадайте, кого сделают крайним в этот раз?

– Тогда, сэр, может, стоит спросить у тех, кто знает наверняка? О, нет, никакого похищения – просто вежливо поговорить о будущем сотрудничестве? Утереть нос МИ-6.

– Вы полагаете…

– Да, сэр! Американец мог и солгать – но его слова подтверждаются и другими нашими моряками. Эта Стерва здесь замкнула на себя все торговые дела с явным криминалом. И Большая Шишка, именем которого она действует, просто не может о том не знать – вряд ли он, как и Стерва, поспешит сообщить о нашей беседе русским властям. Никто не будет доносить на самого себя. И есть много свидетелей их делишек – вряд ли реально убрать всех, кому Стерва отдавала сомнительные приказы. Заключить «соглашение о намерениях», посадить на крючок – и доить столько, сколько надо. Ну, а первым взносом получить что-то, с чем нам не стыдно вернуться сейчас.

– А если в ответ вас просто бросят в застенки НКВД?

– Потому беседа должна быть под нашим контролем. В том числе и силовым. Чтобы объект ждал и опасался наших самых решительных действий.

– Место и время?

– А нам нужна одна Стерва или Шишка? Или оба вместе?

– Хм, а владеет ли Стерва всей информацией сейчас? Даже при том, что ее возможности позволяют… Не забывайте, мы уйдем послезавтра!

– В принципе, если наладить прямую связь с Шишкой, Стерва совершенно лишняя. Ну, может, как передаточное звено – но я бы не советовал. Слишком умна и опасна, непредсказуема, наверняка попытается сорваться с крючка.

– И при попытке умрет. Потому что ее арест НКВД будет опасен всем сторонам. А вы не думаете, что все это хитрая игра русских?

– Все может быть… Но тогда скажите, как сюда вписываются криминально-контрабандные дела? Да еще с созданием настоящей организации. На мой взгляд, игра НКВД выглядела бы по-другому. Большой Чин – обычный честный служака; и очень осведомленная секретарша, такая серая мышка, втайне падкая на тряпки и украшения. И согласитесь, мы ничего не теряем? Если сперва обратимся с чисто коммерческим предложением, обеспокоенные тем, что банда Стервы бессовестно задрала расценки?

– А что, она действительно их повысила?

– Сэр, вы можете спросить хоть у матросов. Торговля русскими сувенирами – это мелочи. Но когда банда русских девушек устраивает нашим и американским морякам настоящий секс-террор, это не лезет ни в какие ворота! Моряку ведь трудно без женской ласки долгое время вдали от дома.

– Секс-террор? Надо будет попробовать. Они что, конвейером обслуживают всех желающих и требуют за это слишком большую плату?

– Да нет, сэр, вы не поняли, эти как раз не обслуживают. У русских есть женщины легкого поведения, как в любом порту – но вот после к нашему матросу подходят и требуют заплатить отдельно: «Русские женщины – это национальное достояние». И попытка сопротивляться наказывается жестоким избиением, а после еще и ночевкой в русском полицейском участке.

– Русские девушки бьют наших матросов?

– Нет, сэр, у них на подхвате «песцы». Но старшей такого «патруля нравственности» всегда кто-то из девушек, причем по описанию – не из тех, кто оказывали услуги. И с приказом-предложением обычно обращается именно «стервочка», ну а «песцы» вступают лишь услышав отказ. Драться с этими бешеными русскими безнадежно даже двое-трое на одного, да еще за углом обычно ждет патруль военной полиции, который оказывается вовсе не беспристрастен. Причем, что интересно, плату с наших не принимают русскими деньгами – только фунты, доллары, и даже барахло, вроде шелковых чулок. Только новых, за ношеное старое и рваное просто морду набьют. В этом Молотовске наши моряки уже опасаются ходить к русским женщинам – так с недавних пор и в Архангельске такое появилось! Точных сведений о том, что во главе всего стоит именно Стерва, нет – но делайте выводы, сэр, кто еще кроме?

– Что ж, тем более повод восстановить справедливость. Хотя офицер Его Величества не должен осквернять себя связью с туземками, даже если у тех белая кожа – но будем милостливы к нашим матросам. Особенно если операция имеет шанс стать очень выгодной для Империи!

Смелкова Анна.

Северодвинск, 17 августа 1943 года

Да чтоб вы все сдохли, сволочи! Такой день испортили! И такое платье…

У нас с Михаилом Петровичем уже как традиция образовалась – каждый день хоть короткую прогулку по городу совершать. И погода отличная, тепло по-летнему, солнце греет. Идем через будущий парк, а дальше по Первомайской и, по настроению, до Пионерской, Профсоюзной, Полярной, сворачиваем направо, и до Советской, или даже до Индустриальной, снова направо, и по Торфяной возвращаемся. Разговариваем обо всем – но мне нравится просто идти, держась за его руку, рядом быть.

– Михаил Петрович! А покажите мне как-нибудь ваш корабль?

Я к нему обращаюсь исключительно по имени-отчеству. Хотя мечтаю, что смогу просто по имени назвать. И представляю его на мостике, или в центральном посту – как там это на подводной лодке называется? «Воронеж» для меня сродни космолету из «Звезды КЭЦ», и как представлю, что вот эта махина, в море выйдя, повинуется каждой команде Михаила Петровича и что другого такого человека в СССР нет…

А он меня про Ленинград расспрашивает, про довоенную жизнь. И про Белоруссию, а что там вспоминать? Как немцам приходилось улыбаться? Вблизи насмотрелась на них – не люди они для меня, а что-то вроде тараканов, прихлопнуть и забыть. Может быть, по-другому стану думать, когда вместо гитлеровской Германии будет ГДР. Снайпер партизанского отряда – нет, пожалуй, по войсковой аттестации я больше чем на «старшего стрелка» не вытянула бы. Стреляю хорошо, но вот терпения мне никогда бы не хватило – сутки в засаде лежать не шевелясь, как, к примеру, товарищ Пилюгин с Ленфронта, о котором вчера в газете написали – триста фашистов с начала войны истребил! Диверсант – простейшую мину собрать сумею, но куда мне до Клокова, Павлова, Резуто – в газете опять же о героях-подрывниках партизанской дивизии Федорова, у которых на счету немецких эшелонов десятки. Разведчица – так и то, товарищей под удар подставила, не могла вынести, чтобы детей расстреляли. Что полезного сделала я для СССР за свои двадцать один год? Война скоро уже закончится. Семь десятков фашистов – так у таких, как Пилюгин или Клоков, их сотни!

Я ведь все же городская была, ленинградская. Жили мы в коммунальной квартире – но, говорит Михаил Петрович, еще на его памяти так жили, в Питере же, и не так уж редко. А в Белоруссию попав, поразилась я, как люди буквально в норах, в землянках живут, и едят не каждый день. На оккупированной территории – от фашистов разорение? Так попав уже после партизан в освобожденную Ленобласть, под Тихвин, я увидела, что и там нужда ужасная во всем. По сравнению с ними, в Молотовске просто изобилие, а уж в Ленинграде до войны…

И выходит, пока война, страна все от себя отрывает, чтобы свою армию прокормить, и тех, кто оружие делает. А мы обязаны, себя не жалея, врага разбить, чтоб снова стало как до войны. Хотя так же не будет – обожгло нас всех как огнем, другими мы стали, суровее, злее, с железом внутри.

А так хочется просто оттаять. И идти, как в мирное время, с самым дорогим человеком – рука об руку!

Иду слева, как и положено девушке военного. В левой руке у меня сумочка, правой то Михаила Петровича под локоть, то за платье хватаюсь – ветрено сегодня, а юбка – солнце-клеш. Первое такое платье я еще к Новому году сшила, посмотрев фильм «Карнавальная ночь». Точно как у героини, шелковое, нарядное, где ткань достала – это секрет. Второе, которое на мне сейчас, крепдешин в горошек, делала весной как повседневное, материю американец привез (и от шимпанзе иногда бывает польза). У меня даже спор с дядей Сашей вышел – он мягко так меня попрекнул:

– На этот покрой ткани надо почти вдвое больше обычного, не много ли?

А я ему отвечаю:

– Зато движения не стесняет совсем, могу бегать, прыгать, вертеться, как хочу, что немаловажно, уж если я обязана за Михаилом Петровичем смотреть, чтобы не случилось ничего. И для этого… – что я показала, после расскажу, но дядя Саша удивился. И спросил:

– А у твоих барышень из в/ч «Дом-два», тоже так?

– Так точно, товарищ комиссар третьего ранга, сделали по моему образцу, и красиво к тому же. А что такое «Дом-два»?

– А, не бери себе в голову, – отвечает. – Рано тебе еще про это знать. Было в несветлом будущем такое явление. Товарищи потомки так твою команду называют, вы же тоже сплетни, слухи и прочее отслеживаете, и даже оценки ставите, надежен объект или нет.

Так что стиль солнце-клеш для меня и моих девчонок был не только дозволен, но и утвержден. А поскольку на нас в смысле моды смотрели все заводские, то такие платья и юбки сразу стали очень популярны. Правда, без нашего секрета. Зато смотрятся красиво, особенно на худеньких.

Вот только ветер на пустыре всегда, и сейчас тоже, платье раздувает – держу подол, все равно задирает выше колен. А Михаил Петрович лишь улыбается и говорит, что я «то в макси, то в мини» – что это такое? Скорей бы парк разбили, чтобы были клумбы, аллеи, дорожки, как на фото из будущего, а то ветром такую пыль несет, глаза слепит, разговору мешает. Косынку рвет с головы – вот хорошо, что соломенную шляпку не надела, бегала бы за ней сейчас! Хотя Михаил Петрович говорит, я так на какую-то актрису из его времени похожа – значит, нравится ему. Ой, дура, надо было все ж в шляпке, ну слетела бы пару раз, и что? О чем думаю – но совершенно не хочется о войне! Хотя бы на короткое время.

Сейчас я не хочу быть солдатом. А чтобы за мной ухаживали, цветы дарили. Вот интересно, любимых женщин и впрямь кто-то носил на руках? Это плохо, это слабость – нет, я своих родителей вспоминаю, тепло такое вокруг, они просто сидят рядом, и она ему голову на плечо… Блокада проклятая – суки фашистские, мало я вас убивала, даже до сотни не дошло, хотя может, кто-то после в госпитале сдох? Но нет здесь фашистов, ну, кроме пленных, те не в счет – а дядя Саша сказал:

– Ты свой участок обеспечь, не подведи, для победы сделаешь больше, чем по лесу бегая с винтовкой.

Я стараюсь, но Михаилу Петровичу завидую. Ведь сколько немцев от его торпед на дно ушло – а мне рассказывали, в холодной воде полярного моря умирать куда мучительнее, чем от пули!

Ну что за ветер, под руку идти не дает! Дует вдоль Первомайской от моря резкими порывами, и только я Михаила Петровича под локоть возьму, треплет на мне платье и косынку так сильно, что обеими руками едва могу удержать все в каком-то приличии! А мама моя говорила, что девушке вообще неприлично под руку идти с посторонним мужчиной – католичка она была по воспитанию, хотя в костел не ходила. Только я думаю, что если Бог на небе и есть, то судит он по совести, а не по форме – и нет никакого греха, если с тем, единственным, самым дорогим и любимым! А не за американские тряпки, как иные дуры здесь и в том будущем!

Кстати, шимпанзе надо будет потрясти. И что в нем Ленка нашла? Может, у нее материнский инстинкт раньше времени проснулся? Он мне еще не один ящик пригонит, чтобы наши девушки здесь были самыми красивыми и нарядными – и это никакое не мещанство, наши парни тоже подтягиваются – рядом с такими девушками желание возникает достойно себя вести. Нет, хамы тоже находятся, у которых это злость вызывает, и чтобы до своей грязи опустить: «расфуфырилась тут», – ну так мы тоже теперь сила. Как там у Маяковского, «единица – ноль», а если все вместе… В самом начале были с десяток моих «стерв», по замыслу должных всего лишь отслеживать слухи, или, как бы сказали потомки, «мониторить информационный шум», и курсы русбоя на стадионе «Север», который отчего-то получил у экипажа К-25, а затем и у других, неофициальное прозвище «Шаолинь», где в нашу компанию как-то постепенно влились и девушки с флота, связистки и штабные, и комсомолки с завода – и парни, конечно, до кучи, от «песцов» до заводских. Про китайский монастырь наслышана, а все-таки что такое «Дом-два», как нашу тимуровскую команду и товарищ Сирый, и товарищ Елезаров, и другие гости из следующего века меж собой называют, это мне так и не объяснили. Ну ничего, выспрошу у кого-нибудь непременно, любопытно ведь!

Не у товарища Пономаренко же спрашивать? Или у дяди Саши. Пантелеймон Кондратьевич сюда приезжал, когда мы с Михаилом Петровичем из Москвы вернулись, вместе с нами летел. А когда узнал про наших «тимуровцев», отчего-то сильно заинтересовался и воодушевился. Затем долго говорил с дядей Сашей, о чем, мы так и не узнали. Но после этого наша команда приобрела некий полуофициальный статус, и кстати, «патрули нравственности» появились именно тогда.

Так вот и живем. Уже четыре свадьбы за два месяца отметили, годы молодые. Странно, я на многих одногодок смотрю, как на младших – нет, отнюдь не из-за звания, да и гражданские у нас есть, так что без чинов – просто, не испытали они того, что я. И никто мне не нужен, кроме… Когда я смогу его просто по имени назвать? Иду сейчас с ним под руку – и никому не отдам. Ой, задумалась, а ветер юбку подхватил и как вздунет всю целиком, выше моей головы! И пока я с платьем сражалась, еще и косынку с меня сорвал, унес, вдали на деревце зацепил. Я пунцовая вся и растрепанная, едва с подолом справилась, готова сквозь землю провалиться – а Михаил Петрович лишь улыбается, и говорит про какую-то Мерилин. И после, без всякого смущения, легко и просто, он меня под руку взял, к тому деревцу подвел, косынку с ветки снял и мне вручил – я повязала уже по-бабьи на подбородок, а не на затылке, чтобы не слетела снова. И настроение стало вдруг таким веселым – дальше идем, а ветер не утихает, платье на мне то бешено рвет, крутит и облепляет вокруг ног, то надует крепдешиновым парусом, юбка зонтом раскрывается, как в вальсе, а я лишь сумочкой по подолу хлопаю, когда уж слишком, смеюсь, и спрашиваю:

– Так кто такая Мерилин? Расскажите, Михаил Петрович, вы с ней были знакомы?

Наконец свернули на Пионерскую, в затишье, на солнце даже жарко. О чем мы дальше говорили с Михаилом Петровичем, не помню, но о чем-то добром и хорошем. Как во сне – когда проснешься, ощущение помнишь, а сюжет забылся.

Идем назад, уже по Торфяной. И тут во мне как звоночек тревоги. Это мне еще в «школе» заметили, в сорок первом – ты как будто чужой злой взгляд чувствуешь. Голову повернула к Михаилу Петровичу, а взгляд назад незаметно скосила – человек за нами идет, шагах в пяти, по виду работяга или матрос с торгаша – откуда взялся? И точно не из наших, дядя Саша меня бы предупредил, да и знаю в лицо я всех из местного ГБ. Стараюсь не показывать, улыбаюсь даже, а внутри напряжение, как перед боем. В левой руке сумочка, правая… ветер снова налетел, за платье хватаюсь, еще этот, сзади, увидит! Нет, не то, что вы подумали – другое.

И двое навстречу. Как отделились от забора, там кусты еще были, издали не заметить. Три шага до них, и еще один сзади. Причем у него руки в карманах!

У меня под Минском так было, уже в отряде. Когда в деревню надо зайти – не парней же посылать, к ним сразу с подозрением, и немцы и полиция, а на девчонку-замарашку могут особого внимания не обратить. А когда я уже назад уходила, от нашего человека – два полицая навстречу, из-за угла вышли, в пяти шагах. Я голову еще не повернула, а вижу, один уже рот раскрывает, окликнуть. А в психологии нашей есть, пока ты с человеком еще в связь не вошел, даже глазами не встретился – активных действий от него не ждешь, вот и те полицаи… Ну представьте, что бандиты собрались банк ограбить, а охрана стала бы стрелять, еще когда они не вошли и оружие не показали? Ругал после меня командир, а если бы не вышло? А если бы они у меня наган нашли и донесение? Как из Минска сбежала, я без оружия никуда – и по пуле в каждого, они даже окликнуть меня не успели – и огородами, хорошо, лес совсем рядом был!

Так и эти. Мгновенно просчитываю ситуацию. Наши быть не могут никак. Если б не дядя Саша, можно еще допустить, что кто-то учинил идиотскую проверку – но товарищ Кириллов шутить не будет, а помимо него никто бы не смог. Угрозыск – так местных оперов я тоже знаю, контактировали. Могли, конечно, и новички, но хоть кто-то должен быть знаком! Гоп-стопщики местные – чтобы вот так, еще засветло, да на офицера с девушкой, нет здесь таких борзых, от ловли мифических «дойче партизан» и уголовничкам досталось. Могут, конечно, в темном переулке по затылку стукнуть и карманы вывернуть, особенно если приезжему и подвыпившему, но ничего более серьезного! Значит что? Враги!

Пистолет у меня не в сумочке, а под платьем. Нет еще у нас «колготок», на мне чулки и пояс с подвязками, и к этому поясу прицеплена открытая кобура под маленький браунинг девятьсот шестого года, калибр 6.35. Совсем крохотная игрушка, негодная для боя, но смертельно опасная с пяти шагов. Чтобы достать, в платье по боковому шву прорезь, как карман на мужских брюках, только руку просунуть, на пышной юбке не видно – это и есть секрет, который я показывала дяде Саше. И ветер очень удачно платье раздувает: со стороны кажется, я схватилась, чтобы чулки не показать – да смотрите, если это хоть чуть ваше внимание отвлечет, до того как вы сдохнете. Ради такого я бы и за Женю Комелькову сыграла в «Зорях тихих», только не дай бог, юбку поднимет, как на Первомайской было – увидят кобуру! Вот моя правая рука уже на пистолете, а им в складках ткани незаметно. Так получайте!

Левой рукой тяну юбку вдоль тела, справа налево – помогая выдернуть наружу правую с пистолетом. Стрелять сквозь платье, так же как и из кармана – это можно делать, только когда враг один, при движении затвора назад-вперед закусит ткань, и второй раз уже не выстрелить. Зато первый выстрел у меня идет сразу от бедра, ведь метко стрелять просто, вот вы пальцем укажите на предмет, а после проверьте, и закрепите привычку. У меня выходило хорошо. Вот не понимаю, отчего в фильмах из конца века даже солдаты или полиция из пистолета стреляют, держа двумя руками на уровне глаз? Нас учили, что когда враг рядом, надо уметь метко бить из любого положения, с правой, с левой руки, было даже такое, как заведя правую руку себе за спину, выставить ствол из-под левого локтя! Конечно, вдаль надо уже целиться, но до трех метров стрелять надо только так.

Первому в живот, с двух шагов, враг даже не успел ничего понять: я глаза подняла и встретилась с ним взглядом одновременно с выстрелом. Второй, который подступал левее, хотел метнуться за тело своего оседающего приятеля – не успел, поймал вторую пулю. И я знала уже, что не промахнулась, сразу резкий поворот («сенсей» Логинов называл это маэ-тэнкан, айкидо, простите, русбой – для непосвященных), хорошо, что не на каблуках, туфельки простые, и земля твердая, не скользко и не грязно. Помня, что третий позади – самый опасный, руки в карманах, на пистолете, и мы как мишени перед ним! Причем поворот со смещением, при этом еще приседаю и сталкиваю Михаила Петровича с возможной линии огня, еще лучше, чтобы он упал – а третий уже набегает, но не стреляет, а чем-то замахивается. Не достанет: два шага против пистолета – это очень много!

А браунинг я чищу, смазываю, пристреливаю, как положено, Чтобы быть абсолютно уверенной, что знакомое оружие не подведет. Стреляю дважды, туша врага закрывает свет и падает на меня. Я барахтаюсь под ней, пытаюсь вывернуться, и тут слышу глухой удар. Михаил Петрович держит тяжелый «стечкин», а у последнего врага затылок в крови. Затем мой Адмирал пинком спихивает в сторону обмякшее тело и помогает мне подняться. Нет, мы не стали обниматься и целоваться, как в каком-нибудь фильме – сначала я огляделась по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии угрозы. Вижу, сзади бежит кто-то, и с другой стороны тоже. Я пистолет наизготовку, они кричат:

– Не стреляй, Анка, свои!

Всматриваюсь – точно, сержант ГБ Левин, второго фамилию не помню, но тоже лицо знакомое.

И тут на меня накатило. Просто я представила, что бы случилось, если бы его, единственного человека в СССР, на Земле, в этом времени – и убили бы, и у меня на глазах. И мне стало так страшно, как не бывало никогда. Михаил Петрович после рассказал, что я орала на бедных сержантов, как пьяный боцман, да такими словами… А они оправдывались:

– Да мы, товарищ лейтенант госбезопасности, имели приказ лишь следить за этими, конечно, вмешались бы, если что…

– Это когда товарища Лазарева убили бы?

После подъехал мотопатруль, четыре бойца на «додже», рация и пулемет. С десяток таких патрулей ездят сейчас по всему городу, следят, не намерены ли немцы бунтовать, ну и конечно, надзирают за порядком. Этих грузите – нет, сначала вас, товарищ Лазарев, приказано в безопасное место, ну а их сейчас другие заберут. Второй патруль появился, не успели мы отъехать, тела покидали в кузов – живы ведь были, все трое! Тот, которого угостил Михаил Петрович, был в отключке; второй стонал – пуля в печень, вот повезло же; третий очнулся, смотрел волком, и один раз даже выругался, но не по-немецки, как я ждала, а по-английски. Никакой медпомощи им не оказывали – впрочем, когда их уже погрузили, один из солдат вроде бы полез туда с медицинской сумкой.

А после был долгий допрос у дяди Саши, товарища Кириллова, с написанием подробного отчета, что заняло весь вечер. И когда все завершилось, я спросила, кто это были.

– Ведь должна знать, от охраны Михаил Петровича вы меня не отстраните! Это немцы?

А дядя Саша ответил:

– Англичане, УСО. Формально союзники – но вы действовали абсолютно правильно, товарищ Смелкова, объявляю вам благодарность. – И добавил: – А еще отправлю представление на старшего лейтенанта ГБ, по совокупности всего, и за это дело тоже. Думаю, утвердят – а это уже равно армейскому майору, старший комсостав, так что и спросу будет больше.

– Служу Советскому Союзу!

– Да, и разрешаю оставить себе материал на платье, взамен этого.

А мое платье в горошек этот гад не только своей кровью измазал, но и порвал! Отстирать можно, а шов на видном месте смотреться будет как? Хотя если декоративный шнур пришить? И косынку снова потеряла, даже не помню где.

Вы Михаила Петровича убить хотели, сволочи? Так мне платья больше жаль, чем ваших поганых жизней!

Очередное заседание «мировой закулисы».

США,20 августа 1943 года

– Итак, господа, русская проблема становится все более серьезной, – заявил джентльмен аристократического вида. – Если Сталин счел себя собирателем исконно русских земель, тогда еще понятно – Польша, Проливы. Так ему и Пруссия нужна, как минимум Восточная!

– Строго говоря, эта земля тоже некогда входила в состав их империи, – заметил джентльмен с военной выправкой. – В результате войны русских с Фридрихом Вторым.

– И что? – спросил «аристократ». – Тенденция! Этот усатый не хуже своего оппонента жаждет загрести под свою руку все, что плохо лежит у его границ. Как он сказал финнам: «Где ступил наш солдат, там уже наша земля». Теперь он предъявил туркам по сути то же самое. Турецкий посол уже второй день оббивает порог Госдепа с мольбой о посредничестве. Самое пикантное, что британцы неофициально просят нас о том же.

– Наши предки поступали так же, – сказал военный. – Иначе Техас и Калифорния сегодня принадлежали бы мексиканцам. Но чем это грозит Америке? Если новая русская граница будет как при царях?

– Немцы вышли на моих людей в Швейцарии, – ответил «аристократ». – Как известно, они уже дважды применили в этой войне химическое оружие, против каких-то дикарей в Аравии и против бунтующей Варшавы. Теперь же гунны просят нас считать русских варварами, угрожающими Европе, а не цивилизованным народом. То есть…

Повисло молчание. Джентльмены просчитывали варианты.

– То есть сами гунны считают свое положение катастрофическим? – произнес молчавший до того джентльмен в ковбойской шляпе. – И не надеются без применения химии сдержать натиск русских? Кто конкретно вступил в переговоры?

– Люди от СД, – ответил «аристократ». – А значит, Гиммлер. Именно танковый корпус СС сейчас ведет с русскими тяжелейшие бои на подступах к Варшаве. Только благодаря этому повстанцы еще держатся – сборище всяких полицейских частей, брошенных на подавление бунта, по боеспособности сильно уступает ваффен-СС.

– Я категорически против, – вступил толстяк с сигарой. – Джентльмены, у меня тоже есть кое-что для вашего внимания. Копия письма Нимитца Кораблестроительному бюро, направленная в «Дюпон». Это касаемо той русской подлодки, секрет которой нам удалось наконец узнать.

Снова минута молчания. Шелест бумаги.

– И что? – спросил военный. – Если такая суперсубмарина есть у русских, ну значит, скоро появится и в нашем флоте. Если таково авторитетное мнение экспертов «Дюпона». И утверждения нашего Честера вполне обычны: «возможная революция в подводном флоте», «самое важное для подводника – свежий воздух и скорость», «необходимо как можно скорее развернуть наши работы в этом направлении». «Дюпон», конечно, уже считает будущую прибыль?

– А вы внимательно прочтите, – отрезал толстяк. – «Если будут решены чисто технические проблемы». Там на две страницы рассуждений, насколько важны для машинной установки боевого корабля надежность, безопасность, удобство эксплуатации, причем с учетом боевого воздействия противника и недостаточной выучки персонала. Конечно, все технические проблемы решаемы – будь иначе, мы бы сейчас ездили на лошадях и жили при свечах. Но «Дюпон» готов взяться за их решение, а русские уже решили, раз их корабль построен и реально воюет! Это что-то говорит о состоянии их химической промышленности и науки? Там ясно сказано, что применяемое на суперподлодке топливо по сути уже химическое оружие, и весьма не слабое. И если русские могут позволить себе сжигать это сотнями тонн в одну заправку своей стальной рыбки, то, наверное, им хватит и на бомбы, что полетят в ответ на немецкие города?

– С вашей помощью? – усмехнулся «аристократ». – Сколько вы им уже продали? В том числе, насколько мне известно, и для химического производства?

– Эти товары есть в запрещенном списке? – резко спросил толстяк. – Тогда простите! Торговать с союзником все же честнее, чем с гуннами, с которыми мы, между прочим, воюем. А ведь было соглашение…

– А при чем тут гунны? – показно удивился «аристократ». – Швеция не входит в Еврорейх, насколько мне известно.

– Хотите, чтобы это завтра попало в газеты? Кому через подставных лиц принадлежит одна шведская фирма? Так и вижу заголовок: «Шведские “студебеккеры” на службе вермахта».

– Господа, может, это решим позже, в рабочем порядке, – вмешался военный. – А сейчас все-таки о русских? Я так понимаю, немцы интересуются, не будем ли мы против, если они немного потравят этих славян, как итальянцы эфиопов?

– Вот только русские не эфиопы! – возразил толстяк. – Мои люди, вернувшиеся из России, рассказывают интересные вещи. Например, что их солдатам и населению раздают памятки, где самым подробным образом расписано, как действовать при применении зарина, признаки заражения местности, стойкость в разных погодных условиях и тому подобное. Сразу после газовой атаки Варшавы – но ведь это надо было еще напечатать? А что вы скажете насчет «Инструкции по фильтро-вентиляционной противогазовой установке танка Т-54»? Как мне разъяснили, кроме фильтра нужна еще герметизация, причем быстрая – то есть их новые танки изначально были приспособлены для химической войны? Нужны еще свидетельства, что, во-первых, русским отлично известно, что такое фосфорорганика, во-вторых, они наверняка располагают ею сами, и в-третьих, имеют в готовности средства защиты, в отличие от эфиопов? И после этого вы считаете, что применение немцами химии сразу переломит ход войны в их пользу? А если будет наоборот – русские города для люфтваффе сейчас так же недостижимы, как Горький – все помнят, что там было недавно? А вот русские успешно и массированно бомбили Кенигсберг два дня назад, причем не их «крепости» Пе-8 и не «митчеллы», а фронтовые бомбардировщики Ту-2. И если на Берлин, Лейпциг, Дрезден, Гамбург завтра начнет падать русская химия, угадайте, чем встретят вконец озверевшие немцы наших парней, когда они, надеюсь, все же войдут в Германию? Да и в Лондоне я бы в это время находиться не хотел – ну это проблемы англичан.

– Пожалуй, вы правы… – произнес военный. – Тогда сам факт этих переговоров говорит, что у немцев после чисток больше нет адекватных людей. Только фанатики не придают значения, что именно Германия помогла России развернуть производство химического оружия, это известно всем военным аналитикам. И ждать, что русские не ответят, глупо. Предлагаю сказать гуннам, что использование ими боевых отравляющих веществ против русских вызовет ответные меры, от которых гарантированно исчезнет немецкое население. Мы не заинтересованы в продвижении коммунизма по Европе, но большей помощи этому, чем задуманное немцами самоубийство, и представить нельзя. Пусть это оружие останется средством исключительно для внутреннего употребления – против бунтующих туземцев и всяких там бандитов-повстанцев. Но ни в коем случае не для поля боя.

– Принято, – после некоторого раздумья согласился аристократ. – Ну а турки?

– А что турки? – удивился «ковбой». – Или мы собрались за них воевать с Россией? Я понял, что вопрос стоит так: какие уступки мы можем стребовать с русских за свое одобрение этого их шага. Точно так же и поляки. Или кого-то здесь заботит интерес малых стран?

– Что поделать: кому-то не повезло оказаться у берлоги русского медведя, – заметил «аристократ». – Но все же, какая муха укусила Сталина, что он так ополчился на бедных турок? Может, они и нарушали нейтралитет, но точно не представляли для русских угрозы!

– Могу предположить, что виновата война «ястребов» и «голубей» в окружении русского Вождя, – сказал военный. – Отчего Сталин не поддерживает ни одну из партий? Потому что он сам, как и «голуби», государственник, ратующий за укрепление и обустройство собственных владений, в том числе, конечно, посредством разумного округления их границ – но в то же время достаточно умен, чтобы видеть – «ястребы» правы: если Еврорейх не добить сейчас, сделать это после будет трудно, если вообще возможно. Но после, когда военные на волне побед станут слишком сильны, это будет для Сталина большой проблемой. Его беспокойство показывают недавние реформы русской армии – не тактика и оружие, это в войну обычное дело, но и возврат к былому имперскому началу, такие черты, как погоны, новые звания, славное военное прошлое, даже дозволенность прежних царских наград – все, что еще недавно искоренялось, как противоречащее идее мировой революции. Вряд ли военные в восторге – но и «голуби» тоже, а восстановить против себя обе партии сразу Сталин не может, опасаясь быть свергнутым. Поэтому он пытается угодить всем, что очень хорошо видно. Так захват Проливов – это давняя мечта всех русских царей и краеугольный камень их политики. Польша также когда-то была под русской властью, а вот сохранение независимой Финляндии – это явная уступка «голубям».

– И как это можем использовать мы? – спросил «ковбой».

– По вопросу о Проливах Сталин не отступит. Потому что это обманет ожидания обеих партий, и скорее всего, нарушит какое-то достигнутое соглашение в русских верхах. Для Сталина это вопрос личного выживания – и потому я не завидую туркам, которые приедут на переговоры в Москву точно так же, как чехи в Берлин в тридцать восьмом – затем лишь, чтобы выслушать свой приговор.

– Но турки могут сопротивляться, – заметил «аристократ». – У них все же есть достаточно многочисленная армия и укрепления перед Босфором. Война может затянуться, а там и русские не захотят связывать свои значительные силы на долгое время. Как было с финнами три года назад…

– И где эти финны теперь? – спросил военный. – Русские играючи вышвырнули их за прежнюю границу. У них теперь совсем другая армия, и если они так легко взломали Днепровский вал, весьма высоко оцениваемый и нашими экспертами, то, думаете, их надолго задержат какие-то турки? Несколько дней, максимум неделя, и русские в Константинополе. А в Москве ходят упорные слухи, и даже какие-то намеки в русских газетах, что Сталин задумал сделать из Константинополя подобие православного Ватикана. С учетом изменившихся отношений их Церкви и коммунистов, в это можно поверить.

– В итоге, вам не кажется, что на смену одному монстру мы сами растим еще более страшного? – спросил «аристократ». – И как сказал мне старина Уинни, «Сталин – собиратель земель может быть гораздо опаснее разжигателя мировой революции». Вам не кажется смешным, что мы думаем сейчас об его интересах?

– Не кажется, – отрезал толстяк. – Потому что не думать об интересе того, кто силен, как минимум невыгодно. А то и опасно. Кроме того, новая империя СССР, включенная в мировой порядок и торговлю, будет для нас гораздо более безопасна, предсказуема и управляема, чем красный СССР, ниспровергатель этого порядка. При всей силе и амбициях – вспомните царскую Россию! Если Сталин захочет короноваться, это будет головной болью Англии, мы же этот шаг должны только приветствовать.

– Но геополитика, – заявил «аристократ». – Есть разница, силен или слаб будет наш сосед и возможный конкурент. Я бы все ж позаботился, чтобы он не имел значительной промышленной и военной мощи. И не упустил бы случай разыграть против русских турецкую, польскую карту – какие есть еще? Или вы хотите сдать им Европу?

– А вы хотите оставить ее Еврорейху? – огрызнулся толстяк. – Представьте, что русские завтра заключат с Гитлером мир. И мы останемся один на один с Рейхом, по экономической и военной мощи равному нам, да еще с японским союзником, с которым мы, между прочим, воюем! Причем в отличие от СССР, нашего возможного конкурента и врага в будущем, Еврорейх наш враг и конкурент сейчас! Да, он получил от русских несколько очень чувствительных ударов – но пока не смертельных, и чисто номинально по всем показателям превосходит СССР. Да, пока Еврорейх – это довольно рыхлое образование, но что мешает ему завтра стать стальным монолитом, подобно новому Риму? Все империи начинали так. Смысл разыгрывать турецкую или какую-то еще карту – если с последствиями придется разбираться нам самим? Вы были бы правы, если бы наши войска стояли на Рейне, и гунны готовы были стать нашим покорным вассалом против русских орд. А пока что мы имеем перед собой абсолютно реального претендента на мировое господство. Проблемы надо решать по мере их поступления – или вы думаете иначе? Я уже молчу про прибыль – вам известно, что сейчас целых восемь процентов промышленных мощностей Америки занято выполнением русских контрактов?

– Следует ли из ваших слов, что когда мощь Еврорейха будет сломлена необратимо, нашим главным противником станут русские? Ну, не считая япошек, конечно, – спросил «аристократ». – И где же этот крайний рубеж продвижения русских орд?

– Полагаю, там, где дальнейшее наступление русских на запад грозит самому существованию Еврорейха, – сказал военный. – Так, Сталинград, Днепр – это не смертельно, солдаты вместо погибших вырастут снова – война на русской территории; а у Рейха ресурсы и промышленность всей Европы. Даже Висла – это лишь выплюнуть чрезмерно съеденное, что не успели переварить. Но Одер – это уже будет категорически неприемлемо. Пусть Сталин заберет Польшу, дальше на запад его пускать нельзя.

– И как мы это сделаем? – спросил «ковбой». – Погрозим русским пальцем? Или…

– Или, – кивнул военный. – Думаю, гунны не самоубийцы? Надеюсь, тогда они не откажутся открыть нам фронт. И уже наши парни встанут на западном берегу Одера.

– Электорат не поймет, – произнес «аристократ». – Тогда надо начинать обработку общественного мнения уже сейчас. Как и зондаж почвы у немцев, на предмет сепаратного мира.

– Сепаратного мира не будет, и войны с русскими тоже, – заявил военный. – Будет капитуляция гуннов, которую примем мы, и по праву победителя займем территорию. Может быть даже, встреча на Одере будет дружеской, приветственные объятия, обмен жвачкой и сигаретами – вы хорошо поработали, русские парни, а теперь идите домой. Не будут же русские объявлять войну своим союзникам, тем более что и гунны не останутся в стороне!

– Гитлер никогда на такое не пойдет.

– А кто будет о чем-то договариваться с этим бешеным ефрейтором? – спросил военный. – В Германии найдутся более вменяемые фигуры. Которые уже устроили один заговор против обожаемого фюрера, и сделают на бис. Надеюсь, что гестапо выловило не всех?

– И вы считаете, гунны капитулируют перед нами? После, скажем так, отсутствия успехов наших войск?

– А у них будет выбор? – усмехнулся военный. – И в ту Великую Войну они также капитулировали, имея фронт на чужой территории. Когда русские орды подступят к Берлину, самому тупому немцу будет ясно, что лучше сдаться цивилизованным белым людям, чем кровожадным азиатам – так, кажется, называет русских Геббельс? Конечно, военный успех нам очень бы не помешал – но ведь у нас еще достаточно времени? И когда Еврорейх обломает все зубы на русском фронте, тогда и мы вцепимся в спину уже ослабленному врагу. Вот для чего нам нужен плацдарм в Португалии, хотя большинство голосов в Комитете Начальников Штабов за то, чтобы скорее убрать оттуда наших парней. Но если завтра потребуется вступить в Европу, должен же для этого существовать исходный рубеж? Или прикажете высаживаться где-нибудь во Франции на необорудованный берег, под немецкими снарядами – вспомните Дьеппский рейд и прикиньте уровень наших потерь!

– Ну, может быть… – произнес «ковбой». – Тем более другого военного плана не существует. А что будет с землями восточнее Одера, с Польшей, Румынией, Венгрией, Болгарией, кто там еще есть? Как мы будем загонять русского медведя назад в берлогу и ставить кордон, чтобы не вырвался без дозволения?

– Очень просто, – сказал «аристократ». – Согласитесь, что всякое изменение границ должно определяться не одним правом силы – по крайней мере, так принято в цивилизованном мире. И Сталину будет дозволено взять лишь то, что решит международная конференция, созванная по окончании войны как раз по этому вопросу. Вплоть до возвращения к границам тридцать девятого года – нет, это лишь на случай, если русские поведут себя очень плохо. Если же они окажутся разумными людьми, то мы вполне можем по справедливости отдать им то, что они захватили у поляков, ну и кусок какой-нибудь Румынии. Русские же не пойдут против авторитетного мнения всей мировой общественности?

– И где вы увидели эту «общественность»? – спросил толстяк. – Вот только не надо говорить о каком-то решающем мнении всяких там Швеции с Голландией, ну а про Китай, Сиам и Гондурас даже упоминать не стоит. Все решать будут исключительно великие державы. Но Германия, Италия, Япония и Франция тоже не в счет, не собираемся же мы дать право голоса тем, кого будем стричь? Я даже в позиции Англии не уверен, что «кузены» поддержат нас во всем, у них всегда есть свой интерес. И кто остается – мы и русские?

– Мы и многочисленный хор более мелких игроков, – ответил «аристократ». – По отдельности они, конечно, пыль, но все вместе, выступающие в нашу поддержку… Русские всегда, даже выигрывая войны, проигрывали мир. Именно потому, что очень опасались, «что скажет Европа». Не думаю, что сейчас будет иначе.

– Надейтесь! – сказал толстяк. – Вот только что вы будете делать, если Сталин все же не примет наших условий? Думаете, что преуспеете больше, чем Гитлер?

– А вы посмотрите на это. Фотография Варшавы, снятая самолетом-разведчиком. Как видите, даже не лунный пейзаж Вердена и Соммы, а что-то вовсе невероятное. Даже трудно поверить, что здесь совсем недавно стоял город. Это при том, что от немцев работала исключительно фронтовая авиация и артиллерия. И такое же количество боеприпасов наш воздушный флот, уже размещенный в Англии, сбрасывает за один вылет. Вот что будет с любым городом страны, посмевшей нас не послушать.

– Интересно, гунны думали так же, прокладывая курс на Горький?

– У них было меньше сотни двухмоторных «юнкерсов». У нас будут тысячи «летающих крепостей». Этого хватит, чтобы пробить любое ПВО.

– И отчего же все это не обрушивается на Рейх?

– Пока еще есть время копить силы. И совершенствовать оружие. Очень скоро в строй встанут истребители, способные сопровождать «крепости» на всем маршруте. И бомбардировщики совершенно нового типа, способные дотянуться из Англии хоть до Сибири и абсолютно неуязвимые для любой противовоздушной обороны. Вы не летчик, вам трудно представить, что такое шестьсот километров в час на высоте семь миль для самолета класса «летающая крепость». Хотя эти великолепные машины, не имеющие равных ни у кого, уже называют «суперкрепость», Боинг-29.

– Я слышал про эту стратегию, – вставил слово «ковбой». – Как звали того итальянца… Дуэ? Про «эскадры воздушных линкоров», способные решить исход любой войны. В принципе, деловой подход – уничтожение гражданского населения врага выходит намного дешевле, чем того же количества вражеских солдат на фронте.

– Неэффективно, – сказал толстяк. – Ну, разнесете вы кого-то в пыль. И что вы будете делать после с трупами и руинами, как извлечете из них прибыль? И мне искренне жаль тех наших парней, которые все же погибнут, пусть даже в немногих сбитых самолетах или при оккупации территории в стычках с бандами партизан. Зачем действовать гангстерскими методами, если того же можно добиться законным путем, без крови и риска, зато с доходом? Конечно, большая дубинка за спиной будет необходима как мера страховки – но не надо размахивать ей без нужды и портить игру деловым людям. Зачем воевать, если русский вопрос можно решить гораздо эффективнее, безопаснее и с хорошей прибылью? Джентльмены, вы, кажется, не понимаете, куда катится этот мир. Впрочем, новые реалии даже для старины Уинни не видны – судя по его истерике по поводу того, кому достанутся Проливы!

– Так, может, поделитесь открывшейся мудростью? – с иронией спросил «аристократ». – Если, конечно, это не коммерческая тайна?

– «Осел, груженный золотом, возьмет вражеский город вернее своей армии», – и эта истина была известна еще какому-то древнему греку. Применительно к нашим реалиям, что выгоднее – завоевать какую-нибудь Нигерию, потратив уйму денег на строительство там какой-то цивилизации, на усмирение недовольного населения, на поддержание какой-то его жизни, чтобы оно там не передохло, и, подведя баланс, оказаться в убытке, зато гордиться, что над этой землей развевается наш флаг? Или оставить туземной власти все издержки и проблемы с собственным электоратом, а только стричь прибыль, ну самую малость подкрепляя свои требования большой и тяжелой дубинкой карательного корпуса, с визитами раз в несколько лет?

– Это понятно, но при чем тут русские? СССР все же не Гватемала.

– В некотором отношении, именно она, – усмехнулся толстяк. – Не более чем какая-нибудь Верхняя Вольта с большой и, пожалуй, очень неплохой армией. Но вот касаемо возможности удовлетворить товарный спрос даже своего собственного населения – именно на уровне Гватемалы. Уинни, да и кое-кто из вас, джентльмены, обеспокоены, возьмут ли русские Проливы, Польшу, Румынию, да хоть даже – предположим! – всю Европу. Но даже русским большевикам не удалось вывести человеческую породу, которая не потребляла бы – а уж европейцы привыкли к более высокому уровню жизни. Что будет – да взгляните сейчас хоть на Канаду или Австралию. Ведь Гитлер был абсолютно прав, считая, что в случае войны Британия не сумеет одновременно прикрыть метрополию от вторжения и обеспечить свои коммуникации по всему миру! А населению нужно есть, одеваться, да много чего еще. В итоге, некий мистер Смит из Монреаля или Мельбурна может искренне считать себя патриотом Британской империи – но если он потребляет наши, американские, товары, в своем бизнесе завязан на американских контрагентов и благополучие его и его семьи зависит от климата на Уолл-стрит, а не в Сити, чьим патриотом будет он на деле? После войны мы скажем разоренной и голодной Европе, что можем всех накормить, поставить товары по приемлемой цене – что тогда будет с любым правительством, посмевшим возразить? Мир меняется, джентльмены – и начертание границ уже не столь важно. А вот чей рынок эта территория – имеет значение много больше.

– Вы оптимист, – заметил «ковбой». – Для этого необходимо, как минимум, чтобы та сторона приняла ваши правила. А это невозможно без принуждения – чтобы Гватемала и Панама стали тем, что сейчас, потребовались экспедиции нашей морской пехоты. А вам напомнить Парагвай девятнадцатого века, как его пришлось приобщать к свободе торговли?

– А вы вспомните Китай того же девятнадцатого века, – парировал толстяк. – И чем кончились монополия торговли и пошлины для него? А ведь тоже были претензии на мировую державу! Теперь представьте, что во время Опиумных войн Китай не оказался с Англией один на один, а пользовался бы поддержкой некоей европейской державы, также воюющей с британцами и поставляющей китайцам современное оружие. Тогда Китай, имея пушечного мяса в десятки раз больше, чем Англия, вполне мог выиграть, и даже, допустим, захватить британские колонии – Индию, Малайю, что там еще? И что бы он делал с захваченным, чьи бы товары очень скоро заполнили те рынки – китайские или неназванной европейской державы? Вот мое видение, что такое Россия сейчас, и оттого я спокойно смотрю на всякие страсти по поводу Проливов. Кто бы ни победил, сливки снимать все равно будем мы!

– Это большевики, – сказал «аристократ». – Открыть свой рынок для наших товаров – они не пошли на это даже когда у них был голод, в двадцать первом году. И кто помешает им установить таможенные пошлины, защищая свой рынок?

– Уже не большевики, – возразил толстяк. – Не идейные разрушители старого мира, они могли бы доставить проблемы. Но ведь Сталин явно сворачивает на прежний курс, строит подобие империи, то есть будет играть по общемировым правилам, хочет он того или нет. Однако прежде закончим с Европой. Вы согласны, что защищать таможней рынок имеет смысл, когда наличествует свой производитель – ну а если его нет, или он явно слаб, не может обеспечить весь спрос? Если русские попробуют ответить на наше предложение «железным занавесом» хоть по всей границе континентальной Европы – получится не успешнее, чем подобная же мера Наполеона. А уж сколько им придется потратить, чтобы удержать недовольных сателлитов в своей орбите! Если они глупы, то попробуют – и очень скоро в занятой ими Европе будет такой порядок, что Гитлер покажется добрым самаритянином: единый военный лагерь, всеобщая бедность, все ходят строем и работают за миску похлебки и койку в бараке – в отличие от Еврорейха в мирное время, когда «завтра» не обещано ничего! И как вы думаете, надолго ли их хватит? Ну, а если умны, то сразу уйдут в глухую оборону, по своей прежней границе. Я слышал, их народ терпелив, в отличие от европейцев, сумеет вытерпеть еще сколько-то лет.

– А если русские нападут на нас, как Гитлер? – спросил военный. – Это был бы выход для них.

– Не нападут, – уверил толстяк. – Как минимум лет двадцать мира нам гарантированы. После одной мировой войны без передышки влезать в другую – это даже для русских чересчур. А через двадцать лет нам воевать будет не с кем. Сталин сделал громадную ошибку, отказавшись от идеи мировой революции. Может быть, тактически это было верно, но в долгосрочном плане? Если нет идеи, нет цели, то зачем тогда отказывать себе во всем? Причем самым слабым звеном будет элита. Как показывает наша вековая практика торговли и дипломатии с варварскими народами, бусы и зеркальца вождям и детям вождей – в обмен на золотой песок. И как негритянские царьки посылали своих чад на учебу в Оксфорд или Сен-Сир, гордясь этим – так и русские всегда оглядывались на Европу. Их цари женились исключительно на германских принцессах, их «высшее общество» ездило отдыхать в Ниццу и Баден-Баден. Вы сомневаетесь, что их элита, имея на то возможности, откажется от высшего уровня жизни, «зеркалец и бус», которые мы им продадим за бесценок? Даже если сам их вождь Сталин и его ближние соратники – это тупые фанатики, как монахи-аскеты, во имя чего их преемникам и детям нести такой обет, если нет высокой идеи?

– Вы предлагаете нам ждать, пока у русских сменятся поколения? – заметил «ковбой». – Простите, но капитал должен приносить прибыль сейчас!

– А это самый худший для нас сценарий, джентльмены! – сказал толстяк. – Основанный на предположении, что Сталин понял то, что пока неочевидно даже такому зубру, как Уинни. Если же он мыслит как некоторые из нас, задача сильно упрощается. Он измеряет мощь и благополучие силой своей армии, которая действительно хороша – так бык тоже сильнее человека, однако в нашей воле и запрячь его в плуг, и пустить на мясо. Пусть русский Вождь сидит в Кремле и смотрит на марш своих железных легионов или краснознаменные демонстрации покорного народа – но если вы хотите стать частью мировой цивилизации, играйте по правилам, первое из которых – это свобода торговли! Кто-то сомневается, что по финансам и товарной массе мы превосходим русских настолько же, как какую-нибудь Бразилию? Ну а когда мы будем контролировать все денежные потоки в стране, кому тогда будет принадлежать реальная власть?

– Сталин не уступит.

– А что Сталин, – усмехнулся толстяк. – Он ведь, по сути, реликт ушедшей эпохи, как динозавр. Это было между двумя Великими Войнами, все государства грешили диктатурой, даже такие мелкие, как Албания или Эстония. Но грядет новый мир, где у Америки не будет конкурентов, с гибелью Еврорейха, а вместе с ним и независимой европейской промышленности и рынка. И тогда диктаторы, если только это не «карманные», во всем послушные нам марионетки, будут быстро сходить со сцены, ведь диктатор все ж величина непредсказуемая, мало ли что ему в голову придет – толпой в этом отношении управлять легче: «Хлеба и зрелищ», – со времен Рима никто не придумал лучше. Так что примите еще одно мое предвидение, джентльмены: наступает эпоха революций, но не опасных нам, а совсем наоборот. За свободу торговли, свободу слова, свободу парламентаризма – что еще мы можем купить с потрохами, к нашей выгоде?

– А если процесс выйдет из-под контроля? – усомнился «аристократ». – И начнется уже за свободу вообще? Так дойдет до того, что ниггеров и содомитов потребуют уравнять в правах со всеми. А кто-то и коммунизма потребует, воодушевившись лозунгами и красным цветом знамен.

– А отчего революция должна быть обязательно «красной»? – удивился толстяк. – Пусть будет любого другого цвета, хоть желтой или голубой!

Берлин, Рейхсканцелярия. 20 августа 1943 года

– Я спрашиваю у вас, господа, кто вы? Отважные германские рыцари, последняя надежда арийской расы – или сборище трусливых ублюдков, испугавшихся какой-то орды славянских дикарей?

По вашим же докладам, в Рейхе под ружьем стоят десять миллионов человек! Это считая последние чрезвычайные «французские» наборы Моделя, вместе с военизированными трудовыми частями и Арабским Легионом. Никогда еще Германия не имела такой силы, ни в тридцать девятом, ни в сорок первом, и вы смеете отступать, вместо того, чтобы принести мне победу?

Так не обманите же надежд – моих и всей арийской расы! Если русские прорвутся за Вислу и не будут разбиты – я буду считать всех вас изменниками, забывшими о воинском долге! Вся Европа работает на вас, снабжая оружием, ради чего я заставил страдать от нехватки самого необходимого наших жен и детей. От вас теперь зависит, как скоро мы компенсируем их лишения взятой добычей!

Висла должна стать неприступным рубежом! И, в отличие от Днепра, там станут исключительно германские войска, где не будет предателей! Я категорически запрещаю использовать германские дивизии в арьегардных боях восточнее Вислы – для этого у вас в достатке частей из унтерменшей.

Почему до сих пор не усмирена Варшава? Что значит десять тысяч английских десантников с танками и артиллерией? Так пошлите туда еще несколько дивизий французов, если уж их нельзя использовать против русских. Через неделю жду от вас доклад, что Варшавы больше нет. И пленных тоже.

Двадцать три года назад русские орды, так же рвущиеся на запад, были разбиты на Висле поляками, которых мы победили за месяц! И вы будете убеждать меня, что германскому солдату не по силам совершить то, что сделали поляки? И после мы не заключим мир, как Пилсудский – мы пойдем на Москву, загоним русских за Урал в дикие сибирские леса, где им самое место. Мы не подарим им жизнь, даже в качестве наших рабов! Посмевшие сопротивляться германскому владычеству должны быть истреблены – и будут истреблены!

Кенигсберг, заседание военного трибунала.

20 августа 1943 года

– Обер-лейтенант Фогель, вы признаете, что, пребывая дома в отпуску, в разговоре со своей матерью Мартой Фогель советовали ей «как можно скорее избавляться от восточных рабов, уступая соседям за любую цену, и ни в коем случае не брать новых», поскольку русские скоро войдут на территорию Рейха и будут беспощадны к тем, кого уличат в жестоком обращении со своими гражданами? И что вы сомневались в способности германской армии остановить это вторжение на границе Рейха? А также рекомендовали госпоже Фогель продать имение и переехать куда-нибудь в Баварию или Рейнскую область?

Вы приговариваетесь к лишению звания и наград и искуплению своей вины в штрафном батальоне Остфронта.

Госпожа Марта Фогель, благодарю вас за разоблачение скрытого врага фюрера и Рейха!

Христиан Десятый (король Дании в годы Второй мировой войны).

Из воспоминаний, опубликованных в Лондоне, в 1975 году (альт-история)

Видит Бог, я не был виноват в случившемся!

Мы были маленькой и мирной страной. Богатой, сытой, спокойной, с тихой и размеренной жизнью. Европейской страной с древней историей и высокой культурой, с миролюбивым и аккуратным населением. Наша армия была скорее чем-то вроде атрибута, не иметь который страна не может – когда давно нет войны, содержание войска кажется обременительным, а военная служба совершенно не престижной и не доходной. Но мы считали, что в наш просвещенный век можно обеспечить безопасность страны посредством разумной дипломатии, и иметь вооруженную силу, лишь достаточную для предотвращения случайных нарушений нашего нейтралитета, а не для полноценной обороны.

Когда-то давно мой воспитатель на занятиях историей читал мне книгу о Тридцатилетней войне: «Город был взят и подвергся самому ужасному разграблению. Солдаты убивали жителей и поджигали дома, просто для потехи. Женщин насиловали на глазах мужей и отцов, детей насаживали на пики и живыми бросали в огонь. «Пусть веселятся три дня, – сказал полководец, – надо же вознаградить солдата за его труды и опасности»», – эпизод из той войны Протестантской Унии с Католической Лигой, когда германские ландскнехты герцога Тили взяли штурмом германский же город Магдебург. А какая военная необходимость была у просвещенных мореплавателей поступить так с Копенгагеном, причем дважды? Во имя чего немцы сделали точно такое с бельгийским Лувэном совсем недавно, в 1914 году? Мне говорили, что монарх должен быть прежде всего полководцем. Но история войн, преподанная мне, сделала из меня самого убежденного пацифиста. Война – это не подвиги и слава, а огонь и смерть, беды и страдания. И я имел самое твердое намерение любой ценой избежать участия Дании в любой войне! Быть как Швеция или Швейцария – никому не угрожаем, ни на что не претендуем – и зачем кто-то будет с нами воевать?

«Германская империя и королевство Дания ни в каком случае не шагнут к войне или к другому виду применения силы друг против друга», – так было записано в Пакте о ненападении, заключенном в мае тридцать девятого. Кто мог знать, что для этих грубых тевтонов подписанный ими договор был не более чем клочком бумаги? Я даже не хотел верить, когда мне сообщили утром девятого апреля 1940 года, что немцы вторглись на нашу территорию, а их самолеты бомбят наши мирные города! А когда я собрал своих министров во дворце Амалиенборг, и мы совещались, что делать, в зал вдруг ворвались немецкие солдаты, высадившиеся в порту. После чего мне осталось лишь капитулировать и сказать их командиру: «Вы, немцы, опять совершили невероятное, и следует признать, это было проделано великолепно!» А также высказать надежду, что Дания займёт своё место в Новой Европе, и датский народ ожидает, что при новом европейском порядке сохранит свою самостоятельность.

А что нам оставалось делать? Мы были в положении мирного обывателя, которому бандит приставил нож к горлу. И сопротивляться означало бы, что нас не только ограбят, но и убьют.

Первые годы оккупации были довольно мягкими. Немцы почти не вмешивались в наши внутренние дела, и оставалась надежда, что так будет до завершения войны. И видит Бог, я и моя семья терпеливо разделяли со своим народом все тяготы и лишения. Все изменилось 15 августа 1943 года, когда мне передали приглашение, а по сути – приказ, прибыть в Берлин на встречу с Гитлером. Не скрою, мне было страшно – говорили, что я не вернусь оттуда живым. Но отказаться означало не выполнить свой долг правителя.

Фюрер показался мне очень неуравновешенным человеком, возможно, даже психически нездоровым, в то же время от него, казалось, исходила какая-то темная энергия, подчиняющая чужую волю. Он то говорил тихо, и даже вежливо, то беспричинно срывался на крик, извергая угрозы. Он начал с восхваления наших предков, викингов, когда-то державших в страхе всю Европу и облагавших данью Англию – «бесспорно, это были люди истинно арийской расы!» – затем перешел к необходимости столь уважаемой нации, как датчане, занять по справедливости положенное им место в Еврорейхе.

Тут следует сделать маленькое пояснение. Под Еврорейхом обычно понимают весь лагерь европейских стран, союзных Германии в ту войну. Однако юридически это было первоначально лишь соглашение между Германией и Францией, некое подобие конфедеративного договора, в который после были включены Бельгия и Голландия – а вот, например, Италия, Венгрия, Румыния, Испания формально считались союзниками Германии, а не частью Еврорейха. Вступление в Еврорейх полноправным членом давало определенные привилегии как населению присоединенной страны, так и ее промышленности и торговле – но требовало полного отказа от суверенитета, низводя прежнюю власть до уровня чиновника, назначаемого Берлином, а главное, ставило обязательным условием участие в войне, с непосредственной отправкой своих солдат на фронт.

Гитлер продолжал свой монолог, как будто произнося речь. «Такая страна, как Дания, нуждается в гораздо более сильной армии для охраны своего суверенитета и своей территории, – сказал он с пафосом. – При населении свыше четырех миллионов может быть мобилизовано двести тысяч человек, что составляет тринадцать полнокровных дивизий, причем их оснащение, вооружение и подготовку Германия берет на себя. А от вас же, смелые потомки викингов, требуется лишь защищать свою территорию от азиатских орд. Неужели вы забыли, что Дания исстари владела русской Эстляндией и Таллинн означает «датская крепость»? Так восстановите свои законные права, пошлите туда свою армию, это будет ваш вклад в общее дело Еврорейха».

В то время московское радио еще не вело передачи на датском языке – но мы могли слушать их на французском и немецком. Даже если половина сказанного там было пропагандой, ужасы Восточного фронта совершенно не стоили весьма сомнительного владения той землей. И пленные французские солдаты ругали своего Петена: «Старый идиот, надеялся, что рабство и позор капитуляции спасут от нового Вердена, так получи же при рабстве и позоре еще и Верден, причем на чужой проигранной войне!»

И когда Гитлер сделал мне то же предложение, что французам полгода назад, я сказал нет! Если у Германии довольно войск, чтобы установить по всей Дании жестокий оккупационный режим, так зачем ей нужны плохие солдаты, совершенно не желающие воевать в чужой земле и готовые при первом же случае сдаться или перебежать к русским? Тогда фюрер перешел на крик: «Вы, глупцы, сами избрали свою судьбу! Думаете, то, что у вас – это оккупация? Да вы «восточных территорий» не видели, с самым жестоким обращением с непокорными, расстрелами, взятием заложников, заключением в концлагеря! Слышали ли вы, что сейчас происходит в Варшаве? Взгляните на эти фото, что осталось от города – и наведением порядка там занимается особый полицейский корпус, уголовная шваль со всей Европы, и русские ренегаты, которых Советы даже в плен брать не будут. И в случае вашего отказа, после усмирения Варшавы, именно они придут в Данию – зная, что если будут недостаточно жестоки, то отправятся на Восточный фронт. Вот еще фото – что эти головорезы делают с бунтовщиками!»

И тут я испугался. Увидев то, что очень напоминало ужасы Тридцатилетней войны, о которой мне читал воспитатель. Мне было страшно представить, что это будет завтра в Датском королевстве, и такой чистый и уютный Копенгаген превратится в разрушенную и сожженную Варшаву. Я дал согласие – и видит бог, у меня не было другого выхода!

Так было во все времена – мужчины должны погибать, чтобы остались живы женщины и дети. Как в городе Кале, осажденном англичанами, когда горожане, измученные голодом, хотели сдаться, английский король заявил, что пощадит население, если шесть самых уважаемых граждан придут к нему с ключами от городских ворот и веревками на шее – и нашлись шестеро, отправившихся на верную смерть. Теперь от меня требовали жертвоприношения двухсот тысяч жизней молодых датчан – в уплату за жизнь и благополучие всего датского народа. Что я мог ответить?

Так было принято то роковое решение – не по доброму согласию, но исключительно под давлением грубой силе. И не датская полиция проводила его в жизнь – после моего обращения к нации, уже немецкие жандармы хватали людей по домам и даже на улицах, в соответствии с заранее заготовленным списком. Немцам нельзя отказать в идеальной организованности – оказывается, все мужское население Дании подходящего возраста уже было учтено и разделено в списках на три категории: подлежащие мобилизации в армию, отправляемые на работу в Германию и остающиеся дома для работы на нужды войны. В наших силах было лишь скрасить мобилизованным их последние дни дома – всем были пошиты очень красивые мундиры с символикой викингов, выдана амуниция, продовольственный паек и устраивались торжества в их честь, праздничные проводы с парадом и оркестром. Кадры этого парада в Копенгагене, снятого германскими операторами, стали широко известны. Причем следует развеять одно заблуждение: русское название этого фильма – «Марш датских эсэсовцев», но наши солдаты не имели никакого отношения к СС, хотя их мундиры имели некоторое сходство, возможно, оказавшееся роковым – как известно, эсэсовцев русские в плен обычно не брали.

Судьба этих несчастных была ужасной. Понеся первые потери еще в дороге, на кораблях того злосчастного конвоя, атакованного русской авиацией, они прибыли в Эстляндию лишь затем, чтобы попасть под железный каток очередного русского наступления. Те, кому повезло быть взятыми в плен, прошли ад и муки сталинских лагерей, вернувшись домой через годы после окончания войны – ведь Дания, пославшая на фронт двести тысяч солдат на стороне Рейха, формально причислялась русскими к стране-противнику, а это означало не только оккупацию с выплатой контрибуции, но и то, что наши пленные будут задержаны на русских стройках на неопределенный срок. И дома ничего не знали об их судьбе – а по законам Еврорейха, семьи «пропавших без вести» бросались в немецкие концлагеря как родственники возможных дезертиров и изменников!

Мне невыносимо больно дважды каждый год, девятого апреля и в день принятия мной немецкого ультиматума, возлагать траурный венок к монументу Жертв Войны. Еще больнее мне слышать от своих подданных слова упрека за тот поступок. Ведь три четверти из ушедших на ту проклятую войну не вернулись назад! Сто пятьдесят тысяч человек, каждый тридцатый из населения королевства!

Но это была неизбежная плата за то, что Копенгаген избежал судьбы Варшавы.

Легко же в этом мире жить сильным! И страшно – тем, кто слаб.

Капитан-лейтенант Мыльников, комдив-2, БЧ-5 (электротехнический дивизион). АПЛ «Воронеж».

Северодвинск, 28 августа 1943 года

Ну вот, предупреждал же я – полосатые! Разорвет обязательно, туды их в качель! И зови ты в помощь хоть бога Нептуна и всех домовых машинного отсека! Мы-то в чем виноваты?

Это самое, о котором твердили большевики – случилось. Нет, не революция, конечно. И даже не песец, но песчонок. Пришел, сволочь, и хвостиком помахивает. Хорошо еще, не в боевом походе, где-то в Атлантике, а здесь, у самой базы, по возвращении с полигона.

Сначала доклад из турбинного – течь питательной воды. А это очень серьезно; нет, малая протечка воды, пара, есть всегда, но именно малая, а когда она растет, и причина неясна, значит, в любой момент может все накрыться. Все на ушах, ищут – наконец, нашли. Они самые, полосатики!

Турбогенераторы у нас водяного охлаждения – вода электричество не проводит, если дистиллят. Охлаждаемые обмотки, как ротора, так и статора, сделаны из труб – а на входе стоят дюриты, это трубочки такие из стекловолокна, для изоляции обмоток. И какой-то умник додумался до такой технологии производства этих трубочек, что волокна идут параллельно друг другу, не пересекаясь – и конечно, под нагрузкой получаются трещины вдоль. А трещина – это и утечка. И самое опасное место – узел подвода воды к ротору на напорной магистрали, там нагрузка не только от внутреннего давления воды, но и от вращения, три тысячи оборотов в минуту. Случается такое практически на всех ТГ этого типа, у кого раньше, у кого позже. Кто-то сразу все дюриты меняет на узле, кто-то экономит и меняет по одному. Вот и у меня предшественник из экономных оказался.

И хорошо, повторяю, что случилось, считай, у самого дома. Турбинисты обнаружили, доложили, ну а дальше по наработанной схеме – перебросить нагрузку на правый ТГ, левый ТГ на выбег, насосы системы водяного охлаждения (СВО ТГ) сразу остановить, чтоб воду не тратить. Сирый сказал, делаем на базе. Пока швартовались, успели место приготовить, инструмент разложили. Затем сняли крышки ТГ и узла подведения воды, с помощью деревянных клиньев, киянки и чьей-то матери (предполагаю, того технолога) сдвинули обечайку, вынули закладные детали, поменяли сразу все дюриты. Собрали. На все ушло двое суток – работали в три смены, как положено.

И местные товарищи-конструктора здесь же – над головой сидят, все смотрят, записывают, на кинокамеру снимают. Для подробного знакомства с железом полезно – на чертежах одно, а в натуре вот оно, понятно. ППУ не выводили, поэтому проверить ТГ после сборки смогли сразу же. Работает нормально – одной проблемой меньше.

Ну, а дальше собралось совещание международного масштаба. В смысле, что был не только Михаил Петрович, на борту полновластный бог и король, ну и мы конечно, как его верные министры – но и ответственные товарищи с берега. По технической части Курчатов за главного – он не только атомом занимался. В начале войны он за размагничивание кораблей отвечал, в электромеханике разбирается не хуже Сирого, с поправкой на время, конечно. С ним трое его помощников и наш «жандарм» Кириллов – ну как же без него? Нет, происки вражеских шпионов здесь усмотрены не были – но вот права личного порученца самого Берии были очень к месту, когда надо было что-то достать, закупить в Штатах, изготовить здесь – короче, был он для «Воронежа» тем же, что для «Манхэттена» генерал Гровс.

Главная проблема была ресурс матчасти. Дюриты стекловолоконные, а можно ли их чем-то заменить, местного производства? Обидно ведь – лодка, способная потопить пару американских линкоров типа «Нью-Джерси», приди они сюда с враждебными намерениями, встанет на прикол из-за дюритов?

Мозговым штурмом прикинули варианты. Оказывается, стекловолокно в это время уже было известно, но вот подойдет ли именно нам? Кириллов сразу сказал, озадачат кого надо, если можно сделать аналог, то сделают, вот только потребуется время. И как всегда – а можно ли образец? Делать нечего, отдали «плетенку», чтобы только такие. Полосатые, конечно, дешевле, и проще в изготовлении – но годятся лишь для службы в мирное время, и то не слишком интенсивной – а лучше, чтобы их вообще не было, во избежание соблазна. Вторым вариантом было сделать резиновые, армированные шелком. Тоже озадачили кого надо, обещали изготовить и доставить. Третий: а что такое дюриты, именно трубочки? И стоят они не только в системе охлаждения ТГ, но и в других местах – просто потому, что металлические сделать было бы сложнее и дороже. А если все же сделать, а дюриты переставить туда, где без них никак, где не только трубка, но и электроизоляция нужна. Тут Сирый категорически возразил – не только изоляция, но и виброустойчивость, стекловолокно упруго, металл нет. Ну и наконец, вариант – на полигон ходить на одном борту, на который уж точно хватит «вечных» плетенок, а оба борта лишь на боевой поход – спорно, конечно, но попробовать можно.

Хорошо хоть, лампочки в пульты привезли. По нашим габаритам здесь начали выпускать не только накаливания, но и тлеющего огня, «неонки». А то уже все запасы выгребли, и на щитах некоторые индикаторы не горели, только механические указатели и выручали. А вот с ионообменными фильтрами беда, пока сделать не могут, нет специальных смол, хотя здешний химпром озадачили и работы активно идут. Ну, если проблему нельзя решить, так надо обойти – если на берегу поставить станцию-дистиллятор для подготовки воды высокой чистоты и перед выходом заправляться? Кириллов и это взял на карандаш, сказал, что обеспечит.

А на полигон выходить надо. Новые торпеды на флот поступают уже не только нам, но и котельниковскому дивизиону. А надежность их работы проверяем мы, с нашей ГАС и БИУС. Теперь еще и противолодочные привезли, с наведением по проводам, уже стреляли ими по притопленному понтону. Вот тут разница в гидроакустике между нами и местными критична, у нас процент попаданий более чем вдвое выше. Конечно, в 2012 году с такими торпедами идти в бой я бы не рискнул – но пока наш противник с подводной скоростью восемь узлов на короткое время и четыре длительно, то есть подвижностью мало отличающиеся от того понтона. А если считать, что у немцев и такого нет…

На берег не пошли, заночевали в каютах: уже полвторого ночи. Да и видик посмотреть хочется, хоть и одни и те же фильмы по сотому разу, все как-то разнообразие… Ну, и конечно, Совинформбюро по радио, газеты и журналы – «Технику-молодежи» наши зачитывают буквально до дыр. А после сводок бегают смотреть карту на стене в столовой, где отмечается линия фронта. Картина там, сколько историю помню, по сравнению с нашей, как ушла на год вперед! Август сорок третьего – у нас в это время еще Курскую битву завершали, а здесь фронт проходит в Ленобласти за Нарвой, финны уже из войны вышли (еще в Нарвике фрицы, но сухопутного фронта нет), дальше Псков, Остров, севернее Даугавпилса, поворот к Риге – такой котелок выходит у их группы армий «Север». Дальше, наши в Литве продвинулись еще на запад и вышли к морю у Паланги, отрезав еще один котел в Курляндии и замкнув второе кольцо вокруг эстонских сидельцев. Затем в обход Восточной Пруссии и «балкон» на запад, почти к Варшаве; южнее наши на Вислу выходят, по Карпатам снова прогибается назад; бои за Львов, Украина и Молдавия наши, Румыния вся, кроме Трансильвании, и Болгария с куском Греции (вышли наши и к Средиземному морю!). В Севастополе сидят еще фрицы, на что надеются, неизвестно, если только к туркам удирать? С турками, кстати, что-то непонятное, в «Правде» и других газетах стали появляться заметки, как эти турки зловредно готовились напасть на нас, когда немцы возьмут Сталинград; как они резали армян не хуже, чем эсэсовцы евреев; как они отторгли территорию от Армении в тяжелое время гражданской; как давали убежище недобитым белякам в Галлиполи; сколько раз вообще они с Россией воевали, как Суворов Измаил брал, и вообще, «фашиствующие янычары»! Неужели Сталин решил, пользуясь случаем, Проливы забрать? Ой, не завидую туркам! В нашей истории мы им стали похожие требования предъявлять в феврале сорок пятого – ну а они тут же с Германией пошли на разрыв и войну, и сами уже член антигитлеровской коалиции, на союзника нападать как-то неудобно – так и кончилось все парой дипломатических нот. Ну а здесь кто нам помешает – с Англией турки сами рассобачились, проглотив Ирак, американцы с нами из-за них точно воевать не будут, а немцы просто не успеют, да и где они лишний десяток дивизий найдут? Хотя самое худшее, что может быть, если Роммель, так и торчащий в Басре непонятно с чего, вдруг окажется возле Батуми. И турки за ним полезут – мы читали, что Гитлер их правителю, Исмет-паше, за вступление в войну с нами обещал отдать наше Закавказье и Среднюю Азию. А турецкая армия, как сообщалось, целый миллион – ой, что на юге может начаться! Но ведь Сталин, наверное, все продумал и рассчитал? И не туркам бодаться с Советской Армией образца, по сути, сорок четвертого года. Ну, будем ждать новостей.

Варшава – ну это вообще песня! Представьте, как если бы в нашей истории в сорок четвертом прибалтийские эсэсовцы-каратели взбунтовались, когда до них дошло, что сейчас наши придут и всех поставят к стенке за все Хатыни, что они у нас натворили. Захватили бы Таллин и объявили Эстонию суверенным государством – Англия, спаси, признай и поддержи. Не вру – у засевшего в Варшаве Коморовского главная вооруженная сила – это польские охранные части, бывшие каратели, что в нашей Белоруссии зверствовали. Так что, лично по мне, я бы не сильно мешал немцам расправляться с этой мразью. Меньше будет нашим работы развешивать их на фонарях.

Ну и датчане – этим что надо, потомками викингов себя вообразили? Карикатура Кукрыниксов в «Правде» – Гитлер лапает пышную блондинку Данию, одной рукой лезет под юбку, другой хочет нацепить ей на голову рогатый викингский шлем. И сообщение, что датский король призвал этих гамлетов вступать в датский корпус СС, аж двести тысяч солдат на Восточный фронт! Приходите, могил на всех хватит.

А мы так и застряли здесь: Северодвинск-полигон, короткие выходы, отстреляемся, и назад. С другой стороны, а топить кого? Немцы из Нарвика даже руду летом не возят, сидят тихо-тихо, как мыши под веником, даже субмарин их в наших водах не замечали уже месяц. Хотя вроде какой-то флот там в гавани стоит, пара эсминцев и мелочь – но из шхер ни шагу, а мы к берегу не полезем, не развернуться там атомарине – и мины, и мели. И нет для нас пока работы, кроме как подвергаться изучению местных товарищей, двигая вперед науку и технику.

Мысли всякие в голову лезут. Вот кончится война через год, перейдем на мирные сроки выслуги – положим, кап-три мне уже реально светит, ну а если бы еще кап-два как-то успеть получить? Знаю, что не по должности – ну а если наш командир, Михаил Петрович свет Лазарев, получил (и заслуженно) контр-адмирала, а мой непосредственный начальник, командир БЧ-5 товарищ Сирый, кап-один, то почему бы мне, командиру дивизиона, не стать кап-два?

Ну просто есть у меня мечта – в отставку выйти адмиралом! А что, перспективы дальше: командир БЧ-5, флагмех дивизии, за ним флагмех флотилии – это уже может быть контр-адмиральский чин? Если флот атомарин здесь выйдет в океан еще при Сталине, в начале пятидесятых…

А в самом деле, что после войны будем делать? Служить – это понятно. И все ж хорошо, что в этом времени защитники Отечества в обществе очень уважаемы, много больше, чем в было у нас, в «прошедшем будущем». Но вот хотелось в Свердловск на УЗТМ к прадеду съездить – и что я ему скажу? Здрасьте, я ваш правнук? Другой прадед где-то связистом воюет. Вроде и родичи – а как общаться? И терять не хочется, а что делать, не знаю. Замполит наш, товарищ Елезаров, все глобальные вопросы решает, а с экипажем заниматься кто будет?

И что будет с отпусками, куда и как ездить? Не все же время в Северодвинске сидеть – ну, год еще до Победы, а там послепоходовый дом отдыха. Это не роскошь, а необходимость, требования медицины. Поживите в кондиционированном помещении два – три месяца, а потом на воздух – столько болячек может навалиться? И если хотите, чтобы экипаж служил в полном здравии еще не год-два, а подольше, восстановление сил обеспечьте!

А так ничего, втягиваемся. Кто мы в глазах местных? Поскольку с видяевцами, экипажем Щ-422, наши еще при самой первой встрече языки чесали, не подумав, а «жандарм» Кириллов, будучи тогда в море один, предотвратить не мог, то версия «мы из будущего» имеет хождение, как одна из. И вместо того, чтобы пресекать в зародыше распространение, расстреливая всех посвященных, что на взгляд дерьмократов было бы естественным для кровавой гэбни, наши предки поступили умнее, запустив множество параллельных, откровенно бредовых слухов – и про патриотичных белоэмигрантов, и даже про «подводные силы коммунистического Марса», который, оказывается, абсолютно весь покрыт водой красного цвета (отчего красной – да потому что Марс, там сила тяжести и атмосфера другие!), и большие субмарины там одновременно могут быть и космическими кораблями. Был и десяток других, столь же экзотических версий – наиболее вероятной, при общем обсуждении, казалась, что мы потомки эмигрантов, но правильных, большевистских, которые еще при царизме основали где-то то ли в Бразилии, то ли в Антарктиде тайную колонию, как у Беляева в «Продавце воздуха», и усиленно двигали научно-технический прогресс, а вот теперь вернулись. Но мы точно наши, свои, советские – чему подтверждение визиты сюда и наркомфлота Кузнецова, и самого Берии, однозначно признавших нас за своих – а значит, нас нечего опасаться, напротив, поскольку мы были гвардейский экипаж, легендарная «моржиха», сплошь орденоносцы, то местные сами стали понемногу перенимать от нас всякие мелочи, привычки, слова, манеры поведения на чисто бытовом уровне. И уже полтора десятка семей образовались, люди-то молодые, и свыклись уже, что домой не попадем… Правда, в большинстве пока женились на местных те, кто там семьи не имел. Но девушки были у многих, ну не монастырь же мы, в конце концов, а еще нестарые здоровые мужики, к тому же пользующиеся здесь у женщин популярностью много выше средней. Но с каждой из избранниц наш «жандарм» лично проводил разъяснительную беседу – что муж твой человек безусловно наш, советский, но о его биографии ты не спрашивай, не ответит, это ему запрещено – если устраивает, совет да любовь, а нет, так до свидания.

Ну, и у меня намечается. Наташа, из научниц, в ленинградской Корабелке училась в сорок первом, на второй курс должна была осенью пойти. Двадцать лет ей, а в волосах уже седые пряди. Ее в январе вывезли по Ладоге, она про блокаду рассказывала – ну никаких голливудских ужасов после этого не надо, а ведь не сдались наши, выстояли! Теперь, надеюсь, хорошо все у нас будет, если только живым останусь – а впрочем, что с нами может случиться, хотя, три раза тьфу, все-таки война, и море шутить не любит и ошибок не прощает. Короче, сейчас в загс или до Победы подождать? Так чует сердце, не будет нам вечного мира, с янки сцепимся, они же захотят нас под себя нагнуть?

И главная новость в нашем экипаже – командир женится наконец! Давно пора – странно товарищу Лазареву оставаться бобылем в сорок три, ну а что «лейтенант Аня» на него глаз положила, это всем было заметно давно.

А поступок командира – это пример для подчиненных. Так что завершится эта возня с дюритами – решено, делаю предложение Наталье!

Лазарев Михаил Петрович. Северодвинск, 28 августа 1943 года

Все началось с того, что Анечка скромно так спросила:

– Михаил Петрович, а что такое «Дом-два»?

И как рассказать еще неиспорченной девочке про этот аквариум с хомячками? Который я и видел пару раз, и то краем глаза, но наслышан был достаточно. Причем я так и не понял, а что собственно они должны были там делать, какая была конечная цель – в самом начале вроде говорилось что-то о настоящей стройке дома, который должен был достаться победившим. Что, на мой взгляд, еще хуже – уважаю честное состязание между командами или игроками, но чтобы сначала идти в команде, а затем каждый за себя, и в процессе постоянно просчитывать момент, когда выгоднее предать, ударить в спину того, кто впереди? Потому, кстати, в записи мы нередко смотрели Диброва или Галкина, но никогда «Слабое звено» – кто помнит это телешоу, тот поймет, почему.

– Странно это, Михаил Петрович. Разве могут быть отношения сами по себе, а не в процессе какого-то дела? Даже такого, как на общей кухне обед варить. Ты кому-то уступаешь, кому-то поможешь, и тебе кто-то так же. Это всегда суть, а не стараться себе кусок отхватить вперед всех.

Ну, про коммунальный рай я наслышан. Классиков читал – и Зощенко, и Остапа Вишню, и, конечно, Ильфа с Петровым.

– Нет, Михаил Петрович, мещанство это. «Вороньи слободки» тоже, конечно, есть, но у нас в Ленинграде, как вспомню, и у нас, и у знакомых родителей, и у моих подруг нередко бывало, что в комнатах двери не запирали, а то и замков не было – доверяли, считая, что все свои. Соседка заходит: «Матвеевна, я тридцатку возвращаю, мне утром в магазин, лишь после в собес, так я брала сегодня у тебя из комода». А если всех вокруг за врагов считать, то как же жить можно – это просто жуть какая-то? Или к вам там, в будущем, их мораль пришла, что конкуренция сплошная и человек человеку волк? Тогда нам сейчас биться насмерть надо, чтобы у нас так не стало никогда!

Эх, Аня, попала бы ты в наше время, что бы с тобой там случилось? Нет, зацепиться и выжить бы смогла, раз уж в оккупированном Минске работала – помня, что где-то есть Большая Земля и Москва, самый лучший город мира. Но решила бы ты, что нас амеры завоевали, и стала бы искать подполье, ведь не могло его не быть, по твоей мерке – а не найдя, очень возможно, постаралась бы организовать что-то сама, уж если пацаны в пятьдесят втором всерьез попробовали против Сталина, а «Молодая гвардия» здесь просто эталон для молодежи. И попала бы, рано или поздно, под статью «За изменение существующего социального строя», а то и террор против отдельных его представителей – Перовская и Каплан в одном флаконе. Не потянула бы ты больше чем на руководителя боевой организации, а тут Вождь нужен, новый Ильич, чтобы новую Партию создать, с идеологией и программой. А не было такого, в начале двадцать первого века. Может, придет еще?

– …может, затем вас сюда и забросило, Михаил Петрович? Чтобы исправить ошибку истории, которая в вашем времени произошла?

И глаза у нее блестят. Слезы? У лейтенанта ГБ?

– Старшего лейтенанта. Мне товарищ Кириллов сказал, и еще: «Благодарю за отличное выполнение задания». А я и без всякого задания… Михаил Петрович, мне так страшно стало тогда! Если бы с вами что-то случилось, я бы тогда на фронт, еще фашистов положить до обещанной сотни – и жить больше незачем совсем!

А я, признаюсь, ее как телохранителя не воспринимал до этого случая. Хотя совсем не норма, что это она должна меня защищать – положила троих, пока я «стечкин» из кобуры доставал. Может, и впрямь мне начать тренироваться, хоть пару раз в неделю, как Смоленцев предлагал: «Вам в немецкий тыл не ходить, но хоть в таких ситуациях уже будете не столбом, я персонально вас натаскаю»? Даже Сан Саныча соблазнил, а уж в экипаже половина в свободное время бегает в «Шаолинь». Уже зала не хватает всем желающим, в хорошую погоду занимаются просто на стадионе, пока лето и светло. Надо попробовать – а то хожу же я, как все, даже в море, на тренажер и беговую дорожку, хоть сколько-то минут в день, чтобы мышцы были в тонусе и пузо не выросло.

– У вас получится, Михаил Петрович. Вот только вы скоро снова в море уйдете. А я останусь.

И это уже известно – ну кому как не «жандарму» и иже с ним. Что-то намечается, недаром же срочно обкатываем новые торпеды. В противолодочном варианте – наведение по нашей ГАС, управление по проводам. Причем стреляли и как в нашем времени – по подлодке-цели, с заданием глубины хода торпеды и цели, чтобы обеспечить прохождение выше или ниже (момент фиксируется акустикой, на торпеде вместо заряда самописцы) – но для проверки наведения по глубине и срабатывания неконтактного взрывателя мишенью был понтон, притопленный под буксируемой баржой. И мы умудрились, вместо прохода на «убойной» дистанции с выбросом для наглядности пятна краски, влепить прямо в цель двухтонной рыбиной на скорости двадцать восемь узлов. Понтон ёк, торпеда тоже – эпроновцам забота искать и доставать. Это, конечно, «в яблочко», но при стрельбе двумя, тремя, четырьмя торпедами, не залпом, а с интервалами, чтобы не мешали друг другу, мы гарантируем поражение цели, а вот Щ-422 даже четверкой «топит» противника не всегда. Все же наши ГАС и БИУС получше «Алькоров» и «Бусь», которые научились делать предки с нашей подачи. Неужели немцы свою суперсубмарину сделали, или про их «Летучего голландца» Платов не придумал, или «двадцать первые» в серию пошли на год раньше? Узнаем, как время придет; но вот что в море нам скоро – это факт, и моя интуиция говорит, и некоторые мелочи «сверху».

Кого на этот раз топить будем? «Айову» и авианосец нам не засчитали, поскольку там еще и немцы отметились, «а вас там вообщэ не было, товарищ Лазарев, вы поняли мэня?», но и не ругали. Мы же, бойцовые морские волчары, готовы бить любого, на кого укажут – а зачем, это товарищу Сталину виднее. А целей «вкусных» сейчас много: у немцев до «Шарнхорста» с «Цеппелином» мы так и не добрались, убежали аж во Францию; еще «Гнейзенау» скоро выйдет из ремонта, перевооруженный на тирпицевские пушки; еще итальянцы все в строю, «Рому» не потопили, «Имперо» достраивают. И французы, здесь не затопленные в Тулоне, а включенные в состав немецкого флота, «Дюнкерк» и «Страсбург». И еще «Ришелье», который в знакомой нам истории так и простоял в Дакаре под знаменем «свободной Франции» – здесь же, на фоне побоища в Атлантике этим летом, английской паники и побед Еврорейха, его экипаж решил сменить сторону и привел корабль в Брест (про второй французский линкор, «Жан Бар», не сообщается, но его у нас лишь после войны сумели достроить, хотя он в сороковом сам сумел, избегая захвата немцами, в Африку уйти – без половины стволов главного калибра – где их сейчас возьмут и на каком заводе поставят?). Итого налицо восемь линкоров лишь у Еврорейха, нашего явного врага – два немецких, по три французских и итальянских. Англичане потеряли потопленными «Нельсон», «Родни», «Герцог Йоркский»; янки – «Айову», но зато достраивают еще две, пятый и шестой в серии, у нас так и не вошедшие в строй, и заложили целых пять «Монтан», сверхайовы, больше размером и сильней вооружены. А наши уже на Висле, и завязывается узел большой политики – нам разрубать?

– Михаил Петрович, вы там уже? Возвращайтесь, я ждать вас буду всегда!

А если нет? Не все от нас зависит – как там в песне: «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону»? Хотя сработались мы – но бог знает, как решат в Москве? И ходить тебе с ярлыком «ППЖ», а ведь не заслужила ты, комсомолочка-фанатичка, с умом, образованием, и знанием на полвека вперед! Не похожа совсем на женщину-комиссара в кожанке, красной косынке и с маузером на ремне – но отчего-то шляпка, зонтик, красивое платье на тебе выглядят атрибутами не барышни, а «стальной леди Совершенство». Ну так майор ГБ в штатском нами воспринимался даже естественнее, чем в мундире – а если пересчитать здешние звания на наши, так и выходит. У нас ведь с сорок третьего не было разницы на две ступени в чинах между армией и ГБ?

А, пропади все! Не уступлю тебя никому, даже Лаврентий Палычу и самому товарищу Сталину.

– Аня, а вы согласились бы выйти за меня замуж?

Лазарева Анна, Северодвинск, 1 сентября 1943 года

Ла-за-ре-ва. Достаю свое новое удостоверение и читаю, будто не веря.

Ну такой у меня характер – когда мне хорошо, сразу боюсь, что вот сейчас так не будет. Вот сколько ждала от Михаила Петровича этих слов – а как услышала, так отчего-то в слезы! Лицом в плечо ему ткнулась и реву, а ведь я никогда не плакала, даже когда по-настоящему больно было и страшно! А после мы умудрились столкнуться носами, будто целоваться не умели совсем!

Парочка на другой стороне улицы, какой-то в штатском с девушкой, дружно и деликатно отвернулись. Интересно, заметил ли Михаил Петрович, что после того случая нам гораздо чаще стали пары встречаться? Он и она, идут в отдалении, занятые своими делами. Ну зачем ему знать, что теперь всякий раз, как у нас намечается прогулка, несколько моих девчонок срочно получают у меня увольнение, берут кого-то из «песцов» или роты НКВД – с командирами все сговорено – и обеспечивают безопасность по всему маршруту? Зачем парами – ну, лучше ведь, если нашим тоже не в повинность, а приятно? А еще ездит мотопатруль, высматривая подозрительных – причем тоже наши, а не гарнизонные. И это правильно – безопасность, да и просто душевное спокойствие такого человека, как Михаил Петрович, на мой взгляд, этого стоят!

И мы сразу же, не откладывая, отправились в загс – а чего ждать? Удостоверения всегда с собой, Михаил Петрович в мундире, я в крепдешиновом платье, том самом, что было на мне в тот день – если оно «с секретом», то для меня как форма «при исполнении» во время таких прогулок – незаметно совсем, что чиненое, удачно у меня получилось. Сначала в загс – а после завертелось. Первым нас поздравил товарищ комиссар третьего ранга (кто ему доложил прежде меня? Убью! Репрессирую!). Затем назавтра организовали застольную в «Белых ночах» – и к общему удивлению, еще четверо из экипажа подлодки решили оформить отношения, не дожидаясь завершения войны – по примеру командира. Но во главе стола сидели я и Михаил Петрович – ой, я же теперь могу его по имени называть? Или просто «мой Адмирал»?

После, остаток вечера и весь следующий день, были нашими. Никто нас не беспокоил, мы просили только в случае чего-то совсем чрезвычайного, но такого не случилось. А затем сразу накатило – пришел приказ: «К-25 должна выйти в Полярное», а затем… Что дальше, пока и мой Адмирал не знает.

И что самое хлопотное, товарищ комиссар третьего ранга идет тоже. А кто же здесь за старшего остается – Воронов? Как, отчего я? У Воронова уже замечание с предупреждением неснятые, и допуска к главной тайне нет, что такое «Рассвет»? А я, со своими «тимуровцами» и прочим, выходит, показала себя и как начальник, организатор?

«Не беспокойтесь, товарищ Смелкова – простите, Лазарева, – от вас не ждут, что вы здесь всех немецких и английских шпионов переловите, но вот информация по “Рассвету” должна быть закрыта крепко, за это с вас спросят, как с меня бы сам Лаврентий Палыч спросил – а вот вам документ, уже на старшего лейтенанта ГБ. Да вы не беспокойтесь, это лишь временно, пока я не вернусь».

Временно. В прошлый раз они в январе ушли, в конце мая назад. А я ждать буду, как Ассоль – такая, выходит, теперь моя судьба, как жены моряка? Вот только что после было бы у героини Грина – всего лишь счастливо жить с лордом Греем в его родовом замке, долго и счастливо, и умереть в один день? А за нами весь этот мир, чтобы он не стал таким, как там! Какой смысл в счастье, если вокруг и после – все рухнет? Такие, как Лариса Рейснер или Александра Коллонтай – зачем они пошли в революцию, если у них и так все было? Но когда окружающий тебя мир кажется настолько плохим, что существовать в нем не хочется – намного легче жить в борьбе за его изменение, даже если победы не увидишь! Хотя я не настолько фанатична, чтобы отказываться от семьи и детей – и оттого, что у меня есть тыл, СССР, и потому что это тоже государственная задача, ведь если детей не вырастить как надо, а позволить им жить в бездуховности и потребляйстве, тогда и получим «перестройку» в конце.

Нет, вещи, хорошие и красивые, приветствую, при условии, что из-за них подлости не совершать. Потому все полученное от мистера шимпанзе ношу с чистой совестью, так же как в партизанском лесу не задумываясь брала трофеи с убитых мной фрицев. До того, как этот мистер снова попал в наш госпиталь (на этот раз не мы, его британские «друзья» постарались), он успел прислать нам партию товара, где среди прочего были отрезы ткани, как на пальто, но вишневого и алого цвета. Парень в таком выглядел бы «стилягой» (знаю, что это, смотрела фильм), ну а девушки отчего обязаны одеваться в серо-черные тона? Отец рассказывал, как в гражданскую награждали «красными революционными шароварами»[52], ну а мы подумали: а что если из этого сшить летящие накидки-пальто? Этот фасон, что лет через сорок будут называть «летучая мышь», из-за простоты кроя и удобства в носке с этой весны стал для наших женщин просто бешено популярным. Шьется абсолютно из чего угодно, подходит на любую фигуру – два полотнища спереди, одно сзади, рукавов нет, с боков может или сшиваться, или остаться свободным, или тоже на застежке – только назвали его у нас «парус», из-за характерного вида в ветер, да и просто от движения так развевается эффектно, что походка кажется летящей, будто скользишь над землей. Хотя если с боков не застегнуть и дунет сильней, то полы с головы снимаю. Зато встречные незнакомые мужчины оборачиваются, когда я в такой накидке иду, а не в шинели. Наверное, устала я быть солдатом, все больше хочется женщиной побыть, даже в таких мелочах.

И стою я сейчас на берегу, на мне алая накидка-парус – развевается как флаг на первомайской демонстрации – поверх все того же крепдешинового платья в горох, и элегантная шляпка из тонкого фетра, широкополая с атласной лентой, как у Греты Гарбо в каком-то фильме. Когда разбирали последнюю партию товара от мистера шимпанзе, то мои девочки сказали: «Это как для тебя! И как раз под осень, когда уже нельзя в соломенной». Я примерила, в зеркало глянула – и обмерла: ой, мама, неужели это я? Поля так лицо оттеняют, делают загадочным, вот жаль, что вуаль сейчас не носят! Конечно, я ее надела, когда мы с Михаилом Петровичем рано утром вместе под руку шли из квартиры в штаб – и все хваталась за нее, боясь, что сдует! Затем мой Адмирал отправился корабль к походу готовить, а у меня еще вопросы были к товарищу Кириллову. Так товарищ комиссар третьего ранга, меня увидев, только головой покачал, но ничего не сказал насчет моего вида – осуждает, или наоборот? После еще дела, заботы, так что на причал к отходу К-25 мне пришлось идти без Михаила Петровича (вот не привыкну его по имени называть), зато со мной Ленка увязалась, еще кто-то из моих «стервочек», у кого в экипаже были… И еще с нами другие жены и пока просто подруги – а им кто разгласил – «тебе известно лишь одной, когда усталая подлодка…» придет или уйдет – это ведь все равно военная тайна? Заранее знали, если с работы или службы отпросились, а это в войну, поверьте, непросто – и все в лучших платьях, многие в накидках-парусах. Но кто разболтал, что я буду в новой шляпе?! Косынок и беретиков на головах почти нет, зато… Вот не думала, что столько самых разных женских шляпок шимпанзе к нам натащил – а распределялся модный товар передовичкам и женам фронтовиков, ну а К-25 самый геройский, самый боевой корабль Северного Флота. Но у меня шляпка самая красивая из всех, без сомнений! Слышала, что в Англии на каких-то торжествах или скачках все их леди обязаны быть в шляпках – ну так мы, получается, сейчас, как те английские леди? Ну и правильно – если я, мои «стервы» и эти девчата с Севмаша для победы СССР точно сделали больше, чем все эти леди, пьющие чай в своих лондонских дворцах, для победы своей Британии? Имеем право такими же нарядными быть!

Вот только ветер сегодня! Сильный и порывистый, разгулялся с утра, гонит с моря тучи, и наши шляпки летают птицами – ну как их англичанки носят? Наверное, по-особому. Те из нас, кто в платочках, лишь смеются добродушно, глядя на эту картину. И этот несносный ветер мою шляпу сорвал – хотя я придерживала, лишь на минуту руку отпустила, в затишье, а он подкрался незаметно сзади, дунул, и уже кружит шляпку в воздухе, как листок! А после наземь бросил вдали и покатил колесом, не желая возвращать!

– Ань, твоя шляпка ветру больше всех понравилась! – смеется Ленка. – Жалко, такая красивая была!

Шляпу ловили общими усилиями, и после я, надев, уже не отпускала ее ни на миг. Тем более, на берегу дуло просто невыносимо, у нас всех бесстыдно крутило полы и подолы, рвало вверх, «то макси, то мини», как у меня на Первомайской в тот день. Так и не объяснил мне Михаил Петрович, что это такое, «макси» – это когда приличия максимум, или напротив, задерет донельзя, а «мини», конечно, наоборот? Ну а если совсем на голову – это называется «мерилин»? Вернется, расспрошу обязательно. Но при прощании у трапа ветра уже не замечали, было не до того – вроде все сказано уже, а хочется еще, и, конечно, целовались, не стесняясь, у всех на виду, а после стояли на причальной стенке, кричали, махали руками, платками, шарфами, зонтиками – особенно, когда на палубе К-25 появлялся кто-то знакомый.

Наконец убрали трап, отдали швартовы, подлодка стала отходить от причала, а я смотрела на мостик, где стоял и командовал товарищ контр-адмирал Лазарев, мой Михаил Петрович, и тоже махала рукой, а на глазах у меня были слезы – но если кто-то увидит, я скажу, что это лишь ветер. Я все понимаю, что приказ, и война, но ведь ты вернешься, через месяц, два, три – обязательно вернешься ко мне! Мой Адмирал, ну в чем ты признавался мне вчера, чего ты боялся со мной, это просто смех – глупый ты мой, хоть и контр-адмирал! Ну и что – разница в возрасте. Но тебе на вид не дашь больше тридцати, а я, после двух лет войны, а еще больше от того, что узнала о нашем будущем, сама себе кажусь сорокалетней – ровесники мне просто неинтересны. Да, поначалу я была твоим охранителем по приказу, со всеми вытекающими обязанностями – но еще когда мы были в Москве в июне, сам Лаврентий Павлович избавил меня от необходимости подробных докладов: «Вы достаточно ответственны, чтобы самой принимать решение, должны будете действовать и доложить, только если товарищ Лазарев поведет себя явно враждебно к СССР», – но я-то знаю, что такого не случится, что ты не изменишь никогда ни нашей Родине, ни мне! Так что ты еще вернешься, и мы будем жить вместе долго и счастливо. А всякие враги Советской страны «нехай лесом идут», как говорит товарищ Сидорчук из твоего экипажа.

Вот только бы не снова в иное время! Хотя товарищи ученые говорят, что это один шанс даже не на миллион, а какую-то астрономическую величину. Будь иначе, мы имели бы и других «времяпроходцев», или знали бы про них – за всю нашу историю! Ну, а если это не природный феномен, а воля каких-нибудь марсиан или наших потомков из тридцатого века, так ведь ничего еще не завершено? Если они это устроили, чтобы историю по-крупному изменить – то не должны мешать нам дождаться, когда здесь в девяносто первом скажут по радио: «В СССР все хорошо».

Мы смотрели, как К-25, развернувшись, выходит из акватории завода. Погода испортилась совсем, как в Ленинграде перед наводнением, серыми тучами небо затянуто, дождик начался, то моросит, то перестанет, солнце выглянет, а через минуту снова дождь, и зонтик помогает мало, его сразу вывертывает наизнанку. А я когда-то думала, что за комсомолка-спортсменка – и с зонтиком, а теперь понимаю, что если «быть нарядной, чтобы наших мужчин вдохновлять», то зонтик необходим, причем не только прикрыться от непогоды, но и как дополнение к платью или пальто, и не черный, а под цвет… ну вот, порыв! И опять купол тюльпаном! Ветер почти вырывает у меня зонт – а накидку я намеренно отпустила развеваться больше – К-25 еще видна – а вдруг Михаил Петрович на мостике обернется хоть на миг и увидит, узнает меня по «алому парусу», самому летящему из всех на берегу? Расправив зонтик, снова смотрю на море, вслед уходящей подлодке. Вот странно, силуэт размывается, как за туманом, и белые полосы по воде быстро приближаются к берегу.

Внезапно налетает такой порыв, что я едва не падаю – толкает меня, бьет в лицо упругой волной! Зонт весь гнется, рвется, хлопает как тряпка, держу его двумя руками и все равно боюсь, что вырвет в любой миг. Ветер будто играет со мной, как с куклой, терзает, бросает, хочет сорвать одежду, хватает за волосы так, будто и их желает сдуть с головы. Юбку уносит на плечи, я тщетно пытаюсь сжать коленями, локтями – ой, это уже точно Мерилин – дует так, что кажется даже, облепляет на ногах чулки, алый парус беснуется над головой, а крепдешиновый горошек закрывает лицо. И ничего не могу сделать, несмотря на все усилия. Вот никогда в жизни не попадала в такое глупое положение – но, к счастью, это длится недолго. Быстро привожу себя в порядок и оглядываюсь, кто видел, ведь на берегу не только наши, и мужиков полно, и флотские, и с завода? Вроде никто не смотрит ухмыляясь, все заняты делом. Шляпу сорвало и унесло, жалко до слез – вот дура, ее надо было прежде держать, лучше бы без зонтика осталась! Конечно, взамен после у мистера шимпанзе потребую, вот только найдется точно такая же? Зонт весь сложило наверх, спицы погнуты, хотя, на удивление, не сломало ни одной. Расправляю, открываю – купол кривобокий стал, но хоть какая-то от дождя защита. Силуэт подлодки в море почти растворился из вида за завесой дождя. И на воде вдали снова полосы – это идет и приближается новый удар ветра, шквал с дождем!

– Ань, возьми, твоя! – рядом возникает Ленка, тоже простоволосая и растрепанная. Протягивает мне – вот радость! – мою шляпу, и вдруг прыскает в ладонь. – Ой, Анька, ты бы видела себя со стороны! Развевающийся цветочек на ножках – все надетое улетело вверх, а все свое, что под ним, напоказ!

Ну, Ленчик, погоди. За спасение шляпки огромное спасибо, но если будешь языком молоть, подрывая мой авторитет, репрессирую обязательно! Придумаю что-нибудь такое, специально для тебя, толстокожая ты наша! А полосы на воде все ближе, скоро нас накроет – и на тебе такое же крепдешиновое «солнце» в горошек, лишь цвет другой, вот посмотрю, каким цветочком будешь ты сейчас! Ой, уже зонтик начинает рвать, едва держу – может, закрыть его, все равно промокну, так еще и без зонта останусь, когда подует?

– Ань, а можно я с тобой под зонт? – ноет Ленка. – А то мой вырвался и улетел! У тебя зонтик большой, как раз на двоих, в четыре руки удержим как-нибудь. Ты сейчас шляпу моим шарфом подвяжи, тогда не сдует – жалко твою, такую нарядную. Пока ловила, я даже свою потеряла!

Я улыбаюсь. А в самом деле, ну что значит какой-то ветер с дождем? Когда мы своих самых дорогих людей провожаем в море и на войну, Вы лишь вернитесь – а мы потерпим. Ну а зонтик все равно погнутый – если и улетит, не жалко!

– А насчет этого, ты не бери в голову, все юбки на ветру и должны летать, – болтает Ленка, держа над нами зонт, пока я торопливо повязываю ее шарфик поверх шляпы, ну совсем как вуаль. – А мужики лишь восхищаться будут, что у нас там все в порядке. я вот когда на К-25 была, так со мной…

Я чуть не поперхнулась. Мне Михаил Петрович свой корабль так и не показал, хотя обещал – но то одно мешало, то другое, и не была я там, внутри. А Ленка, выходит, пролезла как-то, успела? Отчего не знаю?

– …я как-то вечером сюда прихожу, прошу вахтенного позвать моего Петровича. Ань, не твоего, а помощника его! Ну, он вылез наверх, перекрикиваемся, далеко. И я спрашиваю, а можно к вам? А что тут такого – допуск у меня есть, знаем, что охраняем. А он отвечает: «А вы не испугаетесь, женщина все же?» Я ему: «А чего бояться, архангельская я, батя у меня на тральце еще до войны, так я с ним с в море ходила однажды». Он: «Ну тогда пожалуйста, но с уговором чтобы без обид, я вас честно предупреждал, подлодка все ж не траулер». Взбежала я по мосткам, по палубе в рубку, на мостик по трапу – а дальше у них вниз такая длинная труба с скобами, по ней лезть, и никак иначе. Полезла я, и Иван Петрович впереди, говорит: «Если вы не удержитесь, я подхвачу». И тут как дунет снизу, и на мне платье, вот это самое, ну прямо морским узлом на голове завязалось, ужас! И никак не придержать: лезу, руки заняты – а дует так, что боюсь, платье сейчас совсем снимет и вверх унесет! Так вниз в их ЦП и свалилась, а там человек двадцать, наверное, глазеют. И Иван Петрович улыбается, предупреждал же? Ну, я юбку оправила и тоже улыбаюсь – что делать, раз попала на очередную моряцкую шуточку, обижаться грех…

Ну, Мишенька, погоди! Когда вернешься, я от тебя не отстану, пока ты мне экскурсию не обеспечишь! Чем я хуже Ленки – и не абы кто, а строго по службе! Но вот если и со мной такое будет, у всех на глазах?! Наедине не возражаю, как на Первомайской тогда… Однако, Ленок, а что ты с американцем тогда крутишь?

– Ну, Ань, ты спросишь! Какое тут сравнение может быть – герой, орденов полно, капитан первого ранга, старший помощник у твоего адмирала, и сам, вот уверена, тоже в адмиралы выйдет – и какой-то там америкашка! – Ленка даже фыркнула. – И ничего из себя, а воображает, что я от него упаду? И сверх того, что ты мне поручила, я его всего лишь домашними продуктами подкармливаю, ну и выспрашиваю, что их леди и миссис носят. Все же в этом у них перед нами пока превосходство есть. Ну, а улыбочку и голосок медом, когда надо, это я от тебя научилась, Ань!

Не поняла, это когда я американцу – улыбочку и голосок? Ах, с Михаилом Петровичем – так это от души, а не играя. Поскольку верю, что врать и подличать мне перед ним – грех. И перед самой собой, и перед Богом, если он есть, и перед товарищами Сталиным и Берией, которым я пообещала, что с товарищем Лазаревым ничего плохого не случится на берегу. Не играют перед самым близким человеком – такая я перед ним, какая истинно есть!

– Ань, так этот Эрл мне ни с какой стороны не близкий! А враг, и значит, притвориться перед ним – в том никакого греха нет. Ты же с ним такую стерву изображаешь, аж жутко – но я-то знаю, что ты не такая, а хорошая и добрая!

– Добрая, – киваю я. – Но только учти, Ленок, ты мне подруга, но если на Мишеньку моего посмотришь, то отсюда вылетишь пробкой. И без обид, что я не предупреждала.

– Ань, ну ты ж не дура? – обижается Ленка. – У вас уже все определилось, совет да любовь. А вот Иван Петрович все свою жену забыть не может, говорит про нее так, будто она живая, но где-то осталась, куда ему не попасть – война проклятая, скольких забрала! Потому и изнуряет себя, даже ночуя на борту, непорядок ищет. Но нельзя так долго, перегоришь. Ну жалко, если такой мужик – и пропадет, хочется в нем счастливое и веселое разбудить, чтобы жить с радостью. Он же, когда отогреется чуть, ну такой человек прекрасный! Мне кажется, у меня это получилось, после в каюте он мне музыку ставил, и фильм показывал – на своем таком интересном приборе. Я еще его спросила, а что такое мерилин, что там в ЦП шептались, когда я…

И тут наконец шквал доходит до берега, и нас накрывает ветром. Мы повисаем на зонтике вдвоем, удерживая как щит, и все равно боимся, что сдует. Перед глазами то Ленкино лицо с вздыбленными волосами, то что-то летящее алое, мешаясь с крепдешиновым горошком, двух цветов – кажется, мы обе сейчас мерилин!

– Мы лучше! – кричит Ленка мне на ухо, сквозь шум бури. – Мерилин – это, оказывается, актрисулька американская, фамилия Мурло, или Монро? И фильм есть, где у нее юбка взлетает, едва до пояса, и всего-то? И это с чего-то там считается одной из знаменитых сцен кино? У них даже аттракционы появились: вот ты в юбке идешь, на решетку вступаешь, а там вентилятор – представляешь, это как у нас качели-карусели! Нет, Ань, по мне, если сама и намеренно, а мужики смотрят, то это, как у них называется, стриптиз – тьфу! А если ветер случайно подул, и у тебя подол подняло, ты-то в чем виновата? Ну, ты же на пляж ходила, до войны? Так что не бойся – ай, накидку держи, жаль если улетит! Красиво выходит, в алом провожать и встречать – может, и впрямь, как ты говорила, традицией сделать?

Ну, Ленка, хорошо, что тебе пока не дали допуск к Главной Тайне! А Мишенька, выходит, меня с какой-то американской актриской сравнил? Обязательно попрошу у него дать мне тот фильм посмотреть, и другие с ней – неужели она красивее меня? Господи, о чем думаю, дура, ведь если она американка, Миша никак быть с ней знакомым не мог! Это у нас, помню, один письма самой Орловой писал, вздыхал о ней втайне. А в традицию ввести алые паруса надевать, когда мужья с моря возвращаются – почему бы нет? Как на СФ ввели: когда с победой возвращаешься, давать холостые выстрелы по числу потопленных врагов. Так отчего женщины не могут что-то придумать?

А рядом еще наши, в летящих алых накидках, стоят на ветру и смотрят вдаль, как групповой памятник женам моряков. Ветер треплет и рвет алые паруса, пытаясь сорвать и унести, бешено играет с платьями, зонтиками, шляпками и прическами – хлещет порывами как плетью, и делает все, чтобы прогнать, но напрасно – никто не уходит, пока корабль еще виден вдали.

Ты только возвращайся – я дождусь!

Ведь Ассоль не может забыть своего капитана? Выйти замуж за лавочника, родить ему детей, жить долго и счастливо – но тогда она будет уже жена лавочника, а не Ассоль.

Северный гамбит

Благодарю за помощь:

Сергеева Станислава Сергеевича, Павлова Сергея, Лебедева Юрия, Бондаренко Александра Александровича, Николаева Михаила Павловича, Бурматнова Романа, Сухорукова Андрея и читателей форумов ЛитОстровок и Самиздат под никами Andy18ДПЛ, Андрей_М11, Комбат Найтов (Night), Superkashalot, Борис Каминский, Михаил Маришин, Тунгус, Сармат, Скиф, StAl, bego, Gust, StG, BVA, Old_Kaa, DustyFox, omikron и других – без советов которых, очень может быть, не было бы книги. И конечно же Бориса Александровича Царегородцева, задавшего основную идею сюжета и героев романа.

Лазарев Михаил Петрович, командир АПЛ К-25 «Воронеж».

Баренцево море

Атомарина почти беззвучно скользит в глубине. Курс норд, над головой сотня метров холодной арктической воды.

– Контакт, пеленг 355, цель надводная!

– Классифицировать цель!

И до боли знакомый сигнал боевой тревоги. Топот ног и стук задраиваемых люков. Нет в экипаже не занятых делом, пассажиров, все стоят на боевых постах и знают, что им предстоит делать – если я отдам следующий приказ. Если цель будет классифицирована как вражеская… ударный авианосец класса «Нимиц», например?

Этого я и боюсь. Потому что мы в Баренцевом море, и сейчас 1943 год от Рождества Христова. По крайней мере так было, когда мы вышли из Северодвинска (пока еще Молотовск) трое суток назад.

А еще четырнадцать месяцев тому мы шли примерно в этом районе и этим же курсом – и был год 2012-й.

Провал во времени – природный феномен или игры каких-то «зеленых человечков»? Ответа на этот вопрос мы не получили и вряд ли когда-нибудь получим. Но, совершенно неожиданно оказавшись в июле сорок второго года, мы вломились в события этого мира, как слон в посудную лавку – и если виной всему чья-то сознательная воля (а тут и в божественное вмешательство поверишь, не то что в инопланетян или потомков из века тридцатого), то представляю, как кто-то сейчас хватается за голову или злорадно потирает руки, щупальца – что у них там. Смотря, что творится с хрупкой тканью мироздания, которая рвется и кроится теперь по совсем другим чертежам.

Хотя есть авторитетное мнение самого академика Александрова (которое поддерживает наш мех, командир БЧ-5 Серега Сирый), что это уже не наше прошлое, а некий параллельный мир, будто история с момента нашего вмешательства разветвилась, как рукава текущей реки. И то, что будет здесь, пока никак не предопределено. Хотя существует какая-то связь между параллельными, некая эластичность истории – но тут разговор между научными светилами заходит в такую квантово-энштейновскую высоту, что я перестаю понимать. Мне существенно лишь одно: этот мир может прогнуться под нас, и совсем не обязательно – мы под него. Чем и занимаемся по мере возможностей.

Мы пришли в этот мир, по здешнему времени, 5 июля 1942 года. И уже никак не успевали предотвратить разгром конвоя PQ-17, тем более что нас выбросило где-то у берегов Америки. Но вот на немецкой операции «Вундерланд» мы оторвались по полной – фото в газетах по всему миру, линкор «Адмирал Шеер», сдавшийся нашему пароходу «Сибиряков» – ну а как не сдаться, если получил от нас самонаводящуюся торпеду по винтам и предупреждение, что при первом же выстреле следующий залп будет в борт и шлюпок спустить не дадим, а тонуть в ледяной воде страшно, тут писатель Пикуль совершенно прав. Теперь бывший «Шеер», переименованный в «Диксон», в составе нашего Северного флота. И уже хорошо поучаствовал в освобождении Петсамо. А немецким субмаринам, поддерживающим «Шеер» и подошедшим после на выручку, мы устроили бойню, ведь в этом времени подлодки еще не умеют стрелять торпедами по вражеским подлодкам, кроме как на поверхности, нет еще ни таких гидролокаторов, ни самонаводящихся торпед. Затем была охота на «Тирпиц», правда, эту победу присвоили англичане, хотя даже американские союзники тогда назвали их действия конокрадством. И другие славные дела, после которых немецкие моряки, кому повезло выжить, с суеверным ужасом рассказывают о проснувшемся Великом змее Ермунгарде, плавающем в ледяных глубинах, или морском демоне из ада, призванном русскими на службу, – именно это я слышал в разведотделе СФ от пленных, подобранных с потопленного нами эсминца Z-38. Что еще могут предположить немцы, лишь смутно видя и слыша, как под водой движется нечто и топит их корабли – причем возможности объекта далеко за гранью техники и науки этих времен![53]

Но мы изменили историю не только наличием торпед. Информация, переданная руководству СССР, оказалась еще более важна. Даже сам факт, что мы победим – это уже много для морального духа, а если прибавить все доступные нам сведения об Отечественной войне? Вооружение, тактика, методика обучения. Знание о будущих ошибках. Персоналии, кто покажет военный талант, а кто наоборот. Немецкие секреты, не считающиеся таковыми в 2012-м, но очень актуальные здесь. Умение читать любой немецкий шифр, не рассчитанный противостоять компьютерам двадцать первого века. В результате в этом параллельном (да хоть перпендикулярном!) мире удался «Большой Сатурн», окружение и уничтожение не только армии Паулюса под Сталинградом, но всего южного крыла немецкого фронта, бывшей группы армий «Юг». А до того был разгром немцев в Заполярье, причем мы освободили не только Петсамо и Киркенес, но и гораздо большую территорию северной Норвегии, чем в нашей истории в сорок четвертом. И прорвали, а затем сходу сняли блокаду Ленинграда зимой сорок третьего[54].

И эта потеря оказалась невосполнимой – заменить погибшие войска Гитлеру было нечем. Тогда он попытался объединить против «русских варваров» всю Европу, провозгласив Еврорейх – Франция и Испания вступили в войну на его стороне, а также Польша, Бельгия, Дания и прочая мелочь. Под руку Еврорейха перешел французский флот, в этой истории не затопленный в Тулоне; а также Гибралтар, Мальта, Северная Африка, где получивший подкрепления Роммель наголову разбил англичан и, в этот раз не задержавшись в Эль-Аламейне, форсировал Суэцкий канал, взял Каир, занял Палестину, Сирию, Ирак. На востоке, прорвав фронт в Бирме, японцы вошли в Индию, немедленно превратившуюся в кипящий котел хаоса, войны всех против всех. Увидев это, в войну вступила Турция, напав на разваливавшуюся Британскую империю. Итальянцы развернули наступление в Эфиопии, Судане, Сомали. В Берлине трубили победные фанфары – но плохо было на Восточном фронте. Пятьдесят погибших «ветеранских» дивизий чистокровных арийцев никак не могли быть заменены даже большим числом французов и прочих европейцев, не имеющих ни боевого опыта, ни выучки, ни желания умирать за бесноватого Адольфа. В этой истории не было Курской дуги, потому что не было и Харькова зимы сорок третьего, наши в темпе вышли к Днепру еще весной. Геббельс вопил, что «Днепровский вал неприступен», но если мы сумели прорвать его там, в иной истории, после тяжелой Курской битвы, имея в противниках исключительно немцев, то теперь, когда Днепр был исходным рубежом для еще свежих советских войск, а на той стороне больше половины была сборная солянка со всей Европы, результат был ясен изначально.

В итоге сейчас на нашем фронте картина, близкая к осени сорок четвертого иной истории. Однако события повторяются, лишь сдвинувшись на год вперед, эластичность это или простая логика? И здесь были «Багратион» в Белоруссии (потерь Курской битвы не было, и на Днепре наших полегло много меньше, так что ресурсов хватило), и переход на нашу сторону Румынии, а заодно и Болгарии, и разгром немцев в Крыму. И Варшавское восстание, поддержанное английским десантом (вот только глава его, генерал Бур-Коморовский, в воинственности зашел так далеко, что потребовал от мирового сообщества последующего суда над Сталиным и Гитлером одновременно, а также Киев, Минск, Смоленск и Кенигсберг – в компенсацию польских потерь). После чего разъяренный фюрер бросил на Варшаву корпус СС с приказом стереть город с лица земли, – а Сталин, зная, как и в иной истории Коморовский нас предал, не то чтобы не шел спасать, но делал это не спеша, без лишних потерь, помня, что жизни наших советских солдат стоят много дороже, чем вся их Армия Крайова. Геббельс заявил, что сейчас в Еврорейхе под ружьем стоят десять миллионов – вот только чистокровных немцев среди них гораздо меньше, чем было в нашей истории, а боевая ценность прочих европейцев не слишком велика.

Советские люди посмотрели фильм «Обыкновенный фашизм». И прочли в «Правде» опубликованный «План Ост» и узнали, что собирались сделать с ними Гитлер и его шайка. Так что с боевым духом всё в порядке, и на фронте, и в тылу – ясно, что нам с фашистами в одном мире тесно, кто-то исчезнет, и это будем не мы. А немцы, ошалев от необъяснимых поражений на суше и на море, не придумали ничего лучше, чем обратиться к колдунам из Аненербе. Которые посоветовали Гиммлеру устроить «черные мессы» – кровавые ритуалы, где пленных приносили в жертву на алтаре. Это отнюдь не прибавило Еврорейху популярности, уже по всей Европе обсуждают, не пора ли их солдатам перебить надпись на бляхах с «Готт митт унс» на «Тойфель митт унс». Впрочем, фрицы и в нашей истории тратили на свою «мистическую академию» больше, чем на атомную программу[55].

А вот советский атом в этой истории родится раньше. И может быть, даже опередит «Манхеттен». С нашей помощью – и информацией, благодаря чему у янки сорвался «чикагский эксперимент», а двести пятьдесят тонн урановой руды незаметно перекочевали со склада в Нью-Йорке на борт советского судна; и операцией в Атлантике, в результате которой еще триста тонн уранового концентрата, перевозимых из Бельгийского Конго в США для нужд «Манхеттена», так же случайно оказались в СССР. Попутно еще утонул линкор «Айова» и что-то там по мелочи, включая подвернувшихся под руку (вернее, под торпеды) испанцев. Правда, против янки и настоящие немцы хорошо поучаствовали – не один бриллиантовый мега-ас кригсмарине и лучший подводник всех времен и народов (в нашей истории) Вольфганг Лют, которого мы выловили из воды, а после сдали в Полярном конвою НКВД, и от чьего лица мы слали по радио подлинным немецким шифром победные реляции. Так что американцы сейчас винят во всем «проклятых гуннов», ну а я получил вторую Золотую Звезду (первую за «Тирпиц» и «Шеер») и «вас там нэ было, товарищ Лазарэв, вы поняли мэня?»[56]

Да, я говорил с товарищем Сталиным, как и с Лаврентием Палычем Берией тоже. И искренне считаю Иосифа Виссарионовича – Вождем. Не идеалистом, не пламенно-твердокаменным борцом за народное счастье, добреньким и всепрощающим, – а Хозяином. Политиком, предельно практичным, жестким, даже в чем-то циничным – но подчиняющим всё в себе и других одной цели: строительству Державы. Для него это было его детище, его творение – ну, как встречается у иных умельцев увлечение клеить кораблики в бутылке или собирать из спичек модели дворцов. И он строил державу, империю по тем принципам, какие сам считал правильными, безжалостно уничтожая всё, что мешает – но в то же время был достаточно умен, чтобы внимательно выслушать, собрать информацию. И у него были невероятная работоспособность и упорство – и конечно, умение организовывать, управлять людьми. Теперь же он узнал, чем кончатся его труды – может быть, хорошо, что меня не было рядом, когда он читал переданные ему книги и доклад Хрущева на XX съезде и смотрел на компе фильмы и видео из наших времен. Когда же мы общались, он был спокоен, по-деловому задавал четко поставленные вопросы. Тиран, диктатор, преступник – мне глубоко плевать, как называют его демократы (или дерьмократы? демокрады?). А важно, что он увидел Цель и теперь не свернет и не успокоится. Сделать так, чтобы не было перестройки, развала девяностых и гибели великой страны. И это мое искреннее желание – так что у меня нет сомнений, кому служить, за что драться насмерть.

И теперь я знаю, что этот мир будет иным. Лучше или хуже того, но иным, без сомнения. А уж мы постараемся, чтобы стал лучше. Чтобы не было вот такого:

«Так жить нельзя!» – орет телеящик. Ну что делать, если Россия – это страна дураков?

«Глобализация! Обязательства перед ВТО! Конъюнктура мирового рынка! А кто не вписался, не преуспел – тот неудачник! Бесполезный балласт, для которого долг – тихо уйти, не создавая проблем остальным и не цепляясь за ноги сильным! Конкурентоспособность – и пусть выживает достойный жить!»

Так жить нельзя. Производства стоят, людей выбрасывают на улицу – все прилавки завалены дешевым китайским товаром. Работающие предприятия отдают в частные руки – «приток капитала, инвестиции!» – затем лишь, чтобы новые хозяева быстро вывезли всё что можно и закрылись: «Нерентабельно!» А телеящик орет: «Лучше работайте, чтобы заработать». Потребляйте, потребляйте… «Неужели вы еще едите нашу картошку с нитратами, есть же турецкая, генно-модифицированная, дешевая, уже без кожуры и с ананасовым вкусом! Ну кто сейчас покупает отечественные товары, совершенно не соответствующие мировым стандартам? А наше образование, медицина – это просто ужас, наследие советских времен! Впрочем, ну что вы хотите от бесплатного?»

«Вы за вхождение России в мировой рынок? Тогда примите общемировые цены на газ, бензин, электричество – первое требование ВТО, без выполнения которого нас и на порог не пустят! Что до электората, то в этом месяце уже повышен минимальный размер оплаты труда!» Правда, если пересчитать ежедневно, как раз хватит на один батон или одну поездку в общественном транспорте – на выбор. «Напоминаем, что своевременно и полностью платить за ЖКХ – это первейший долг каждого гражданина! Если вы потеряли работу – меняйте жилье на более дешевое! Никого не выбрасывают на улицу – лишь в барак на окраине, три метра на человека по соцнорме! Нет, мы не можем допустить, чтобы ваши дети так страдали – по новому ювенальному закону, им будет предоставлено место в самом лучшем детдоме! А там им повезет попасть на усыновление в состоятельную западную семью! Вы же разумные люди, чтобы верить сказкам про малолетних рабов, секс-игрушки для утех и даже поставщика органов-трансплантантов?! Слушайте, давно уже нет совка – ваши проблемы – это только ваши проблемы! А мы не так богаты, чтобы заниматься благотворительностью».

Орет телеящик: «Валить надо скорее из этой дурацкой страны, если у вас есть хотя бы миллион “зеленых” – ну, а если нет, с вами и говорить не о чем!» – если вы не сумели ничего украсть, то вы лошары и совки, не приспособившиеся к рынку. Светская хроника – отдых российской бизнес-элиты в Куршевеле: «Смотрите, как живут и развлекаются лучшие люди России!» В Москва-Сити открыт новый офис «Газпрома» – стеклянная игла километровой высоты, «вошедшая в десятку самых высоких сооружений мира!» Европарламент возмущен, что закон об обязательной квоте для представителей секс-меньшинств в российских законодательных органах всех уровней еще не ратифицирован Госдумой. «Не храните ваши деньги дома в чулке, а несите их в наш банк Московского Международного Маркетинга, обещаем прибыль в 2020 процентов годовых!»

Мировые новости – визит Президента России в Вашингтон: «Господин президент, подпишите здесь и здесь; олл райт, теперь вы свободны, вот чек нашего банка и ключи от уютного домика в Оклахоме». Мировое сообщество обеспокоено гуманитарной катастрофой в России и возможным прекращением ею своих обязательств по поставкам энергоносителей на мировой рынок, и по просьбе законных российских властей вводит на ее территорию миротворческий воинский контингент – каждая страна-участник в свою зону оккупации согласно мандату ООН. «Призываем население отнестись к этим вынужденным мерам со спокойствием и лояльностью!»

«Одной из важных задач мирового сообщества по отношению к России будет утилизация экономически избыточной части ее населения»…

Свят-свят, вот приснится же! То ли просто игра воображения, то ли мозг во сне работает как приемник на сигнал из параллельных миров, то ли, не дай бог, потихоньку съезжает крыша! Проклятый Меченый вкупе с Борькой-козлом, вот почему после вас от любой власти по умолчанию ждешь подляны, что она продаст за зеленые бумажки: «Господин президент, подпишите здесь и здесь… олл райт, вот вам чек нашего банка и домик во Флориде, всё, вы свободны», – а ведь мы, русские, прощаем власти и грозность, и даже кровавость, не говоря уже о величии на костях, но категорически не переносим сдачи позиций чужим, а тем более служения чужому! Я помню Меченого и Борьку, про Путина же… не скажу ничего. И вы спрашиваете меня, почему я хочу служить Сталину?

Здесь мой мир. И мой дом. Я так и не женился в том времени – сначала (в девяностые) был недостаточно успешным, затем (в двухтысячные) другие были более успешными. «Армия – это анахронизм, чем изнурять народ военной повинностью и нести бремя военных расходов, гораздо эффективнее встроиться в существующие международные системы обеспечения безопасности», – сам слышал по ящику в интервью какой-то важной политической фигуры! «Встроиться» – двадцать второе июня вам напомнить? В девяностые нас не бомбили, как Сербию, не решились, хотя какая-то сучка-кондолиза вякала: «Богатства Сибири не должны принадлежать одной России, а всему цивилизованному миру», – но не решились, боясь не каких-то там санкций ООН, а ответного удара! Понимали ли это те, кто тогда называл нас «тупой военщиной» и «дармоедами» – забыв про извечное правило: страна, не желающая кормить свою армию, в итоге будет кормить армию чужую.

Зато здесь защитники Отечества в большой цене и уважении! Аня, Анечка, так и не узнаю уже, про тебя ли я читал еще в том мире. Была там в минском подполье «товарищ Татьяна», под стать легендарному Кузнецову, немногим ему уступала – погибла за две недели до освобождения всей Белоруссии, и было ей всего двадцать два года, красивая, ей бы жить и детей родить. Ну а здесь она оказалась среди хранителей нашего секрета, одной из немногих посвященных в нашу главную тайну. И кажется мне, товарищи Сталин с Берией решили на ней обкатать, как наше мировоззрение, наши идеи повлияют на здешнего человека. Результат: Аня искренне считает, что наибольшие враги нашей страны и народа – это Гитлер, Горбачев и Ельцин. И не дай бог, она оказалась бы в нашем времени – если она сумела в сорок первом, заброшенной в Минск, с нуля подпольную организацию создать.

Вот только этого не надо, не отпущу я тебя никуда. Потому что уже неделю как ты моя законная жена, Лазарева Анна Петровна. Ты провожала меня, когда мы уходили из Северодвинска, – ты и другие местные девчата, или уже жены, у нас в экипаже уже двадцать человек нашли себе пару на берегу. Как Ассоль Грина – интересно, кто из вас придумал сшить из алой ткани летящие накидки-пальто по моде уже конца века? Картина, когда несколько десятков красавиц, одетых в них (не только жены, но и кто-то из пока «просто знакомых») машут нам руками с пирса, а ветер, баллов шесть-семь, треплет и вздувает их «алые паруса» – я лишь мельком оглянулся, у командира на мостике хватает других дел при отходе от стенки в такую погоду – жаль, не было фотоаппарата, а вот Дима Мамаев, оказывается, успел. После в кают-компании все смотрели снятый им видеоролик. Очень красиво, вдруг еще традицией станет женам и невестам встречать и провожать корабли, надев алый цвет?

Так что я вернусь к тебе, Аня-Ассоль, ты только дождись.

– Классифицировать цель!

Снится ведь всякое. До того было, что мы вот так же выйдя из базы в сорок третьем, в точке рандеву встречаем атомный авианосец «Адмирал Лазарев» с эскадрой, снова 2012 год, только мир победившего СССР – уже на пол-планеты. А в последний раз сон был наоборот, про победу мировой демократии – так что если навстречу действительно «Нимиц» или что-то ему подобное, обеспечивающее действия миротворцев, так две «шестьдесят пятых» еще с наших времен у нас сохранены в аппаратах, специально на крупную дичь. И полный боекомплект местных изделий, далеко не самых плохих и вполне боеспособных. Я ведь не Президент и ничего не подписывал!

– Цели классифицированы: эсминцы типа «новик».

Гора с плеч – и слава богу, никто не заметил. Значит, мы по-прежнему в сорок третьем. И всё идет по плану: «Куйбышев» и «Урицкий» ждут нас в условленной точке для эскорта в Полярное. Корабли постройки шестнадцатого года сопровождают атомный подводный крейсер – выглядит как полный сюр! Хотя «Куйбышев», бывший «Капитан Керн», достроили уже при советской власти, а вот «Урицкий», в бытность свою «Забиякой», вошел в историю – в ту самую октябрьскую ночь стоял на Неве рядом с «Авророй», правда, по Зимнему не стрелял. Сейчас уже старички, двадцать шесть лет для боевого корабля – это возраст, но корпуса еще крепкие, машины пока тянут, пушки-«сотки» Обуховского завода и для этой войны пока на уровне, ну а зенитки, радары и акустику на них поставили недавно, по меркам сорок третьего – совсем новье. А главное, взаимодействуем мы конкретно с этой парой давно и успешно, еще как Петсамо брали в прошлом году – и это очень важно, когда командиры кораблей эскадры между собой сработались, понимают друг друга с полуслова.

Сейчас всплывем, обменяемся опознавательными. И курс на главную базу, Полярное – давно уже знакомый. Какую боевую задачу нам поставят на этот раз? Уж очень хочется линкор потопить! А то «Тирпиц» нам не засчитали, «Айову» не засчитали. Хоть кто-то попадется до конца войны?

И что Аня сейчас делает?

Анна Лазарева, Северодвинск

– Ну сучка, ну про. дь!

Да, капитан ГБ Воронов очень не в духе.

– А еще порядочную из себя изображала, подстилка английская! Ну, у нас еще не было, чтобы не призналась и не подписала. Стерва!

– Выражения выбирайте, Николай Константинович, – обрываю его. – Вы что, не знаете, что Стервой здесь часто называют меня? И моих помощниц тоже.

– Простите, товарищ Лазарева, – смутился Воронов. – Сорвался, злость берет. Красивая же, могла кого из наших парней осчастливить – так нет, англичанина ей захотелось! У него что, х… хм, простите еще раз!

– Квадратный? – усмехаюсь я. – Вы, Николай Константинович, так орали, что я отсюда слышала. Слова я всякие знаю от партизан и морячков, так что смутить меня сложно – вот только кому вы здесь и сейчас это говорите, что-то я в этой комнате врагов народа не вижу? Давайте договоримся, что вы впредь ко мне, как к женщине и товарищу, будете уважение проявлять – ну а с подследственными на ваше усмотрение.

Воронов кивает. Видно, что ему неприятно и непривычно, будучи старше и годами и званием, оказаться у меня в подчинении – но с приказом не поспоришь. Я беру со стола протокол допроса, читаю. Итак, Пашкова Таисия Мироновна, 1920 года рождения, русская, беспартийная, из крестьян… Обвиняется в том, что, вступив в связь с гражданами Великобритании… Список в три фамилии – не поняла, она что, со всеми одновременно?

– Нет, товарищ Лазарева, – Воронов упорно обращался ко мне так, а не официально, по званию, – меняла как перчатки, одного за другим. Это те, кого мы установили – возможно, были и прежде. Этот вот последний, с ним разглашение и произошло.

Эндрю Беннет, суперкарго с парохода «Кассиопея». А пароход ушел вчера вечером, так что с этого мистера уже не спросишь. Читаю протокол, ну всё как обычно! Захотелось дуре принца, причем заграничного, интердевочке будущей – как там у Маяковского было:

А дуре кажется, влюбленный клерк

На ней жениться приходит в Воллстрит.

И верит мисс, от счастья дрожа,

Что я долларовый воротила,

И что уже на других этажах,

Для ней готовы и стол и квартира.

Во множественных и частых связях не замечена, значит, не за деньги, а точно принца искала, который увез бы в свою страну, и жили бы они там долго и счастливо. Ну и черт с тобой, вот дурь бы из тебя выбить – но зачем язык-то распускать? Так было разглашение, или мои девчонки перебдили? Если не было, а лишь связь с иностранцем, то малостью отделаешься. И выйдешь после замуж за нашего, рабочего парня и будете вы с ним жить-поживать, добра и детей наживать. Читаю дальше.

Ох, черт! Тут и мне захотелось выматериться. Было. Всё подтверждается. Ну кто тебя за язык тянул, идиотка! И тебя, и всех, кто тебе разболтал! Слухи, треп – пока не дошли до ушей тех, кого не надо. Воронов у окна курит – даже он не знает пока, прочел, не зацепившись. Не понял, что эта, с куриными мозгами, разгласила иностранцу тайну «ОГВ»! Теперь точно пустяком не отделается.

Если коротко: на пароходе «Краснодон» был некий матрос (ФИО записано). Наш, правильный парень, комсомолец, советский человек – а у него девушка, тоже комсомолка. И матрос, хотя давал подписку о неразглашении, все ж не удержался рассказать своей… (интересно, в горизонтальном положении или стоя?), что было у берегов Африки. Без всякой подлой мысли, наоборот – как нам товарищи интернационалисты помогают: мол, мы всей командой перегружали в море ценный минерал, который для нашей промышленности важен, а мировая буржуазия злостно отказалась, так нашлись товарищи – кто, нам знать не положено, но меж собой они по-английски, по-испански и даже по-немецки говорили, живет, значит, идея мировой революции и дело Коминтерна! Даже про марлевые маски рассказал, что минерал этот редкий и ядовитый. «Но ты молчи, Маня, это большой секрет, я же подписку давал о неразглашении – Особому отделу!»

Триста тонн уранового концентрата, не доехавшего до «Манхеттена», исчезли. Их разведка, наверное, сейчас море ложками вычерпывает и через решето пропускает, чтобы узнать, куда делся груз. И если они узнают о причастности к этому СССР – мне даже представить страшно, что будет! А ведь британцы и янки – это одна компания, информацией поделятся обязательно!

Ну а дальше, как у Пушкина: «Никому не сказала, кроме как попадье». У этой Мани тоже была лучшая подруга, которая «совершенно точно никому и никогда», «но ты молчи, это страшный секрет!» И ведь самое плохое, что они честно пытались этот секрет соблюсти! Болтай они налево и направо, мы бы о том гораздо раньше узнали, а так – одна из наших оказалась в числе посвященных, когда поезд уже ушел. Хотя далеко ли? «Кассиопея» еще в наших водах – теоретически еще можно: плавающая мина или торпеда в борт от «неопознанной» подводной лодки. Но это точно не моя компетенция!

Ну почему именно сейчас? Если бы дядя Саша… товарищ Кириллов был здесь! А теперь – нет, инструкции мне даны, как раз на такой чрезвычайный случай. Всего лишь доложиться самому товарищу Берии и ждать от него указаний!

Связь ВЧ у нас здесь же, на территории «бригады строящихся кораблей» (как для непосвященных именуется воинская часть, обеспечивающая базирование атомной подлодки), этим же узлом связи пользуются и научники. Идем туда, оставляю Воронова за дверью, сама снимаю трубку. Ой, страшно!

Лаврентий Павлович долго не подходит, занят, наверное, государственными делами, от которых я его отрываю. Наконец слышу его голос и, собрав в кулак всю волю, докладываю. Душа уходит в пятки, но стараюсь говорить четко, коротко и ясно. Товарищ Берия сначала молчит, а затем слышу:

– Зам Кириллова – Воронов, кажется – рядом? Позови его, а сама пока подумай, как ситуацию исправить.

Зову Николая Константиновича. Ясно, решил его старшим переназначить, значит, кому-то придется ввести его в курс, что такое «Рассвет». Не по телефону же, хотя и ВЧ… Ой, а что со мной будет? Разжалуют, наверное, из старших назад в лейтенанты – это как минимум…

Воронов уверенно подходит, берет трубку и… Такой вид, словно ему в руку сунули гранату Ф-1 с выдернутой чекой! Лицо становится белым, как бумага, – и остается лишь догадываться, что говорит ему товарищ Берия, но это явно не приказ принять на себя руководство. Это длится довольно долго, минуты две или даже три. Наконец Николай Константинович, с таким же белым лицом, протягивает мне трубку:

– Вас, товарищ Лазарева!

– Ну что, товарищ старший лейтенант госбезопасности, – ох, выделил звание, значит, не разжалует, – что-нибудь придумали?

– Так точно, товарищ народный комиссар! Представить всё как провокацию немецкой разведки, распространяющей вредоносные слухи с целью вбить клин в отношения СССР и его союзников!

В трубке смешок – или мне показалось? И уже другим тоном, более веселым:

– Я рад, что не ошибся в вас, Аня. Воронов вам в помощь, слушайте его советов. Действуйте – и через сутки жду от вас доклад, что сделано.

Капитан ГБ Воронов Николай Константинович

Замечание, предупреждение, расстрел. Замечание с предупреждением у меня уже есть… ну а третья стадия – это, как правило, если есть тяжкие последствия, обычно же просто разжалование с понижением. Черт, ну говорил же товарищ Кириллов: «Ты исполнитель хороший, безотказный – но надо всё ж и голову иметь, чтобы хотя бы предвидеть иногда, про инициативу уж молчу!» Я пытался – за это замечание и получил, неснятое. Вот странно, капитана утвердили, а взыскания так и остались?

Снимут одну шпалу – черт с ней, переживу[57]. Но если это такой уровень, то могут ведь… Или загонят куда-нибудь в Оймякон, где лето тридцать первого июля начинается, а первого августа уже снег – и пожизненно, в отличие от зеков, которым лишь отсидеть и выйти. Но за что, я-то тут при чем? И Александра Михайловича нет, товарищ Кириллов бы словечко замолвил хоть самому наркому, уж сколько вместе работаем!

А Лазарева эта… точно стерва! Но умная. Потому ей и фартит – даже если и ошибётся, то быстро придумает, как исправить. И ведь далеко пойдет – похоже, Кириллов всерьез ее на свое место наметил здесь, в Молотовске – кончится ведь скоро война. Да и ее муж явно в фаворе у Хозяина, как бы не больше, чем комфлота. И ее прямой вины тут нет, да и дела только что приняла, так что наказывать всерьез точно не в масть, даже на взгляд Самого. А так как виновный всё же должен быть, если пожар не погасим – ой, своей шкурой уже чувствую, кого назначат! И даже если Лазаревой все ж в вину поставят, я при любом раскладе вперед неё пойду!

Ладно, и хуже бывало! Сказал же товарищ Берия, дал надежду: «Исправляйте», – ну это мы можем, хе-хе! Лазарева, конечно, умна, но вот всей нашей бюрократией, чтобы от и до, не занималась – так, местами. А сейчас, как я понял, бумажка – это первая забота! Как раз тот случай, когда не важно, как было, а важно, как записано.

– Значит, так, Анна Петровна, прежде всего – следственное дело, и чтобы было готово к завтрему, оформленное, как положено, со всеми датами, естественно, задним числом. Объекты, оперативные данные, материал разработки – кто, что, как, где, когда – вся шпионская сеть. Благо резидент Абвера у нас уже есть – тот самый Грюннер, которым американца прижали, сидит пока, ему приговор в исполнение еще не привели, как знали, что живой будет нужен. Остается лишь подобрать связи, общих знакомых, через кого этот Грюннер приказывал враждебные слухи распространять. Ну, а всю разработку по ним мы сами изобразим и даты проставим, не извольте беспокоиться, вам только завтра с утра ознакомиться и подписать. А уж фигуранты во всем сознаются и признания напишут…

– Ну, Анна Петровна, мы ж не звери. Помните, как из всех гансов именно Грюннера выбрали в резиденты Абвера? Ершистый, строптивый, всё разговоры вел, что Германия – это великая страна и всегда будет юбер – вместо того чтобы молча работать. А нам такого не надо! И сами же немцы, его товарищи по бригаде, нам доне… сигнализировали, и не единожды – теперь и им урок, как надо себя вести, а как категорически не рекомендуется! Так и с прочими – зачем мы информацию собираем, что вот такой-то что-то неподобающее сказал или еще какой малый грех совершил? Всех брать, кто работать будет – а вот если понадобится, как у нас сейчас, чтобы честных людей не трогать, а только сомнительных. Да и не к вышке их, а всего лишь в Норильск – другим наука.

Вот только эту Пашкову однозначно придется по полной. И всех прочих, кто знает то, чего знать категорически не должны, насколько я понял. И это уже не шитье дел, а всерьез, мало ли кому они завтра сболтнут. За это товарищ Берия с нас обоих вместе спросит, уже без всякой пощады. Хотя, конечно, хорошо бы их удалось как-то к Грюннеру привязать, чтобы лишних людей не расходовать. Люди всё же не трава, как сказал товарищ Сталин, и год сейчас не тридцать седьмой.

Просто политическая необходимость такова, что надо иногда, скажем так, не совсем виновного оформить. Ради блага всех остальных.

– Вы, Анна Петровна, в органах год всего. Партизаны и подполье – это все ж несколько иное. А я с сорокового, и раньше на границе служил и дело имел со всякой швалью, шпионами, бандитами, контрабандистами – такого насмотрелся! Так что привыкнете!

Анна Лазарева

Дура, дура… Понимаю, что предтеча будущих интердевочек, а всё же жалко. Воронов за столом бумаги раскладывает, я будто так зашла, а эта – на стуле напротив. Вид у нее не скажу что сильно запуганный и сломленный. А скорее, как у школьницы, которую к директору вызвали за разбитое окно.

– Зачем англичанина-то? – спрашиваю я. – Что, наших парней не хватало?

– Наши… – бросает она будто с презрением. – А тут настоящий лорд.

– Лорд? – смеюсь я. – Что он представлялся тебе аристократом, четвертым сыном кого-то там, показания твои читала. А ты поверила, дура? Суперкарго – это второй помощник капитана всего лишь. Да и будь он даже настоящим сыном британского лорда! У них же майорат, то есть старший сын получает всё, а прочим – дырка от бублика. Тебя, дуру, просто валяли за красивые сказки, а ты верила?

– И пусть! – вдруг почти кричит эта дура. – А если я хотела? Хотела верить, что вот этот, лорд, завтра увезет меня куда-то, где мы будем жить счастливо? А то у нас про один лишь план и эту войну проклятую, а где любовь? Надеяться хотелось, что вот завтра, завтра, снова завтра! И сейчас мне так жить легче. Чем наши серые будни – на заводе одиннадцать часов, после лишь в койку, и снова!

– А дальше что, – спрашиваю, – зачем нужны мечты, если их нельзя воплотить? Тогда они, как опиум для народа – смотри розовые сны, сидя в грязи.

– Ну не всем же адмирала удается окрутить, – вдруг щерится она, как зверек, смотря на меня с ненавистью, – сама-то ходишь во всем буржуйском? А твои стервочки и их дружки моего Андрюшеньку грабили и били, когда он ко мне шел. «Наши женщины – это наше достояние», – я вас просила меня защищать? Я передовичкой была и в комсомол заявление подавала, а мой отец в Красной Армии с восемнадцатого, и первым колхоз организовывал в нашем уезде!

Я даже не знаю, что ответить. Тут вмешивается Воронов, и разговор идет на повышенных тонах. Короче, выясняется, что в убеждениях этой дуры сущая мешанина – у нас надлежит всем маршировать строем, разговаривать лозунгами, одеваться в дерюгу, «быть как все», женщинам рожать будущих красноармейцев – и без всяких там нежностей-ухаживаний, поскольку это разлагает. Но так как товарищ Сталин провозгласил, что социализм в одной стране, то всё это исключительно у нас, а за границей совсем другое – и любовь, прекрасная как сон, и утонченно-изысканные лорды, целующие дамам ручку, и роскошные дворцы, и красивые платья… ну, в общем, всё прилагающееся.

– Тебя кто этому учил?

– Отец солдатским ремнем вбивал, как социализм-коммунизм строить, ну а я по ночам книжки всякие читала, отец малограмотный был, лишь посмеивался.

По бумагам, отца твоего в тридцать седьмом… потому тебя в комсомол и не приняли. Да, в своем колхозе ты так и осталась бы с мечтами – но угораздило же попасть туда, где есть самые настоящие иностранцы, вот и переклинило мозги: всё время живу как положено, план выполняю, но хоть на минуту туда заглянуть, в мир мечты!

– Так и запишем, – сказал Воронов, – дочь осужденного троцкиста. Плюс искажение учения товарища Сталина относительно принципов построения социализма в одной стране и справедливой оплаты по труду. В итоге имеем скрытого врага советского строя. У вас есть возражения, товарищ Лазарева?

Я лишь пожимаю плечами.

– И что самое занятное, товарищ Воронов, что этой дуре только навесь лапши – она и побежала. Что за лордом, что за последним кочегаром, якобы грузившим в Африке бочки с алмазами от интернациональных товарищей. А мужики и пользуются. Может, выпихнуть её из страны следующим рейсом, из УК ведь меру наказания – высылку из СССР – не исключали? Пусть к лорду катится, в Лондоне дальше панели не попадет.

Воронов секунду смотрит недоуменно, затем спрашивает:

– Так что, эту отпустить?

– Зачем, – отвечаю, – она же дура, а вдруг своим ложным пониманием учения товарища Сталина еще кого-то с истинного пути собьет. Пусть посидит, пока бумаги оформим, и найдем еще англичан, кто бы это сокровище принял на борт. Или думаешь, дура, твой суперкарго вернется? Да он тебя забыл давно, у него таких, как ты, в каждом порту – поматросить и бросить!

– А в самом деле! – подхватил игру Воронов. – Если на этой официально женится ихний не то что лорд, но даже последний грузчик, то она уже вроде как подданная той страны и может валить отселева ко всем чертям, а что с ней там будет, то не наше дело. А если такого не найдется, то налицо в дополнение к вышесказанному еще и разврат, подрыв моральных устоев и дискредитация советских женщин в глазах мирового сообщества. Тогда – кайлом помашет, может, поймет, чего лишилась. Ну что, будем ждать, пока этот твой Эндрю вернется, поскольку в тюрьме тебе другого найти будет затруднительно? Сама-то веришь, что он, как узнает, прибежит тебя замуж брать?

И тут эта дура заревела, как пароходная сирена, размазывая по лицу слезы. Прав был товарищ Пономаренко, подумала я, была бы у нас такая служба, что следила бы за такими, с кашей в мозгах, и помогала вовремя излечивать свои заблуждения, может быть, и удержали бы человека от морального падения. Мечтать никому не вредно, вред – когда эти мечты против настоящей жизни идут.

Дура не умолкала. Воронов протянул руку к кнопке, вызывая конвой.

Лазарев Михаил Петрович, командир АПЛ К-25 «Воронеж». Норвежское море, 7 сентября 1943 года

За вражьей лодкой началась охота, она от нашей гвардии услышит вой торпед… Пока чисто, никого не обнаружили. Курс сто девяносто, глубина двести двадцать, скорость пятнадцать узлов. Место – примерно двести миль вест-норд-вест от Нарвика.

В этой истории, не без нашей помощи, морская война на севере приняла вялотекущий позиционный вид. Немцы сидят в Нарвике, но стратегическое значение – вывоз шведской железной руды – этот порт приобретает лишь зимой. Сейчас же редко-редко вдоль берега, прячась в фиордах, проходит каботажный транспорт с текущим снабжением для гарнизона и 11-й флотилии подводных лодок. Причем в нашу зону ответственности фрицы предпочитают не соваться, помня об устроенном нами подводном геноциде, а тихо-мирно пробираются в Атлантику – топить англичан. Хотя иногда отдельные экземпляры пытаются подняться к северу – то ли проверяют наши возможности, то ли просто отклоняются при обходе Британских островов. Но других целей для активных действий СФ пока нет – потому отрабатываем на них тактику противолодочной обороны.

Выглядит это так: наши самолеты, патрулирующие над морем, засекают цель бортовым радаром (у нас уже есть целый полк таких «всевидящих глаз») и передают место, курс и скорость цели нашим подлодкам уже развернутой в море завесы. Обычно в этой роли выступают большие крейсерские, тип К, «котельниковский» дивизион – и быстроходные, и силуэт сильно отличается от «немок», что позволяет избежать «дружеского огня». Но их в составе СФ всего пять, так что к этой задаче привлекаются и «эски», хотя реже. Лодки против лодок, однако за лето общим старанием уже пять зафиксированных побед!

И вот немцы попробовали огрызнуться. Две недели назад С-56 Щедрина, находясь на позиции ожидания, была атакована неизвестной подлодкой и едва сумела уклониться от торпед. Так как силуэт «эски» мог сойти за немецкую, то сначала даже предположили, что переусердствовали свои, но расследование показало, что никто из наших, находящихся в море, атак не производил. Затем так же была атакована К-3 и тоже с трудом увернулась, причем на этот раз противник даже показал рубку. Расчет сорокапятки успел открыть огонь, было ли попадание неизвестно. Ждать, когда кого-то потопят, Головко не захотел – и вызвал нас. Поскольку противолодочные торпеды до лодок фронтовых дивизионов еще не дошли, да и, как показали опыты с Щ-422, мы стреляли ими гораздо лучше местных товарищей.

А еще – ни одна из атакующих «немок» не было замечена самолетами, ни до, ни после боестолкновений! Чего быть не должно – моряки знают, для прочих же поясню, что субмарины этой войны были, по сути, «крокодилами», а не «акулами», нырять могли очень ненадолго и, как правило, непосредственно перед атакой, при обнаружении противника. Для немецкой «тип VIIC» восемь с половиной тысяч миль дальности надводным ходом и всего восемьдесят миль под водой – еще объяснения нужны? То есть выдвигаться в район атаки и уходить после немцы должны были поверху, так отчего же их не засекли? Причем летуны клялись, что никак пропустить не могли – вот график патрулирования, сетка маршрутов, ну должен был фриц хоть кому-то хоть раз попасться на экран! Головко даже приказал проверить, может, в этих широтах радары дают сбой. Нет, «катюшу» устойчиво засекали за сорок – пятьдесят миль! Шнорхели на немецких лодках в знакомой нам истории появились лишь в конце сорок третьего, пассивные радары «Метокс» тогда же, лодки нового поколения «тип XXI» вошли в строй с лета сорок четвертого, и то практически не воевали. Так, может, у немцев, после наших жестоких уроков, тоже прогресс ускорился? Разобраться и доложить!

Вообще-то, мы, формально входя в состав СФ, могли быть посланы в бой лишь с разрешения Ставки. Но в этот раз Москва дала добро, а Кириллов намекнул, что эта миссия может быть для нас тренировкой к следующей, более важной. Значит, так тому и быть!

«Куйбышев» и «Урицкий» тоже идут с нами. Но держатся милях в двадцати позади, «для чистоты эксперимента». Предполагается, что мы будем обнаруживать дичь и опробовать на ней противолодочные торпеды. Ну, а если не получится, работаем как раньше – даем с нашей ГАС целеуказания для эсминцев, а они забрасывают фрицев глубинками. Еще задействован авиаразведчик, связь с ним через «Куйбышев». И истребители на базе Лаксэльв, той самой, где мы выбивали немцев «Гранитами», ждут в готовности, могут быть над нами через час. В общем, всё имеет отдаленное сходство с корабельной поисково-ударной группой гораздо более поздних времен.

На исходе вторых суток доклад от акустиков: «Контакт!» Пеленг 100, дизельная, но сигнал какой-то странный, и по сигнатуре не опознается. Меняем курс, идем на сближение. Проходит пара часов. За это время мы успели не только сблизиться, но и передать информацию на «Куйбышев», а те летунам. От них приходит доклад – район обследован, противник не обнаружен. Что за черт?

Сближаемся еще. Саныч со своими из БЧ-1 колдует над планшетом, прикидывает элементы движения цели по изменению пеленга и уровню сигнала. Получается разброс от тридцати до пятидесяти кабельтовых, скорость пять – девять узлов. Что-то дизельное, на поверхности не видно. Ответ может быть один – подводная лодка под РДП.

Это устройство, попросту именуемое шнорхелем, вообще-то известно давно, изобретено еще в 1913 русским подводником Гудимом, командиром лодки «Акула». Но сколько я вспоминаю историю, немцы до лета сорок третьего не интересовались им вообще, в июне провели испытания, массово на субмарины это пошло лишь в конце года. Вопреки бытующему мнению, для подлодки это совершенно не вундерваффе, а узкоспециализированный инструмент. Поскольку лодка под РДП и скорость имеет гораздо меньшую, при том же расходе топлива, и почти глуха и слепа, а при волнении это может быть просто опасным – у нас в шестидесятых на СФ лодка С-80 погибла именно так. И единственная польза – что можно преодолевать районы, постоянно контролируемые вражеской авиацией, с гораздо меньшим риском быть обнаруженным (сантиметровые радары, появившиеся у союзников в сорок пятом, и головку шнорхеля над водой секли). Теперь, значит, мы на севере немцев так же загнали, как в нашей истории союзники в Атлантике год спустя.

– Боевая тревога! – Что так поздно? А зачем людей зря изнурять? – Торпедная атака! На двухстах глубины проскочить поближе, – все помнят, что так шумность меньше, на большем ходу? – А вот теперь выходить на полсотни, глубину пуска торпед! Командую Бурому – командиру БЧ-3: – Первый аппарат ЭТ-80 акустическая, остальные три противолодочные по проводам. ГАК, уточнить дистанцию – короткий «пинг» в активном. Двадцать пять кабельтовых, внести данные в торпеды, – чтобы на первом участке пути шли без демаскирующего сигнала, по заложенной программе, грубо выводящей на цель, дальше будет управление с лодки. – После первой интервал пять секунд, последующие – через пятнадцать. Аппараты, товсь, залп!

В отличие от лодок этого времени, у нас при выпуске торпед работает не сжатый воздух, а вода, потому звук при залпе совсем другой. Может быть, немец и не слышал – встревожился он, когда мы начали облучать его локатором, давая корректировку торпедам. Сделать он ничего не успел, мы ясно слышали два взрыва – судя по времени, попали акустическая и третья в залпе. Звук разрушения корпуса, и всё – глубины здесь метров семьсот, на дно не лечь.

Бурый мрачен, надежность новых торпед – одна третья. И если бы немец сразу пошел на погружение, акустическая бы оказалась бесполезной – а так, выставленная на восемь метров глубины, она исправно достала лодку у поверхности. И это с нашей БИУС, что говорить про предков!

И странно, что сигнатура не похожа ни на «семерку», ни на «девятку». Наших лодок здесь точно нет, может быть, опять англичанин? Шел под РДП курсом от немецких баз – а были ли шнорхели на британских лодках в сорок третьем? Предпочитаю не ломать над этим голову: если союзник, значит, оказался не в том месте и не в то время, надо было нас предупреждать!

Вторую «дичь» засекли на следующий день, миль за шестьдесят к северо-востоку – после первой добычи спустились еще на юг, затем свернули к востоку и снова поднялись к северу, прочесывая район – пользуюсь сухопутными названиями сторон света, привычными всем, не только морякам. Такой же сигнал, опознанный компьютером по только что введенной сигнатуре – и вдруг, когда мы сблизились по расчету миль на десять, прикинув по уровню шума, сигнал пропал! А это было странно – субмарина этих времен с такой дистанции должна была быть слышна нам даже под электромоторами.

– Неужели «двадцать первая»? – говорит Саныч. – Они же только со следующего года должны… Командир, а ведь сходится! У нас фрицы за три месяца проект завершили, шесть – семь постройка, но начали в сентябре сорок третьего – а здесь сразу подсуетились, как только стали СС-ваффенмарине. Самые первые лодки серии, по времени, могли уже быть в строю!

Могли-то могли, так ведь они и в нашей истории вышли «сырыми»! Память услужливо разворачивает информацию про возможного противника. Сильные стороны – подводная скорость свыше шестнадцати узлов, до проектных восемнадцати все ж не дотянули. Под особыми малошумными электромоторами «подкрадывания» – шесть узлов, причем в этом режиме практически не засекалась акустикой этих времен. Глубина погружения – двести восемьдесят по проекту и на двести двадцать спокойно ныряли в процессе службы. А вот слабые места, что были категорически не доведены – времени у фрицев уже не хватало: были серьезные недостатки в комплексе «дизеля-моторы-аккумуляторы», шнорхель откровенно неудачен, ход под ним достигался без риска повреждений всего шесть узлов вместо требуемых двенадцати. Потому в нашей истории, хотя самая первая из новых лодок подняла флаг в июле сорок четвертого, а всего было принято флотом почти полторы сотни, в боевой поход успела выйти лишь одна, в самом конце войны – очень долго доводили, обучали команды. Ну, и Маринеско сумел на «Густлофе» почти сотню подготовленных экипажей утопить… Но так как сейчас немецким флотом командуют не моряки, а партийные товарищи, могли они приказать: «Кровь из носу, но марш в море, в процессе освоите и доучитесь»?

А если такое ускорение произошло под влиянием «Морского змея», перетопившего весь немецкий флот на севере, то значит, это не просто подлодки, а охотники за этим самым Змеем. То есть за нами? Ну-ну!

В отличие от «семерок», гидролокатор на «двадцать первых» точно есть, и неплохой, по меркам сороковых годов. Но вот есть ли противолодочные торпеды? Что фрицам удалось довести активную ГСН, верится слабо, а вот пассивная, двухплоскостной «Цаункениг», мог у них быть? Вряд ли, считая, что и самой Т-V у них пока еще нет, лишь предок ее T-IV «Фальке», уж тут наша разведка ручалась, анализируя действия U-ботов в Атлантике. К тому же есть и собственный опыт, когда здесь, с нашей подачи, пытались скопировать «Цаункениг» – и что интересно, акустические ЭТ-80СН противокорабельные работают нормально, а вот они же в версии двухплоскостных противолодочных наводиться на цель упорно не хотят.

Это при том, что наши ученые совершили буквально чудо! Самонаводящиеся торпеды в сорок третьем, притом что в нашей истории они поступили на флот десятилетием позже! Причем не только копии немецких, но и совершенно новая для этих времен схема – с наведением на кильватерный след! И вот теперь – противолодочные с управлением по проводам. Впрочем, у них была и более совершенная элементная база – новые радиолампы, реле и еще многое, скопированное с устройств нашего «Воронежа», да и сам блочно-модульный метод монтажа с быстростыкующимися разъемами был революционным для сороковых годов. Также руководство СССР знало о «субъективном факторе», очень сильно затормозившем наши работы по минно-торпедному оружию в пятидесятых-шестидесятых годах нашей истории, организационной неразберихе и ведомственных спорах – и очевидно, сделало практические «оргвыводы».

Так что считаем, с вероятностью процентов девяносто, что противолодочных торпед у фрицев нет, и они рассчитывали атаковать нас, как обычную «ныряющую» лодку, подкараулив на поверхности и скрытно подойдя. Но всё ж десять процентов остаются. Так что Бурому быть готовым использовать имитатор, подготовить к отстрелу патроны газовой завесы; акустикам глушить в активном сигнал их локатора. Все ж для нас подводный бой – это одна из типовых задач, с наработанными приемами и готовыми средствами, а вот для немцев еще внове. Так где же наш охотник?

Доклад акустиков: «Контакт есть». Может, для аппаратуры этой войны «двадцать первые» и были невидимками, но не для ГАС двадцать первого века! Хотя да, радиус обнаружения, когда фриц в малошумном режиме, сократился в разы. Тогда уже скоро можно стрелять.

– ГАК в активном, определить дистанцию!

– Цель пошла на погружение!

– ГАК, дать непрерывное целеуказание! Торпеды, залп!

Фриц попался неправильный, при первой же тревоге нырнул, поможет ли? Операторы наведения работают, каждый над своей торпедой, следя за работой автоматики, а при необходимости вводя команды вручную, но наш комп вроде не «Буся» местного розлива, ошибок давать не должен. Взрывы, четыре подряд. Неужели попали все? Нет, шум винтов цели не прекратился. Глубина цели 220… 250! Бурый, что случилось?

– Похоже, торпеды взорвались по достижении предельной глубины двести. Такое ограничение было, ну не работает эта техника глубже! Но по планшету, одна, первая, должна была зацепить. Может, выше рванула? Тогда основная сила вверх пошла.

Это-то я и сам понимаю. Как нам эту сволочь достать? Не потерять бы… а впрочем, нам-то зачем скрываться?

– ГАК в активном, отслеживать цель! Всплываем на перископную, поднимаем антенну, вызываем эсминцы.

Получаем отзыв – будут здесь через сорок минут.

Пока ходим галсами около немца, периодически облучая его локатором, не ушел ли. И конечно, пишем его сигнал – во всех ракурсах и на различной дистанции. Поскольку теперь это самый опасный для нас противник на море. А фриц отползает шестиузловым по курсу сто двадцать, к норвежскому берегу. Наконец «Куйбышев» с «Урицким» подошли. Обмениваемся опознавательными по звукоподводной, начинаем работу.

– Цель: пеленг 92, дистанция 18, глубина 250, скорость шесть. Вы: пеленг 160, дистанция 20.

Представляю, как на «Куйбышеве» штурман, принимая цифры, тут же откладывает на планшете: точка отсчета («Воронеж»), по транспортиру пеленг на цель, засечка на линейке дистанции, вот получено место цели, а теперь второй пеленг, дистанция – вот и готова картина взаимного расположения эсминца и цели. Засечка времени, поворот на боевой курс, прокладка по планшету, расчет места цели с учетом ее курса, скорости, пройденного времени, включая учет времени погружения бомб на указанную глубину, сброс чуть до и чуть после рассчитанной точки, чтобы было накрытие по площади. Тактика, придуманная нами еще прошлой осенью, по которой мы вместе с этими самыми эсминцами потопили уже шесть немецких лодок. Наше место за точку отсчета принято намеренно: так нам ни при какой ошибке от своих не прилетит.

– Цель увеличивает скорость! Десять узлов… двенадцать… шестнадцать!

Черт! Помню про их акустику – услышал «плюхи» глубинок. А дальше арифметика, считая, что «бочонки» на наших эсминцах – это не реактивные РГБ более поздних времен. Скорость погружения где-то два метра в секунду, на двести пятьдесят, соответственно, две минуты с хвостом. А шестнадцать узлов – это восемь метров в секунду. Итого, пока бомба утонет до нужной глубины, лодка уйдет почти на километр вперед! Мы хорошо били «семерки», ползущие на трех – четырех узлах и глубине сорок-пятьдесят. С «двадцать первыми» схема не работает!

Вот только надолго ли тебя так хватит, если заряд батареи у тебя максимум на час такого хода? Слышишь «плюхи» бомб при сбросе – ну а если тебя оглушить?

– ГАК в активном, облучение непрерывное, на максимальной мощности, сфокусировать в секторе цели.

Сейчас у тебя постоянно звон в ушах будет!

– Цель меняет курс!

Зигзагом идет. Причем переменным, каждый раз варьируя и угол поворота, и время по прямой. И упорно держится на двухстах пятидесяти! Так длится минут двадцать. Ну нам-то спешить некуда, а вот у тебя батарея уже на треть разрядилась! Ждешь, что и мы аккумуляторы посадим – не надейся! Понял, что не отстанем, сбрасывает ход до шести. Но продолжает идти неправильным зигзагом, отчего бомбы, бросаемые с наводимых нами эсминцев, в цель не попадают! Даже на такой скорости упреждение составляет два с полтиной кабельтова, по-сухопутному – больше четырехсот метров! Хотя по прикидкам, пару раз его должно было здорово тряхнуть, бомбы близко легли!

Проходит еще час. У меня уже дикая злоба на этого фрица, упорно не желающего тонуть. Ей-богу, оставались бы «родные» УГСТ или для «Пакета», не пожалел бы, чтоб наконец сдох. Так на эсминцах глубинки закончатся, или немецкая авиация прилетит – Нарвик к юго-востоку, милях в ста пятидесяти. А у немца аккумулятор сядет – что раньше? Будь это «семерка», точно всплывала бы сейчас с белым флагом. Или на последний бой. Но «семерку» мы бы и не отпустили, ну не ныряют они так глубоко – хотя в нашей истории U-331 после потопления «Бархема» на двести шестьдесят пять ушла от атак эсминцев, но это для нее была лотерея – то ли всплывет после, то ли нет. Ей повезло. Тогда «двадцать первая» в принципе и на триста может.

Ну вот, накаркал – акустик докладывает, наверху в воде взрывы авиабомб, эсминцы увеличили ход, ведут зенитный огонь. И что нам делать, если наших утопят, как «Харьков» в иной истории? Хотя ПВО у нас посильней, тут амеров удалось расколоть на «бофорсы», в нашем сорок третьем их даже англичанам почти не поставляли, здесь же пока на эсминцах СФ на каждом по четыре – шесть стволов, обычно одна – две спарки и пара одиночных, ставят там, где раньше 37-миллиметровые были. И наши должны вступиться – до Лаксэльва миль двести, истребителям меньше часа лета. А мы ничем помочь не можем. Вот блин, если наших всё же потопят, нам даже всплыть и подобрать нельзя, пока тут субмарина болтается! А где она, кстати? Локатор убран, слушаем море. Мы тоже можем быть совсем незаметными, когда захотим. Крадемся на наших малошумных восьми узлах.

Да вот же он! Пеленг 143, почти по носу, чуть довернуть. По уровню сигнала, дистанция меньше мили. И всплывает!

– Акустик, как определил?

– Уровень сигнала растет быстрее, чем если просто от приближения. Или он всплывает, или лег на встречный курс.

Верю, поскольку за всё время мы успели и прислушаться, и «откалибровать» на разные дистанции. Отличие чуть-чуть, но приборам заметно. Он что, контратаковать решил?

– БЧ-3, Бурый, аппараты товсь! ГАК в активном!

Дистанция – восемь кабельтовых, глубина цели – 160! Ну, сука, сейчас ты утонешь.

– Залп!

Ни фига се, что за маневр – резко вниз, наверное, корму задрал, успеем ли? Черт, ну две, похоже, почти достали, рванули рядом, секунд не хватило! Глубина цели – 310. Хоть в книгу рекордов пиши, не ныряли так лодки этой войны! Может, он там и останется, сам утонет, раздавленный, чтобы нам торпед не тратить. Уже восемь штук на него извели без пользы!

Мы затихаем, цып-цып, ну вылезай же! Сколько у тебя еще осталось в аккумуляторах, да и с воздухом негусто, в таком режиме точно у тебя экипаж не в койках, экономично кислород расходуя, а на боевых постах. Немец снова поднялся на 250, упорно ползет на юго-восток, курс 140. И наверху всё стихло, но шум винтов обоих эсминцев слышен отчетливо. Запрашиваем по звукоподводной, получаем ответ – все норма, наши истребители прилетели, свалили четверых «лаптей», остальные удрали. А по времени скоро ночь, сейчас стемнеет. Ну как нам эту падлу достать?

Проходит еще два часа. Акустик докладывает – контакт, пеленг 180, немецкие эсминцы, опознан по сигнатуре. Этих только не хватало! Цели один, два, три, четыре – номер три, тип «нарвик», остальные более старые, «тип 36». Все четыре, что после нашей охоты за «Шарнгорстом» так в Нарвике и стоят, изображая немецкий Арктический флот. Для «новиков» очень опасный противник, для нас же добыча, но как не вовремя!

И похоже, нас они не видят. Пеленг меняется – 181, 183, идут мористее, обрезая нам корму. Наверху по времени уже ночь, немецкие радары устойчиво берут цель на восьми милях, и точность у них такая, что стрелять вслепую нельзя, значит, придется еще сближаться и сначала бить осветительными. Но эта субмарина выскочит как черт из коробки, и кто-то из наших получит от нее торпеду в борт. Будь это «семерка», можно бы плюнуть и, завязав бой, оттянуть в сторону, хрен бы она успела вмешаться, так ведь у этой шестнадцать узлов под водой, сумеет подскочить, зараза! И «новики» своей акустикой ее не засекут. Вот что будешь делать – и не достать, и контакт терять нельзя, и немцев к нашим не допустить. Один «нарвик» – «полукрейсер», и три больших эсминца – пять 150-миллиметровых и двенадцать 127-миллиметровых против наших восьми «соток», у немцев по огневой мощи перевес больше чем вдвое и номинально ход на шесть узлов больше, не уйти.

Может, просто, не мудрствуя, пустить одну «шестьдесят пятую»? По «нарвику» и с такой дистанции не промахнемся. Но во-первых, не факт, что остальные немцы испугаются, хотя возможно и такое, как они до ужаса боялись Морского змея, ну а сверхмощные торпеды, одним попаданием убивающие тяжелый крейсер, – это наша визитная карточка. А если рванут вперед в ярости берсерков, как их там СС и гестапо накачало, что в случае трусости всех в концлагерь вместе с семьями? Нам-то что, а вот «новикам» достанется. И во-вторых, жаба душит тратить на всего лишь эсминец невосполнимый боеприпас двадцать первого века.

Ну а если эта подводная зараза наш отход не заметит? Они же нас не слышали, когда мы подкрадывались – и едва не получили, напугались здорово, арийские юберменьши тоже жить хотят. Вот сейчас они очень осторожно отползают уже на четырех узлах прежним курсом 140. Мы так же осторожно ложимся в циркуляцию вправо, восемь узлов, глубина 200, выходим на курс 230, на перехват. Немцы идут нам на пересечение, сейчас они по пеленгу 190, дистанция… А ведь уже стемнело! В прошлом году, когда мы у Порсангера на их субмарины охотились (там еще британец под раздачу попал), то обнаружили, что ночью вполне можно при выходе в атаку поднимать не только перископ, но и антенну РЛС, чтобы определять элементы движения цели намного точнее. Прием, совершенно недопустимый по тактике двадцать первого века – но в этом времени радары у немцев максимум дециметровые, и сантиметровую длину волны, как у нас, засечь не могут. А визуально обнаружить антенну, хотя и гораздо более заметную, чем перископ, ночью, за несколько миль – по разряду фантастики.

Подвсплываем – и вот, цели на радаре, дистанция шестьдесят кабельтовых. Доворачиваем влево, курс 210. А они идут почти точно на норд, двадцать четыре узла. «Новики» же от нас пеленг 30, дистанция 55. Субмарину не слышу, но если она не меняла курс и скорость, то должна быть где-то здесь, пеленг 60–70, дистанция 40–45. Вот только к нам она не подкрадется – мы бы точно услышали, наша акустика обнаруживает ее в самом малошумном режиме где-то на тридцати и устойчиво берет на сопровождение за двадцать пять. А если считать, что мы в молчании охотились за ней несколько часов – решится ли фриц на активные действия, никак не уверенный, что мы отошли? Хотя если там акустики клювом не щелкают, то всё поймут, когда мы нашумим – дадим большой ход или выпустим торпеды – но не раньше!

БИУС принимает данные. «Новики», как было оговорено, спускаются к югу, и субмарине не дают высунуться, пока немцы не знают, что сейчас мы целеуказания для глубинок не дадим, и сами находятся у нас «за спиной». А ведь скоро их могут засечь немецкие радары! Вот только теперь «церштерерам» придется пройти мимо нас, чтобы добраться до «Куйбышева» и «Урицкого». Тридцать кабельтовых, уже можно стрелять. Немцы идут строем клина, номер три головной, один и два – ближе к нам, номер четыре дальше.

– Залп четырьмя, наведение на кильватер, по целям один и два!

Немцы задергались, когда торпеды прошли половину дистанции. Номер три начал поворот влево – правильно, приводя противника за корму. И увеличили скорость – поздно, уже не уклонятся! Время вышло… взрыв, еще, еще. Три из четырех. Акустик докладывает, шум винтов цели номер один прекратился. Этот фриц что, на свой кильватер не только «свои» торпеды поймал, но и одну «чужую»? А куда еще одна делась? Немцы снова поворачивают, теперь идут почти на нас, слышна работа гидролокаторов. Решили, что атакованы нашей подлодкой, теперь пытаются сквитаться.

– Бурый, готовь ЭТ-80СН! Стреляем с двадцати кабельтовых, пеленг 260, скорость цели 31. И быстро ныряем на глубину двести, поворот влево, к югу, затем к западу, – а что там делает наш недоутопший? Может, рискнул вылезти? После второго поворота слышим два взрыва торпед.

– Шум винтов цели номер два прекратился.

Остался «нарвик», самый опасный, и кто-то из старых. Черт, где субмарина? Не подкрадывается ли к «новикам», сообразив, что нам не до нее? Есть контакт – да, этот фриц точно не берсерк, удирает самым полным по прежнему курсу, не жалея аккумуляторов, лишь бы оказаться подальше. Гора с плеч – живи пока, после тобой займемся, когда этих потопим!

Вот блин! На поверхности слышна артиллерийская стрельба. Значит, все-таки заметили «новиков», сцепились. Вот только что с нами делать будете? Быстро выходим на позицию, затем сбрасываем скорость и всплываем на глубину пятьдесят – да, хорошо иметь подводный ход как у эсминца, никакого геморроя, характерного для подводников этой войны: «цель вышла из сектора стрельбы», дистанция и курсовой угол неподходящие. «Нарвик» перед нами как мишень, десять кабельтовых – промахнуться трудно.

– Залп, две на кильватер, две акустические!

Судя по звуку, там артпогреб рванул! Ну, теперь последний…

А он удирает! Сообразил, что ли, кто против него? Курсом на юг, от нас, и как будто за ним морской черт гонится, скорость узлов под сорок! «Шестьдесят пятой» достать можно – но жалко. Живи пока, ради какой-нибудь «Монтаны» или «Мидуэя». Сейчас узнаем, что наверху – и займемся субмариной.

Черт, черт! «Куйбышев» получил снаряд в машину, едва ползет, не может развить больше десяти узлов! Значит, надо срочно уходить, пока ночь – теперь фрицевская авиация для подранка смертельно опасна, маневрировать и уворачиваться он не может. Радировали базе. Отвечают, что навстречу выходят «Гремящий» и «Сокрушительный». Но и нам не отойти, а вдруг тут рядом еще одна немецкая подлодка? И хочется, и колется – если немцы кого-то из наших потопят, как там «Деятельного» в сорок пятом… Но нет у них вроде еще надежных акустических торпед, трудно им ночью и вслепую стрелять. Два часа мы «новиков» сопровождали, не только в непосредственном охранении, но и пробежавшись вокруг на глубине самым полным. Убедились, что под дизелями немцев вокруг точно на пятьдесят миль нет. Зато услышали идущих нам навстречу «Гремящего» с «Сокрушительным» – восемьдесят миль на планшете. А с рассветом присоединятся еще и катера-«мошки», а уж самолеты само собой.

Снова радио в штаб. Получили сообщение: «“Куйбышев” доведем и сами, вы фрица найдите и добейте, этого кроме вас никто не сделает». Шанс еще есть – время прикинули, пока бой шел, немец мог удирать на шестнадцати узлах, но так у него и батареи не хватит точно (если только лодки «тип XXI» этой реальности не сильно отличаются от известных нам), и сообразить должен, что как только стихло, мы можем и про него вспомнить, ему-то откуда знать про повреждение «Куйбышева». А значит, он тоже должен был перейти на малошумные четыре, максимум шесть, и ползти прежним курсом. А у берега глубины на подъем идут, хотя вход в фиорд глубоководный, но там не двухсот, а полутораста не будет, там мы его и достанем! По времени, вот в этой точке он и должен быть.

– Саныч, туда и выводи!

Куда же он делся, гад? Ну никак не мог он до базы успеть, если только не совсем внаглую – всплыл и под дизелями – нет, мы бы точно услышали тогда, даже издали. В океане ему делать абсолютно нечего, а у берега он как сквозь дно провалился – мы прочесывали район до следующего полудня. Дошли до края материковой отмели, где глубины резко уменьшались – туда естественно, не полезли. Конечно, выйти на две мили от фрица было бы сложновато – но если бы он всплыл и шел под дизелем или РДП, мы заметили бы точно. И что, он до сих пор на глубине экономичным ходом ползет? А может, раздавило его, все ж несколько раз должно было достать, а на такой глубине малая трещина в корпусе – и конец!

А над нами какое-то нехорошее шевеление. Больше десятка раз слышали немецкие катера, бегают как оглашенные или, что опаснее, идут не торопясь и, похоже, тоже слушают море. И наверняка авиация в небе крутится. Где этот чертов фриц – если он на дне лежит, искать его можно, пока рак на горе свиснет. Или до конца войны, точно – у нас в шестьдесят втором так С-80 пропала в Баренцевом море, искала вся аварийно-спасательная служба СФ, а нашли случайно, через семь лет – лодка лежала на грунте на двухстах метрах с открытой шахтой РДП. Нет еще фрица в своей базе, ну никак бы он туда не успел! Может, и впрямь – сдох от повреждений, а мы ищем?

И непонятки ну очень мне не нравятся. Как мы работаем ГАК в активном, причем наверху точно никого нет – так где-то через час появляются катера и начинают прочесывать район «гребенкой», развернувшись строем фронта. Причем это только у берега, ну, в пределах двадцати миль, в открытом море не было такого. У немцев тут развернут аналог штатовской СОСУС, стационарной акустической системы? Нам-то, положим, это мало опасно, а вот «катюшам», «эскам» и «щукам» может достаться. И ведь наверняка в небе эти с магнитометрами, крутятся, так что выше ста метров нам лучше не всплывать. Разворошили осиное гнездо, эсминец бы вылез, что ли, потопили бы его – и то результат, не по катерам же стрелять торпедами.

– Михаил Петрович, может, хватит? – спрашивает Кириллов. До того он, находясь в ЦП, в процесс никак не вмешивался, хотя всё видел и запоминал. – По-моему, игра уже свеч не стоит. Или они уже домой доползли, а мы не заметили, или на дне лежат, так воздуха им может хватить и на неделю, долго ждать будем. Сведения ценные у нас есть, а дома ждут.

В общем, разминувшись с очередным немецким дозором – одна мелочь, ну хоть бы кто-то внушительный! – плюнули и пошли домой. Итог похода: три немецких эсминца («Урицкий» поднял из воды больше сотни пленных), одна подлодка. Затраты: двадцать четыре ценные торпеды, практически штучного изготовления. Бурый хватается за голову, представляя, сколько придется писать отчетов. И результат не впечатлял.

Забегая вперед, скажу, что результатом этого морского сражения у Нарвика стало грозное постановление ГКО «о недостатках в разработке противолодочного вооружения для ВМФ СССР». Ввиду того, что у противника появились подводные лодки с глубиной погружения триста метров и скоростью шестнадцать узлов, и отечественные глубинные бомбы ББ-1 и БМ-1 совершенно не обеспечивают их поражение… в общем, косяк это был сильнейший, ведь описание РБУ-6000 или более ранних РБУ-2500 мы передали еще в октябре, но вот сосредоточились на торпедах, а глубинкам внимания не уделили. Впрочем, и противолодочная борьба на Севере, не говоря уже про Балтику и Черное море, утратила актуальность, не в последнюю очередь благодаря нам. Причем по настоянию свыше. С самого начала разрабатывались как более простая схема, похожая на сухопутные «грады» (РБУ-2500), так и барабанная, с механическим заряжанием (аналог РБУ-6000), здесь принятая на вооружение нашего флота в сорок шестом.

Капитан третьего ранга Буров Сергей Константинович, командир БЧ-3 АПЛ «Воронеж».

9 сентября 1943 года

Пришли в Полярный. Не в Северодвинск, где всё уже привычно, своё. Зато здесь Главная база СФ, а значит, штаб и всё с ним связанное. С иронией вспоминаю, как в наше время расшифровывали: СФ – Сильный Флот (самый большой и мощный в ВМФ СССР); ТОФ – ТОже Флот (слабее СФ, но смотрится вполне); КБФ – Как Бы Флот; и ЧФ – Чуть Флот. Будет и здесь такое лет через тридцать. Хотя нашими стараниями, может, и пораньше. А пока флот тут совсем маленький, и всё по-семейному, все всех знают, комфлота Головко всерьез называют «батей», хотя он молодой совсем, 1906 года рождения, сорока еще нет, и в позднезастойное время он бы еще и на каперанга не выслужил – а ведь в нашей истории он бессменно командовал СФ всю войну! Кто мы, он в курсе, нашего командира очень уважает и проявляет огромный интерес к будущему флота (о прочем нельзя – тут наш «жандарм» насмерть стоит). Ну, а о том, какой флот надлежит строить и куда после войны военно-морская наука, техника и тактика пойдет – это пожалуйста, так что еще в прошлую нашу бытность здесь у нас несколько «академий» было – как еще назвать такие полуофициальные встречи-беседы с просмотром информации на компе? Из местных товарищей всегда Кириллов присутствовал, Головко или Зозуля, или оба вместе, один раз сам Кузнецов был, когда в Полярный приезжал той еще осенью, и Котельников с Видяевым бывали. Ну, а из наших кроме командира всегда «историк» Сан Саныч; еще мех очень часто, как очень нетрадиционно мыслящий генератор идей; «комиссар» со старпомом; и кто из командиров БЧ свободный. Сидим, чай пьем, беседуем на умные темы.

А я вот теперь сижу и пишу – отчего торпеды не сработали. Нет, не для «оргвыводов», хотя они, возможно, тоже последуют, а на предмет что-то улучшить. Хотя и так ясно: не работает, потому что слепили на коленке. И нормальный в принципе процесс! Пришлось мне однажды в некоей конторе видеть, как срочно потребовалось сделать, скажем так, некий прибор под некие весьма специфические условия. Дело было в Питере в 90-е, советскую оборонку тогда еще даже Борька-алкаш развалить окончательно не успел, оставались светлые головы (эх, что-то с ними после стало?). И процесс очень напоминал игру «Что, где, когда?» в исполнении лучшей команды Александра Друзя, кто помнит. Только вместо рулетки и телекамер на столах приборы, инструмент, калькуляторы, блокноты – на вид полный хаос. И над ним десяток личностей в таком же темпе и с таким накалом обсуждают, что сделать, и тут же пробуют, ставят на стенд, измеряют, рассчитывают… Если в лоб не решается, тут же прикидывают, а нельзя ли обойти, снова проверяют – и длится это не минуту, а несколько часов подряд, и перерывов нет – пока кто-то клепает-паяет-точит, кто-то незанятый организует чай с бутербродами. В общем, Друзь, увидев такой «мозговой штурм», удавился бы от зависти! По истечении времени предъявляется результат, выглядит совершенно жутко: какие-то детали, связанные паутиной проводов – но это работает! Сляпано кое-как – но назавтра уже будет готов аккуратный корпус, где все эти части будут стоять каждая на своем месте, удобно и компактно. После мы узнали, что иностранный аналог прибора вообще-то существовал – но стоил в зелени сумму с четырьмя нулями. Вот что может сделать команда профессионалов, конструкторов-изобретателей от бога! И если в этом времени найти таких же (а талантами наш народ все ж не оскудел!) и поставить им задачу, и создать все условия, то я совершенно не удивлюсь, увидев в 1943 году самонаводящиеся торпеды!

Тут, конечно, после возникнет головняк с серийным производством, вылезет куча проблем со стандартами и спецификациями. Например, лампы или болты нужны не те, что поставили, а те, что выпускаются в достатке и по дешевой цене. И полезут проблемы в эксплуатации, потому что лучше строевиков, работающих с изделием, никто не скажет, что им, собственно, надо. Но Сан Саныч сказал, что в эту войну именно так поступали англичане – передавали в войска опытные, еще совсем сырые образцы, и улучшали, собирая опыт, они очень хорошо наладили научно-техническое «сопровождение» изделий, взаимодействие конструкторов с армией и флотом. В отличие от немцев, которые предпочитали идеально вылизать все в своих КБ и передать пользователям готовую «конфетку». Так и наши торпеды, поскольку еще «полуштучное» производство, то конструкторы весьма заинтересованы в информации. Потому – сижу, пишу отчет.

С акустикой и кильватерным следом полегче. Просто потому, что там сроку больше прошло, многих тараканов уже выловили. Но вот с этими, противолодочными по проводам… Чтоб вы поняли, как это работает и в чем проблема (вы на компе легко сделаете): с клавиатуры число или несколько чисел и какой-то требуемый ответ (программка хоть на Делфи). А на вашем компе есть такие устройства, как порты (разъемы), работающие как на вход, так и на выход (объясняю очень упрощенно), и можно написать программу, чтобы электрический сигнал из порта ввода принимался точно так же, как число или ряд чисел, введенных с клавиатуры. А ответ, выдаваемый на экран в виде графиков или цифр, уходил бы в порт вывода подобным сигналом. В 2012 даже гражданские геодезисты иногда с лазерными теодолитами ходили, где цифры на экранчике сразу показывают – азимут, дистанция. И если вам удалось этот сигнал, откалибровав, подключить к входному порту компьютера, а с выходного порта идет управляющий сигнал на шаговые электромоторы наведения орудия (я не артиллерист, но так объяснить понятнее), а на компе программа расчета баллистики, которую и студент военмеха может написать, все уравнения известны – вот вам работа артиллерийской СУО. С торпедами в принципе возможно то же, только отслеживать надо два объекта – цель и торпеду – производить расчет их сближения и подавать корректирующие команды по проводам на рули торпеды. Ну и учитывая меньшую скорость торпеды в сравнении со снарядом, возможен и упрощенный вариант: простое совмещение пеленгов торпеды и цели – «метод трех точек на одной прямой».

Вроде просто, но дьявол – он в мелочах. Всё упирается в калибровку, точность исполнения команд, время запаздывания, и если наш ГАК с приемлемой погрешностью в пассивном режиме берет пеленги, а в активном может быстро определить положение не только цели, но и торпеды, ее скорость и курс, то у «Алькоров», гидролокаторов образца 1943, сделанных с заимствованием уже наших идей и технологий и оттого не уступающих американским асдикам, с этим большие проблемы. А уж возможности наших компов и местных «Бусь», доморощенных БИУСов – это вообще день и ночь!

Вычислительные машины в этом времени уже есть. Смотря что под этим понимать. Ведь и логарифмическая линейка, и арифмометр тоже, строго говоря, являются ими, блоки сложения-вычитания, умножения-деления, зубчатые колеса разного диаметра – именно так работали самые первые артиллерийские вычислители, приборы управления огнем, появившиеся на кораблях еще в прошлую войну. В тридцатые – сороковые их начали вытеснять электрические – закон Ома все помнят: напряжение делить на сопротивление при параллельном или последовательном соединении – собирая электрическую схему, можно получить, по сути, аналоговую ЭВМ для решения уравнений, где коэффициенты – это сопротивления элементов в омах; известный входной сигнал – это икс; а измеряемое на выходе напряжение – это результат. Тут опять проблема: для нового вида уравнения нужна своя схема. Так в восьмидесятые еще, мне рассказывали, до самой эпохи персоналок, были в ходу аналоговые машины, похожие на древние телефонные коммутаторы, – здоровенные столы с клеммами, которые можно быстро соединять проводами, и торчащие под ними ручки регулировки реостатов. Но ведь для корабельной СУО, что артиллерийской, что торпедной, вид уравнения определен. Только дьявол и тут в мелочах, в той же точности измерений. И получается, что при стрельбе торпедами местной работы, наш ГАК и комп обеспечивают подвод к цели на радиус сработки неконтактного взрывателя, а вот здешние «Алькоры» и «Буси» – очень вероятностно.

А какие факторы влияют на эту вероятность? А пес их разберет! Вот и сижу печальный, заполняя формуляры по каждому эпизоду стрельбы новыми торпедами. Где надо указать помимо результата множество параметров, даже теоретически способных повлиять. Не только собственно вводные для стрельбы, но и, например, магнитное склонение места, и еще куча подобной лабуды!

И что-то мне не нравится повышенное внимание нашего «жандарма» к моей работе. Нет, с этим всё в порядке, но вот намеки проскальзывают, что наша следующая миссия будет связана именно с этим! На немецкого «Летучего Голландца» будем охотиться, или американцы атомный «Наутилус» спустили на одиннадцать лет раньше?

А впрочем, какая разница? Товарищу Сталину виднее, кому в этот раз надлежит в море бесследно пропасть. Как в прошлый раз, транспорту с ураном из Конго – но тсс! Я этого не говорил! За него отцу-командиру вторую Звезду дали, ну а всем нам, кто на БЧ, включая меня, – орден Нахимова, 2-я степень, как положено по статуту «За хорошее и умелое обеспечение операций, в результате которых достигнуты крупные боевые успехи». Причем с номерами из первой десятки, здесь морские ордена Ушакова и Нахимова ввели не в сорок четвертом, как в нашей истории, а в апреле сорок третьего, аккурат как мы из того похода вернулись!

За этот поход точно не наградят. Двадцать четыре ценные торпеды потратили – и на что? Три эсминца и одна подлодка. Как вчера распинался товарищ Елезаров, три раза по триста двадцать и полсотни – итого минус тысяча фрицев, итого по сорок с чем-то голов на одну торпеду, а знаете, сколько она стоит? А вон в «Правде» пишут, снайперу Ленфронта Пилютину Петру Егоровичу Героя дали за четыреста убитых немцев, и все затраты – четыре сотни патронов, цена – копейки!

Но не накажут – и то ладно. За нами служба – а за товарищем Сталиным не пропадет!

Берлин. Штаб СС ваффенмарине

Давно ли штаб военно-морских сил Рейха переехал на Принц-Альбрехтштрассе? С октября прошлого года, как сразу несколько субмарин пропали в русских северных морях. После прислали издевательские и возмутительные радиограммы о переходе на сторону Свободной Германии. Линкор «Адмирал Шеер» столь же предательски сдался почти безоружному русскому пароходу, эскадра во главе с линкором «Тирпиц» погибла в полном составе при непонятных обстоятельствах, причем командующего ей адмирала Шнивинда провели по улицам Мурманска во главе огромной колонны пленных – и после русские провели необычайно успешное наступление в Северной Норвегии, наголову разгромив армию Дитля, а флот не только ничем не помог сухопутным войскам, но лишь создавал им проблемы, гибли конвои с подкреплениями, прямо в порту Петсамо тонули транспорты с рудой, ну а осведомленность русских о всех деталях немецкой обороны на приморском фланге переходила все границы и прямо наталкивала на мысль об измене. Тогда разъяренный фюрер снял и расстрелял главкома кригсмарине гросс-адмирала Редера, обвинив его в препятствовании насаждению на флоте подлинного национал-социалистического духа, которое послужило причиной столь возмутительных поражений, – и отдал флот в подчинение СС, переименовав его в ваффенмарине.

Гиммлер же, оказавшись, сам того не желая, на посту гросс-адмирала и понимая, что теперь гнев фюрера за будущие поражения обрушится на него, поступил здраво. Если сам не умеешь, найди эксперта – и адмирал Дёниц, также разжалованный и формально находящийся под следствием, был помещен не в подвал, а в апартаменты со всеми удобствами, конечно, без права выхода, но с фактическим сохранением прежних обязанностей. А уж рейхсфюрер постарался внушить опальному адмиралу, что еще одно поражение – и догадайтесь, кто окажется виновным. «Так что, дорогой Карл, вы уж постарайтесь руководить грамотно, не допуская ошибок!»

Поражений, впрочем, не было… пока! Поскольку Арктический флот Рейха был, по сути, полностью уничтожен – какие-то крохи остались в Нарвике – и бравые герои ваффенмарине, очень даже хорошо разгромившие совсем недавно в Атлантике американцев и англичан, буквально седеют от ужаса, получив приказ идти на север, в русские воды, где в глубине плавает что-то непонятное, от чего не спастись. Это даже не лотерея, а верная смерть!

Нельзя сказать, что рейхсфюрер был глубоко верующим человеком. Однако же к мистике он относился серьезно, все важные шаги согласовывал с личным астрологом (исторический факт!). А то, что происходило в русском арктическом море, даже по мнению авторитетных экспертов никак не укладывалось в материалистическую версию – ну не бывает субмарин, способных неограниченно долго идти под водой со скоростью эсминца, скрываться от гидроакустики и стрелять необычайно мощными, самонаводящимися торпедами – причем и на воде, и под водой! Агенты гестапо, отслеживающие настроения и разговоры личного состава нарвикской эскадры, сообщали, что моряки всерьез верят, что русские напустили на них самого морского черта, демона из ада – бред, конечно, но как быть с тем, что русские коммунисты, традиционно враждебные к религии, вдруг не только прекратили все гонения на церковь, но и осыпали ее милостями, причем этот поворот случился примерно в то самое время, как в море появилось это не пойми что! И уже с фронта приходят сообщения, что на стороне русских воюет кто-то качественно иной, чем обычный их Осназ – Те, Кто Приходит Ночью, как прозвали их солдаты, – оборотни, волколаки, их нельзя увидеть и остаться в живых!

А кто в Рейхе занимается оккультными проблемами? Ну конечно, Аненербе, которая в знакомой нам истории имела бюджет больший, чем все три германские атомные программы, вместе взятые. А так как эту контору тоже курировал рейхсфюрер, то у него не было вопросов, кого пригласить в эксперты.

– Герр бывший гросс-адмирал, герр профессор… впрочем, вы заочно уже знакомы, читали заключения друг друга. Я свел вас здесь, можно сказать, на очной ставке, чтобы понять, чем, по вашему мнению – мнению наиболее авторитетных и сведущих людей Германии – является некий подводный объект, устроивший нашему флоту очередную бойню. Так все-таки это что-то материальное или воплотившийся Змей Ермунгард? Вот рапорт, читайте.

Шелест бумаги.

– Герр рейхсфюрер, позвольте? По всем внешним признакам, это, безусловно, русская суперсубмарина. Согласитесь, что сверхъестественным силам не нужны торпеды и гидролокатор. Тем более оружие несовершенное – будь иначе, U-1506 не спаслась бы! И уж тем более нематериальному вовсе не потребовалось бы прибегать к помощи русских эсминцев!

– А не вы ли, Дёниц, аргументированно доказывали мне, что объекта с такими техническими характеристиками в принципе не может существовать? Читайте здесь: «…скорость противника, по оценкам скорости изменения пеленга и примерной дальности, определенной по уровню акустического сигнала, составляла пятнадцать – двадцать, а максимально свыше 40 узлов»! Причем это русское незнамо что ни разу не всплывало на поверхность, да его вообще там не видели за всё время – такое впечатление, что свежий воздух ему абсолютно не нужен! А это вы можете объяснить: «По акустике противник был похож скорее на турбинный корабль, чем на электролодку», – какие, к чертям, турбины под водой? Или русским удалось довести схему Вальтера – так на каком топливе? Да, и добавьте невероятную скрытность, вот здесь читайте: «Мы лишь изредка могли слышать противника, причем сигнал был очень тихий и невнятный. В то же время мы были уверены, что он отлично слышит нас даже на малошумном ходу и с дистанции, на которой мы не могли даже подозревать о его присутствии». Скорость, скрытность, всевидение, сверхметкие торпеды, отсутствие потребности в воздухе – выходит, русским удалось создать идеального подводного убийцу – как?!

– Герр рейхсфюрер, я остаюсь при своем мнении, под которым подпишется любой инженер. Не существует технических решений, известных современной науке, которые могли бы обеспечить объекту такие ТТД. Разве что – чисто теоретически – энергия атомного ядра. Помните, доклад Отто Гана в тридцать девятом, что «в куске урана, размером с апельсин, скрыта такая же энергия, как в десятках железнодорожных составов с углем, но мы пока не представляем, как ее оттуда извлечь». Даже пути не видно – а уж сделать работающую машину, пригодную к обслуживанию строевым экипажем? И повторяю, за четыре года – раньше о возможности такого не думали даже светила науки – абсолютно нереально!

– Но предположим – повторяю, предположим! – что русским каким-то образом это удалось. Какими характеристиками тогда может обладать объект?

– Как минимум двумя из перечисленных. Неограниченной дальностью плавания и безразличием к свежему воздуху.

– Что значит «неограниченная»? Ему топливо не нужно?

– Ну, герр рейхсфюрер, если такая субмарина может обойти вокруг света под водой со скоростью тридцать – сорок узлов по всему пути – это можно считать практически неограниченным? Не удивлюсь, если у таких подлодок автономность будет измеряться не тысячами миль, а годами до перезагрузки бункеров – два, три, пять, десять. И нет антагонизма «мощнее машины – больший расход топлива – больший запас его на борту – большее водоизмещение – еще большая потребная мощность машин». Очень может быть, что можно впихнуть на подлодку мощности, как у линкора, и под водой обгонять эсминцы. Также, если у вас есть энергия, то не проблема получать кислород из морской воды. И наконец, если у вас такой уровень науки и техники, то что стоит сделать намного более совершенные локаторы? Вот только на сегодняшний день это абсолютно недостижимо. Лет через пятьдесят, может быть.

– Однако объект существует сейчас… Я вижу, вы что-то хотите сказать, профессор?

– Да. Прежде всего, я категорически протестую против подмены понятий. То, что некий объект имеет некие материальные атрибуты, вовсе не значит, что материален он сам. По аналогии – вы же не думаете, что мифический «Летучий Голландец» из старинных легенд имел скорость в сто, двести узлов, а его пушки били на сотню миль? Когда сверхъестественное вступает в материальный мир и принимает вещественные формы, оно становится связанным в своих возможностях пределами этих форм! Очень может быть, что эти сущности являются нам в том виде, какой мы сами им придаем своим воображением, как бы открывая ворота. И если древние викинги представляли морское божество в виде гигантского змея, то сейчас отчего бы ему не явиться в виде сверхсубмарины?

– То есть вы хотите сказать, что если мы скажем, что его нет, оно исчезнет?

– К сожалению, не мы. Ведь для арийского божества глубоко безразлично мнение каких-нибудь арабов или индейцев. Важно, во что верят русские, если уж они это призвали. Или какие-нибудь их жрецы, что вероятнее всего. Заметьте, что как раз в то время, когда этот объект появился в море, русская Церковь резко усилила свои позиции, ей была передана ранее отнятая собственность, а ее иерархи возвышены русским вождем! А если эта «подлодка» возникает в море, когда ее призывают священнослужители? Ради какой-то миссии или на оговоренное время.

– И что вы можете предложить?

– Но, герр рейхсфюрер, вы же запретили дальнейшее проведение обрядов! А как иначе мы можем войти с этой сущностью в связь и подчинить ее себе?

– Нет. Малым кругом делайте, что хотите – в подвале, в застенке, но только не массово и открыто! Хотите, чтобы нас окончательно считали дьяволопоклонниками? Знаете, какие разговоры идут уже не только по окраинным губернаторствам, но и в истинном Рейхе? Да, и вы не забыли – никаких русских пленных! Пока вы не подчинили себе эту сущность, не стоит ее злить.

– Тогда я могу просить, чтобы пойманных в Польше евреев, да и польских бандитов тоже, не уничтожали без пользы, а передавали нам на опыты? У нас не хватает материала.

– Будет. Это всё, герр профессор? Тогда не смею вас больше задерживать. А вы, герр гросс-адмирал, останьтесь. Вопрос первый: так что нам делать с этим русским «атомным змеем», если уж свести в название обе версии – что это такое?

– А нужно ли? Заметьте, что этот «змей» довольно долго себя не проявлял. Его радиус действия ограничен. Истребив наш флот в некоем районе, он не пошел дальше, а встал на прикол, или временно дематерилизовался, если вам угодно придерживаться мнения этого… Как только мы попытались проявить некую активность в этой зоне, то немедленно были наказаны. Я считаю, что инициатива нового командующего Арктическим флотом об охоте за русскими субмаринами была совершенно неуместной. У русских есть такая пословица: «Не буди лихо, пока оно тихо». Разбудили – теперь пожинаем плоды. Но смею надеяться, что будет как весной – если мы не полезем в те воды, «змей» тоже не перейдет границ. Или же, в моей версии, у русской сверхподлодки всё же ограниченная дальность.

– Вы сами сказали – вокруг света. Значит, не атом?

– Даже если атом, там может быть всё, что угодно. Перегрев машин, необходимость смазки – никто не знает, как должен быть устроен атомный котел. Я практик, герр рейхсфюрер, и предпочитаю опираться на факты. А они таковы: южнее Нарвика этот «змей» ни разу не был замечен. Ну и не надо его беспокоить – всё равно мы пока не можем противопоставить ему ничего!

– Ну, герр адмирал, я не забыл, что вы настаивали на ускорении проекта и постройки субмарин «тип XXI», как одного из возможных орудий. И что вышло?

– Герр рейхсфюрер, я считаю, что траты не были напрасны! Согласитесь, что в тех условиях обычная лодка «тип VII» или «тип IX» однозначно бы погибла! И то, что U-1506 сумела всё же избежать гибели, надлежит считать успехом германской конструкторской мысли! Она не дала себя утопить даже «змею»! А значит, выживаемость лодок этого типа в битве за Атлантику…[58]

– Герр адмирал, вы считаете, что трусость – это полезная черта германского морского офицера? Как и открытое проявление неуважения к своему командованию? Что это за слова в рапорте: «Нас послали воевать против страшного противника, вооружив негодным оружием»?

– Герр рейхсфюрер, вы не подводник. А я, читая этот рапорт, представлял зримо, как U-1506, находясь в, казалось бы, безопасной, «учебной» миссии недалеко от базы, вдруг подверглась неожиданной атаке, причем противник не был замечен до последнего момента. Как вдруг стало ясно, что торпеды точно идут на цель и от них не увернуться. Весь экипаж уже был готов к смерти, и чисто случайно было найдено спасение на глубине. Как оказалось, что страшный враг, невидимый, но почти всемогущий, держит их на прицеле, видя каждое движение. Как прозвучало страшное слово: «Русский полярный ужас», – тот самый, что уничтожил весь наш флот – от чего двое матросов сошли с ума, а второй вахтенный офицер поседел. Как это ужас преследовал их почти сутки, а они не могли ответить, и глубина была спасением лишь на время – кончался заряд батарей и свежий воздух – и они ощущали себя кроликом, забившимся под корягу, вокруг которой бродит голодный волк. Как их начали бомбить прицельно, и они знали, что удар будет по тому месту, где они сейчас, и спасение лишь в движении, а заряда не хватит до базы. И ведь если бы не береговые акустические станции, услышавшие шум бомбежки, и высланный самолет-разведчик, всё было бы кончено, «змей» бы их сожрал, хотя бы потому, что глубины уменьшались, а энергии аккумуляторов оставалось всё меньше. Как они, поняв, что «змей» занялся эсминцами, поспешили прочь, радуясь, что вытянули выигрышный билет, и молясь, чтобы «змей» не бросился в погоню. Как ползли на последних каплях электричества, а после легли на грунт на глубине триста двадцать – кстати, абсолютный рекорд погружения германских субмарин – по какой-то интуиции, и оказались правы: уже через полчаса услышали локатор ищущего их «змея». Русский монстр прошел рядом, а они лежали в койках и молились, заглушив всё, что можно заглушить. Как они решились, наконец, всплыть – через двое суток, и пошли в базу, ежеминутно ожидая удара из глубины. И лишь ступив на твердую землю, поверили, что живы. Такого ада, смею заверить, не испытывал ни один экипаж! Никогда еще ни один U-бот не подвергался столь длительному и изощренному преследованию. Человеческая психика имеет предел, даже у подготовленного профессионала, и если его превысить, будет и сумасшествие, и нервный срыв, и потеря уверенности, и алкоголизм – что мы и наблюдаем. Герр рейхсфюрер, вам решать, но я бы перевел экипаж U-1506 в учебную флотилию на Балтику, к боевым походам его допускать нельзя. И наградил бы этого достойного офицера Рыцарским крестом – как того, кто столкнулся с русским «полярным демоном» и остался жив. Также и командира «Карла Гальстера», как единственного спасшего свой корабль. Потому что альтернативой была гибель, бессмысленная и бесславная.

– Награждать за сражение, где мы потеряли четыре корабля, а русские ни одного?

– Герр рейхсфюрер, согласитесь, что результат всё же чрезвычайно важен! Если бы и U-1506 не вернулась, как U-1503, мы могли бы решить, что в конструкции новейших субмарин какой-то фатальный дефект. Теперь же мы знаем, что вся техника работала просто великолепно, а имеющиеся недостатки, конечно, подлежат устранению, но не препятствуют использовать эти прекрасные корабли в Атлантике, для чего они, собственно, и были предназначены. Там они могут принести Рейху гораздо большую пользу, чем в русских водах. Пусть сам черт воюет с этими русскими, а мне жаль посылать своих мальчиков на убой. По крайней мере до тех пор, пока у нас не появятся такие же сверхсубмарины.

Когда за адмиралом закрылась дверь, Гиммлер уже привычно щелкнул кнопкой, выключив скрытый магнитофон. Хотя в этот раз сказанное Дёницем в общем нельзя было назвать предосудительным – в свете того, что изрек великий фюрер не далее как вчера:

– Ключ к победе на востоке лежит на западе! Положение Англии хуже, чем в сороковом, еще один удар – и она выйдет из войны. А без британцев и США не решатся продолжить войну с нами. И ни в Лондоне, ни в Вашингтоне не жаждут видеть Европу под властью русских коммунистов! Значит, показав свою силу, мы можем надеяться как минимум на благожелательный нейтралитет англо-американских плутократов! А дальше – мы ведь не предлагаем им ничего невозможного. Мир достаточен, чтобы поделить его по справедливости: пусть янки господствуют в западном полушарии, британцы владеют Индией и Африкой, Япония – Китаем, ну а Германия колонизирует Россию! Но для этого нужна решающая победа над британцами или янки. Мы разбили их на суше, им мало? Значит, надо разбить их на море!

США, штат Огайо. В то же время

Американский футбол – игра жестокая. В отличие от футбола европейского, кстати, и называемого в Америке иначе – «сокер» – и пользующегося гораздо меньшей популярностью. Кто сомневается, пусть подумает, зачем тогда на игроках настоящие доспехи, включая шлемы с забралами – выйти без них на поле во время матча рискнул бы лишь самоубийца.

Клуб назывался «Белоголовые орлы», или «Серые кугуары» – какая разница? Он не входил в высшую лигу, хотя был где-то на подступах. Этот матч обещал быть горячим, трибуны были переполнены. И никого не удивляло обилие полиции, особенно возле ВИП-ложи. Особо осведомленные шептали, что сегодня матч почтили вниманием Сами, Фигуры, Спонсоры – в общем, те, кто давал деньги на это развлечение. Большим людям захотелось, совместив с удовольствием, взглянуть, насколько эффективно работает их капитал – в Штатах это дело святое.

Те, кто собрались в ложе для особо важных гостей, и в самом деле были спонсорами этих «кугуаров», или «орлов», так же, как владельцами множества других заводов-газет-пароходов. Но не это было главным их делом. Были ли они хозяевами корпораций, владельцами банков? Тоже нет. Даже такие всемирно известные фирмы, как «Форд» или «Стандарт ойл», отнюдь не монолитны, их акции находятся во владении… А вот в чьем и в каких пропорциях – это тайна, оберегаемая лучше любого проекта «Манхеттен». Каждый из собравшихся здесь был именно таким Хозяином, владельцем совокупного пакета акций, дающего подлинную власть, ведь кто управляет движением капитала, тот управляет всем. Они не занимали официальных постов вроде министров, сенаторов, конгрессменов, даже президентская должность была бы для них мелкой и временной – политика занимала бы драгоценное время, да и таким фигурам совершенно незачем быть на виду. Они были всего лишь Теми, Кто Решает. Ну а прочие фигуры – рангом ниже – те же сенаторы, министры, генералы и сам президент, были не больше чем исполнителями их решений.

– Что же будем делать, джентльмены? Кажется, мы доигрались до того, что мировая политика вершится не у нас, а в Москве? Заключит Сталин с гуннами мир или нет?

Лощеный господин с манерами британского лорда говорил скучающим тоном, не выказывая беспокойства, в соответствии с правилами приличий. И лишь напряженно бегающий по собеседникам взгляд указывал на важность поставленного вопроса.

– А разве об этом идет речь? – спросил джентльмен с военной выправкой. Даже изысканный костюм сидел на нем как мундир. – Пока, насколько мне известно, речь идет о зондаже через так называемую Свободную Германию о заключении временного перемирия. Не переговоры, а так, проба почвы и декларация о намерениях, никого и ни к чему не обязывающая.

– Во-первых, как говорил один мой знакомый аббат: «Чертенку лишь народиться – быстро вырастет в большого дьявола», – ответил «лорд». – Все договоры, пакты, союзы и альянсы начинаются именно так. Во-вторых, я не уверен, что наш источник в Москве знает всю картину. В-третьих, на русском фронте подозрительное затишье, бои идут, по сути, в Прибалтике, где русские освобождают свою землю.

– Не свою, – заметил третий собеседник, в ковбойской шляпе. – На сентябрь тридцать девятого это суверенные государства. Мы, кажется, договорились, что на послевоенной конференции, закрепляющей границы в Европе, будем отталкиваться именно от этой даты?

– И если Сталин ответит: «Где ступил наш солдат – это всё наше», – мы будем с ним воевать? – спросил «генерал». – Объявим русским войну за суверенитет какой-то Эстонии? Думаю, в Комитете начальников штабов вас не поддержат.

– О войне речь не идет, – возразил «ковбой», – но предмет политического торга? За наше согласие на включение этих карликовых государств в СССР мы же потребуем от русских уступок в чем-то еще. Очевидно, что границы в Европе, да и не только в ней, уже не будут прежними. Но вот кому и чем за это будет уплачено?

– А какая разница? Решать будет сильнейший, – заявил «аристократ». – И он же возьмет всё. Ведь выигрывает всегда тот, кто устанавливает правила игры. А это не должно быть дозволено никому, кроме нас – ни русским, ни немцам, ни даже «кузенам». Пусть Сталин сам разбирается со своими «голубями» – что бы он им ни наобещал, союзнические обязательства важнее!

– Ну, формально русские не дали нам повода, – заметил военный. – Вот только, боюсь, когда этот повод реализуется, будет поздно. С военной точки зрения выгода от перемирия для русских сомнительна. Ясно же, что для гуннов это всего лишь тайм-аут. Но тут палка о двух концах: кто лучше сумеет воспользоваться передышкой. Да и вытребовать лучшие условия при ее установлении.

– То есть назрела насущная необходимость еще до послевоенной мирной конференции осуществить некую встречу на самом высоком уровне, где русские будут связаны более жесткими формальными обязательствами, – предложил «ковбой». – Идея не только моя.

И он взглянул на стоящего рядом, молчащего до того, толстяка с сигарой, очень похожего на британского премьера, но чуть ниже ростом. Тот кивнул.

– Вы знаете мои приоритеты, джентльмены. Рынки сбыта прежде всего – и желательно закрепить их договором.

– Вот только где и когда? – задумчиво произнес «аристократ». – И кстати, Фрэнки уже знает?

– Узнает, когда мы сегодня примем такое решение, – ответил «ковбой», – и уверен, он не откажется, если его очень попросят. За наши общие интересы – и интересы Америки. А вот когда… Мне кажется, чтобы наша позиция на переговорах была сильнее, необходима громкая военная победа! Чтобы у русских не создавалось слишком высокого мнения о своей военной мощи.

– Согласен, – кивнул «аристократ», – но где?

– Португалия категорически отпадает, – заявил военный. – Джентльмены, вы представляете, какой объем груза надо будет туда забросить для успешного наступления? И даже в самом лучшем случае мы получим продвижение лишь на несколько десятков миль к испанской границе – на фоне Сталинграда и Днепра смотрится блекло. То же с десантом на какой-нибудь остров в Тихом океане – масштабы не те. Нужна победа, о которой заговорил бы весь мир!

– Ну, тогда альтернативы нет, – бросил «ковбой». – Взгляните на заголовки газет: «Почему проклятый пират еще жив!» Наши американские парни считают этого Тиле большим злом, чем Гитлер, японский микадо и все голливудские злодеи, вместе взятые. Это правда, что армия жалуется на недостаток призывного контингента, потому что все сливки, самые толковые и патриотичные, хотят попасть во флот. Поймайте этого Тиле и повесьте на рее, или придумайте что-то еще – тогда весь мир поймет, что мы умеем взыскивать плату по счетам. Ладно, мы не были сильны на суше в глазах европейских держав – но уж море должно быть нашим. Так какого черта мы, получив от гуннов оплеуху, еще не расплатились? Нам нужна именно победа в морском сражении – вот почему я был категорически против масштабных бомбардировок Бреста. Помимо того что мы растратили бы в значительной степени нашу воздушную мощь, это не произвело бы нужного эффекта. Возможно, повредили бы на верфи этот «Ришелье» – и что? А вот если настичь эскадру Тиле в океане и уничтожить ее целиком… Ну, а адмирала-пирата выловить из воды, чтобы после показательно вздернуть на рею.

– Такой вариант прорабатывался, – кивнул военный. – Для этого нужно всего лишь собрать в Англии превосходящую эскадру. Мы же не знаем, когда этот гунн снова вылезет в океан! А вот тут начнется подобие охоты на «Бисмарк».

– И сколько ждать? – подал голос толстяк. – Насколько мне известно, готовность «Миссури» и «Висконсина» даже по первоначальным планам была рассчитана на лето следующего года. А теперь, когда в них спешат впихнуть все улучшения, по опыту боя злосчастной «Айовы»? Про «Кентукки», который решили переделать еще кардинальнее, вообще молчу, ну а про «Иллинойс», шестой корабль серии, и разговора быть не может, раз его решили делать как тип «Монтана». Сами «Монтаны», все пять – простите, уже шесть – вступят в строй не раньше сорок шестого. Если считать, что «Айову» и «Нью-Джерси» строили два с половиной года – и это, без хвастовства, отличный результат!

– В этом сражении главную роль сыграют не линейные корабли, а авианосцы, – произнес военный. – Бесконтактные сражения показали свою эффективность на Тихом океане – именно в них нанесли противнику полное и решительное поражение, не потеряв ни одного своего корабля. Быстроходные линкоры нужны лишь как прикрытие авианосцев. И, конечно, для добивания поврежденного противника. А в палубной авиации у нас подавляющее преимущество уже сейчас. Единственная палуба у гуннов – «Цеппелин». По реальной боевой мощи это легкий авианосец, меньше полусотни машин в авиагруппе. Даже сегодня мы сильнее гуннов в этом аспекте, имея в строю «Лексингтон» и «Йорктаун», новейшие тяжелые «эссексы», каждый из которых ударной мощью превосходит «Цеппелин» вдвое. И на них опытные авиагруппы, прошедшие сражения Тихого океана, получили новые истребители «Хеллкет», так что и качественного превосходства гуннов в воздухе не будет. Количеством же мы их просто задавим. И очень скоро у нас будет не две палубы, а четыре – «Банкер Хилл» завершает курс боевой подготовки, а «Интрепид», только что принятый флотом, скоро его пройдет. И это при том, что у немцев никакого пополнения флота авианосцами не ожидается: есть данные о переоборудовании крейсера «Зейдлиц» или каких-то торговцев в эскортники, но это несерьезно. Кораблей класса «тяжелый авианосец» у них нет и не предвидится.

– Подождите! – перебил «ковбой». – То есть у нас уже есть над гуннами четырехкратное превосходство? И еще линкор «Нью-Джерси», полностью боеготовый и намного более сильный, чем любой из линкоров этого Тиле, сколько помню справочник Джена? Ну а легкие силы в сопровождение найдутся. Мы не можем ждать, по политическим соображениям нам нужна победа сейчас! Нельзя тянуть с будущей встречей – да, кстати, Уинни пригласим, для компании?

– А отчего нет? – прищурился толстяк. – Неплохо и на «кузенов» наложить некие оковы. А то они недовольны нашими торговыми интересами в Канаде. Может, тогда в ответ потребовать с них возвращения долга еще за ту войну?

– Да, а где намечается встреча? – спросил «аристократ». – Все ж не надо изнурять Фрэнки долгим путешествием.

– Боюсь, тут выбора нет, – вздохнул «ковбой». – Нам ведь прежде всего нужны русские. А Сталин, в ответ на проведенный моими людьми зондаж, ответил, что категорически не может покинуть свою страну даже на короткое время, намекнув, что рискует по возвращении застать на своем посту кого-то другого. Зная про борьбу «ястребов» и «голубей» в советской верхушке, и русское правило, что правитель в отставку не уходит, можно в такое поверить. А своя голова любому намного дороже внешнеполитического интереса. Так что Фрэнки и Уинни придется ехать в Россию, ничего не поделать. И повторяю, не тянуть – иначе мы рискуем остаться в одиночку против Еврорейха, с которым в союзе Япония, а возможно, и русские, если эти два усатых завтра заключат мир и разделят сферы влияния. Фрэнки поймет – и в конце концов, Мурманск не сильно дальше, чем Касабланка.

– Для этого нужна победа, – заметил военный. – Джентльмены, вы всё же люди штатские. Вы же не собираетесь подменять собой профессиональный штаб?

– А разве кто-то его подменяет? – усмехнулся «ковбой». – Я ведь тоже немного смыслю в военных делах, читаю литературу и газеты. Место и время сражения? Пса выманивают из будки, кинув кусок мяса. Допустим, гунны поверят, что мы намечаем большое наступление в Португалии, в Марокко – придумайте сами. И туда идет войсковой конвой в сопровождении… Тут кто-то из старых британцев сойдет, «Рамиллис» или «Вэилент». И тогда Тиле вылезает из логова, собрав всю свою свору. И чем больше соберет, тем лучше, потому что в море его будут ждать большие хорошие парни, по типу Мидуэя. И мы сотрем гуннов в порошок внезапным авиаударом, а после выловим пирата, если ему повезет не утонуть. Лично я бы бросил мерзавца его любимым акулам, но ведь это будет не столь зрелищно? Мы люди штатские – и потому ваш штаб распишет всё это подробно – кто, как, когда, где – и отдаст конкретные приказы. Есть возражения?

– Боюсь, что мы не сможем рассчитывать на помощь «кузенов» сейчас, – возразил военный. – В дополнение к япошкам в Индии, теперь еще и итальянцы слишком глубоко влезли в британский курятник и готовы оставить там одни пух и перья. Потому главные усилия Британской империи сегодня направлены на Индийский океан. А вот когда макаронников разобьют…

Контр-адмирал Чарльз Л. Додсон, служивший в 1943 году энсином на линейном корабле «Рамиллис».

Записано в 2006 г. Лондон (альт-история)

Знаете, молодой человек, я совсем не помню утро того дня…

Вот просто стерлось оно из памяти, говорят, такое бывает. Для меня тот день начался с доклада вахтенного офицера. Лейтенант Уинтроп – я помню его, он погиб в самом начале боя. Маленький осколок, совсем крохотный, прямо в сердце, он умер сразу…

Чем вы так удивлены? Молодой человек, я помню всех, кто был со мной в тот день… Всех до единого, да. Вижу их, как вот сейчас вас, хоть они все и умерли давным-давно. Даже лучше, чем вас, хе-хе… глаза-то у меня уже далеко не те, что раньше. Восемьдесят три года, молодой человек – это не шутка. А вот их я вижу по-прежнему ясно, даже закрыв глаза, словно они у меня тут, на веках, изнутри…

Да, там я видел не так много своими глазами. Но после я без малого полвека прослужил в Королевском флоте – до адмиральских погон – и поверьте, достаточно разбираюсь в военно-морском деле! Я очень интересовался тем своим первым боем: все эти годы искал в архивах, говорил и переписывался с участниками событий, причем не только с нашей стороны. Зачем я это делал? Представьте, у меня была мечта написать книгу о том сражении – показать, что, несмотря ни на что, честь Королевского флота не была опозорена, напротив, мы сделали даже больше, чем могли! Всё здесь, в этих папках – но Господь не дал мне литературного таланта, так что это всего лишь сырой, необработанный материал.

Но я тогда подумал, что всё это уже известно, есть в архивах, в официальных отчетах, в мемуарах кое-кого из моих корреспондентов, так зачем переводить бумагу и тратить время, которого у меня осталось не так много? На то, что прочтут лишь немногие любители, да и то забудут через год. Теперь я понял, что ошибся. Флот – это не только корабли, люди, верфи, это еще и отношение к нему общества. Чтобы наши юноши мечтали стать моряками, а не клерками, адвокатами и бухгалтерами, и девушки считали бы защитников Империи лучшей партией – так было в мое время, жаль, что этого нет сейчас! И потому есть огромная разница между тем, что доступно узкому кругу профессионалов, и тем, что читают все. Расскажите сегодняшним читателям, какими мы были – те, кто умирал тогда за Империю! Пусть они скажут о тех, кто служил в Королевском флоте: «Вот это были герои!»

Ведь у вас есть дар, молодой человек. Я с великим интересом прочел ваш бестселлер. Конечно, это слишком смелое утверждение, что у русских была атомная субмарина уже в сорок втором. Да, вы убедительно показали, что это допущение снимает все нестыковки последующих событий – но даже не попытались объяснить, как это было возможно! А ведь шизофренический бред тоже бывает безупречно логичен, основанный лишь на одной, самой первой, неверной предпосылке. Не обижайтесь – и если вам угодно, я готов добавить в пользу вашей версии еще пару фактов. Вы знаете, что я был на борту «Воронежа» в восемьдесят пятом, во время визита в Архангельск отряда кораблей? Нам было дозволено осмотреть эту легендарную субмарину, уже пребывающую на вечной стоянке в качестве музея – где она находится и поныне. Но именно я в шестьдесят восьмом командировал «Вэнгардом», первой атомной подлодкой Королевского флота – и потому достаточно сведущ и в этой области. Согласно официальной русской версии, К-25 первоначально имела фторо-химический двигатель, замененный на атомный в 1951 году. Так вот, вся внутренняя компоновка, разделение на отсеки и многие другие мелочи выглядят так, словно корабль изначально строился под ту начинку, что на нем есть – она не была засунута взамен другого, на освободившееся место! А машины и оборудование явно слишком совершенны для начала пятидесятых. Так что загадок лишь прибавилось – но без ответа. Может быть, когда-нибудь кому-нибудь удастся их разгадать, но я уже вряд ли про это узнаю.

Но вернемся к битве у острова Сокотра, 9 сентября 1943-го. И давайте договоримся: я буду рассказывать в первую очередь о том, что видел сам, но иногда ссылаться на то, что узнал после. То, что в этих трех папках – это достовернейшая информация. Конечно, не всё, собранное мной, я сумел перепроверить, а какие-то документы не рассекречены и сейчас, но всё сомнительное в моих материалах отмечено особо. Мне нечего стыдиться, как и другим, кто сражался тогда – на карту был поставлен возможный перелом в ходе войны на африканском континенте! Может быть, окажись мы удачливее, Африка не превратилась бы в тот адский котел войн и смут… но история не знает сослагательного наклонения!

Если бы мы знали? Мы знали одно – там, в Джибути, из последних сил держатся наши товарищи. Мы везем им подкрепление, двадцать полностью загруженных транспортов, семнадцать тысяч солдат, технику, припасы! Сорок третий год был временем наших тяжелейших поражений, мы потеряли Индию, Гибралтар, Мальту – то, что завоевывали наши предки во славу британской короны! Мы откатывались из Египта на юг, уже был потерян Судан, почти вся Эфиопия, а в Риме кричали: «Дойдем до Кейптауна!» Джибути сидел занозой на пути этих воинственных планов – при состоянии африканских дорог, наиболее верный путь снабжения и вторжения – это море! Падение Джибути означало, что придется отдать и Сомали, за ней Кению. А «бремя белого человека» не было для нас пустым словом! Дикие народы ценят силу, но презирают слабость. «Я отказываюсь быть вассалом Британской империи, поскольку она не защитила меня от вторжения врага», – это уже говорил тогда не только тот индийский раджа… забыл его имя, простите! Уйдя с тех земель, мы сами слагали с себя право быть хозяевами для тех народов. И наши деды, те томми аткинсы, что завоевывали их для нашего благополучия, прокляли бы нашу слабость, ворочаясь в гробах!

Так сказал Джек Маклай, коммодор конвоя, старый седой ветеран, служивший еще в викторианские времена. Четвертого сентября пришло сообщение, что по разведывательным данным, больше недели назад через Суэцкий канал на юг прошла итальянская эскадра, в составе которой был как минимум один линкор типа «Рома». А шестого сентября был атакован остров Сокотра – наша военно-морская база там имела эскадрилью летающих лодок, эскадрилью «Веллингтонов» и батальон индийской пехоты, а также несколько полевых и зенитных батарей, приспособленных для стрельбы по морским целям, но системы обороны не было, база была создана лишь в мае – и в донесении говорилось о бомбежке самолетами с японскими опознавательными знаками и об обнаружении в море большого конвоя, идущего на запад, в состав которого входят два легких авианосца, предположительно тип «Читозе». После чего радиостанция Сокотры на вызовы не отвечала. Мы находились чуть южнее экватора, уже пройдя широту Момбасы. И на борту «Рамиллиса» был созван совет, где решали, что делать. Можно было укрыться в Момбасе или Могадишо и ждать усиления. Или всё же – попробовать прорваться!

На флоте не может быть демократии! Но это важно, чтобы в самый трудный бой люди шли не по приказу, а по убеждению, что так надо. И Джек Маклай сказал, что мы нужны в Джибути именно сейчас. Укрыться и ждать – как долго? Сколько нужно времени, чтобы из метрополии пришла боевая эскадра – в Индийском океане силы Королевского флота были весьма ограниченны и связаны множеством важнейших задач. Если помните историю, тогда всерьез опасались японского десанта в Австралию. И надо было снабжать осажденные Гоа и Бомбей и везти конвои на Цейлон. Мы потеряли бы минимум три – четыре недели, даже если бы Адмиралтейство выделило для нас в сопровождение новый линкор и авианосец. С другой стороны, у нас нет точных данных о вражеской угрозе. Весьма вероятно, что итальянцы озабочены встретить первый прямой японский конвой в Еврорейх (хотя отдельные японские суда приходили в захваченные немцами Суэц и Басру еще в июне-июле), и им нет до нас никакого дела, а удар по Сокотре – это как Перл-Харбор, не больше чем нейтрализация возможной угрозы. Но даже в худшем случае, если остров захвачен – через две недели там будет настоящее осиное гнездо, не только итальянских, но и японских ударных эскадрилий. Сейчас же там ничего еще не могли успеть организовать! Ну а если на Сокотре всего лишь разрушена радиостанция, а мы, испугавшись мнимой угрозы, укроемся в Момбасе, и в это время Джибути падет… То именно мы будем виноваты, что пожар распространится на юг по нашим колониям. И все скажут, Англия потеряла из-за нашей трусости то, что завоевывала веками! А никто и никогда не смеет называть его, Джека Маклая, трусом!

Мы не знали тогда, что японцы и итальянцы согласовывали действия – и если первые, нанеся авиаудар, действительно проследовали на запад, то итальянская эскадра подошла к Сокотре уже утром седьмого сентября и, после обстрела с крейсеров, высадила десант. Всё было кончено очень быстро, и уже вечером того же дня на аэродром приземлилась эскадрилья истребителей Re-2002, перелетевших с материка. Генерал Мадзини, командовавший «наземной» частью операции, показал себя выдающимся организатором – впрочем, историки утверждают, что бывший командир дивизии на Восточном фронте, сумевший избежать гибели в мясорубке за Днепром, с тех пор усвоил первое правило войны: разгильдяйство карается кровью. Недаром же в самой итальянской армии он имел прозвище «пруссак»! Мы не знали, что всё это изначально имеет целью не только банальную проводку японцев в Рейх, но и направлено против конкретно нас. Что севернее Сокотры ждут не пара крейсеров, а по сути, главные силы итальянского флота во главе с самим командующим адмиралом Бергамини. Что фигуры были расставлены – но мы не могли видеть всей доски. И сами шли в ловушку.

Но если бы вы были тогда в кают-компании «Рамиллиса», после речи Маклая… У вас бы не было сомнений – все присутствующие, включая нашего командира коммодора Долфина, были единодушны: надо идти!

Ведь бывало хуже, джентльмены? Когда конвои прорывались к Мальте в сорок первом. Когда империи трудно, разве в первый раз флот спасает положение? Мы выдержим, что нам какие-то итальянцы? Мы били их в сороковом, сорок первом, да и в недавних тяжких событиях итальянцы никак не проявили духа и умения древних римлян. А итальянский флот – это смешной анекдот, за всю свою историю не числивший за собой ни одной победы!

И потому мы верили – мы их одолеем!

Так вот, лейтенант Уинтроп доложил коммодору, что опознаны корабли, замеченные ранее. Итальянский легкий крейсер типа «Гарибальди» и эсминцы в походном ордере. Что ж, мы были готовы, мы ждали гостей еще с того момента, как наши парни с «Хантера» сбили итальянский гидросамолет вчера перед закатом.

О нет, мы никого не боялись! В конце концов, бояться врага просто неприлично для офицера Ройял Нэви. Поверьте, даже появись перед нами сам морской дьявол Дэви Джонс – мы бы только поправили прицел и врезали ему главным калибром. Уж такие мы тогда были, не боялись ни Бога, ни черта, ни тем более гуннов с макаронниками. Нас такими вырастила империя… Конечно, сейчас она уже совсем не та, что раньше… Но тогда мы гордо несли наш флаг и не спускали его ни перед кем!

Коммодор Долфин – он был великий командир и настоящий джентльмен, да. Он приказал пробить тревогу и был совершенно невозмутим. Мы даже не увеличили скорость, чтобы не отрываться от конвоя. Это ведь могла быть и хитрость: выпустить один дивизион легких сил, чтобы отвлечь нас, а затем напасть на конвой с тыла. У нас ведь было уязвимое место – наш «Рамиллис» и в молодости не блистал ходовыми качествами, а к сорок третьему году мы не всегда могли и двадцать узлов выжать из машин.

Нет, корабль был в великолепном состоянии, я ведь уже говорил, что Долфин был великим командиром. Просто машины уже поизносились, наш «дед» старался как мог, но всем человеческим усилиям есть предел, да. Так что коммодор не хотел отрываться от конвоя, мы нужны были рядом с транспортами. Кроме нас ведь некому было их защитить, случись что, не шлюпам и фрегатам же было драться с рейдерами?

Да, молодой человек, не забудьте указать: фрегат той войны – это совсем не то, что сейчас. Сегодня фрегат – это «прибрежный эсминец», лишь немногим меньше, столь же быстроходный, несущий такие же ракеты и торпеды, так же оснащенный радарами и гидроакустикой. Тогда же фрегат – это корпус и машины гражданского судна, пара четырехдюймовых пушек, асдик и глубинные бомбы – и скорость двадцать узлов, брони нет, боевая живучесть совсем никакая. Эти корабли, должные строиться быстро и дешево, в больших количествах, никто и никогда не предназначал для эскадренного боя, они весьма неплохо могли бороться с субмаринами и отгонять одиночные самолеты, но даже против одного эсминца – слишком разная весовая категория, исход заранее предопределен! Ну а шлюп – сейчас такого класса нет – это чуть увеличенная версия фрегата, что-то вроде «противолодочной канонерки», но тоже много слабее любого эсминца тех времен. В состав нашего конвоя входили четыре шлюпа, тип «Блэк Сван»: сам «Черный лебедь», «Фламинго», «Дикий гусь», «Вальдшнеп» – все вооружены тремя спаренными установками 102-миллиметровых универсальных пушек; и четыре фрегата тип «Ривер»: «Дарт», «Твид», «Тренд», «Райбл» – всего по два ствола того же калибра. И наконец последним (по включению в состав конвоя, но не по боевому значению) был эскортный авианосец «Хантер», присоединившийся в Кейптауне – по сути, крупный транспорт с полетной палубой, всего двадцать старых машин в авиагруппе, 834-я эскадрилья, четырнадцать «Суордфишей» и шесть истребителей «Сифайр». Спору нет, на суше этот самолет был славным бойцом, но вот для палубы годился мало – даже на больших авианосцах они при посадке разбивались по-страшному, а уж на малых эскортных… На то утро из шести лишь четыре были в строю – это тоже оказалось роковым!

Молодой человек, не надо повторять мне эти бредни! Их сочинил какой-то сухопутный писака, а вы хотите, чтобы моряк брал во внимание такую чушь?! Подумайте лучше сами: итальянские крейсера и эсминцы шутя давали тридцать пять узлов, разве может сухогруз, с парадным ходом в двенадцать, уйти от них? Наша сила была в единстве, пятнадцатидюймовым снарядом мы могли отправить любого макаронника на дно, но «Рамиллис» не в состоянии был гоняться за каждым эсминцем, а именно это бы и вышло, прикажи коммодор конвою рассеяться и уходить поодиночке к Могадишо. Лишь сохраняя ордер у нас были шансы отбиться – и они поначалу всем нам казались весьма неплохими. Двух лет еще не прошло, как наш старина «Рамиллис» обратил в бегство сразу два вражеских линкора, да еще и не просто линкоры, а гуннов – «Гнейзенау» и тот самый «Шарнхорст». Да-да, молодой человек, мы не боялись самого Тиле! Ему тогда, в сорок первом, врезали так, что он с позором удрал… Окажись мы в Атлантике рядом с «Айовой», еще неизвестно, чем бы кончился Атлантический рейд гуннов, может быть, он бы там же и закончился.

Воздушная разведка? Велась, как положено, в секторе сорок пять градусов в каждую сторону, впереди от курса. По уже объясненным причинам, летали «Суордфиши» – иначе мы бы остались совсем без истребителей, да и обнаружить подлодку с тихоходного биплана намного легче. Но вы не забывайте, что всё случилось утром. Взлетели два самолета; кто был слева по курсу, не обнаружил ничего, правый же передал в 8:25: «Вижу ордер, крейсер и четыре эсминца, ведут по мне зенитный огонь», – и всё! Нам не повезло, итальянцы на этот раз не промазали. Но ведь крейсер и эсминцы – это не та угроза, о которой стоит беспокоиться? А пара «Суордфишей», отправленная к Сокотре, посмотреть, что там, еще не вернулась, но она и должна была идти скрытно, соблюдая радиомолчание. Мы не знали, что их перехватили истребители и тоже сбили, внезапной атакой.

Но после двух гуннских линкоров стоило ли нам опасаться каких-то итальяшек? Коммодор не дрогнул, даже когда поступил второй доклад и стало ясно, что макаронники не одни, что они сопровождают линкор, подходящий с севера. Святой Георг, мы чувствовали в себе силы помериться силами с кем угодно и даже были рады, что судьба посылает нам достойного врага. Мы ведь горели желанием отомстить – за Атлантику, за Гибралтар, за всё! И мы увеличивали ход, мы пошли на сближение, чтобы отсечь итальянцев от конвоя… а потом уже стало ясно, что бой будет тяжелым, когда оказалось, что линкоров на нас идет целых три, и все они – новейшие, типа «Литторио».

Тогда коммодор сказал, что Британия надеется на своих моряков, и он ожидает, что каждый из нас сегодня до конца исполнит свой долг.

Высокие слова? Поверьте, молодой человек, тогда эти слова были именно теми, что и были нужны. И мы все восприняли их, как должно. Как напутствие боевого командира своим боевым товарищам, именно так. Только вам, не знавшим войны, наверное, этого уже не понять, да. А у нас тогда слезы на глаза наворачивались от этих слов. Никто не хотел умирать, конечно, но мы все рвались в этот бой.

Коммодор тогда на несколько минут оставил мостик и вернулся уже в парадной форме. А потом велел всем нам перейти в боевую рубку. Нет, он не оставался весь бой на открытом мостике, что вы, молодой человек! Вам надо поменьше смотреть кинофильмов, хе-хе… В бою линейных кораблей недолго проживет командир, не укрывшийся за броней боевой рубки, а коммодор Долфин был героем, а не глупцом. Конечно же, он тоже присоединился к нам, только несколько позже. Сейчас-то я понимаю, что из всех нас лишь он один знал, что мы идем в свой последний бой, вот и остался на мостике на несколько минут, чтобы в последний раз глянуть на свой корабль, каким он был до сражения, а может быть – даже и прощался. Но в рубку к нам он всё равно пришел и боем руководил оттуда. Вопреки голливудскому фильму, да.

Где-то здесь, в папке, была подробная схема боя… Вот она, смотрите. Условия: ясная погода, штиль, идеальная видимость. Наш курс строго на север, скорость десять узлов. Вот показана «коробочка» транспортов: четыре колонны по пять; вот это мы, на правом траверзе, но начали выдвижение вперед, заметив противника. «Хантер» отмечен позади, ему нужна была свобода маневра, чтобы выпускать и принимать самолеты. Наконец, малые корабли эскорта первоначально были рассредоточены по флангам и впереди конвоя, потому что субмарины всегда атакуют с носовых курсовых углов – но отдельно отмечены два фрегата «Дарт» и «Твид», поначалу они были вместе с «Рамиллисом», в его охранении. Противник был обнаружен идущим на пересечение, вот отмечен синим цветом, курсом двести семьдесят, то есть под прямым углом к нашему, скорость двадцать четыре узла, дистанция тринадцать миль (предельная дальность для пушек «Рамиллиса»), головной отряд – идет на пересечение нашего курса, чтобы охватить голову конвоя. А вот это главные силы итальянцев: «Рома», «Литторио», «Витторио Венето» – мы обнаружили их, когда выдвинулись вперед – идут точно за головным отрядом, классический «кроссинг Т», в сопровождении дивизионов эсминцев с крейсерами во главе; один, ранее развернутый перед линкорами в завесу строем фронта, стал пристраиваться за головным, увеличив скорость. А вот второй дивизион, прежде прикрывавший их линкоры слева кильватерной колонной на параллельном курсе, видите, стрелка влево под девяносто градусов, поворот на юг, охватывают нас с правого фланга, дистанция сто двадцать кабельтовых. И был еще четвертый дивизион, весь бой пробыл в резерве, вот он обозначен, севернее колонны их линкоров, тем же курсом.

Вам покажется странным, но вид врага нас воодушевил – как же боятся нас итальянцы, если против одного лишь старика «Рамиллиса» послали такую силу, весь свой флот, какой смогли собрать! Три самых мощных новых линкора, пять крейсеров (в головном отряде один из кораблей был малым крейсером, а не эсминцем) и пятнадцать эсминцев, включая восемь новейших, тип «Солдати». А у нас – восемь шлюпов и фрегатов, которые были, как я сказал, вооруженными торговыми судами, и авианосец «Хантер» – транспорт с полетной палубой и слабой авиагруппой, в которой остались, как я сказал, одиннадцать торпедоносцев «Суордфиш» и четыре истребителя. И тем не менее итальянцы вели себя с осторожностью, словно им противостояла боевая эскадра! На месте итальянского адмирала я бы шел курсом не вест, а зюйд-вест, сокращая дистанцию, и просто раздавил бы конвой огнем, ведь двадцать семь пятнадцатидюймовых орудий – это страшно, против наших даже не восьми, а четырех – в этом ракурсе мы могли стрелять лишь носовыми башнями! Но для этого требовались не итальянские, а английские корабли, пушки и экипажи, макаронникам подобное было не по плечу.

И когда итальянский головной линкор вдали окрасился дымом первого залпа, мы были спокойны: макаронники никогда не отличались меткостью, обязательно промажут. Первое попадание в этом бою было нашим, несмотря на то что противник стрелял в нас всем строем, из всех стволов! Наш шестой залп дал попадание в «Рому», после чего у флагмана итальянцев первая башня на какое-то время прекратила огонь. У итальянцев в эту войну были очень плохие пушки. Великолепные данные на бумаге, тяжелый снаряд, отличная баллистика – вот только римляне забыли, что корабли строятся для боя, а не для парада! Живучесть их ствола равнялась размеру боекомплекта – вдумайтесь, что это значит, молодой человек: по опустошению погреба требовалось менять и ствол, то есть каждый выстрел уже давал заметный износ ствола, поправку, которую необходимо учесть; ну а если добавить плохое качество итальянских снарядов и зарядов с большим разбросом по весу и гораздо худшую, чем у нас, боевую подготовку артиллеристов, стоит ли удивляться, что в том бою эффективность их стрельбы, то есть количество попавших снарядов по отношению к числу выпущенных, было втрое ниже нашей! И выходило, что по реальной огневой мощи наш «Рамиллис» был равен всем трем их линкорам, вместе взятым, будто у них не двадцать семь стволов, а девять против наших восьми. Труднее было с тем, как держать удар, все же три цели «размазывают» по себе снаряды куда лучше, чем одна. Но мы рассчитывали на низкий боевой дух этих римлян – и тоже оказались правы! Потому что получив от нас снаряд, итальянский флагман поспешно отвернул вправо от нас, увеличивая дистанцию! Они боялись нас, при всей их силе. И оттого я даже сегодня уверен: будь против нас лишь эти три «Ромы», мы выиграли бы этот бой! Нет, мы не потопили бы их все – но выполнили бы свою задачу, проведя конвой в пункт назначения и заставив врага отступить. А большего было и не нужно.

И когда макаронники побежали, мы отвернули к востоку и как следует приложили тех, что заходили справа. Потом итальянцы писали, что мы их крейсер даже не задели – так будьте уверены, они и тогда лукавили и сейчас бессовестно врут. Как же иначе, я ведь сам, своими глазами видел попадания! Три раза мы в него попали главным калибром, не меньше, иначе с чего бы весь их дивизион сразу бросился наутек? Вот скорости нам не хватало в тот день, это верно, мы просто не могли успеть везде, где были нужны. А стреляли мы очень метко, да. В итальянский флагман успели попасть еще один раз, пожар в надстройке ясно видел, ну, про крейсер я уже сказал. А нам в ответ только одно, в бронепояс, без всяких последствий, и это при том, сколько стволов от них стреляли, и сколько от нас!

Но скорости не хватало! Будь на нашем месте новый линкор «Георг Пятый»! Мы были как овчарка, охраняющая стадо от кружащих рядом шакалов! Пока мы отогнали тройку больших волков, пугнули и шакалье, подкрадывающееся справа – а слева, с запада, на конвой выходил головной дивизион итальянцев. Причем у них один корабль был, тот самый малый крейсер, который мы за эсминец приняли, «Аттилио Реголо», и оказался он самым опасным. Вот он на схеме, уже отдельно от строя своего же отряда, впереди всех. Вообще, у итальянцев больше хвастовства было, чем дела, со скоростью их кораблей – так, их крейсера типа «Коллеони», разрекламированные, что сорок четыре узла дают, якобы быстрейшие в мире, в бою от нашего «Сиднея» уйти не могли, хотя у того по проекту тридцать два узла всего. Но эти, тип «Реголо», себя оправдывали – и в самом деле сорок узлов в боевой обстановке. У итальянцев самые лучшие моряки служили как раз на эсминцах и легких крейсерах, у них самый большой опыт был, они самыми страшными противниками для нас и оказались в том бою. Я после узнал, что когда их адмирал Бергамини план боя составлял, то один из вариантов был: крейсерам и эсминцам конвой окружить, но в бой не вступать, держаться поодаль и ждать, пока линкоры с «Рамиллисом» разберутся – долго бы они ждали! Если бы мы огонь не раздергивали, с цели на цель перенося – а ведь пристреливаться каждый раз по-новой надо – а если бы только по этим трем «Ромам» били, то, может быть, и не было бы лаки-шота, а тем более «золотого» попадания, когда вражеский корабль уничтожается одним ударом. Но даже при тяжелых повреждениях итальянец бы из боя вышел однозначно – нестойкие они, когда их бьют. Но к нашему несчастью, принят был другой план: легким силам окружить нас и атаковать с разных сторон. И нас просто не хватало везде успевать, перенос огня сильно снижал его эффективность. Но мы почти успели! Почти…

Этот проклятый «Реголо» выскочил вперед, сильно опередив своих. Наши тоже успели собраться – два шлюпа и два фрегата: «Черный лебедь», «Фламинго», «Тренд» и «Райбл». Первой жертвой оказался фрегат «Тренд» – получив больше десятка попаданий (точное число установить не удалось – спасшихся не было), затонул практически мгновенно, опрокинувшись на правый борт, время 13:20 – первая наша потеря в этом бою! Следующим в прицел попал «Райбл», отвернувший было вправо, по приказу прикрыть конвой дымовой завесой – но ничего не успел сделать, отправившись на дно всего через десять минут после «Тренда» и точно так же, как он. Шлюпы, «Лебедь» и «Фламинго», были более серьезными противниками – также не имели защиты, но всё же шесть стволов в залпе, а не два. «Аттилио» получил дырку в носовой оконечности, к сожалению, выше ватерлинии, и пожар в надстройке, что отрезвило излишне горячую голову командира. И «Реголо» отступил к подходившему дивизиону – крейсеру «Гарибальди» с двумя эсминцами, которые готовы были вот-вот навалиться на конвой!

Спасли положение парни с «Хантера». Одиннадцать фанерно-полотняных бипланов, привет с прошлой войны, против ПВО современных кораблей, днем – полное безумие! Но выбирать не приходилось, никто не испытывал иллюзий, что «Хантеру» повезет уцелеть: «Парни, если вы их всех не утопите, садиться вам будет некуда! И выбирайте те, кто длинней, легче попасть в них торпедой, а истребителям бомбить и обстреливать при заходе на цель вдоль. Главное, постарайтесь выбить зенитки». Поскольку «большие волки» были пока вне игры, командир авиагруппы выбрал целью атаки левофланговый отряд. К великому удивлению, никто не был сбит – бипланы при тихоходности обладали невероятной маневренностью, радиус виража «Суордфиша» был сравним с размахом его крыла. И ПВО итальянцев была всё же не первоклассной. Семь торпедоносцев выбрали целью крейсера – и «Гарибальди» получил торпеду в корму, выбит один вал, повреждено управление! Вот он на схеме на этот момент боя, 13:45 – с трудом развернулся и на скорости четырнадцать узлов заковылял на запад, прочь от места боя, и наверное, стоявшие на его мостике молились, чтобы не попасть нам в прицел! Еще один пилот сумел попасть торпедой в эсминец «Гранатьере», прямо в середину корпуса – не переломился лишь чудом, полная потеря хода! Тут над полем боя появились итальянские истребители. Эх, и дали же им «сифайры», хотя их осталось лишь трое против восьми – один упал в море уже после атаки на «Реголо». Итальянцев ушло лишь четверо, но и трех «суордфишей» сбили – уже после сброса торпед.

А тут подтянулись и мы – настолько, что могли уже достать своей артиллерией! Ведь наша главная задача была защитить конвой, а не с линкорами подраться, хотя и хотелось, конечно, равного нам противника победить. Коммодор отдал приказ – и как же мы тогда славно им врезали! «Аттилио» на полном ходу, с предельной дистанции мы всадили полный залп прямо в нос! Ему тут же не до транспортов стало – пожар у него на носу разгорелся, вода стала заливать носовые отсеки – и макаронник побежал, вернее, пополз прочь! А мы успели пустить на дно и подбитый эсминец – эх, будь у нас хоть полчаса времени и лишних пять узлов скорости, ни один бы не ушел оттуда, да! Вояки же из макаронников – за почти пять часов боя не добились ничего, счет был даже с нашим перевесом: один эсминец за два фрегата, но еще поврежденных три крейсера, да и «Роме» пока досталось больше, чем нам!

И тут разом стало всё плохо, даже очень плохо. Беда была в том, что мы уже разрывались на части – и всё равно не могли успеть повсюду, слишком много было врагов, и все они заходили с разных направлений. Одному богу известно, что делали наши механики с машинами и котлами, но «Рамиллис» разгонялся временами до двадцати узлов, как на приемных испытаниях! И всё же этого не хватало. Правофланговый дивизион итальянцев, во флагмана которого мы всадили залп еще в начале, всё же не вышел из боя, а почти разойдясь на контркурсах, повернул и шел следом за конвоем. Затем, воодушевясь тем, что «Рамиллис» сражался в голове строя, макаронники сократили дистанцию, даже подбитый крейсер мог всё же легко держать двадцать узлов. И «Хантер» оказался в пределах досягаемости его орудий, а эскортники правого фланга прозевали это опасное сближение – хотя могли бы и отвлечь огонь на себя, и прикрыть авианосец дымзавесой! Итальянцы сначала стреляли очень плохо, но один шестидюймовый снаряд всё же попал. И по рассказам видевших этот бой, «Хантер» не загорелся, повезло, но в пробоину в носу вливалась вода, и ход сразу упал до семи узлов – корабль отчаянно старался удержаться в строю, но безнадежно отставал от стада, а сзади уже щелкали зубами догоняющие волки. И по мере того как итальянцы сокращали дистанцию, их огонь становился всё более точным, и это было страшно – эскортному авианосцу попасть под огонь главного калибра крейсера. На «Хантере» не было ни брони, ни артиллерии, самолеты он все выпустил в атаку, а те четыре, что успели вернуться и сесть, еще не были заправлены и подготовлены к взлету. А в трюмах – огромное количество бочек с авиатопливом, снаряды и бомбы для самолетов… Бедные парни, как же тяжко им пришлось. А мы уже ничем не могли им помочь, мы не успевали, да. Эскортники правого фланга, «Дикий гусь», «Вальдшнеп», «Дарт» и «Твид», шли на помощь – вот ирония, что «Хантер» – «охотник» – ждал помощи от «Вальдшнепа» и «Дикого гуся»! Но ясно было, что авианосец обречен, и речь идет лишь о том, чтобы, на время задержав врага, снять с корабля шестьсот сорок человек экипажа. Они не успели – «Хантер» весь горел и кренился, теряя ход, еще стреляла по врагу последняя уцелевшая пушка и с наклоненной палубы катились за борт «суордфиши», которые так и не успели выпустить в повторный вылет. Враги оказались быстрее: два эсминца вышли на дистанцию атаки раньше, чем «птички» успели подойти, из двенадцати выпущенных торпед попали две – в корму и правый борт. Для уже поврежденного авианосца это было смертельно. И никто из его команды не остался в живых!

А мы не могли идти на помощь. Потому что наш коммодор Долфин первым увидел опасность, грозящую левому флангу, на котором из всего эскорта оставался один шлюп, «Фламинго», сражавшийся с двумя вражескими эсминцами – «Черный лебедь» погиб, поймав торпеду. Там, из-за дымовой завесы, поставленной подбитым лидером дивизиона, первым вышедшего в атаку, подходил второй дивизион – целехонький, с полным боекомплектом и готовый в клочья разорвать конвой. Но не тут-то было, мы и этим припечатали! Вообще, в том бою ни один из макаронников, на которых мы разворачивали стволы, не ушел нетронутым. Мы и крейсерам всем хоть по снаряду, да всадили, и эсминцам тоже, и итальянского флагмана разделали как надо – этот крейсер, «Евгений Савойский», тоже от нас получил! Итальянцы шарахнулись назад – но с севера шли на поддержку их линкоры, все три; на «Роме» наконец потушили пожар, и адмирал макаронников решил, что теперь можно и повоевать.

Вот тут и нам пришлось туго, да. Двадцать семь пятнадцатидюймовых стволов нас исколачивали, но британская броня держалась, а мы ведь сначала не могли отвечать, занятые отбиванием левофланговых! А когда мы развернули орудия на линкоры, снаряд ударил нам под первую башню, в барбет. Слава богу, броня выдержала, но башня не могла больше наводиться, ее нельзя было повернуть. Затем мы получили еще два тяжелых попадания, в нос и в носовой шестидюймовый каземат правого борта – но и сами стреляли в ответ – и попадали, черт возьми!

Молодой человек, вы знаете, каково это – просто находиться на боевом корабле во время сражения? Никакое кино не передаст ощущения, когда залп бьет по ушам так, что уже через минуту ты глохнешь и объясняешься исключительно криком или жестами. Как в орудийной башне или каземате температура уже через несколько залпов становится тропической даже в северных широтах зимой, ну а вблизи экватора – да кочегарка угольного парохода после покажется прохладным местом! Как весь корабль накрывает вонь и дым от сгоревшего пороха – кто сказал, что он бездымный, да вы взгляните на фото стреляющих линкоров! – и все наверху, на открытых боевых постах, становятся похожими на негров. А самое главное, в тебя стреляют, и укрыться негде, если ты не за броней глубоко в недрах корабля – если враг не промажет, взрывная волна и осколки сокрушат сталь переборок как бумагу, и бесполезно ложиться или нагибаться, надо просто делать свое дело, не думая ни о чем. И тем, кто в низах, я бы тоже не завидовал, потому что если корабль погибает, из нижней вахты не спасается почти никто, ведь им не только дольше выбираться наверх, но и нельзя бежать, они должны обеспечивать работу машин – это не только ход, но и борьба с водой и пожарами – пока нет приказа, никто не имеет права оставить свой пост, а гибель корабля при взрыве погреба или потере остойчивости происходит за секунды. И не будет даже могил.

Страшно? Хе-хе, молодой человек… Страх – это такое дело… Он охватывает человека разом, до паралича, до ступора, когда ты не можешь пошевелиться, не можешь думать… вообще ничего не можешь. И я такое испытал, конечно, все-таки это был мой первый бой. Когда? В самом начале, когда итальянцы попали нам в каземат среднего калибра, и я был послан коммодором туда – уточнить состояние дел и доложить. Вот там мне стало страшно. И Красавчик Чарли – лейтенант Тиндалл, артиллерист – приводил меня в чувство. Оплеухами, хе-хе… А потом я уже не боялся, да. Когда тащил в лазарет Уинтропа, еще не зная, что уже зря, что он уже умер. Когда лез на переднюю мачту вместе с двумя парнями из дивизиона радистов – нам надо было найти и устранить обрыв цепи – после попадания итальянского снаряда не работал КДП – я уже не боялся. И даже когда спрашивал у коммодора разрешения пойти в третью башню ГК вместо убитого Ройла – я ведь тоже артиллерист – не боялся. Когда видишь, как перед тобой, в сотне шагов, крупнокалиберный снаряд вскрывает надстройку и оттуда вырывается пятидесятифутовый язык пламени, слизывая всё на своем пути – ты потом уже ничего не боишься. Когда в ста ярдах от твоего борта встает кормой в небо транспорт и в воду сыплются люди с его палубы, а потом, через мгновение, на них рушится танк, оборвавший крепления – тоже ничего уже потом не боишься. Просто идешь и делаешь свое дело. Наводишь пушку, прокладываешь курс, тушишь пожар… А страха больше нет, он сам испугался и забился куда-то далеко-далеко. Вот такими мы тогда были, молодой человек, да. Империя могла нами гордиться, мы не отступили, даже когда положение наше стало совсем безнадежным.

Нет, ни о чем таком мы не думали. Ясно уже было, что никого мы не спасем. Господи, семнадцать тысяч британских парней, которых мы взялись доставить до порта назначения – неужели их будут расстреливать в воде? Итальянцы не немцы, но тоже ведь Еврорейх… Недавно в Атлантике вот так же погибли тридцать тысяч американцев. Что стало с человечеством, с идеями гуманизма, с правилами войны, если теперь норма стрелять в спасающихся и беззащитных? Нам оставалось только заставить макаронников заплатить настоящую цену за всё. И мы брали с них эту цену. Такой меткой стрельбой мог бы гордиться любой корабль Ройял Нэви, коммодор хорошо учил нас, и мы показали, насколько мы хорошие ученики. Мы ведь почти потопили «Рому», когда закончились снаряды. Итальянец даже и не стрелял уже, мы выбили ему все башни главного калибра, издырявили нос так, что он шел, черпая воду тоннами. Мы разнесли в хлам новейший линкор, нам чуть-чуть не хватило в том бою! Еще чуть-чуть – и мы сравняли бы счет. Много позже мы узнали, что добились прямого попадания в зарядный погреб первой башни «Ромы», и макаронник не взорвался лишь потому, что погреб уже был затоплен, так они сели носом от наших угощений! И едва ли не последним залпом мы попали в боевую рубку «Ромы» – уже в Джибути я узнал, что мы убили самого адмирала Бергамини, и король Италии объявил трехдневный траур по поводу гибели величайшего итальянского флотоводца. Хе-хе… величайший… Мы кровью умыли его эскадру, навсегда отучили итальянцев разевать пасть на британские конвои, а он – величайший… Хе-хе…

Как я уцелел? Команды покинуть корабль так и не было. Когда старина «Рам» устал, наконец, бороться и пошел вниз, каземат среднего калибра, который по левому борту, еще вовсю бил по итальянским эсминцам, прорвавшимся к конвою. Последние залпы – они пришлись уже в воду, да. Мы оставили свою башню чуть раньше, когда крен на левый борт уже не позволял нам навести стволы на врага, да и снаряды у нас к тому времени вышли все. Я пытался пробраться к рубке, найти коммодора… Надстройки уже все были покорежены взрывами, трапы сорваны, когда я, наконец, дошел – в рубке уже никого не было, только Карпентер, младший штурман, но он уже не дышал, я проверил. Коммодора тоже не было, я искал его повсюду, но нигде не нашел, тогда я вспомнил про мостик. И уже там, с мостика, я увидел нашего командира, он зашел в рубку и закрыл дверь за собой. Не знаю, наверное, коммодор Долфин хотел умереть вместе со своим кораблем, он ведь был настоящим капитаном Ройял Нэви. И я решил, что мое место, место офицера флота, там, рядом с ним. Но я не успел: линкор лег на левый борт и стал оседать в воду, стремительно, так что уже через полминуты я был в воде… Ухватился за первый попавшийся обломок и греб подальше от корабля – я помнил, что когда большой корабль тонет, на поверхности появится воронка, которая засосет всё, что окажется рядом. Я греб, греб, греб – и выплыл, да.

А на левом фланге еще стреляли! Мне рассказали, что «Фламинго» еще держался, как такое было возможно, не знаю, правда, мы выбили там у макаронников все три крейсера, но ведь и эсминцы – шесть штук – должны были просто порвать его, как терьер крысу! Но итальяшки никак не могли выйти к транспортам на дистанцию торпедного залпа, и тогда у них лопнуло терпение. Они выпустили в него торпеды целым дивизионом. И считается (записано во всех официальных рапортах), что на цели (а после, в том месте, где от нее что-то оставалось) насчитали девять водяных столбов от попавших торпед! От «Фламинго» не осталось на поверхности ничего, как и от ста восьмидесяти человек его экипажа.

Нам не хватило совсем немного. Будь у макаронников один, даже два линкора – или все три, но с одним дивизионом эсминцев – мы бы справились. Но три новейших корабля и четыре полных дивизиона с крейсерами во главе – это было слишком много даже для нас. Однако какой же урок мы дали итальянцам, что даже на такого старика, как «Рамиллис», им нужен весь их флот, чтобы одолеть? И то всё было на грани победы – вот уверен, что один лаки-шот в любого из «Ром» в первой половине боя – а шансы у нас были – и макаронники поспешно бы бежали! И мы бы прошли в Джибути… и история пошла бы по-другому. Может быть, и поныне британские граждане могли бы ездить в отпуск в Кению, охотиться на слонов… но история не знает слов «если бы».

Однако я никогда не забуду слова коммодора Макфлая. Что когда виден шанс изменить историю, нельзя упускать его, как бы он ни был мал. Поверни мы тогда в Могадишо или Момбасу, это изменило бы судьбу нашу, но не империи! Да, мы спаслись бы – но Джибути пал, может быть, неделей позже, и наступление Еврорейха все равно захлестнуло бы Африку, вовлекая черное население сначала в войну, а затем в хаос бунтов и смут. Мы хотя бы попытались спасти положение – да, у нас не вышло, но мы честно сделали всё, что могли. Потому наша совесть – и тех, кто выжил, и тех, кто погиб – чиста перед Богом и Империей! У нас не хватило сил – но это не наша вина!

Макфлай погиб на «Джиме Бэнксе». Отказавшись спустить флаг, он приказал стрелять из закрепленных на палубе армейских пушек, пока хватит снарядов. Его примеру последовали на «Серебряном береге», «Красотке Белфаста», «Рэттлере». Всех их так и не смогли заставить сдаться и потопили торпедами. И старого коммодора не было среди спасенных – что ж, наверное, он мог лишь мечтать умереть вот так, как подобает офицеру Королевского флота, на палубе в бою, а не в постели…

Ну а мне выпала судьба остаться в живых. Как и семи с половиной тысячам из числа всех бывших на кораблях – и солдат, и моряков. А больше четырнадцати тысяч, выходит, навеки упокоились в морской пучине у острова Сокотра. С нами хорошо обращались, всё же итальянцы не немцы. «Выдать в Рейх» даже у них считалось чем-то страшным, этим угрожали пленным за попытку побега или иные враждебные действия. Нас содержали вместе с теми, кто сдался в Джибути. Условия, повторяю, были очень мягкими, нас даже отпускали охотиться и ловить рыбу в окрестностях – нет, бежать, будучи в здравом уме, не пытался никто! Поначалу сама мысль бежать в пустыню или джунгли, где европейцу не выжить, даже не возникала. Ну а после по всей Африке началось это…

Молодой человек, надеюсь, вы не верите словам: «Африканские народы восстали против фашистского порабощения»? Даже сами русские, запустившие эту идею, подхваченную кое-кем и у нас, не воспринимают ее всерьез. Я был свидетелем, как всё начиналось. Да, поначалу туземные войска, что у нас, что у итальянцев, подчинялись приказам, но очень быстро они вышли из повиновения и начали свою войну, и друг с другом, и против всех белых. Откуда-то возникла идея «негритюда» – подозреваю, что эти черномазые подражали Адольфу, ведь какую-то пропаганду среди них Еврорейх пытался вести. Ну, а теория превосходства черной расы над всеми прочими – тут просто очевидно, откуда корни растут! А вместо арийско-скандинавской веры – всякие темные культы вроде вуду. Слава богу, что у негров так и не нашлось одного вождя, который сумел бы всех сплотить, а мелкие царьки тотчас начали грызться между собой – но в ненависти к белым все были едины. И даже больше: у их вождей была мода на белых рабов, это не вымысел газетчиков, я видел таких, освобожденных нами из ужасов черного плена, своими глазами! И этим несчастным чертовски везло – если немецкие фашисты строили заводы по производству мыла и кожи из людей, то черные фашисты своих пленников съедали, искренне веря, что так к ним перейдут все их достоинства и умения. Уже с весны сорок четвертого в Африке не было противостояния Еврорейх – Империя, по крайней мере у экватора и дальше на юг. Знаете, как это страшно, когда у пулеметов плавятся стволы, а эти черные набегают и набегают толпой, обкурившись до беспамятства какой-то дрянью, или веря своим колдунам, сказавшим, что пули будут их облетать? А если они добегут и захлестнут наши окопы живой волной, то сожрут всех – и англичан, и итальянцев!

Да, таков был наш путь домой – через ад африканской войны, не затихшей там и поныне. Войны, в которой сами африканцы истребляли друг друга и оказавшихся там европейцев с такой яростью, словно в них вселился бес. Даже когда в Европе всё уже завершилось.

Но это уже совсем другая история.

Джим Бейкер, капрал саперной роты 2-го Уэссекского полка. Запись из папки контр-адмирала Додсона

Скажите нам, что нужно сделать – мы сделаем это!

Мы верили, что так и будет. Ведь плывем воевать не с джерри – это действительно враг опасный, а всего лишь с итальяшками? И сражаться будем там, где наши прадеды орды диких негров под руку британской короны приводили – а итальяшки от этих самых эфиопов в то же время получили по зубам. И в сорок первом в Ливии мы их били, да и в прошлом году нам один Лис был страшен, а итальяшки при нем не больше чем массовка! Так что справимся!

Надо войну эту скорее кончать, все в том были уже согласны. Три года, как идет, и мира не видно. Хотя бомбы на английские города теперь падают редко, веселого мало. В казарме особой разницы нет – тот же паек, а каково гражданским? Но раз Европа для нас пока недоступна, начнем показательную порку плохого парня Адольфа с далекого уголка Африки. Джибути – это где? Сержант Уоткинс из первого взвода, циник и язва, мрачно шутит, что лучше бы плохой парень Гитлер подольше бы не заметил, как мы стараемся цапнуть его за зад, – а то, не дай бог, обернется и врежет – и полетим, как полгода назад, от Туниса до Каира и дальше до Ефрата!

Тяготы в дороге? Представьте себе две-три сотни мужчин, засунутых на месяц в твиндек большого грузового парохода. Это верхний этаж над собственно трюмом. По периметру в галереях нары вплотную и в три яруса, посреди – зашитый досками люк в трюм. Лето, тропики у экватора, адская жара и практическое отсутствие вентиляции при том, что ни помыться, ни постираться нельзя, поскольку не хватает воды, так что амбре стоит… И морская болезнь у половины личного состава, поскольку бывают и волнение, и качка. И абсолютно нечего делать, кроме как валяться на нарах и пытаться заснуть – слоняться по палубе всем уже надоело, да и трудно там развернуться из-за принайтовленных ящиков. Кто там говорит о «красоте моря» – плюньте тому в глаза! Офицерам легче, они в каютах, и у них есть какие-то развлечения вроде бриджа с покером и умных бесед. А здесь начинаешь просто ненавидеть решительно всё!

Что было в тот день? Вообще-то, уже за сутки-двое до того что-то такое ощущалось, и господа офицеры беспричинно болтались по палубе, вглядывались в море. Но мы предпочитали не заморачиваться лишними вопросами, осложняющими жизнь. Нас никто ни о чем не предупредил, и когда утром мы услышали канонаду, то полезли на палубу посмотреть что происходит. Увиденное не впечатляло – может быть, во времена Нельсона – фильм смотрел про леди Гамильтон – корабли эффектно сходились борт о борт, но сейчас что-то мелькало на горизонте в нескольких милях, и нельзя было разобрать, кто и в кого стреляет. Тем более что мы шли внутри строя, во второй слева колонне третьим с головы – и соседние пароходы мешали смотреть.

Так продолжалось дольше чем до полудня, пожалуй даже, до обеда. И уже начало надоедать – после обычной по расписанию раздачи пищи некоторые из нас стали спускаться в трюм, ворча: «Разбудите нас, если произойдет что-то интересное». Прошло еще с четверть часа, когда стрельба резко усилилась, пушки загремели где-то совсем близко, и вдруг в воде ярдах в ста от нашего борта встал высокий водяной столб. И на соседних судах, особенно тех, что шли слева, началась какая-то возня… да они пушки на палубу вытаскивают и пытаются закрепить! А на «Серебряном береге» лихорадочно разламывают ящики с танками, и «шерманы» крутят башни, разворачивая куда-то на противоположный борт. Что происходит, черт побери?

И тут из палубы «Уильяма Пенни», бывшего слева и впереди нас, вырвалось пламя, вверх полетели обломки и фигурки людей – прямое попадание снаряда калибром не меньше чем шесть дюймов! «Пенни» вильнул вправо и выкатился из колонны, прямо наперерез нашему «Меллстоку». Казалось, мы столкнемся – но он быстро замедлил ход, и мы разошлись буквально в сотне ярдов. Там огонь вырывался из-под палубы, рубка и мостик тоже горели – бензин в бочках, что ли, у них там был? И люди прыгали за борт, но ни мы, ни кто-то другой не останавливались, не спускали шлюпок, чтобы их подобрать. В куче и овцам безопаснее, когда волки рядом, – и отстать от общего строя значило и других не спасти, и самим погибнуть.

Потом и у нашего борта встал столб разрыва, и еще один. К счастью, не попали. Прибежал наш капитан вместе с каким-то флотским, и стал кричать: «Расчехляйте, крепите к палубе пушки, хоть как-то ответим – или нас расстреляют, как приговоренного у стенки». И мы забегали как оглашенные вместе с матросами парохода. Они указывали нам, к чему крепить, чтобы не поломало, выдержало отдачу. Палуба ведь не земля, сошник не зароется, пушка после каждого выстрела ярдов на десять будет назад прыгать – и за борт свалится, да еще и расчет покалечит. И как крепить, если наши пушки, стандартные 25-фунтовки, не с раздвижными станинами, а с цельным хвостом, на суше их колесами на круглый поддон ставят и вертят куда надо, а тут даже если зацепим тросами, как моряки указали, так ведь четыре градуса влево-вправо – весь сектор обстрела. Если цель чуть в стороне – всё отвязывать и по-новому зацеплять. Если цель за это время еще в сторону не уплывет! Но хоть какая-то работа. Тут появился майор, звали его смешно, Велл Эндью, и стал орать уже на нас и капитана: «Вы что, убить нас всех хотите? Никуда вы не попадете, только разозлите гуннов, тогда нас всех точно в воде расстреляют, как тех, на “Куин Элизабет”! А так нас топить не будут, им выгоднее военный груз захватить, чем отправить на дно. Короче, я приказываю всё вернуть на место! Убрать оружие, держаться подчеркнуто мирно и быть готовыми спустить флаг и поднять белый! К экипажу судна это тоже относится!»

А чуть в стороне стояли наш полковник с капитаном парохода. И молчали, что могло быть истолковано лишь как согласие. Захотели остаться чистенькими, не замарать свою честь хотя бы внешне? Насколько я знаю, полковник Кокс по возвращении из плена никакому наказанию подвергнут не был, дослужился до бригадного генерала, вышел в отставку в пятьдесят пятом. Ну, а майор Эндью… про эту сволочь расскажу дальше.

В общем, сдались мы. До того смотрели, как в нескольких сотнях ярдов потонул «Серебряный берег». И пришли к выводу, что майор Эндью не так уж и неправ – шансов у нас не было, ну не могут наши пушечки тягаться с тяжелыми морскими орудиями, какие стоят даже на эсминцах, при том что и артиллеристы у противника натренированы именно на морские цели. Танки успели выстрелить едва по одному разу, как «Серебряный берег» начали рвать снарядами на куски. Всё горело и рушилось, а затем пароход стал быстро погружаться и опрокидываться, а с палубы еще раздавались последние выстрелы, когда вода уже захлестывала. А мы молились за упокой их душ, но не решились подойти, потому что обозленные итальянцы продолжали стрелять, и снаряды часто ложились вокруг, больше с недолетом или перелетом. Это счастье, что мы были не ближе или дальше, а в стороне. Все ж римляне соблюдали законы войны, не трогая тех, кто не оказывал сопротивление. К нам на борт поднялась их абордажная партия – взвод во главе с лейтенантиком. Приняли капитуляцию от наших офицеров, а нас загнали снова в трюмы, закрыли крышки и сказали, что в случае бунта эсминцы нас потопят, а спасать будут лишь своих. И мы поползли к их порту. Еще трое суток в жаре, духоте, почти без пищи и воды. Раз в день нам что-то спускали сверху; туалетом были ведра в углу.

Но когда стало ясно, что сдаемся, я успел пролезть в трюм. Ход туда мы еще раньше проделали, в самом начале плавания – старослужащие рассказали, что так можно что-то вкусное найти и оприходовать. Но ничего съедобного и ценного мы тогда не нашли: там были снаряды к нашим 25-фунтовкам, по крайней мере в тех ящиках, до которых было легко добраться. Поначалу это нам нервозности прибавило – на взрывчатке плывем! – затем как-то привыкли. Итак, я пролез и сделал там сюрприз: станут разгружать, за один ящик сверху возьмутся, потянут, а там проволочка дернется – и хорошо всё рванет! А то… Я понимаю – благоразумие и всё такое… Но всё же сдаваться как-то… Вот и получите, макаронники, наш последний привет!

Пришли наконец. Нас выгоняют наверх, спускают на берег, строят в колонну. Другие транспорты нашего конвоя кто за нами подходят, а кто уже у причала; негры мешки и ящики таскают. Нас уводить уже собрались. Ну, в лагерь так в лагерь, хотя обидно, что даже повоевать не пришлось – зато после живым домой вернусь! Стоп – подбегает какой-то их чин, что-то по-итальянски орет, и мы остаемся на причале. Тысяча чертей, нас же собираются заставить наш пароход разгружать! Увидели, наверное, снаряды – ну а неграм что, они тупые, ящик уронят, и фейерверк обеспечен!

У нас же про сюрприз в трюме не я один знал. Человек шесть наших мне помогали. Так мы сначала шепнули по сторонам, чтобы все отказывались – ну не по-африкански это, чтобы белые работали, когда негры есть, к «белой солидарности» в Африке тогда относились очень серьезно. Вот уверен, будь тут вместо римлян французы или даже наши британцы, они бы послушали – нас в лагерь, а к неграм надсмотрщиков, чтоб несли аккуратно, и кто бы после узнал, отчего взорвалось? Но у этих чертовых итальянцев колоний отродясь не было, не завоевали еще – в Эфиопию сунулись, по морде получили. Во второй раз успешнее получилось, но семь лет назад всего – и то их оттуда выкинули в сорок первом. Ну не успели они традициями проникнуться! Наши орут, а этот важный итальянец отвечает: «Вы, наши пленные, для нас ничем не лучше негров. Марш работать, а то сейчас будет децимация: по старому римскому обычаю, каждого десятого казним!»

И тут впервые прозвучало «взорвется» – как шелест по толпе. А итальянец тоже как-то понял, и ему это сильно не понравилось. Обернулся, что-то приказал солдатам. Мы стоим, ждем, охрана вокруг, оружие держат наготове. И появляется, вместе с двумя их офицерами, майор Эндью, чисто выбритый, благоухающий одеколоном, со стеком в руке. И спрашивает так, скучающим тоном: «А кто это такой приказ отдал, и почему я и другие старшие офицеры про то не знают? А мы уже договорились обо всем с итальянским командованием, что всех нас будут содержать строго в соответствии с положениями Женевской конвенции, обращаться гуманно, даже письма и посылки из дома позволят – через Международный Красный Крест. Для нас война окончена, вы поняли, идиоты? Сейчас наша главная цель – сохранить себя для будущего Британии, у меня вот семья в Лондоне осталась, я хочу еще ее увидеть. Кто еще желает после войны домой и к своим родным? Кто еще желает в посмертные герои, а всех остальных на смерть, сам в рай въехать на вашем горбу? Значит, так: сейчас вы пойдете разгружать… а впрочем, можете отказаться. Но если этот пароход взорвется, все вы, кто выживет, и ваши товарищи с других транспортов будут после… Нет, не расстреляны, а переданы немцам, что гораздо страшнее! Вы знаете, что теперь немцы к пленным англичанам относятся даже хуже, чем к русским? Что если вас не принесут в жертву на эсэсовском алтаре после ужасных пыток, так отправят на завод, где людей перерабатывают, как скот: кожу на сапоги, сало на мыло, кости на удобрение, мясо на колбасу? И благодарить за всё это вы, когда вас начнут заживо разделывать, должны будете тех, кто сейчас трусливо прячется за вашими спинами и молчит, боясь признаться. А теперь за работу – и я надеюсь, что ничего не случится? Исполнять!»

И этим словам майора Эндью я поверил, потому что еще в Англии смотрел русский фильм – что-то там про обыкновенный фашизм. Из которого понял, что для истинного нациста – а в Германии сейчас именно такие правят и приказывают всем так думать – все люди не немецкой национальности – это даже не то, что для нас негры или китайцы, а вообще животные! С которыми очень даже можно обходиться, как мы со скотом – заставить работать, пока не сдохнет, а после в котел! Или фото в немецкой газете, позже перепечатанное и британскими, как какие-то дикари азиатского вида зимой над костром на вертеле француза жарят – якобы русские зверства, вот только все заметили, что на азиатах мундиры гуннской армии – тут скорее поверишь, что истинные арийцы грязной работой побрезговали и на своих слуг спихнули, из местных, уж если у нас попадаются такие, как майор Эндью, то что у менее культурных славян?

Короче, разгрузили мы этот транспорт. Я в трюм спустился, закладку свою снял. И ни одного итальянца не было ближе чем на километр, всё, что на борту и на складах, уже выгруженное, наше – оружие, патроны, провиант. Вооружиться бы и вперед – но всё, на что мы решились, это под конец работы разграбить запасы спиртного из офицерского буфета и нажраться всласть. Потому что, честно говоря, жить хотелось. Ну, вооружились бы мы легким стрелковым, нашли бы несколько пушек, снаряды к ним. У нас же ни одного офицера – кто бы командовал, кто бы всё организовал? И итальянские танки за оградой, десятка два, только приказ будет – всё тут разнесут. И место совершенно незнакомое, куда нас бог занес, может, тут пустыня вокруг и по суше никак не выбраться – а морем, корабли захватить, так тоже ни одного офицера, кто из нас в кораблевождении понимает? И эскадра на рейде – расстреляют нас, не дав от причала отойти. Да и просто хотелось жить!

Так что мы выпили даровой виски. А после мне, и еще шестерым, кто знал, и еще троим непричастным, не знаю, за что, набили морды. Наши же. Били толпой, чудо, что вообще живыми оставили. Когда после вернулись итальянцы и увидели, майор Эндью усмехнулся: «Ну вот они, зачинщинки, можете их расстрелять». Итальянский полковник ответил, что мы и так получили свое, но Эндью настаивал: «Однажды проявивший неповиновение может и повторить, зачем вам потенциальные бунтовщики?» Но итальянец сказал, что за нами будет особый присмотр – и действительно, полгода мы провели на положении штрафных, нас держали отдельно и под особым надзором, заставляли заниматься грязной работой вроде чистки нужников – но в целом жизнь в плену была сносной.

А майор Эндью, так уж случилось, попался «черным леопардам» в самом конце нашей эпопеи, кажется, уже в сорок пятом. О подробностях умолчу – ну, вы понимаете, сэр… И надеюсь, что эти африканские наци (ну а как их назвать, если они считают, что их черная раса – высшая) сначала заживо содрали с него кожу, как они нередко поступали с белыми пленниками, а затем съели, зажарив над костром. Хотя боюсь, что такой, как Эндью, может исхитриться выжить, даже попав к уэллсовским марсианам. Но вроде я не слышал о нем, как о живом – так что надеюсь, есть над нами Бог и справедливость.

Протокол допроса пилота AARM лейтенанта Джузеппе Пьяццоло 12 сентября 1943 года.

Из папки Додсона

– Значит, вы пилот истребителя с линкора «Рома», так ведь?

– Да, синьор капитан.

– И вы участвовали в битве у острова Сокотра 9 сентября?

– Да, синьор капитан.

– Каким было ваше участие в том бою?

– О, совершенно ничтожным, синьор капитан, я даже не сделал ни одного выстрела по…

– Отвечайте по существу и по порядку.

– Слушаюсь, синьор капитан. В двенадцать двадцать мой самолёт подали на катапульту; в двенадцать сорок пять, за пять минут до начала боя, поступил приказ на взлёт. После этого до 13:30 я вместе с лейтенантами Римини и Родари занимался барражированием над кораблями, так как синьор адмирал приказал не допустить к его кораблям ни единого самолёта чёртовых лайми… Простите, синьор капитан, я просто повторяю его слова… Что, адмирал погиб в том бою?! Мир его праху…

– Не отвлекайтесь.

– Да, до полвторого мы барражировали над линкорами, после чего с «Ромы» последовал приказ отразить атаку британской авиации на наши лёгкие отряды, связанные боем с ближним эскортом конвоя. Видимо, наш адмирал считал, что они будут атаковать его «Рому», а они предпочли ударить по нашим малым кораблям… Ах да, примерно в это же время к нам прибыло подкрепление – истребители Re.2002 с захваченного аэродрома на острове Сокотра, они должны были принять участие в бою и после боя привести нас на свой аэродром…

– То есть на тот момент авиабаза на Сокотре была уже захвачена?

– Да, синьор адмирал при инструктаже рекомендовал лететь после боя именно туда.

– Продолжайте.

– Да… Когда прибыло подкрепление, мы направились в сторону конвоя, чтобы атаковать вражеские торпедоносцы, но нас встретили огнём ваши палубные истребители. Им не надо было думать о количестве топлива в баках, без которого пришлось бы садиться на воду и надеяться, что тебя подберут после боя, и поэтому они смогли оборвать нашу атаку на торпедоносцы, после чего связали нас боем, к тому же в зоне досягаемости зенитной артиллерии судов конвоя. Скажу честно, синьор, я неплохой лётчик, и смелости мне не занимать, как и всем катапультникам, но эти ваши «морские костры» едва не разорвали нас в клочья в первой же лобовой атаке! Только пришедшие на помощь «арьеты» сумели переломить воздушный бой в нашу пользу. Но на тот момент из всех Фалько в строю оставался один мой, и у меня были серьёзные проблемы, синьор капитан. Пробоины в крыле – это не то, о чём можно забыть над морем, потому что баки у моего самолёта располагались именно в крыльях. Поэтому я запросил направление на Сокотру, после чего вышел из боя.

– Теперь объясните, почему наша субмарина подобрала вас в открытом море в ста километрах к востоку от Сокотры.

– Не знаю, синьор капитан, я двигался в указанном направлении, пока не кончилось горючее; а так как, по расчёту, я должен был быть уже близко, то я запросил помощь, после чего приводнил самолёт, перебрался в спасательную лодку и стал ждать помощь, но вместо наших спасателей почему-то появились вы…

– Что вы можете сказать о ходе морского боя?

– Ну, я видел бой, но не могу сказать, что что-то понял…

– Хорошо. Подпишите здесь и здесь.

Марио Морцоло, лейтенант, крейсер «Аттилио Реголо».

Запись из папки контр-адмирала Додсона

Я не нацист, я фашист! Ну как же, сэр, наци – это те, кто считают, что их раса высшая, а прочие – это даже не негры, а скотина. А фашисты – это от «фашио», связка, единое корпоративное государство, народ, страна, где все, забыв собственные споры, дружно и искренне служат общему интересу: и власть, и знать, и буржуазия, и интеллигенты, и рабочие, и землепашцы. И разве справедливо, что Италия, наследница великой Римской империи, в нашем веке прозябает на положении бедного родственника, не имея ни подобающего авторитета, ни доли в мировом богатстве?

А с нашим дуче мы бы стали подлинно великими! И я даже сегодня верю, что у нас бы получилось. Если бы дуче не связался с этим недоучкой-ефрейтором! Ведь мир достаточно велик, чтобы его поделить между всеми, кто достоин? Но этот австрийский идиот вместо того, чтобы завоевывать бесхозные земли и диких голых негров, как делали все цивилизованные державы, зачем-то решил колонизовать этих сумасшедших русских! Нет, сэр, я ни в коей мере не коммунист и им не сочувствую. Но мой старший брат Антонио попал в русский плен на Днепре и провел там долгие четыре года. И он сказал, когда вернулся: русские во многом похожи на нас, итальянцев, с одним лишь исключением – их нельзя победить, потому что они никогда не признают своего поражения, а будут драться так, что чертям станет страшно. И Гитлер точно был больным на голову, когда решил, что сумеет их завоевать. За тысячу лет это удалось одному лишь Чингисхану, так он был таким же азиатом, и где эти монголы сейчас – провинция в составе СССР?

Так вот, сэр, о том бое. Я великолепно всё видел с командно-дальномерного поста нашего «Аттилио». Мы были самым быстрым кораблем флота, эти хвастуны с «Барбиано» в реальной службе никогда не давали больше тридцати узлов, мы же легко держали сорок, не сильно напрягая машины! Мы были «легкой кавалерией» эскадры, должной побеждать не силой, но вездесущностью, оказываться в нужном месте в нужный момент – там и тогда, когда противник не ждет удара, он слабее или не готов. Как мы летели по морю, когда флагман «Джузеппе Гарибальди» передал нам приказ атаковать самостоятельно открывшийся фланг конвоя! Мы нападали, как коршун на стаю гусей, я отлично видел в оптику туши транспортов и какие-то четыре маленьких корабля эскортного типа. Они даже не успели собраться вместе – поодиночке попадали нам на прицел. Именно я дал целеуказание по тому, кто был ближе. Честно признаю, что в необычной меткости первого же нашего залпа больше виноват случай, и похоже, на фрегате взорвались глубинные бомбы или артпогреб, корабль затонул практически мгновенно. Затем я дал наводку по второму эскортнику этого же типа – да, сэр, на вашей схеме всё показано верно, насколько я помню, всё же десять лет прошло – хотя мне кажется, наш курсовой угол на эту цель был чуть левее. А дистанция была пятьдесят пять кабельтовых, как мы открыли огонь, и тридцать пять – максимальное сближение до цели. И второй фрегат тоже сначала загорелся, а затем лег на борт и затонул. А нам даже не отвечали, по крайней мере вблизи всплесков от снарядов не было видно, мы стреляли и попадали, как на учениях – что творилось на борту «Реголо» – это трудно передать! Я ощущал себя почти всемогущим, и был безумно горд и рад, что выбрал именно флотскую карьеру! Сейчас мы выбьем остальных двух, и честное слово, отомстим за «Дуйсбург», ноябрь сорок первого!

Эти два эскортника были другого типа, с большим числом стволов. И их снаряды, хотя и не больше чем десятисантиметрового калибра, несколько раз ложились в опасной близости, от одного у нас даже осколками борт пробило, к счастью, выше ватерлинии. Потому наш командир проявил разумную осторожность, часто и непредвиденно меняя курс, вот только это сильно сбивало управление огнем, нам никак не удавалось попасть. А сзади уже подходил весь дивизион: «Гарибальди» и эсминцы, новейшие «Гранатьере» и «Карабинере». Тут появились английские самолеты, и о точной стрельбе вообще пришлось забыть. Мы вертелись, как грешник на сковородке, чтобы только не подставиться под торпеды, и слава Мадонне, торпедоносцы не выбрали нас целью, лишь пара истребителей пытались штурмовать нас. Мы встретили их бешеным огнем из всех зенитных автоматов, всё же пули прошлись нам по палубе, но никого не убило, и наша стрельба не дала видимого эффекта, вот только уже вдали мне показалось, что один из самолетов так и не поднялся ввысь, а нырнул в море, однако мне тогда не поверили. Теперь я знаю, что один «Сифайр» действительно был сбит, эти моторы жидкостного охлаждения клинит от пули или осколка. Но мы так и не узнали о той своей победе до самого конца войны.

А бедный «Гарибальди» получил торпеду, или даже две, и медленно отползал, курсом… да, всё, как на вашей схеме, сэр! Только ход у него был едва 10 узлов. И «Гранатьере» стоял без движения. Эта компоновка, когда все котлы в одном отсеке, а обе машины в другом… Но самолеты улетели – и честно скажу, у нас была мысль, что, значит, всю победу, которая сейчас будет, запишут на нас одних. Сейчас расстреляем последних двух эскортников и устроим конвою бойню – чем мы хуже вашей «Авроры» в том ноябрьском бою два года назад?[59] Они тоже стреляли, но мы давили их огневой мощью, всё было на грани, вот сейчас, сейчас… Накрытие, еще накрытие – будто Бог решил компенсировать нашу меткость в начале боя. Сейчас же я ясно видел, как два наших полных залпа легли совершенным накрытием равномерно вокруг цели, каким-то дьявольским образом не дав ни единого попадания! Но вот сейчас будет – и мы пойдем наконец громить беззащитный конвой!

И тут накрыло нас. Сначала высоченные столбы прямо по курсу, пятнадцатидюймовые снаряды, линкоровский калибр. А затем у самого нашего борта – и что-то страшно ударило в нос. Нет, сэр, прямое попадание было лишь одно, второй лишь чуть не попал, но и этого хватило, чтобы разорвать нам обшивку, и первое котельное отделение стало затапливать. А носовая оконечность у нас была буквально вскрыта, как консервная банка, и первую башню перекосило на катках. Как не взорвался ее погреб, не знаю, наверное, нас хранила Мадонна! И ход сразу упал, но сбросить его быстро было нельзя, вода от напора ломала переборки, погреба обеих носовых башен были затоплены, наш «Аттилио» сильно сел носом. И чтобы спастись, мы должны были идти задним ходом – вы этого не видели, сэр? Мы ползли кормой вперед со скоростью едва в восемь узлов, причем даже эти эскортные успели пристреляться и всё же влепили нам два снаряда в надстройки. Но мы со страхом ждали, что вот сейчас будет еще один залп «Рамиллиса» – и нам конец, мы ведь были сейчас просто идеальной мишенью, без маневра, почти без хода, едва держащейся на воде! Уже после мы узнали, что снаряды, которые предназначались нам, достались бедному «Гранатьере», затонувшему почти со всем экипажем, и «Савойскому», также вынужденному срочно выходить из боя. А после нас закрыло нашей же дымзавесой, которую кто-то привел в действие – как выяснилось, без приказа. И нам показалось, что корабль объят пожаром, была самая настоящая паника, сэр, говорили даже, что кто-то в ужасе прыгнул за борт. Несколько человек после боя так и не нашли, других находили в виде фрагментов – когда в корабль попадает тяжелый снаряд, с людьми у места попадания происходит такое, что привело бы в ужас любого киноманьяка-потрошителя – чтобы не быть жестокими к семьям, мы записали всех как погибших в бою.

Что было дальше, я не видел. И из-за дыма, и оттого, что я лежал на полу КДП и молился. И остальные мои люди тоже. А Джованни, матрос из последнего пополнения, вообще покинул пост и внаглую сбежал куда-то в низы, думая, что там безопаснее – разумеется, после он был сурово наказан. Но я никогда не забуду это чувство животного страха, что вот сейчас ударит снаряд – и меня не станет. Когда хочется послать к чертям долг, присягу, даже будущую кару – чтобы только спастись сейчас. Меня остановило то, что бежать было некуда – глупец Джованни не понимал, что если корабль начнет тонуть, то те, кто останутся внизу, обречены. Но я тогда впервые усомнился, правильно ли я поступил, выбрав карьеру военного моряка. Конечно, в мирное время это безумно красиво и романтично – мундир, красивые синьорины на шею сами вешаются – но в войну это оказывается страшнее, чем в пехоте на передовой. По крайней мере там в тебя не стреляют прицельно из пятнадцатидюймовых пушек!

Так в том бою я больше ничего и не видел, сэр! «Аттилио» удалось выйти из боя, и он хромал кормой вперед… Нам повезло, что после о нас всё же вспомнили и прислали сопровождение; что стояла идеальная штилевая погода; что больше мы не видели ни одного англичанина. В базе нас кое-как подлатали, чтобы лишь не отправились на дно от волны, и мы очень долго добирались до Италии, где в Генуе наконец стали в заводской док. Дома нас встречали как победителей – цветы, триумф, ордена и, конечно же, красивые синьорины. Вся Италия тогда содрогалась в экстазе: «величие нового Рима», «империя до Кейптауна» – и моряки считались героями, ведь такие колонии нельзя ни завоевать, ни удержать без сильного флота! И добровольцев шло столько, что флот не знал, куда их девать, не хватало кораблей. Но на худой конец, годилась и армия, ведь воевать где-то в Кении с британскими «аскари» из туземных войск не в пример приятнее, чем с этими ужасными русскими в снегах Украины, которая граничит с Сибирью, и где даже летом стоит мороз? Я ездил домой в Неаполь, и синьор Микеле, наш сосед, прыгая на костыле, сказал мне, что ужасно счастлив, что вырвался живым из России, потеряв – всего лишь! – ногу, и вспоминал бескрайние снега под Сталинградом как воплощение последнего круга дантова ада. А Гитлер требовал от нашего дуче снова послать солдат на Восточный фронт!

Я сделал тогда свой выбор, черт возьми! Мне было невыразимо страшно еще раз оказаться под вражескими снарядами. И я послушался наконец отца и воспользовался его связями – сменив погоны блестящего флотского офицера на гораздо более скромные береговой административной службы. Жизнь – она у человека одна. По крайней мере, пока никто не вернулся из рая! И прожить ее следует так, чтобы в конце ни о чем не сожалеть. Мирно тянуть лямку, получать удовольствие и быть счастливым. Я не герой – и не хочу им быть.

Так что, сэр, если в Неаполе вам потребуются мои услуги, милости прошу! Вот моя визитка – адвокатская контора «Морцоло и Ко».

Из письма итальянского солдата домой.

Африканский ТВД, 1943 год. Автор неизвестен.

При невыясненных обстоятельствах оказалось в архиве У. Черчилля среди материалов, использованных при написании «Истории Второй мировой войны».

Опубликовано в Приложениях. Полное издание вышеназванной книги. Оксфорд, 1975 (альт-история)

…Мы идем по Африке, и вокруг полная ж. а! Цивилизация в виде жилья, дорог, плантаций, фабрик – вообще любых следов белого человека присутствует в самых минимальных количествах. В сравнении с тем, что я вижу уже третий месяц, самый глухой угол на Сицилии – это всё равно что Рим. И конца пути не видно – где этот проклятый Кейптаун? Естественная граница Новой Римской империи, как обещал наш дуче – мы все сдохнем раньше, чем туда дойдем!

Я уже не помню, когда в последний раз мылся, брился, менял белье. Если не считать купания под дождем, здесь самая большая проблема – это вода. Или ее слишком много, она льется с неба стеной, пропитывает всё, невозможно обсушиться – или ее нет совсем. Ту, что в местных водоемах, употреблять нельзя – вонючая мутная жидкость неопределенного цвета; даже вымыв ею руки, ты рискуешь подхватить инфекцию. Главная угроза здесь не английские пули – британцев мало, и они отнюдь не защищают каждую пядь этой земли – а самые разнообразные болезни, называемые нашими врачами одинаково: «тропическая лихорадка». Здесь норма, что половина личного состава находится в госпитале, но боже упаси завидовать этим бедолагам, потому что условия там ужасные, медикаментов нет, наш госпиталь здесь – это в лучшем случае несколько палаток, где больные просто лежат с самым минимальным уходом, в ожидании своей участи. И получить какую-то болезнь можно и от укуса здешней мухи, и от ожога африканской крапивой, а повальный понос тут у всех, его даже не считают недомоганием! А есть еще ядовитые змеи, укус которых смертелен. И конечно, дикие звери. Что они могут сделать вооруженным солдатам? Но нельзя всегда быть в строю, иногда случается и отойти из расположения по какому-то делу – из нашей роты одного беднягу задрал лев всего в полукилометре от крайнего поста!

Говорят, что в эфиопскую кампанию семь лет назад было не так. Что продукты, вода, медикаменты были в достатке, при необходимости подвозились на самолетах. Может быть… вот только я пишу о том, что вижу сейчас. В сезон дождей земля превращается в липкое месиво, в котором вязнешь по колено, едва могут двигаться даже танки, не говоря уже о грузовиках. А в сухое время в радиаторах закипает вода, да и бензин в дефиците. Лошади массово мрут от местного корма и болезней. И это смешно, но самый технически надежный транспорт здесь – это толпа негров-носильщиков. Только надо все время следить, чтобы они не разбежались вместе с нашим багажом.

Местное население относится к нам… пожалуй, что никак. У нашего командования хватило здравомыслия ни в коей мере не поощрять зверства, подобные тем, что творили немцы в России – а то бы и в нас здесь стреляли из-под каждого куста. А так мы для этих негров просто чужие, идем мимо по своим делам, совершенно не касающимся их. Хотя я слышал, что и где-то здесь водятся дикие племена каннибалов, но пока не видел их вблизи. Возможно, что это сказки. Пока же негры вполне мирно оказывают нам услуги за оговоренную плату. Мы пытаемся вербовать их в туземные части вроде британских «аскари». Они охотно идут, чтобы получить винтовку, мундир, сапоги – и очень скоро дезертируют вместе со всем этим имуществом, имеющим здесь огромную ценность.

Здесь нет богатства, что обещал нам дуче. Только пыль или грязь. И нам предстоит пройти по ней до Кейптауна. А я уже ненавижу эту проклятую землю и мечтаю скорее вернуться домой. Здесь могут жить одни лишь черные, они переносят местный климат с философским спокойствием, потому что не знают иного, они могут добыть здесь пищу и пить воду, от одного вида которой у европейца будет дизентерия. И я не представляю белого человека, который мог бы назвать эту землю своим домом.

«Мы идем по Африке, день, ночь, и только пыль от наших сапог»? Как британцы сумели сделать это, пройти тут и всё покорить? Наверное, они сильнее, чем мы. И когда придет их время, сумеют забрать свое назад.

Спаси нас, Мадонна! Боюсь, Африка будет нашим Сталинградом. Сколько нас вернется в родную Италию после этой авантюры?

Лондон, резиденция премьер-министра.

20 сентября 1943 года

Над британской столицей висел туман. Погода была отвратительная: плотные низкие тучи, дождь, ветер. И в то же время, на взгляд лондонцев, самой лучшей, когда уж точно не стоит ждать «гостей» из люфтваффе. Хотя сейчас гунны посещали их редко – но уже отмечалась резко возросшая активность их авиации над Ла-Маншем, «фокке-вульфы» гонялись за любым суденышком, появляться днем в Английском канале стало смертельно опасным. А все помнили, что в сороковом началось с того же.

Все слушали рекомендации гражданской обороны. И оттого неизменно ходили не только с противогазной сумкой на боку, но и в наглухо застегнутой плотной одежде, в перчатках, укутывая даже голову, в британскую моду вошли грубые брезентовые плащи с капюшонами, которые носили, невзирая на возраст и пол. Если гунны применили химическое оружие против Варшавы, то кто знает, что им придет в голову теперь… Конечно, возмездие последует неотвратимо, вот только отравленным это уже никак не поможет! А чего можно ожидать от гуннов, которыми управляют сумасшедшие? Сначала появились известия о «черных мессах» и массовых человеческих жертвоприношениях на черных алтарях. Затем русские, освободив город Львов – где-то в Польше или в Румынии, кто знает географию? – пригласили туда журналистов. Да, одно дело видеть страшное кино про ужасы фашизма и тешить себя мыслью, что это может быть всего лишь художественный домысел. И совсем другое – читать репортажи тех, кто своими глазами видел станки по переработке трупов, мясорубки и костедробилки на этих фабриках по истреблению людей. И это при том, что в концлагере под Львовом были не только евреи и славяне, но и жители всей Европы, и даже английские и американские пленные! У читающего неизбежно возникал вопрос, а люди ли те, кто творил такое с другими людьми? Значит, правду говорили русские, что для истинного нациста любой не принадлежащий к «арийской» расе – это не человек, а животное? И мы, британцы, выходит, тоже – хуже, чем какие-то негры для нас?

А потому гунны вполне могут и решиться… Как там было сказано, «оружие не для поля боя, а против всяких там дикарей»? Так если мы для ортодоксального нациста, каким, без сомнения, является их фюрер, как раз они и есть? В общем, на улицах старались не задерживаться, особенно в ясную погоду. Большие бомбоубежища срочно перестраивались в газонепроницаемые. Потеряли спрос фирмы, производящие «подручные средства», к которым относились как малые сборные убежища-погреба для личного сада или огорода, так и последнее английское изобретение – прочные стальные клетки, устанавливающиеся прямо в комнатах (обычно под стол) – считалось, что если дом обрушится от попадания бомбы, спрятавшиеся там останутся невредимыми до тех пор, пока их не откопают. Но как это спасло бы от немецкого газа?

Однако на Даунинг-стрит всё было как обычно. Ведь старая добрая Британия – это прежде всего традиции. Если их перестанут соблюдать, то это будет уже совсем другая страна. Разве что окна были очень плотно заклеены, а двери тщательно закрывались.

В большом кабинете, обставленном в старомодном викторианском стиле (обстановка не менялась, наверное, с тех самых времен), беседовали двое.

– Вам не следует с утра пить коньяк, Уинстон.

– Один раз можно, Бэзил. В память о великой Империи, которой лично я отдал сорок лет трудов. Не беспокойтесь, этого слишком мало, чтобы опьянеть. После я взбодрюсь и буду думать, как спасти, что осталось. И надеюсь, мы вместе придумаем и спасем – вот только это будет уже другая империя, совсем другая. А пока, если вас не затруднит, мой друг, дайте мне вон ту бутылку.

– Армянский?

– Подарок Сталина. С горой Арарат на этикетке. Прислана с явным намеком, одновременно с письмом по турецкому вопросу. В день, когда русские предъявили Исмет-паше ультиматум: Армения и Проливы или война. В тот самый день, когда в «Правде» появилась карикатура в ответ на предложение Гитлера туркам забрать русский Кавказ и Среднюю Азию, если они вступят в войну: «Если ты убьешь для меня этого большого и страшного медведя, я подарю тебе кусок его шкуры». Боже, что стало со старой доброй Англией, мы терпим поражения на собственном игровом поле! Сначала дипломатия, вопрос о Проливах мы слили вчистую – и ладно хоть русским, они рвались туда больше ста лет. Но проиграть на море, итальянцам! Это позор, да впрочем, вы и сами видите, что творится в парламенте и в газетах! И если мы еще можем вырвать у макаронников господство в Индийском океане, послав туда более сильную эскадру, – то, что мы будем делать с Империей? Вы знаете, о чем я…

– А насколько это необходимо – вооружать африканцев? Да, потери велики, но у Англии пока хватает и своих солдат. Неужели доминионы оказались настолько несговорчивы?

– Несговорчивы? Австралия отказалась категорически, заявив, что и так уже отдала всё, что могла – две дивизии погибли в Греции еще в сорок первом, шесть потеряны в Египте и Ираке сейчас, две сгинули в Индии, одна в Бирме – это слишком много для войны без осязаемых успехов. К тому же японцы проявляют подозрительную активность в Ост-Индии. Кто знает, а вдруг завтра в Австралию вторгнется японский десант? По крайней мере, эту возможность нельзя сбрасывать со счетов. А собственные британские дивизии нужны здесь на случай, если они завтра понадобятся в Европе. К тому же джинн уже выпущен из бутылки: итальянцы массово вооружают и ставят в строй негров. В итоге Восточная Африка уже потеряна для нас, так же как Индия и Малайя – просто потому, что мы «потеряли лицо», потерпев поражение. И чтобы компенсировать отсутствие там собственных войск, мы тоже вынуждены привлекать сотни тысяч «аскари», закрыв глаза на то, что приучая их убивать белых, истребляем в них всякое почтение к белой расе вообще! Когда всё кончится, нам придется завоевывать все территории по-новой, и во что это нам обойдется, знает один лишь Господь! И мы не сможем рассчитывать ни на чью помощь: янки устроит превращение Африки в очередной континент карманных банановых республик, рынков сбыта для американских товаров, а русские еще подбавят масла в огонь – после того, что они сделали с Турцией, я не уверен, что они не повторят то же самое в Иране, Ираке, да и в Индии, черт побери! Надеюсь лишь, что вы окажетесь правы со своим прошлым прогнозом – или у вас появились какие-то изменения, дополнения?

– Нет, Уинстон, пока все события лишь укрепляют мое мнение, и я готов подписаться под каждым своим словом. Еврорейх обречен. Да, пока он очень силен и чисто номинально имеет достаточный промышленный и людской ресурс и сильную армию. Но русские взяли такой разгон, что гуннам просто нечего противопоставить их новой технике и тактике. И в результате все ресурсы Рейха – это не более чем мясо, перемалываемое русской военной машиной. И если русские сами не сделают ошибок, у Еврорейха есть лишь две возможности выстоять. Первая – это немедленно заключить с русскими мир, любой ценой – на что Сталин сейчас не пойдет, русский вождь убедительно показал, что он не дурак. Вторая же – кидать под стальной русский каток миллионы жизней, разменивая их на время и учась воевать – и через год, может быть, сравнявшись в военном искусстве, остановить русские орды посреди Европы и погнать назад. Как это сделали сами русские в сорок первом.

– Насколько реальна эта возможность?

– Почти нереальна. Во-первых, у Европы нет такого пространства для отступления, и я сомневаюсь в боевом духе даже гуннов, когда падет Берлин, – а удержать его при таком сценарии крайне маловероятно. Во-вторых, Сталин все же имел под рукой одно государство с гораздо более тесной связью народов – а как Геббельс ни орет про нашествие азиатских орд, которые всех перережут и сожрут живьем, мне слабо верится, что те же французы будут драться за Еврорейх с фанатизмом берсерков. Гораздо более вероятно, что еще несколько миллионов потерь окончательно сломят европейский боевой дух. В-третьих, такой исход категорически не нужен никому из мировых игроков – ни нам, ни США. Есть еще в-четвертых, пятых, шестых, что подробно изложено в той моей записке, не хочу повторяться – но эти пункты важнейшие, и не от Гитлера зависит их изменить.

– Вот и ответ на ваш вопрос, Бэзил, что делают в Англии наши войска, которые с большей пользой могли быть сейчас употреблены в Африке. Но эта война удивляет всех своими неожиданными поворотами, и кто знает, вдруг наше вмешательство в Европе потребуется прямо завтра – и было бы плохо и тут оказаться в хвосте у янки, защищая наш собственный интерес. Но вы, настаивая на сегодняшней встрече, говорили, что у вас есть что-то еще весьма интересное?

– Уинстон, вас заинтересует возможность прижать русских, добившись от них политических и торговых уступок? Конечно, если дело обстоит так, как я предполагаю… Например, получить от Сталина гарантии насчет наших позиций в Иране и вывести оттуда в Африку наши войска. А уж русские возьмут на себя Лиса Роммеля, если он сунется, и встанут буфером против японцев, если те решатся продвинуться из Индии на запад.

– Заманчиво, Бэзил. Внимательно вас слушаю.

– То урановое дело. Я просматривал материалы из СИС и УСО, что вы предоставили мне, помните: «Может, что и увидите свежим взглядом». И наткнулся на очень любопытную вещь. Что, если русские и в самом деле причастны, и тот разговор портовой девки из русского Молотовска был правдой?

– Бэзил, ну я же вам говорил еще тогда! Что эта информация не более чем одна из многих на ту же тему. И кстати, в данных вам материалах были и эти, другие варианты – что кто-то что-то видел, слышал, думает.

– А вот тут, Уинстон, оказался полезен взгляд сверху, на всю ситуацию в целом. Показавший, что если всё прочее – это именно пустышки, никак не подтвержденные и не стыкующиеся ни с чем, то здесь можно построить чертовски стройную картину. Что если все разрабатываемые версии тех событий – немецкая, испанская, русская и наш, «британский след» – это не исключающие друг друга варианты, а звенья одной цепочки? И мы имеем дело с дьявольским по изощренности планом, где немцы, испанцы, кое-то из наших… гм, не будем называть имен… работали вслепую, не зная истинного заказчика? Ну а банк сорвали русские, прибрав к рукам уран.

– Ну, если помните, против «русской» версии еще на самом первом этапе было убийственное возражение. Что русские и немцы никогда не найдут общего языка. А ведь это судно, «Краснодон», должно было пройти домой, по сути, мимо германских портов и в зоне действия их флота. Что мешало гуннам самим взять банк, ни с кем не делясь? И русские не могли этого не понимать – как и не могли настолько доверять своим злейшим врагам. Наконец, испанцы-то тут тогда при чем?

– …и русские не имели в том районе, у побережья Африки, никакой своей военной силы. А если всё же имели – свою, но как бы и не свою? Я о так называемой Свободной Германии говорю. Согласитесь, что переход в военное время сразу нескольких подводных лодок с экипажами на сторону противника – это нонсенс, однако такое имело место год назад!

– Немцы с тех пор подвергли флот чистке и контролю. И на каждом корабле есть особый кригс-комиссар.

– И вы дадите гарантию, что вычистили всех заговорщиков? И если таковых в экипаже большинство, что может сделать один кригс-комиссар, с которым может что-нибудь случиться в море? А зная беспощадность гестапо к тем, кто хотя бы в малейшей степени заподозрен – и если Москва обещала замыслившим переметнуться безопасный прием, если те выполнят особое задание?..

– А вот это реально, черт возьми! Дальше?

– Теоретически можно предположить, что эта операция имела двойное дно – то есть реально была задумана самыми настоящими немцами для доставки урана в Рейх. Сюда вписалось бы и русское судно – со статусом не врага и даже не подозрительного нейтрала, а союзника – меньше подозрений и повода для досмотра. Захват транспорта с ураном, затем захват русского судна, перегрузка на него руды и сопровождение в Рейх под конвоем немецких субмарин – согласитесь, такая операция имела бы шанс на успех. Вот только или среди привлеченных подводников оказались сочувствующие Свободной Германии, или план с самого начала был разработан кем-то из них – и со стороны русских было бы красивым ходом «перевести стрелку» на себя на самом последнем этапе.

– Тогда испанцы как сюда затесались? И команду транспорта в этом случае заменили бы на немецкую.

– Именно поэтому я и сказал – теоретически! Если же предположить, что с немецкой стороны в заговор был вовлечен лишь командир и экипаж U-181…

– Отчего именно ее?

– Объясню чуть позже. Так вот, тогда перед немцами встал бы вопрос, откуда взять абордажную группу? На подводной лодке, даже большой, нет лишних людей, максимум можно было выделить десяток матросов, совершенно не обученных брать корабли на абордаж. И нежелательно всплывать и угрожать потоплением – во-первых, на транспорте тоже есть пушки, во-вторых, в случае сопротивления топить судно категорически нельзя, оно нужно целым! И вот в деле оказались… даже не испанцы. Если вы читали внимательно, там было сказано: «Интернационалисты, разговаривавшие между собой на разных языках». В какой стране совсем недавно воевали интербригады, в которых русские пользовались значительным влиянием? И если сохранились связи, вполне можно было найти два-три десятка головорезов, прошедших огонь и воду – и которых при неудаче трудно было бы привязать к определенной стране. Ну а найти яхту или еще какое-то малое судно и пришвартоваться в море к борту транспорта… Мне сказали, что это не так сложно, особенно если на борту есть кто-то свой. Хотя могли и терпящих бедствие разыграть, мы не знаем. А как только эта банда оказалась на борту, всё было предрешено. Экипаж перебили – возможно, потеряли кого-то из своих, но к этому они были готовы. И повели судно на встречу с «Краснодоном», а дальше – как записано. После чего русский пароход пошел домой, а U-181 всплыла и, сняв людей, потопила транспорт торпедами. Хотя возможно, что уже выполнивших работу абордажников не забирали и не спасали, лишние свидетели в таком деле никому не нужны.

– А радиограмма с транспорта: «Терплю бедствие, торпедирован субмариной, тону», – посланная через двое суток и в тот момент, когда русские брали топливо в Фритауне?

– Необходимая мера для создания алиби. Транспорт могли и не топить сразу – следуя своим курсом, он не вызывал подозрений. И если им достались при захвате все шифры, документация и радист живьем, отправить подлинное сообщение не проблема.

– А место «британского следа»? Как у нас оказалось золото с того транспорта, черт возьми?

– Информация. Кто-то ведь должен был дать точную наводку – время, место, состав охраны, другие ценные сведения. Боюсь, что ваш… друг поддался искушению. Золото, Уинстон, золото – оно многих людей заставляло совершать опрометчивые поступки.

– Так кто убил моего друга? Русские?

– Могли и немцы – если их всё же задействовали втемную и они решили, что ваш друг их обманул. Или «интербригадовцы», не желая оставлять следов. Или и впрямь русские – но чужими руками. Темная история, Уинстон. Надеюсь, Скотленд-Ярд разберется?

– У вас есть хоть какие-то доказательства вашей, очень интересной версии?

– Да, Уинстон. Хотя косвенные. Например, от группы «Мейд Хонор» возле африканского побережья.

– Неужели они нашли затонувший «Чарльз Кэролл»? И обнаружили пустые трюмы вместо груза урановой руды?

– К сожалению, нет. Там слишком большие глубины, чтобы могли работать водолазы. А спуски камер-батисфер дают слишком маленький обзор, как точечные проколы на обширной карте, с малой вероятностью выйти на интересующий нас объект. И если всё так, как я предполагаю, то координаты гибели «Кэрролла» указаны неточно, так что обнаружить на дне этот пароход будет труднее, чем иголку в стоге сена. Но капитану Марч-Филипсу пришла в голову мысль проверить другой факт. Перехваченная и расшифрованная радиограмма U-181 о встрече с U-516, после которой последняя погибла якобы от самопроизвольного взрыва торпед. Там координаты были указаны – и парням из «Мейд Хонор» повезло – после всего лишь двух недель поисков. Они нашли на дне немецкую субмарину, «тип IX».

– И это U-181? Или U-516? Или еще какая-то?

– Удалось установить, что «516». Но что важнее, были видны ее повреждения. Не разрушение носовой оконечности, где торпедный отсек – а попадание торпеды, причем ближе к корме. Причем торпеды немецкого образца, с неконтактным взрывателем, видно, что взрыв произошел не при прямом попадании – поверим флотским экспертам, увидевшим здесь эффект «водяного молота»? То есть Лют, командир U-181, в своей радиограмме сознательно лгал – не потому ли, что сам и потопил своих товарищей?

– Зачем?

– Две причины. Первая – зачем субмарины встречались? Якобы на U-181 произошел несчастный случай при артиллерийской стрельбе и надо было передать на борт возвращающейся домой лодки пострадавших. Причем один из них – это кригс-комиссар! После чего U-516 вдруг взрывается и тонет. Идеальное объяснение для избавления от несогласных в своем экипаже – надо полагать, кригс-комиссар и еще двое были категорически против Свободной Германии. Конечно же, никого в действительности не пересаживали – надо думать, от трупов уже избавились раньше, а ничего не подозревающая U-516, придя на место встречи, просто получила торпеду, если и были спасшиеся, то их добили. И приступили к выполнению задания Москвы.

– А если U-516 была потоплена кем-то другим? А Лют просто не разобрался, увидев взрыв?

– Исключено. Тогда отчего эта неизвестная сторона не потопила и U-181? Если субмарины находились столь близко, что взрыв наблюдали? Также должна быть заметна разница в силе взрыва одной торпеды и всего боезапаса лодки. Еще взрыв должен был бы произойти в носовой части, а не кормовой, что тоже могло быть заметно стороннему наблюдателю. Ну и установлено, что никакая британская или американская подлодка в указанное время в том районе не находилась и атаковать никого не могла. Хотя у американцев тоже есть торпеды с неконтактным взрывателем, но янки отрицают, что какая-то их субмарина была тогда в том районе, зачем им скрывать?

– Логично. Но вы сказали, первая причина. А вторая?

– Взгляните на карту: U-516 была потоплена юго-западнее Фритауна, вот здесь, двенадцатого апреля. Затем через трое суток у побережья Бельгийского Конго был потоплен «Бирмингем», о чем также после отчиталась U-181, выйдя в эфир, радиограмма расшифрована. Пока всё правильно, ведь Лют шел в Индийский океан? Тогда отчего он вдруг пошел назад, если «Кэрролл», согласно его же донесению, был якобы торпедирован у Фритауна девятнадцатого апреля? А атака на «Айову» произошла двадцать восьмого апреля, уже севернее Канарских островов! То есть Лют, по официальной версии, передал своих раненых на другую лодку, идущую домой, то есть явно не собирался возвращаться сам – и вдруг изменил свое решение, причем не уведомив об этом штаб? Зато это очень хорошо согласуется со скоростью русского транспорта, если U-181 действительно была его эскортом. И объясняет, зачем надо было топить U-516, следующую тем же курсом – если ее экипаж не был вовлечен в заговор.

– А чем «Айова» помешала?

– Полагаю, Лют, даже имея обязательства перед Свободной Германией и русскими, не мог удержаться, видя в прицеле американский линкор. Все-таки королевская дичь для любого подводника. Но продолжу. Как показал перехват немецких радиограмм, в это же время и примерно в том районе пропала без вести U-198, вышедшая из Лориана – причем никто из наших не докладывал о победе. Тут возможен вариант: или эта лодка также попала под торпеды Люта, или, что вероятнее, была послана заговорщиками к нему на усиление.

– Отчего же вероятнее? И зачем в таком случае им пропадать из эфира?

– Взгляните на карту. Все-таки расстояние до места атаки на «Айову» великовато для обычной скорости субмарины «тип IX». И лодке, идущей в Индийский океан, трудно было бы объяснить штабу свои радиограммы из Северной Атлантики. Наконец, дальнейшие события показывают, что «пастухов» у русского транспорта было как минимум двое.

– Я весь внимание, Бэзил. Какие события?

– Во-первых, передача золота. Если из материалов следствия, это произошло у побережья Испании где-то в конце апреля. Считая, что скорость субмарины лишь немного больше скорости транспорта, вряд ли можно предположить, что «Краснодон» оставался без опеки долгое время, да и просто подлодка не сумела бы его догнать, ведь это уже зона активного действия нашей противолодочной авиации, и уже нельзя весь день идти по поверхности полным ходом. Значит, субмарин уже было две, что как раз объясняет, зачем потребовалась еще и U-198. Второй случай произошел гораздо севернее: когда крейсеру «Мауритис» было приказано досмотреть этот «Краснодон» – чистая формальность, для перестраховки, если уж случилось такое. Русский транспорт был обнаружен с патрульного самолета, однако крейсер не сумел его найти, хотя тщательно обследовал весь район, из которого этот «Краснодон» никак выйти не мог – к сожалению, погода в этот сезон такая, что авиацию можно использовать лишь эпизодически.

– Могли и пропустить, при плохой видимости.

– Уинстон, флот провел расследование, поскольку этот случай вызвал некоторое недоумение. И обнаружилась любопытная вещь: при моделировании оказалось, что транспорт, находясь в том же районе, действительно мог избежать встречи, но лишь при условии, что его курс и скорость корректировал кто-то, видевший наш крейсер. На «Мауритисе» несколько раз принимали кодированные радиограммы, причем передатчик был где-то близко.

– А почему не атаковали, как «Айову»?

– Как утверждают моряки, субмарине не так просто выйти на позицию атаки, если цель достаточно быстроходна и часто меняет курс. А «Мауритис» шел в том районе именно так – и «пастухи» не могли прицелиться, но вполне успевали отлеживать его движение и передавать своему подопечному. Причем опять же по утверждению экспертов, «пастухов» было как минимум два – или один, но с подводной скоростью эсминца. Однако в последнем случае, если даже предположить такое, «Мауритис» был бы обречен.

– Что ж, в логике не откажешь. И это всё?

– Нет. Как бы вы после поступили на месте русских – спрятали бы всех участников подальше? Так вот, «Краснодон», как следует из доклада нашей миссии в России, сейчас следует во Владивосток вдоль северного русского побережья – и если я прав, то дойдет туда очень нескоро или вообще погибнет в Арктике по пути. И русские категорически молчат о переходе к ним одной или двух немецких субмарин с экипажами, хотя это было бы великолепным пропагандистским материалом. Вот только уран уже три месяца как у них в работе, и что они с ним делают, было бы интересно знать.

– То есть вы хотите сказать, у русских есть своя урановая программа? О которой не знаем ни мы, ни американцы? Причем сырье для нее они добыли очень грязным методом, поступив с союзниками, по сути, как с врагом? Что ж, если это окажется правдой… Вот только какие доказательства мы можем предъявить? Не мне, а янки?

– Уинстон, тут уж вы простите, я все-таки не директор СИС или УСО. Но я думаю, если искать не вслепую, а примерно зная направление, что-нибудь да найдем. И напрашивающийся ход – вытянуть сюда эту русскую, чтобы побеседовать с ней уже основательно. Отчего бы, в духе водевиля, не соединить двух влюбленных… как там этого, с «Кассиопеи» – Андре Бенетов? Если уж судьба подкинула такой ход, сведя нашу героиню с русским же эмигрантом. Подозреваю, что будь на его месте истинный британец, он пропустил бы всё мимо ушей, если вообще разобрал бы, о чем речь!

– А это не может быть подставой? Хотя с какой целью?..

– Да, выглядит несколько натянуто. Но ведь не будут же русские подставлять себе во вред?

– Что ж, Бэзил, разыграем оперетту. Соединим узами… Да, придется, не в мешке же эту русскую вывозить, а как законную жену британского подданного – кто будет против? Соединим подобное с подобным – беглеца без отечества с портовой шлюхой! Ну, а об остальных шагах будем думать.

– Рад, что был вам полезен, Уинстон.

– Вы еще можете быть мне полезны, Бэзил! Вот только не надо скромничать, что вы «частное лицо, отставной пехотный капитан». Если помните, Майкрофт Холмс, брат незабвенного Шерлока, тоже не имел официального поста. Ваш свежий взгляд сверху на всю картину в целом далек от ведомственных дрязг и может открыть то, что ускользнет от взора профессионалов, ползающих с лупой.

– Но, Уинстон, я не могу владеть материалом…

– Вы будете им владеть, черт побери! Я распоряжусь… нет, я сам, лично буду отдавать вам всё, что соберут и СИС, и УСО, и любые другие наши службы. Естественно, вам придется смириться с необходимыми мерами предосторожности – как предоставление вам негласной круглосуточной охраны. Мне же нужно получить от вас ответ на два вопроса. Первый: что такое «очень большая русская субмарина»? Подозрительна сама близость места действия, всё тот же Молотовск – это может быть как-то взаимосвязано? Ну и всё вообще по этому объекту и фигурантам дела, которое так блистательно провалило УСО.

– Хм, ну, буду думать. А второй?

– А вот тут даже не знаю, как сформулировать, Бэзил. Эти русские успехи, всё выглядит вполне в рамках естественного, но меня не оставляет ощущение какой-то неправильности… Хотя, может, я ошибаюсь. Ведь политическая ситуация сейчас такова, что Британии нужна или громкая победа, или возможность как-то придержать соперника за воротник.

– Ну, дорогой Уинстон, мы-то люди здравомыслящие? Это, конечно, была бы бомба – открыть, что русские используют для своей победы потусторонние силы, во что, кажется, уже поверили джерри. Вот только боюсь, что наша британская публика будет гораздо более скептична.

– Речь не про то, Бэзил! А что, если мы имеем дело с «договорной игрой»? И русские с немцами сговорились о ходе матча и даже конечном счете – а мы, не зная о том, смотрим на срежиссированный спектакль. И вот чем он должен завершиться по замыслу сценаристов, я очень хотел бы знать!

– Что ж, Уинстон, всегда рад оказать услугу. И лично вам, и Британии.

Багдад. Штаб группы армий «Африка».

Этот же день

Фельдмаршал Эрвин Роммель совершенно не был романтиком. Конечно, очень трудно найти романтичного германского фельдмаршала, но эта дыра, именуемая Багдадом, была способна вызвать отвращение даже у восторженного почитателя «Тысячи и одной ночи». Восточные тайны, экзотика, память древних сражений? Огромная куча глиняных лачуг, лепящихся друг к другу без всякого порядка, населенных оборванцами самого жуткого вида! Грязная вода, от которой в войсках повальный понос; жуткая вонь, поскольку о канализации тут и не слышали; и крайняя антисанитария с кучей самых разных заболеваний. Лишь «посольские» кварталы, где сейчас расположился штаб, имели некоторое сходство с цивилизацией.

Этой области бы энергичного гаулейтера! Который согнал бы этих дикарей в кучу, разбил на рабочие бригады, выдал ломы и лопаты и заставил снести к чертям эти тысячелетние руины, помнящие, наверное, еще пророка Мухаммеда, и построить взамен нормальный европейский город, какими были Дар-эс-Салам или Циндао – с правильными линиями улиц, мостовыми и фонарями. Подданные великой Германии должны работать на ее благо, а не прохлаждаться без дела – ладно хоть в спину не стреляют! Пока.

На коммуникациях уже творится черт знает что! Эта банда головорезов, именуемая Арабским легионом – о, да, сам Насер и его заместитель Саддат готовы ползать на брюхе перед мощью Рейха, но не всё в их власти! Быть человеком при оружии и мундире в этих местах считается много почетнее, чем просто крестьянином, – но когда до туземцев доходит, что служба не так проста, вполне и убить могут, то они бегут при первом же случае, – а желая сохранить свой статус «человека с ружьем», отнюдь не спешат вернуться домой, а сбиваются в шайки, промышляющие грабежом всего, что плохо лежит. Конечно, грабят в основном местное население, но это тоже плохо: во-первых, вопиющий беспорядок на территории, во-вторых, с ограбленных уже невозможно взять никакой повинности или налога и приходится везти из фатерлянда то, что можно было бы изыскать на месте. Но и интендантам, и колоннам снабжения приходится давать охрану – было уже несколько случаев. И прикажи завтра расстрелять Насера, лучше не станет, напротив, разбегутся все!

Единственное приятное исключение – это дивизия «Саладин» под командой Долля. И то потому, что там офицеры, унтер-офицеры и даже некоторые наиболее боеспособные подразделения целиком – это русские инсургенты, калмыки, казаки, крымские татары; арабы же лишь среди рядового состава, причем настолько отпетые, что им даже на своего Аллаха и его Коран глубоко плевать. Конечно, на настоящем фронте от этих диких наездников было бы мало пользы, но здесь, в Египте, Сирии и Ираке, «саладины» показали себя просто незаменимыми в дальних рейдах, разведке, диверсиях, лихих кавалерийских налетах, соответствуя этому театру боевых действий даже больше, чем немецкая мотопехота и танки. Поскольку, как заявил начальник тыла, если с горючим дело еще как-то наладилось, то с запчастями и техобслуживанием совсем катастрофа, еще одно наступление – и половину боевых и транспортных машин можно ставить на прикол. Так что «саладины» стали главной, пока не ударной, но маневренной силой ГА «Африка», они же, кстати, ловят и дезертиров, отчего весь Арабский легион люто их ненавидит – уже было несколько случаев драк с резней и стрельбой, причем у арабов был подавляющий численный перевес, зато у «дойче казакен» спайка, злоба и боевитость, а кроме того, поддержка собственно немецких частей, командования и полевой жандармерии.

В общем, настроение было мерзейшим. Ничто так не разлагает армию, как вынужденное безделье. Еще полководцам древнего Рима было известно, что солдат должен быть всегда чем-то занят, – но вы пробовали устроить строевое учение при сорокаградусной жаре? И заниматься саперными работами, сооружая линию обороны, тоже не имело смысла по причине отсутствия организованного противника. На севере и северо-западе были турки – сомнительный, но пока союзник. На западе Сирийская пустыня, за ней Ливан и Палестина, собственный тыл. На юге те же турки гоняли по пустыне диких бедуинов, приводя их к покорности. На востоке был Иран, где, за исключением небольшого пятачка, называемого Хузестаном, дальше от границы вставали сплошные горы, за которыми тянулись до Индии сотни километров каменистой пустыни. Там были англичане, но наступать туда парой танковых дивизий было невозможно. Хотя «саладины» уже успели отметиться и там, и даже приводили пленных.

И потому фельдмаршал Роммель сидел на террасе и пил красное вино. Он был не один, перед ним сидел человек с погонами всего лишь полковника, «но ведь мы сейчас не в строю, господа, а боевое товарищество, да еще в действующей армии, значит очень много». К тому же фельдмаршалу было далеко не всё равно, что передаст этот полковник своим друзьям, когда вернется в Берлин.

– Это так странно, Клаус, видеть победу, но чувствовать себя потерпевшим поражение…

– О чем вы, герр фельдмаршал? – удивился полковник Штауффенберг. Или сделал вид, что удивился.

– Бросьте, мы сейчас без посторонних глаз и ушей… Об общем положении Рейха. Год назад мы рвались через проход Эль-Аламейна, страстно желая победить. И вот наше желание сбылось, мы взяли Каир и весь Египет, и Сирию, и Ирак, мы прошли туда, где не ступал еще сапог германского солдата. И я не знаю, как оправится после Британская империя – в Индии японцы добивают остатки англичан, в то время как другой наш союзник, дуче, вообразивший себя новым Цезарем, ведет свои легионы по Африке и заявляет, что остановится лишь в Кейптауне; причем этим потомкам римлян каким-то образом удалось еще одержать громкую морскую победу! Будь эта война сама по себе – мы могли бы гордиться, что победили. Но сколько будут стоить все наши победы здесь, когда русские подступят к Берлину?

– Вы думаете, положение на востоке настолько тяжелое?

Показалось Роммелю или нет, что полковник спросил это с каким-то особым интересом?..

– Южный фланг Восточного фронта разгромлен, центр разгромлен, северный фланг окружен, и его положение безнадежно, – начал перечислять фельдмаршал, – если это не тяжелое положение, тогда что? Нам говорят, что Германия еще сможет набрать новую армию. Кто думает так, не понимает, что победоносную армию надо растить! Заявляю авторитетно, что наша армия образца сентября тридцать девятого не смогла бы за два месяца бросить на колени Францию – если бы не познала успех в Польше. А марш германских войск по Парижу в сороковом сделал вермахт силой, способной покорить весь мир! И где те ветераны, узнавшие вкус победы, не только солдаты, но и опытные командиры, и штабы? Они остались в русских снегах, лесах и болотах, и заменить их некем! Наш фюрер теперь гонит на фронт мерзавцев со всей Европы, и даже уголовных преступников из тюрем. Толпа, сколь угодно большая и вооруженная до зубов, это еще не армия – кто сомневается, взгляните на Арабский легион. Оснастите их полностью и представьте в настоящем бою против даже одной нашей или русской дивизии – вы сомневаетесь в результате?

– А как же русские, ведь у них было практически такое же положение в сорок первом году, когда мы стояли под Москвой?

– К сожалению или к счастью, Клаус, я не был на русском фронте. Но по тому, что слышал, у русских, во-первых, было просто больше людей, во-вторых, их потери первого года войны пришлись на слабообученное «мясо», за которое нам, однако, пришлось платить жизнями ветеранов, – но если русские как оказалось, быстро учатся воевать, то нам свои, даже меньшие, потери оказалось восполнить нечем. Теперь же в лучшем случае мы сумеем устроить контрнаступление, подобное московскому, уж если такое удалось полякам в двадцатом – но вот где мы возьмем силы на свой сталинград? И что останется после против англичан и американцев, которые в своей привычной манере копят силы на островах, чтобы вмешаться, когда будут делить победу? У нас просто нет таких мобилизационных резервов, как у их коалиции…

– А как же наш возможный удар через Кавказ?

Роммель только поморщился.

– Вы верите, что мы сейчас дойдем отсюда до Москвы? В это еще можно было бы поверить, ударь Гудериан нам навстречу от Орла – вот только русские съели его легендарную Вторую танковую, не сильно при том утомившись. Отсутствие нам приказов из Берлина – лучшее доказательство неосуществимости этого плана в сложившихся условиях. В лучшем случае мы отвлечем с основного фронта несколько корпусов, а затем нас раздавят. Исход войны решится не здесь…

– То есть вы считаете, что поражение неизбежно, – неуверенно спросил полковник.

– Я считаю, что если наша армия вдруг чудесным образом не станет больше, или армия врагов таким же чудом не станет меньше, то всё кончится так же, как в прошлую Великую войну, если не хуже, – мрачно усмехнулся Роммель, – и я не надеюсь на чудеса, пока что всё наоборот: наших солдат становится всё меньше, союзники предают нас один за другим, а силы противника только растут. И что еще страшнее, русские превосходят нас качеством. Вот не притворяйтесь, что вы не слышали о новых русских танках и самолетах, которым нам просто нечего противопоставить! Или вы верите, что европейское быдло будет умирать за Германию так же, как русские стояли насмерть под Сталинградом?

– А что бы вы сделали на месте фюрера? – неожиданно поинтересовался Штауффенберг.

Роммель бросил на собеседника внимательный взгляд.

– К счастью, я всего лишь простой фельдмаршал… И, признаюсь, мне совсем не хочется оказаться на месте фюрера… Однако, если я не ошибаюсь насчет соотношения сил наших и противника – а мне хотелось бы ошибаться, – наиболее выгодной для Германии была бы попытка заключения мира, если не полного, то хотя бы сепаратного…

– С кем?

– С любой из сторон. Конечно, чисто теоретически, с русскими было бы выгоднее. Отдать им Польшу, Румынию, Словакию, да хоть даже контрибуцию заплатить – но сохранить всё, что мы завоевали у англичан. И не только мы – отчего фюрер не настаивает на отправке на Остфронт итальянских войск? У потомков римлян лучше получается воевать с неграми, чем с русскими, когда же дойдет до дележки захваченного, думаете, нас будет заботить интерес дуче? Вот только боюсь, что Сталин на такое не пойдет, мясники из СС явно перестарались, да еще допустили, что план «Ост» стал известен, – а когда русские разозлятся, как говорит мой Дона-Шлодиен, отвоевавший год в России, то они успокоятся, лишь забив последний гвоздь в крышку вашего гроба. Мир с Англией и США в этом плане выглядит более достижимым, особенно если пообещать британцам вернуть им малую часть того, что мы у них отняли. Но вы ведь понимаете, что обе возможности – чисто теоретические… Потому что мы верные солдаты своего фюрера и отлично знаем, что фюрер никогда не пойдет на это! Пока он жив, мы будем воевать до последнего немца… И скорее всего, нам так и придется делать…

«До тех пор, пока фюрер жив», – мысленно завершил Штауффенберг. Это верно, он не пойдет на заключение мира. Точно так же ни Сталин, ни Черчилль, ни Рузвельт никогда не станут даже разговаривать с ним. А вот с новым правительством Германии… Тут уже возможны варианты!

Ведь долг перед Отечеством выше долга перед вождем?

Из протоколов допроса пленных.

Ленинградский фронт

– Назовите себя.

– Пер Ингвар Олафсон, Датская королевская армия. Я не эсэсовец, господин следователь! Это только форма похожа, но видите, вот здесь вместо свастики молот Тора! И руны здесь и здесь другие.

– Откуда тогда знаете немецкий язык?

– Я из Оденсе, с немцами часто дело имел, а бабушка у меня из Шлезвига, тоже приучала. Мне только потому нашивки унтер-офицера и дали, а сам я против вас никогда не воевал. Хотя в армии с тридцать девятого года.

– Однако вы служите в Датском Добровольческом экспедиционном корпусе. То есть вы сами вызвались воевать против нас?

– Никак нет, господин следователь, я был мобилизован по списку, сделанному немецкими оккупационными властями. И доставлен в казарму под конвоем немецких жандармов. После чего нас, оторвав от дома и семьи, уже почти не выпускали за забор. Четырехнедельный курс обучения, затем в эшелон, на пароход, и вот мы уже на фронте! Господин следователь, это было ужасно – ваши солдаты стреляли и кололи штыками даже тех из нас, кто уже поднял руки! Из-за этой проклятой формы, выглядевшей почти как у эсэс!

– Как любая иностранная часть, вы должны были пройти у немцев проверку кровью. Вы лично расстреливали наших, советских людей?

– Господин следователь, а что мне еще оставалось делать? Это было за неделю до нашей отправки на передовую. Наш взвод поставили строем, вывели каких-то двух человек в штатском и сказали, что это русские партизаны, приговоренные к смерти, и нам следует привести в исполнение. Если бы я отказался, меня бы отправили в немецкий концлагерь или даже поставили бы рядом с теми двоими, которых бы расстреляли всё равно! Правда, немецкий фельдфебель перед этим забирал у нас винтовки, и как нам сказали, у некоторых из нас заменял патроны на холостые. По давней европейской традиции, чтобы любой из нас мог успокоить себя надеждой, что не стал палачом. Все действие фотографировали, там был какой-то человек с «лейкой», но карточек никому не давали и даже не показывали. Зато объявили, что теперь русские в плен нас брать не будут: «Так что деритесь за Рейх и собственную жизнь!»

– Как выглядели казненные? Как они держались? Были ли на них следы пыток, избиений?

– Господин следователь, ну что можно увидеть с двадцати шагов? Шли они, по крайней мере, сами и на ногах держались. Даже как-то… ну, с равнодушием, что ли? Будто ждали: «Да скорее бы!» Сами встали туда, где им было указано. Мы по команде дали залп, они упали, и всё! Меня теперь расстреляют?

– Трибунал решит. Когда ваше дело будет рассмотрено и установлено, кем были те двое.

– Господин следователь, я больше ни разу не стрелял по русским! А когда мы сменяли на позициях немецкие части, от нас даже не скрывали, что бросили сюда на убой! Говорили: «Таллин был ваш город, вот и обороняйте свою землю сами, а нас ждет фатерлянд»! Мне повезло не быть на том злополучном конвое, который вы потопили, но мы понимали, что эвакуироваться нам не дадут, пароходов назад не будет! У нас не было выбора, ведь немцы стояли за спиной! Нас предупредили, что всякий отступающий без приказа или не в составе своего подразделения будет расстрелян на месте полевой жандармерией. А у любого, кто сам сдастся вам в плен, семья будет заключена в концлагерь.

– Продолжайте. Что было на фронте? В каких боях вы участвовали?

– Так не было боев, господин следователь! До того последнего… Пару-тройку дней было затишье, будто и войны нет. Мой друг Оскар высунулся осмотреться, он был всегда очень любопытен, и как раз собирался послать домой письмо: «Вот я уже на страшном русском фронте». И ваш снайпер убил его пулей в голову, это была первая смерть, какую я видел вблизи. Оскар был безобидным парнем, хотя и устрашающего вида: двухметрового роста и с огромными кулаками – но он никогда никому не делал зла, а в Оденсе у него остались жена и дочь.

– Однако он тоже стрелял в тех двоих? Значит, виновен. Если вы пришли на нашу землю с оружием, то невиноватых среди вас быть не может, разница лишь в степени вины… Расскажите об обстоятельствах вашего пленения.

– Мы уже обжились, всё стало казаться как дома. Правда, в самой первой траншее старались бывать поменьше и не выглядывать, ваши снайперы там за два дня убили еще шестерых – лишь на участке нашего батальона. Но в остальном всё было тихо, и мы уже втайне смеялись над теми, кто пугал нас ужасами русского фронта. Несколько раз пролетали самолеты, но не бомбили и не обстреливали, и мы надеялись, так будет и дальше. Откровенно скучали, поскольку нечем было заняться, и писали письма домой. А после – это был ужас! Мощный обстрел, когда даже земля вся дрожит и горит – и не только ваши пушки, но и эти дьявольские «катюши». Я лежал на дне траншеи и боялся поднять даже руку, думая, когда же это кончится! Это был настоящий Верден, всё вокруг было просто перепахано, стерто в пыль! А когда обстрел прекратился, мы услышали шум ваших танков – совсем близко! Они наступали прямо за сплошным огневым валом от разрывов снарядов, который прошел через наши позиции подобно плугу! А русские солдаты бежали за танками или ехали на броне – и прыгали в окопы прямо нам на головы! Мы не успели опомниться, как они закидали нас гранатами, а затем ворвались в траншеи, очень злые! Это было страшно, мы побросали оружие и подняли руки, а нас убивали, крича: «Эсэс!» Когда же всё кончилось, нас осталось два десятка от роты и меньше сотни от всего батальона, про других не знаю. Нас согнали в кучу и смотрели с ненавистью, как на приговоренных. А мы не эсэс, нам нечего делить с русскими! Я хочу всего лишь вернуться домой живым, и будь проклят фюрер, Рейх, а заодно и наш король, который втянул нас в эту безумную авантюру!

– Вы сказали, что прибыли на фронт восьмого сентября. В плен попали двенадцатого, так откуда же у вас эта листовка, если за эти дни наши самолеты не бросали на вашем участке агитационный материал?

– Господин следователь, так это знают все! На Восточном фронте обязательно надо иметь в кармане ваш «пропуск» на такой случай, как у меня. Это дает лишний шанс на жизнь. Если вам не повезло подобрать, значит, надо добыть где угодно.

– И кто же вам дал «пропуск в плен»?

– Какой-то немецкий солдат из части, которую мы сменяли. И не дал, а продал за пачку сигарет.

Еще один протокол допроса

– Назовите себя.

– Свен Цакриссон, господин следователь. Подданный Шведского королевства.

– Тогда, поскольку Швеция и СССР не пребывают в состоянии войны, вы не можете считаться военнопленным. И как бандит, захваченный на нашей территории с оружием в руках в момент совершения преступления, подлежите немедленному расстрелу.

– Нет! Господин следователь, это не по закону! Я же не сам пришел, меня пригнали! Меня вообще никто ни о чем не спросил! Разве я виноват, что фюрер сговорился с нашими сыскарями?

– Из уголовных? За что сидел?

– Кража со взломом, господин следователь. Оставалось совсем немного, а после честно решил завязать. Как вдруг меня продали как скотину на работу в Германию – только на работу, не на войну! Я был подсобником на верфи в Киле, подай-принеси. Затем им пришла разнарядка послать на фронт такое-то число наименее необходимых для производства – меня и вписали! Как, не знаю, я этих бумаг в глаза не видел. Там на верфи еще турки работали, так слухи ходили, что их тоже так в германскую армию гребли, не знаю, правда или нет. Своих-то немцев жалко, и квалификация опять же! И вот я здесь.

– Приходилось ли лично расстреливать наших советских людей?

– Нет, господин следователь! Это меня расстреливали всё время. А я и оружия почти в руках не держал!

– Поясните.

– Да что тут непонятного, господин следователь? Вот положено всех новоприбывших, особенно иностранцев и штрафных, казнью повязывать: ваших расстреляли, вы этого не прощаете, все знают. Так где же столько партизан наловить? Вот и повелось, уже месяца три как, точно не знаю… Берут обычно кого-то из «хиви», чтобы крикнуть что-то могли, переодевают в вашу форму или в штатское, и они партизан изображают. Ну, а я подсуетился, очень уж на фронт не хотелось… И выучить нетрудно: «Смерть немецким оккупантам», «За родину, за Сталина», «Гитлер капут, суки». И конечно, патроны холостые у расстрельного взвода. Тут главное упасть вовремя, не раньше и не позже. Или, уже в своей форме, я с фотоаппаратом бегал, делал вид, что снимаю.

– То есть не фотографировали, а делали вид? Зачем?

– А вы представьте, господин следователь, сколько пленки, бумаги, химикатов и времени требуется, чтобы сделать и выдать фото каждому из участвовавших? И в деле копию оставить. Нет, вначале и на самом деле снимали и вручали – но после оказалось слишком затратно. Вот роли и играем.

– То есть вы лично в казнях не участвовали?

– Господин следователь, я про передачи вашего радио знаю! Как там умные люди категорически советовали этих дел всеми силами избегать, поскольку не простите! Что лучше уж в тюрьму живым, чем убьют в бою или после расстреляют.

– Повесят. Уличенным в зверствах против гражданского населения и военнопленных у нас положена петля, а не расстрел.

– Тем более, гражданин следователь! Я, может, и вор, но не дурак же!

– Расскажите об обстоятельствах вашего попадания к нам в плен.

– А что тут рассказывать? Когда вы фронт прорвали, у нас приказ: всем взять оружие и на передовую. Спешка, неразбериха, я и отбился, спрятался – нанимался я, что ли, под пули лезть? А как ваших солдат увидел, так вышел с белой тряпкой. Уж лучше в вашей тюрьме отсижу, сколько положено, зато живой останусь. Что мне будет, господин следователь, и сколько?

– Думаю, лет десять в Норильске. Как трибунал решит.

– Слава Иезусе, господин следователь, не расстрел! Верно говорили, что вы, русские, справедливый народ. Danke dem Herrn.

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка К-25 «Воронеж». Полярное, 20 сентября 1943 года

Стоим в Полярном в четырехчасовой готовности. Хотя на берег особенно не тянет, не Северодвинск, к которому мы все уже привыкли, успели корни пустить. Погода обычная для осени – то есть, с точки зрения обывателя, гнусная, а на взгляд военно-морской – очень даже ничего: авиация противника вне игры, да и катерам в море работать трудно, ну а мы погрузились и идем, слушаем, стреляем. В общем, в ЦП или кают-компании гораздо приятнее, чем на земле, под открытым и очень мокрым небом. Дождь, впрочем, экологически чистый, пока еще без химии.

Волна же поднялась после того боя! Мы вернулись, отрапортовали, думали, что стихло всё на уровне флота – так это пока до Москвы не дошло! Двое последних суток я, Петрович, Сан Саныч были заняты не только написанием самого подробного отчета об этом боевом эпизоде, но и сбором воедино всей информации, включая то, что застряло когда-то в нашей памяти: что же такое немецкие лодки «тип XXI», не только и не столько особенности конструкции, как их тактическое применение, с учетом имевших место в нашей реальности «детских болезней» и недоработок. Было похоже, что кто-то на самом верху, нарком Кузнецов, а может, и сам Сталин, всерьез озаботился, что будет, если завтра в море выйдут сотни «двадцать первых» вместо уже устаревающих «семерок». И эти опасения, похоже, не были беспочвенны!

Это верно, что в нашей истории лодки «тип XXI» начали вступать в строй в июле 1944-го и практически сразу же возвращались на верфь для доделки и исправлений. Хотя, казалось бы, большинство узлов и агрегатов были взяты старые, проверенные – но проблем было поначалу выше крыши. При реверсе электромоторов в воздухозабор дизеля засасывалась вода (а значит, мотору ёк). При зарядке аккумуляторов в последнюю очередь пополнялась наиболее разряженная группа батареи. Скорость и дальность плавания оказывались заметно меньше расчетных. На большой глубине люки и сальники текли, пропуская воду совершенно недопустимо. И еще, и еще… всё это нормально, так и бывает, когда техника совершенно новая, а лодки «XXI» – это всё же следующее поколение субмарин, в сравнении с тем, что было в войну у всех сторон, со временем эти недостатки успешно устраняются, вот только времени у немцев не было категорически решить все технические проблемы и теоретические. Сделать новые подлодки действительно боевым оружием немцам удалось лишь в начале сорок пятого, но тут Маринеско очень удачно сработал – и кроме «Густлова» был еще «Гойя», потопленный тогда же нашей лодкой Л-3, и тоже с подводниками на борту. На этих двух транспортах погибли несколько тысяч обученных подводников, уже готовые экипажи для новых лодок – и до своей капитуляции найти замену немцы так и не успели. Но в истории здесь всё по-другому не только у нас, уж если «двадцать первые» сейчас вышли уже в боевой поход, да и не похоже, что у них на глубине сальники травили, значит, как минимум эту проблему сумели уже решить?

А что касаемо массово-поточной постройки субмарин… Год назад, при первой встрече с «товарищами учеными», Сталин пугал их, тогда еще напрасно – «а чтобы крутились лучше», – не было еще этого у немцев на «семерках» и «девятках», а появилось как раз на «двадцать первых», когда готовые секции делали на конвейере, вдали от моря, а на верфи лишь собирали, сваривая вместе. И в этой истории, похоже, тоже что-то такое немцы придумали. Помимо наших чисто флотских дел, наш «жандарм» товарищ Кириллов регулярно показывает нам что-то вроде сборника информации с фронта и по международным делам, на предмет – а было ли это в вашем мире? а что вы думаете по этому поводу? и каков ваш прогноз дальше? Сейчас на фронте затишье, как перед грозой, лишь в Прибалтике наши успешно добивают группу армий «Север», и вот – читаем показания пленных, взятых войсками Ленинградского фронта.

А про какие листовки, «пропуска в плен», говорил датчанин? Эта, что ли, для образца? На лицевой стороне очередная карикатура из «Правды»: ощипанный орел со свастикой на крыльях удирает от очень большого и злого медведя, бросая ему в лапы галльского петуха – съешь сначала его, а я пока смоюсь! Интересный материал, этот Пер Олафсон, хотя и не имеет прямого отношения к обсуждаемому предмету – а вот наш «комиссар» Елезаров, вижу, зацепился, ну точно вставит в политинформацию экипажу, что у немцев сейчас за человеческий материал на фронте, у каждого листовка на случай, если в плен, причем их командование и «НКВД», то есть жандармерия, о том знают, но принимают как должное. Говорите, датчане не показатель, ну какой стойкости ждать от насильно мобилизованных? Так в фельджандармерии как раз немцы, и, по идее, самые упертые, они-то куда смотрят?

Второй тоже типаж, и что с ними после делать будем, нам только импорта уголовников со всей Европы не хватает… Если этого Цакриссона его же ридна Швеция после войны откажется принять, сказав: «А зачем нам лишние воры и бандиты, у нас тех, что остались, и то много»? И будет, как в книжке Бруно Травена, как какого-то беспаспортного бродягу, кажется, французы и бельгийцы через границу гоняли друг к другу, как шарик в пинг-понге, туда – обратно; после он как-то сумел наняться на «корабль смерти», так тогда ржавые корыта под сомнительными флагами называли именно для таких дел, чтобы свой флаг не марать, и только такие беспаспортные там в экипаже и были, у кого любая земля под ногами горит. Или ведомство Лаврентий Палыча и такой человеческий материал сумеет как-то в дело пустить? Ну, флаг им в руки!

Сейчас же этот швед был интересен нам тем, что на верфи в Киле видел, как корабли и подлодки «собирают из крупных частей, привозимых извне». Сказать подробнее не мог, как его НКВД ни трясло – в кораблях этот тип разбирался явно меньше, чем в замках, – ясно, почему верфь предпочла избавиться от такого кадра, чем кого-то более умелого и полезного посылать на убой. «Как кусок крыши, лист гнутый, с приделанными внутри балками», – в общем, узнаваемое описание сборочно-секционного метода постройки – и по его утверждению, до подлодок немцы так строили и строят десантные баржи и тральщики. Так что сто подлодок за год немцы сделать вполне в состоянии. Вот только под вопросом, сумеют ли изжить все «детские болезни», ну, не поверю, что сейчас у них всё получилось с первой пробы? Успеют ли подготовить экипажи? И самое главное – сильно подозреваю, что через год уже закончится война. Так что быть вашим «двадцать первым», что останутся у достроечных стенок верфей, включенными в состав уже советского флота или военно-морских сил будущей ГДР. Не дождетесь, чтобы мы уже готовые или почти готовые лодки топили из-за того, что американцы так захотели.

Хотя с датчанами не совсем хорошо получилось. Ну зачем нам играть русского медведя, слепого и беспощадного в ярости? Так на нас и впрямь вся Европа поднимется, просто свою жизнь спасая. Это, кажется, еще Юлий Цезарь понимал, говоря: «На войне должно быть милосердие, чтобы вражеские солдаты не дрались с безысходностью загнанных в угол крыс», – за точность цитаты не ручаюсь, но смысл был этот. Зачем убивать тех, кто готов сдаться – пусть лучше кайлом помашут, хотя бы до победы – всё польза казне.

– Так задним умом все мы крепки, – ответил Кириллов, – а если у нас все убеждены были, что они эсэс? Как геббельсовская пропаганда этих потомков викингов «пропиарила», что все они добровольцы, берсерки, готовые умереть за Еврорейх? Понятно, что на все сто Геббельсу никто не поверил – но вот что немцам удалось набрать двести тысяч дураков или хотя бы половину от этого числа – кто бы еще мечтал о поместье на востоке с русскими рабами?! – это казалось вполне вероятным. Так что готовились наши и ждали, что эти драться будут, как Ваффен СС, всерьез. И что у нас будут потери, эсэсовцы всё же воевать умеют. А знаете, что бывает, когда боец врывается во вражескую траншею в состоянии полной озверелости – как ваш Смоленцев говорил, адреналин из ушей хлещет.

Я лишь руками развел – да, не повезло датчанам. Сначала их подловили на переходе, наши летчики один конвой перетопили почти полностью, Раков отличился из 12-го гвардейского, который и в нашей истории дважды Герой. А затем по ним хорошо врезали на фронте, ведь немцы задумали здраво: заменить датчанами свои кадровые дивизии группы «Север» еще довоенного формирования; эти проверенные войска перебросить на Вислу; а Эстонию, которая у них сейчас как чемодан без ручки – и удержать тяжело, и оставить жалко, – пусть обороняют датчане и прочие скандинавы вроде этого шведа. Вот только мы им этот маневр совершить не дали, а сразу ударили и прорвали фронт там, где датчане уже успели принять у немцев подготовленные позиции. Сейчас Ленинградский фронт наступает на Таллин, и вряд ли немцы там долго задержатся, или опять датчан в мясорубку кинут, а сами на корабли и бежать?

Южнее фронт пока стоит. У немцев Курляндия (в нашей истории они сидели там до мая сорок пятого), «балкон» Восточной Пруссии, затем фронт по Висле до Карпат, дальше по горам, до Румынии и Болгарии. «Братушки» успели прибрать к рукам почти всю Македонию и кусок Греции с выходом к Средиземке, но наступать дальше не спешат, ждут окончательного решения турецкого вопроса. Наши заняли Западную Армению с Карсом и Эрзерумом, высадились и укрепляются в Проливах. Турецкая делегация на переговорах в Москве пытается что-то выторговать, но ясно, что Сталин не уступит: «Или отдайте нам, что мы хотим, и живите с тем, что осталось, или рискуете потерять и это, и что-то еще». А ведь остается Роммель, так и застрявший в Ираке в ожидании неведомо чего, и неустановленное число немцев на собственно турецкой территории, бежавших туда из Крыма и с Балкан, и полностью отмобилизованная турецкая армия миллионной численности, частично оснащенная немецким оружием, обучаемая немецкими инструкторами. Это при том, что англичане (вот сюр!) как-то умудряются сохранять с Турцией дипломатические отношения, несмотря на Ирак, а США вообще не имели повода к ссоре – в общем, узелок на юге завязывается дай боже! Но из Проливов теперь мы черта с два уйдем, вот только что с миллионным населением Стамбула делать?

А по Африке браво идут итальянцы. Причем их продвижение сдерживается не столько сопротивлением малочисленных английских войск, сколько нездоровым климатом и тропическими болезнями, а эта проблема, как утверждают знающие люди, того же масштаба, что для вермахта русская зима при отсутствии теплой одежды. Дошло даже до ссоры Муссолини с Гитлером: дуче требовал от друга-фюрера резко увеличить поставки медикаментов, поскольку итальянская фармацевтика не справляется, бесноватый же в ответ потребовал, как обычно, итальянские дивизии на Восточный фронт. Пока не договорились.

В Португалии ленивые перепихалочки-потягушечки вроде одиннадцатого сражения при Изонцо той, прошлой войны. Хотя больше похоже, что испанцы просто не хотят сбрасывать американцев в море, опасаясь после оказаться на Восточном фронте, штатовцы же не имеют достаточно сил и снабжения, совсем как у Анцио в нашей истории: «Вместо бешеной дикой кошки мы выбросили на вражеский берег полудохлого кита». Аналогично и в Марокко, куда отступили американцы из Северной Африки, любезно уступив англичанам восточный участок от Туниса до Суэца – поскольку против воюет не Роммель, а опять же испанцы, идет вялотекущая война, где стычка патрулей – уже событие.

А вот ничего похожего на Сицилию, высадку в Италии и выход ее из войны, в этой истории нет и не предвидится. Хотя «эластичность» явно присутствует, какой-то непонятный механизм влияния параллельных реальностей друг на друга. В битве у Сокотры адмирал Бергамини погиб в тот же самый день, 9 сентября 1943, когда в нашей истории немецкая планирующая бомба пустила на дно его флагман «Рому» в Средиземном море – ну что ж, всё же есть разница: погибнуть адмиралом победившей эскадры от едва ли не последнего вражеского снаряда – или умереть капитулянтом, идущим сдаваться победителю. Само же сражения с точки зрения военно-морского искусства интереса не представляло – при том соотношении сил итальянцам достаточно было не наделать явных ошибок, чтобы не проиграть. Они и не сделали. Так что в анналы истории вошло небывалое – первая и пока что единственная победа итальянского флота. Не везет англичанам, и американцам тоже – вообще, странно, если в партии СССР – Германия на море атомарина – это всё равно что лишний ферзь на доске, то какая бешеная муха укусила немцев, а теперь еще итальянцев, что у них над англо-американцами пошли победы не только на суше, но и на море?

– Немцы – это враг еще сильный и опасный, боже упаси к ним с шапкозакидательством, – сказал Кириллов. – Вот выходит, что и ваша лодка из будущего не со всяким их кораблем справиться может. А если таких «двадцать первых» завтра выйдут в море десятки? К вам, товарищ Лазарев, претензий нет, но чем прикажете обороняться, когда такое случится? А у немцев еще и крупные корабли остались, причем ожидаются именно здесь, на Севере. Вот, полюбуйтесь!

Читаю. Ну что ж, вот и у «Воронежа» появились настоящие цели. Линкор «Гнейзенау» закончил ремонт и курс боевой подготовки, и в самом скором времени ожидается его переход с Балтики в Норвегию. Причем в процессе его довооружили до уровня «мини-Тирпица», вместо трехорудийных башен с 280-миллиметровыми пушками, как на «Шарнгорсте», поставили три двухорудийные, но с 380-миллиметровыми орудиями, как у «Тирпица». Быстроходный линкор с хорошим бронированием и скоростью тридцать один узел, в бою вполне может сделать англичанина типа «король», хотя против «Нью-Джерси» пожалуй, будет слабоват один на один. Причем придет он не один, тяжелый крейсер «Зейдлиц», однотипный с «Хиппером» и «Эйгеном», потопленными нами, в нашей истории так и остался не достроен, хотя еще в мае сорок второго был почти готов: корпус, машины, котлы, надстройки, труба, башни главного калибра – оставалось поставить лишь зенитки, мачты, катапульту для бортового самолета, средства связи и приборы управления огнем. Затем с чего-то решили переделывать его в авианосец, хотя проект был откровенно слабый: на сундуке в шестнадцать тысяч тонн иметь авиагруппу в восемнадцать машин, да у американцев в полтора раза меньшие «индепенденсы» несли тридцать самолетов! Начали что-то делать, очень неспешно, осенью сорок второго, затем был «новогодний бой», после чего надводные корабли окончательно вышли из фавора у Гитлера, и работы на полуразобранном крейсере остановили совсем – до сорок пятого, когда его взорвали и затопили в Кенигсберге. Наши подняли в сорок седьмом и в Ленинграде разделали на металл. В этой истории военно-морская истерика у фюрера случилась раньше, как раз в октябре сорок второго, когда «Тирпиц» вместе с эскадрой попал под наши, К-25, торпеды, но дала совершенно неожиданный результат. Относительно «Зейдлица»: во-первых, разделочные работы на нем даже не успели начаться, а во-вторых, Гиммлер, оказавшийся во главе ваффенмарине СС, то ли решил оставить всё, как есть, то ли по-бухгалтерски посчитал, что достройка в прежнем виде обойдется казне много дешевле, чем перестройка невесть во что, то ли кто-то умный ему подсказал, что совершенно незачем делать из отличного крейсера плохой авианосец – но «Зейдлиц» вошел в строй в первоначальном виде в апреле этого года, и теперь, завершив курс БП, готов сопровождать «Гнейзенау».

В Норвегию, значит, нацелились, на наши северные конвои? Ну что ж, овечки, волк проголодался – надеюсь, вы сами нырять еще не научились на двести метров, где наши торпеды не достают. Так нырнете – и будет наконец на счету «Воронежа» вражеский линкор, потопленный единолично – «Тирпиц», нами битый, англичане затопили, «Айову» немцы добивали. Крейсеров в списке уже целых шесть: «Хиппер», «Эйген», «Кельн», «Нюрнберг», «Лютцов», «Шеер» – да еще американец и испанец, но «вас там нэ было, товарищ Лазарэв, понятно?» Ну, а «Зейдлиц» на закуску пойдет.

Мы готовы, как пионеры. Корабль в порядке, экипаж в норме и отдохнул, боекомплект полный, все запасы приняты. Даже с дистиллированной водой вопрос решили, товарищ Сирый говорит, качеством удовлетворен.

– Стараемся, товарищ Лазарев, вы только нас не подведите. Похоже, будет у вас до «Гнейзенау», которого пока в Норвегии все же нет, еще один поход. С политической целью, отчего и говорю сейчас это вам я, а не комфлота.

С политической – значит, опять союзнички?

– Кого топим, где и когда?

Отказаться и мысли нет – товарищ Сталин таких шуток не понимает. Да и мне лично любить американцев ну совершенно не с чего!

– А вот с тем, кого, пока вопрос. Может, и в самом деле немцы? А может, союзники воду мутят.

Ситуация оказалась интересной. Если на маршруте Рейкъявик – Мурманск потерь не было уже давно, то по пути к Исландии, месту сбора северных конвоев, уже два наших транспорта с ценным грузом, оплаченным нашим золотом, были потоплены «неизвестными» подлодками. Американцы кивают на немцев, однако, во-первых, их действия по охране наших судов в тех конкретных случаях были немного странными – вроде опыта уже должны набраться. А во-вторых, весьма правдоподобным казалось, что кто-то умный за океаном не желает роста нашей промышленной мощи или, что хуже, просчитал, зачем нам весьма специфическое оборудование, заказанное у тех же фирм, которые обслуживают и «Манхеттен» (а других изготовителей просто нет). Открыто отказываться янки не захотели – и чтобы не привлекать нашего внимания, и бизнес – дело святое – ну а за «немецкие» субмарины мы не отвечаем, и все концы в воду.

– У вас, товарищ Лазарев, будет задача минимум и максимум. Первое – это установить достоверно, кто охотится на наши суда. Даже если товарищ Сталин сможет уверенно сказать это их президенту – это, поверьте, очень много. Ну, а второе, понятно – это не допустить. Скоро ожидается отправка из Нью-Йорка очередной партии… В общем, если мы правы в своих предположениях, то американцы категорически не захотят, чтобы этот транспорт дошел. Вот и проверим – у вас же есть опыт сопровождения ценных грузов. Приказ вы получите как положено, по линии флота, с конкретной датой – но я ставлю вам задачу сейчас, подумайте пока над ее выполнением. И ждите приказа.

Капитан Юрий Смоленцев, «Брюс».

20 сентября 1943 года, Варшава, берег Вислы

Радует душу вид вражеского города после ядерного удара!

Нет, «Гранит» по нему не применяли. Но на снимках с воздуха днем Варшава сейчас – ну чистая Хиросима: почти ровное место, где среди груд битой щебенки нельзя определить место бывших улиц. А если посчитать суммарный вес боеприпасов, что туда выпустили и скинули немцы, то счет точно пойдет на килотонны. И еще боевой химией травили, то есть налицо заражение местности посредством ОМП.

Варшавское восстание здесь началось на год раньше. Но, как и там, в строгом соответствии с нашим выходом на границу. И глава тот же – генерал «Бур» Коморовский, назначенный Черчиллем как раз к началу (как и там), что наводит на мысли о главном режиссере этого действа. И штамп, но правда: «Англичанка гадит, чтобы не пустить русских в Европу». А суверенная прозападная Польша – от нас санитарный кордон.

Вот только дальше всё пошло не так. Если в знакомой нам истории из всего штаба повстанцев, всех этих «полковников», «майоров», «капитанов» армии несуществующего польского государства, погибли двое, а прочие, цивилизованно сдавшись в плен, дожили до конца войны, не сильно пострадав и отощав, то здесь Коморовский по радио объявил Сталина и Гитлера одинаково преступниками, виновными в бедах польского народа и должными предстать перед международным судом (а еще потребовал в компенсацию границу по Днепру и Восточную Пруссию с Кенигсбергом). После чего взбешенный Гитлер двинул на Варшаву танковый корпус СС с приказом пленных не брать.

И если в иной истории АК (Армия Крайова) действительно иногда постреливала в немцев из леса, то здесь она, вспомнив Пилсудского, в ту войну создавшего под крылом австро-венгерцев собственную вооруженную силу, чтобы после послать бывших хозяев подальше, приняла самое активное участие в формировании карательных частей для «крессов всходних», то есть для нашей Белоруссии и Украины. И именно эти каратели из зондеркоманд, будучи хоть как-то организованы и вооружены, составили главную силу восстания: «Немцы войну проиграли, русские нас повесят, Англия, спаси!» А «людовцы» (польские коммунисты) в Варшаве объявлены вне закона как русские шпионы, их ловят и расстреливают. Такая вот война белых и красных в осажденном городе. А немцы, не разбирая, мешают с землей всех. Интересно, будет ли здесь что-то после войны, или проще город на новом месте отстроить, а здесь, как в темные века, посыпать солью и объявить: «Быть сему месту навеки мертвым и бесплодным»?

На Варшаву мне… не то чтобы совсем пофиг, всё ж красивый город был еще четыре года назад. Но я здесь не жил, родных-друзей не имею, к моему Отечеству территория не относится – конкретно же про Варшаву, кроме заученной на сейчас тактической обстановки, помню из прежней жизни, что ее брал штурмом Суворов в 1794 году, когда давил восстание Костюшко, и что поэт Юлиан Тувим, в тридцать девятом убегая от немцев, где-то закопал весь свой архив и после войны уже долго его искал, да так и не нашел.

И если в иной истории Варшава даже после восстания выглядела как развалины (видел фотки на компе Сан Саныча), то теперь ну просто Хиросима, где всё сровняли с землей. Не хочется думать, что стало с населением, там же миллион был еще недавно – говорят, что выжившие прячутся в подземельях, там не только канализация, но и подвалы, какие-то подземные ходы еще со средневековых времен. Чем кормятся, знает лишь господь бог. Ночами наши У-2 сбрасывают контейнеры с «гуманитарной помощью» – аковцы, конечно, сволочь, но если они немцев чуть убавят, это вполне стоит лишнего мешка трофейных патронов, порции сухарей и ящика американской тушенки. По ночам обитатели подземелий выползают из своих нор, зато днем немцы хозяйничают на поверхности; хотя по рассказам местных, есть районы, куда каратели и при свете не суются – руины еще стреляют.

В том, что немцам не удалось еще зачистить Варшаву, как Брестскую крепость, хотя с начала восстания прошло уже скоро два месяца, наша заслуга. Сначала фрицы должны были убрать из города танкистов СС и кадровые пехотные дивизии, чтобы замедлить наше наступление к Висле – и как в иной истории, бросить против повстанцев «полицейские» части из самой разной швали, уголовников со всей Европы, красновцев, прибалтов, бандеровцев, банду Каминского и еще черт знает кого качеством пониже. Когда же наши взяли Прагу, восточное предместье за Вислой, фрицам в Варшаве резко поплохело тоже – потому что скопления войск и техники, проводящих зачистку, хорошо накрывала наша артиллерия и штурмовики, а с варшавских ближних аэродромов немцев выкурили, теперь люфты появлялись в небе очень редко, стараясь сбросить бомбы – и сразу же наутек. Но и наши не переправлялись на тот берег – наверное, потому, что Сталин знал от нас, чем это кончилось в той истории фактической изменой крайовцев. Ну, а как нас здесь встретят бывшие каратели, которым от нас обещана виселица за сожженные ими хатыни, было очевидно. Тогда фронт стоял на Висле почти полгода, до января сорок пятого – похоже, к этому дело шло и здесь.

Вот только мы идем на тот берег сейчас. Как сказал нам Гаврилов, а ему кэп – приказ лично от Сталина. Тихо-мирно и без особого шума обеспечить эвакуацию кого-то. Подробностей не сообщили, что, мягко скажем, странно. Понимаю – секретность, но должны же мы хотя бы знать число эвакуируемых, их возраст и физические данные! Если человек сам идти и плыть может – это одно, а если неходячий – совсем другое. Хотя после того, что в Варшаве творится, вполне могут быть и раненые, и истощенные, и прямо из немецкого застенка, так что рассчитываем на худшее, что как мешки придется тащить.

Кэпа здесь нет, он нынче большой человек, в Москве сидит, и имеет все шансы еще до победы получить контр-адмиральские погоны и все лавры незабвенного Лисова – наверное, лишь лет через двадцать, когда сам стану аналогом бушковской пираньи, сравнивать с тем героем Конюшевского перестану. Старший здесь от нас подпол Гаврилов (а ведь всего год с лишним, как мы сюда провалились, всего лишь старлеем был), но он тоже заматерел, с нами не идет, а сидит в штабе: если что, и штурмовая авиация, и артиллерия быстро нас поддержат. Но лучше обойтись без этого – ладно, артиллеристы наловчились, «огневым валом», когда разрывы не просто в ста шагах впереди нашей атакующей цепи, но и смещаются вперед вместе с ней, а вот «горбатые», да еще ночью, запросто долбанут с точностью плюс-минус метров двести – триста! И под такое задание выделят наверняка не звено, а не меньше эскадрильи, и скорее всего, с напалмом, а не с фугасками, чтобы по площади, в темноте, по плохо видимой цели. Лично я хотел бы в этот момент уже плыть со всей дури к нашему берегу, и не ближе, чем в двух метрах от поверхности – потому что напалм местного разлива не хуже, чем был в двадцать первом веке, липнет ко всему, как клей, горит даже без воздуха, а от тушения водой взрывается. Слава богу, у фрицев пока такого нет.

Я и Валька верхом едем на двух «миногах», а Влад, Рябой и шесть «пираний» за нами плывут. Совместными усилиями тянем под водой груз – тюк со свернутой надувной лодкой и к ней подвесной мотор. Это сверх всякого стреляющего-взрывающегося, что берем с собой обычно. Навигация самая простая: курс по компасу, время по часам, скорость течения известна (сам замерял), значит, зная секунды в пути, легко посчитать метры, насколько нас снесет в параллель от точки, визированной на том берегу по курсу в момент старта. Ну, плюс-минус чуть-чуть, с этим разберемся.

Вот прилетит сейчас шальной снаряд, по закону подлости – и всплывем глушеной рыбой. Так война, здесь к этому относятся философски – тем более когда знаешь, что второго снаряда уже не будет. Поскольку высоко в ночном небе, как сказал Гаврилов, кружится наш корректировщик и артиллеристы готовы, ждут целеуказания, так что на каждый выстрел с немецкого берега прицельно полетят уже наши снаряды. А от артиллерийских дуэлей наши уже успели немцев отучить, по крайней мере по Праге фрицы считанные разы стреляли за то время, пока мы здесь. Год уже не сорок первый, а шальная пуля – не снайперская. И если не можешь предотвратить, то лучше о том и не думать. Плывем…

Цель наша – бывший речной порт, отсюда повстанцев в самом начале выбили, потому все вчистую не разнесли. Сперва не успели, а после стало незачем. Но бой был хорош, у берега сплошь полузатопленные суда, пароходы и баржи, хотя вон та пара лоханок, похоже, не сильно пострадала. И просто уйма непросматриваемых мест в этом лабиринте мертвого железа! Ну, с богом!

Вылезли удачно. Впрочем, сплошной обороны у немцев здесь не было и быть не могло, ну не знали еще в это время ПДСС, всякие там «люди-лягушки Боргезе» были очень большой экзотикой. И потому немецкие позиции со стороны Вислы были заточены против десанта на плавсредствах – «шверпункт» слева, метрах в четырехстах, пара дотов, батарея 75-миллиметровых, взвод зенитных эрликонов, от двух взводов до роты пехоты – и всё это траншеями окопано и колючей проволокой оплетено, такая же мини-крепость справа, в развалинах ТЭЦ, чуть подальше: лодки заметят, встретят огнем, устроят кровавую баню. На километр вглубь – вторая линия обороны, она же блокадная со стороны города, то есть фронтом в обе стороны. Там войск побольше, но нам туда сейчас не надо. Как раз здесь на берег выходит канализационный коллектор, по которому можно пройти далеко под город и выйти где-то там. Надеюсь, что за несколько недель внутри всё уже вытекло и промылось дождем – впрочем, если обойдется, мы туда и не полезем. Ну, почти что.

Потому что основной план предусматривает: по коллектору придут те, кого мы должны сопроводить, мы лишь встретим и обеспечим переправу. Что тоже задача: прежде всего, никто не знает, в каком состоянии входы в коллектор, это на схеме показаны люки здесь и здесь, а если немцы их заделали или взорвали, завалили? Тогда вариант «два»: выход из трубы ниже уровня воды, и это уже будет гемор – там же решетка должна быть? Правда, Рябой клялся, что совсем махонькие накладные зарядики на прутья – остатки прежней роскоши, последние граммы пластида из двадцать первого века – аккуратно и тихо вынесут всё к чертям. Ну, мы-то пройдем, а как «гостей» вытаскивать – очень может быть, в физическом состоянии много хуже среднего? Вот вы бы легко решились, даже при смертельной угрозе, нырять и плыть десять метров по затопленной трубе в темноте? Придется тогда у кого-то из «пираний» позаимствовать акваланг. Аппараты замкнутого цикла, беспузырные, есть пока лишь у нас, попаданцев из будущего – не могут пока здесь сделать автоматику регулировки давления и состава дыхательной смеси. Так и тут ведь тонкости есть, или вы полагаете, зачем и в 2012-м даже в какой-нибудь Хургаде вам не просто вручат акваланг – и ныряй, а в первый раз под воду лишь с опытным инструктором? Есть реальная угроза иначе вытянуть наверх труп, что значит – по своей вине угробить того или тех, за кого просил сам Сталин. Об этом не хочется и думать!

И не потому, что я так НКВД боюсь. А оттого, что случай, когда товарищ Сталин просит, уж точно не «Пиранья и золото олигархов» из какого-то романа Бушкова – даже демократы-либерасты не заикались, что Иосиф Виссарионович служил кому-то или чему-то кроме Державы, в отличие от кое-кого из последующих наших правителей. Потому не выполнить его приказ – значит всю страну и народ подвести. А фашистам тогда выйдет помощь? Не дождетесь – сработаем на совесть, как в песне, где «победа становилась личным делом».

Осматриваемся. Здесь могут быть немецкие патрули и скрытые посты-секреты. Но смотреть они должны больше не на реку, а в сторону города, с воды ждут исключительно плавсредства, заметят издали даже в темноте, ракеты взлетают с интервалом в минуту. Солнце село недавно, но темнеет быстро, это не север, так что наши ПНВ – ох, что будет, когда они, взятые еще из той, прежней жизни, сдохнут? – это большое наше преимущество, как и рации с гарнитурами. Не у всех, но хотя бы у тех, кто из будущего. Здесь ведь привыкли, что если тебя не видно глазом, то не видно никак, а бесшумные засады вообще-то бывают, но только если в них сидят профи, волкодавы-егеря, а это товар редкий, кого им здесь ловить? Нас пока не знают, а варшавских партизан надо ждать у второй, блокадной линии обороны. А если они именно коллектор караулят?..

Паранойя здорово помогает выживанию, так что рассчитываем на план-максимум – у люков засада. Так что выдвигаемся со всей осторожностью, обращая особое внимание прежде всего на те места, где я сам бы разместил «охотников». Место – типичная «промзона», как окраина Питера или Москвы в наши времена: заборы, склады, эстакада – всё в меру порушенное, со следами недавних боев. Какое-то железо валяется, сгоревшие автомобили, еще мусор. Глухие стены и ограды; хорошо хоть, проломы в них тоже в изобилии… В общем, декорация к фильму о конце света. Проходы между складами узкие, темно, без ПНВ ничего не разглядеть. Двери в большинстве выбиты или распахнуты, внутри кое-где попадаются ящики и мешки штабелями, но большинство помещений пустые, всё сколько-то ценное и съедобное, надо полагать, уже оприходовали. Живого никого не нашли, кроме крыс и серого кота, удравшего от нас в темноту, когда мы в тот склад ворвались со всей осторожностью, услышав внутри шорох. Наконец обговоренный спуск в канализацию – самый обычный люк между зданиями. И тут начинается базар-вокзал.

– Движение слева! Машина.

Я и сам слышу шум мотора и вижу мелькнувший свет фар. Быстро расследотачиваемся и укрываемся, разделившись на три тройки, в каждой старший наш (в смысле из будущего), с рацией и «винторезом», у «пираний» АК-42. Вот автомобиль появляется, полуторка «Опель-блиц», останавливается от нас метрах в ста, из кузова шустро выгружается полтора десятка немцев в камуфляже и касках – егеря или эсэс. Разбиваются на четыре тройки и, прижимаясь к стенам, резво выдвигаются в нашем направлении – явно имеют опыт уличных боев. Но вот за неимением ПНВ светят фонариками, что перед нами огромный минус. Отчего часовому курить нельзя категорически – не только из-за демаскировки, но и потому, что от света «ночное зрение» пропадает, так уж наш организм устроен, что глаз адаптируется к темноте где-то за две – три минуты настолько, что в сумерках окружающую обстановку худо-бедно, но можно различить, а вот с огнем вы ничего не увидите в затененной зоне, как и с фонариком вне конуса его света. И могли бы мы хорошо так в кошки-мышки поиграть, как в учебном лагере на Волге в похожем тренировочном городке – такой же кирпичный лабиринт, что день, что ночь, и еще дым, взрывы, и против тебя команда примерно такой же или большей численности. И вот сумели же здесь сделать что-то похожее на пейнтбольный боеприпас из воска с краской, только плохо, что оружие под него не штатное, а также игровое, как помповый короткоствольный дробовик, и дальность стрельбы – метров тридцать; летит и дальше, но хрен попадешь. У нас теперь через это проходят не только осназ, но и морская пехота и инженерно-саперные «бронегрызы» в обязательном порядке, и прочая пехота, прежде всего гвардейская, по возможности – а вот немцы вряд ли такую школу имели, хотя читал, что пейнтбол у них тоже был для обучения диверсантов, в сорок четвертом. Вот только бой не в вакууме проходит – в грузовике четверо остались, водила в кабине, двое с МГ в кузове – страхуют, и один, похоже, офицер – наверное, и рация есть? А опорный пункт в пятистах метрах, на шум боя быстро прибежит еще пара взводов, а еще раньше накроют минометами по корректировке. И даже в самом лучшем случае, перебив всех в лихом бою, нам придется спешно делать ноги через Вислу, и если у нас будет хоть один «двухсотый» или «трехсотый», как его тянуть? А придется, тут писатель Карпов абсолютно прав, есть в разведке такое правило: «Сколько ушло, столько и должно вернуться, а живой или мертвый – дома разберетесь». Так что шуметь придется по полной, у нас тоже связь с нашим берегом есть, и артиллеристы уже, наверное, с натянутыми шнурами у заряженных пушек, вот только о выполнении задания вытащить кого-то отсюда придется забыть.

И вызовет меня после товарищ Сталин, а не меня, так кэпа, а не его, так Лаврентия Палыча – какая разница, если его слова после мне передадут? И спросит: «Как же так вы задание выполнить не могли? Ах, немцы помешали – а вы что, думали, они вам помогать станут? Провалили вы дело очень важное для фронта, и теперь лишние похоронки (ясно, что не одна, а тысячи, если уровень такой), на вашей совести. Так что от меня вам предупреждение – на первый раз, а вот Гитлер бы вас крестом наградил – за помощь».

А потому живите пока. У нас проблемы будут, но вот из вас, фрицы, точно никто живой не ушел бы, а уж офицер в первую очередь, я его прямо отсюда хорошо достану, как и пулеметчиков. Уж очень хорошо стоите – на перекрестке, вам оттуда удобно все направления простреливать, но ведь и всё ответное ваше, а машина не танк, и вы в кузове в полный рост, у вас МГ на зенитном станке, чтобы вертеть было легче. Странно, те, кто к нам бегут, вполне грамотно действуют, а эти как будто непуганые совсем? Но живите, если вам конкретно до нас дела нет и вы мимо пройдете, то мы вас не тронем.

Нет, не получится разойтись. Одна из троек на люк наткнулась, старший тут же что-то заорал, замахал рукой. И остальные подбежали, даже свои сектора не досмотрев. Ей-богу, так толпой и стояли, наверное, с полминуты – и грузовик подъехал, остановился, один из толпы к офицеру с докладом – эх, гранатой бы их всех, но шум! Затем всё же бегло осмотрели ближние склады, даже не обследуя внимательно, просто заглядывая внутрь. И заняли позиции вокруг, причем нацелившись не вовне, а явно карауля тех, кто вылезет из канализации. Внешний периметр обороны, два парных поста, ну и еще пулеметчики могут простреливать и тылы, если развернутся. Да, подвели нас польские товарищи, где-то у них информация течет.

– Движение на реке. Два катера, как наши полуглиссера, на каждом пятеро и пулемет. Встали у баржи сто метров к северу от нашей захоронки.

Доклад от Влада, левофланговая группа. Содержание, вполне оправдывающее многословие. Хотя у нас ларингофоны, не микрофоны (для тех, кто не знает – они реагируют не на звук голоса, а на движение голосовых связок, так что можно хоть про себя сказать, адресат услышит). Ну, а для немцев всё логично, если они задали вопрос – а как вылезшие из коллектора намерены уйти на наш берег? Или лодка спрятана здесь, или придет от нас.

Но это уже по статье «прочие опасности». Разобраться бы пока с этими. Черт, и время же! Сказано, в течение ночи, то есть те, кого мы ждем, вылезти могут в любой момент! Тактически было бы удобно нам бить как раз тогда, у фрицев всё внимание будет отвлечено, не сразу отреагируют на угрозу с тыла, а одна – две секунды, когда против работает группа спецназа – это очень много! Но нельзя: во-первых, тут и гостям может прилететь, если, например, фрицы ломанутся в канализацию, спасаясь от нас, во-вторых, гости напугаются. Как после убедить их, что мы свои, без обмана, пароль есть, так если немцы про операцию узнали, так и про это тоже могли?

Так что начинаем. Тройки Рябого и Влада выдвигаются на исходные, они берут на себя внешние посты. Валька работает по караулящим у люка. Во козлы – кто на одно колено присел, кто в полный рост стоит – думают, что раз темно, то их не видно? Ну, а мои, те, кто на грузовике, метров девяносто – мишень как на полигоне.

Освещение – над Вислой иногда взлетают ракеты. Ночь облачная, если луна и есть, то не видна. Отдаленная редкая стрельба, как на фронте бывает. И шестнадцать немцев в сотне метров от меня. Которые все сейчас должны сдохнуть, иначе у нас задание сорвется.

Что за?.. Какая-то возня и шорох в секторе Влада. А условленного щелчка «готов» еще не было! Неужели наших обнаружили, тогда отчего окрика нет?

– Эй, что там? – голос от машины.

– Кот, господин лейтенант, – ответ с поста. По-русски, блин! Так это не немцы совсем! Знаю, что на подавление восстания Гитлер бросил и красновцев, и бригаду Каминского, и еще кого-то, кому наш плен точно не грозит. Нет, мы не звери, и знаем, что в этой истории, как и в нашей, в каждой немецкой дивизии до десяти процентов личного состава – всякие там тыловые-нестроевые, это вполне официально, по их уставу, «хиви», мобилизованные из гражданских и даже из бывших пленных. И что пленные нередко соглашаются, надеясь при случае назад к нашим или партизанам – так что особо приказано таких не стрелять на месте, а сдавать в СМЕРШ для разбирательства; причем после проверки бывает, что их ставят в строй той же самой части, что их захватила, ну а дальше смотрят, как в первом бою себя поведут – если хорошо, то никто их в дальнейшем ни в чем не попрекнет; ну, а если плохо, то варианты от штрафной роты до немедленного расстрела. Но это лишь «хиви», обозники и тому подобное, любой же русскоязычный, взятый с оружием в руках, живет лишь до ближайшей стенки, без всяких альтернатив. Потому такие кадры считаются у фрицев за самых надежных, есть даже данные, что из них формируются немецкие «заградотряды», поскольку полевая жандармерия уже не справляется. Пока против французов и прочих европейцев – чтобы «русиш унтерменш» расстреливали истинных арийцев, считается не комильфо. Вот будет юмор, если эта мразь окажется здесь последними защитниками рейхстага, когда сами немцы уже разбегутся или сдадутся в плен!

Щелчок в наушнике! Еще один! И голос Влада: «Порядок, готовы оба!» Через секунду доклад Рябого: «Порядок, оба!» Нет, я не зевал, а мгновенно ситуацию просек. Если обе внешних пары удалось снять незаметно для остальных, значит, имеет смысл нашим подтянуться, тогда по фрицам будут работать не две снайперки, а четыре. Ну а «пираньи» с АК играют роль массовки-подстраховки, если что-то резко пойдет не так. Нам шуметь нельзя, ведь после еще с катерами разбираться. Осталось двенадцать мишеней, причем в большинстве ростовых. Укрылись бы внутри здания, у нас было бы куда больше проблем – хотя, если сдвинуть ПНВ, не разобрать ничего, а вот выбегая наружу, вы бы в дверях толпились и хоть секунду бы теряли. Как машина стоит – ясно, только люк откроется и вылезут, сразу фарами ослепить и: «Всем стоять, руки вверх!» Вот только мы вашем плане не были предусмотрены.

А коту тому я бы банки тушенки не пожалел – в награду. Удачно внимание отвлек, ведь тела бесшумно не падают, даже если пуля в голову. Но прокатило для остальных – гоняли кота, всё равно ведь не разглядишь. И мышление у вас уже немецкое, от тех, кто вас муштровал: сказано «кот» – и всё ясно, ну а я бы сразу задумался, а от кого кот убегал, кто его спугнул? Но вы же каратели, не диверсы, опыт ваш против слабого, не встречались вы с подобными нам.

Снова щелчки – Рябой и Влад позиции заняли, цели видят, готовы. Распределяем, кто и кого. И поехали!

Офицер умер первым. У пулеметчиков, наверное, был шанс – сразу падать на дно кузова и не отсвечивать, но что должен делать обученный солдат при внезапной угрозе? Правильно, хвататься за оружие и изготавливаться к бою! Но неудачно у вас пулемет поставлен – чтобы стрелять из него, надо в кузове встать в полный рост, ничем не укрываясь – и это всего в девяноста метрах от снайпера! Самоубийцы. И не успеете вы сообразить, что происходит, оценить опасность – ну не работали в эту войну снайперы ночью! – если у меня интервал между выстрелами меньше секунды. А пуля «винтореза» даже при попадании в корпус, за счет большого калибра и бронебойного сердечника, дает эффект как слонобойный штуцер – то есть пациент валится на месте, и лишь после будут разбираться, он еще или уже – в смысле, еще жив или уже хоронить.

Водила не придумал ничего лучше, чем врубить фары! Услышал что-то из кузова, принял за команду? Сам нырнуть за мотор не успел, я его достал сквозь стекло. А что у люка творится? Из восьмерых шестеро лежат гарантированно, а вот те двое мне очень не нравятся. Ночь – наш лучший союзник, ну что будет делать обычный солдат этой войны, когда рядом падают товарищи, а откуда угроза, не видно, и приказа офицера нет? Укрыться, изготовиться к бою. Ну а куда стрелять, если цели не видно и даже примерно не понять, откуда прилетело, где враг? Впрочем, если бы кто-то выстрелить и успел, что бы это изменило? Что бы подумал комендант «опорного пункта», услышав не шум боя, а несколько одиночных выстрелов и зная, что там работает «спецназ»? Вряд ли решил, что там нужна помощь, и уж точно не приказал бы стрелять из минометов, не зная, что там произошло. А вот вызвать по рации… Черт, есть она в машине или нет? Хотя если они ждали на своей территории нескольких партизан, оперсвязи у группы захвата могло и не быть, рассчитывали справиться сами.

Ну вот, накаркал. Один из лежащих приподнимается и стреляет, у него винтарь, не МР. Что он увидел, неизвестно, и больше ничего не увидит, потому что по нему кроме меня отработали еще двое. А вот последний ползет, пытаясь удалиться от света фар, в тени между складами вскакивает и бежит – ага, как раз на тройку Рябого! Едва успеваю приказать им этого живым! Через десяток секунд доклад – взяли, чисто. «Валька, контроль, Влад, прикрываешь!»

Вижу, у «Опеля» появляются тени, одна метнулась в кузов, вторая распахивает дверь кабины, выпадает водила. Чисто, и рации нет. Свет вырубите! Фары гаснут, но я в ПНВ вижу, как три тени бегут к валяющимся у люка. Короткая возня, там двое еще живы, добили, все равно «тяжелые», интереса не представляют, даже как «языки». Избавляем тушки от «зольдбухов» и оружия, затаскиваем в ближний склад, закрываем дверь, и Рябой ставит на нее взрывающийся сюрприз. Зачем было стараться? Так стреляли же… А вдруг на шум еще одна группа от фрицев прибежит разбираться, и это будут настоящие егеря-волкодавы. А нам от этого люка отойти нельзя, надеюсь, что не слишком нашумели, чтобы полный переполох. И если фрицевская спецура увидит на земле следы волочения тушек и откроет дверь – уж Рябой постарался, там между складами всё должно вымести как картечью, ну а если ночью никто не придет, так ведь завтра утром пропавшую группу будут искать – и тоже двери откроют. Ну и конечно, тройка Вальки бдит с ПНВ и «винторезами», Рябой держит люк – кстати, не факт, что гости оттуда будут дружественны, если у них кто-то гнилой, то и аковцы могут пожаловать, для которых одинаково, что мы, что немчура. Ну, а я и Влад, отдав свои «винторезы» валькиной группе, поговорим сейчас с пленным – вот интересно, что за персонаж нам попался на этот раз?

Нет, ну что стоило бы немчуре послать своих солдат, было бы тогда на моем боевом счету триста два! Фрицы иные даже уважения заслуживают, как тот горный егерь в Петсамо (враг, но ведь честно служил своему отечеству, странно было бы иное), хотя конечно, убил я его после – без кровожадности, исключительно целесообразность, нельзя таких врагов оставлять живыми. Этот же экземпляр даже не заслуживал, чтобы я его в свой счет занес – всё равно, что раздавленных клопов и тараканов учитывать.

Фамилия – Пыжиков, как у гриновского антигероя (читал у классика «Алых парусов» – что-то там про пошлость и мещанство). Сначала, приняв нас за панов, держался нагло; когда же понял, что мы советские, чуть в штаны не напустил (и его речь из брани и угроз сразу сменилась на размазывание соплей). И такие сейчас в СС служат, надежда и опора фюрера – ты как туда попал, урод?

Да как попал – обыкновенно. Жил в городке Локоть под Брянском такой Степка Пыжиков, работал в каких-то мастерских, беспартийный, не судимый, «как все». Сорок первый, наши отступают, и немцы, заняв территорию, чтобы не отвлекать своих солдат на охрану тыла, учредили там нечто вроде самоуправления (тут больше подошло бы слово из конца века «бантустан») – вы сдаете нам налоги, прежде всего сельхозпродуктами, и обеспечиваете порядок на территории, а мы – пока – не будем вас убивать и грабить. Причем во главе этой «локотской республики» встали бывшие советские же шишки районного масштаба, в том числе и коммунисты – председатель колхоза, предрайисполкома, главбух потребсоюза, и прочая и прочая.

– Все пошли, и я пошел, гражданин начальник. Видели, что за немцем сила – а жить-то надо? А так как без строгости нельзя, да и платили за вооруженную службу больше, то я и пошел… Бандитов всяких ловили, которые по лесам прятались, вместо того чтобы покориться. Хотели, чтобы порядок был, ну и себе обустроиться, конечно. А как ваши наступать начали, мы с немцами ушли – куда нам иначе? А немцы кормить за так не хотят, или за службу, или самих… Но на фронте не были, только бандитов по лесам…

Бандиты – это наши, советские партизаны. Кто ваш фашистский порядок не принял, в леса ушел – и с кем вы воевали, за фрицевские подачки. Ваши наступали, стало быть, ты советских за своих уже не считаешь, вот только и для немецких хозяев вы не ровня, а лишь для грязной работы: «Выбирайте – или карателями, или рабами». Ну а дальше из этой локотской сволоты сформировали то ли дивизию, то ли усиленную бригаду СС, под командой бригаденфюрера Каминского (и какой идиот эту сволочь, арестованную в 1937-м, по амнистии выпустил?), и эта банда в Белоруссии зверствовала так, что чины вермахта брезгливо морщились – мол, ну что вы ждете от славянских дикарей? А затем давила Варшаву, что в нашей истории, что в этой – причем у нас Каминского после судили и расстреляли сами немцы с формулировкой «за излишнюю жестокость», – это как надо было постараться, чтобы в СС решили, что это уже перебор и надо фасад почистить? Ну, а ты сдохнешь здесь и сейчас, жаль, что быстро!

Легко сворачиваю Пыжикову шею – не захотелось даже нож об него марать. А ведь если бы не война, прожил бы ты так советским гражданином, семью бы завел, детей вырастил… и сколько же в тылу осталось таких, которые пока не проявились, маскируясь под порядочных людей, возможно, всю жизнь?

Хотя с другой стороны… Вот я точно в своей постели не помру – по крайней мере, вероятность этого куда меньше, чем у простого рабоче-крестьянина. Так ведь не каждому такое дано – что там Гумилев говорил о пассионарности, как о мерке между «за идею» и «самому обустроиться»? Между теми, кто драться будет за то, что ему дорого, и теми, кто согнется, лишь бы не тронули? Так выходит, что совокупная пассионарность нации есть ценнейший ресурс?

И тут я поверил, что Германию мы сумеем в этой истории и завоевать, и присоединить. Когда пассионарных выбьем и лишь такие в большинстве и останутся. Пусть обустраиваются под нашей властью и делают, что мы укажем. Если у них через шестьдесят лет будет всеобщая толерантность, гей-парады и толпы туркоарабов на улицах, значит, сломалась ваша пассионарность безвозвратно в этой войне, не сумели вы возместить ущерб. Ну, а в этой истории ваши потери побольше, и ведь пассионарии гибнут первыми!

Жаль, что сдох быстро и легко. Поскольку эсэсовец – это сволочь по определению, если только не штандартенфюрер Штирлиц. Кстати, к тому знаменитому сериалу лично у меня отношение двоякое – и снят талантливо, хорош, но именно после него у нас стали считать эсэсовцев людьми, а до того слово «фашист» считалось самым страшным оскорблением, за которое сразу в морду.

А военных сведений от него мы почти не получили, кроме чего-то малого по составу, дислокации и командирам его банды; ну и того, что их послали ловить «коммунистических партизан».

Значит, людовцы? Крайовцев бы никто коммунистами не назвал, ну а против нас сил бы бросили побольше. Хотя наши уже приучили фрицев в Варшаве: соберетесь вместе в большом числе – получаете артналет. Да и повстанцы действуют давно уже не батальонами и ротами, а максимум десятком голов, а часто и того меньше. Интересно, а Коморовский живой еще? Вот бы поймать! И после не к стенке – по большому счету нам он вреда не принес – а самим полякам отдать, чтобы повесили за всю эту авантюру. Или у них и должно быдло бессловесно умирать, когда паны пируют?

И тут настороженным ухом слышу слабый металлический лязг. Кто-то очень осторожно снизу пытается открыть люк. Мы уже готовы, смотрим – если гости недружественные, ведь так просто сначала положить тех, кто вылезет, а затем кинуть вниз гранату – что, не попаду отсюда «лимонкой» в открытый люк?! Не смешите! А если те, кого мы ждем, то после нам по сто грамм поставьте, поскольку фрицы сделали бы с вами то же самое (кто за фюрера воюет, тот для меня фриц, и баста! Но в свой счет этого клопа я всё равно писать не буду).

Вылезают двое, с автоматами – у одного МР-40, у второго наш ППС. Крутят головами, пытаясь что-то разглядеть в темноте. От люка не отходят – чтобы в случае чего сразу нырнуть назад.

– Эй! – окликаю я. – Москва.

– Модлин! – приходит ответ через секунду. Пароль и отзыв правильные. Один встает и идет в направлении, где слышал мой голос. И едва он делает первый шаг, я понимаю, что это не фриц. Ну значит, те, кого мы ждали! Как я это понял? А вы представляете, как пахнет бомж, неделю живущий в канализации? Не надо быть собакой, чтобы почуять шагов за десять – и это не в обиду вам, мужики, я ж всё понимаю, каково вам пришлось, а констатация факта, что немцы бы себя до такого состояния доводить точно не стали. Ну ничего, через пару часов будем у наших, а там вас в баньку первым делом.

Он доходит до стены, вглядывается в темноту. А я рядом, присев и собравшись в комок – метод маскировки, известный еще японским ниндзя: наш глаз легко схватывает знакомые очертания и силуэты, а что-то бесформенное у самой земли, едва видное во тьме, человеком быть не может. Ну не люблю я быть на прицеле, а если палец на спуске дрогнет, или нервы у кого-то? Потому, когда он поворачивается ко мне спиной, встаю и хлопаю его по плечу сзади.

– Осназ Красной Армии. Кто вы? Назовитесь.

Он вздрагивает, но не пытается направить на меня МР – опытный, значит, понимает, что, будь я врагом, сделал бы сейчас с ним, что угодно, хоть убил бы, хоть взял живым. Отвечает:

– Поручик Вихор. Гвардия Людова.

Вихор – «вихрь», поручик – отчего не майор? Точно, коммунисты – в Армию Людову еще не переименовались. Он достаточно ясно говорит по-русски, так что обхожусь без помощи Кости Мазура, взятого за переводчика. Ладно.

– Давай в помещение, обсудим. И товарища позови.

Оказывается, их не двое, а шестеро, остальные внизу ждали, пока эта пара на разведку. Вылезают – и две бабы, что ли? При ближнем рассмотрении оказались и в самом деле две женщины. Одна постарше, без оружия на виду, вторая – молодая брюнетка, пожалуй, красивая, если ее отмыть, и боевая – на плече висит «стэн», одета в комбез и высокие ботинки, по поведению тот же типаж, что наша Анечка – ну значит, бегать и стрелять может, не сильно нас стесняя; а вот у старшей, похоже, никакой боевой выучки нет – какая-нибудь коммунистка-вождь вроде Ванды Василевской? У одного из мужчин тоже «стэн», второй в возрасте и безоружен, зато тащит большую канистру.

– Воды набрать. Давно не видели чистой.

Ну да, водопровод давно разбили, у Вислы немцы. То есть с нами идут не все, кто-то назад?

– Они, – Вихор кивает на женщин, затем смотрит на пожилого мужчину с канистрой и что-то говорит по-польски, я разбираю лишь «пане учитель». Тот отвечает с явным отказом. Мазур переводит:

– Я разделю с моей Варшавой ее судьбу. Чем жить приживалой и умереть после под русским забором. Я поляк, а не русский, им и останусь.

Я пожимаю плечами: если хочешь, оставайся, не неволим. Вот только будут ли здесь живые, когда мы форсируем Вислу – через месяц, два, а может, и вообще зимой? Если у нас приказ касаемо лишь этих двух женщин, ну значит, они сейчас наш ценный груз.

Едим напоследок – сало, хлеб, галеты, шоколад. Конечно, делимся с гостями. И тут откуда-то появляется всё тот же серый кот. Убедившись, что никто не будет в него ни стрелять, ни кидать опасные предметы, подходит к доске, служащей нам столом, и мяукает. Кидаю ему кусочек сала – заслужил, усатый, я свое слово помню. Кот съедает сало, затем подходит ко мне и трется об ногу. Ну отчего часто кошки видят во мне своего? Дома у меня был когда-то такой большой, персиковый – ну целый воротник, а не котяра! А собаки отвечают полной антивзаимностью… В нашем деле лучше было бы наоборот. Опускаю руку, глажу кота – вспомни уж былое, если ты был домашний! Кот мурчит и хочет запрыгнуть мне на плечо – эй, а что я с этим приобретением буду делать?

– Позвольте мне, – старшая из женщин ловко забирает у меня кота. – Пане офицер, а можно? – и прижимает зверька к груди. Кот шипит, ему не нравится.

А в принципе, чем хвостатый помешает? Однако интересно, вот никогда бы не сказала старая коммунистка: «Пане офицер»… Кто же ты, если за тебя сам Сталин? Или брюнетка главная? Не похоже, и смотрит на меня настороженно, даже чуть враждебно, неужели из АК или среди людовцев тоже есть за «от можа до можа»? А старшая просто смертельно устала – что угодно, лишь скорее! И на родственниц не похожи, и на сколько-нибудь близких людей.

Ладно, после над этой загадкой думать буду! Сейчас без шума выдвигаемся к берегу. Нам еще надо немецкие катера убрать.

Поначалу всё шло, как задумано. На исходную вышли без помех – кто бы мог нас тут обнаружить? – впереди мы, четверо «ночных снайперов» и двое «пираний» для подстраховки, шагах в ста позади все остальные – раз нашей подготовки у них нет, могут и нашуметь, а слышно ночью у воды далеко. Если бы немцы на катерах забились в щель между полузатопленными баржами, мы бы их так легко не достали. Но ведь фрицам тоже надо было видеть всю картину, и потому они приткнулись к борту разбитого парохода с внешней стороны, в темноте издали кажутся обломками, да с берега их почти не разглядеть, а им при свете ракет река видна хорошо: лодка появится – сразу на перехват. Будь мы одни, ушли бы без помех, надели бы аппараты и нырнули (а по пути еще подарки прицепили бы фрицам ко дну, чтобы рвануло минут через десять) – а с женщинами что делать? Потому мы четверо, где-то даже вплавь, забираемся на какое-то корыто, откуда фрицевская засада хорошо видна. Рассматриваю цели через ночную оптику. Это даже не катера, а большие моторки без палуб, похожие на наши «казанки» конца века, только мотор не подвесной, а стационарный, и посреди пулемет на стойке нам на радость – была бы броневая турель, уже проблема, а так стрелок ничем не защищен и в рост стоит. Кому тут умирать первым?.. Ну, пулеметчики – цель приоритетная, и вот тот, похоже, офицер. И мишени распределить, чтобы не бить вдвоем по одному, все ж нас четверо, их девять. «Готовы? Огонь!»

Хлоп, хлоп, хлоп. «Винторез» не СВД, но на ста – ста пятидесяти метрах с ним не сравнится ничто! Фрицы даже не поняли, откуда к ним прилетело. Первые выстрелы по головам – минус четыре; вторая серия для скорости по тушкам – минус вторые четыре… И тут последний фриц успел, поднявшись у пулемета, дать очередь, совсем без прицела, куда-то в сторону – через секунду заткнулся, получив от двоих сразу. Но на опорном пункте заметили. Сначала взвились ракеты – не над рекой, а над берегом, – и прожектор зажегся, стал шарить лучом в нашем направлении. А затем возле немецких позиций зажглись фары, да не одна пара, а с десяток, и стали двигаться к нам.

Командую по радио: «Мазур, путь открыт, грузитесь там скорее!» Ну а мы… Минута, чтобы добраться до катеров. К черту маскировку – бежим, плывем, ныряем, страховка лишь на последнем этапе, но недобитых не оказалось. Еще минута, чтобы выкинуть тушки за борт и разобраться с управлением – подводный спецназ обязан уметь водить всё, кроме летающего, это уже разговор особый. И вперед, лишь предупреждение нашим, чтоб не обстреляли. Только бы не налететь на что-то, но не должны, мы же здесь подплывали. К чертям резиновую лодку – сейчас на скорости поедем! «Мазур, связь с нашими!» Готовы, ждут, пока мы отчалим. Разумно, для тяжелых с закрытых позиций полкилометра на пристрелке не промах, вот прилетит гаубичный гостинец нам на головы вместо немцев…

Причаливаем благополучно, в один из катеров грузим женщин. Черт с резиновой лодкой, успели уже ее надуть, а вот мотор ребята в темпе откручивают. А что со снаряжением делать? Ведь «техника особой секретности», что наши аппараты, что «миноги», да и акваланги бросать жаба душит, и за всем этим добром нырять надо, ребята сейчас в темпе достают! Хорошо еще, немцы из минометов не стреляют, не разобрались в обстановке, ведь где-то здесь должны у них быть и свои!

– Движение справа, дистанция сто. Немцы!

– Мазур, связь! Земля, отправляем посылку на катере, мы следом, так же. Встречайте. Как увидите, отчалит – давайте оркестр!

Катер отходит – кроме женщин там Рябой и двое «пираний». Немцы сначала не стреляют, зная про свои плавсредства здесь, а может, ловцы что-то увидели на реке? А после им уже не до того. Воют снаряды, и оба «шверпункта» становятся похожими на кратеры вулканов – если не было целеуказания, огонь по заранее обговоренным целям. А от нашего берега отрываются два полуглиссера, волоча за собой хвосты дымовой завесы, у середины реки как замыкают наш катер в клещи, один слева, другой справа, и там уже ничего не видно. А снаряды с нашего берега воют и воют над головами, бьют еще и куда-то вглубь, по позициям немецкой артиллерии, чтоб ни одна сволочь не смела стрелять по реке в эти несколько минут.

Я и Валька хватаем «винторезы», Влад с «пираньями» кидает в катер снаряжение. Немцев до взвода, идут развернувшись в цепь, не слишком спеша. Всё ж темнота, ПНВ и связь – великая вещь, ну не могли фрицы так быстро в обстановке разобраться, где свои, где чужие, ну, а нам минуту бы выиграть, и всё. Да, а поляки где? Смылись? Решили, у русских своя война, у панов своя? А вот что мне резко не нравится, позади и левее наступающих фрицев быстро приближаются фары, и кажется, слышен лязг гусениц – танки? Немцы решили, что мы высадили десант? Ладно, пока они до нас дойдут… А вот этих, пеших, надо придержать. Присматриваюсь к цепи, ищу офицера. Да, чем хорош «винторез» – на ста метрах уверенно попадаешь в голову, не выдавая себя ни звуком, ни вспышкой.

– Влад, скоро?

– Еще одну «миногу» сейчас извлечем и один ИДА – и можно валить.

Жаба, жаба… Если бросить всё к чертям, можно было уже… В 2012 году так бы и сделали, а сейчас где мы буксировщики и аппараты замкнутого цикла возьмем? А ведь дело это у нас не последнее, впереди еще Одер, а за ним и Рейн, и Сена, и моря-океаны. И черт знает, до чего додумаются немцы, если наше снаряжение извлекут. Ну акваланги образца 1943-го – это ладно. Выпутаемся, не впервой! И счет свой до трехсот доведу.

И тут впереди нас, правее метров на полсотни, начинает бить пулемет. Но не по нам, а по немцам! И два автомата поддерживают – а вот это зря, только позицию свою выдают, стреляют не прицельно, а «в направлении». Поляки не ушли, это у них пулемет был, снятый с машины у складов. Фрицы залегают, открывают огонь – и перебежками вперед; сейчас сблизятся и гранатами забросают пшеков! Так а мы на что – хорошо снайперу под такой фон работать, никто не заметит!

Офицеры, унтера, пулеметчики. И еще те, кто больше всех геройствует. Чтобы не осталось среди вас пассионарных – тех, кто может встать под огнем и вперед шагнуть, если надо, за идею. Это не просто агрессивность, не злость – гопник агрессивен, кто спорит, вот только не встанет он там, где могут убить. Пусть среди вас не будет героев, одни лишь разумные, осторожные – да, в прежних войнах было честнее и справедливее, лучшие как раз выживали, но теперь иные правила. Чтобы ГДР после была верным союзником, не нужен излишек пассионариев, легче управлять такими, как французы: «Пусть лучше нас завоюют, чем новый Верден».

Взвод не пытается больше наступать, потеряв половину, а то и больше. Лежит, стреляет по вспышкам от поляков. Пшеки, отходите же, хватит! Вам до подземелья отсюда метров двести, и это если вас не отрежут огнем и сумеете быстро найти место! Фары ближе, теперь я вижу: это не танки и не машины, а полугусеничные БТРы, целая мотопехотная рота! Сейчас здесь будет очень жарко! Голос Влада в наушнике:

– Всё готово, отходите!

Ладно, надеюсь, поляки поймут, что им тут делать нечего, увидев наш отход. Хотя могли бы сообразить, что женщин мы отправили первым катером, тупые они, что ли? Ну кто же ночью длинными очередями лупит? Хотя они боеприпасы с убитых эсэсманов собрали, но всё равно – толку мало, лишь себя демаскируешь. Стреляю последний раз, в высунувшегося фрица, отмечаю, что попал – ну, а теперь ноги! Берег, катер; Валька заскочил, я за ним… По колено в воде… Краем глаза замечаю какое-то движение рядом. Серый кот с берега прыгает в воду и плывет, пытаясь успеть за мной. Делаю шаг назад, хватаю зверька за шкирку – и к катеру, переваливаюсь через борт:

– Ходу!

Это удачно, что катер между баржами приткнулся, немцы с берега нас увидели, только когда мы уже на чистую воду выскочили и скорость набрали. Всего одна очередь вслед и по воде, а через полминуты мы уже в дыму. А на берегу уже много пулеметов стреляют, мотопехота вступила в бой. Ну, польские товарищи, если у вас соображения не хватило отойти, я вам искренне не завидую! Хотя вы хорошо прикрыли наш отход. Правда, подозреваю, что фрицев вы убили – по пальцам одной руки сосчитать.

– Ну, командир, ты даешь! – говорит Валька. – За животное рисковал!

– Спецназ своих не бросает, – отвечаю, поглаживая мурчащего кота. – Он же нам помог? Ты представь, мы бы отвалили, а он плыл за нами, пока сил хватило, и утонул – все ж Висла не для кошачьих лап! Неправильно бы это вышло, да и времени была секунда всего, тьфу. А как он вообще на берегу оказался? Я думал, его старшая взяла…

– Так не усидел, – ответил Мазур, – вырвался – и ходу. Он тех боялся, а к тебе шел – чуял, что запах другой. Местные, наверное, собак и кошек ели – а он, похоже, домашний, хотел хозяина найти, вот и нашел.

Ну и ладно, пойдешь с нами, серый-хвостатый, не обеднеем. И не обидим, будешь при кухне обитать. Всё какая-то память о доме.

На наш берег прибыли без происшествий. Почти в то же самое место, откуда отправлялись.

– Стой, кто идет?

– Осназ! Боец, проводи к командиру, – и этим командиром оказался тот самый пехотный майор, что нас провожал:

– Всё в порядке, те ваши уже прибыли. А у вас все целы, даже не ранен никто, и задание выполнили, и фрицев до полуроты положили – ну вы везучие, черти!

– Не везучие, а умелые, тащ майор.

Затем появился наш Гаврилов и отправил заслуженно отдыхать.

– Слушай, а кого это мы вытаскивали?

Мда, оказывается, старшая, Хелена Рокоссовская, сестра нашего маршала. В нашей истории она так в Варшаве и оставалась. Повезло не погибнуть, в сорок пятом с братом встретилась. А здесь сам Сталин вспомнил, биографию Рокоссовского прочитав. Ее хотели из Варшавы еще до начала вытащить, но что-то не сложилось, пришлось вот так, с нашей помощью.

А пожалуй, что правильно! Ведь Рокоссовский не абы кто, а один из лучших наших полководцев, здесь, как и в нашей истории, один из авторов «Багратиона». И его душевное спокойствие многого стоит – если теперь он сумеет лучше битву спланировать и провести! И его отношение к товарищу Сталину опять же…

И нам, кстати, наглядный урок. Выходит, нет здесь фанатизма: «Забудь дом и семью ради дела мирового коммунизма». А семейные узы очень даже ценят!

Кто вторая? А это секрет. Тут сразу Особый отдел и самолет до Москвы, самому Берии докладывали. Политика какая-то, не нашего ума дело.

Ну и ладно – пошли спать. Да, коту тушенки, как обещал. Теперь это наш спецназовский кот – на нашем довольствии, и обидеть его никому не дам.

Москва, день спустя.

Неприметный дом в Замоскворечье

– А наш-то, силен мужик…

– Цыц!

– Да я ж с уважением, тащ капитан… Такие бабы, и подряд…

Человек в пенсне лишь усмехнулся, чутким ухом уловив этот разговор охранников, навытяжку замерших у двери. Что ж, пусть думают так, даже свои – для секретности, а значит, для дела, полезнее. Как там в одной занимательной книжке из будущего: «Половина его агентуры была занята исключительно распусканием порочащих и греховных слухов». Ну ничего, при жизни мне репутация секс-маньяка не грозит, а после будет уже всё равно. Тем более что есть все надежды, это «после» случится в гораздо более позднее время.

Ведь человек в пенсне никогда и ничего не забывал, такая уж у него была профессия. А зная при этом свою биографию на десять лет вперед и свой возможный конец, будешь относиться к собиранию информации предельно серьезно. Если уж придется пережить Вождя, то объект «кукуруза» умрет на следующий день (если, конечно, будет еще жив, что не факт – за десять лет всякое может случиться). И все остальные, кто сыграл свою роль в его гибели – нет, не будем кровожадны, и помним, что многие из них всё же люди дела. Но если будут замечены хоть малейшие следы их сговора…

«Чихнет француз – известно кардиналу!» Вот привязались слова из той песенки, однако мысль абсолютно здравая. Невозможно следить за всем народом, нельзя ни собрать, ни обработать такой объем информации в разумный срок, ведь для этого нужны не только технические возможности, но и люди. Однако вполне реально держать под контролем все фигуры наверху, их не слишком много, и все на виду. А идея Вождя организовать еще одно сверхсекретное Главное Управление НКГБ была просто гениальна – мало кто знал, что основной задачей нового главка была не только и не столько охрана первых лиц, а слежка, контроль, сбор информации. И такие люди живут и встречаются в строго определенных местах, а возможности прослушивающей техники из будущего просто невероятны – жаль, что ее мало, но ничего, Институт академика Берга (радиолампы и полупроводники) озадачен разработкой аппаратуры не только для армии, но и для ГБ, через год уже могут появиться очень перспективные образцы, ну а еще лет через пять народ будет осчастливлен поступлением в продажу транзисторных радиоприемников.

Но это будет после, чтоб товарищ Сталин прожил еще не десять, а двадцать лет – ну разве возраст для кавказца? Меры приняты – с «отравителями» в пятьдесят третьем разберемся, а чтобы инсультов не было в сорок пятом и сорок девятом, врач из будущего посоветовал самое простое – раз в год донором кровь сдавать. Наши врачи подтвердили. Так что будет в госпитале кровь товарища Сталина перелита кому-то из ранбольных. А если после в пропаганде развить?..

Лаврентий Палыч Берия позвонил в дверь квартиры. Хотя в этот подъезд чужой не мог войти по определению, но порядок есть порядок, присутствовали и звонки, и замки. Послышались легкие шаги, и дверь открыла красивая брюнетка. Теперь она совершенно не походила на саму себя полсуток назад – модное платье, прическа, и пахло от нее духами «Красная Москва», а не варшавской канализацией. Лаврентий Палыч улыбнулся и протянул даме букет цветов. Торт и вино были бы уже перебором, приказано ведь было разместить, накормить, снабдить всем необходимым. Но ничего не стоящий знак внимания сразу задавал дружеский тон беседы, помогая избежать ненужной конфронтации. Тех, с кем надо было не договориться, а сломать, везли бы не сюда, а в подвал Лубянки – и доводили до кондиции. Необязательно грубым насилием, психологический террор иногда бывает гораздо страшнее! Впрочем, одно легко могло перейти в другое, а подвал и квартира, подобная этой, поменяться местами.

– Господин министр?

– Пани Ирма? Не знал, что я настолько популярен, даже в Варшаве…

– Ну, кто же в мире сейчас не знает второго человека в СССР, «русского гиммлера»! Ах, простите…

– Прощаю, пани, но убедительно прошу не сравнивать ни меня, ни кого-нибудь другого здесь с фашистскими висельниками. Правда, пока они живы, но когда мы возьмем Берлин, то обязательно всех их повесим. И у нас нет министров – называйте меня просто по имени-отчеству. Однако у нас не так много времени, потому перейдем к делу. Что «Радослав», он же Ян Мазуркевич, полковник АК, командир службы «Кедыв», хотел передать через вас руководству СССР?

– Ваша осведомленность позволяет предположить, что вы уже знаете то, что я хочу вам сообщить? Что ж, у вас действительно очень хорошая разведка.

– Мне интересно было бы услышать от вас, пани Ирма, для полной достоверности. Итак?

– Что ж… Я уполномочена предложить вам полную лояльность, вассальную клятву, если угодно так назвать, некоторой части АК.

– У нас уже есть полная поддержка Гвардии Людовой. И Люблинской администрации.

– Согласитесь, пан министр, ой, простите… Лаврентий Павлович, что, во-первых, Гвардия Людова пока что и числом и влиянием сильно уступает АК, а во-вторых, если вы столь осведомлены, то вам должно быть известно, что и среди людовцев далеко не все отказались от идеи «от можа до можа». И готовы добиваться своего, как говорят русские, не мытьем так катаньем – коммунистическая идея вовсе не исключает национализм?

– Странно слышать такое от офицера АК, где этот лозунг всегда был основным.

– Теперь нет. То, о чем я скажу дальше, не есть плод одних лишь размышлений, моих и моего мужа, но трезвая оценка ситуации, разделяемая некоторой частью АК. Сейчас не времена Батория и Яна Собесского, когда всё решали клинки храбрых рыцарей. И Польша уже не может быть державой, нравится это кому-то или нет. А малые страны могут выжить, лишь заручившись поддержкой кого-то из держав.

– И Польша до 1939 года тоже?

– Да. Разница была лишь в том, что мы выбрали того, кто далеко – Англию, Францию. Это давало нам иллюзию свободы – но делало врагами тех, кто рядом. И оказалось, что далекий покровитель не обязан вступаться, когда на нас нападут. А то, что Польша пыталась балансировать на чужих интересах, с легкостью меняя стороны, еще усугубило ситуацию, создав нашей стране репутацию крайне ненадежного партнера. Чем кончилось, известно.

– Ну, коммунисты говорили это с самого начала.

– Однако даже среди них не все забыли про то, что Смоленск и Киев когда-то принадлежали Речи Посполитой. И могу предположить, еще поднимут вопрос о границах. Знаете, пан министр, когда смерть смотрит в лицо, многое становится ясным. Там, в горящей Варшаве, мы спрашивали себя, отчего всё это стало возможным? Нация живет, когда есть люди, готовые умереть за нее. Когда есть еще больше людей, готовых сражаться за нее. И еще больше – тех, кто хотя бы ставит патриотизм выше собственного богатства. Когда таких людей, элиты по сути, много – нация расширяет границы. А когда их не хватает, наступает конец. Боюсь, что Польша сейчас близка к этому. И пытаться при этом еще стать державой – значит погубить и народ и страну. Вы знаете, что сейчас немцы взялись за настоящее истребление цвета польской нации – к западу от Вислы смертельно опасно быть просто образованным поляком, чем-то выше деревенского мужичья!

– Допустим. Но в политике нет места прекраснодушию и благородным порывам. В августе четырнадцатого было, и чем кончилось – Мазурскими болотами? Форсирование Вислы – это трудная операция. И цинично рассуждая, зачем СССР должен губить тысячи жизней своих солдат ради спасения тех, кто убивал нас в двадцатом? Ведь живы еще те, кто помнят, как ваши жолнежи тренировались в сабельной рубке на пленных красноармейцах. И что тогда не мы, а вы начали войну, захватив Киев и Минск. А публикуемые у вас карты, где польскими территориями были обозначены вся Украина и Белоруссия, да еще Псков и Смоленск? Попросту – какой наш интерес за наши потери?

– Слова вашего поэта: «Какой-то царь в какой-то год вручал России свой народ». Вы будете воевать не за наши, а за свои интересы?

– Новое царство Польское? И через сколько лет последует очередное польское восстание, которое мы должны будем подавлять?

– Знаете, пан министр, в чем причина всех революций? Когда «элита по сути», о которой было сказано, не совпадает с «элитой по положению». Или, как сказал ваш первый Вождь, «низы не хотят, верхи не могут» – это именно то. Ах да, еще «обострение бедствий», чтобы толпа с охотой сыграла роль массовки. Подойдет ли вам объяснение, что та часть «элиты по сути», от лица которой я говорю, предпочтет стать частью элиты имперской, ах, простите, СССР? Ну, а с теми, кто думает иначе, вы вправе поступить по всей строгости, в чем мы вам охотно поможем.

– И сколь многие в АК разделяют эти взгляды?

– Например, полковник Хрусцель, Монтер, второе после Коморовского лицо в Варшавской АК. Мой муж, Радослав. Есть еще люди, занимающие далеко не последние посты и пользующиеся достаточным влиянием.

– Однако многие сочтут это предательством и будут активно против…

– По случаю, в подавляющем большинстве это как раз те, кто еще более активно запятнал себя карательными акциями на «крессах всходних». За что ваш Сталин обещал их всех повесить – надеюсь, он сдержит свое слово?

– Допустим. Но согласитесь, тогда странным будет выглядеть существование АК – вооруженной организации, воюющей за свободу Польши. От кого и с кем?

– Ну, пан министр, насколько я знаю, Войско Польское генерала Берлинга, по сути, является частью армии Советской империи? А так называемая Люблинская администрация – это не больше чем гражданская власть одной из ваших губерний.

– Пани Ирма, ваш русский язык неплох, но архаичен. У нас давно нет ни империи, ни губерний.

– Простите, пан министр, русскому меня учила мать, которая была еще подданной Российской империи. И мне почти не приходилось разговаривать с советскими до вас.

– Если вы действительно собираетесь служить СССР, учите современный русский. Иначе часто будете попадать в нелепое положение.

– Пан министр… Это правда, что по вашему новому национальному закону, все языки, кроме русского, запрещены?

– Откуда вы это взяли? Русский язык – государственный, обязателен лишь для всех официальных документов, публичных выступлений, а также в Советской Армии. Странно было бы иначе – в СССР десятки народов, так что – в каждом суде или ином органе власти для каждого переводчиков держать? А офицерам быть полиглотами? Также только русские школы имеют право на государственную поддержку, по этой же причине. Если же какой-то ваш муниципалитет решит на свои средства открыть польскую школу, польский театр или издавать польскую газету – ваше право. И уж конечно, никто не будет запрещать говорить по-польски дома, на улице или писать на нем личные письма.

– А университеты?

– Если они хотят, чтобы к ним ехали учиться студенты не только из ближних земель… Как когда-то по всей Европе преподавали на латыни, а не на своих языках – так было понятно всем.

– Благодарю.

– То есть вы готовы служить там, куда пошлют? Наравне с советскими гражданами, по части военной или гражданской? У нас не Российская империя, и место в «элите» никому не дается даром, его надо заслужить. А сейчас идет война.

– Пан министр, когда Варшава будет взята, мы готовы присягнуть вам. А вы будете вправе поступить с нарушителями, если таковые будут, по вашим законам.

– Хорошо. Что вы можете предложить конкретно сейчас?

Москва, Кремль. Через несколько часов

– Итак, товарищ Сталин, поляки готовы обеспечить наше десантирование в Варшаву, ударив по немецкому фронту на берегу со своей стороны. По утверждению пани Ирмы, у заговорщиков около тысячи бойцов, вооруженных, организованных, хорошо знающих местность. Причем они будут драться «как на последний бой», не жалея ни себя, ни патронов, потому что иначе все они мертвецы. С военной точки зрения заманчиво – получаем плацдарм за Вислой малыми потерями. Даже если не удастся в дальнейшем развить с него наступление, притянем к нему силы немцев от других мест.

– Тут вопрос не только и не столько военный, как политический, Лаврентий. Кто изменил однажды, изменит еще раз. А если мы уже имеем дело с какой-то игрой? Насколько этой пани Ирме можно доверять?

– Поставим вопрос иначе: насколько можно доверять тем, кто ее послал. Ее муж, Радослав, ведь не мог не понимать, что посылает нам фактически заложника? И всё же послал – значит, хотел показать, что намерен играть честно? Учтите, что пани Ирма не просто капитан АК, а начальник связи «Кедыв». И в рамках «предложить уже сейчас» она выдала всю информацию не только про «крайовцев», но и британское УСО в Польше – шифры, коды, радиочастоты, – что позволяет нам взять эту сеть под контроль. Особо отмечая тех, кого мы должны немедленно обезвредить, «поскольку у них руки по локоть в вашей крови». Этого ей свои же категорически не простят. Мое мнение – часть АКовцев, кто не успел еще замараться, почувствовали, что под ногами земля горит, и решили сменить хозяина. И сейчас вполне искренни в желании служить нам.

– Этим мы, конечно, воспользуемся, но… У нас ведь, Лаврентий, уже было решено использовать восстание, чтобы вывести из игры АК, расчистить дорогу людовцам. Объявить «крайовцев» и Коморовского персонально агентами-провокаторами немцев, намеренно выступившими до срока. Поскольку значительная часть АК влезла в бои по незнанию, их немцы судили военно-полевым судом как предателей-дезертиров из немецкой армии, то есть подтвердили как бы факт пособничества. Полная дискредитация и АК, и лондонцев, зато людовцы – герои и спасители Польши. И вдруг такой поворот?

– Товарищ Сталин, в одном пани Ирма права. Среди людовцев действительно распространено мнение, что новая, народная Польша должна получить в компенсацию земли не только на западе, но и на востоке. «Ну какие могут быть споры между своими, это ведь чистая формальность – где пройдет граница между братскими социалистическими государствами, здесь или немного восточнее». Будет печально, но если товарищи не поймут, придется прояснять им, как КПЗУ в тридцать девятом[60]. Ну, а эти хоть всё понимают правильно и на большее не претендуют.

– И сколько же их? Есть мнение, что большая часть АК успела себя замарать, служа немецкими карателями. Сколько осталось чистых – четверть, треть?

– Однако у крайовцев действительно есть сильное влияние на местах – за счет более разветвленной подпольной сети. Людовцы тут гораздо слабее.

– Амбиции у господ панов. «Вступить в элиту новой империи, то есть СССР»? Может, стоит их после, когда в них надобность минует…

– Но не раньше. Если они и в самом деле нам пользу принесут. А кто-то, может быть, героически погибнет в бою с немцами. Мое мнение – поступить с ними по справедливости. То есть использовать и следить – и при малейших признаках нелояльности, сговора с Западом, игры в сепаратизм…

– Думаешь, Лаврентий, они после какую-нибудь «Солидарность» не организуют?

– Пассионарности не хватит. Надо будет спросить у пани Ирмы, кто там у них додумался: «Нация жива, пока есть люди, готовые…» – почти теория Гумилева. И если учесть, что в этой истории Польша понесла большие людские потери… И еще понесет, ведь наше наступление за Вислу к Одеру будет месяца через три-четыре, не раньше, сколько за это время немцы успеют польского населения истребить? То есть теперь у них пассионариев будет гораздо меньше, и это будут в большинстве «наши» пассионарии.

– Разумно. В конце концов, всегда успеем.

– Товарищ Сталин, пока сведения пани Ирмы не устарели, прополку сети АК на нашей территории надо начинать уже сейчас. Заодно проверим, действительно ли отмеченные ею – это замаранные, или Радослав и те, кто с ним, хотят нашими руками убрать конкурентов.

– Которые уже что-то знают? Как пани Ирма объясняет попытку немцев ее перехватить? У них в организации немецкий агент?

– Пани Ирма считает, что тут было другое. Ведь изначально задумывался лишь вывоз из Варшавы Хелены Рокоссовской с помощью людовцев. А здравомыслящая часть АК имеет связь с Гвардией Людовой, вопреки директиве Коморовского бороться с ними как с русскими шпионами. И Радослав сумел подключиться к нашему каналу – в последний момент. Очень вероятна грязная игра со стороны Коморовского, когда пытающиеся «дезертировать» выдавались немцам. Другое, что никто не знал о важности дела, и что встречать будет группа осназ, а не проводник с лодкой, сохранившейся в порту – вот и не рассчитали сил.

– Хотя вероятен и агент Абвера у людовцев… Что ж, есть мнение подключить армейских товарищей к срочной разработке плана операции – десант в Варшаву. Вы обговорили с товарищем Ирмой Мазуркевич технические детали – сроки, каналы связи?

– В докладе. Здесь – вся информация военного значения, которую она передала.

– Значит, приступаем. Поскольку это дело сегодняшнего дня. А в политическом, долгосрочном плане… И ведь заодно можно кое-кому из несговорчивых людовцев тоже прояснить, что товарищи неправы? Тогда сделаем так…

Миколайчик. Как продали Польшу.

Лондон, 1960 (альт-история)

Неужели великий Юзеф Пилсудский был прав? Когда незадолго до смерти сказал: «Когда я предстану перед Всевышним, то попрошу его никогда больше не посылать Польше великих людей»?

Отчего предательство всегда было спутником нашей бедной державы? Причем предавали верные, до того имеющие несомненные заслуги. Неужели виной тому наш древний принцип: «Польша сильна раздорами», и у каждого шляхтича есть свое мнение, не навязанное никем, даже королем?

Мы все скорбели о страданиях бедной Варшавы, ее защитников и ее населения. Но ради сохранения польской государственности должно было идти на любые жертвы – на то и война, чтобы на ней убивали! Пусть бы в Варшаве совсем не осталось живых – мы почитали бы их святыми, как защитников Ченстоховского монастыря! Отчего они не исполнили свой долг до конца?

Армия не может быть без дисциплины! Кто дал право полковнику Хрусцелю, Монтеру, выступить против своего командующего Коморовского? Его слова: «Точно так же, как вы сами против нашего правительства», – не имеют под собой никакого основания – заверяю, что несмотря на некоторые разногласия, и даже прямое невыполнение наших приказов, законное польское правительство никогда не лишало генерала Коморовского своего доверия!

Есть сведения, что несчастный Коморовский после ареста подвергался пыткам и избиениям, что ставит под сомнение его «признание» в работе на немцев. Но даже если так, в опубликованной версии его показаний нет прямого подтверждения предъявленных ему обвинений: «Ты хотел сдать всех нас немцам в обмен на собственную жизнь». Но когда собственные амбиции затмевают разум, кому есть дело до правды?

И в тот момент никто еще не представлял истинного масштаба предательства! Что Хрусцель уже успел сговориться со Сталиным, послав в Москву своего доверенного эмиссара Ирму Мазуркевич – и она вела там переговоры не с кем-нибудь, а с самим Берией, репутация которого общеизвестна (интересно, процесс шел в горизонтальном положении?). И что эта презренная блудница, будучи начальником связи «Кедыв», сдала НКВД ценнейшую информацию, по которой на землях Польши, занятых Советами, уже хватали героев АК как «немецких карателей». Но никто еще этого не знал и не догадывался, мы искали врагов среди людовцев, но не были готовы, что предадут свои!

Напрасно бедный Коморовский ссылался на директиву из Лондона, прямо предписывающую ему начать восстание. Для его палачей это лишь послужило предлогом выказать неповиновение не только Коморовскому, но и своему законному правительству. «Мы не хотим быть разменной монетой в британской игре», – это было сказано вечером, а ночью два батальона «Кедыв» вместе с людовцами атаковали немецкие позиции у Вислы одновременно с высадкой русского десанта, в непосредственном взаимодействии с русской артиллерией и авиацией! И лишь когда русские ворвались в Варшаву, было объявлено о появлении на политической арене новой силы, Армии Крайовой в Польше, формально та же АК, но не подчиняющаяся Лондону, снова мимикрия, скрывающая истинную суть!

Никто не ожидал и от Советов такой иезуитской игры. Деятельность так называемой Люблинской администрации была приостановлена, вся гражданская власть на местах перешла к так называемым народным комитетам, где формальное большинство принадлежало АК. Одновременно в русских газетах последовали громкие обвинения «фашистским карателям в Белоруссии», и это не вызвало ни у кого удивления, все знали, что крови своих граждан СССР не прощает – вот только так исторически сложилось, что подавляющее большинство членов АК, но не АК(П) участвовали в мероприятиях по умиротворению бунтующего населения на «крессах всходних». Их арестовывали, увозили «на суд» – и больше их никто живыми не видел! Причем АК(П) даже формально не протестовало против такого беззакония и произвола русских на территории суверенного независимого государства, хотя старательно изображало самостоятельность, иногда громко споря с русскими по какому-то мелкому вопросу, чтобы до времени не показывать свою сущность русской марионетки! Одновременно народные комитеты демонстрировали свою «аполитичность» к людовцам, не гнушаясь включать в свой состав представителей этой партии «за деловые качества». Теперь ясно, что это был зондаж, чтобы толпа привыкла видеть людей из АЛ и АК(П) рядом, работающих вместе – но всё же громом среди ясного неба для всех нас был свершившийся факт об объединении АК(П) и АЛ в так называемую Польскую объединенную рабочую партию! Причем СССР, признавший АК(П) с самого начала законной властью Польши, формально оставался в стороне!

О степени же независимости новой власти от советского влияния говорит тот факт, что в состав Краковского народного правительства, сменившего Верховный Народный Комитет, вошло больше половины тех, кто ранее заседал в Люблине. И конечно же, это правительство не смело вести речь о возврате отторгнутых в 1939 году польских земель, как и о выводе со своей территории русских войск, или хотя бы о передаче так называемого Войска Польского под свою власть из-под команды русских генералов.

Как и в 1939-м, русские нанесли подлый удар в спину сражающейся Польше. В то время как земли западнее Вислы были буквально обескровлены немецким террором и можно было проехать сотню километров, не встретив ни одной живой души, на востоке русские арестовывали и убивали последних борцов за польскую независимость, травили их по лесам, как волков, задействовав в этом бывших бандитов Ковпака и Сабурова. Эти головорезы, хорошо обученные партизанской тактике, были страшным противником для малочисленных и хуже вооруженных бойцов АК (в период после образования ПОРП мы больше не называем высоким именем Армии Крайовой предателей и русских марионеток – а только истинных патриотов Польши). Еще более подлым было то, что русским удалось восстановить против АК большую часть мужичья, подкупив разграблением чужой собственности. В период оккупации очень многие землевладельцы, чтобы сохранить свои имения, шли на сотрудничество с немцами в той или иной форме – теперь же их земли подлежали конфискации как собственность фашистских пособников. Эти земли были розданы крестьянам, причем с активной агитацией, что если вернутся паны, всё отберут назад – отчего очень часто мужичье поддерживало ПОРП, выдавая русским карателям скрывающихся в лесах партизан АК.

Несчастная Польша, терзаемая с двух сторон – русскими и германцами! Преданная западом, в который она верила – и который счел ее не больше чем разменной монетой в политической игре! И что самое худшее, преданная собственным народом! Отчего сегодня Варшава, Краков не поднимутся против русского владычества – неужели им сытость и покой дороже свободы? Хотя русские взяли у нас больше чем свободу – русские отняли у нас душу.

Дали зрелищ и хлеба,

Взяли Вислу и Татры,

Землю, море и небо,

Всё, мол, наше, а так ли?!

Дня осеннего пряжа

С вещим зовом кукушки

Ваша? Врете, не ваша!

Это осень Костюшки!

Небо в пепле и саже

От фабричного дыма

Ваше? Врете, не ваше!

Это небо Тувима!

Сосны – гордые стражи

Там, над Балтикой пенной,

Ваши? Врете, не ваши!

Это сосны Шопена![61]

Несчастная Польша! Сможешь ли ты когда-нибудь проснуться и восстать? Подняться с колен и стать Державой? Вспомнив, что когда-то земли «от можа до можа» и в самом деле были твоими?

Я молю Бога: не надо мне места в раю! Но позволь, Господь, дожить до того дня, когда русские войска уберутся с польской земли. Когда русские признают свою вину в сговоре с Гитлером в 1939-м, следствием чего был раздел Польши. Когда русский правитель склонит голову перед поляками, покаявшись за Катынь. И когда исконно польские земли вернутся под нашу власть – Вильно, Минск, Смоленск, Киев, Львов. И Щецин, Вроцлав, Познань, Торунь, Олштын.

Польша из тлена восстанет! Белый Орел взлетит! Ждите, панове…

Исмет-паша, президент Турции

«СССР считает, что посылка Рейху миллиона турецких рабочих равнозначна предоставлению миллиона солдат на советско-германский фронт – поскольку позволяет Гитлеру высвобождать людей из промышленности для несения военной службы».

Новое послание Сталина по сути ультиматум, при том что русские заняли Карс и Эрзерум (и, без сомнения, назад уже не отдадут) и высадились в Проливах, вместе с их болгарскими цепными псами! Формально в Москве идут переговоры, на которых наша делегация выслушивает всё более унизительные требования – похоже, Проливы мы тоже потеряем навсегда – о Аллах, что станет с населением Стамбула? Вернее, Царьграда, как именуют его русские – даже не Константинополя. Ходят слухи, что Сталин задумал подарить Царьград патриарху своей Церкви, чтобы тот создал здесь что-то подобное православному Ватикану. Оказывается, у русских в войске есть священники, и мне донесли, что они уже осматривали Айя-Софию и не скрываясь говорили, что будет, если снести минареты! В Иране русские фактически создали просоветскую курдскую автономию, и если наши курды пока спокойны, то в Ираке даже те племена, что помогали нам изгонять англичан, уже открыто говорят о независимости, не признавая нашу власть, а попытки армии навести порядок встречают открытое вооруженное сопротивление не только от упомянутых племен, но и от отлично вооруженных банд, приходящих с иранской стороны, причем уже были случаи, когда мятежников поддерживала русская авиация, как начиналось в Болгарии. Неужели русским мало того, что они у нас уже получили, и они хотят влезть еще и в северный Ирак?

О Аллах, как плохо в этом мире быть слабым! Ишаки из генштаба, и генерал Чакмак в первую голову, считают, что надо принять помощь немцев. Воистину ишаки – если Гитлер ставит в строй посланных нами рабочих, значит, ему уже не хватает собственных солдат? И немцы два месяца возились с Варшавой, русские же вышибли их оттуда за пару дней. А Варшава уже на западном берегу Вислы – и в Берлине будут после этого кричать про неприступность Висленского рубежа? Точно так же, как совсем недавно кричали про неприступность Днепровского. Что будет дальше – Одер, Рейн?

Ясно, что немцы войну проиграли. И злить русских сейчас – это всё равно, что пнуть в зад разозленного медведя. Остается лишь надеяться, что у медведя хватит добычи на Западе. И что после окончания войны в Европе всем будет не до бедной Турции, успеть бы только вооружиться, чтобы показать, что попытка отобрать у нас честно захваченное не стоит свеч!

Слава Аллаху, немцы пока не отказываются поставлять нам оружие. Танки, артиллерию, самолеты – в основном трофеи, взятые в Европе в сороковом. Но требуют платы, а русские против. О Аллах, а ведь выход есть!

Сколько у нас пойманных дезертиров из Арабского легиона? Формально они приносили присягу Рейху и находятся в его юрисдикции, мы за них не отвечаем. Под этой маркой можно сбыть и всех пленных, захваченных в Йемене, Ираке, Кувейте, кто недоволен восстановлением новой Османской империи, а также очистить наши тюрьмы. А что с ними сделает Адольф Гитлер – использует их как рабов или солдат – это нас уже не касается.

И лучше, если никто из них не вернется – меньше будет бунтовщиков, воров и бандитов в наших владениях!

Берлин. Рейхканцелярия

– Снова предательство? Опять измена? Германский солдат непобедим – но лишь если его не бьют подло в спину! Нас не одолели ни на Волге, ни на Днепре – это румыны, французы, итальянцы трусливо бежали, открыв наш фланг и тыл. На Висле всё должно быть иначе – или кто-то до границ Рейха собрался отступать? Этот рубеж неприступен, поскольку его обороняют только германские войска! Или кто-то хочет впустить русских варваров в Европу?

И вдруг я узнаю, что в дивизиях последней волны, должных встать на Висле несокрушимой стеной, вместо истинно германских воинов – какие-то дикари, даже не говорящие по-немецки? Полуобезьяны, готовые разбежаться при первых же выстрелах? Что это – злой умысел или вопиющая глупость?

Так я повторяю вопрос, господа: кто допустил, что среди пополнения нашей доблестной армии Висленского рубежа оказались турки и арабы? Сто тысяч – и это еще не всех сосчитали!

Ефрейтор Степанюк Алексей Сидорович.

За Вислой, 28 сентября 1943 года

А всё же нет у немцев нашего духа! Не умеют они воевать, как мы!

Вы только гляньте, что они с Варшавой сделали! Ровное место, где городские кварталы стояли, я в Сталинграде такого не видел! А ведь известно, в каменном городе столько всяких мест, что хорошо закопавшуюся пехоту одним лишь огнем выбить невозможно, обязательно после должен быть штурм, вплоть до ближнего боя, с гранатами, штыками, и рукопашной. Но у немцев на это кишка была тонка, и они валили без счета бомбы и снаряды, надеясь, что после просто займут территорию. Даже химией травили, и то не помогло! А если они каких-то повстанцев за два месяца не смогли одолеть, то нас они хрен сбросят обратно!

Жалко поляков. Хотя и говорил нам политрук, что народ этот к нам ни в коем разе не дружественный – в двадцатом на нашей земле и с нашими пленными зверстовали, как фашисты: «польский офицер саблей зарубил восьмилетнего мальчишку за то, что тот зло посмотрел», «расстреливали за большевизм целыми деревнями», «красноармейцу в живот зашили живого кота и спорили, кто сдохнет раньше» – и это всё какой-то француз, бывший у них советником, в мемуарах описал! Что всё у них было, как у фашистов – и отношение к нашим людям на восточных землях как к низшей расе, и сама идея, что они культурные европейцы, а на востоке дикари, которых надлежит завоевать и колонизовать, и концлагеря для недовольных. И агрессия ко всем без исключения соседям – даже от Германии, оказывается, успели кусок отхватить, а еще от Литвы, от Чехословакии; к Венгрии и Румынии претензии предъявляли, только с нами товарищ Сталин в тридцать девятом справедливость восстановил. Причем поступали по-подлому, используя своих же поляков кто за рубежом – сначала беспорядки и вопли об угнетении, затем вступает польская армия. У них до войны, оказывается, самой частой темой на маневрах было «действия при анархии на территории сопредельного государства». В общем, там еще много чего политрук рассказывал, самый настоящий фашизм, только «труба пониже – дым пожиже» в сравнении с Гитлером – хотя не удивлюсь, если немцы на их примере чему-то научились, что-то переняли. И будто бы в тридцать девятом они хотели вместе с немцами на нас напасть, но чего-то не поделили (наверное, шкуру неубитого медведя), и Адольф решил – нахрен таких союзников, проще их в рабы!

Вот только не весь же народ так? Уж если даже про немцев тон сбавили – давно уже не слышал: «Сколько раз немца увидел, столько раз его и убей», – так поляки всё же братский славянский народ… Ну, а что с завихрениями в мозгах по неразумию, так это поркой лечится – как детей малых на ум наставлять. Здесь в Варшаве за нас были и польские товарищи, коммунисты и патриоты. Как нас до того уже не политрук, а командир предупредил, кто с красной повязкой на рукаве, в того не стрелять. Да и дрались они неплохо, вот только вооружены неважно, у нас в сорок первом и то лучше было. А после они помогали нам город чистить – еще полк НКВД подошел, так красноповязочные при нем и проводниками, и переводчиками, и показывали, где тут входы в подземелья, в которых «белые» повстанцы засели, которые за панов, помещиков и буржуазию – ну чисто гражданская война в отдельном городе, да еще во вражеской осаде! Ну и мирных выводили, а много их еще осталось, у каждой нашей полевой кухни очередь человек в сто. Женщин много, детей. Накормят их – и на наш берег; говорят, там уже лагерь оборудовали, где будут всех пока содержать. Нет, мы не фашисты, но сами посудите, там эпидемия уже была в подземельях, а вдруг на наших перекинется? Так что лечение и карантин! И кормить их так легче, ну и конечно, отфильтровать, кто из них раньше фашистам служил в карателях. Ну, те, кто надо, разберутся, нам же главное – снова немцев сюда не пустить.

Так что – копай, пехота! Самое частое дело на войне, вот ей-богу, на гражданке смогу, наверное, землекопом работать. Причем быстро копать надо, потому что сейчас немцы силы подтянут и контратакуют. А у нас еще переправа не готова, понтонный мост только налаживают, техники на этом берегу почти что нет, лишь несколько противотанковых пушек на лодках доставили, да «барбосы» сами переплыли – самоходочки легкие, какие были на Днепре. А немцы вот-вот войска подтянут, настоящие, а не тот полицейский сброд, что мы в Варшаве перебили – и пойдут на нас «тигры» с эсэсовцами. Ничего, в Сталинграде хуже было.

И еще у каждого из нас по сумке, где лежит не только противогаз, но и противоипритовый резиновый плащ. Надевается удобно, как шинель: в рукава, а после можно полы вокруг ног обвернуть и застегнуть как штанины. Выдали месяц назад, и с тех пор старшины и взводные ежедневно проверяют наличие и сохранность. А еще были учения, черт бы их побрал, быстро всё надеть – это ладно, но бежать в этом, и с полной выкладкой!.. Хочется упасть и сдохнуть. Украдкой край маски оттягиваешь, чтобы пот вылить. И всё из-за немецкой химии, примененной против Варшавы – а ведь раньше и противогазы-то многие выбрасывали, освобождая в сумках место для иных полезных вещей. Причем этот газ зарин имеет особенную ядовитость, отчего против него и нужна такая защита. Ох, куда памятку дел?.. Надо перечитать, а то ротный спросит признаки заражения местности, стойкость в разную погоду, еще что-то; не ответишь – наряд вне очереди. Батя у меня рассказывал, как его еще в ту войну немцы газами травили – ну, суки, если опять!.. Тогда всё припомним, как в Германию войдем! Уже скоро.

Немецкая атака началась уже под вечер, так что окопаться мы успели. На западной окраине Варшавы были и дома, и заборы, и деревья-кусты, сюда повстанцы не дошли или их выбили отсюда быстро, так что похоже на нормальный пейзаж. Всё вроде было, как положено – сначала артобстрел, затем танки с пехотой – но именно «по уставу», без души, без натиска победить во что бы то ни стало. Немецкая артиллерия быстро заглохла – после первых же ответных залпов с нашего берега. Танки только сблизились с нашими траншеями – и сразу откатились назад, потеряв три машины сожженными из «рысей»; еще трех подбили «барбосы». Пехота залегала от нашего огня и вместо того, чтобы подняться в атаку, отползала прочь. И в завершение, прилетели наши штурмовики и хорошо обработали что-то нам невидимое за фрицевским передним краем, а вот «фоккеров» и «юнкерсов» мы не видели ни одного. В общем – не Сталинград!

Один из подбитых, но не сгоревших немецких танков стоял метрах в двухстах. Поскольку экипаж мог быть жив, затаиться и при следующей атаке поддержать огнем, наши сползали туда разобраться и прихватить, что ценного. Вернулись разочарованные – танк оказался «стеклянным». Это еще с зимы встречалось: или наши стали делать бронебойные снаряды особым образом, или у немцев броня стала хуже, но от попадания она крошилась, отлетая внутрь осколками, как картечь. Снаружи танк кажется целым, а внутри всё в фарш, даже пулемет МГ-34 оказался поврежденным, совсем нечего было брать.

Зато немца прихватили. Лежал у танка в воронке. Но не танкист – мундир пехоты, сопротивления не оказал, хотя винтарь рядом. Так как «язык» всегда бывает полезен, да и награда за него положена, не стали добивать, а притащили с собой. У нас уже оказалось, что фриц не ранен, но то ли контужен, то ли рехнулся: лопотал что-то непонятное, как ни спрашивал его лейтенант из СМЕРШа, знающий по-немецки. И воняло от него – обгадился, сволочь? А когда лейтенант приказал отвести его в нужник, чтобы хоть обтерся, и рядовой Горохов ткнул фрица стволом, тот вдруг упал наземь и стал ползать на брюхе, с воплями целуя наши сапоги. И смотрелось это предельно противно, особенно потому, что среди визгов этой твари ясно различалось «коммунизм», «Маркс, Ленин, Сталин», а еще «аллах» – чаще всего.

– Махмуда из второго взвода позовите, – приказал лейтенант. – Он татарин, из мусульман, может, поймет?

Пока искали переводчика, фриц понял, что немедленно убивать его не будут (если ведет себя по-сволочному, так и буду фрицем называть! И не дай бог, он и впрямь каким-то коммунистом окажется, тьфу!). Нет, речи его мы не понимали, но по тону было видно, что он умоляет сохранить ему жизнь и готов за это сделать всё, что нам угодно, хоть вылизать всем подошвы языком. Да что это за тварь такая, просто любопытно, ну не вели себя так немцы, даже в конце сталинградского сидения!

Прибежал наконец Махмуд, попытался поговорить с фрицем и лишь руками развел:

– Не пойму, тащ лейтенант, а язык вроде арабский, у нас мулла на нем Коран читал по праздникам. А я не мулла, на нем не говорю.

– Арабский? – переспросил смершевец. – Ну, кажется, я знаю, кто нам поможет.

Капитан Юрий Смоленцев, «Брюс».

Вблизи Варшавы. 28 сентября 1943 года

«Я (такой-то), принадлежа к беднейшему классу пролетариата, всегда был истинным адептом веры Великого Вождя Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина, да пошлет ему Аллах многие лета на земле и райское блаженство на небе. Я, будучи насильно завербован сыном собаки и грязной свиньей Гамалем Абдель Насером в ряды его нечестивого войска, при первой возможности бежал, присоединившись к коммунистическому партизанскому отряду, в котором воевал против немецких оккупантов на священной земле Палестины. После разгрома отряда итальянскими карателями, я подвергался в лагере пленных жестоким избиениям, издевательствам и надругательствам, но вместо ожидаемой смерти был передан туркам, где испытал такое же ужасное обращение, после чего был передан немцам, которые заставляли меня работать, при изъявлении недовольства избивая и травя нечистыми животными в виде собак. Не сумев принудить меня ковать их нечистое железо, фашистские гиены силой заставили меня идти в их поганую шайку, чтобы сражаться со светлым воинством Великого Вождя Сталина, однако же я изначально задумал перейти на праведную сторону…»

Читаю уже шестой протокол допроса – всё по единому шаблону, только имя вписывай: Муса, Саид, Магомед, как их еще там? Если в нашей истории Насер, уже будучи президентом Египта, обещал «сделать с евреями то, что не завершил Гитлер», то здесь, где немцы дошли до Ефрата, этот будущий кавалер ордена Ленина собрал Арабский легион СС (где заместителем – его лучший друг и будущий преемник Анвар Садат) и творит холокост на земле Палестины. Вот только арабы и дисциплина – это понятия взаимоисключающие, при том что «человек с ружьем» стоит там, как во всех диких странах, куда выше простого крестьянина. Так что текучка в легионе страшная по причине повального дезертирства; к тому же боевая еврейская организация «Хагана» (из которой после вырастет израильская армия) – это уже в тех местах сила, убить могут реально – а так мы не договаривались, Аллах нас возьми! А так как грабить легче, чем пахать, то дезертиры домой не спешат, а сбиваются в банды (которые в протоколе выше названы «коммунистическими партизанскими отрядами»), и если немцы таких «партизан», кого удается поймать, расстреливают на месте, то итальянцы сдают туркам – а те отправляют немцам в качестве рабсилы в уплату за поставки. Но поскольку и работники из этих никакие, то и на заводах от них стараются отделаться в первую очередь, спихивая по разнарядке в солдатский строй. Где от них тоже пользы ноль – ну не умеют арабы воевать, не дано это им. Налететь и пограбить у них получалось, а насмерть драться – нет!

– Однако же у вас они фанатиками были, – сомневается Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, – если взрывались по приказу вместе с врагом. Товарищ Сталин обеспокоен – нам только арабского джихада сейчас не хватало.

Представляю картину – под Берлином строй шахидов с зелеными повязками бросается под наши танки с криком: «Гитлер акбар!»

– Обезьяну тоже можно выдрессировать спички зажигать, – отвечаю я, – если есть дрессировщик. Для диверсанта одной храбрости мало, опыт нужен, а смертники кому его передадут? В мое время таких школ подготовки квалифицированных диверсов было – наша, штатовская, ну еще израильская хороша методика, как из самого тупого расходного материала сделать диверсантов – это уже позже ее до уровня подготовки смертников усекли. И появились арабские шахиды. Что характерно – в конце семидесятых – восьмидесятые, когда мастера школ с материалом поработать успели. А сейчас немцы что сделать смогут – времени у них уже нет!

Пономаренко приехал не просто так, будучи одним из посвященных в нашу тайну – но и прежняя должность пока на нем, главный командир всех советских партизан. Хотя вся наша территория уже освобождена, но оказалось, что партизаны куда привычнее армейцев к «малой войне» – гонять всяких там «лесных братьев». Знаю, что соединения Ковпака, Сабурова, Федорова, Наумова, еще кого-то переформированы в дивизии НКВД и успешно искореняют бандеровскую сволочь. А поскольку и Польша, по крайней мере к востоку от Вислы, это теперь наш тыл, то аковцы, бегающие по лесам – следующие в очереди. Вот Пономаренко и прилетел на месте ознакомиться с обстановкой. А тут еще эти арабы на голову свалились, аллах бы их побрал!

– Пантелеймон… простите, Петр Кондратьевич, а вы знаете, как этих сами немцы называют? «Вонючки» и «засранцы» – поскольку, попав под наш артобстрел, поголовно обделываются от страха. И от этих джихад – да вы что? В мое время их израильтяне имели, как хотели, будучи в двадцать раз меньше числом. Ну не умеют арабы воевать, пассионарности не хватает!

А в самом деле, если чисто академически посчитать соотношение коэффициентов боеспособности арабов и Советской Армии сорок четвертого года? Пожалуй, что близко к нолю – если только не взвод против батальона брать. Но уже наш полк – штатного состава в полторы тысячи человек, со средствами усиления – перемелет в фарш арабскую орду любой численности, лишь бы боеприпасов хватило. Куча неуправляемого мяса, без дисциплины, организованности, умения как-то взаимодействовать подразделениями! Обученных офицеров и сержантов нет, боевую технику и тяжелое вооружение использовать не умеют, службы тыла, снабжение и транспорт считаются исключительно синекурами, дающими право воровать – ну, и патологическая лень, медлительность, полное пренебрежение боевой учебой. И в нашем времени удивляться следует не тому, что израильтяне успешно выживают среди ста миллионов арабов, а тому, что Израиль пока не завоевал эти сто миллионов, забрав себе всю их территорию – вероятно, оттого, что оккупационных войск не хватит после поддерживать порядок.

И дернул же черт, когда размещались-представлялись, зацепиться языками с особистами касаемо лингвистики! Я до сих пор немецкий знаю на уровне «номер твоей части? кто командир?», пленного допросить могу – сугубо по стандартному опроснику – понять и записать ответы. А подробно расспросить уже никак – вот английский знаю свободно, испанский хорошо, а Валька с Андреем даже по-арабски смогут, вышло так (не стал уточнять, что в 2012-м мы в Сирию шли, и наверное, там и должны были работать и с местными общаться, оттого нашу группу и выбрали). Сказал – и забыли, ну какой арабский язык на фронте сорок третьего года! А вот вышло, что местные товарищи не забыли, и нас привлекли. Когда с недавних пор среди пленных стали попадаться неизвестно кто – в немецкой форме, без знаков отличия «национальных» частей, на морду лица явные южане, лопочут что-то не по-нашему, но и не по-немецки. Речи их понять никто не мог, пока не разобрали: «Аллах, Аллах», – и вспомнили про наших Андрея с Валькой.

Были там не одни арабы. Один кадр оказался настоящим палестинским евреем! Сначала они всей деревней в Турцию рванули с тем лишь, что смогли унести – поскольку от немцев не ждали ничего хорошего. Затем, кто богатые, те с дозволения турок испарились в неизвестном направлении. Ну, а кто не мог за себя заплатить, тех за проволоку, чтоб не разбежались – причем их богатеям на своих же соотечественников было глубоко наплевать. И сидели, бедные, в ожидании, кому и за что их продадут – причем этот утверждает, что сначала вроде бы шли переговоры с англичанами: «Заплатите, и всех в ваши владения доставим», – но британцы отказались наотрез. Так что сидельцы были уже убеждены, что их продадут Гитлеру в обмен на оружие – вот только немцам сейчас рабы на заводы нужнее, чем смерть нескольких тысяч евреев, так турки их и продали не как евреев, а как рабсилу в довесок к арабам, одной кучей. Ну а они не самоубийцы и не дураки, свою национальность не афишировали, благо внешне на арабов похожи и даже язык кое-как знают.

А поскольку был этот человечек посмышленее арабской массы, то на производстве задержался подольше, видел и рассказал нам много интересного. Что у немцев подневольный труд стал массовым, причем не только в каменоломнях, уже и фабрики в приказном порядке имеют квоту: столько-то человек истинных арийцев отправить на фронт, заменив рабами. Мы это знали. Но какими мерами Гитлер пытается поднять эффективность рабского труда, было новостью. Рабу начислялась зарплата – сдельно, по количеству и качеству им произведенного. Из этой суммы вычитались расходы на содержание (койка и паек), а также установленная обязательная норма (разная в различных производствах). И если раб с отрицательным балансом считался саботажником – со всем последствиями и карой, – то положительная разница обычно выдавалась на руки как поощрение. Причем валюта, в которой шел расчет, называлась – вы только не смейтесь – евро! В разговоре. Официально же – евромарки, которые, как было на них написано, подлежали обмену на рейхсмарки после победы Рейха. В оборот они идти не могли – но практически открыто существовали черные рынки, где евро можно было обменять на настоящие деньги, конечно же, по иному курсу, или непосредственно на товары. Этим чаще всего пользовались иностранные рабочие (те же турки или арабы), которые, в отличие от рабов-пленных, проживающих в таких же бараках за проволокой, имели право выхода на волю. Причем наш кадр умудрялся еще и делать на своем праве гешефт, совершая сделки по просьбе «невыходных» товарищей, конечно же, с процентом в свою пользу.

Но, что на фронт попал, не жалеет. Поскольку там забили бы его до смерти. По цеху надзиратели с дубинками ходят – тоже часто не немцы, а хорваты, галичане, прибалты. Раб ведь никак в сохранности своего орудия труда не заинтересован, напротив, поломка станка для него законный отдых. Так надзиратели в подобном случае и не разбираются – бьют жестоко, без разницы виноват не виноват! За повтор – по нарастающей и без всякого бюллетеня. В третий бы раз насмерть прибили. Дисциплина для всех одинакова – что пленный, что вольнонаемный (ими формально туркоарабы считаются). Только для русских сделано исключение.

– Что, с нашими хуже всех?

Напротив, есть приказ, к ним относиться бережно, не нанося непоправимого вреда здоровью – говорят, ввели после Сталинграда. Потому наказанием для них может быть лишь карцер и урезание пайка, но не избиение – и русские, по крайней мере на том заводе, использовались исключительно как подсобная рабсила, которую за поломку оборудования нельзя наказать. А самое жестокое обращение с поляками после Варшавы – в последние два месяца очень много их пригнали.

Это мы уже знали. И дело было не только в приказе Гитлера после восстания сделать из Польши ад на земле, но и понимание того факта, что следующего польского урожая Рейху не видать. Потому в землях к западу от Вислы немцы стали отбирать абсолютно всю сельхозпродукцию и скот без всякой платы, расстреливая на месте несогласных. При этом хватали и людей, здоровых мужчин трудоспособного возраста, а также молодых женщин и подростков, кто был способен к работе – и гнали всех на заводы и фермы Рейха, разлучая семьи; что будут есть оставшиеся, не волновало никого. Однако же из поляков в капо, бригадиры, старосты бараков выходят едва ли не чаще, чем из уголовных, формально считавшихся чуть выше прочих категорий. И евреев они не любят как бы не больше немцев – ну, сволочной народ!

– Этого человечка я у вас заберу, – сказал Пономаренко, дочитав протокол. – Что он еще порасскажет – и про немецкий тыл, и про свою ридну Палестину? Может быть, и в пропаганде используем что-то. Победа не за горами, но, товарищи, разбить врага – это полдела! Труднее будет после, чтобы бывший враг нас полюбил. И стал нашим искренним, лояльным союзником. Конечно, кто нас не полюбит, тому и жить не надо на нашей земле – но мы же не можем, как фашисты, всех недовольных истреблять?

Это верно. При чем тут Красная империя и мировой коммунизм? Мы всего лишь ищем и наказываем фашистских пособников и палачей – ну, а что девяносто девять процентов тех, кто за «ридну самостийну» хоть Украину, хоть Литовщину, хоть Польшу, и в сотрудничестве с Гитлером по уши замазались, и сами принадлежат к кулацко-помещичьему классу – так это просто совпадение! Их всех изымем – и пойдут оставшиеся стройными рядами и колоннами вперед и с песней к самому передовому общественному строю!

Мы, после того дела, когда сестру Рокоссовского вывозили, еще один раз ходили на ту сторону – обеспечивали переправу. Сначала разведали, затем поработали корректировщиками, я даже ни одного фрица не пристрелил. Для «винтореза» дистанция нужна метров сто – сто пятьдесят, но не дальше – а когда по немецкому «шверпункту» массированно работают «катюши», то и за четыреста метров очень неуютно в яме лежать. А после еще штурмовики по фрицевской обороне впереди бросали напалм и кассетные бомбы, тут вообще господи помилуй – ночью запросто можно промахнуться метров на семьсот! Это не Петсамо, где наши должны были снаряды экономить, и оттого вперед посылали нас – для корректировки и еще снайперками выбить важные цели: наблюдателей, посыльных, телефонистов, да хоть тех, кто захочет убежать. А ведь года еще не прошло, это выходит – от Волги до Вислы дошли в меньший срок и с меньшими потерями! Хотя со снарядами не совсем еще хорошо, 76-миллиметровых хоть залейся, а более крупные калибры в артподготовке участвуют слабо, лишь по важным целям. Выручают «катюши» и тяжелые минометы, наверное, их национальным оружием Советской Армии назовут. По полевой обороне, дзотам, блиндажам, траншеям работают выше всяких похвал, но корректировать их огонь, особенно ночью, занятие точно не для слабонервных, рассеяние при навесном огне большое, а «Краснополь» лишь в начале семидесятых появится. А «осетр» калибром двести сорок и в полтора центнера весом при попадании оставляет яму на месте любого блиндажа, и получить это себе на голову при недолете – никакое укрытие не спасет.

– И всё пока! Вы подводный спецназ, инструмент дорогостоящий, чтобы его в мясорубке уличных боев расходовать и перед Ставкой отчитываться, если кого-то убьют, – генерал, командир корпуса так и сказал, и добавил: – Еще Одер впереди, там поплаваете.

Сидим в Праге, заняли целый особняк, относительно уцелевший, а в соседях Особый отдел корпуса – в доме, похожем на наш, так что мы, на взгляд непосвященного, то ли охрана, то ли отряд быстрого реагирования при особистах. Пользуемся относительным отдыхом – и вот, сначала арабы, затем Пономаренко. Ничего, скоро вперед пойдем – интересно, удастся ли североморским «водяным» вынырнуть в Берлине из реки Шпрее, чтобы Гитлера схватить?

На севере Таллин взят, немцев скинули в море, идут бои на Моонзундских островах и в Курляндии. Здесь наши на Висле, и взяли уже плацдармы на том берегу, тут в Варшаве, и еще два южнее. Затем фронт дугой по Карпатам, но в Румынии их уже перешли; бои в Трансильвании; в Югославии что-то непонятное – так мы за Тито или нет? Судя по тому, что там происходит, с Тито у нас пока не более чем обмен любезностями, а реальная помощь идет Ранковичу – совместно с его отрядами наши Косово освобождали. Интересно, от кого?..

Кто помнит, как в Косовском крае появились албанцы? На исконно сербской земле. А это в сорок первом, когда Югославия капитулировала, Гитлер подарил «другу дуче» кусок югославской территории, примыкающий к границе Албании, тогда итальянского протектората. Туда тотчас же побежали албанцы и вели себя в точности как крымские татары у нас, то есть активно сотрудничали с оккупантами – вот только Тито оказался добрее Сталина, после победы землю вернул, а албанцев назад не выгнал. Или посчитал невыгодным – социализм в Югославии был «с капиталистическим лицом», а албанцы уже тогда заняли в нем нишу дешевой рабсилы, как таджики и узбеки в знакомой нам Россиянии. Пока был жив Тито и силен лагерь социализма, албанцы вели себя тише воды ниже травы (только плодились и размножались, так что в Косово их стало большинство – жизнь там даже в роли гастарбайтеров была намного более сытой, чем в Албании, этой «европейской Северной Корее»). Ну, а после девяносто первого обнаглели, видя за собой поддержку Запада – и все знают, что было дальше! Хотя и Запад тоже не остался безнаказанным, получив в итоге рассадник криминала и наркомафии – как саму Албанию, так и ее диаспоры во всех европейских странах. А вот что в этой исторической реальности будет, то лишь Бог знает, если он есть.

– Мяяяу!

Кот влез без всякой субординации и ткнулся мордой мне в ногу – погладь, хозяин! С тех самых пор, если не спит где-то у нас в расположении, то бегает за мной, как собака, и иногда лишь исчезает – однажды вернулся с крысой в зубах. Но все здесь уже знают, что это наш кот, не сметь обижать! А ночью обычно у меня в ногах или под боком, теплый, как грелка. Вымылся, отчистился, отъелся, распушился – вид обрел самый презентабельный. Точно домашний раньше был – и где теперь твои хозяева? Любил ты их, наверное, если так к людям?

Ну ничего, хвостатый, скоро в Берлине будем – и за всё с немцев спросим. И за твоих хозяев тоже. Поспрашиваем так – а после с теми, кто жив останется, будем строить ГДР.

Да, надо тебя всё же назвать? Раз в немецком тылу тебя нашли, будешь Партизаном. Или до Пана сократить – по твоей национальности?

Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

«От диких фиордов, от гулких скал, от северных берегов…»

Эта песня стала уже чем-то вроде гимна. Так же, как на эсминцах СФ традиция пустить по трансляции «Растаял в далеком тумане Рыбачий, родимая наша земля», выходя в боевой поход из базы, у нас вошло в обычай в начале похода, на курсе от берега и достаточном уже отдалении, пустить по межотсечной связи эту песню – для морально-психологического настроя. И представляю реакцию чужого акустика, услышавшего это в море! Ну, а наши на «Куйбышеве» и «Урицком» уже привыкли.

Слышал историю, случившуюся на СФ в конце семидесятых.

Идет домой дизельная подлодка после Атлантики, все устали – два месяца в стометровой стальной трубе, – нервы у всех на пределе. У командира день рождения, после поздравления и вручения подарков кэп оставляет в ЦП старпома: «Я в первом отсеке отдыхаю, если что приключится – дернешь». И уходит.

Лодка идет на глубине сто, всё в норме. Вдруг акустик из своего закутка высовывается, бледный – глаза по пятаку, сказать ничего не может, только рукой к себе старпома подзывает. И протягивает наушники – мол, слушай. Старпом надевает их и тоже офигевает – сквозь морские шумы отчетливо два пьяных голоса ревут: «Напрасно старушка ждет сына домой», – и еще гармошка играет.

Вообще-то, такое явление в военно-морской медицине хорошо известно. Психика так устроена, что если например, поместить человека в одиночную камеру, то уже через пару суток начнутся глюки – причем наиболее часто именно со звуков. Космонавты наши проходили такое перед полетами в сурдокамерах – «башнях тишины»: уж на что здоровые и тренированные были ребята, а после первых суток и они начинали слышать шум, голоса, музыку – это так наш мозг борется с информационным голоданием. А у моряков это хорошо знакомо в ситуации «один на плоту среди моря» – воспоминания потерпевших кораблекрушение, кто спасался один, этим просто изобилуют, причем бывают и вообще суперглюки – когда с тобой в шлюпке кто-то, знакомый или нет, и ты с ним говоришь и даже рыбу вместе ловишь, и так не сутки – недели подряд (реально зафиксировано)! Но чтобы одно и то же двоим сразу?

Старпом зовет РТСника, может, чего с техникой не так, замыкание на корпус от корабельной радиосистемы. РТСник проверяет – всё в порядке. В море поют. Зовут доктора, он смотрит и старпома, и РТСа, и акустика – все здоровы. В море поют. Доктор у себя тоже пульс пощупал – вроде как тоже в норме. Делать нечего, старпом кэпу в первый – мол, подойдите в центральный, нестандартная ситуация. Кэп нервничает: «Чего там?» – «Нестандартная», – и всё. Ну не скажешь же, что в море на глубине ста метров слышно чье-то пение!

Кэп приходит. Ему дают наушник. Он слушает. Нервно бросает. И смотрит на старпома. Старпом хватает наушник – тишина. А объяснить кэпу, что слышали пение, старпом боится и говорит, мол, странные звуки слышали. Кэп злобно смотрит на старпома и уходит в первый отсек. Старпом садится в кресло. Опять высовывается акустик – поют. Старпом опять зовет кэпа. И всё повторяется. Кэп за наушники – песен нет. Злой уходит, и опять где-то в глубине океана раздаются удалые голоса: «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”…» Старпом снова зовет кэпа – кэп злющий влетает в центральный и орет (на старпома, акустика, РТСа, доктора и вообще на всех, кого к тому моменту старпом зазвал в центральный, чтоб удостовериться, что если сбрендил, то не один), что весь экипаж – сборище дебилов и слабоумных, что их пугают какие-то звуки, что скоро они (экипаж) будут бояться собственной тени, а он (кэп) будет у них санитаром… И в этот самый момент в ЦП заваливает в дупель пьяный «румын» (торпедист, командир БЧ-3) с гармошкой и говорит кэпу:

– Семеныч, а ну их всех на х… я еще одну песню вспомнил душевную про день рождения, пошли, споем.

Кэп с торпедистом – земляки, и вместе кэповский день рождения сели отмечать и гармошку взяли – песни попеть. И сели как раз под антенной ГАКа, она над первым отсеком в корпусе закреплена.

Но нас никто не услышит. И не только из-за покрытия на корпусе – даже немецкую субмарину «тип XXI», крадущуюся в малошумном режиме, мы обнаружим на трех милях, ну а что-то надводное – за десятки миль, всё же гидроакустика двадцать первого века не ровня той, что из этих времен. И потому мы знаем, что чужих рядом нет – если бы кто-то на поверхности ждал без хода и заглушив движки, его бы заметили «Куйбышев» с «Урицким», а подлодке на дно не лечь, тут глубина больше трехсот и быстро нарастает. Мы уходим от Полярного курсом норд, в отличие от конвоев, которые идут вдоль берега до Порсангера. Да, хорошо когда берег здесь наш, и аэродромы флотской авиации, и дивизионы катеров-охотников в Лиинахамари, Киркенесе, Лаксэльве, Варде, и береговые батареи – давно уже конвои не ходят прижимаясь к кромке льдов на севере, и лишь на меридиане Мурманска поворачивая перпендикулярно, прямо на юг. Конвои в этой истории сохранили наименование PQ и идут сейчас с периодичностью два раза в месяц. Только что прошел «двадцать девятый», с зимы не было потеряно ни одного транспорта в нашей зоне, ну а с потерями в чужой мы идем разбираться сейчас.

Уходим на север, в Баренцево море. На широте 72 поворачиваем на курс вест. Эсминцы сопровождают нас до меридиана мыса Нордкап, где мы отпускаем их в базу. И идем, уже Норвежским морем, еще двести миль к весту – и поворот на зюйд-вест. Глубина двести, слушаем море на малошумных десяти узлах. Пока мы еще здесь, не ушли в Атлантику – полезно так врезать фрицам, чтобы нос в нашу зону сунуть боялись. Но в море чисто, лишь на широте Нарвика засекли цель – лодка под дизелем, по сигнатуре опознана «семерка», следует на позицию в Атлантику. Или всё же к нам? Нет, похоже, вертится в одном районе, как на позиции, или в зоне ожидания, чтобы быстро выдвинуться на позицию при получении сигнала от авиаразведки – так и первое, и второе маловероятно, пути наших конвоев отсюда всё же далековато. Так, а если это второе, метод «опускающейся завесы», который мы сами рекомендовали нашим год назад, ну а немцы давно уже применяли в Атлантике, то лодка здесь не одна. А по расположению позиций можно понять, кого они тут ловят, маршрут ожидаемой цели? Так что этого барашка пока не будем трогать, всё равно никуда не денется, а поищем других. И после сострижем всех сразу. Благо время есть, как сказал Кириллов, транспорт с нашим грузом может ведь и немного задержаться в нью-йоркском порту – до нашего сигнала.

Вторую овечку обнаружили через шесть часов западнее. То есть фронт их завесы ориентирован по широте. Увеличив ход до двадцати двух, скоро нашли и третью. Ну, с богом – начинаем кушать. Кто сказал, что это игра в одни ворота – скорее, истребление опасных хищников, как охота с вертолета на волков в степи. Подкрадываемся незаметно на милю-полторы, первую так вообще взяли с кормовой «мертвой зоны», фриц даже не заметил ничего до самой смерти; и залп двумя электроторпедами, одна лишь «на поверхность», чтобы не тратить ценные противолодочные, вторая с двухплоскостным наведением, и еще две таких же наготове. И пусть фрицы, кто выжил, гадают, отчего их лодка взорвалась. Мы не всплываем, не подбираем пленных – скрытность важнее. И вокруг нет никого на расстоянии нескольких часов хода, выжить столько в арктической воде – это случай уникальный (хотя и такое отмечено, человек сутки продержался), с вероятностью ноль целых хрен сотых процента.

Так же ловим и топим вторую. В ЦП обыденная рабочая атмосфера, никакого героизма с надрывом – а что, наш противник на «Вирджиния» или «Сивулф», работа сейчас мало отличается от зачетной стрельбы по мишеням. Находим и топим третью – всё так же, не всплывая меньше чем на пятьдесят, исключительно по акустике, в последний момент уточняя место и элементы движения цели коротким импульсом в активном режиме. В последний раз фриц что-то заметил, субмарина изменила курс и кажется, пошла на погружение – но поздно. Взрывы, звук разрушения корпуса – и лодка идет на последнее свое погружение.

И вдруг сообщение от акустика:

– Контакт, по пеленгу 210! Слабый, удаленный. Предположительно, группа больших кораблей, идущая полным.

Кто тут может быть? Или набег англичан на немецкое побережье, или появились наконец самые жирные овечки, «Гнейзенау» с «Зейдлицем»? Ох и шуму будет, тут глубины слишком малы, винты кавитируют, если дать большой ход, а у немцев есть здесь береговая акустическая система, поймать нас всё равно не смогут, но «портрет» запишут, нам это надо? Так что на том же десятиузловом отходим на вест-норд-вест, курс 280, в зону больших глубин, и слушаем море – если фрицы идут сюда, то и гнаться за ними не нужно, сами явятся на убой. Нет, контакт слабеет, цели явно удаляются расходящимся от нас курсом. Может, все-таки англичане?

Оперативная зона уже не наша, цели опасности не представляют. Пока можно оставить их в покое, тем более что когда выйдем на глубину, пойдем курсом зюйд-вест, и если это незнамо что повернет на север, мы обязательно заметим и перехватим. Если это и в самом деле «Гнейзенау».

Мы шли на глубине сто пятьдесят – двести метров, скользя в воде, как призрак, невидимый для акустики этой войны. Война осталась там, на поверхности, тут вспомнишь Жюль Верна с его «Наутилусом». Что там Немо говорит на этот счет? «Нет войны глубже десяти футов», – здесь вообще-то есть, и какая! Но сначала нас нужно обнаружить, а вот с этим проблемы. И мы шли на зюйд-ост, юго-восток, и на борту было всё спокойно, как на учениях в том 2012-м. И даже дюриты пока не подводили, успели нам прислать партию самых настоящих плетенок местного изготовления, и для сравнения резиновых, армированных шелком, так что в ЗИПе двойной комплект. А остальное – мех, Серега Сирый, свое заведование буквально на пузе облазал и клянется, что всё работает нормально, на его зоркий взгляд. И хорошо, что у нас пока не было боевых повреждений – пробоину или даже вмятину в прочном корпусе полноценно заделать не удастся, нет еще здесь ни таких технологий, ни марок металла. И встанем тогда в Северодвинске на прикол наглядным пособием, и куковать нам всем на берегу, пока советские атомарины в строй не войдут.

Лично мне это, положим, будет в айс. И всем нам – успели всё же корни там пустить, семьями обзавелись. И заслуг перед СССР достаточно: по боевому счету, хоть в книгу Гиннеса нас пиши – весь фрицевский Арктический флот на ноль помножили. Вот только война идет; а следом, очень может быть, и другая начнется. А на войне закон, мне Большаков сказал: если ты не убил врага, завтра он убьет или тебя, или кого-то из наших. Мы фрицевские лодки сейчас потопили, не напрягаясь – а ведь это, по меркам текущего времени, враг очень сильный и опасный, и не попадись нам, много бед ведь мог бы натворить! И получится, что если мы на берегу останемся, то же самое дело местным товарищам стоить будет большой крови.

И нашептывает мне что-то, что пока мы очень хорошо бьем и топим врага, нас в этом мире никто тронуть не посмеет. Напротив, наш авторитет и репутация неуклонно повышается, и даже послабления идут, как, например, в виде отсутствия на борту обязательной парторганизации и охвата партийно-политической работой. Немцев топим – в этом наша партработа и есть. Так что, немецкие овечки, идти вам на дно – ради нашего обустройства в этом мире. Или англо-американские – ну, это как товарищ Сталин решит, в лице своего «государева ока» товарища Кириллова – а то, если потопить не тех или не в то время, выйдет не повышение репутации, а вовсе наоборот.

А «жандарм» наш, комиссар ГБ третьего ранга, что соответствует армейскому генерал-майору (или даже генерал-лейтенанту?) товарищ Кириллов Александр Михайлович, с коим мы отлично взаимодействовали еще с первого нашего похода здесь в августе сорок второго, явно на своем месте в экипаже атомарины из следующего века. В мои распоряжения не вмешивается (пока дело не касается политики), успешно помогает нашему «комиссару» Елезарову, как-то мягко подмял под себя штатного особиста, носящего кличку Пиночет, стал своим в кают-компании, по тревоге находится в ЦП, но как-то незаметно – он всё видит, но его как бы и нет. Что ж, «око государево» оно око и есть. Хоть при царе, хоть при Сталине.

Мы не знали, что через несколько часов после того, как «Воронеж» вышел из Полярного, от британской военной миссии в Лондон ушло кодовое сообщение. И самолеты Берегового командования Британских ВВС стали усиленно обследовать море по границе британской и советской операционных зон.

А южнее нас полным ходом удирали «Гнейзенау» и «Зейдлиц» курсом зюйд-зюйд-вест. Впрочем, мы не могли бы их догнать, даже если бы знали и хотели.

Четвертого октября 1943 года «Воронеж» прошел южнее Исландии на Запад. Там, где в наше время пролегал СОСУС – натовский противолодочный барьер. В это время в Атлантике западнее Британских островов уже развернулись активные и неожиданные – для обеих сторон – события.

И надо же было «Куин Мэри», последней уцелевшей «черной королеве», выйти в море первого октября! Имея на борту пятнадцать тысяч американских военнослужащих (поскольку теперь ей приходилось работать за двоих).

Утро 5 октября 1943 года, Атлантический океан, 48° с. ш., 16° з. д.

В штабе Командования ВМС метрополии была тихая паника.

Сначала был приказ Самого – сэра Уинстона – переданный через Первого морского лорда. По разведданным, русские опять вывели в море свою «очень большую подлодку» – конечно, пока что они союзники, но все помнят, что «у Британии нет друзей, а есть лишь интересы»? И Британия пока еще Владычица Морей (хотя этот титул уже оспаривают даже японцы, не говоря уже о США), а потому крайне болезненно реагирует на всё, что может поколебать ее военно-морскую мощь. А русским, похоже, удалось сделать нечто, настоящую революцию в подводном кораблестроении! О нет, никто пока не собирался открывать на союзников сезон охоты – но собирать информацию, вести наблюдение, чтобы установить, с чем же мы имеем дело? Какие тактико-технические характеристики новой русской подлодки? Насколько легко ее обнаружить? Всплывает ли она хоть иногда на поверхность или всё время идет под водой?

Во исполнение этого приказа, значительная часть патрульных самолетов берегового командования сейчас вела противолодочный поиск над северной частью Норвежского моря. Конечно, другие направления не были оголены – но вот все резервы были задействованы полностью, и в случае осложнений там усилить воздушные патрули было нечем без отмены приказа Самого. Оставалось лишь надеяться, что за короткое время, несколько суток, ничего не случится. Тем более что русские сами дали подсказку – было известно, что эта суперлодка, «Моржиха», ходит всегда в сопровождении двух старых эсминцев (что косвенно подтверждает версию о низкой надежности ее механизмов – чтобы при аварии иметь возможность экстренно всплыть и получить помощь). Эти эсминцы были замечены при подходе к границе британской зоны; немного не дойдя до острова Медвежий, они вдруг повернули назад. У русских что-то случилось, и они возвращаются – или же, они выводили подлодку в океан? Установить это можно было лишь наблюдением, и самолеты ходили над морем «гребенкой» – так, что с борта иногда можно было видеть соседа, обследующего квадрат рядом. Но ничего не было обнаружено, и зона поиска была расширена, причем самолеты висели в воздухе круглосуточно, уходящие на базу для заправки немедленно заменялись.

Обнаружили несколько целей, классифицированных как немецкие субмарины. Прежде чем успели организовать по ним удар с воздуха (а это было не таким простым делом – немцы с недавних пор стали ставить на подлодки множество зенитных стволов и теперь не погружались при воздушной атаке, а встречали неповоротливые четырехмоторники мощным и опасным огнем; поэтому патрульные самолеты сейчас не атаковали сами, а вызывали «авенджеры» или «бофорты», более маневренные и лучше вооруженные), три цели исчезли, торпедоносцы вернулись безрезультатно. Странно было, что эти сумбарины не удалось обнаружить и после – им не хватило бы подводной дальности хода выйти из обследуемого района, и радар бы точно их засек. Неужели русская сверхлодка вышла на охоту? Это ведь британская зона ответственности – военная миссия в Полярном сделала запрос, русские всё отрицали. Значит, при обнаружении эта «Моржиха» может быть атакована – нет, топить союзника не следует, но можно, «случайно» приняв за немца, нанести повреждения достаточно серьезные, чтобы лодка зашла, добровольно или по принуждению, в ближайший британский порт… Воздушные патрули были усилены, туда выдвигались и корабельные поисковые группы.

Потому никто сначала и не обеспокоился, когда на радаре одного из возвращающихся самолетов были замечены две цели курсом на юго-запад, почти что в главную базу флота Скапа-Флоу – ну, если в дальнейшем чуть повернуть к югу. Никто не ждал от немцев такой потрясающей наглости. Возможно, это возвращается кто-то из эсминцев? И лишь утром третьего октября, при визуальном осмотре с самолета-разведчика, были опознаны «Гнейзенау» и «Зейдлиц», идущие на запад-юго-запад, курс 260, между Британией и Фарерскими островами, со скоростью почти тридцать узлов. Это произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

Ведь британская разведка знает всё! Перехват и расшифровка радиосообщений и агентурные данные однозначно свидетельствовали, что немецкие корабли, еще малобоеспособные («Гнейзенау» только что вышел из капитального ремонта, «Зейдлиц» вообще был совсем новым кораблем), направлены на усиление Арктического флота – казалось логичным, что немцы наконец решили обратить внимание на грузопоток из США в Россию (по крайней мере, многие чины в Адмиралтействе очень хотели бы в это поверить). Известно было, что в Нарвике эти корабли ждали, была также информация, что на «Зейдлице» вышел из строя один из котлов, отчего крейсер не может дать больше двадцати четырех узлов – и вдруг такое! Немцы рискнули отправить в рейд два ограниченно боеспособных корабля? Через район, постоянно контролируемый британским флотом?

Должна быть очень серьезная причина, чтобы так поступить. Когда на карте проложили курс немецкой эскадры, стало всё очевидно. Потому что линия пересеклась с маршрутом «Куин Мэри», только вышедшей из Нью-Йорка. Немцы решили повторить злодейство Тиле? Еще пятнадцать тысяч мертвецов, гибель последней «королевы» – под угрозой срыва оказывался весь план перевозки в Британию американской экспедиционной армии – да, такая игра стоила свеч, даже если в конце ее немецкие корабли погибнут: разменять не самую сильную эскадру на отсроченную угрозу вторжения англо-американцев на Европейский континент!

У немцев точно есть шпионы в штабе морских перевозок – так узнать расписание «королев», что в тот, что в этот раз! И рассчитать, что именно сейчас у них есть отличные шансы не только убить «королеву», но и вернуться в фатерланд. Ведь еще две недели назад, после боя у Сокотры, в Индийский океан ушла сильная эскадра, в которую входили новые линкоры «Энсон» и «Хоув» и авианосец «Индофатигейбл», второй авианосец, «Викториез», уже находился в Кейптауне – Империя отчаянно цеплялась за свои восточные владения, надеясь сохранить последние крохи, опираясь на которые можно после вернуть утраченное. Из новых кораблей в метрополии оставались лишь линкор «Кинг Эдвард» и авианосец «Илластрез». Именно они вышли из Скапа-Флоу на перехват немецкой эскадры, в сопровождении крейсеров «Норфолк», «Девоншир», «Кент», «Кумберленд», «Шеффилд», «Глазго» и дивизиона эсминцев. Одновременно в воздух поднялись торпедоносцы Берегового Командования – надо было сбить немцам ход, чтобы «большие хорошие парни» могли их догнать. Но, как оказалось, эти джерри сумели не только отремонтировать, но и модернизировать свои корабли, существенно усилив на них зенитную батарею и поставив новые приборы управления огнем: три «бофайтера» были сбиты, все сброшенные торпеды прошли мимо цели. Затем настала ночь, и испортилась погода, с запада надвинулся циклон. Британская эскадра продолжила преследование вслепую, курс 280, сходящийся с немецким – без сомнения, что очень скоро догонит противника, ведь джерри не могут держать такой ход всё время, иначе им просто не хватит топлива, чтобы дойти до середины Атлантики и назад. Они спешили миновать опасное место у Скапа-Флоу, но теперь, несомненно, снизили скорость до экономичной – куда им спешить, добыча идет навстречу, а до своих баз будет ближе – вот только «Куин Мэри», получив предупреждение, изменила курс и спешит сейчас укрыться в Галифаксе, а к востоку совсем не спасение, а мстители за тот раз, так что теперь эти проклятые гунны ответят за всё!

Британцы не знали, что целью немцев была совсем не «Куин Мэри» (о выходе которой на «Гнейзенау» и не было известно). Сразу после отражения налета, немецкая эскадра изменила курс, повернув к югу, и, не снижая скорости, успела проскочить буквально под носом у англичан – много позже, сличая штурманские прокладки на карте, пришли к выводу, что расстояние составило меньше пятидесяти миль – на немецких кораблях уже принимали сигналы британских радаров, но дистанция была еще слишком велика, чтобы это излучение, отразившись от немецкой стали, вернулось на антенны англичан с достаточной силой. И британцы мчались в океан – а немцы удалялись от них, по широкой дуге огибая Ирландию с запада. Так продолжалось всю ночь и утро; лишь после полудня четвертого октября «Гнейзенау» и «Зейдлиц» были снова обнаружены и опознаны авиаразведкой. Немцы находились на широте Дублина и меридиане Рейкъявика – 54 северной, 20 западной. И портилась погода, с запада на Ирландию надвигался циклон, причем немцы оказывались ближе к его южному краю, а их преследователи – к северному, больше шестисот миль на северо-запад, и, догоняя, увязли бы в шторме, потеряв скорость.

Авиация делала что могла. Торпедоносцы Берегового Командования уже не доставали, но разведчики, В-17 и «Галифаксы» висели над немецкой эскадрой, пытались даже бомбить, но с большой высоты и горизонтального полета попасть в корабль на ходу было нельзя. И не было надежды на один удачный лаки-шот, как «Бисмарку» два с половиной года назад в этих же самых водах. Надо было задержать врага, нанести ему хотя бы повреждение, как собаки останавливают кабана, чтобы подоспевшие охотники нанесли решающий удар.

В море уже находилась эскадра, какую сумели спешно собрать в базах южной и юго-западной Англии.

Линейный крейсер «Ринаун» в сороковом году у берегов Норвегии сумел один обратить в бегство «Гнейзенау» и «Шарнхорст». В молодости это был хороший корабль, лишь чуть не успевший к Ютланду: шесть пятнадцатидюймовых пушек, таких же, как на линкорах «Рамилиез» и «Уорспайт», но слабая броня – всё же он не предназначался для сражения сила на силу, скорее, для налетов – ударь и беги. Когда-то он мог развивать тридцать узлов, но двадцать лет службы – для корабля это возраст. Машины были изношены, а немецкая бомба, четыре месяца назад взорвавшаяся под килем, едва не переломила ему хребет, на верфи укрепили, склепали заново набор корпуса, но всё равно развивать полный ход, особенно на волне, категорически не рекомендовалось.

Авианосец «Фьюриез» («Яростный») – тоже музейный экспонат, в хорошем смысле слова – был рожден на верфи не авианосцем, а линейным крейсером проекта «сверхРинаун», броня еще тоньше, скорость больше, и пушек всего четыре, зато восемнадцатидюймовки – такой калибр в то время имели торпеды. Но в исходном виде практически не служил, а сразу подвергался перестройке. Никто не знал, как должен выглядеть авианесущий корабль, всё делали наощупь. Четыре полных переделки, когда сносили орудийные башни, надстройки, трубы, зато делали ангар и полетную палубу. «Фьюриез» вместе с похожими на него «Корейджесом» и «Глориесом» заслужили в британском флоте кличку «плавучие гаражи» за характерный облик. Он уступал современным авианосцам, прежде всего в числе авиагруппы, сорок самолетов при водоизмещении двадцать семь тысяч тонн – это мало. В молодости он мог держать ход тридцать узлов, теперь же корпус и машины его были изношены еще больше, чем у «Ринауна», так что и двадцать шесть были бы для него хорошим результатом.

Ну, и легкие крейсера «Ливерпуль» и «Бирмингем» – не путать с американским «однофамильцем», потопленным у африканских берегов! А в общем, с ним схожие: десять тысяч тонн водоизмещения и дюжина шестидюймовок.

И всего два эсминца, «Пенн» и «Петард», но совсем новые, год как с верфи.

Эскадра? Сразу после выхода, корпус «Фьюриеза» стал трещать на встречной пятибалльной волне, авианосцу пришлось снизить ход до пятнадцати узлов. Эсминцам также было тяжело держать скорость, малые корабли гораздо более зависят от состояния моря, они остались с авианосцем, как и крейсер «Бирмингем», а «Ринаун» с «Ливерпулем» умчались вперед. Так что единого строя не было – два отдельных отряда.

И «Ринаун» нашел немцев вечером того же дня. «Гнейзенау» и «Зейдлиц» шли строем кильватера, линкор головным, курс 180, скорость 20 узлов. «Ринаун» повернул и пошел параллельным курсом, чуть обгоняя немцев – давая понять, что уйти на восток к своим базам им не удастся, он на пути. Но всё же проявляя разумную осторожность, пока не вступая в бой – хотя номинально он и «Гнейзенау» были равны по огневой мощи, пушки немцев были новее, мощнее, да и броня у англичанина явно уступала. Однако от британца и не требовалось победы – лишь не пропустить, продержаться пару раундов, пока не подойдет эскадра «Кинг Эдварда», которая уже спешила сюда полным ходом. Но всё же разница против более сильного противника – один раунд, два или три; потому «Ринаун» не торопился начать бой. К тому же волна утихала, шторм проходил севернее, погода должна была улучшиться – а значит, самолеты с «Фьюриеза» тоже вступят в игру. Сам «Фьюриез» был пока что на подходе, милях в пятидесяти к северо-востоку. «Ливерпуль» же держался в миле впереди флагмана и слева от него, на удалении от немецкой эскадры. «Гнейзенау» находился от «Ринауна» на дистанции в пятнадцать миль, по пеленгу 315. Видимость средняя, ухудшающаяся при дожде – однако британские радары уверенно вели цель, и проскочить за кормой во время плохой погоды немцы бы не смогли. Наступило утро…

И тут радар «Ливерпуля» выдал еще три засечки. Дистанция восемнадцать миль, с юго-востока, по пеленгу 135…

Десятью днями ранее.

Германия, военно-морская база Киль

Описание подготовки корабля класса линкор или крейсер к дальнему походу вызовет ужас у любителей экзотических робинзонад – потому что один лишь перечень всех принимаемых на борт предметов займет половину книги. И боже упаси что-то упустить, потому что ценой может стать невыполнение боевой задачи и трибунал виновным. А в самом худшем случае – гибель корабля.

Залить несколько тысяч тонн жидкого топлива в сложную систему из множества цистерн, трубопроводов, насосов (и представьте, каково было еще недавно перетаскать те же тысячи тонн угля в мешках?). Боеприпасы, несколько сотен тонн, от снарядов и зарядов главного калибра до 20-миллиметровых патронов к зенитным автоматам. Провизия для двух тысяч здоровых мужчин, отнюдь не страдающих отсутствием аппетита. Вода питьевая, вода мытьевая, вода для котлов. ЗИП и инструмент, всё для возможного ремонта и исправления боевых повреждений, насколько это реально в море – сварочное оборудование, водолазное, переносные средства откачки воды и тушения пожаров, аварийный лес (попросту – доски и брусья для быстрой заделки пробоин), быстротвердеющий цемент для того же… и прочая, и прочая. А если учесть, что на военных кораблях кладовые для имущества размещены по остаточному принципу, то есть в пространстве, оставшемся свободным от оружия и машин, и расположены иногда очень неудобно… То вы поймете, какая головная боль всё принять и разместить, и чтобы еще обеспечить ко всему быстрый доступ.

Конечно, прежде всего это забота старшего помощника командира, или, как эта должность называется в немецком флоте, первого вахтенного офицера. Именно он отвечает за наличие на борту всех запасов, исправность техники, за всю «внутреннюю жизнь», чтобы доложить командиру: «Корабль к бою и походу готов». Но никто и ничто не снимает с командира окончательной ответственности, так что капитан цур зее Рудольф Петерс сбился с ног, контролируя всё – чтобы доложить в свою очередь адмиралу. Ну, а адмирал уже решал сейчас вопросы стратегии и тактики будущего похода – и был занят этим не один.

Это не было совещанием походного штаба с присутствием всех флагманских специалистов, адъютантов, секретарей, не были разложены карты на столе, никто не скрипел пером по бумаге, не шелестел страницами блокнота. Была насквозь неофициальная беседа двух лиц, пребывающих в чинах адмиралов кригсмарине (ну не прижилось между своими новое название «ваффенмарине»).

Адмирал Тиле, командующий Атлантическим флотом, который пропагандисты уже успели назвать Флотом Открытого океана, герой и легенда Рейха, рассматривал собеседника. И спрашивал себя, правильно ли он выбрал именно этого человека, чтобы поручиться перед самим рейхсфюрером. Но если рейхсфюрер, по слухам, точно так же поступил с «папой» Дёницем, то и ему, Августу Тиле, не возбраняется так подбирать надежных людей.

– Меня уже трудно чем-то удивить, герр Тиле. Четыре месяца в Моабите на положении подследственного, с регулярными допросами, иногда вежливыми, а иногда и нет. Всё чтобы узнать о заговорщицких планах и связях гросс-адмирала – о коих я, будучи его представителем в Ставке фюрера, не мог не знать. Так чем вам может быть полезен бывший адмирал-квартирмейстер ОКМ?

– Вы скромный человек, – усмехнулся Тиле, – еще вы планировали «Везерюбунг», Норвежскую операцию сорокового года, а затем были начальником штаба у Бема, командующего Норвежской эскадрой, то есть отлично знаете северный театр. Но самое главное, вы были на мостике «Адмирала Шеера» в том знаменитом рейде сорок первого года. Надеюсь, командирские умения вы не забыли, герр Кранке?

– «Шеер», – произнес Теодор Кранке. – Смешно, но в гестапо меня спрашивали и о нем. Хотя я не мог иметь никакого отношения к тому, что случилось в русских льдах год назад. Зато я имел самое прямое отношение к этому кораблю, имя которого проклято сейчас для каждого немца, и для следователей этого было достаточно.

– У русских есть пословица: «Опыт не проиграешь». Или не потеряешь?.. – ответил Тиле. – Так всё же, вы беретесь провести «Гнейзенау» отсюда в Брест?

– Брест! – Кранке вздохнул. – Тогда мы дошли до Кейптауна и даже за него, в Индийский океан. И ни одна британская сволочь не посмела нам помешать! Правда, тогда янки и русские были вне игры. Но «Гнейзенау», да еще после перевооружения, это не «Шеер». Да и два корабля – это уже эскадра. И всего лишь пройти, не разгромив по пути конвой? Вообще по возможности не вступая в бой, как написано в приказе? Один лишь вопрос – отчего не Ла-Манш?

– Потому что мне нужен неповрежденный «Гнейзенау» в составе Атлантического флота, и не позже чем через месяц. И вы помните, чем кончился «Цербер» в январе сорок второго, успешный прорыв через Канал, после которого и «Шарнхорст» и «Гнейзенау» прямиком угодили в доки – подрывы на минах!

– Авантюра, – решительно сказал Кранке, – но знаете, герр Тиле, я на нее соглашусь. Потому что это всё лучше, чем Моабит. И даже помереть почетнее на мостике, а не в подвале.

– Браво, герр Кранке, – заметил Тиле. – А теперь слушайте очень внимательно то, что не написано в приказе, который вы получили. Знаете ли вы, что происходит в северных морях – про русский Подводный Ужас? Не морщитесь скептично – я сталкивался с ним ближе, чем вы думаете. И могу засвидетельствовать перед кем угодно, он существует! Что-то двигалось под водой с огромной скоростью и стреляло чем-то вроде торпед, только огромной дальности, колоссальной разрушительной силы и самонаводящимся на цель даже под водой. При этом оно никогда не всплывало на поверхность – по крайней мере этого не видел никто из оставшихся в живых, – и его нельзя запеленговать гидроакустикой – так, мелькнет слабый шум, как эхо из-за горизонта, и наши корабли взрываются и тонут. Никто не знает, что это такое, умники из разведки утверждают, что русским удалось построить субмарину невероятной боевой мощи, так отчего же тогда они не спускают со стапелей эскадры подобных субмарин? Но я скажу вам, отчего я абсолютно убежден, что это имеет нематериальную природу, наподобие мифического «Летучего Голландца».

– Ну, может быть, – неопределенно пожал плечами Кранке. – На море, вообще-то, случаются странные и страшные вещи.

– В марте мы выходили к Шпицбергену. И на пути назад Ужас гнался за нами, мы убегали полным ходом, зная, что нам в спину дышит смерть. А эсминец Z-38 отстал и был потоплен, причем никто из экипажа не спасся. Но я хочу рассказать о другом. Это невероятно, но что-то коснулось моего сознания, и я стал воспринимать события совсем по-другому. Как единый поток – настроиться на него, «поймать волну» – и вы вдруг находите правильное решение, а события начинают подчиняться вашей воле. Любопытно, что такое состояние известно на Востоке, сейчас в Рейх прибыла делегация от наших японских союзников, моряки и летчики, я разговаривал кое с кем из них, они называют это «сатори», просветление. Так я получил Дубовые листья и Мечи к своему Рыцарскому кресту. Теперь это предстоит сделать вам.

– У меня и Рыцарского креста пока что нет. Только два железных, еще за Ютланд.

– Если наш план удастся, вы получите его сразу с Дубовыми. И кое-что еще сверх того. Как вам позаимствовать у русского демона часть его силы? Так же, как это удалось мне. Если взглянуть на карту, то зона охоты Подводного Ужаса ограничена. Он всесилен в русских морях, но ни разу не был замечен южнее Нарвика. А когда мы не тревожим его, он, надо полагать, спит. И путь вашей эскадры проложен так, чтобы пройти по самому краю, разбудить его, но не попасться в зубы. Как в романе Жюль Верна про полет на Луну воспользовались притяжением небесного тела, чтобы набрать скорость и пролететь мимо, так и здесь – попробуйте поймать эту волну, оседлать ее, и вперед! Скольжение по волне или по тонкому льду – вот самое точное ощущение измененного состояния вашего ума и мира вокруг вас, всё кажется вам замедленным, а люди неповоротливыми и бестолковыми. И даже есть опасность, что вас не будут понимать – так что включайте «максимальный режим», лишь когда оцениваете ситуацию и принимаете решение, при отдаче же приказов тормозите. И почувствуйте себя полубогом – что для вас какие-то англо-еврейские унтерменши?!

– Ну, герр Тиле, если бы все было так просто…

– А я повторяю, не бойтесь англичан! В сравнении с Подводным Ужасом, они проходят по графе «прочие опасности». Уверяю, что если вам удастся ускользнуть от главного и самого страшного врага, какие-то британцы покажутся рутиной. В Тронхейме, последней безопасной гавани, возьмите полный запас топлива, оно вам понадобится, чтобы идти всё время максимальным ходом, хотя бы пока не проскочите мимо Ирландии. Если вас обнаружит самолет, очень полезно перехватить его радиоволну и глушить, не давая передать донесение – он может, конечно, отправить его отдалившись, но тогда и у вас лишний шанс скрыться, особенно если видимость плохая. Порядок связи с авиацией, подводными лодками в Атлантике и моей эскадрой есть в приказе, я же добавлю, что от координат точки рандеву, переданных по радио, вам следует отнять эти два числа, соответственно для широты и долготы – получите истинное место встречи. И помните, дороги назад у вас нет! Если вам даже удастся проскочить в Нарвик или вернуться в Тронхейм, выполнение первого же приказа из Берлина выйти в море, например, против русского конвоя, завершится для вас встречей с Подводным Ужасом, а это верная смерть, и вам, и всем экипажам вверенных вам кораблей. И подумайте о тех верных солдатах Рейха, которые сейчас отдадут свои жизни, чтобы ваша миссия увенчалась успехом.

– Поясните, герр Тиле?

– По широте Нарвика будет выставлена завеса субмарин, официально для вашего прикрытия. На самом же деле это не более чем привязанные к колышкам козлята, по прекращению блеяния которых в радиоэфире мы можем заключить, что тигр вышел на охоту. Если сразу две или три из них не ответят на запрос, тогда сразу поворачивайте и бегите, помня, что за вами гонится смерть. Надеюсь, что успеете, мне же это удалось!

– Не боялся англичан и гестапо, не испугаюсь и демона. Если он действительно существует.

– Существует, к нашему сожалению, уж поверьте мне! Мистики из Аненербе долго и с интересом расспрашивали меня о природе этого объекта. В присутствии самого рейхсфюрера! Слышал от них предположение, что Нечто может принимать разные материальные формы, хоть Змей Ермунгард, хоть чего-то похожего на субмарину. И теоретически, пока оно сковано в материальном воплощении, его можно уничтожить – вот только способ пока неизвестен.

– Если, как вы говорите, его призвали русские… то какое же воздействие он оказывает на них? На их адмиралов и генералов?

– Вы видите, что происходит на Восточном фронте… Но об этом лучше не говорить вслух, если не горите желанием снова пообщаться с гестапо. Одна лишь надежда, опять же по мнению умников из Аненербе, что влияние этой силы также ограничено географически – иначе, если русские умеют призывать такое, отчего же они еще раньше не захватили весь мир? Если же это не так, то – Боже, спаси Германию! Так что лучше не думать об этом, герр Кранке, а бить англо-еврейских недочеловеков – думаю, это не повредит при любом исходе. И поверьте, лучший способ избавиться от собственного страха – это заставить других еще больше бояться тебя самого.

Лейтенант Майкл Мейл, крейсер «Ливерпуль».

Из протоколов следственной комиссии Адмиралтейства

Так точно, сэр, мы обнаружили их в 7:05. Два четких пика на радаре, затем еще один. Шли с юго-востока, потому была вероятность, что это наши или янки от Португалии. Мы сразу пытались радировать на «Ринаун», но в эфире появились помехи, разобрать ответ можно было с трудом. Адмирал приказал нам разобраться, и мы рванули навстречу, как положено «легкой кавалерии». Знали бы мы, что кончится так же…

Сблизились очень быстро, мы шли самым полным, они тоже. Опознать удалось с двенадцати миль, всё же видимость была не очень – джерри, «Ришелье» и «Шарнгорст», шли на нас в лоб, строем пеленга. И мы сразу радировали, но адмирал едва сумел нас расслышать – всё те же помехи. Это немцы ставили, я убежден! И он приказал нам задержать врагов настолько, насколько сможем.

Один легкий крейсер против двух линкоров? Но ведь это были всего лишь джерри, а мы – Королевский флот! И я до сих пор считаю, что шанс у нас был сыграть в осу и двух медведей, ведь наши шестидюймовки били даже чуть дальше, чем пятнадцатидюймовки «Ринауна», двенадцать миль против одиннадцати с половиной. И у нас скорострельность вдвое – втрое больше, мы засыпали бы немцев градом снарядов – пусть не сумели бы пробить броню, но вполне могли сбить антенны, повредить оптику, да просто вызвать пожар в надстройках! С открытием огня свернуть вправо, приводя противника в сектор обстрела всем бортом, и начать ставить дымовую завесу – да, выходит почти что «кроссинг Т» – ну, а когда немецкие снаряды станут падать слишком близко, сделать полуциркуляцию вправо, кормой к джерри, с выходом на контркурс, и укрыться в дыму, а затем выскочить с другой стороны завесы и повторить то же самое.

Таков был план коммандера Джоунса, сэр! Он не уходил в рубку, а стоял на открытом мостике, наблюдая за врагом. Сказал, что для их калибра та броня что жестянка, а отсюда видно лучше. Наверное, он был прав, сэр, маневр сейчас был нашей лучшей защитой! А наш командир Льюис Тобиас Джоунс управлял крейсером просто виртуозно, как всадник великолепно обученной лошадью! Он «охотился за залпами», направляя корабль прямо к точке, где только что упал немецкий залп – и следующие снаряды немцев, с внесенными поправками, летели мимо. И первое попадание было наше – я ясно слышал доклад с дальномера – попадание в «Ришелье»! Нам везло, сэр, нам всем на мостике «Ливерпуля» казалось, что первый раунд мы выиграем, еще пару залпов – и нырнем в дым, стелющийся над морем у нас за кормой.

До того, как началось, Джоунс обратился ко всем на мостике, сказав, что мы должны сделать это. Как на войне – надо уметь выжить, когда следует жить, и умереть, когда надлежит умирать. Потому что мы солдаты, принявшие присягу, и если мы подведем свою Империю, вместо нас умрут другие. Только что мы должны были лишь следить за джерри, до времени не вступая в бой – ведь на помощь нам идут и наша сильная эскадра, и еще янки. Но ситуация изменилась – и теперь «Ринаун» должен успеть стреножить немцев, нанести им повреждения, не позволить уйти от погони, ну а мы – дать ему время, разобраться с проклятой «акулой» Тиле один на один. Да, сэр, мы верили, что этот чертов пират и убийца там, в рубке «Гнейзенау», и теперь ему придет расплата за всё – если бы мы позволили ему уйти, это было бы неправильно, не по справедливости. И даже если мы погибнем, это хорошо, что джерри целых четверо – когда возмездие их настигнет, будет неплохо разменять старый «Ринаун» и легкий крейсер на три линкора и авианосец. Да, мы верили, мы ждали, что помощь придет вот-вот, еще минута, и над нами появятся самолеты, и подойдет флот, и наши, и янки, ведь по обе стороны океана все страстно желали рассчитаться с палачом Тиле, скормить его акулам или вздернуть на рею, как подобает поступать с пиратами, не признающими законов войны!

«Ринаун»? Мы слышали канонаду к норд-весту, она началась еще до того, как мы открыли огонь. Но никаких радиодепеш больше не приходило, и я не знаю, как там обстояло дело, нам вполне хватало того, что здесь, перед нами. «Ришелье» стрелял по нам полными залпами, а Джоунс лишь ухмылялся: «Плохо стреляют французики, а вот как бы “Шарнгорст” в нас не попал…» Я так и запомнил его на всю жизнь – на мостике, с сигарой в зубах, с презрением смотрит на море, где встают всплески от вражеских снарядов – истинный британский офицер!

И тут нас накрыло. Пятнадцатидюймовый снаряд упал у самого левого борта, разорвало обшивку, стала поступать вода, и наш ход сразу уменьшился. Нет, у нас не было страха, и даже желания прекращать бой. Кто же знал, что эти джерри так хорошо стреляют, они всё же не должны были так быстро в нас попасть? Джоунс скомандовал к повороту, и тут нас поразило сразу два снаряда, опять с «Ришелье», с очень малым интервалом – нет, это всё же был не один залп, выходит, джерри пристрелялись. Это было страшно, удары были такие, словно крейсер подорвался на минах, нас просто встряхивало, все одиннадцать тысяч тонн, Одно было в левый борт чуть позади второй башни, прямо под мостик – мы все попадали, как кегли. Второй снаряд попал в корпус у задней трубы, кормовое котельное отделение было полностью разрушено и затоплено, вода стала заливать отсеки – однако странно, я отчетливо помню, дифферент был на нос. А самое страшное, у нас резко упал ход, и корабль гораздо хуже стал слушаться руля, мы не могли спрятаться в дыму, а немцы пристрелялись, и теперь каждый залп их давал накрытия с попаданиями! Нас будто исколачивали кувалдой, прикованных к стенке, помню доклады: «Пожар на корме», «Пожар в первой башне», «Третья башня повреждена, не может стрелять»… Сколько всего снарядов в нас попало? Не помню, то ли шесть, то ли восемь. Меня сбросило с мостика – помню, как я пытаюсь подняться. Очень больно, всё в крови, я не знаю, кто надел на меня спасательный жилет, благодаря которому я и остался жив. Затем палуба вдруг резко накренилась, и я оказался в воде, мне просто повезло, что не накрыло бортом, когда корабль перевернулся, какое-то время я видел его днище в волнах совсем рядом, как спину кита. И еще кто-то плавал в воде, шлюпок не было ни одной, плотиков лишь два или три.

А после немцы прошли прямо по нам. Мне повезло еще раз оказаться в стороне, потому что я был ранен и слишком слаб, чтобы плыть, а многие стремились сбиться в кучу у плотиков, кажется, их даже сцепили вместе. И «Ришелье», не снижая ход, прошел точно по ним, затягивая под винты, и с его борта стреляли по воде, я видел трассы очередей. Но меня не заметили… А после появились акулы. А затем я потерял сознание и очнулся уже на борту «Норфолка», в лазарете.

(Из 800 человек экипажа крейсера «Ливерпуль» спасено всего одиннадцать. Из офицеров в живых остался один лейтенант Мейл.)

Сержант морской пехоты Уильям Пенн, линейный крейсер «Ринаун».

Из протоколов следственной комиссии Адмиралтейства

Мы все честно исполнили свой долг, сэр. Как учил нас чиф, кэптен Уильям Перри. Мы все гордились, что у нас такой командир, кавалер ордена Британской империи – за тот бой у Ла-Платы, да, именно сэр Уильям Перри стоял на мостике «Ахиллеса» в том славном бою против «Адмирала Шпее».

Обычно моряк ждет увольнения на берег. Но я помню, как в тот день, когда мы должны были выйти в тот поход, любой из экипажа счел бы приказ остаться за наказание, так всем нам хотелось отомстить этому кровавому ублюдку Тиле. Откуда все знали – не знаю, сэр, может кто-то шепнул кому-то, но знали все. И представляли, как этот урод пляшет на рее, как в старые добрые времена. А как все на «Ринауне» воспряли духом, когда под вечер четвертого октября мы наконец настигли немцев? Ведь этот гунн, «Гнейзенау», однотипен с «Шарнгорстом», правда, мы что-то слышали о его перевооружении, но ведь и мы не какая-то «Айова», а славный боевой корабль Королевского флота с самым лучшим командиром и экипажем!

Мы рвались в бой, сэр! И жалели, что вместо того, чтобы немедленно сражаться, идем рядом. Нет, мы понимали – тут не нужно даже быть офицером, чтобы сообразить – что мы ждем кого-то еще; говорили, за нами идут и «большие парни» из Скапа-Флоу, и янки, имеющие к ублюдку Тиле еще больший счет. Ну что ж, чести и славы должно было хватить на всех!

Боевую тревогу объявили где-то в половине седьмого. Я был приписан к зенитно-противоминной башне номер два левого борта[62]. Над нами летал «кондор», мы сделали три залпа – не попали, но отогнали. После, раз уж все были разбужены стрельбой, объявили завтрак, но мы даже не успели его спокойно завершить. Второй раз тревога была объявлена сразу после семи, уже не воздушная, а по полной. И мы все бежали на боевые посты с радостью, что наконец началось!

«Ринаун» набирал ход и одновременно поворачивал. Нет, не на контркурс, чуть не довернув: если до того мы шли на зюйд, оставляя немцев по правому борту, то теперь на норд-вест, сближаясь с джерри и обрезая им корму. Только я ничего не видел, сэр – лишь какие-то точки у самого горизонта, и то не уверен. Да и видимость была не лучшей – пасмурно, и дождь временами.

Когда прогремели наши первые залпы, на палубе кричали «ура». И наверное, попадали, как иначе? А затем попали в нас, и вот странно, мы сейчас были обращены к немцам левым бортом, а гуннский снаряд прошел сквозь надстройку и угодил в бортовую башню противоположную моей, на правом борту. После чего наш командир приказал убрать расчеты зениток с палубы, чтобы не терять зря людей. Хотя не думаю, что это было лучшим решением. Как оказалось после, пятнадцатидюймовые снаряды пробивали даже наш бронепояс, так что под палубой было совсем не безопаснее, зато ничего не видно.

Пожар в правобортовой башне никак не могли потушить, там еще стали рваться снаряды в кранцах первых выстрелов, выбивая осколками парней из аварийного дивизиона. Затем было еще одно попадание где-то в корме, но вроде ничего важного не задело. Мы всё время поворачивали влево, ну а джерри, наверное, делали то же самое, чтобы привести нас в сектор обстрела всем бортом. Как я это определил? Да по солнцу, сэр, всё ж можно было различить его среди туч. Если это так, то «Рин» и немец были похожи на карусель, или скорее, на двух дерущихся котов, гоняющихся за хвостом друг друга. И кажется, мы сокращали дистанцию. Да, это было так – я уже видел вспышки выстрелов на горизонте, это джерри стреляли по нам!

А после было попадание в машину. Или нет, сначала еще один снаряд попал в надстройки, посреди корпуса возник еще один пожар. И сразу после этого, наверное, следующим залпом, у нас полностью разрушило машинное отделение номер один, левый борт – взрыв, облако пара, страшные крики обваренных людей. И ход сразу упал, наверное, вдвое, ведь не работали оба левых вала. После чего нас, морскую пехоту, бросили тушить пожар, потому что аварийный дивизион понес потери, а мы были пока без дела и тоже обучены борьбе за живучесть, как весь экипаж. А пожары разгорались, и появился крен на левый борт.

Но мы тоже попадали, сэр! Помню голос по внутрикорабельной: «Мы хорошо им врезали, ура!» – наверное, с КДП дальномерщики разглядели. И точно, огонь джерри стал заметно реже – то ли у них одна башня вышла из строя, то ли возникли проблемы с управлением огнем. Это был славный бой, сэр, но и нам доставалось сильно. Еще один снаряд в машинное номер два, левого борта, разбило конденсаторы уже не работающих турбин из МО номер один. И пожар разгорался. А мы тушили, сэр!

Было очень тяжело. Пожар в отсеке, очень быстро становится жарко, как в печи, и нечем дышать, и еще дым, ничего не видно. А мы не были штатной аварийной партией, у нас не было ни кислородных аппаратов, ни асбестовых костюмов – да и мало бы они помогли, баллонов хватает на несколько минут, вы даже не успеете выскочить из задымленного и раскаленного лабиринта вверх на несколько палуб, когда кожа слезает с рук от прикосновения к поручням трапов. А пожар распространяется, легко можно оказаться в огненной ловушке, когда выход будет отрезан, и тогда благо успеть задохнуться раньше, чем сгореть заживо. А снаряды били в корпус, превращая в железное крошево – когда мне повезло снова оказаться наверху, это было… У меня друг ходил в Россию. Он говорил, у русских матросов есть песня: что-то там… «на палубу вышел, а палубы нет», – так и было на бедном «Рине», вместо палубы какое-то жуткое месиво из перекрученного обгорелого железа на несколько ярдов вниз! И за второй башней не было «скворечни» боевой рубки с КДП, наверное, снесло за борт прямым попаданием. Значит, все там погибли – и адмирал, и наш чиф, кэптен Пэрри!

Я не знаю, кто в эту минуту командовал кораблем, сэр! Наш лейтенант был еще жив, он приказал бежать к первой башне, плевать на пожар здесь, сейчас погреб первой взорвется, надо тушить! «Рин» уже кренился на левый борт, градусов тридцать, и оседал кормой, все башни прекратили огонь, и ход упал совсем, мы едва ползли. Не знаю, был ли курс выбран кем-то или просто сохранялся с тех пор, когда в рубке были еще живые. Передвигаться по изуродованой палубе было трудно, и это меня спасло, я не успел никуда добраться, когда «Рин» вдруг повалился на левый борт – и это был ужас! Помню башню, сорвавшуюся с катков, и остатки трубы, которые падают прямо на головы барахтающихся в воде людей. Не было приказа оставить корабль, и потому спаслись лишь те, кто в этот момент были наверху, а механики, трюмные, вся нижняя вахта, а также раненые в лазарете под бронепалубой, вместе с медперсоналом, так и остались замурованными в отсеках. А наверху было очень мало живых, ведь как я сказал, немецкие снаряды сносили там всё.

Нас тогда было сотня, или даже чуть больше – из тысячи трехсот человек экипажа. И мы видели «Гнейзенау», он прошел на восток мимо нас меньше чем в миле. И он шел довольно быстро и без видимых повреждений, это было страшнее всего. И даже то, что он не обратил на нас никакого внимания – значит, Тиле на нем не было, ведь тогда бы этот ублюдок нас бы не пощадил.

И больше мне нечего сказать. Кроме того, что наша броня с той дистанции пробивалась немецкими снарядами так же легко, как будто ее не было. Повреждения корпуса ясно показывали, что снаряды взрывались уже внутри броневой цитадели, пробивая палубу или бортовую броню. Парни после говорили, что «Рину», хорошему кораблю, но еще той войны, нельзя было сражаться один на один с новым линкором. Но тут я ничего не могу сказать, все же я не офицер.

Что было после? Больше суток в воде, сэр. Не знаю, как я выжил. А многим не повезло. Вода была холодная, и еще акулы – мне сказали, кого-то съели буквально за час до спасения. А нашего командира, кэптена Уильяма Перри, так никто и не видел, ни живым, ни мертвым.

Но я прошу, сэр, когда выйду из госпиталя, определите меня во флот! Чтобы я мог отомстить этим джерри за погибших ребят…

(Из 1280 человек экипажа «Ринауна» остались в живых тридцать восемь. Погиб кэптен Уильям Эдвард Перри, в иной истории ставший полным адмиралом Роял Нэви, кавалером ордена Бани и умерший в покое и старости в 1979 году.)

Эрих Хартманн, авианосец «Цеппелин»

Война наконец повернулась положительной стороной, почетной и достойной истинного немецкого рыцаря! Палубная авиация имела привилегии в сроках выслуги в чин и в жалованье. Конечно, деньги для рыцаря не главное, но лишними никогда не будут.

Эрих был хорошим пилотом, с отличной реакцией и «чувством машины». Оттого ему не составило большого труда обучиться взлету и посадке при работе с авианосца. Сначала, конечно, был тренажер, где недолет-перелет был не опасен. Но как имитировать качку, когда «взлетная полоса» шатается в стороны и ходит вверх-вниз? К этому пришлось привыкать уже на корабле. Были аварии, когда неумелые пилоты подламывали шасси, была и пара катастроф, всё ж у летчика-истребителя, в отличие от пилота «шторьха», обычно нет навыка работать с тесных площадок. Но Хартманн действительно умел пилотировать (имея матерью хозяйку аэроклуба и сев за штурвал в пятнадцать лет), и оттого смотрел свысока на этих неумех. А самолет, новый «Ме-155», был, по сути, тем же «Ме-109G», лишь с изменениями, положенными палубному истребителю.

О причинах, побудивших его сменить Восточный фронт на «трудную и опасную» службу морского летчика на Западе, Эрих рассказывать не любил. Хотя у сослуживцев это вызывало недоумение – среди них было мало таких, как Хартманн. Большинство прежде служили в ПВО Рейха. Элитой же авиагруппы были ветераны весеннего похода в Атлантику, приписанные к авианосцу еще в сорок первом, а до того как «Цеппелин» вошел в строй, включенные в состав JG77 в Норвегии[63].

– Здесь тебе не русских иванов десятками сбивать, – говорил обер-лейтенант барон фон Рогов, командир первого шверма (звена, четверки) эскадрильи. – Это правда, что у них самолеты из фанеры и полотна? А в кабинах монголы, которых англичане наняли? Таких даже бить неинтересно; а вот британцы – это противник очень опасный. Я еще в сороковом начинал – «битва за Англию», так что знаю хорошо. Ну а русские – что взять с азиатов, кроме боевого счета?

После бокала шнапса фон Рогов любил рассказывать про славные прусские традиции нести свет европейской культуры на дикий Восток, чем его род занимается уже семь столетий. И про картину, висящую в его имении под Кенигсбергом – как тевтонские рыцари в сверкающей броне и белоснежных плащах с крестами рубят мечами толпу дикарей в звериных шкурах – битва при Сауле, Литва, 1236 год, в которой уже сражался один из его, Рогова, предков!

– А теперь азиатские орды снова наступают на Европу, и кто встанет на их пути, если не мы… Правда, ту битву мы проиграли, зато мой предок, убивший единолично целую сотню варваров, был отмечен самим магистром и отблагодарен любовью прекрасной дамы, его племянницы, став из простых рыцарей бароном! Ты знаешь, Эрих, а ведь я просился на Остфронт, но меня не отпустили – тогда «Цеппелин» уже готовился идти в Атлантику. И я получил за шесть сбитых джонни Рыцарский крест в дополнение к Железным еще за сороковой год. А правда, что русские действительно хорошо могут летать, хоть и монголы? Недаром они уже на наших границах…

Хартманна охватывал ужас, что кому-то станет известно, как в его летной книжке появились записи о победах над «иванами» под номерами 58, 59, 60 – и в итоге Рыцарский крест и паническое желание оказаться где-нибудь подальше от Восточного фронта. Слава богу, свидетелей не осталось – ведомый не вернулся, наверняка погиб, а русские точно не сообщат ничего начальству и сослуживцам. Потому Эрих избегал рассказывать подробности своего пленения, лишь то, что было записано официально – как он сражался с десятком русских истребителей, сбил троих, причем последнего уже на горящем «мессершмите», выпрыгнул с парашютом над русской территорией, и дикие Kossaken схватили его, подвергли нечеловеческим пыткам и издевательствам, а когда он бежал, убив десятерых, заочно приговорили его к самой мучительной смерти. Да, они варвары из диких степей, питаются сырым мясом и вступают в противоестественную связь друг с другом и даже со своими лошадьми, и боже упаси цивилизованному человеку попасть в их лапы!

С последним Хартманн, не подумав, немного перебрал. Вкупе с рассказом «об издевательствах» это привело к тому, что на него стали как-то странно смотреть. А однажды он услышал за спиной: «…его русские, целой ротой казаков… бедняга!» Эрих тогда сделал вид, что не расслышал. Не рассказывать же, как было на самом деле![64]

Зато воевать здесь было легко. Противником были большие и неуклюжие четырехмоторные бомбардировщики и летающие лодки, «галифаксы» и «сандерленды», пытающиеся атаковать немецкие субмарины, идущие в океан из Лориана, Сен-Назера, Бреста. Авианосец, окруженный «коробочкой» эсминцев, уходил недалеко от базы, всего пара сотен миль – однако теперь маршруты английских противолодочников оказывались в досягаемости палубных «мессершмитов». А за «Цеппелином» выстраивался целый караван в шесть, восемь подлодок – насколько легко и приятно, в сравнении с прежними временами, когда субмарины нередко погибали прямо в Бискайском заливе, не сумев выйти в Атлантику! Эти британцы сами предупреждали о своем приближении, работа самолетного радара засекалась и пеленговалась раньше, чем англичане могли увидеть цель на индикаторе – как раз хватало, чтобы взлететь, набрать высоту, развернуться в ожидаемом направлении цели. И атака с высоты! И жалкие попытки этих жирных овечек отстреливаться из своих пукалок малого калибра, что лишь раззадоривало, не угрожая… Хартманн хорошо умел летать и стрелять, и по такой мишени не промахивался. От очереди по кабине самолет беспорядочно падал вниз – это было незрелищно, а вот от огня по моторам, когда сразу два на одном крыле выбрасывали струи дыма, какое-то время бомбардировщик шел, кренясь и дымя всё сильнее, затем от него начинали отделяться фигурки, раскрывая парашюты. А если еще остался боекомплект, а новой цели не предвидится, отчего бы не попрактиковаться в стрельбе?

Он старался целиться выше, попадая в купол парашюта, а не в фигурку под ним. Интересно, что чувствовали британцы, падая в море с километровой высоты, еще живые? Наверное, орали от ужаса и обделывались… как он сам тогда! Никто посторонний не знал, но Эрих не мог забыть тот липкий, мерзкий, всё затапливающий страх, как он готов был лизать сапоги русским солдатам, корчась перед ними в желудочном спазме на куске грязного брезента в ожидании, что сейчас его будут страшно и жестоко убивать! И против этого не было никаких мер, кроме одной. Ощутить себя вершителем чужих жизней, вон тех, что болтаются под куполами прямо перед тобой – я буду жить, а они умрут! – сродни полубогу, который не может валяться в грязи под ногами низших существ. А если что-то и было, то мелкий, случайный эпизод, не стоящий воспоминаний, – за который виновным будет сполна отомщено. Британцы не имели к тому отношения? Но мир так устроен, что слабый всегда платит и по чужим счетам – а вот предъявлять претензии к сильному надо быть дураком! По крайней мере, снова попасть на Восточный фронт Хартманн категорически не хотел бы, понимая, что в другой раз ему может так не повезти.

Этот поход был каким-то странным. Сначала всем объявили, что будут стоять в базе не меньше недели, даже заказали какую-то ерунду вроде организованного посещения какого-то то ли театра, то ли варьете, а гауптман Лютц из второй эскадрильи должен был отметить именины в лучшем ресторане Бреста. И вдруг, буквально за час, всех срочно выдернули на борт… Эх, Иветта, Иветта – конечно, Эрих не забывал свою Урсулу, Уш, но ведь в жизни солдата должны быть радости здесь и сейчас? Эскадра вышла ночью, курсом на юго-запад в Бискайский залив, обычную их зону охоты, но лодок не было, одни миноносцы, и затем они с восхода до заката болтались малым ходом почти в одном месте, зато истребители были в полной готовности – на перехват британского разведчика подняли не одного, и не пару, а целую четверку, у «Сандерленда» не было шансов – хотя самолет сбил Рогов, Хартманн привычно уже отстрелялся по парашютистам. Затем ночью вдруг пошли на север, самым полным ходом – в каюте слышался шум механизмов, на палубе трудно было стоять. Утром всех подняли в шесть, собрали и объяснили задачу: ожидается бой с английской эскадрой, и надлежит прикрыть с воздуха весь район, чтобы ни одна британская сволочь не могла сунуться. Дежурное звено было уже поднято на палубу, остальные самолеты заправлены и снаряжены, летчики сидели в готовности. Но на море развело волну, авианосец ощутимо качало, и взлетать пока было нельзя.

Затем впереди послышался грохот орудий. Хартманн встревожился, он знал уже, что умирать в ледяной воде очень тяжело; с другой же стороны, они не слишком отдалились от берега, горючего у «мессершмита» должно хватить – и Эрих сам вызвался в дежурные, надеясь, что если даже корабль потопят, его самолет успеют катапультировать – и курс на восток! До Франции километров восемьсот, вполне в пределах досягаемости, если по дороге не вести воздушный бой. Говорят, британцы в море – страшный противник; может быть, он всё же напрасно выбрал карьеру морского пилота, какой смысл в привилегиях и чинах, если к этому приложен гораздо больший шанс умереть?

Большой четырехмоторный самолет несколько раз мелькнул в небе, показавшись из облаков. Хартманн привычно подобрался – сейчас прикажут на старт – но тут же опознал «кондор». Какое-то время ничего не происходило, стрельба впереди прекратилась, и волнение стало стихать. И тут объявили, что с «кондора» видят британский авианосец, совсем близко, всего в восьмидесяти километрах, и с него уже взлетают истребители, так что выручайте!

Четверка Хартманна взлетела первой, следом должен был идти Рогов. Быстро пробив облака, «мессершмиты» набирали высоту. Вражеские истребители – это не «сандерленды», и Эрих совершенно не желал рисковать. Сражаться в стиле Восточного фронта – набрать превосходящую высоту и нанести удар – гораздо безопаснее, чем становиться в прикрытие разведчика. Хартманн хорошо знал, чем это может кончиться для прикрывающих, так что лучшая тактика обороны – это уничтожить напавшего, ну а парни с «кондора», вы уж простите, так ваша карта легла! В конце концов, навигация над морем имеет свои особенности – мог он немного заблудиться и опоздать к началу?

«Кондор» уже горел, не успев скрыться в тучах, два «сифайра» только что атаковали, другая пара прикрывала, находясь всё же ниже четверки Хартманна, вышедшей на них со стороны солнца. Эрих не колебался в выборе цели, кто мог быть для него опаснее. У англичан не было шансов, они пытались сманеврировать, выйти из-под удара, но сам Хартманн ударил по ведущему, вторая пара по ведомому, и вот уже две огненные кометы летят вниз. Из облаков вверх выскочила четверка Рогова, вторая пара британцев, пожалуй, могла еще нырнуть вниз, в тучи – но «кондор» еще летел, и англичане атаковали его повторно, это оказалось для разведчика смертельным. И немцы настигли их, тут и Хартманн решил поучаствовать, хотя до того никогда не сражался в маневренном бою, но надо же поучиться, вдруг пригодиться, тем более такой случай, восемь против двоих! К чести англичан, они дрались до конца, и даже зацепили кого-то из звена Рогова – тот с дымом потянул к авианосцу – после чего Хартманн тоже решил благоразумно отвалить, уступая барону честь добить последнего оставшегося британца.

Еще оставалось топливо и больше половины боекомплекта. И по радио с «Цеппелина» поступил приказ: «Раз вы потеряли разведчика, так сделайте его работу. Найдите британский авианосец в таком-то квадрате!» И это было уже неприятно: конечно, у англичан, в отличие от американцев, авиагруппы невелики, если на «Эссексах» может быть девяносто самолетов, то «Илластриес» несет тридцать шесть – но на борту «Цеппелина» три эскадрильи «Ме-155» и четверка «физелеров», и четверых «спитов» мы сбили, так что преимущество на нашей стороне. Значит, можно воевать!

Трех «сифайров», выскочивших из облаков в стороне, Хартманн заметил первым. И развернул на них свою четверку. Британцы не бежали, а пытались пойти в лобовую – страшно, но выхода не было. Сбоку появился Рогов и тоже атаковал, над облаками закрутился клубок, англичане оказались умелыми пилотажниками; если бы Рогов не свалил одного в самом начале, было бы хуже, а так у них не было шансов. Еще один «сифайр» полетел вниз, но и у Хартманна был сбит ведомый второй пары, последний британец нырнул всё же в тучу и пропал. Рогов сообразил связаться с «Цепом», пусть посмотрят по радиолокатору, куда пошел англичанин, хотя бы курс по планшету: «Северо-запад, 330». Взгляд на карту – совпадает с направлением на указанный квадрат, значит, с большей вероятностью, пошел на свой авианосец, проявив разумную осторожность. Или у него была цель лишь свалить разведчика, а задача самому доразведать место нашей эскадры не ставилась? Что ж, идем за ним!

Они пробили облака на тысяче метров. Сразу увидели чужой авианосец и корабли эскорта – белые полоски бурунов от полного хода, и в начале каждой из них вытянутые точки кораблей. «Сифайр» тянул к палубе, километрах в двух впереди и правее по курсу. И четыре британца заходили слева! Но тут звено Рогова тоже вышло вниз сквозь облака, и англичане обнаружили, что имеют дело не с тремя немцами, а с шестью. Причем вторая тройка «мессов» была выше и сбоку. Хартманн сориентировался мгновенно, крикнув Рогову: «Прикрой, я беру того», – и дал мотору форсаж. В воздухе вспухли черные облачка разрывов зенитных снарядов – это с кораблей пытались отсечь немцев от их законной добычи, но огонь был редок и неточен, стреляли с авианосца, три других корабля меньшего размера были впереди, а англичанин заходил на посадку с кормы. Расстояние быстро сокращалось, всё внимание на прицеливание, этот британец садится так, словно нет никакой войны, разрыв зенитного снаряда рядом, черт, могло бы и задеть! Вот уже можно стрелять – получи! «Сифайр» клюнул носом и нырнул в воду, чуть не долетев – эх, если бы он в палубу своего же авианосца врезался, горящий! Теперь вираж, набор высоты – и назад!

А под облаками вертелся клубок, барону было тяжело, трое против четверых, причем британцы не уступали ни выучкой, ни качеством машин. Лезть в собачью свалку Хартманн не стал, это был категорически не его метод – а выбрав момент, когда одна из британских пар оторвалась в сторону, оказавшись совсем у воды, атаковал. Плохой получился соколиный удар, с превышением метров на пятьсот, едва успел выровняться над самыми волнами. Ведомый «сифайр» загорелся и упал в воду, ведущий успел увернуться – почти, его тоже зацепило, по поведению машины было видно, что она повреждена.

– Мой! – заорал Эрих ведомым. – Прикройте, а этого я…

Сколько же выходит, считаем… Шестьдесят русских (Хартманн сам уже поверил в те свои победы), пять четырехмоторных «коров» и два «сифайра» в этом бою, ну сейчас будет три, куда денется? Хорошо добивать уже подбитых, они перед тобой как на расстрел – и счет идет, и риска никакого. Интересно, что думает англичанин там, в кабине, видя свою приближающуюся смерть? Как я тогда от иванов – а сообразит ли так же прыгать, не дожидаясь? Ну вот, то ли мотор у него сдох совсем, то ли всё же сообразил – прыгает, раскрыл парашют. Сейчас я его… по куполу, как обычно, с трехсот метров в воду, будет фарш.

– Эрих, сзади!

Он бросил «месс» влево в последнюю секунду, мимо пролетела трасса. Два последних британца висели на хвосте, а у него не было ни скорости, ни высоты. А Рогов с напарником (еще одного из его звена всё же сбили) болтается где-то вдали, не торопясь вступить в бой! Трус, унтерменш! И ничего нельзя сделать, пары секунд не хватает, не поможет всё его мастерство, британцы успеют ударить раньше! Если бы не сбросил скорость, чтобы заняться парашютистом… Неужели теперь и мне придется умереть? И Хартманн почувствовал, что снова не управляет своим организмом, ужас был сильнее физиологии.

Смерти не было. Ведомый, фельдфебель Нойбауэр, пытался атаковать англичанина. Но не рассчитал маневр, и самолеты столкнулись, и оба полетели вниз, выпрыгнуть никто не успел. Второй англичанин метнулся в сторону и выскочил прямо на барона.

– Эй, засранец, смотри и учись!

И тут Хартманн понял, что барон Рогов стал его врагом, на всю жизнь. Ну недостаточно Эрих общался с пруссаками, чтобы знать, что «засранец» – их распространенное ругательство, и вовсе не означает, что барон о чем-то догадался! Ненависть была такой сильной, что будь они в небе одни, Хартманн не сдержался бы поймать самолет Рогова в прицел и нажать на спуск. Но рядом были ведомые, свидетели, в гестапо после не хотелось. Однако настоящий германский рыцарь обид не прощает и всегда мстит врагам! Как только представится случай…

Рогов дожал британца в догфайте, двое на одного всё же не равный бой. И вызвал по радио Хартманна.

– Засранец, ты как? Ладно, считай, что ты мне ничего не должен. Давай домой, а я еще за англичанами присмотрю, горючее еще есть.

Сверившись с радиополукомпасом, Эрих положил «мессер» на курс, набирая высоту. Снова черные шапки зенитных снарядов – оказывается, он вышел почти точно на британский авианосец. Плевать, вот я уже в облаках! До «Цеппелина» долетел без проблем, а вот чего стоило после посадки скрыть состояние своих штанов от персонала – это история отдельная.

Вот только радиопозывной «засранец» так и остался за Хартманном на всю его летную карьеру.

Флайт-лейтенант Майк Хенчард, и. о. командира 830-й эскадрильи Королевских ВВС, авианосец «Фьюриез». Записал М. Кеннет для книги «Кровавая Атлантика, год сорок третий».

Лондон, 1960 (альт-история)

Паршивый всё же самолет эта «барракуда»!

По замыслу конструкторов фирмы «Фэйри», это должно быть что-то универсальное. Чуть изменили – получили тяжелый палубный истребитель «фулмар»; другое изменили – фронтовой бомбардировщик «бэттл»; еще что-то – «барракуда», палубный торпедоносец и пикировщик. Вышел же гибрид бульдога с носорогом – ни то, ни сё, ни третье – всё одинаково плохо!

«Фуллмары» уже с прошлого года с палуб исчезли – тяжелы и тихоходны. «Бэттлы» выбили еще во Франции в сороковом. А мы только получили «барракуды» вместо «суордфишей». Считалось, что раз над морем немецкие истребители встретить нельзя, то это некритично – а обследовать море с тихоходного биплана, при охоте за субмаринами, действительно куда удобнее. И взлететь «рыба-меч» может откуда угодно, что немаловажно, когда в строй стали вводить МАК-шипы. Аналогов этого класса кораблей нет и не было никогда ни в одном из флотов, типичная импровизация войны. Про эскортные авианосцы знаете: корпус и машины торгаша, только полетная палуба поверх, а в трюмах ангары и хранилища бензина и бомб? Ну, а МАК – это чистый торгаш, который берет в трюмы обычный груз, несет не военный, а коммерческий флаг – но полетную палубу имеет для нескольких самолетов, чтобы отбиться от одиночных бомберов или субмарин. А палуба тесная, короткая и узкая, и чтобы регулярно с нее работать, надо иметь склонность к суициду: рано или поздно гробанешься. Хотя до того еще КАМ-шипы были, на торгаш ставили катапульту с истребителем – бомберы появится, так в воздух, а после боя или тяни до берега, если есть такой в пределах досягаемости, или прыгай и надейся, что тебя успеют подобрать раньше, чем в холодной воде отдашь богу душу.

У меня хоть чин и невелик – флайт-лейтенант[65] – но что в штабах бардак, это даже я видел. Сначала далеко на севере ловили непонятно кого, перекинули всех, кто, как показалось, без дела. Затем выяснилось, что джерри охотятся за «Куин Мэри», и что сам Тиле выскочил из Норвегии. А половина флота ушла на Индийский океан восстанавливать положение – это надо же, макаронникам проиграть! А штабы только что трясли, ища виноватых еще за те апрельские события, такие шишки постов лишались – и не факт, что вновь назначенные лучше, но прежние хотя бы в курсе были, что и где. И во всей Империи такое творится: Суэц пал, япошки в Индию ворвались, итальянцы в Кению (Эфиопию и Судан уже сожрали, и хоть бы подавились!), что после будет, страшно. И немцы что-то зашевелились, в Канале днем показываться опасно, что на воде, что в небе, как в сороковом перед вторжением – по всей Южной Англии газоубежища строят, если гунны начнут, как на Варшаву, химию бросать. И в Атлантике ужас: немецкие U-боты за неделю десяток транспортов потопили, возле конвоев настоящие сражения идут. Но не сороковой всё же, их тоже топят пачками. Что раньше кончится – у немцев лодки и моряки, или у Британии транспорты?

В общем, нервы, как перед грозой. И в такой обстановке нас в море вытолкнули. «Фьюриез» – одно время все думали, его окончательно из авианосцев разжаловали в авиатранспорт, из Америки самолеты возить, ан нет, принял на борт две эскадрильи торпедоносцев, нашу и 827-ю, и одну эскадрилью истребителей, 801-ю, на «сифайрах». Каждая по дюжине машин, вот и считайте – и брали, так показалось, тех, кто был под рукой. Но решили, что хватит не потопить, так ход сбить, а после как на «Бисмарк» навалиться. Штаб так решил, ну а наше дело – сказать «есть» и исполнять.

А немцы тоже учатся. И над морем летают, и очень далеко. И их авианосец «Цеппелин» весной в Атлантике шум навел, теперь в Бресте стоит. И над Каналом замечены «мессеры» и новые «фоки» с подвесными баками – несколько раз сбрасывали израсходованные чуть ли не на скалы Дувра. И в Северном море и в Бискайском заливе стали наши патрульные самолеты пропадать, последнее радио: «Атакован истребителями», – вдали от берега, и всё! В августе еще было флотские решили, что «Цеппелин» в море прорывается, и рванули туда эскадрой… и наткнулись на завесу из субмарин. Крейсер «Бермуда» получил торпеду, едва дотащили до базы, и еще их авиация ударила, причем бомбардировщиков сопровождали «фокке-вульфы», ребята из 802-й истребительной рассказывали, драка в воздухе была лютая… и еще: будто бы радисты слышали разговор по-японски. Ну это уже слишком, с чего бы это джапам свои эскадрильи в Европу посылать, почудилось, наверное. В общем, зона к югу от Западных Проходов – это место сейчас очень опасное, с тех пор как Испания к гуннам переметнулась. По крайней мере поход туда точно не для нашей антикварной лоханки, а для настоящего авианосца, вроде «Индомитэйбла». Но очень уж хотелось мерзавца Тиле утопить! После того, что он с нашими творил.

Да и командиру нашему повезло. В госпиталь попал буквально накануне, и с чем – с аппендицитом! Вот так я и оказался «временно назначенным». Надеюсь, если хорошо себя покажу, утвердят и повысят до сквадрон лидера[66].

А «барракуда» – это действительно не подарок! Например, есть у нее такая поганая особенность: после сброса торпеды резко клюет носом, балансировка нарушается. Умники с фирмы «Фэйри» что-то с аэродинамикой перемудрили – с щитками на крыле. А чем это грозит торпедоносцу, если на цель заходишь над самой водой, буквально на высоте мачт корабля? Реагировать надо, как цирковому акробату, отработав ручкой и педалями, иначе разобьешься в секунду, и это в полумиле от вражеского борта, когда навстречу стреляют из всех стволов! По транспорту работать еще куда ни шло, но по линкору, то есть плавучей зенитной батарее в полсотни, а то и всю сотню стволов всех калибров – самоубийство, не пробовал еще никто так. Вот мы и попробуем сейчас, если повезет найти.

Нашли. Мы за «Ринауном» угнаться не могли, он вперед умчался. Мы следом, против волны выгребаем. И вот, с «Рина» радиограмма: «Я его вижу, это он!» Вечер уже, да и волна, качает, но вот завтра… Короче, ясно всё.

Боялся ли я, сэр? Пожалуй, что и нет. Понимали, что две дюжины «барракуд» против зенитного огня линкора – очень может быть, одну-две торпеды мы в него влепим, но что из нас вернутся не все – это наверняка. Но война – дело такое, каждый надеялся, что не с ним, вот ему повезет – и я тоже. И если повезет выпрыгнуть и после забраться в резиновую шлюпку, то шансы повышаются, ведь наш флот должен тоже подойти, присоединиться к охоте – увидят, подберут и медаль дадут. Так что кто как, а я спал ночью сном праведника, чтоб не быть в бою усталым.

Утром заметили «кондор», подняли четверку истребителей. Я в центре управления, как положено, хоть и не мы летим, но надо же в курсе быть? Доклад, атакуем, разведчик горит – и тут же атакованы «мессами»! Немецкие истребители здесь откуда? Неужели «Цеппелин» всё же вышел? Радио, конечно, в штаб – а чем они помочь могут здесь и сейчас? После я узнал, что те, кто за нами шли, были еще милях в шестистах и за полосой шторма, а американцы еще дальше. И кто мог помочь нашим ребятам, что там в небе сейчас дрались? Командир, кэптен Филипп, приказал еще четверку в воздух. Что-то случилось на взлете, один «сифайр» так в воду и рухнул, втроем ушли. Спасли ли? Да вы что, сэр, представьте, на скорости в полтораста миль в час и об воду с десяти метров? Ну, а после…

Я всё видел, сэр. Сначала голос в радио лейтенанта Макгроу: «Все погибли, я один, возвращаюсь, и у меня гунны на хвосте»! Филипп приказал поднять последнюю, третью четверку истребителей, отсечь джерри и надрать им задницы. И наши успели взлететь и кружились под облаками, вот Макгроу показался – эх, не надо было ему возвращаться, ведь не так далеко летал, наверняка горючее оставалось, и патроны! Хотя у «сифайров» дальность была мала – ну не подходили они для настоящего палубника, а вот «си фьюри», на которых я уже после летал… Но это уже был год сорок седьмой, и на палубы тогда уже садились реактивные, у русских и американцев. Да что там говорить, сэр! Я не знаю, отчего Макгроу решил, что в воздухе ему больше делать нечего. Хотя задание они выполнили, «кондор» свалили – но я бы на его месте, раз уж пошла такая игра, постарался бы разведать, где гуннский авианосец. Если бы топливо оставалось – но может, Макгроу благоразумно решил, что не стоит пытаться одному, если в воздухе такое – уже шестеро погибли? В любом случае себя он не спас. Он уже выходил на посадочную глиссаду, когда из туч вывалились гунны, сначала трое, зачем еще столько же. Я еще удивился, они же всегда парами и четверками летают, четным числом. Но одна тройка связала боем наше прикрытие, а вторая погналась за Макгроу.

Мы кричали ему: «Уходи в сторону!» Я не знаю, отчего он не реагировал – может, шок после боя, бывает такое даже с опытными пилотами иногда, ну а с молодыми запросто. А Макгроу был из молодых – я слышал, пришел в эскадрилью в сорок втором, боевого опыта не имел. А пилотажная подготовка и реальный опыт – это очень разные вещи. Ты можешь отлично уметь летать и стрелять, но быть совершенно не готовым к тому, что здесь убивают. Трус просто срывается и бежит, более стойкий может «зашориться» – когда делаешь что-то на автопилоте, иного не воспринимая – вот и Макгроу, наверное, твердил себе: «Вот уже посадка, я дома, еще чуть-чуть, и всё позади», – и просто не слышал, о чем предупреждали. Он уже выпустил закрылки, шасси и крюк – и тут немец прошил его очередью, и он упал прямо в кильватерную струю корабля.

Наши зенитки залились лаем, но это были «пом-помы» – такому ветерану, как наш «Фьюриез», новых «бофорсов» не полагалось. А немец, как мне показалось, даже крыльями издевательски покачал, развернулся и вместе с двумя своими ведомыми помчался к месту воздушного боя. Он сразу не вступил, а выждал и ударил по одной из наших пар. Одного сбил сразу, второй потянул на малой высоте – в это время вторая пара «сифайров», свалив всё же одного гунна, бросилась на выручку. Что там произошло, я не разобрал – малая высота и расстояние довольно большое, даже в оптику не видать – но после в воздухе остались лишь один наш и четыре гунна. И его закружили, причем двое работали в догфайте, а двое были рядом, готовые вмешаться, не выпустить и ударить при случае. Такая у немцев была тактика – ну, как если вы деретесь с кем-то, а рядом стоит приятель вашего врага с палкой, чтобы огреть вас по затылку в удобный момент.

А затем пара «мессов» прошла над нами, чуть левее, наплевав на зенитный огонь. По-моему, это был тот же, кто сбил Макгроу, и мне показалось, что он снова издевательски покачал крыльями, чтобы выказать свое презрение к нам. И они имели на то право: мы лишились всех истребителей! Что же здесь творится, откуда у джерри такие воздушные силы?

Дальше была очень неприятная сцена на мостике. Читая сейчас рассуждения на тему того боя, я вижу, что все дружно ругают Филиппа за то, что он немедленно не лег на курс отхода. Хотя в тот день я слышал от него много резких слов, но готов заверить, что абсолютно не имеют основания обвинения кэптена Джорджа Филиппа, кавалера креста «За Отличие», полученного еще в прошлую войну, в трусости, равно как и в некомпетентности! Мы не имели достоверных сведений о судьбе «Ринауна», как и приказа адмирала на отход – что было бы, если бы наши товарищи сражались там, а мы бежали, потому что сочли положение опасным для себя? «Ринаун» только что сообщил, что ведет бой, и на радиовызовы не отвечал – и если была тактическая ошибка, то не нашего командира, а адмирала, обнаружившего истинные силы противника и не отдавшего нам приказ! Филипп потребовал от летчиков разобраться, что происходит. Но когда экипаж лейтенанта Уиттла из 827-й эскадрильи стартовал, то не успел он набрать высоту, как на беззащитную на взлете «барракуду» обрушилась пара «мессеров» и расстреляли, как сидячую утку, и снова высота была слишком мала, чтобы кто-то успел выпрыгнуть до удара об воду. Всё это произошло на наших глазах, но не поколебало уверенности Филиппа, приказавшего еще одну машину в воздух. На что я и командир 827-й дружно заявили, что это всё равно что убийство, проще и дешевле вывести летчиков на палубу и поставить расстрельный взвод – результат будет тот же. У немцев очевидное господство в воздухе в этом месте и в это время, а «барракуда» далеко не истребитель. «Вы видели, какие шансы даже у «сифайров»»? В ответ на это Филипп стал орать, что он всё понимает, но в отличие от нас, он отвечает за судьбу корабля и почти полутора тысяч человек экипажа на нем, а еще тех, кто на «Бирмингеме» и эсминцах – и он должен стопроцентно точно быть уверен, что не ведет сейчас их всех прямо в пасть немцам, но и не может отвернуть с курса, пока нет такой же абсолютной уверенности, что «Ринауну» не нужна наша помощь! На что я сказал, что это и есть ваш долг, кэптен, в сомнительных случаях взять ответственность на себя и поступить так, как говорит вам ваш опыт. На что Филипп ответил, следует ли понимать, что какой-то флайт-лейтенант будет учить его, как исполнять воинский долг? И что он отстраняет меня от командования эскадрильей – а в базе по приходу домой состоится судебное разбирательство этого инцидента!

Да, сэр, случилось, как на «Глориесе», когда между командиром корабля и командиром авиакрыла вышла такая же размолвка. Когда кэптен Ойли-Хьюг настаивал на ударе по берегу, а коммандер Хит отказался выполнить приказ, утверждая, что его самолеты не приспособлены для таких заданий. В результате авианосец следовал в базу, где должен был состояться суд, не приведя авиагруппу в должный порядок, ведь было время убрать с палубы оказавшиеся там сухопутные истребители и подготовить к взлету дежурную эскадрилью торпедоносцев! Но тогда немцы не имели своего авианосца в составе эскадры – я и сейчас считаю, что кэптен Филипп обязан был принять решение под свою ответственность. Может быть, он принял бы его, будь у нас еще час. Но история не знает сослагательных наклонений.

Мне было дозволено остаться наверху. И я видел, как немцы точно так же расстреляли еще две «барракуды». И уже командир 827-й язвительно спросил, закончится ли его эскадрилья на этой паре «мессов», или что-то останется тем, кто прилетит на смену, когда эти уйдут на дозаправку. На что Филипп заорал: «Молчать!» – и даже топнул ногой. Видно было, что он, безусловно храбрый человек, боится принять ответственное решение, не располагая информацией. И «Фьюриез» шел прежним курсом… на что надеялся несчастный Филипп? Что «Ринаун» вдруг выйдет на связь, или эскадра «Кинг Эдварда» на подходе? И я не могу его винить – потому что сам страстно ждал и надеялся на то же самое.

Время шло. Периодически в облаках мелькали силуэты «мессершмитов». Не знаю, та ли это была пара, или они менялись; вероятнее второе, сколько топлива должно остаться у них баках? И тут доклад по радио с эсминцев впереди: большие корабли идут навстречу. «Ринаун»? Нет, их трое, поодаль еще один. Сейчас я знаю, что это были «Ришелье» (или «Фридрих», как переименовали его немцы) и всё те же «Шарнхорст» и «Гнейзенау» – повторялась история, случившаяся в Норвежском море в сороковом. Тогда из экипажа «Глориеса», 1245 человек (почти как у нас), спаслось всего сорок четыре, и еще трое с эсминцев сопровождения.

Отмечу лишь перемену с кэптеном Филиппом. При всей опасности, обстановка прояснилась – и не было больше сомнений. Теперь это снова был абсолютно спокойный, уверенный в себе британский офицер, его приказы были точны и безошибочны: авианосцу поворачивать на северо-восток и уходить самым полным, «Бирмингему» прикрыть дымовой завесой, эсминцам выйти в торпедную атаку, прикрыть отход. Хотя не знаю, может, и правы те, кто считал, следовало оставить эсминцы при себе, также как дымзавесчиков, и угрожать торпедной атакой уже из-за дыма.

Я не видел, что происходило за кормой. Читал мемуары и немногих спасшихся, и самих немцев, как они с восьмидесяти кабельтовых накрыли «Пенн» и «Петард». Первый был расстрелян «Шарнхорстом» почти сразу – одиннадцатидюймовый снаряд в машину, затем добивание; по второму стрелял «Зейдлиц», и гораздо хуже – из двенадцати выпущенных снарядов попал один, зато разворотил эсминцу всю носовую оконечность, отчего тот почти потерял ход – и «Ришелье» подключился, нанеся удар милосердия. От двух его снарядов «Петард» затонул мгновенно. Что любопытно, число спасенных в точности повторило тот эпизод с «Ардентом» и «Акастой» – всего три человека, двое и один, с разных кораблей. Но мы не видели, потому что «Бирмингем», отчаянно пытался нас прикрыть, описывал за нашей кормой зигзаг, ставя дымовую завесу. И он еще стрелял, и даже попал в «Зейдлиц», без особых последствий; зато в него, в те минуты, когда он был виден, вцеплялись залпами и «Зейдлиц», и «Шарнгорст». Я видел, как на крейсере сверкали вспышки взрывов и летели обломки – от надстройки, от трубы, от кормового мостика, как рухнула мачта, как поднялось пламя над его носовыми башнями, а затем и над третьей, как он сам накренился на борт, теряя ход, а четвертая башня, кормовая нижняя, еще стреляла, а затем «Бирмингем» опрокинулся через правый борт и исчез под водой. Кажется, последние выстрелы по крейсеру, уже не имеющему возможности сопротивляться, сделал «Ришелье», уж очень сильные взрывы там были – хотя может быть, рвался боезапас. Ну, а после, насколько можно было различить в бинокль, флагман Тиле прошел прямо по тому месту, где затонул «Бирмингем» – да, я с охотой подпишусь под любым свидетельством, что этот палач и садист Тиле и тут рубил спасавшихся винтами, ведь из всей команды крейсера, восьмисот с лишним человек, не выжил никто!

Мы убегали по курсу 40, а немцы нас догоняли, уже можно было различить их на горизонте невооруженным глазом! Три линкора и тяжелый крейсер против нас, плавучей керосинки почти без брони с несколькими пушечками зенитного калибра! Но смею заверить, на борту не было ни малейших признаков падения боевого духа, каждый готов был выполнить свой долг до конца! К тому же все помнили, как этот мерзавец Тиле поступил с экипажем сдавшейся «Айовы». И наше британское упрямство было, хотя все понимали – сейчас расстреляют нас, как у стенки, и дальше пойдут.

И тогда кэптен Филипп приказал готовить к стрельбе торпедные аппараты. Да, мы были таким уникумом, что на авианосце два подводных торпедных аппарата остались еще с тех времен, когда «Фьюриез» числился линейным крейсером. А сам командир на несколько минут оставил мостик – и вернулся уже в парадной форме со всеми наградами. А немцы приблизились еще, но отчего-то не стреляли. До них было уже, наверное, миль пять до головного, «Эйгена»; за ним, чуть правее, «Шарнхорст»; и еще позади – «Ришелье» и «Гнейзенау», а их авианосец мы так и не видели. Но «мессы» над нами крутились, причем не пара, а больше в облаках мелькали – наверное, ожидали, что мы будем выпускать торпедоносцы, единственный наш шанс. Так ведь мало того, что истребители и зенитки трех линкоров, нам еще и развернуться надо было, ветер с северо-запада, а мы убегали на северо-восток, как я сказал, а надо было развернуться, чтобы носом против ветра или хотя бы с острых носовых углов, тогда лишь «барракуда» с торпедой могла с нашей палубы взлететь. Тут немцы дали первый залп – лег у нас перед носом. Тогда Филипп приказал лево на борт. Я уже подумал, что всё же решился, и хотел просить его позволить мне сесть за штурвал, лучше уж так помереть, чем просто под снарядами без малейшего шанса ответить. Но джерри больше не стреляли, а «Зейдлиц» стал сигналить: «Предлагаю сдать ваш корабль, в противном случае никого спасать не будем. При капитуляции жизнь обещаем, чтобы трофей до базы довести».

А до Бреста чуть больше трехсот миль. То есть довести нас туда могут вполне реально. Погано, конечно, представить наш «Фьюриез», самый первый британский авианосец, под немецким флагом… Мы последние остались из авианосцев довоенной постройки – «Корейджес» погиб в сентябре тридцать девятого, «Глориес» в сороковом у Норвегии, «Арк Роял» и «Игл» в сорок первом в Средиземном море, «Гермес» японцы у Цейлона потопили. Но ведь если откажемся, этот палач Тиле всех в воде расстреляет, тысячу триста человек. В ту войну всё же честнее и милосерднее было – тонущих спасали. Значит, правда была в том русском кино, что для настоящего немецкого фашиста все не немцы – это дикари, как для нас негры из какого-нибудь Занзибара? И поступят с нами точно так же…

А кэптен Филипп приказывает ответить: «Ваш сигнал принят, но не понят». Дистанция до «Зейдлица» уже три мили. «Торпедный аппарат, левый борт, пли! Машины стоп, экипажу оставить корабль и открыть кингстоны». Это он правильно приказал еще до того, как немцы стали бы нас расстреливать – у нас полные трюма бензина и бомб. И не ждали немцы, что авианосец по линкорам может торпедами стрелять – есть надежда, что на субмарину подумают. А значит, близко подойти к этому месту не решатся и вообще здесь не задержатся. А наша эскадра должна подойти, так что спасут – не корабль, так хоть экипаж уцелеет.

Сам он так на мостике и остался. Пока мы все в шлюпки и на плотики. Почти успели – когда немцы открыли огонь. Причем стрелял не «Зейдлиц», а «Ришелье». Так как мы без хода, то накрыли нас почти сразу. Авианосец горел и кренился, мы спешили отгрести в сторону. Я командира на мостике видел: он всё стоял и честь нам отдавал, а после взрыв попавшего снаряда – всей надстройки-«острова» нет, только пламя вверх рвется. А мы – что нам еще делать, отгребли, ждем. А гунны, когда уже «Фьюриез» затонул, стреляли по нам – нет, не из главного калибра, из шестидюймовых, как флотские сказали. Но в подлодку, похоже, поверили. Или спешили – к нам ближе чем на пару миль не приближались, только стреляли, мимо проходя на восток. Выпустили снарядов, наверное, с полсотни. Но едва ли не больше убитых у нас было, когда «мессы» на нас в атаку заходили, по шлюпкам целились, там почти никто не спасся – лишь те, кто на плотиках и в стороны успел.

А на следующий день нас подобрали. Почти восемьсот человек спаслось. Филиппа только жаль, и зачем он на корабле остался? Если бы не его выдумка с торпедой, порубили бы нас всех винтами, расстреляли бы накоротке из пулеметов, да еще подманили бы акул. Хороший был командир – и отчего такие в первую очередь погибают?

После боя. На мостике линкора «Фридрих дер Гроссе» (бывший «Ришелье»)

Адмирал Тиле был зол. Очень зол. Невероятно зол.

Потому что высшие тайны Рейха – это как провод высокого напряжения. Если прикоснулся – сгоришь, чуть что-то пойдет не так. И даже неважно, истинной была тайна или мнимой – достаточно того, что сам рейхсфюрер в нее верил. И как он поступит с обманувшим его ожидания, не надо было гадать – довольно было вспомнить судьбу несчастного гросс-адмирала Редера.

Тиле верил, и даже знал, что Полярный Ужас существует. Но отчего рейхсфюрер решил, что если убить демона, русский фронт от Вислы покатится назад к Москве и вермахт снова станет непобедим? «В материальной ипостаси эта сущность становится уязвимой и может быть уничтожена», – сказал этот тип из Аненербе. Гиммлер поверил, и будучи в то же время главой ваффенмарине, взялся за дело со всей энергией. Флот не знал сейчас ограничений ни в чем – топливе, любом вооружении, снабжении, людях. Причем все вопросы решались без малейшего бюрократизма и волокиты, для чего к Тиле были прикомандированы хмурые парни от СД. У «толстого Германа» безжалостно отняли воздушные эскадры, расположенные на западном французском побережье, оперативно подчинив их даже не армии, как иногда бывало и раньше, а флоту: «Рейхсмаршал, разве во Франции есть сейчас сухопутный фронт?» Все воздушные, надводные, подводные силы Еврорейха к западу от Ла-Манша и к северу от Гибралтара были сейчас сосредоточены в одних руках – Тиле. Что было гораздо эффективнее – как вообще можно было раньше воевать на море, имея люфтваффе и кригсмарине сами по себе? У русских, правда, единое руководство войны на море было с самого начала, ну так они же варвары и азиаты, а у истинных арийцев свой путь – был, до недавних времен.

И вся эта эффективность, какую никогда еще не имел германский флот, была подчинена одной цели. Убейте демона. «У вас есть озарения, герр Тиле? Вы считаете, что для того нужны жизни ста тысяч недочеловеков – демону интересны не связанные пленники на алтаре, а солдаты, умершие в бою и на море, в родной стихии Ужаса? И тогда или вы, герр Тиле, обретете высшую силу или вам откроется, как демона убить? Что ж, дерзайте, вам виднее! Но не тяните, русские уже на Висле, а если завтра они ворвутся в Рейх?»

Итогом же был страх. Не тот простой и понятный страх кончить жизнь в подвале гестапо, с которого всё началось – а ледяной ужас, намертво засевший внутри. Спрятанный под внешней оболочкой прежнего адмирала кригсмарине Августа Тиле, совершенно незаметный посторонним – но не дающий забыть о себе ни на миг, потому что стал уже частью личности, вытесняя прежнего Тиле: «Ты поклялся уничтожить меня, человечек, так взгляни, на что ты замахнулся!» Это было похоже на ощущение потока, отдавшись которому не надо было бояться больше ничего – ощущение иной, нечеловеческой силы внутри. Абсолютно холодный ум, находящий самой эффективное решение, ледяное бесстрастие не ошибающейся машины, и даже время будто замедляло свой ход – возникал «взгляд полубога», словно сверху, когда и ты сам и все окружающие лишь пешки на игровой доске, подчиняющиеся твоей воле. Какие-то британцы – смешно! Жалкие людишки, разве они соперники мне, почти богу!

Нет страха, нет смерти, нет врагов – пока тебя несет потоком. Но при попытке обернуться, остановиться, взглянуть ужасу в лицо, рассудок выходил на грань помешательства. И росло понимание, что чем дальше, тем больше он сам во власти этого Нечто, принадлежит ему, и выйти нельзя. Господи, и если это последствия всего лишь случайного прикосновения Полярного Ужаса к его сознанию, то каковы же те русские, которые соединились с этим целиком? Неужели тип из Аненербе был прав, считая, что причиной всему чистота арийской крови, и русские – это истинные потомки древних ариев? И несчастная Германия, сама того не желая, бросила вызов подлинным сверхчеловекам, до того спавшим, а сейчас пробудившим в себе эту силу? Читая сводки с Восточного фронта, можно было в это поверить, особенно на фоне успехов германского оружия против англо-еврейских унтерменшей. И если мы действительно имеем дело с проснувшимся арийским богом – одна лишь мысль о поединке с ним вызывала у Тиле приступ паники и дрожь в коленях. А ведь сойтись в битве придется, как иначе спасти Германию, не признаться же рейхсфюреру, что он готов драться с любым числом англичан и американцев (имея поддержку демона, это совсем не страшно, лишь больше будет добычи!), но не смеет идти против русских, это будет не Рагнарек, а избиение, даже если на той стороне будет не сам Ужас, а всего лишь русский адмирал, одержимый больше него, еще более безошибочная боевая машина?

Он знал, что японцы называют это «сатори», слияние с Единым, Дао – эти слова не говорили Тиле ничего. И это состояние, достижимое не монахом в молитве, а самураем в сражении, считалось у японцев подлинным бессмертием, нирваной, но не в покое, а в действии, как на гребне волны. Но за все надо платить, и мало того, что мозг в эти мгновения работает на форсаже, на износ – идет сбой «системы управления». Да, берсерк в битве мог порвать толпу врагов, сам не получив ни одной раны – но сознание начинает именно «сверхсостояние» считать нормой и требовать еще и еще, как наркотик. И с каждым походом за грань она утончается, и наконец прорывается рано или поздно – и тогда берсерк превращается в машину смерти, даже если находится среди своих, среди друзей, ему кажется, что вокруг одни враги. И остановиться он уже не может, пока его не убьют. Вот только трупов после будет очень много. Но об этой стороне обычно молчат те, кто воспевает «непобедимых бойцов севера». Викинги не знали сложных методик и медитаций – те, кто имел к этому изначальную склонность, бросали себя в измененное состояние поначалу с помощью особым образом приготовленных мухоморов, а после привыкнув, простым усилием воли, по сути же, это явление было сродни алкоголизму.

Интересно, что японцы имели от этого некоторую защиту. Утонченный эстетизм самураев был не прихотью, а именно якорем, стабилизатором психики, помогал не скатиться в безумие. Это трудно понять европейцам, удивляющимся японской смеси чувства прекрасного с нечеловеческой жестокостью. Не знал этого и Тиле, по европейской привычке разделять, анализировать – ну какое отношение красота может иметь к войне?

Он знал лишь одно – этот невыносимый страх внутри отступает на время, сжимается от волны страха снаружи. Тогда в Атлантике, глядя на барахтающихся в волнах унтерменшей – даже на мостике были слышны их вопли, – адмирал вдруг ощутил внутри себя гармонию и покой. И радостный прилив энергии, будто эти низшие существа, умирая, отдавали ему свою жизненную силу. И ощущение себя не тварью, дрожащей перед демоном – а богом и вершителем, хотя бы для этих… А когда их наберется сто тысяч, что будет тогда? Он не знал, отчего он считает эту цифру порогом – но был уверен, что при ее переходе что-то произойдет. Пока, по его подсчетам, счет едва перевалил за двадцать тысяч. Черт бы побрал этих макаронников, он должен был быть там, в Индийском океане – сразу семнадцать тысяч единиц могли бы лечь на его алтарь жертвенными барашками! Поймать бы вторую уцелевшую «королеву» или войсковой конвой! Сто тысяч – неужели за этим порогом можно стать подлинным сверхчеловеком, с которым даже полярный демон будет на равных?

«Гнейзенау»? Прости, старина Кранке, с тобой ничего не было решено, и твоя судьба была чистой удачей. Я знал лишь, что эти два корабля, «Гнейзенау» и «Зейдлиц», на Балтике совершенно не нужны, а мне могут принести пользу – и даже ваша гибель на переходе была бы лишь тактической неудачей при том же стратегическом результате. Рейхсфюрер всё же поступил мудро – или всего лишь решил позаботиться о новой игрушке? – когда приказал довооружить поврежденный линкор новыми пушками. Эти пушки, уже изготовленные для последующих «тирпицев», в сороковом хотели даже продать русским, затем поставить на батареи в проливе Скагеррак – но рейхсфюрер настоял, и решил тем самым судьбу корабля – он нужен мне здесь, в Атлантике, против англичан, пока Полярный Ужас недосягаем! Неужели Кранке тоже коснулся его воли, надо будет после расспросить – такое везение или всё же глупость англичан? Идти самым полным, огибая Британские острова по тысячемильной дуге, даже срезая угол в самом начале, пока не обнаружили, или ночью. Момент истины был, когда ты обогнул Ирландию, дальше мы уже могли тебе помочь.

Выход в море эскадры из Бреста прошел незаметно. Противовоздушную оборону главной базы Атлантического флота ваффенмарине обеспечивала целая истребительная эскадра новейших «фокке-вульфов». Еще была группа тяжелых истребителей Ме-410, дальних охотников над морем. И эскадрилья ночных перехватчиков Хейнкель-219, «Филин», одна из двух, имеющихся в люфтваффе, вторая – в ПВО Берлина. За август и сентябрь было сбито двенадцать английских разведчиков, в том числе и скоростные «москито». «Четыреста десятые» вместе с переоборудованными в истребители Ю-88 сбивали и английские патрульные самолеты на удалении до шестисот километров от берегов, заодно обеспечивая беспрепятственный выход субмарин из Бискайского залива – а подводная опасность на атлантических коммуникациях вынуждала британцев привлекать туда дополнительные силы. И радиовойна, жестокий урок которой дали русские на севере. И чисто организационные, «противошпионские» меры, как было в январе сорок второго при прорыве через Ла-Манш.

И – полным ходом на запад, опасность была лишь наскочить на английскую подлодку, но северный опыт и тут себя оправдал – стационарная акустическая система, антенные мины и завеса субмарин-охотников, подстерегающих британские подлодки на переходе. Мальчики Дёница приняли эту идею с восторгом – всё безопаснее, чем в океане прорывать охранение конвоя. Двух британцев нашли и потопили, после чего и их субмарины появляются здесь с большой опаской. В общем, игра стоила свеч!

По замыслу, это был не больше чем розыгрыш дебюта с переводом пары фигур на другой фланг. Потопление «Ринауна» и «Фьюриеза» оказалось лишь приятным довеском. И когда потопили крейсер и Тиле приказал пройти по самой гуще спасающихся в воде – затягивая под винты – он испытал такое же торжество, как тогда в Атлантике, буквально физически ощущая, как сам становится сильнее! Жаль, что их было мало, а до «Ринауна» не дошли, Кранке успел расправиться с эти корытом раньше – и тут «кондор» обнаружил британский авианосец меньше чем в полусотне миль. Жалкие людишки – ему смешно было смотреть на озабоченные, и даже испуганные физиономии на мостике «Фридриха». А для него, почти юберменша, всё было ясно: «Уходить нельзя, мы всё равно не успеем выйти за радиус действия его палубной авиации. Вызвать с берега ударные силы люфтваффе – а вы помните, как даже на учениях они дважды ошибочно «атаковали» своих? Британец, по докладам летчиков, сам идет навстречу – отлично, значит, мы имеем шанс!»

Ну не доверял Тиле немецкой ударной авиации, лично наблюдая за ее действиями. А вот истребителей весьма ценил, как защиту от бомберов и торпедоносцев врага. Потому ангар «Цеппелина» и был сейчас набит истребителями, в поход взяли и запасные эскадрильи, а палубные Ю-87Е оставили в Бресте. Хотя будь в ваффенмарине корабли, подобные американским «эссексам», вместимостью в девяносто, а по последним данным, и в полную сотню машин…

Всё вышло, как он задумал: эскорт авианосца, легкий крейсер и два эсминца, расстреляли, как на учениях – и он, всемогущий Тиле, снова успел «взять их души», как назвал эту процедуру. Авианосец удирал на восток, и можно было позволить затянуть потеху, Брест был в той же стороне, лишь правее. Они догоняли, британец явно не мог уйти – надо для проформы предложить ему сдаться, а затем сделать, что должно! Но англичанин поступил неправильно: он остановился посреди моря, и с «Зейдлица» отсигналили – видим, как экипаж оставляет корабль. Унтерменши так напугались, что даже не стали ждать, когда их потопят – ничего, это всё равно их не спасет, потому что для него гораздо ценнее даже не потопление этого старого корыта – согласно справочнику, постройка 1916 года – а увеличение своего счета еще на тысячу триста единиц! Пройти по этому стаду, расстреливая тех, кого не затянет под винты, и надо приказать коку подготовить котел с помоями для привлечения акул – уже как традиция сложилась, хотя акулы и так спешат на кровь раненых в воде, но и добавка не помешает. Кок на «Шарнгорсте» хорошо знал эту привычку своего адмирала, а здесь, на «Фридрихе», пусть учатся и смотрят на беспомощных унтерменшей, тонущих совсем рядом. И кинооператор здесь же – что ж, снимай картину торжества арийского духа!

Еще одно сообщение с «Зейдлица», резко отвернувшего в сторону: «Торпеда, пеленг от меня 60!» Черт принес британскую субмарину! Хотя, по справочнику, на этом антикварном корыте (авианосце!) числятся торпедные аппараты… Нет, будь сам Тиле на мостике этого «Фьюриеза» (хотя не оказался бы я там – демон бы вовремя подсказал, как такого избежать), он бы тогда сделал иначе: поднял бы белый флаг и постарался бы максимально сблизиться, даже борт к борту стать, чтобы бить наверняка. А английская подлодка в этих водах весьма вероятна – как плохо, что эсминцев нет (лишь «эльбинги», Т-23, Т-24, Т-26, Т-27 в охранении «Цеппелина»). Так рискнуть ради истребления «жертвенных барашков» в воде, или всё же не стоит?

Он привычно вошел в состояние потока. В голове была та же звенящая пустота, из которой должна была возникнуть верная мысль, – но ответа не было! И это было страшно – неужели демон всё понял? Если он не даст набрать сто тысяч жертв, а сожрет его, со всем накопленным, раньше? Вот, значит, как выглядит продать душу дьяволу – сначала, пользуясь его силой, забирать жизни и души других, быть победителем, идти к успеху. А затем тот, кто дал тебе взаймы, проглотит тебя – со всем накопленным, с прибылью вернув свое. Мефистофель в сравнении с этим – добрый рождественский дед, не лишенный человечности – когда это, из глубины, придет за своей собственностью, спаси, Господь, мою душу!

И ведь спастись не удастся. Поток захватил уже и несет, с каждой победой разрушая сознание. И если попробовать остановиться, этот же поток безжалостно сомнет, растерзает в прах – даже умереть, оставшись обычным человеком, уже не позволит проклятый демон! А русские, они тоже будут после расплачиваться? Или им удалось как-то заставить демона служить себе?

Невыносимо хотелось кого-нибудь убить. Тиле отдал приказ – и пятнадцатидюймовые снаряды главного калибра обрушились на обреченный авианосец. А после вся эскадра прошла мимо, держась на удалении, переменным курсом (помня о возможной атаке субмарины), но обстреливая залпами то место, где в волнах мелькали шлюпки и плоты – никакого зверства, всего лишь артиллерийские учения по плавающим обломкам. А после, по приказу адмирала, палубные истребители, до того барражирующие над авианосцем, выпустили весь боезапас по уцелевшим шлюпкам. И Тиле, представляя кровь, текущую там рекой, снова ощутил покой, хотя в меньшей степени, чем если бы видел своими глазами.

Ведь мир так устроен, что слабый – это всегда унтерменш, который во всем виноват!

Над морем по пути к Бресту.

9 октября 1943 года

Беги, негр, беги…

Джимми уже третью ночь видел один и тот же сон. Как он задыхаясь, изо всех сил бежит по каким-то коридорам и лестницам, а за ним не спеша идет белый, с пистолетом в руке, но отчего-то всякий раз оказывается прямо за спиной. Поднимает ствол, ухмыляясь, и за миг до выстрела Джимми каким-то чудом успевает нырнуть за угол или захлопнуть за собой дверь. И снова бежать, так что сердце готово выпрыгнуть из груди, а липкий пот заливает глаза – а неспешные шаги позади всё ближе, и он знает, что если обернется, проклятый белый снова будет за спиной нацеливать в него свой пистолет. И вот дальше бежать некуда, тупик, и страх, что сейчас умрешь – и в этот момент Джимми просыпается.

То же было и в последний раз – до того, как Джимми снова оказался прижатым к стенке. Это неправда, что неграм всё равно, жить или умирать. Бежать было некуда, и оружия не было, тогда Джимми шагнул вперед и ударил белого в лицо, так, как умел когда-то бить в уличных драках, квартал на квартал. Он ударил хорошо, успев увидеть, как вмялся нос белого убийцы, брызнула кровь – и тут белый успел нажать на спуск, Джимми ощутило удар, боль – и проснулся.

– Подъем! – орал Уокер, грубо спихивая Джимми с койки. – Вставай, ниггер, солнце уже высоко.

Капитан Уокер был редкой сволочью. Единственный белый в их эскадрилье – для проверки боеспособности, задание совсем не почетное для белого и офицера. Говорили, что эту миссию ему дали в наказание, и что там вообще пахло трибуналом, но будто бы у Уокера есть кто-то в большом штабе. Джимми был для него козлом отпущения, на котором можно сорвать собственную злость. С каким удовольствием Джимми в ответ угостил бы его боксом, как того проклятого белого из сна, но было нельзя. Если Уокер напишет рапорт, Джимми без колебаний вышвырнут вон. А ведь одному богу известно, сколько стоило негру попасть на базу Таскиги, где формировалась 332-я истребительная, как он старался там чему-то научиться, чтобы по окончании войны вернуться уважаемым человеком, к которому обращаются «мистер», а не «эй, ты, ниггер!». Так что, придется терпеть. Ведь негру не привыкать к оскорблениям и даже зуботычинам.

Что надо, чтобы выбиться в люди? Сходить на войну с плохим парнем Гитлером, так же, как когда-то лавочник мистер Кэттл нанимал банду парней с крепкими кулаками, чтобы разобраться с конкурентом, и платил каждому по десять долларов, на которые можно было недурно прожить целых два дня – за две минуты работы. Если не попадешься полиции. Здесь же стандартный контракт на пятьдесят боевых вылетов – чтобы после, если повезет, вернуться домой «мистером» с медалью за храбрость.

Самолеты были так себе. Наверху сочли, что «тандерболты» и «лайтнинги» слишком хороши для негров. Эти Р-40, «уорхоки» и еще более старые «киттихоки», переданные англичанам еще весной, так и не попали в Египет, лежали в ящиках полгода, затем британцы пожертвовали их назад дяде Сэму, специально для «черной» эскадрильи. Джимми же повезло выбрать себе истребитель особо, такой же «киттихок», но вот раскраска – парни просто отпали, как увидели! Этот самолет одалживали киношники для съемок чего-то в подражание нашумевшему «Индиане Джонсу». Недавно вернули, а назад перекрасить руки не дошли. Зато мотор механики успели перебрать и проверить – тянет как зверь! Так что скорость будет даже больше, это ведь облегченная модель, «Эль», только четыре ствола вместо шести, запас топлива чуть уменьшен, кое-какое оборудование снято. Но Джимми был доволен, что у него самая яркая машина из всех – самая крутая и быстрая.

Из обучения в Таскиги он крепко усвоил, что главное для него – это держаться за хвост ведущего, оторвешься – сразу убьют. Очень старался научиться именно этому, и у него получалось. И потому сам вызвался ведомым к Уокеру, хоть тот был и сволочью, но, в отличие от черных парней, имел на счету, по слухам, больше десятка боевых вылетов и даже одного сбитого ганса – а оттого Джимми надеялся, что его ведущий в бою разберет, куда им лететь, ну а он всего лишь будет делать то же самое, вцепившись в его хвост.

Взлетали на рассвете, эскадрилья за эскадрильей. И сколько можно было видеть, не одна их авиагруппа[67], а масса самолетов, истребители и бомбардировщики, как в «Американской воздушной мощи» Диснея, которую Джимми смотрел в клубе неделю назад. И эта мощь, видимая сейчас реально, не на экране, вселяла уверенность, казалось, что не найдется силы ее остановить.

Кого будет бомбить эта армада В-17, Джимми было без разницы. Главное, повторял он снова и снова, не потерять хвост ведущего! А если и Уокера убьют, что остается бедному негру? Ведь он умеет лишь держаться за хвост, все эти сложные схемы воздушного боя, основы тактики истребителей прошли мимо его понимания. Джимми лишь усвоил, как управлять «киттихоком», и наловчился дергать ручку так, чтобы удержаться за хвостом летящего впереди при любых его маневрах – это повторял инструктор: «Сбивать просто, сынки, – сядьте на хвост фрицу и поливайте его свинцом, пока он не рухнет вниз, после ищите следующего. И упаси боже вам его упустить, потому что тогда этот фриц сядет на ваш хвост и не промахнется». С воздушной стрельбой, правда, у Джимми было не очень, не было практики, но он надеялся, что справится – всего лишь поймать цель вот в это кольцо и нажать спуск.

Пока же Джимми нашел развлечение – смотреть через прицел на самолет Уокера, считая, что пока метка на месте, он летит правильно. Лишь из-за этого он не пропустил, когда впереди летящий «уорхок» метнулся вправо. И в наушниках послышался чей-то дикий крик: «“мессеры”, меня атакуют!» Но Джимми ничего не видел, он боялся отвести взгляд, обернуться назад – чтобы не пропустить маневр ведущего, не оторваться от него. Вокруг что-то происходило, по радио были слышны крики и брань: «Вот он слева! Прикройте! Я горю!» Но Джимми был полностью поглощен усилиями удержаться за Уокером – вниз, влево, вверх, вираж, еще, разгон со снижением. Джимми тоже хотелось жить.

А после Уокера сбили. Его самолет вдруг, без всякой причины, выбросил сноп пламени и, волоча хвост дыма, закувыркался вниз! И тут же мимо мелькнул тощий серый силуэт «мессера». По какому-то наитию Джимми бросил свой разрисованный «киттихок» за ним и сел немцу на хвост, точно так же, как до того держался за Уокером. Ганс рванул вниз с ускорением – это было даже не смешно, инструктор в Таскиги тоже начинал с этого, как оторваться от противника. Джимми обнаружил, что его облегченный Р-40 разгоняется не хуже немца. Увидев, что ему не оторваться, гунн полез на вертикаль, затем начал крутить пилотаж, узнав названия фигур которого Джимми бы удивился – он знал всего лишь, что ручкой и педалями надо сделать вот так, чтобы самолет выполнил вот это – и недаром инструктор так гонял его в школе! Пока Джимми удавалось не потерять хвост врага.

Затем он вспомнил про прицел. Поймав вертящийся впереди «мессер», нажал на спуск, трасса прошла сбоку. Кажется, на прицеле надо было что-то выставить? А наплевать, подойдем поближе!

Негру тоже очень хочется жить. И он твердо помнил слова инструктора: потеряешь хвост впереди летящего – ты покойник. А если впереди враг, то тем более, потому что тогда уже он зайдет тебе в хвост.

Те же место и время

Эриху Хартманну тоже в эту ночь снился идиотский сон. Как будто он ведет бой с русскими Лагг-3, но очереди пушек и пулеметов его «мессершмита» пропадали в противниках словно в пустоте. А потом остроносые деревяшки разворачивались, нагло ухмылялись во весь воздухозаборник радиаторов и скупыми очередями начинали разносить его самолет. Эрих проснулся в холодном поту, сердце стучало, как после боя. Не надо было вчера читать и слушать всякую чертовщину, вот приснится же такое!

Что творилось в Бресте, после того как они вернулись! Даже рядовому составу было очевидно, что британцы постараются страшно отомстить, а их аэродромы в Корнуолле совсем рядом, не только бомбардировщики, истребители долетят! Эрих думал, что эскадра поспешит уйти куда подальше, но очевидно, адмирал решил иначе – вся военно-морская база и аэродромный узел напоминали растревоженный улей. Прибыли еще четыре группы Ме-109, по сути, целая эскадра, и еще зенитные батареи. Город и окрестности кишели патрулями, с радиопеленгаторами и собаками, ловили английских шпионов. Над кораблями и береговыми объектами натягивали маскировочные сети, на пустыре за городом спешно согнанные восточные рабочие и солдаты инженерного батальона срочно сооружали что-то непонятное, очевидно, ложные цели. Авиагруппу «Цеппелина» перебазировали на берег, чему Хартманн был лишь рад – всё же ненадежное место корабль, может утонуть или сгореть. Все готовились, зная, что англичане придут. И вот, случилось.

Всё было обговорено и утверждено заранее. Как только с «вюрцбургов» доложили, что радиометристы видят цель, первыми на взлет пошли бывшие палубные Ме-155, привыкшие летать над морем. И Хартманн был этому рад, ведь предполагалось, что они атакуют именно в его привычном стиле – внезапный удар, причем именно по истребителям эскорта, и сразу выход из боя. Целью было растрепать, раздергать прикрытие, нанести хоть какие-то потери, а главное, заставить их врубить моторы с крейсерского, экономичного, на боевой режим, когда топливо расходуется быстрее в разы. Вторым эшелоном, уже ближе к базе, были группы Ме-109, задачей которых также было завязать с истребителями драку, заставить выходить из боя по остатку топлива. И лишь третьим эшелоном шли «фокке-вульфы», нацеленные уже на бомбардировщики, ну и на их эскорт, если таковой еще будет. Над самым городом и портом должны работать «девуатины», ведь французы будут защищать хотя бы свой дом? Ну, и преследовать отходящего врага пойдут тяжелые Ме-410, а также все, у кого еще останутся боеприпасы и бензин. План выглядел разумным и имел все шансы на успех, четыре сотни истребителей, считая французов – правда, теоретически англичане с американцами могли собрать больше, но вряд ли намного, и им предстояло драться вдали от своей базы, над чужой территорией, когда любое повреждение чревато тем, что не дотянешь назад, и всё время надо смотреть на бензиномер, а как немцы обращаются с неарийскими пленными, все уже знали, места вроде Дахау и Майданека – если не филиал ада на земле, то очень к тому близко, попадать в плен категорически не хотелось.

Всё было как в лучшие времена на Восточном фронте: атака со стороны солнца и клич «хорридо!». В первый раз ударили всей эскадрильей, и не меньше полудюжины британцев или янки посыпались вниз с пламенем и дымом. Удачно оторвались, а ну-ка, еще раз, с другой стороны – свой строй тоже распался, дрались четверками и парами. Противником были «киттихоки». Ребята, прошедшие Африку, рассказывали, что для «густава» это не противник, так что шла азартная игра… Затем сверху свалились «тандерболты», с ними было похуже, эти туши оказались необычно быстрыми для своих размеров, но ниже пяти тысяч метров не слишком поворотливыми. Всё же бой пошел почти на равных, и Эрих решил, что пора сваливать. Где же ведомый, черт побери, неужели подбили или оторвался? «Седьмой, седьмой, ты где?»

В наушниках какофония. Бой плавно переместился на противоположный фланг боевого порядка англичан. Что ж, можно уже уходить, двое сбитых – неплохо, и ведомого нет, так что совесть чиста. И тут Хартманн заметил еще одну цель. Две точки, двое британцев (или янки, один черт) были прямо перед ним, чуть выше курсом от него – ну просто идеальная позиция для атаки! Быстрый взгляд по сторонам, никто не помешает, да и не успеют. Ну что ж, бью еще одного, а если повезет, то и двоих – и домой!

Ведомый каким-то чудом успел увернуться, или чисто случайно в этот момент «дал ногу» и скольжением ушел от трассы. Хартманн выскочил вперед и вверх и с переворотом на пикировании атаковал ведущего, в этот раз успешно, «хок» сразу вспыхнул и пошел к земле. А Эрих уже летел вниз, выходя из атаки, зная, что его не догонят, «месс» пикирует лучше, и «киттихоку» его не достать.

Невероятно, но этот чертов янки или британец плотно сел ему на хвост! Хартманн занервничал, мгновение размышляя: сейчас сбросить газ, тогда янки проскочит вперед и окажется точно в прицеле, четвертой победой за этот бой – ну, а если и он успеет сбросить, тогда будет бой на виражах, где еще неясно, кто кого. И противник Эриху не нравился, бить следует того, кто убегает или тебя не видит. Ну, а если он сам гонится за тобой? К тому же в горизонтали «хок» как минимум на равных с «мессом» – нет, не стоит рисковать!

Хартманн рванул истребитель вверх, пытаясь на «горке» стряхнуть противника, но там, очевидно, сидел мастер, с дьявольской точностью повторяя все эволюции. Странно лишь было, что поначалу он не стрелял, а лишь держался за хвост, как выполняя отработку группового пилотажа. Хартманн заложил глубокий вираж и обернулся – противник был совсем близко, в ракурсе под сорок пять. И тут Эрих почувствовал, как сердце проваливается ему в пятки, а ужас охватывает холодом – на его хвосте висел оживший кошмар из его сна!

Остроносый истребитель с красными звездами на крыльях и в характерном «русском» камуфляже темно-зеленом с черными пятнами (у англичан был более светлый и ближе к цвету морской волны). Рисунок на его борту был виден хуже, но Хартманну показалось, он различил там красную стрелу-молнию, оскаленную морду какого-то зверя, и самое страшное: будто красную сыпь под кабиной – так русские мелкими красными звездочками обозначали число побед, да и раскрашивать свои машины неуставными рисунками – это всегда была привилегия асов, лучших из лучших, никак не рядовых пилотов! Русский ас, мастер воздушного боя, здесь, откуда – о боже, нет, ведь я не умею сражаться в маневренном бою! Отчего же он был ведомым – так, наверное, англичанин знакомил гостя с театром? А в следующий миг Хартманн увидел того, кто сидел в кабине, и это было еще страшнее!

Нет, теоретически Эрих знал, что бывают чернокожие люди. Но так уж вышло, никогда не встречался с ними. И в голову пришла совсем другая мысль – что слышал он и сам, еще на русском фронте, что говорили в экипаже «Цеппелина», что рассказывал ему вчера в кабаке какой-то пехотный гауптман, воевавший с русскими под Петербургом. Русские поставили на службу нечисть, сверхбойцов. Встретив их, нельзя остаться живым. Они обычно приходят ночью, но могут и днем, у них клыки, как у диких зверей, и черные лица. Нет, Хартманн был человеком двадцатого века, технически образованным пилотом истребителя. Но если даже лектор из Аненербе, приезжавший в Брест месяц назад, всерьез говорил об истинно арийских корнях исчезнувших цивилизаций, о затонувших континентах, где жили сверхлюди, могущие летать по воздуху, поражать взглядом, и еще многое другое – и от которых произошли подлинные арийцы, утратившие сверхспособности, смешав свою кровь с низшими расами… И надо же было от нечего делать прочесть купленную в Париже книжонку какого-то Роберта Говарда о Конане из Хайбории – где был изображен мир, до ужаса похожий на то, о чем утверждает Аненербе? А широко известные фото из журнала, который, несмотря на запрет, можно было купить из-под полы даже в Берлине – фюрер жмет руку солдату ваффен СС, низкорослому, щуплому и чернявому, и рядом кадр: двое русских у своего танка, оба двухметровые широкоплечие блондины, а позади поле, заставленное сгоревшим немецким железом, и подпись: «Так может, русские и есть подлинные арийцы, кто сейчас больше непобедим?» И разговоры офицеров бывшей Арктической эскадры, что «мы разбудили демона или арийское божество, решившее вмешаться в войну на стороне русских». И появление у русских столь же одержимых и непобедимых воздушных бойцов, о которых особо оповещают по радио, как, например: «Ахтунг, в воздухе Покрышкин», – чтобы такие охотники, как Хартманн, могли немедленно удирать в безопасное место, молясь не встретить в воздухе одного из таких русских дьяволов.

Всё это пронеслось в мозгу у Эриха в долю секунды. Слухи, бред – но вот же он, на хвосте, русский сверхас, одержимый и непобедимый – и сейчас будет его, Хартманна, убивать! И тут русский начал стрелять, и это было еще страшнее. Очереди сначала в стороне, затем ближе, ближе – он играл с Хартманном, как кошка с пойманной мышью! Нет сомнения, что с такой техникой пилотажа ему ничего не стоило прикончить жертву десятком патронов, но он хотел помучить Эриха, показать, что сопротивление безнадежно, сломить его волю, в точности так, как сам бы Хартманн поступил с противником многократно слабее себя. Ужас стал запредельным, вот трасса прямо над кабиной, сейчас игра будет закончена – о нет! Хартманн представил, как «мессершмит» превращается в факел, в огненный шар, и, как тогда под Орлом, ощутил, что не управляет своим организмом. И как тогда, он перевернул самолет на спину, сбрасывая фонарь, и вылетел вниз, едва успев раскрыть парашют. Высота была метров пятьсот. Хорошо, что в комплект палубных истребителей входила надувная лодка – хотя от купания тоже есть польза, касаемо очистки штанов.

А после, качаясь на волнах, он испытал дикий восторг, что обманул смерть. Сон не сбылся, и теперь демон, которому он заглянул в глаза, придет к другому. Ну, а он, если еще раз увидит или предчувствует подобное, просто постарается в этот день не летать вовсе, под любым предлогом. Ведь истинный рыцарь Рейха не должен проигрывать никогда!

А Джимми в эти минуты (или чуть позже) чувствовал то же самое, сидя в спасательном отсеке «каталины». Не зная, сколько раз ему повезло в этом бою – в первый раз, когда он чисто машинально, услышав в наушниках крик «мессеры», дал форсаж; во второй – когда сумел удержаться за Хартманном в первые секунды; в третий – что Хартманну от перегрузки белая звезда на крыле Джимми показалась красной, такой же, как на втором крыле[68]. В четвертый раз Джимми повезло, что немец, запаниковав, выпрыгнул – всего через несколько секунд мотор «киттихока» стал давать перебои, не рассчитанный на работу на форсаже долгое время – лишь тогда Джимми догадался взглянуть на датчик температуры и сбросить газ. Он искренне был уверен, что попал в немца, иначе с чего бы ему прыгать? В пятый раз ему повезло, что мотор всё же продержался какое-то время, и разрисованный «киттихок» упал в море, не долетев до английского берега какие-то полсотни миль. А еще ему повезло не потерять сознание при ударе, и что машина затонула не сразу, и фонарь не заклинило, и резиновая лодка раскрылась. И наконец, повезло, что его заметили с патрульной «каталины», собирающей подбитых, кто так же, как он, не дотянул до дома.

– Нигер! – скривился командир экипажа. – Ладно, залезай. Но уж не обижайся, если еще придется садиться за кем-то, тебя попрошу сойти, у меня всё забито, людей некуда брать. Много наших сегодня в море попадало.

Но Джимми знал, что ему повезет. Ведь он победил свой страх, свою смерть? И теперь она придет за кем-то другим, не за Джимми. Он протиснулся на указанное место, ступая по чьим-то ногам, закрыл глаза и уснул спокойным сном уставшего человека.

Над Брестом. Ночь на 10 октября 1943 года

Между обычным (дневным) и ночным истребителем общее лишь название.

Воздушный бой днем похож на фехтовальный поединок. Быстрые резкие маневры на пределе физических возможностей, уход с линии атаки, молниеносный удар, разрыв дистанции и контакта с одним противником – сразу переход на другого. Это «догфайт», «собачья свалка», маневренный бой. В люфтваффе им владели, но не очень любили, предпочитая удар с вертикали, «бум-зум», атака с высоты по обнаруженной (но пока не видящей тебя) цели – и сразу же снова вверх на высоту или отрыв на форсаже. Что часто позволяло нанести противнику безнаказанные потери, но категорически не годилось там, где надо встать насмерть, не пропуская бомбардировщиков к прикрываемому объекту или чужие истребители к своим бомбардировщикам.

Ночной же перехват больше похож на рыбную ловлю. Терпение, внимание, расчет – и резкая подсечка в точно выбранный момент! Если говорить об именно настоящей темной ночи, а не о сумерках, белой ночи севера или свете полной луны, когда цели в воздухе еще можно различить невооруженным глазом на относительно большом расстоянии. Это имеет значение, поскольку тогда на выполнение задания можно послать «дневных» летчиков, темнота же требует особых самолетов и специально подготовленные экипажи.

Пилот и радиометрист «Филина», летящего сейчас над морем северо-восточнее Бреста, были как раз такими, подготовленными. Хейнкель-219 совсем не был похож на истребитель, двухмоторный самолет весом пятнадцать тонн, в полтора раза тяжелее и заметно крупнее, чем стандартный бомбардировщик люфтваффе Юнкерс-88. Но почти вдвое более мощные моторы и «вылизанная» аэродинамика позволяли ночному охотнику разгоняться до скорости истребителя Ме-109. А оружием «Филина», в дополнение к шести пушкам, смотрящим вперед, залп которых мог развалить в воздухе «летающую крепость», были бортовой радар и теплопеленгатор, работать с которыми должен был оператор, не занятый управлением самолетом. Стрелка не было, как и кормовой огневой установки – считалось, что в своем воздушном пространстве подобных вражеских охотников быть не может. Зато был радиолокационный ответчик-автомат – чтобы не попасть в прицел другому «Филину».

Есть цель! Осторожно, даже не дыша, оператор выводил отметку в центр экрана. Локатор давал множество ложных засечек, англичане додумались сбрасывать огромное количество полосок металлической фольги, но пока еще не нашли, как обмануть инфракрасную трубку. Однако так можно было получить лишь пеленг, не расстояние – и оператор пытался сейчас «привязать» тепловую отметку к одной из засеченных радаром. Дистанция была важна, не только затем, чтобы не столкнуться с целью, но и чтобы по изменению определить ее курс. Атаковать на сходящихся, лоб в лоб, ночью было просто опасно, при атаке сбоку цель трудно было удержать в прицельном конусе поля зрения теплопеленгатора системы «Шпаннер-анлаге». Наиболее удобным ракурсом для атаки считалось зайти с хвоста.

Потому пилот, подчиняющийся сейчас командам оператора, должен был рассчитать маневр сближения, выводя самолет вслепую, по приборам. Даже у опытного «дневного» летчика при полете ночью или в туман, без ориентиров и горизонта, легко возникают иллюзии крена, вращения, потери пространственной ориентации – и оттого первое, чему учат «ночников» – верь приборам, а не вестибулярному аппарату. Чтобы выйти цели в хвост, надо было хотя бы предварительно прикинуть ее курс, не спеша и не дергая. Пилоты ночных перехватчиков были скорее флегматиками, чем холериками. «Пеленг… дистанция… Выходим правильно, в хвост! Отметка в центре, ответчик показывает противника. Идем хорошо, так держи!»

Что творилось вокруг, для пилота и оператора было глубоко безразлично. Темнота укрывала всех, изолируя их войну с этим конкретным врагом от всех остальных, никто не мог бы вмешаться, ни воспрепятствовать, ни помочь – ну, если только кто-то, вывалившись сбоку, столкнется с нами, но на всё удача и воля божия, надеемся, что такого не случится, небо большое, места хватит на всех. Тем более что и англичане в темноте идут не строем, а рассыпавшись поодиночке. Может быть, всего в паре километров идет еще один – завершим с этим, займемся и тем, если найдем.

Впереди мелькнул силуэт. Характерное двухкилевое оперение, толстый фюзеляж с горбом пилотской кабины, четыре мотора на широком и толстом крыле, «ланкастер», основной тип британского бомбардировщика. Вот теперь подсечка, счет пошел на доли секунды – это хорошо, что «Филин» так быстр. В отличие от Ю-88 в варианте истребителя-ночника, британцы не успевают отреагировать. В кормовой кабине бомбардировщика дернулись счетверенные стволы пулеметов, но очередь из тридцатимиллиметровых пушек уже врезается ему в фюзеляж, и оба мотора на левом крыле выбрасывают пламя. Лейтенант Штрейб из первого звена клялся, что однажды видел, как у бомбардировщика отвалилось крыло и какие-то секунды летело вперед, увлекаемое двумя еще работающими моторами, когда сам «ланкастер» уже опрокинулся на борт и закувыркался вниз, вращаясь как волчок. Но это уже перебор, зачем тратить снаряды, лучше приберечь для следующей жертвы. Кажется, от гибнущего бомбардировщика успевают отделиться две или три точки, над которыми распускаются парашюты – пусть падают, внизу холодное море, но французский берег близко, вряд ли британцы пошлют сюда кого-то подобрать своих. Уже второй за ночь – ищем еще!

А на юго-западе видно зарево – это горит Брест. Днем прилетели американцы, не менее пяти сотен самолетов, В-17 и «либерейторы», это не считая «тандерболтов» сопровождения. И это была славная охота – ребята из JG26 говорили, что Р-47 «тандерболт» – это не истребитель, слишком тяжелый, «дубовый», еще может идти рядом с бомбардировщиками и огрызаться огнем, но совершенно не подходит для маневренного боя. Нет, поначалу, на высоте, Р-47 оказались на удивление хороши для своих размеров и веса (семь тонн против четырех у «фокке-вульфа»), но после нескольких минут сражения они начали выходить из боя – расход топлива при такой массе тоже большой – и со снижением тянуть назад, к Англии. Вот тогда и пошла потеха, тем более что кто-то в штабе додумался вынести рубеж перехвата за полсотни километров в море. Ниже пяти тысяч метров американец страшно неповоротлив, FW-190 рядом с ним… ну совсем как русский Ла-7 рядом с самим «фокке-вульфом», то есть может крутиться, как хочет, так что «тандерболтам» досталось страшно. Но «крепости», сбившись строем, бешено отстреливались из всех стволов и в большинстве дошли до цели и сбросили бомбы – хорошо еще, что успели прикрыть гавань дымом, так что бомбили вслепую. Уйти так же свободно американцам не удалось, зениток возле военного порта было столько, что в небе черно от разрывов, стреляли все калибры, от новейших 128-миллиметровых со стационарных батарей до старых французских трехдюймовок, которые тоже поставили в строй. Хотя сбитых «крепостей» было немного, поврежденными оказались больше половины, а подбитые шли уже каждый сам по себе, не в силах удерживать строй, и уже почти не было в небе американских истребителей – а те, кто еще остался рядом, будучи в явном меньшинстве, не имели ни возможности, ни желания прикрыть своих подопечных. Тогда и началась бойня, к которой присоединились и Ме-410. С истребителями им связываться было опасно, а с поврежденными бомберами – отчего нет? И, в отличие от «фоккеров», они имели пока еще полный боекомплект и гораздо большую дальность – продолжили преследование и над морем. Рассказывают, что только 26-я эскадра заявила о сотне сбитых бомбардировщиков и почти таком же числе «тандерболтов». Даже если малость преувеличили, цифра впечатляет – а ведь еще и «сто девятые» с «четыреста десятыми» там хорошо отметились, и Ме-155 с «Цеппелина» (переведенные на берег), и даже какие-то французы на «девуатинах», да и зенитчики всё же свалили хоть кого-то? Что ж, это вам, янки, достойная месть за Эссен, Вупперталь, Дюссельдорф – хотя, если верить сводке, вы и там хорошо получили. Верите, что можно выиграть войну одними бомбежками? Погодите, унтерменши, дойдет очередь и до вас, как развяжем руки на востоке! Когда у проклятых британцев закончится золото нанимать и вооружать бесчисленные орды монголов, как заявил вчера по радио Геббельс. Когда Британия будет принуждена к миру, чему помогут победы нашего героя Тиле – сильно, видать, он их достал, если на Брест, куда пришла его эскадра после победного боя, бросили такую силу!

Ты только побеждай англо-еврейских недочеловеков, адмирал. А люфтваффе тебя прикроет. Ни в один корабль янки не попали, хотя Бресту досталось – в нескольких кварталах вообще ни одного целого дома, трупы возили грузовиками весь вечер, в большинстве это гражданские французы. А после по улице вели пленных американцев, тех, кого солдаты вермахта успели взять в плен. Кто имел несчастье попасться французам, тех забивали насмерть палками и камнями. Рассказывают, там женщина подошла, с мертвым ребенком на руках, и что-то у американского офицера спросила – тот лишь плечами пожал и на хорошем французском ответил: «Война, мадам, что поделать, вам не повезло, оказались не в том месте и не в то время». Так какой-то штатский француз, муж ее что ли, выхватил браунинг и выпустил пол-обоймы. Трех американцев положил и одного солдата-конвоира ранил, прежде чем его застрелили. Ну, хоть какая-то польза – после такого, во французское Сопротивление, руководимое из Лондона, верится слабо.

А мы, ночники, сидели на земле. Ну не годится наша техника и тактика для дневного боя: сближаться с целью, как мы привыкли – убьют. Но зато теперь наше время, все сидят, а мы сбиваем! Жаль, что мало нас. «Филинов» всего двенадцать, еще старых Ю-88 тридцать – а англичан прилетело не меньше двух сотен. Зенитки взбесились точно, снарядов не жалеют – ну, а мы на отходе будем ловить, когда совсем растянутся, а если кто-то подбитый, так это просто подарок!

«Есть цель! Пеленг… дистанция…» Ну вот, следующий кандидат в мертвецы. Пока у нас еще боеприпасы есть.

Раков В. И. Крылья над морем. М.: Воениздат, 1970 (альт-история)

Двадцать первого декабря 1942 года я был назначен командиром 173-го бомбардировочного полка.

Полк пришлось фактически формировать заново. Участвуя в боях на фронте с октября сорок первого на московском направлении, воюя на устаревших самолетах СБ, полк понес большие потери и еще в октябре сорок второго был выведен в тыл для пополнения. Сначала предполагалось вообще переформировать его в полк дальних истребителей, перевооружив Пе-3, затем, в связи с поступлением в войска все большего количества новых бомбардировщиков Ту-2, 173-й полк оказался в списке частей, должных получить этот замечательный самолет. Я не знал еще тогда, что моя служба будет надолго связана именно с Ту-2, от начала его широкого использования на фронте до снятия с вооружения при замене на реактивную технику. Включая весь завершающий, победный период Великой Отечественной войны.

Первые Ту-2 имели ощутимые недостатки. При вводе в пикирование наблюдалась раскрутка винтов, прогорали выхлопные коллекторы, слабым оказалось шасси, ненадежно работали бомбосбрасыватели. Неудачной была конструкция топливной системы, допускавшей неравномерную выработку горючего из баков в крыле, что нарушало центровку и осложняло пилотирование. Плохая герметизация планера ухудшала аэродинамику. Кабины экипажа, расположение в них приборов и оборудования, были недостаточно удобны. Однако товарищи из КБ Туполева регулярно бывали в нашем и других «пионерских», как их прозвали, авиаполках, честно предупреждая, что именно для скорейшего выявления и искоренения недоработок и учета требований боевых экипажей было принято решение о «расширенных войсковых испытаниях». Сейчас, оглядываясь назад, могу сказать, что это было сделано правильно – ведь даже в «сыром» виде Ту-2 имел ряд преимуществ перед Пе-2 и «бостоном», не говоря уже об СБ. В то же время КБ сдержало слово, внося изменения в каждую новую серию машин с учетом наших замечаний. И могу с уверенностью заявить, что Ту-2 выпуска июля сорок третьего года – это совсем не то, что Ту-2, вышедший с завода в январе.

Впервые 173-й полк на новых самолетах пошел в бой в апреле сорок третьего, над Керченским плацдармом. Однако в начале мая, в самый разгар боев, полк был неожиданно выведен с Черного моря на Балтику, где позже участвовал в боях на Свири, над Карельским перешейком. В середине июня, когда линия Маннергейма была взломана, меня неожиданно вызвали в Москву вместе с командирами 1-го гвардейского и 51-го минно-торпедных авиаполков и 12-го гвардейского бомбардировочного (этот полк еще недавно носил номер 73, до получения гвардейского знамени за бои при снятии блокады Ленинграда). Так началась история Первой гвардейской морской ударной авиадивизии, командиром которой я стал через год.

В Кремле нас принял сам товарищ Сталин. И сказал нам запомнившиеся слова:

– У СССР пока нет сильного военно-морского флота, потому вы, ударная морская авиация, должны стать на страже наших берегов, противовесом линейных и авианосных эскадр – это должно стать для вас предполагаемым противником. Принято решение сформировать морскую бомбардировочно-торпедоносную дивизию Резерва Ставки Главного Командования, наподобие того, как у истребителей – корпус Савицкого, решивший исход воздушного сражения над Керчью. А пока – учитесь, осваивайте новую технику и тактику.

В условиях войны даже неделя тренировок с освобождением от боевой работы равна минимум месяцу в мирное время – за счет гораздо большей интенсивности. Нам была выдана литература с грифом «совершенно секретно», описание морских авианосных сражений на Тихом океане – помню, нас еще удивило, что в некоторых эпизодах были убраны даты, а в ряде случаев и названия кораблей, и даже координаты, зато весь ход битвы, тактические схемы, приводились предельно точно. Сошлись на том, что, по-видимому, в штабе у американцев тоже есть люди, о которых нам лучше не знать, и далеко не факт, что между страной социализма и капиталистическим окружением не начнется завтра новая война. На то мы, люди военные, принесшие присягу, и потому обязаны выполнить любой приказ партии и правительства. Хотя, наверное, у любой страны могут быть военные планы «на всякий случай»? Нет, похоже было на то, что готовятся к чему-то всерьез.

Завершалась великая битва на Днепре. Советская Армия перешла в наступление в Белоруссии. А мы летали над Ладожским озером, отрабатывая учебно-боевые задачи. И корабли Ладожской флотилии, канонерские лодки, переделанные из грунтовозных шаланд, или просто тральщики, буксиры и какие-то невооруженные пароходики играли в наших схемах роль авианосцев, линкоров и крейсеров врага. Затем были большие учения, когда вылетали полным составом дивизии, нанося удар по «вражеской эскадре» в условном составе трех тяжелых авианосцев типа «Тайхо», двух линкоров тип «Ямато», шести крейсеров типа «Могами» и двадцати эсминцев (всё это изображали те же канлодки и тральщики). После чего все дружно решили, что очень скоро придется лететь на Дальний Восток – восстанавливать историческую справедливость после Порт-Артура и Цусимы.

Шестого августа официально вышла из войны Финляндия. И уже 24 августа наша дивизия вместе с истребительными и штурмовыми полками авиации Балтфлота была перебазирована согласно условиям перемирия – на финские аэродромы. В Прибалтике наши войска вышли к морю у Тукумса, отрезав в Эстонии половину войск группы армий «Север». Снабжать ее немцы могли лишь по морю, в Таллин, поскольку Рига находилась слишком близко к фронту, практически под огнем нашей артиллерии. Конвои, состоящие обычно из двух – трех транспортов и пяти – шести кораблей охранения, стали главной нашей целью.

Охота на конвои велась по схеме, отлаженной на Ладоге. Цель обнаруживалась чаще всего с самолета радиоразведки, оснащенного РЛС, после чего вылетала ударная группа. Самостоятельный поиск в Финском заливе практически не применялся. Было налажено четкое взаимодействие как с истребителями, в зависимости от обстановки или осуществляющих непосредственное прикрытие наших Ту-2, или высылающих группу «расчистки воздуха», так и со штурмовиками, подавляющими ПВО эскорта и немецкую службу воздушного наблюдения. Отдельно хочется отметить «службу спасения»: одна – две летающие лодки ходили на удалении над заливом по курсу отхода домой, чтобы подобрать подбитых, не сумевших дотянуть до базы. Всего до ликвидации эстонской группировки было потоплено, по уточненным данным, сорок восемь транспортных судов и пятьдесят один корабль охранения (тральщики тип М, «раумботы», вооруженные гражданские суда).

Немцы пытались противодействовать, как правило, увеличивая число кораблей эскорта, ставя дополнительные зенитки даже на транспорта, высылая более сильное воздушное прикрытие и, наконец, концентрируя силы, увеличивая размеры конвоев. Результатом же были их большие потери, как, например, седьмого сентября, когда в результате удара всем составом 173-го полка и двумя эскадрильями 51-го торпедоносного был полностью уничтожен конвой из восьми крупных транспортов, перевозивший в Таллин части датского корпуса СС. Авиации Балтфлота удалось сорвать немецкий план эвакуации из Эстонии кадровых дивизий вермахта на Висленский рубеж с заменой их на датскую шваль – вместо этого фашисты должны были осуществлять «капельные» перевозки войск по маршруту Эстония – Моонзундские острова – Курляндия, неся потери, прежде всего в технике и тяжелом вооружении; Кенигсберга достигло, с задержкой на месяц, меньше половины эвакуируемых войск, нуждающихся в пополнении и переформировании. Таллин был освобожден двадцать пятого сентября; уже через четыре дня начались бои за острова Муху и Вормси – ближние к материку из Моонзундского архипелага.

Ну, а Первая Ударная авиадивизия с конца сентября была привлечена к задаче блокады шведских портов – во исполнение ноты Советского Правительства, что «Шведское королевство снабжает гитлеровскую Германию товарами, имеющими исключительное значение для ее военно-экономического потенциала, как, например шарикоподшипники, высокоточное промышленное оборудование и инструмент, и в то же время категорически отказывается поставлять подобные товары в СССР, саботируя заключение взаимовыгодного кредитного соглашения». Из порта Лулео нескончаемым потоком шли рудовозы, снабжая заводы Рейха высококачественной сталью. Каждый третий снаряд, выпущенный немцами по советским войскам, был изготовлен из шведского железа. И терпеть это СССР больше не собирался.

С двадцать седьмого сентября, как было официально заявлено, любое судно под флагом Германии или ее союзников может быть потоплено без всякого предупреждения, вне зависимости от нахождения в пределах шведских территориальных вод. Вражескими также будут считаться любые корабли, осуществляющие эскорт германских транспортов, и самолеты, пытающиеся атаковать наши самолеты и корабли. Советские сухопутные войска сосредотачивались на финско-шведской границе у Лулео. Подводные лодки и катера Балтийского флота перебазировались в порты западной Финляндии.

Мы очень хотели скорее закончить победой эту войну. И ради этого были готовы без всяких колебаний и жалости расправиться с любым пособником немецкого фашизма.

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка «Воронеж».

Северная Атлантика, у берегов полуострова Лабрадор

Они наверху, мы внизу. Наверху шлепает винтами «Локса», американский «либертос» под нашим флагом, мы в глубине неслышно скользим. Охраняем старых знакомых, поскольку индивидуальный акустический портрет этого транспорта по чистой случайности оказался у нас записан – срисовали в марте возле Мурманска. Неужели наш Лаврентий Палыч ничего не забывает? Должность такая: «Опознать можете, не всплывая?» Судно опять же новое, не совсем «либерти», а более поздняя версия «виктории», может выдать восемнадцать узлов. Так что погрузка в Нью-Йорке и приказ нам – время выхода, время и место встречи. А у американских берегов даже под перископ всплывать теперь возможны проблемы – там янки порядок уже навели, не то что год назад, и катера-охотники бегают стаями, этих «110-футовых» в нашей истории строили многосотенными тиражами, и только нам по ленд-лизу передали семьдесят штук, а еще «сражающейся Франции» полсотни, и еще прочим желающим, вплоть до бразильцев – и на каждом стоит «мышеловка», ранняя версия противолодочной РБУ, и сонар, так что толпой могут любую лодку запинать – и нас, если обнаружат, конечно, но ведь не обнаружат! Тихие мы очень и на большой глубине. Всплываем под перископ лишь на время сеансов связи.

В двадцать первом веке было иначе. На глубине выстреливается буй, таща за собой к поверхности кабель. Сигнал, что антенна наверху – и в эфир на спутник выстреливается сжатый шифропакет, меньше чем за секунду. Так же принимается ответ, затем буй отделяется и тонет, а кабель быстро втягивается назад в лодку. Но нет спутников, а до береговой станции в этом режиме не достать, диапазон УКВ не подходит. Потому ночью выставляем антенну и так же отправляем сообщение, сжатое и закодированное аппаратурой ЗАС (сколько трудов стоило обеспечить, чтобы предки могли это принимать, используя наши компы и изготовленную здесь радиоаппаратуру!). Несколько секунд еще ждем ответа – поскольку у нас нет фиксированного времени, когда мы слушаем, передачи с берега к нам идут в ответ на нашу «квитанцию», что мы не на глубине, и слушаем эфир. Есть, принято! Уходим на сто метров вглубь и читаем свежие новости, как сводку штаба об обстановке на театре, так и Совинформбюро.

Запеленговать и перехватить наш сигнал теоретически можно. Хотя тоже вопрос – сейчас, когда мы сопровождаем «Локсу», скорее подумают, передатчик у нее на борту (а частоту, вступив в сопровождение транспорта, мы сменили). Но вот расшифровать послание, обработанное компами двадцать первого века, – ну, тратьте время своих дешифровальщиков, если оно у вас лишнее есть! «Энигма» дает миллионы вариаций – три, четыре ротора, то есть число букв латинского алфавита, двадцать шесть, в третьей или четвертой степени (цифры писались словами). Ну, а в компьютере длина ключа может быть и тридцать, и сорок символов – то есть количество вариаций равно числу букв алфавита плюс десять цифр, и всё это в сороковой степени – поверим ученым математикам, что расшифровать такое вручную в принципе невозможно. Даже будь ты математическим гением из «команды Рошфора», взломавшим японский код накануне Перл-Харбора…

Гидрология здесь, конечно, адова. Холодное Лабрадорское течение, от Гренландии вдоль американского побережья на юг, сталкивается здесь бок о бок с Гольфстримом, так что распределение теплых и холодных слоев воды по глубине непредсказуемо – и с гидроакустикой творится невесть что. Успокаивает лишь, что и нас здесь обнаружить было бы непросто даже техникой двадцать первого века, да и нет пока лодок-охотников… ну, если только тот сон не был вещим и сюда еще и «Вирджиния» не провалилась, нам в противовес. Но сам Лаврентий Палыч, к этому предположению отнесшийся предельно серьезно, заверил, что наша разведка никаких признаков базирования атомарины в портах США не обнаружила, – а благодаря нам, «судоплатовы» очень хорошо знают, что им искать, какое береговое обеспечение для атомной лодки требуется. Да и наши источники в «Манхеттене» бы тоже что-то знали, хоть какое-то «прогрессорство» у американцев в этом варианте должно быть! А нет такого – следов не обнаружено, даже косвенных. Значит, считаем, что «Вирджинии» нет. Ну, а обычную подлодку этих времен мы по-всякому засечем, даже в здешних адских условиях.

Так что «не поход боевой, а шикарный круиз». На взгляд берегового. Потому что под килем тысяча метров воды, и труд любого из офицеров, несущих вахту в ЦП, сродни авиадиспетчеру – что-то упустишь, и всё, песец! Нервный напряг страшный, но не дай бог, восприятие притупится, тогда случись что-то важное, отреагировать не успеешь. Понятно вам теперь, отчего сауна и бассейн у нас на борту – это не роскошь, а необходимость? Как еще в промежутке между вахтами усталость сбросить и работоспособность в полной мере восстановить?

Даже «жандарм» Кириллов этим проникся. Поскольку у нас по уставу каждый должен владеть полезной специальностью, нет у нас «освобожденных», наш «комиссар» Григорьич может сработать за штурмана, а особист (из нашего времени, по прозвищу Пиночет) ранее служил в БЧ-5 – ну и Кириллова туда же, нашему меху Сереге Сирому под начало. И Александр Михайлович в процессе обучения труд атомных подводников сильно зауважал. Хотя мы особенно его и не напрягали, так, «курс молодого спеца», самое элементарное. И вахту нести, когда рядом двое опытных товарищей настороже, чтобы возможную ошибку исправить.

– А у американцев, говорите, «Трешер» и «Скорпион» так гробанулись, и у нас три лодки (хотя с «Курском» непонятка – у, счет же у меня к вам, пиндосы – жаль, что «Айову» не я тогда добивал!).

– И как быть?

– Очень просто, товарищ комиссар третьего ранга, надо не экономить, а в придачу к боевым лодкам построить еще и тренажер на берегу, но с полным моделированием, и гонять на износ, чтобы у личного состава все действия на рефлексах были. Кириллов обещал, что не забудет, и когда дойдет до строительства советского атомного флота, этот вопрос непременно поднимет.

А это будет гораздо раньше, чем в нашей истории. Поскольку план соблюдается неукоснительно – и строго по нему, еще когда мы уходили, на Севмаше уже заложили первую подлодку новой серии. Нет, пока еще дизельную, но проекта «613» – решили всё же сохранить этот исторический номер, хотя вышел в итоге интересный гибрид, имеющий схожесть и с немецкими «XXI», и с «613-ми», и даже с их дальнейшим развитием, 633-ми – но на голову превосходящий субмарины этих времен, причем особое внимание уделено малошумности. Первая, предсерийная – чтобы, выловив «детские болезни», после загрузить массовой постройкой ленинградские и черноморские заводы, а возможно, и верфи будущей ГДР – а Севмашу отработать технологию корпусных конструкций. Да и сами «613-е» для внутренних морей вроде Балтики и Черного, очень даже ничего, в строю стояли еще в семидесятые, к восьмидесятым уже устарели, тогда уже «Варшавянки» в серию пошли. «Панельные» лодки, ускоренно собираемые из секций, их больше двухсот было построено в труднейшие послевоенные годы с конца сороковых, больше, чем всего подлодок в СССР до войны – в этой истории, надо полагать, их сделают не меньше.

Ну, накаркал – полундра, выдал пеленг акустик! Цель, надводная, пеленг 290, предположительно подлодка на дизелях. Сигнатура опознана, британец, тип «Тритон», «Темпест» или «Тюдор». В принципе одно и то же, модернизации и развитие удачного проекта большой подлодки (крупнее, чем наша «эска», но меньше «катюш»). Глубина погружения от девяноста до ста пяти, и надводная скорость подкачала, всего пятнадцать узлов – зато достаточно хорошая, для этого времени, гидроакустика, и десять торпед в носовом залпе (шесть аппаратов в корпусе, как на «катюшах», еще два в бульбообразной наделке наверху и два у основания рубки, все стреляют вперед, правда, к наружным аппаратам в походе доступа нет). И шестьдесят человек экипажа (плюс-минус один – двое у разных версий). И шумность, конечно – поскольку проект еще довоенный.

Может, они ни при чем, мимо идут? Смотрю на Кириллова, тот кивает:

– Действуйте по приказу и инструкции, Михаил Петрович.

То есть при опасном сближении и угрожающих маневрах топить без колебаний. Уж больно груз ценный (как я понял по намекам, что-то важное для нашего «манхеттена», оборудование, закупленное за золото), так что если они и случайно, будем считать, что не повезло кому-то. Тем более что нас тут нет.

А кто есть? Помните, как год назад мы сами радио с немецких лодок перехватывали, расшифровывали? Так предки теперь это дело поставили на широкую ногу: есть теперь на СФ серьезная служба радиоразведки, которая ловит эфир, всё там просеивает, расшифровывает, пеленгует. И у нас сейчас есть записи перехвата разговоров немецких лодок в Северной Атлантике, их частоты, позывные, шифры (как общий, для разговоров субмарин между собой, так и индивидуальные для каждой, для связи с берегом), а также их предположительное местонахождение. Так что после нам придется найти «жертвенного барашка», потопить, а затем передать в эфир его позывными и шифром, на его волне, о якобы одержанной победе. После чего их лодка «пропадет без вести», растворится в океане, и гадайте, что случилось. Даже если после войны будут сличать список потерь и побед с обеих сторон, мало ли, что могло произойти, море шутить не любит! Но это будет уже потом – сейчас надо с британцем разобраться.

Что это были британцы, а не янки, меня не удивило – после беседы с Кирилловым, разъяснившим, что такое американская бюрократия с демократией. У американцев очень многое решается на личном уровне, без бумаг, но только не там, где дело серьезно пахнет керосином и встает вопрос, кто будет крайним в случае чего. ФБР и спецслужбы еще не имеют такого влияния на армию и флот – так что даже сам Гувер не может приказать командиру лодки стрелять по союзнику. Командир законно пошлет его подальше, не из любви к русским, а из нежелания после идти под трибунал – и потребует письменного приказа от своего, флотского начальства. А флотским тоже нет интереса, чтобы на них потом повесили всех собак – так что нужно, чтобы сам президент Рузвельт вызвал бы к себе адмирала Локвуда, командующего их подводными силами, и убедил бы, что это нужно для Америки, и заверил, что после не будет претензий, и адмирал бы написал приказ… Нет, конечно, возможно, как в романах Клэнси, что ФБР имело бы на некоего флотского офицера сверхубойный компромат, например, о связи с мафией, и сумело бы обеспечить назначение этого офицера командиром одной из новых подлодок, какие сейчас массово вступают в строй, тип «Балао» – но эта игра долгая, а оттого маловероятная. Ну а внаглую наезжать на кого-то из флотских – это значит нарываться на крупные неприятности, ведь адмиралы Нимиц, Кинг и Локвуд были не последними людьми по власти и влиянию, и далеко не факт, что в сваре с ними спецслужбы взяли бы верх. А уж шума было бы – наши точно бы знали!

А вот у британцев с их традициями аристократических клубов как раз можно было всё решить келейно. Когда офицера-подводника вызывает для конфиденциальной беседы некий чин и ставит задачу. Как в романе Дженкинса «Берег Скелетов», изданном у нас в семидесятые, – Кириллов прочел и сказал, да, так могло быть. Это нужно Британии – значит, будет сделано. Вот только мы в этом раскладе не учтены.

Я надеюсь, что так. Потому что теоретически, знали бы о нашем присутствии британцы, могли бы послать двух охотников. Один шумнет вдали, выдергивая нас на перехват, второй уже ждет по курсу транспорта под водой в малошумном режиме (правда, первый при этом смертник без вариантов, да и второй вряд ли уйдет). Хотя это уже паранойя – но береженого бог бережет. На глубине триста даем ход в двадцать пять узлов, обгоняем транспорт, внимательно слушаем море с носовых курсовых углов – чисто! Заодно успели по изменению пеленга рассчитать расстояние до британца, тринадцать миль. Подвсплываем, поднимаем антенну, радируем на «Локсу» по УКВ изменить курс вправо. Всё ж не до конца верю я здешним противолодочным торпедам – лучше застать британца еще до погружения, до момента собственно атаки, ну а теперь ему придется догонять, если он на своем радаре видит цель. Точно – доклад с ГАКа, цель прибавила скорость, ее курс близок к курсу перехвата нашего транспорта. Ну, значит, моя совесть чиста – не случайный прохожий, а наш клиент. По совету Кириллова, делаю отметку о том в журнале – мало ли что, когда будем разбираться на берегу? Отмазывайся потом – это третий уже британец выходит, убиенный нами? Первого потопили, когда захваченный «Шеер» вели, второй осенью у Киркенеса подвернулся. Второй звался «Трайдент», с него мы и записали сигнатуру, «акустический портрет». Еще там были восемь выловленных англичан, которых мы честно сдали в Полярном нашей Конторе, об их дальнейшей судьбе ничего не знаю.

Идет мимо нас, как подставляясь под выстрел. Бьем как на полигоне, в последний момент вроде услышал что-то – но гидрология не только нам мешает, ни увернуться, ни погрузиться не успел. Два попадания, цель тонет, звук разрушения корпуса.

– Михаил Петрович, если обстановка позволяет, просил бы вас всплыть под перископ, – говорит Кириллов. – Важно, есть ли живые.

Нашему НКВД еще и «языки» нужны? С ГАКа доклад, вокруг всё чисто, кроме «Локсы», вон она, на удаляющемся курсе, в пятнадцати милях шумит. Решаемся подвсплыть, и вроде бы в перископ наблюдаем что-то вроде плотика в волнах, видно очень плохо. Всплывать совсем? Нет, говорит Кириллов, радируйте на «Локсу». А нас тут не было и нет.

Ладно, вам виднее. Как понимаю, важно не только этот конкретно транспорт прикрыть, но схватить британцев за руку, взяв с поличным, как они союзников пытались потопить. Не случайно ведь транспорт не американский, а наш, и на борту наверняка спецгруппа, как тогда на «Краснодоне» была. Если они с нами на связи, значит, знают, что тут есть кто-то еще? Вот только мы ли, К-25 – или кто-то другой, да хоть подводная лодка мифической Свободной Германии? Так что, не показываемся, нарезаем круги. Точно, плотик, может, и рядом еще кто-то, но тех в расчет брать не надо, мертвецы, уж больно вода холодная. А «Локса» приближается, вот уже видим ее в перископ.

– Сигнал самолетной антенны! Быстро приближается!

Это еще откуда? Ныряем на двести и дальнейшую картину можем наблюдать лишь по акустике. «Локса» доходит до точки чуть в стороне от нас, стопорит ход. Наверное, спускает шлюпку, чтобы подобрать англичан? Через какое-то время снова слышим шум ее винтов, транспорт ложится на прежний курс, мы быстро его догоняем, идем в охранении снизу, как раньше. Два часа ничего не происходит, наверху должно уже стемнеть.

– Множественные шумы винтов, пеленг 190, эсминцы!

Уже по корме. И, по изменению пеленга, идут полным ходом в тот район, где мы потопили лодку. Интересная получается игра – а если проверить? Риск – но не успеют британцы ничего сделать, даже если их самолет рядом, еще не изобрели буи РГБ. Вот самонаводящиеся авиаторпеды уже могли появиться, но кидали их целясь визуально по только что погрузившейся лодке, а перископ и антенну разглядеть сейчас с самолета невозможно, темно. Снова подвсплываем, слушаем.

– Сигнал самолетной антенны, слышимость пять баллов! Еще один, слабее.

Самолеты, и прямо над нами? Так быстро? Значит, мы все же были в расчетах? Или не мы – ищут-то явно по корме? Тактика знакомая – самолеты висят над районом предполагаемого места подлодки, исходя из времени ее атаки и скорости – загоняют лодку под воду, не дают заряжать батареи. Ну а эсминцы методично прочесывают «гребенкой», строем фронта с интервалом в дальность обнаружения гидролокатором. И лодку скорее всего возьмут измором, ей не хватит электричества, у стандартной немецкой «семерки» всего восемьдесят миль хода под аккумуляторами на самом экономичном режиме, и шестьдесят у «девятки». Правда, у «двадцать первой» триста сорок, но этот противник союзникам еще не знаком.

Ну, а нам тем более на эти старания наплевать. Ведь мы можем вообще не показываться наверху. И хорошо слышим их, имеющих на поверхности максимум двадцать узлов (если быстрее, то будут глушить винтами свою же акустику), а мы на глубине можем дать и тридцать, легко уклонившись от встречи. И нас не услышат, мы намного тише лодок этой войны. Нас не засекут локатором этих времен – из-за покрытия на корпусе. Тем более здесь – я говорил уже про отвратительные гидрологические условия в этих местах для тех, кто ищет (а для тех, кто хочет скрыться, как раз лучше и не придумать) – и не изобрели еще буксируемых антенн, опускаемых под слой термоскачка.

Значит, в планах англичан был кто-то – но не мы. А скорее, стандартная субмарина этой войны – ну трудно предположить характеристики «вероятного противника» на порядок выше существующих! Однако выходит, британцы своих подводников посылали наживкой, на убой? Вот только как узнали – хотя могли дать четкую инструкцию при торпедировании успеть отправить кодовый сигнал? И самолеты уже были наготове, и корабельная поисковая группировка – судя по акустике, не меньше пяти эсминцев – ждали под берегом. Так что капкан сработал четко, только мы оказались не по зубам.

– Множественные шумы винтов, пеленг 315, эсминцы.

Еще одна группа? Это мне уже не нравится. Нас вряд ли засекут, а если «Локсу» задержат? А там и спасенные англичане, и среди экипажа посвященные есть. И ведь не перетопить всех – и много, и их берег рядом, а наш далеко.

– Не думаю, – говорит Кириллов. – Скорее всего, эти у англичан в суть операции не посвящены. А имеют лишь приказ найти и потопить немецкую субмарину, убийцу их «Тритона», или как он там назывался.

Успокаивает. Надеюсь, эти хоть настоящих немцев не пропустят? Пока что эсминцы выходят с «Локсой» на параллельный курс и, наверное, сейчас обмениваются сигналами. Но остановиться не требуют, раз транспорт хода не сбавляет. Хотя кто будет останавливаться в зоне возможной подводной опасности?

Так и идем, будто совместно с этими сопровождаем транспорт. Еще час, второй, третий. Ход семнадцать узлов, мы на двухстах пятидесяти. Ой, только бы техника не подвела! Мне неспокойно, а каково сейчас Сирому?

Наверху уже утро. Чувствую, как я устал, больше двенадцати часов прошло, как мы потопили подлодку, и всё это время быть в готовности один, по боевой тревоге! Пожалуй, можно готовность снизить, раз непосредственной угрозы нет, не обнаружат нас, вот только сюр будет, если появится настоящая немецкая лодка и эсминцы прохлопают – и топить придется нам? Но пока этого нет, можно немного отдохнуть. Сам пока остаюсь в ЦП, мне так спокойнее. Дремлю в кресле, через четыре часа меня будит выспавшийся Петрович: «Командир, отдохни!»

Эсминцы оставили нас у входа в Датский пролив. А еще через час мы подвсплыли, подняли антенну и доложили на берег обстановку. И получили кодовый ответ: «Немедленно возвращайтесь». Быть у Нарвика к такому-то сроку. И всё. Что там случилось, черт побери?

А транспорт? Хорошо, наш путь домой как раз по курсу, через Датский пролив, так что если впереди караулит фриц, обязательно заметим, нам как раз «барашка» ответственного за всё не хватает. Но вообще-то возле Рейкъявика немецкие лодки не появляются, союзники и здесь сумели порядок навести. Так что будем считать, это задание мы выполнили успешно.

И курс к Нарвику. Придем – разберемся, что там случилось. А я пока посплю.

Яковлев Н. Н. Крах фашистской агрессии. М., 1994.

Нарвикский рейд (альт-история)

Десантную операцию в Норвегии в 1943 году западные историки именуют Нарвикским рейдом по аналогии с Дьеппским рейдом во Францию в 1942-м. Хотя сейчас буржуазная историография представляет его как «диверсионную операцию с целью отвлечения сил Еврорейха от Португалии» (Б. Л. Гарт), истинный замысел был иным. Уже с середины 1943 года западных союзников серьёзно тревожили успехи Советского Союза на Восточном фронте. В высших правительственных кругах Англии и США развернулась ожесточённая дискуссия о средствах и возможностях союзников не допустить Красную Армию в европейские страны. «Мы должны остановить этот варварский поток. Будет величайшей катастрофой, если орды азиатских варваров захватят и разрушат европейскую культуру» (У. Черчилль в письме Рузвельту в мае 1943 г.). Составлялись различные прожекты, но в реальности всё решалось на Восточном фронте. В итоге было решено осторожно прозондировать намерения СССР на Московской встрече министров иностранных дел СССР Англии и САСШ, состоявшейся в октябре 1943 года. Официальной целью её было «согласование и уточнение вопросов по ленд-лизу» и подготовка Ленинградской конференции 1943 года.

Черчилль выступал за сокращение поставок СССР, упирая на необходимость направить ресурсы на новую стратегическую операцию «для отсечения русских от Европы». Он писал Рузвельту: «До сих пор кампания на Восточном фронте была весьма неблагоприятна для Гитлера, но теперь она становится неблагоприятной для нас». Одновременно из Лондона и Вашингтона поступали послания, ломившиеся от хвалебных слов. Черчилль и Рузвельт соревновались по части эпитетов и превосходных степеней.

Усилия премьера Англии и президента САСШ были замечены и отмечены в Москве. В августе Сталин сообщает Майскому для ориентировки: «У нас у всех в Москве создаётся впечатление, что Черчилль обеспокоен нашими успехами и лихорадочно пытается уговорить Рузвельта оказать совместный нажим с целью получения гарантий на немедленное возвращение наших войск на территорию СССР после капитуляции Германии». Это подтвердилось на Московской встрече, где союзники впервые открыто выказали озабоченность послевоенным положением в Европе.

Пока союзники занимались подковёрными интригами, Красная Армия выполняла священную миссию по избавлению мира от фашистской чумы. Народы освобождаемых стран, вдохновлённые успехами Советского Союза, желали установить у себя более справедливый общественный строй, чем был ранее, а в дальнейшем и вступить союзными республиками в СССР. Фашистские палачи и их прислужники, не успевшие сбежать, подвергались народному суду. Рузвельт и Черчилль пытались добиться от Сталина хотя бы согласия на раздел Европы по сферам влияния. Но советская позиция была непоколебима – никаких разделов! Сначала освобождение Европы, а затем пусть народы сами выбирают свой путь. Документы Ленинградской конференции полностью не рассекречены, но не вызывает сомнений, что Советский Союз ни в коей мере не предлагал установить границы сфер влияния по линии, до которой дойдут наступающие войска. Советские представители лишь потребовали безусловного наказания всех виновных в приходе нацизма к власти и активно сотрудничавших с ним. Союзники ничего не могли противопоставить этой справедливой позиции. Видя это, Черчилль забросал Рузвельта паническими посланиями об угрозе большевизации Европы. Одновременно он напирал на необходимость яркого военного успеха союзников перед предстоящей встречей. В качестве цели он предложил Нарвик. Черчилль рассчитывал договориться с шведскими правительственными кругами о заключении тайного союза, переброске союзнических войск на юг и высадке в Дании при помощи шведского флота. Ну, а затем вторжение в Германию и дальше на юг – для создания в Европе нового «санитарного кордона» против коммунизма.

Но Гитлер не дремал. Нацисты имели в Швеции развитую агентурную сеть, и от них не укрылись контакты союзнических эмиссаров. Пусть и не полностью, но фашисты раскрыли замыслы союзников. Гитлер был в бешенстве. Двадцать девятого сентября он вызвал шведского посла и в ультимативной форме потребовал прекратить все контакты с союзниками. Одновременно в Данию были переброшены одиннадцать дивизий и дополнительно сформированы ещё пять из Датского корпуса. В обстановке нарастающей паники шведское правительство решило обратиться к англо-американцам за помощью.

Черчилль был в восторге. «Благодаря содействию достойнейших представителей Шведского королевства, мы в кратчайшие сроки сможем выйти на берег (Каттегатского) пролива и, легко перепрыгнув его, закрепиться в Дании. Датчане будут всячески поддерживать нас, и мы, вспоров брюхо гитлеровской свинье, не дадим русским занять Германию», – писал он Бивербруку. Замыслы эти отдавали безумием, носили химерический характер, но времени не было. Надо было начинать немедленно, сейчас.

Времени не было, потому что в отношениях Швеции как с Германией, так и с СССР возник серьезный кризис. До того, с самого начала войны, Шведскому королевству удавалось соблюдать нейтралитет – даже в период наибольших успехов Гитлера Швеция не присоединилась ни к германским планам экономического сотрудничества в рамках «нового порядка», ни к Тройственному пакту. В стране сохранился буржуазно-демократический режим. Деятельность Коммунистической партии была ограничена, но не запрещена; стеснения свободы печати оставались сравнительно умеренными, и часть газет продолжала, хотя и в осторожных выражениях, помещать антифашистскую информацию. Хотя после нападения Германии на СССР в Швеции развернулась фашистская пропаганда, призывавшая присоединиться к «крестовому походу» против коммунизма, Швеция сохранила нейтралитет, взяла на себя представительство интересов СССР в Германии, не отказалась от торгово-кредитного соглашения с СССР. В то же время были сделаны значительные уступки Германии – так, был разрешен беспрепятственный транзит немецких войск и военных грузов через шведскую территорию, и почти вся шведская внешняя торговля была перенесена в страны «оси». Немецкие транспортные суда везли войска и грузы в Финляндию и Норвегию (через порт Лулео, и дальше по железной дороге до Нарвика), укрываясь в территориальных водах Швеции, причем до зимы 1942–1943 годов их сопровождал конвой шведских военно-морских сил. Швеция по-прежнему была основным поставщиком железной руды в Германию. Также самая разнообразная помощь, от оружия и боеприпасов до продовольственных посылок, поступала из Швеции в Финляндию. И эта позиция в целом устраивала Рейх, хотя существовал немецкий план «Песец» оккупации Швеции – реализовать его предполагалось после победы над СССР, когда нейтральная Швеция будет Гитлеру уже не нужна.

Однако же после Сталинграда шведские фирмы отказали Германии в дальнейших кредитах, а шведский военный флот – в конвое. Шведское правительство прекратило немецкий военный транзит по шведским железным дорогам. В сентябре 1943 года после переговоров в Лондоне было подписано экономическое соглашение с Англией и Соединенными Штатами о резком сокращении в течение 1943–1944 годов торговли с Германией – первое подобное соглашение союзников с европейским нейтральным государством. Со шведской территории осуществлялась теперь переброска крупных партий оружия для сил Сопротивления в обеих оккупированных Скандинавских странах. Швеция дала приют тысячам беженцев и беглецов из Дании, Норвегии и других стран, а также бежавшим из немецкого плена советским военнопленным, и обязалась не укрывать фашистских военных преступников. Всё это вызывало бешенство в Берлине – но с осени 1943 сложившаяся ситуация перестала устраивать и СССР.

Швеция оставалась для Еврорейха основным поставщиком высококачественной железной руды с высоким содержанием никеля (в отличие от лотарингской). Именно за счет увеличения шведских поставок был в значительной степени устранен никелевый кризис в германской военной промышленности после потери Петсамо, когда немецкие танки, изготовленные в первые месяцы 1943 года, имели отвратительное качество брони. Также Швеция поставляла Еврорейху шарикоподшипники, станки, высокопрочный инструмент – товары, весьма нужные и на советских заводах. Отчасти такая позиция имела оправдание, так как Швеция не могла полностью обеспечивать себя продовольствием и ввозила недостающее из стран Еврорейха. И СССР мирился с этим – до сентября 1943 года, когда Финляндия вышла из войны, впустив на свою территорию советские войска и предоставив базы, порты и аэродромы советскому флоту и авиации. А фронт стремительно катился на запад. Уже были освобождены вся Украина, Белоруссия, большая часть Прибалтики – и ясно уже было, что дни Рейха сочтены. Теперь СССР имел силу и возможность разговаривать со Швецией по-иному. И не желал дальше терпеть, что из шведской стали изготовлена и броня всех немецких танков, и каждый третий немецкий снаряд.

Уже с конца сентября авиация Балтийского флота начала атаковать транспорты с рудой, идущие из Лулео. До первого октября было потоплено восемь судов, причем три под шведским флагом и без оглядки на шведские территориальные воды. На все шведские ноты Сталин отвечал требованиями немедленно прекратить поставку в Рейх стратегических военных материалов. Пользуясь предоставленным финнами правом на военный транзит, советские дивизии начали сосредотачиваться на шведско-финской границе, всего в ста километрах от Лулео – и это были те же части, что три месяца назад прорвали на Карельском перешейке тщательно подготовленную оборону финнов. Было очевидно – с чем соглашались сами шведы, включая командование армии – что в случае начала русского наступления удержать позиции не удастся, численность и боевой опыт шведской армии были явно недостаточны, а вооружение в большинстве устарело.

Однако даже намеки на то, что русский ультиматум будет принят, вызывали в Берлине в адрес Швеции ругань и угрозы. Так, на упомянутой встрече со шведским послом, Гитлер прямо спросил, желает ли Шведское королевство полномасштабной войны на своей территории: «Известно ли их величеству, что одних лишь сил люфтваффе, дислоцированных в Дании и Южной Норвегии, достаточно, чтобы превратить Стокгольм и Гетеборг в подобие Варшавы?» Подготовка к вторжению велась немцами практически открыто. В Стокгольме в эти дни была паника, все были уверены, что Швеция стоит на пороге войны.

И в этой ситуации первого октября правительство Швеции обратилось к США и Британии с просьбой о посредничестве в переговорах с СССР и о помощи против Еврорейха. Было ясно, что с Гитлером невозможен никакой договор, «или вступление в Еврорейх, по примеру Дании, во избежание дальнейших недоразумений, или война». Датский пример был нагляден: гибель экспедиционного корпуса в Прибалтике под натиском русского стального катка. И шведские газеты открыто спрашивали, где Гитлер найдет «исконно шведские земли» – наверное, Петербург? Если называть вещи своими именами, Швеции пришлось выбирать, чья оккупация предпочтительнее: русская, немецкая, англо-американская? Выбрали третье.

Таким образом, желание к заключению шведско-англо-американского союза было взаимным с обеих сторон. Однако же Швеция была отделена от своих будущих союзников территориями, занятыми немецко-фашистскими войсками. И Нарвик здесь представлялся наиболее удобным местом, так как находился всего в двадцати километрах от шведской границы, и в то же время был связан железной дорогой с Лулео, тем самым «яблоком раздора» с СССР. По секретному соглашению, заключенному в Лондоне, шведская сторона гарантировала беспрепятственную переброску англо-американских войск по своей территории – требовалось лишь разбить немцев в Нарвике, затем быстро занять Лулео, не допустив вступления в Швецию советских войск, и двигаться на юг, к Датским проливам.

Шведы не знали, что стали разменной монетой в большой политической игре – потому что в военных планах союзников допускалось, что немцы, имея несравненно лучшие исходные позиции для развертывания, начнут вторжение. Мол, сорри, джентльмены, воюем за свой интерес до последнего шведа – ну что нам с того, что Стокгольм немножко разбомбят, а в Гетеборге порезвятся головорезы Каминского и Краснова? «В крайнем случае, можно пригласить и русских поучаствовать – с тем, чтобы после настоять на их уходе – на законных основаниях, ведь именно мы, а не Сталин заключили со шведами договор» – эти слова Черчилля, сказанные на заседании Комитета Начальников Штабов крайне точно характеризуют британскую политику: добиться, чтобы кто-то сделал за них грязную работу, и самим воспользоваться ее плодами.

Проблема была лишь в том, что действовать надо было не просто быстро, а чрезвычайно быстро. В Лондоне были уверены, что советского или германского вторжения в Швецию следует ожидать со дня на день, и чрезвычайно важно было его опередить. Оттого план нарвикской операции носит следы чрезвычайной поспешности, не было времени на тщательную подготовку (тут очень уместна была бы пословица «дорога ложка к обеду»). В то же время по сравнению с Дьеппом соотношение сил было намного более благоприятным для союзников, задача же представлялась гораздо легче, так как Нарвик практически не связан сухопутными дорогами с остальной Норвегией, и усилить свою группировку, подвезти подкрепления в условиях господства союзников на море немцы не могли. На бумаге же англо-американский перевес в силах выглядел подавляющим.

ВМС США выделяли эскадру в составе новых авианосцев «Лексингтон» и «Йорктаун», линкора «Алабама», тяжелых крейсеров «Бостон», «Балтимор», «Уичита», легких крейсеров «Билокси» и «Окленд», двенадцати эсминцев. С британской стороны были привлечены линкоры «Ривендж», «Роял Соверен», крейсера «Шеффилд» и «Белфаст», девять эсминцев. Только палубная авиация, должная сыграть роль непосредственной поддержки, составляла сто восемьдесят самолетов, а задействованы были и значительные силы тяжелых бомбардировщиков с баз в Британии. Сухопутные войска (имеется в виду лишь первый эшелон, должный захватить Нарвик), были представлены 28-й американской пехотной дивизией, 23-м полком американской морской пехоты, частями 11-й английской танковой дивизии, имеющей на вооружении новейшие танки «Кромвель», а также отдельными полками и даже батальонами американских и британских войск – что говорит о крайней спешке, выдергивали и грузили подразделения, оказавшиеся под рукой; всего же силы десанта были эквивалентны пяти полнокровным дивизиям, имели около восьмидесяти танков. Сильной стороной было наличие большого количества десантных кораблей и судов специальной постройки, в том числе три американских больших «штурмовых транспорта», тип «андромеда» (водоизмещение тринадцать тысяч тонн, одна 127-миллиметровая пушка и зенитки, несет до двадцати четырех десантно-высадочных ботов), и три британских больших танкодесантных корабля (тип LST, водоизмещение четыре тысячи тонн, перевозит восемнадцать средних танков). В то же время противоминных кораблей у американской стороны было явно мало, и это стало одной из основных проблем.

С немецкой стороны Нарвик обороняла 210-я (стационарная) дивизия, укомплектованная в основном резервистами старших возрастов. На аэродроме Фрамнес базировалось до ста самолетов. ВМС включала в себя 11-ю флотилию подводных лодок, номинально восемнадцать единиц, но фактически в базе и вблизи нее находились лишь четыре, правда, две из них новейшие, «тип XXI»; было также до 30 мелких кораблей: тральщики типа М, катера «раумботы», самоходные артиллерийские баржи, торпедные катера. В то же время береговая оборона была очень мощной. Ядром ее были 406-миллиметровые батареи «Трондевес» (четыре орудия) и «Тиле» (три орудия) – последняя батарея первоначально носила название «Дитл», но после пленения генерала Дитля русскими под Киркенесом некоторое время стала просто «номер 22», а затем получила имя «величайшего флотоводца Германии». Строительство этих батарей было начато еще летом 1942 года, обе они вошли в строй буквально накануне, в сентябре, но благодаря умело проведенной дезинформации числились у союзников недостроенными и небоеспособными, к тому же расположенными в стороне от их истинных мест. Также были две 210-миллиметровые четырехорудийные батареи, одна 170-миллиметровая батарея (три орудия), три 150-миллиметровые батареи (одиннадцать орудий), не считая более мелких калибров (из которых заслуживали внимания 128-миллиметровые зенитки, способные стрелять и по морским целям). Кроме того, обороняющиеся могли рассчитывать на железнодорожную артиллерию, среди которой были 305-миллиметровые гаубицы «бофорс», 240-миллиметровые французские пушки, 150-миллиметровые германские пушки. Было выставлено очень большое количество мин (немцы обоснованно опасались атак советского флота) на удобных для высадки местах, на берегу сооружены противодесантные заграждения и подготовлена оборона. Все сооружения были хорошо замаскированы, заглублены в скалы, залиты бетоном.

Строго по плану, в ночь на пятнадцатое октября по Нарвику был нанесен британской авиацией мощный удар – более ста «Ланкастеров». Были большие разрушения и жертвы в городе, потери среди гражданского населения и тылового персонала, в порту было потоплено около десятка малых кораблей, судов и плавсредств, однако подавляющее большинство военных объектов не пострадало. В девять часов утра последовал второй авианалет, уже палубной авиации, не принесший успех ни одной из сторон. Немцы заявили о «тридцати американских самолетах, сбитых истребителями и зенитчиками», американцы – что город, порт, военно-морская база полностью уничтожены, как и аэродром Фрамнес, что там всё горит, море огня. Однако собственно немецкая оборона урона не понесла, немцы готовы были встретить противника, палубные одномоторные самолеты однозначно свидетельствовали о близости эскадры, а были еще и пленные с минимум шести сбитых.

В 10:45 с юго-запада со стороны Вестфиорда была обнаружена подходившая американская эскадра.

Норвегия, Нарвик. 15 октября 1943 года

Головным шел крейсер «Бостон», за ним, на расстоянии двух миль, держались «Алабама», «Балтимор», «Уичита» – с охранением из четырех эсминцев; за горизонтом пока не обнаруженным оставался транспортный отряд в сопровождении «Билокси», двух эсминцев и эскортных кораблей. Авианосцы под охраной «Окленда» и шести эсминцев отделились от эскадры еще вчера вечером, за двести миль к юго-западу. Британские силы, которым был назначен для высадки Вогс-фиорд (северный участок), также отделившись, шли отдельно.

Немецкие батареи огня пока не открывали. «Бостон» сбавил ход, пропуская «отряд минного разграждения» (спасибо русским, поделились картами минной опасности возле Нарвика, составленными еще весной). Для быстрого форсирования минных заграждений, прикрываемых береговыми батареями, американцы предназначили «прорыватели» – три старых судна, набитых пустыми бочками. Впрочем, присутствовали и тральщики… если можно назвать таковыми корабли в тысячу двести тонн и осадкой свыше трех метров (большой эскадренный тральщик, тип «Оук», един в трех лицах: тральщик, противолодочник, минный заградитель). Целых шесть штук.

Эскадра выстраивалась в ордер десантирования. Впереди «прорыватели», за ними тральщики – чистят, что осталось, под прикрытием тяжелого крейсера. Следом идут главные силы артиллерийской поддержки – линкор и два крейсера – прикрывая выдвижение десантных сил первого броска – штурмовые транспорты «Андромеда», «Аквариус», «Центаврус». Эти корабли новой концепции проходили здесь проверку перед тихоокеанскими сражениями, для которых и предназначались – при размерах легкого крейсера, имели отличные мореходность и дальность плавания, огневую мощь, как у фрегата, перевозили четыре с половиной тысячи тонн груза, несли на борту восемь больших танкодесантных катеров, поднимавших средний танк или два взвода пехоты в полной выкладке, и шестнадцать малых катеров, на взвод пехоты. А когда десант зацепится за берег, вперед пойдет второй эшелон, десантные корабли, которые даже не доходя до берега сбросят солдат на «аллигаторах» LVT – плавающих гусеничных бронетранспортерах – а затем третья волна подойдет к захваченному берегу, удобным для высадки местам, откинет аппарели и выпустит прямо на сушу технику, артиллерию, еще солдат, и, наконец, когда исход будет уже ясен, в отбитый порт войдут транспорты (обычные, не спецпостройки) и выгрузят на причалы тыловое снабжение. Все было продумано и рассчитано, план составлен и утвержден, за рекордное время, что составляло предмет гордости штаба. Двадцать восьмая Пенсильванская не подведет Америку!

«Прорывателей» хватило лишь на самые первые ряды мин. Количество их тут было совершенно невообразимым. Эти джерри тут и в самом деле от морского черта пытались спрятаться? Вперед вышли тральщики, сняв экипажи с затонувших «прорывателей», и тут ударили береговые батареи шестидюймового калибра – для тральщика хватит.

«Бостон» ответил залпами, как на досадное недоразумение. Ведь летчики докладывали, что в Нарвике уже не осталось целей, «мы всё там разбомбили». Так что больших проблем быть не может, вот только мины – это неприятно, но решаемо, сейчас расчистят проход, чтобы десант мог проследовать к берегу…

И тут возле борта тяжелого крейсера встали огромные столбы воды. Шестнадцатидюймовая батарея «Тиле» открыла огонь. Стрельба немецких артиллеристов была великолепной, с дистанции тридцать километров первый же залп лег накрытием. «Бостон» немедленно дал самый полный, положив руль вправо. Он был хорошим кораблем, этот тип «Балтимор» многие эксперты считали лучшим тяжелым крейсером этой войны. Вот только шестнадцатидюймовые снаряды – это совсем другая весовая категория, и надо было немедленно отсюда убираться. Удалось бы ему это, история не знает – второй и третий залпы немцев также не попали в цель, хотя и легли в опасной близости. Но, выкатившись на скорости вперед и вправо, крейсер наскочил на мину. Для корабля в семнадцать тысяч тонн тяжело, но не смертельно. Чего нельзя было сказать про потерю хода, даже временную, под огнем шестнадцатидюймовой батареи, успевшей пристреляться. Первое попадание вырвало из корпуса «Бостона» столб огня и обломков, вспыхнул сильный пожар. Но опаснее оказалось второе: этот снаряд, кажется, даже не попал, а взорвался у самого борта, – для корабля, уже поврежденного взрывом мины, это оказалось слишком. Не только русские знают пословицу про синицу в руках – конечно, крейсер не линкор, но был в тот момент намного более легкой и достижимой целью. Последний залп лег по «Бостону», когда крейсер уже скрывался под водой – разорвавшись в непосредственной близости, среди скопления плотиков, немецкие снаряды вызвали большие потери в экипаже, из тысячи ста человек спаслись меньше пятисот – подобранные тральщиками по пути отступления к главным силам. Несмотря на то что 150-миллиметровая батарея продолжала вести огонь, попаданий не было – всё же расстояние было слишком велико.

Предположительное место тяжелой немецкой батареи было засечено с «Алабамы». Развернувшись бортом, линкор дал залп, ответные снаряды ударили в воду для первого залпа достаточно близко. Положение становилось опасным. Еще, кажется, Нельсон сказал, что флотоводец, затевающий дуэль с береговыми батареями, или дурак, или безумец. Меткость огня береговых орудий гораздо выше, а уязвимых мест у батареи меньше – можно было уравнять шансы, решительно сократив дистанцию курсом вперед… и на минное поле? «Пусть лучше поработает авиация, а мы подождем», – и «Алабама» стала удаляться от берега, уводя эскадру.

Вот проклятье! Идиотская случайность – немцы провожали залпами, и один снаряд, непонятно каким перелетом, угодил точно в «Аквариус»! Для десантного транспорта это было «выше крыши», на нем начался сильнейший пожар, стали взрываться боеприпасы. Чудо, что успели спустить полдесятка катеров, набитых солдатами, – поняв, что никто не будет ради их спасения останавливаться в пределах огня тяжелой батареи, катера направились к берегу, видневшемуся слева. Даже если им удастся его достичь, это место не имеет ничего общего с тем, что было предписано планом. Треть первого эшелона десанта выбыла из игры – план летел ко всем чертям!

Несколько часов ничего не происходило. Затем прилетели самолеты, покружились над берегом, сбрасывая бомбы, доложились по радио: «Всё о’кей, цели уничтожены», – и унеслись к авианосцам. Вперед пошли тральщики, чтобы расчистить путь, их встретили огнем шестидюймовых. «Алабама» и крейсера стреляли в ответ, благоразумно не входя в пределы досягаемости шестнадцатидюймовой батареи – была надежда, что ее разбомбили, но проверять не хотелось, чтобы не вышло, как с «Бостоном». Один тральщик поймал всё же снаряд и загорелся – но погиб не он, а его сосед, вдруг подорвавшийся на мине. Затем еще один, и подбитый не стали спасать, а бросили, сняв команду, а сами стали отходить. Было уже два часа дня, когда по плану на берег должен был высаживаться второй эшелон десанта.

И отступать было никак невозможно. Поскольку в штабе флота категорически сказали, что нужна обязательная победа, по высоким политическим соображениям. И за нее уже был уплачен первый взнос кровью – больше тысячи человек, погибших на «Бостоне», «Аквариусе», двух тральщиках – в случае победы потери будут считаться оправданными.

Снова прилетели самолеты, на этот раз средние В-25 из Британии. Неприятной неожиданностью было появление немецких истребителей – как выяснилось позже, взлетевших с соседних аэродромов Бардуфосс и Бодо. Прежде чем спешно поднятые с авианосцев «хеллкеты» успели прийти на помощь, шесть бомбардировщиков были сбиты, палубники доложились о восьми сбитых «фокке-вульфах» и потере трех своих, еще один «адский кот» уже после возвращения был признан не подлежащим ремонту. И по докладам пилотов, там всё заволокло дымом, так что найти цели и определить реальную эффективность налетов не представлялось возможным: «Мы высыпаем бомбы куда-то туда, сэр», – зато зенитный огонь оставался достаточно сильным.

Взорвался еще один тральщик – мина или прямое попадание тяжелого снаряда, неясно. По тральщикам с берега стреляли восьми– и шестидюймовые – два последних, бросив бессмысленное занятие, повернули к эскадре, волоча хвосты дымовых завес. Когда они, казалось, были в безопасности, вокруг них вдруг встали высоченные столбы разрывов – шестнадцатидюймовая батарея снова открыла огонь, не видя других целей в пределах досягаемости. Второй залп, третий… Четвертый – попадание! Тральщик затонул почти мгновенно. Очевидно, у немцев был артиллерийский локатор, раз они так метко стреляли по небольшим кораблям, не видя их в дыму. Последний тральщик удирал самым полным, и наверное, вся команда молилась своим святым. Но немцы больше не стреляли, решив всё же поберечь снаряды. Как без тральщиков проложить путь через минные поля?

Адмирал решил:

– Спускаем десант здесь! До цели миль тридцать, катера должны дойти. Мины им не опасны, а дым прикроет от немецких снарядов, да и труднее будут стрелять по множеству мелких целей. При скорости десять узлов, катерам до берега больше трех часов ходу, ну, а «аллигаторы» в море – это авантюра? Ну зачем же так пессимистично, джентльмены, на Тараве эти «плавающие трактора» вполне нормально проплывали несколько миль, продержатся и тридцать, что вы говорите, они на воде не делают больше четырех миль в час, четыре узла, как у шлюпки – ну значит, как раз к темноте доберутся! Вы можете предложить другой вариант? Я – нет, потому действуем именно так!

Никто не знал, что у этих гуннов есть снаряды более дальнобойные, чем стандартные. Если стандартный снаряд в тонну весом летел на сорок два километра, то облегченный, шестьсот десять кило – на пятьдесят шесть. А флотилия транспортов, собравшаяся вместе в «безопасной» зоне почти без хода, чтобы выпустить десант – это такая цель, что лучше не придумать! Когда среди этого табора встали разрывы, началось то, что один из очевидцев назвал «паника с пожаром в переполненном кабаке» – управление отрядом было полностью нарушено, транспорты бросались в стороны, сталкивались, давили десантные плавсредства. Попадание, еще одно – и каждого снаряда хватало, чтобы транспорт тонул. Прекратив спуск катеров и не подбирая уже выпущенных, корабли бросились назад в полном беспорядке. Собравшись на этот раз действительно вне предела досягаемости немецких пушек, произвели подсчет. Потери составили семь транспортов и почти четверть десанта – правда, включая и тех, кто сейчас плыл к вражескому берегу, исполняя последний приказ – что им еще оставалось?

Дальше пытаться пройти здесь – самоубийство. К северу есть островная гряда, далеко вдающаяся в море, можно высадиться там… и штурмовать остров за островом, под огнем множества батарей? Отойти южнее – если вне досягаемости этой проклятой батареи, то до Нарвика выйдет почти сотня километров по крайне пересеченной местности без всяких дорог, зато форсируя или обходя фиорды, вдающиеся глубоко в сушу. Еще севернее островов очень удобный залив, и Нарвик недалеко – но там британская зона. В которой пока не прозвучало ни единого выстрела, насколько можно было слышать… Проклятые британцы, и здесь хотят в рай на чужой спине? А может, они подошли, посмотрели и уже плывут назад, не желая собирать синяки и шишки?

Значит, идем на север. Эта батарея за острова не достанет, есть какой-то шанс. И если «кузены» еще не сбежали, им тоже придется потрудиться.

А те, кто уже ушли на немецкий берег? Сожалею, парни, но вы сейчас сыграете роль отвлечения. Что поделать – война!

Контр-адмирал Чарльз Л. Додсон. Лондон, 2007 (альт-история)

Что ж, молодой человек, вас можно поздравить. У вас вышла великолепная книга. Именно то, о чем вы написали, я счел бы за честь положить на бумагу, если бы Господь дал мне литературный талант. И именно такими словами.

Но я просил вас об этой встрече не только затем, чтобы выразить свою искреннюю благодарность. Видите вот эти папки? Собирая информацию про бой у Сокотры, я записывал и другое, что показалось мне интересным, от тех же людей, в тех же архивах. И будет жаль, если это умрет со мной. Потому что то, что в этой папке, вы не найдете больше нигде.

Секреты? Молодой человек, я не хочу создавать вам проблемы. Это секреты несколько другого рода, скажем так, несовпадение с официальной точкой зрения на некоторые события в рассказах их участников. Вот только не надо, молодой человек, считать меня «разгребателем грязи»! Вам знакомо правило: «Моя страна может быть неправа – но это моя страна»? Так вот, в войне, как и в политике – а впрочем, они часто переплетаются – нередко бывает нужно назвать белое черным! Это выгодно на тот момент – но время идет, события погружаются в Лету, и когда-нибудь становится возможным восстановить честное имя несправедливо обвиненных людей, хотя бы для их детей, внуков и нашей памяти, черт побери! И я считаю, для того, что вот в этой папке, время настало!

Сейчас очень мало хороших книг про ту войну. Только не надо ссылаться на макулатуру, которой завалены прилавки – как крутой супергерой, шпион или диверсант, в одиночку решает ее исход. Авторы этих опусов не задумываются, что всё умение взрывать, стрелять и драться по большому счету окажет влияние на события лишь при условии «в нужном месте и в нужное время», а это-то как раз самое трудное, в отличие от книжек, где герои всегда случайно оказываются именно там, где надо. Нет, молодой человек, мне никогда не приходилось служить в SBS и подобных им, но не раз доводилось принимать участие в планировании операций, где эти службы были задействованы тоже. И не приводя подробностей – вы же понимаете, что иные дела не рассекретятся никогда! – авторитетно уверяю: разведчики и диверсанты могут, и даже весьма существенно, облегчить вам задачу, но никогда – решить ее целиком! Нет, если бы мы жили с другими законами мироздания, допускавшими, например, магию и магические артефакты… Но в нашем мире не бывает, чтобы вся мощь противника сосредоточилась в одном колечке, которое достаточно бросить в жерло вулкана для полной победы – не надо всерьез принимать тот действительно эффектный русский фильм. Кстати, молодой человек, чем не тема для расследования, кто был автором русской версии «Властелина Колец»? Сам Джон Рональд Толкиен, с которым я имел честь быть знакомым, высказал уж вовсе умопомрачительную гипотезу и пребывал в этой уверенности до самой своей смерти… но про это в другой раз.

Так вот, Нарвикская битва 1943 года. Я хочу восстановить доброе имя того, кто единственный был обвинен во всех бедах, чье имя стало символом глупости, безграмотности, ослиного упрямства, ведущего прямиком в пропасть. Имя, настолько замаранное, что мой друг Джонни Ледлоу в шестьдесят третьем, когда я сделал эти записи, настоял, чтобы там не было имени, а просто – Адмирал. Но вы, конечно же, поймете, о ком идет речь. Тогда еще был жив сэр Уинстон Черчилль, его «История Второй мировой войны» у нас в Англии считалась столь же непогрешимой, как Священное Писание, и любая точка зрения, идущая вразрез, была бы воспринята как самая ужасная ересь. И знаете, молодой человек, пожалуй, тогда на месте сэра Уинстона я бы поступил точно так же – потому что лидер нации, да еще в тяжелейшее время, ошибаться никак не может, чтобы не вызывать смятения. Ради блага Англии – ну, а тем, кто погиб, уже всё равно.

Итак, свидетельствует кэптен[69] Ледлоу, кавалер нескольких орденов – послужной список в папке, первым листом. В 1943 энсин, и это тоже был его первый бой.

Энсин Джонни Ледлоу. Линкор «Ривендж».

Нарвик, 15 октября 1943 года

Мы должны были победить. Потому что очень хотели победить. Наш боевой дух был силен, как никогда. Окажись среди нас провидец, рассказавший, что будет, и предложивший отступить – мы заклеймили бы его навеки как труса.

Сорок третий был для Британии годом страшных испытаний. Казалось, что Империя рушится, как Рим. Японцы в Индии, итальянцы в Африке, немцы на Мальте, в Суэце и Гибралтаре. Мы отступали, неся огромные потери, казалось, что удача отвернулась от нас. Но мы твердо знали, что Империя жива, пока есть солдаты, готовые за нее сражаться и умирать. И мы хотели драться – чтобы Империя поднялась снова.

Говорят, что Адмирал не отступил, потому что это было запрещено ему лично сэром Уинстоном. Про то не знаю – но могу заверить, что сама мысль об отступлении не могла прийти в голову никому из нас. Мы шли, чтобы победить – отомстив за все досадные поражения. И у нас было для того достаточно сил!

Американцы начали первыми. В этих широтах в октябре темнеет рано – на мостике «Ривенджа» кто-то высказал мысль, что янки, наверное, боятся во мраке сесть на мель, не найдя гавань Нарвика. Впрочем, у них всегда было принято заменять отсутствующие традиции военного искусства натиском грубой силы. И наверняка нарвутся на неприятности – победят, конечно, но слишком грязно, с лишней кровью и потерями кораблей.

Сегодня, оглядываясь назад, могу сказать, что мы сделали единственную ошибку. Так как операция готовилась в ужасной спешке, доразведка целей, сил противника и участков высадки проходила по разряду «прочее». И условия были совершенно неподходящие для парашютистов. Подлодка с группой коммандос погибла на минном заграждении, не дойдя до цели. А группы УСО из Швеции банально не успели. Если бы не эта недопустимая торопливость! Но история не знает сослагательного наклонения. Однако же Адмирал в этой ошибке был виноват меньше всех.

Мы подошли к Вогсфиорду, когда уже было темно. Но корабли с радарами проблем не испытывали, на десантных транспортах же горели незаметные издали огни. Вдали было видно зарево – это горел Нарвик после бомбежки. Немецкая авиация в темноте мало опасна, надводных кораблей после ухода эскадры Тиле не осталось, ну, один – два миноносца и всякая мелочь. Сухопутных войск у немцев было, по разведданным, одна резервная дивизия неполного состава. Реальную опасность представляли мины (предположительно на них три дня назад погибла подлодка «Апрайт» с группой спецназа СОРР на борту), немецкие субмарины (по донесениям разведки и аэрофотоснимкам, в базе не больше трех-четырех) и береговые батареи (именно так, на третьем месте по значимости). Считалось, что эти батареи, калибром восемь и шесть дюймов, легко будут приведены к молчанию корабельной артиллерией, для чего в состав эскадры и включили целых два старых линкора; очень хороши также, как артиллерийские корабли, были крейсера «Белфаст» и «Шеффилд» – с очень опытными и отлично подготовленными командами и двенадцатью шестидюймовыми орудиями на каждом.

Да, мы знали, что немцы строят где-то вблизи Нарвика одну или даже две тяжелые батареи – но не имели никаких данных о том, что они уже находятся в боеготовности. В конце концов, не надо требовать от разведки всеведения – уж если эти «всезнающие», как выяснилось позже, у себя под носом, на островах Джерси, проглядели постройку немцами двенадцатидюймовой башенной батареи! Могу засвидетельствовать, что штаб Адмирала при планировании операции допускал, что немцы успели ввести в строй одну батарею 305-миллиметровых пушек, предположительно трофейных русских или же образца прошлой войны, какие были на дредноутах типа «Кайзер». Были также сведения, что одну из пушек утопили при перевозке, и оттого батарея стала трехорудийной. Однако было решено, что огневой мощи двух линейных кораблей должно хватить, чтобы устранить эту угрозу.

Зато минной и подводной опасности придавалось чрезвычайно большое значение. Тральщиков было целых тридцать единиц – «элджерины», могли исполнять обязанности и противолодочных кораблей. Кроме того, девять шлюпов, тоже при необходимости способных тралить. И двенадцать фрегатов – эти чистые противолодочники. Итого, считая еще восемь эсминцев – пятьдесят девять единиц для борьбы с субмаринами! В целом можно было считать, что эскадра была хорошо сбалансирована, даже несмотря на то что в ее составе не было ни одного авианосца – включение в состав «Аттакера» отменили в последний момент, посчитав, что его реальная ценность, с учетом малого светового дня, отвратительной погоды и состава авиагруппы, невелика – да и аварийность «сифайров» при полетах в этих условиях с короткой палубы была бы недопустимо высокой. Решено было поверить американцам, гарантировавшим, что двух больших авианосцев с полноценными авиагруппами будет достаточно на всех.

Эскадра полностью втянулась в Аннфьорд. Впереди шли тральщики в два эшелона, также обеспечивая с того направления и ПЛО. За ними «Ривендж» (головной) и «Роял Соверен», строем пеленга влево. По флангам крейсера и завесы из эсминцев на случай атаки субмарин. В миле позади уже были головные суда транспортного отряда – в охранении фрегатов. Генеральный курс 170, скорость десять узлов – больше не позволяла работа с тралами. Слева острова, справа темнеет большой остров Сенье. Прямо по курсу маленький остров Бьяркея, за ним побольше и выше – Грютейя, за ними Хиннейя, там порт и поселок Харстад. Если идти мимо него, оставляя по правому борту, будет вход в Вогсфиорд, а за ним уже Нарвик.

И вдруг залп, причем сразу накрытие, снаряды легли между кораблями ордера. Что, по-вашему, должен был решить Адмирал? Сразу и немедленно повернуть назад? От батареи, которую мы считали 305-миллиметровыми пушками прошлой войны? По всплескам трудно оценить реальную огневую мощь, неприятным открытием лишь было, что их не три, а четыре. И мы не видели, откуда стреляют – вспышки выстрелов были закрыты от нас скалами Грютейи, снаряды шли по навесной, по наводке от радара. Но противник казался вполне нам по силам. Вот только подойти чуть ближе – повышенная дальнобойность немецких пушек в сравнении с главным калибром дредноутов той войны легко объяснялась: береговые установки обычно имеют больший угол возвышения, да и ставятся не на уровне моря, а выше, что тоже дает прибавку к дальности. Но всё же у них четыре ствола, а у нас шестнадцать, для подавления должно хватить!

Потому мы не изменили курс. Придется потерпеть, неприятно, но не смертельно. К тому же ночь, немцы стреляют вслепую. Мы не знали тогда, что на батарее «Троденес» уже стоял радар артиллерийской наводки. Всего три года назад радиолокаторы были мачтами стометровой высоты, пригодными лишь для грубого обнаружения высоко летящих самолетов. А артиллерийские радары, сопряженные с СУО, в сорок третьем еще были большой редкостью, обычно же локатором лишь засекали цель, а стреляли по оптике, дающей большую точность. Но немцы сумели нас опередить, и оттого их снаряды ложились убийственно метко. И мы не могли прибавить ход, всего десять узлов. Казалось очевидным, что впереди, в проходе между Бьяркеей и Сенье, поставлены мины, и не в один ряд.

Затем в небе повисли «люстры» осветительных снарядов. И ударили еще батареи, восьми– и шестидюймовые, с соседних островов. Эскадра шла как сквозь палочный строй, или, как в сорок первом у Крита, по «бомбовой аллее», когда наш сэр Уинстон призвал флот «терпеть и вынести». Мы сражались, мы стреляли в ответ и, кажется, успешно – но до той проклятой батареи нам никак было не достать! Помню, что первые попадания были в «Соверен» – огромная вспышка на надстройке, позади трубы, затем в самую середину. Рухнули обе мачты и труба, линкор горел, но еще стрелял, а затем вдруг покатился вправо. Нам казалось, что он нас сейчас протаранит, но «Соверену» всё же удалось выправиться. Но нам казалось, что бой не безнадежен, мы принимали удары и били в ответ, корабли глубоко уже вошли во вражеские воды, шанс на победу еще не был упущен! И мы продолжали идти вперед.

И тут с тральщиков просигналили – обнаружены мины. В проливе, где мы и ожидали. И мы еще сбавили ход, чтобы не поймать бортом всплывшую, подрезанную тралом мину – теперь мы ползли под немецким огнем со скоростью едва восемь узлов, быстрее было никак. Можно было отойти назад, хотя бы из зоны досягаемости шестидюймовых – но сзади напирали транспорты, и идти под расстрелом тяжелой батареи даже лишние кабельтовы казалось выше наших сил.

Мы уже начинали догадываться, что калибр у немецких пушек не двенадцать дюймов, а больше. Но что мы могли сделать? Шансы еще не казались призрачными. Пока не погиб «Роял Соверен». Сначала он поднял сигнал «не могу управляться», ему было совсем плохо, каждый залп немцев давал как минимум одно попадание. «Соверен» уже не стрелял и горел весь от носа до кормы, и наверное, немцы могли уже не тратить на него снаряды. Помню, как кто-то из флаг-офицеров обратился к Адмиралу с предложением послать тральщики снять команду с гибнущего корабля. На что Адмирал усмехнулся и ответил:

– Мы следующие, когда «Соверен» перестанет отвлекать огонь на себя. Пусть тральщики расчищают мины. Передадите десантному отряду: пункт высадки – Харстад. Если мы не сумеем подавить эту чертову батарею, это должны сделать они.

Горел «Белфаст», получив восьмидюймовый снаряд и пару попаданий другими калибрами. Подорвался на мине эсминец «Эрроу» – то ли отнесло подсеченную тралами, то ли выкатился слишком далеко влево и угодил на заграждение. И тральщиков стало меньше – но видно было плохо, а в эфире стоял кавардак. Но нам казалось, еще немного, еще чуть-чуть… Страха не было, было упоение, ожесточение боем. Знаете, это как в футболе бежать за «безнадежным мячом».

Мы наконец входили в пролив, радуясь, что, кажется, достанем теперь эту батарею. Сейчас говорят, можно было послать вперед крейсер, или даже дивизион эсминцев – у немцев на орудиях были лишь легкие противоосколочные щиты, мы могли засыпать батарею градом шести– и даже пятидюймовых снарядов, и она не смогла бы стрелять. Спрашиваю умников, откуда мы могли знать, какая у немцев защита? Если бы там были башни корабельного типа, мы просто послали бы легкие корабли на убой без всякой пользы. И при номинальном равенстве в дальности стрельбы, меньшие калибры имеют на предельной дистанции намного большее рассеивание, а значит, худшую меткость. Наконец, на выходе из пролива еще следовало пройти две-три мили, чтобы уверенно достать до дальнего острова. Целых две мили – это очень много, если идти по минным полям!

И тут немцы обратили внимание на нас. Первое попадание было с правого борта выше каземата, в надстройку, под острым углом. Снаряд прошел к трубе, пробил всего лишь двухдюймовую броневую палубу и разорвался в котельном отделении. Наверх вырвалось облако пара, но мы еще не потеряли ход. И немцы начали молотить нас, как до того «Соверен» – каждые две минуты залп, и почти всегда одно попадание. И это было уже страшно. Но даже тогда не было ощущения безысходности, нам всё же казалось, есть возможность дотянуться до горла врага. И Адмирал сказал:

– Сигнал десантному отряду: ваша цель – тот остров впереди. И в машину, выжмите сколько можете. Побольше этих восьми узлов.

И мы пошли вперед, догоняя тральщики. Горели, садились носом, но шли. Поняв замысел Адмирала – что мы всё, уже мертвецы. Но «к черту мины», как сказал Фаррагут на Миссисипи восемьдесят лет назад, только вперед – у нас булевые наделки по бортам, как хорошее ПТЗ, сразу утонуть мы не должны. А значит, успеем и сократить дистанцию, на которой достанем наконец до этой проклятой батареи. Теперь мы ясно видели вспышки выстрелов на северо-восточном берегу острова Харстаг. И расчистим своим корпусом дорогу от мин десантному отряду. А кто из нас после останется живым, видит Бог!

Немцы стреляли. Когда мы поравнялись с тральщиками, один из маленьких корабликов просто разнесло в клочья снарядом, предназначенным для нас. Прямое попадание в крышу первой башни, броню пробило. В башне полегли все, хорошо, не взорвался погреб. Но за нами шли десантные суда, наш приказ был принят и понят! Я и сейчас считаю, что нам не хватило чуть-чуть. Мы отвернули вправо, чтобы ввести в дело кормовые башни, чтобы было шесть стволов в залпе вместо двух, и тут под бортом взорвалась мина. Взрыв был необычно сильным – или немцы ставят мины в связке, или у нас сдетонировал погреб шестидюймовых. И «Ривендж» стал валиться на борт. Но Адмирал был спокоен, как подобает британскому джентльмену. Его последний приказ был: «Всем оставить корабль». Лишь благодаря этому многие из экипажа спаслись. И я тоже – а Адмирала никто не видел среди выживших, неизвестно, что с ним стало и как он погиб. Может быть, он так и не покинул мостик.

Болтаясь на плотиках, мы видели, как немцы расстреливали идущие за нами транспорта. Было уже совсем темно – но костры на воде хорошо различались. Затем мимо нас прошли десантные боты, набитые солдатами, нас не взяли, потому что были нагружены до предела – транспортов, с которых их сбросили, больше не было. Мы погребли к Бьяркее, этот остров был ближе. Там оказались немцы. Кого-то взяли в плен, но я и еще несколько матросов сумели спрятаться, в темноте нас не нашли. А затем на юго-западе вспыхнула стрельба, взлетали ракеты, светили лучи прожекторов – там еще не стихло, когда стрельбы и крики начались уже рядом. И мы встретили наших солдат, высадившихся уже на этот остров. Они рассказали, у Харстага была бойня, их осветили прожекторами и ракетами и расстреливали на воде из пулеметов и мелких пушек. Спаслись лишь те, кто повернул и высадился здесь.

Немцев на этом острове было мало, и они отступили в его южную часть, а затем на катере ушли на Грютейю. И мы нашли нескольких наших с «Ривенджа» расстрелянными – их сначала взяли в плен, а когда пришлось отступать, убили. Нас оказалось почти пятьсот, целый батальон, правда, вооружены были едва половина. Все, кто не десант, что-то сумели у дохлых немцев взять, вот только патронов и еды было мало.

Наши рассказали, «Белфаст» тоже погиб. Когда пытался прикрыть десант огнем. А «Шеффилд» уходил горя и кренясь, но вроде ушел. Из эсминцев, фрегатов, тральщиков тоже многие потонули, там батареи оказались с трех сторон, как в мешке; ну, а транспорты точно погибли все. Но вроде многие успели спустить боты, и мелкие группы, пользуясь темнотой, разбежались кто куда по островам – как это у русских называлось бы, «ушли в партизаны». Вот только с едой плохо, с патронами, с медикаментами – короче, будем сидеть, пока всего этого хватит, ну а после придется сдаваться. Или попробовать через пролив вплавь? Боты спрятать некуда, днем их все у берегов расстреляют. А вода холодная, не доплыть.

Решили не сдаваться – помня, как немцы относятся к пленным. Днем на соседних островах Сенье и Грютейе слышалась стрельба, но до нас у немцев руки не дошли – наверное, много таких спасшихся «партизан» было. Сидели так неделю. Господи, адские мучения впроголодь, хорошо хоть источник воды нашли. Если бы немцы высадили десант, нам всем был бы конец, потому что мы сильно ослабели – но у них, так мне показалось, не так много было людей. Меньше, чем снарядов – иначе с чего бы это им по нашему острову, когда мы сдаться в очередной раз отказались, стрелять не меньше чем шестидюймовым калибром? Или они своих солдат в прочесывании не хотели гробить, выжидали, пока мы сами сдадимся, вконец оголодав?

А затем пришли русские, сняли с острова и привезли в Нарвик. И после транспортом до Англии, домой.

Еще один документ из нарвикской папки Додсона.

Несколько листков, исписанных от руки.

Автор не указан. Предположительно, черновик отчета офицера связи УСО при штабе высадки десанта, адресованный генерал-майору К. Габбинсу, оперативному директору УСО

Крайняя поспешность в подготовке операции отразилась и на действиях сил специального назначения. Кроме того, проявились межсоюзнические противоречия, совершенно неуместные в борьбе против общего врага.

Обстановка изначально благоприятствовала самому тщательному ведению разведки. Так как рыба составляла значительную долю в продуктовом рационе как норвежского населения, так и оккупационных войск, в течение всей войны, плавания большого количества рыболовных судов было обычным делом, не только вблизи норвежского побережья, но и по морю вплоть до принадлежащих Англии Шетландских островов – визиты к родственникам, контрабанда. Пресечь и проконтролировать их со стороны немцев было чрезвычайно трудно, и как результат: только в течение весны – лета 1943 года и только силы УСО успешно провели свыше сотни забросок агентов и групп на норвежскую территорию. При этом ужесточение оккупационного режима имело следствием рост симпатий среди местного населения к Англии и США.

Факт строительства немцами новых мощных береговых батарей у Харстада и на острове Энгелой был заблаговременно установлен. Однако при определении их боевых характеристик были совершенно неоправданно приняты на веру разговоры немецких солдат, что якобы одна батарея – это 280-миллиметровые или 305-миллиметровые немецкие пушки образца прошлой Великой войны, снятые с кораблей, списываемых на слом. Первое предположение казалось даже более верным, так как было известно о переводе в береговую оборону артиллерии старых броненосцев типа «Шлезиен». Вторая же батарея – это 305-миллиметровые русские пушки с дредноутов типа «Петропавловск», захваченные в 1941 году на береговых батареях в Прибалтике. Следует также отметить, что о самом существовании германских 406-миллиметровых пушек новейшей конструкции, предназначенных для так и не построенных линкоров «суперТирпиц», у союзного командования не было достоверных данных, их считали таким же блефом, как указанный в пропаганде для этих же кораблей 508-миллиметровый калибр. Потому нейтрализации этих батарей совершенно не было уделено должного внимания – какие-то меры были включены в план, но считалось, что в принципе атакующие корабли могут справиться и сами.

Согласно плану наступления на британском участке, предполагалось после Харстада не прорываться к Нарвику через узкий и извилистый проход, а высадить десанты на северной стороне полуострова, от Тенневолля до Гратангена, и пройти по суше до Уфут-фиорда. Это решение напрашивалось при ускоренной подготовке десанта, но это же и могло бы стать камнем преткновения. Так как при резком осложнении обстановки десанту оставалось лишь идти вперед, на прорыв. Но в реально сложившейся ситуации фатальным оказалось то, что и коммандос и боевые группы УСО, успешно заброшенные в район Нарвика, не выдвигались к Харстаду. Их задачей по плану должно было стать обеспечение беспрепятственного выхода высадившихся моторизованных колонн по дорогам от Тенневолля и Гратангена на шоссе, ведущее и к Нарвику, и в Швецию, с последующим соединением английских сил с американцами восточнее Нарвика и в Швеции – и, соответственно, к полной изоляции немцев во всей зоне Нарвика. Результатом же было, что в час икс весь английский спецназ оказался более чем в тридцати милях к востоку от места сражения, при затрудненной радиосвязи.

Также, со стороны американского командования была допущена легкомысленная, если не сказать преступная, недооценка противника и сложности ситуации. Не только среди солдат, но и в штабе, среди командиров, господствовало настроение: «Только покажите нам, где гунны, и мы их всем перебьем» – поскольку американцам, в отличие от англичан, за последний год не довелось испытать на суше тяжелых поражений. Значительность же выделенных сил, их отличная подготовка, вооружение, снабжение, вызывали мысль, что «мы не можем проиграть». В то же время имело место высокомерие, и даже презрение американцев к своим британским союзникам, после Гибралтара, Мальты, Египта, Ирака, Индии, в разговорах опять же не одних рядовых, но и офицеров звучало: «Британская империя уходит со сцены, как когда-то Испания», – что не могло не обижать любого, помнившего о судьбе Кубы и Филиппин. Результатом же было глупое состязание, более уместное в споре футбольных клубов: «Посмотрим, кто скорее возьмет Нарвик, мы с запада или вы с севера». И это взаимодействие, вернее, его почти полное отсутствие, было забито в утвержденный план!

Что самым фатальным образом отразилось прежде всего на действиях спецподразделений. Поскольку американцы, при всем их апломбе, не имели в Норвегии ни агентуры, ни налаженных каналов ее заброски, они милостливо уступили эту честь тем, кого презирали – англичанам. И естественно, что УСО для действий на американском участке (прежде всего против батареи на Энгелое) выделило силы и средства по остаточному принципу. Так, для разведки полосы прибоя на предмет мин и противодесантных заграждений выделили всего одну группу, которая погибла на подлодке «Апрайт», не выполнив поставленной задачи. Информация, иногда полученная из сомнительных источников, как правило, не перепроверялась, а принималась на веру. Наконец, в американских частях все командиры до уровня батальона имели подробные карты лишь своего участка высадки – вынужденные же в ходе боя выбрасываться на первый оказавшийся вблизи берег, десантируемые войска оказывались на совершенно незнакомой местности. Как выяснилось уже позже, очень многие американцы считали Лофотенский архипелаг полуостровом, по которому можно выйти к Нарвику по суше.

Совершенно не поддающейся объяснению может быть названа попытка американцев тринадцатого октября сбросить собственные группы спецназначения (если не считать причиной недоверие к британцам). Причем при ее осуществлении не было сделано различия между джунглями Бирмы и северной Норвегией. Во-первых, десант был слишком велик для «группы коммандос» – более ста сорока человек, целая рота с тяжелым вооружением (минометы). Что повлекло во-вторых – резкое усложнение высадки. Двенадцать транспортных самолетов были разбиты на три группы, идущие к цели самостоятельно – считалось, что десант, сброшенный с первой из них, должен был после сбора быстро обследовать местность, найти наиболее удобную точку для сбора и зажечь там зеленый маркер, на который будут высаживаться все последующие группы. В третьих, объем и вес снаряжения превышал все разумные пределы – на каждого человека приходилось больше ста килограмм переносимого груза. Предполагалось, что часть будет спрятана как аварийный запас на случай отхода, а часть контейнеров не найдут. План был, может, и хорош на бумаге – но никто отчего-то не подумал, что сильным ветром парашютистов и груз разбросает по большой территории. Что приземляться придется ночью, на скалы, поросшие лесом – и большое количество десантников получат травмы и переломы, без всякого воздействия врага. Что полмили по ровной местности – это совсем не то, что те же полмили, разделенные горным хребтом. Что «быстро обследовать территорию» за короткий срок до подлета второй и третьей волны решительно невозможно, как, впрочем, и найти контейнер с маркером. Что просто собраться вместе, а тем более собрать все сброшенные парашюты, включая грузовые, и найти все грузы – это непосильная задача, даже если бы весь десант остался на ногах и каким-то волшебным образом установил немедленную связь друг с другом на земле. Что управлять таким отрядом после приземления в первые часы абсолютно нереально.

Немцы же, получив сообщения от своих постов и отдельных лояльных норвежцев, действовали на удивление быстро и четко. Из-за большого разброса, численность десанта была принята за гораздо большую. Но утром четырнадцатого октября он представлял собой не организованную и боеспособную часть, а толпу одиночек, раскиданных по незнакомой местности, без руководства, без снабжения, зачастую с переломанными ногами. И что страшнее всего, немцы, знакомые с этим театром, подобные трудности хорошо представляли. В итоге, вместо тайного выдвижения на исходный рубеж и внезапной атаки, американским десантникам пришлось играть в кошки-мышки со спешно переброшенным батальоном горных егерей. Самой страшной была судьба раненых и покалеченных, превратившихся в обузу для товарищей (четверо здоровых едва могли нести одного по той местности, а ведь был еще груз!), однако и немцы по тем же причинам увечных не брали в плен, а добивали на месте. Лишь восемнадцатого октября последние из уцелевших американцев сумели перейти шведскую границу, успев подвергнуться краткосрочному интернированию, до того как воспользоваться русским гостеприимством.

Стратегическим результатом могло бы стать отвлечение у немцев одного батальона, причем наиболее подготовленного для боя на той местности. Однако гораздо больше сказалось на исходе сражения, что под удар чрезвычайных мер, принятых при отражении американского десанта, попали группы УСО на южном направлении (одна уничтожена, две отошли с потерями).

В результате во время сражения немецкие тылы остались совершенно без воздействия сил спецназначения. По причине ошибочного плана (британский участок) и совершенно неуместной американской инициативы с парашютистами (американский участок).

Из «нарвикской» папки Додсона.

Капрал Тони Боумен, 28-я Пенсильванская дивизия

Мы верили, что мы – лучшие. Так твердили нам наши командиры. «Скажите нам, что – и мы сделаем это!» Символ нашей дивизии – красный кирпич, как символ стойкости, краеугольный камень. И стойкость наша в сражении должна быть такой же!

За что мы сражались? Оттого что Гитлер, которого назначили «очень плохим парнем», с чего-то решил, что лишь немцы должны быть как белые, а все прочие как ниггеры. А русские считают, что все люди белые, а ниггеров не должно быть вообще. Что, на мой взгляд, не меньший бред: скажи мне, что я равен ниггеру по уму и способностям – сразу в морду дам! Так что мы, по крайней мере в Европе (с желтомордыми и так всё ясно – а кто сказал, что ниггеры лишь черными могут быть?), должны всего лишь сказать дерущимся: «Брек!» – и взять с них плату за услуги. В первую очередь, конечно, с Гитлера – поскольку он успел очень сильно обидеть наших британских «кузенов». Ну, а русским может быть довольно будет и по-хорошему – показать глубину их заблуждений. Слышал, что не водятся ниггеры в России, вот русские и привыкли всех белыми считать. Но ведь зачем-то Бог создал людей разными? Белые должны командовать и деньги считать, ну а ниггеры – работать на белых. Что есть справедливость? Это когда все довольны – белые, что они богаты, а ниггеры, что на белых работают.

Спрашиваете, сэр, как это я с такими убеждениями, да в 28-й Пенсильванской? Так я, вообще-то, родом из Алабамы, и родители мои оттуда, а меня жизнью помотало по десятку штатов, как это у нас бывает: чемодан, поезд, автобус, сел и погнал туда, где заработок есть! А сейчас вообще в этой африканской дыре, в пятьдесят втором осел, как воевать уже староват и пораненный, повезло вот бизнес ухватить. Одни черные рожи вокруг, беседе с белыми людьми всегда рад – так что крутите свой диктофон, сэр, мне не жалко. Ведь секреты моего бизнеса здесь вам неинтересны – ну, а то, что было когда-то в Норвегии, никому не интересно, кроме вас.

Начало драки пропущу, поскольку ни черта не видел. Где-то стреляли, вроде даже потопили кого-то – мы в это время в коробке сидели, как сельди в бочке. Десантный транспорт – это вам не «Куин Мэри», цель здесь запихнуть максимальное число личного состава и чтоб кое-как перетерпели до высадки. Так что когда нам скомандовали: «Все наверх и в “калоши” грузись!» – только рады были. Что такое «калоша» – ну вы же, как моряк, видели, наверное, на что малый пехотно-десантный катер похож? Нос широкий и плоский, там аппарель, рубка сильно к корме сдвинута – на взгляд со стороны, всё здорово на громадный башмак или калошу смахивает. А палубы нет – так что хоть воздухом подышим, и небо видать.

И тут – бабах! Прямо в куче, высоченный столб – оказывается, немцы до нас пушками доставали. Что тут началось, страху натерпелся – вот вы, сэр, можете представить, как пешеходу перейти даже не улицу, а перекресток с очень оживленным движением, когда ни светофора, ни регулировщика нет, все едут как хотят – и знают, что если тебя задавят, то ничего им за это не будет? Калоша рядом с нами, прямо под нос кораблю – и не выплыл никто! Отчего не выплыл – так на каждом из парней, как на мне сейчас, кроме винтовки Гаранд, еще ранец, подсумки, противогаз, каска, лопатка… С таким грузом в воду – так сразу на дно, будь ты хоть сам Джонни Вейсмюллер! А на мне еще рация, поскольку я был ротным связистом. Но рулевой у нас был мастер, как он уворачивался – это надо было видеть! А снаряды летят – не знаю, сэр, в кого попадало, я больше боялся, чтобы не попало в нас!

Куда плыть? Левее, милях в двух – трех, наверное – не знаю, не умею на море расстояния определять – виден берег. Но – виден, и вроде недалеко. А впереди море вдоль этого берега, и, кажется, оттуда еще и стреляют! Ну, лейтенант, что старшим у нас оказался, и велел: «Правь к берегу! Не по воде, так по суше к месту выйдем, это вернее».

Мы не одни такие – за нами сразу несколько «калош» свернуло. Ну а как большие корабли стали уходить куда-то назад, так и те, кто вначале было направился вдоль берега, повернули влево. Дошли без особых проблем – уже после я узнал, что, оказывается, в тех самых местах водоворот Мальмстрем, про который Эдгар По ужасы писал – но нам повезло, хотя качало! На берег выползли, половина от морской болезни на ногах не стоит. Однако оклемались кое-как – вот повезло, что немцы нас минометами в эти минуты не накрыли! Собрались, снаряжение проверили, пошли долг взыскивать за наши страдания – где тут немцы, кого убивать?

Господи, помилуй! Там черт ноги переломает: сплошные скалы, высотой, как Эмпайр Стейт в Нью-Йорке, и никаких дорог, только тропки какие-то, и так вверх-вниз. И всё на себе тащить. И вниз как бы не труднее, чем вверх, чтобы не сверзиться! Ладно я, тридцатилетний старичок уже, так у молодых парней языки на плечах были, как у загнанных лошадок. Мне, правда, повезло, что оказался в арьегарде как-то незаметно, а впереди несколько раз слышалась стрельба, и даже гранаты рвались. Говорили, что немцы за нами следят: выстрелят – и отступят. Наши тоже стреляли, во что попало – жить-то хочется! Шли долго. С моря тоже стрельба, а мы всё топаем по этим чертовым горам, наверное, по миле в час. И вдруг очередной обрыв вниз, за ним вода. Мы на острове, что ли?!

Лейтенант скомандовал по берегу в стороны искать, может, не остров всё же? Мне повезло – не ноги бить, а связь устанавливать. Лейтенант доложил: «Плацдарм захвачен, противник отступает, продолжаем продвижение вперед». Тут справа стрельба, мы туда потянулись. Не остров оказался, слава Господу – перешеек впереди, за ним земля. Вот только перешеек низкий и совершенно открытый, а за ним где-то в скалах немецкий дот. И уже десяток наших мертвыми валяются, а все прочие залегли и куда-то стреляют.

Немцев там было, судя по стрельбе, до взвода. Два пулемета и винтовки. И еще миномет был – как наши стали накапливаться в лощине, их накрыло. Убитых еще десятка полтора, раненых вдвое больше, а что мы с ранеными будем делать, у нас же только ротный санитар! Перевязали, положили в укромном месте, и всё – эвакуировать не на чем и некуда. Стреляем, немцы в ответ. У нас еще троих зацепило, надеюсь, что у немцев больше – у нас же, наверное, полторы сотни стволов работало и десяток пулеметов. А на перешеек полезли – снова пулемет, и опять потери. Я ж говорю, там дот был, амбразура лишь в узком секторе видна, но как раз в том, в котором перешеек, а с боков не подавишь никак. Да еще проволока была там в самом узком месте, и сказали – мины-противопехотки. Как пройти?

Лейтенант снова к рации. Чудо первое – связь всё еще есть. Чудо второе – с тем, кем надо. Чудо третье – обещали помочь авиацией. Чудо четвертое – прилетели и нас нашли. Лучше б не находили! Шесть «донтлессов», несмотря на условленные наши сигналы ракетами, положили бомбы не только по немцам, но и в воду, и по нашему берегу тоже! Еще десяток убитых и раненых, – а немцы всё стреляют. Правда, бьет у них теперь лишь один пулемет, но как раз тот, самый опасный. Наших на перешейке уже с полсотни трупов лежит!

После последней атаки нас прибавилось – когда сзади еще наши подтянулись. Так что теперь почти целый батальон, и капитан какой-то за старшего, на нашего лейтенанта орет: «Отчего встали? С кучкой немцев справиться не можете, трусы?!» Попробовали – откатились, опять кровью умывшись. И наш лейтенант погиб – со всеми шел, пуля в голову. Не мучился хоть, и то хорошо.

Стемнело уже. Мы еще раз попробовали, в надежде, что не увидят. Тихо к проволоке подползли, стали резать. Так у немцев, оказывается, там рыболовные крючки на стальных поводках подвешены и пустые консервные банки – всё загремело, снова ракеты в воздух, и пулемет ударил. Мы все назад – что делать?

А холодно! И огонь не развести, и не согреться, и не приготовить – про немецкие минометы все помнят. Кое-как подкрепились сухими пайками, и спать.

Злые, невыспавшиеся, голодные, замерзшие, под утро снова пошли. Капитан – зверь, но сообразил: у кого-то из саперов дымовая шашка оказалась. Снова подползли, зажгли, стали проволоку резать (и кажется, еще елового лапника собрали, чтобы горело и дым был). И хорошо, сэр, что я, как радист, со всеми не пошел! Потому что пулемет в дым бил вслепую, но места там мало, в кого-то всё равно попадал. А наши парни бежали и ползли через перешеек, и лезли вверх – когда закончилось, у проволоки всё было телами завалено. А наверху действительно немецкая позиция в скалах была, и там всего один немец у пулемета – его в спину убили, он так и стрелял до последнего. И еще двенадцать мертвых мы нашли: пятерых прямо в окопах, а семерых аккуратно уложенными в лощине. Вроде трое еще живыми были, раненые, их наши парни штыками добили, обозленные за потери. Еще был миномет без мин, и второй пулемет поврежденный. А тот, кто у пулемета был, жаль, что подох! Ну, мы его и мертвого привязали, чтобы алабамский театр устроить – наше американское национальное развлечение. Этот немец уже старый был, седой, с нашивками – наверное, сержант – на мундире какие-то значки и кресты. Железный сначала Вильямс из моего взвода хотел взять, но после разглядел, что на нем W.1914 выбито, и интерес потерял – значит, с той еще войны, у нас такие побрякушки в антикварных лавках продавались. Кстати, вот он, сэр, не желаете купить сувенир на память – сто долларов всего!

Что за алабамский театр? Так это, сэр, у нас на Юге было. Дед рассказывал, ему самому там бывать и участвовать еще доводилось. Зал, билеты – всё как подобает; на сцене преступника-ниггера привязывают, который, например, посмел на хозяина руку поднять – и те, кто в партере, по сигналу имеют право в живую мишень всю обойму винчествера или барабан кольта разрядить, а галерка может лишь по одному выстрелу. Да, жаль, что тот проклятый гунн уже был дохлый, от страха не корчился, не визжал, как наши ниггеры, видя стволы. Ну, мы в него всё равно, патронов не жалея, в лицо старались – за то, что столько наших положил.

Нет, сэр, он прикован к пулемету не был. Не знаю, отчего не ушел – мог бы вполне ночью деру дать, если он тут все тропинки знает, хрен бы мы его поймали. Дурак, что поделать – я бы на его месте точно сказал бы себе: «Погеройствовал в меру, долг исполнил, на медаль заслужил, ну, а теперь ноги в руки и бегом, мертвому слава и почести не нужны, а деньги тем более». Сэр, я не трус, но всегда по-честному: если кто-то хочет, чтобы лично я под пули лез, так пусть платит наличными, а не словами. И конечно, обеспечит, чтобы я вернулся – а если мне выпишут билет в один конец, так и я от всех обязательств свободен.

Так вот я и воевал. Почти десять лет: сначала там, в Европе, а после, до пятьдесят второго, здесь промышлял – охотой на черномазых. Юмор был в том, что платили мне иногда за это другие черные, против которых я тоже воевал, годом раньше или парой лет позже. И еще кое-кого из своих сослуживцев я здесь встречал – мы были лучшими солдатами в мире, сэр! Тысяча врагов, убитых мной лично, – какой солдат какой армии мира может этим похвастать? Мне приходилось видеть, как взвод белых разгоняет и разоружает батальон черномазых, а рота за один день меняет правительство в не самой маленькой африканской стране. И это была правильная война – когда есть и легкая победа, и хорошая оплата. А не та мясорубка, бессмысленная и безжалостная, где рекой лилась кровь белых американских парней.

Ведь именно после того сражения в Норвегии, герб нашей 28-й Пенсильванской стали называть «ведро с кровью». Из-за идиотского упрямства немцев, не желающих понимать, что раз они проиграли, то надо сдаваться, не создавая лишних проблем ни себе, ни победителю. Впрочем, я слышал, что русские еще более упрямы – нет, в бою с ними мне встречаться не доводилось. Здесь, в Африке, надо быть сумасшедшим, чтоб взять контракт против них – нет, сэр, это не трусость, а благоразумие, все знают, что даже если твоя команда победит, не факт, что лично ты доживешь до дивидендов, кровью умоются все. И если тебе повезет остаться живым, русские ничего не забудут и не простят, и после достанут тебя хоть из-под земли. Но это же русские, бешеные все, с такими разве воюют?

Так не желаете купить Железный крест, той еще войны? Эх, сэр, вы не поверите, сколько я уже пытаюсь его продать – один раз это даже получилось, но он вернулся ко мне, когда… скажем так, я стал наследником вещей того парня. А ведь я, когда бедствовал, продал все свои медали, полученные от американского правительства, и деньги те давно уже ушли. А крест того старого немца так и болтается в моем кармане, и никто его не берет. Иногда мне хочется просто бросить его в реку – останавливает лишь мысль, что если есть Господь на небе, то он явно этого не хочет, а в мои года поневоле станешь верующим, сэр!

А там, в Норвегии, что дальше было? Да ничего хорошего, сэр! Пару миль прошли, вымотались все – ну, про пейзаж и дороги там я вам сказал – и снова перешеек впереди. С проволокой и пулеметами за ней. И не атаковать в лоб даже у нашего капитана ума хватило, вроде бы эта позиция была посерьезнее той, немцев явно больше сидело. Заняли оборону, ждали, лениво перестреливались. Те гунны тоже не атаковали, жить всем хотелось. Ребят лишь жалко, кто раненые были, очень многие умерли без эвакуации. Нас ведь с острова лишь на седьмой день сняли. Или десятый, не помню уже. Да, сэр, оказалось все-таки, что это остров был!

Кто снял? Русские, конечно. Пришли и разобрались: немцев в плен, нас до Нарвика – там уже английские транспорты стояли. Еще через три дня мы все в Британии.

Из «нарвикской» папки Додсона. Зигфрид Штрель, в октябре 1943 года – корветтен-капитан, командир U-1506

Мы были честными солдатами фюрера! И как подобает германским воинам, блюли дисциплину, исполняя приказы.

В тот день мы стояли в базе Нарвик. После того как наша лодка в прошлом выходе чуть не погибла, встретив русскую сверхсубмарину, мы не выходили в море. Теперь я знаю, что это был всего лишь подводный крейсер К-25 с фторовой турбиной, но это стало достоверно известно лишь после заключения мира. А тогда весь Арктический флот Рейха знал про русский Подводный Ужас – то ли еще одно воплощение «Летучего Голландца», то ли демон из преисподней, призванный русскими священниками, – ведь известно, что он появился в океане как раз тогда, когда их вождь Сталин вдруг стал другом русской Церкви! В общем, говорили всякое, – но все сходились, что в море этому неизвестно чему лучше не попадаться.

Это было так. Еще год назад мы могли проникать глубоко в русские воды до Карского моря. Теперь же экипажи субмарин считали величайшей удачей и подвигом очень осторожно подойти к границе русской зоны ответственности, чуть углубиться в нее и, боясь каждого шороха, отбыть там какой-то срок, по истечении которого спешить в базу с рапортом: «Поход завершен, противника не встретил». Ну, а атаковать русские конвои считалось заведомым самоубийством, ясно было, что этот Ужас ждет нас там и уже не выпустит.

Согласитесь, что для солдата очень страшно выйти против заведомо сильнейшего противника – с негодным оружием. Знать, что он быстрее, незаметнее, лучше видит и много лучше вооружен. Чувствовать себя в положении пусть даже волка – в лесу, где охотится голодный тигр. После того как мы все чудом остались живы, в экипаже появились двое сумасшедших, а пятерых пришлось списать из-за нервного срыва. Да и я сам был близок к тому, проводя все время на берегу в кабаке и напиваясь до одури, лишь бы не вспоминать! И не думать о том, что завтра, возможно, придется снова в море.

Слава богу, командование флотилии и, что еще лучше, штаб в Берлине также пришли к выводу о нецелесообразности использования наших субмарин в русских водах. Адмиралам тоже нужны ордена и доклады о победах – и всё чаще нас посылали не на Север, а в Атлантику, воевать всего лишь с англичанами. Там тоже, конечно, были потери, но всё происходящее укладывалось в рамки «обычная война», без всякой чертовщины. И был очень хороший шанс вернуться живым.

В тот день в базе стояла наша U-1506 и две лодки старого проекта, «тип VII», U-473 и U-476. Лодка U-1505, однотипная с нашей, вечером четырнадцатого октября вышла в Атлантику. И налет вашей авиации был внезапным, но поначалу совершенно не метким – были разрушения в городе, но насколько мне известно, ни один из военных объектов серьезно не пострадал. И штаб 11-й флотилии тоже, мне тогда казалось – на нашу беду. Потому что на U-1506 поступил однозначный приказ: немедленно выйти в море! За невыполнение – арест, концлагерь или казнь. Причем наказание полагалось не только нам, но и семьям отказавшихся. Мы вышли из базы, скажу открыто, с настроением как на убой. Если англо-американскую эскадру сопровождает русское Нечто, мы все покойники.

Да, мы могли, наверное, атаковать американские корабли еще днем пятнадцатого октября. Но не решались выходить из-за линии минных заграждений – это давало нам хоть какую-то уверенность. Однако же чтобы не подвергнуться репрессиям, следовало хоть как-то проявить активность. В шесть вечера мы очень осторожно выдвинулись вперед; затем провидению угодно было, чтобы U-1506 повернула на север, и очень скоро акустик доложил, что слышит много шумов транспортных судов и боевых кораблей на малом ходу – это был третий транспортный эшелон американской группы десанта.

Так же осторожно мы двигались вперед шестиузловым ходом подкрадывания. Нас не обнаружили, хотя судя по акустике, два или три эскортных корабля несли дозор, но их присутствие не составило для нас никаких проблем. В 20:45 мы были на позиции атаки, подняв на короткое время перископ. Я увидел прямо перед собой, в шести-семи кабельтовых, буквально стену из транспортов – цели створились друг с другом, промах был даже теоретически невозможен!

В 20:50 U-1506 дала полный шеститорпедный залп. Такую цель упускать было нельзя – казалось, вернулись благословенные «жирные годы»! Американцам очень помешало, что конвой шел самым малым ходом, по сути, крутясь в зоне ожидания, и эскорт ожидал атаки по привычной «атлантической» схеме – когда субмарина ночью подходит к цели в надводном положении, погружаясь непосредственно перед атакой. Эта их тактика тоже оказалась успешной – именно так пару часов спустя была потоплена U-476, вышедшая на этот же конвой по пламени горящих, торпедированных нами судов, но обнаруженная радарами эсминцев. Но мы не ушли и не всплывали – дальность подводного хода нашей «двадцать первой» составляла триста сорок миль, а база была рядом, и мы могли позволить себе роскошь не экономить батареи!

Меня после упрекали, что не рискнул пройти всего двадцать миль на север, где я имел бы шансы потопить линкор «Алабама». А почему тогда не двести миль к западу, где были американские авианосцы? Я имел перед собой реальную цель, здесь и сейчас! А запас торпед на лодке не бесконечен. Кто может винить меня за то, что победе вероятной я предпочел победу верную? А груженный военный транспорт в десантной операции для противника столь же важен, как линкор.

В 21:40 мы выпустили последние торпеды. Все двадцать три «рыбки» боезапаса ушли меньше чем за час. А мы теперь могли идти в базу с чувством выполненного долга. Эти торгаши сбивались в кучу, может быть, они решили, что голова конвоя попала на мины? На наш счет после того боя записали четырнадцать побед, этого не бывало даже в «жирные годы» в Атлантике, у таких мастеров, как Кречмер или Прин! Ну, может, стоило бы отдать один на долю U-476, если она все-таки успела, как сообщают… Или на долю U-473, которая в ту же ночь пропала без вести? Но ведь эти сведения так достоверно и не подтверждены, а у нас выходило бы несчастливое число.

После было – фанфары, Берлин, Дубовые листья к моему Рыцарскому кресту. А тогда мы удирали домой, молясь о том, чтобы скорее оказаться в базе, пока нас не заметило русское нечто. И только пришвартовавшись к пирсу, почувствовали себя победителями. И первое, что я сделал, сойдя на берег после официальных процедур – это пошел в кабак и напился в стельку. Наплевать, что город в осаде, его бомбили и завтра, возможно, будут штурмовать!

И хотя мы были первой лодкой нового типа, добившейся столь впечатляющей победы, могу сказать вам, сэр, с чистой совестью, что на мне нет обильной крови американцев. Ведь те транспорты, которые нам попались, были, как я сказал, третьим эшелоном, должным разгружаться уже в захваченном Нарвикском порту – там были в основном грузы, запасы и техника. Ну и несколько тыловых подразделений – но ведь войны без потерь не бывает, сэр?

Слышал, моя U-1506, которой повезло пережить войну, стоит сейчас в Киле как музей? Мне же не повезло: когда я командовал уже другой лодкой, попал в плен к англичанам. Ну, а английский плен для германских подводников, поверьте, намного более ужасен, чем Дахау. А русские лагеря для военнопленных, по рассказам моих знакомых, это вообще был курорт, «здоровая работа на свежем воздухе» – хотя мой давний приятель Генрих Брода, которого я встретил в Гамбурге в пятьдесят седьмом, при вопросе о его пребывании в русском плену, начинал бледнеть и заикаться. А поскольку нам обоим тогда заняться было решительно нечем – в военно-морской флот ГДР нас категорически не брали, как и на офицерскую должность во флоте торговом, – то я с охотой принял предложение Генриха ехать в Уругвай, которому русские среди прочего оружия продали несколько подводных лодок «тип VII».

Адмиралиссимус Брода… А ведь мы начинали с ним в одном чине – там наши прежние звания и награды не имели никакого значения. Нам удалось поднять службу на лодках на должную высоту, насколько это было реально для Уругвая. Но Брода оказался шустрее – во время одной из смут вовремя принял верную сторону. И вот – Адмиралиссимус, командующий флотом Уругвая, и даже когда его покровителя через пять лет скинули и пришлось спешно уносить ноги, это звание осталось при нем. А ведь я по праву был больше достоин – фрегаттен-капитан, кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями и Мечами, тридцать потопленных кораблей и транспортов – а что у Броды, тьфу! Но у Генриха всегда было чутье, перед кем и когда склонить голову, чью задницу лизать. И хоть бы меня тогда прихватил удирая, сволочь! Он снова стал адмиралиссимусом какой-то центральноамериканской республики, где весь флот – это пара патрульных катеров, командовать которыми достаточно обер-лейтенанту. А я отсидел год в уругвайской тюрьме, пока эту гориллу-диктатора не сверг следующий. После чего болтался по миру – кому нужен офицер-подводник с боевым опытом? Имел ли я отношение к тем «потаенным транспортам» дона Эскомбедо? Вы же понимаете, что я не отвечу, хоть я и старый человек, но мне еще не надоело жить. Могу лишь дать подсказку: вы не задумывались, откуда у колумбийской наркомафии взялись подводные лодки? И не «семерки» и «девятки», которые после войны русские продавали всяким там уругваям, а «тип XXIII» в отличном техническом состоянии, и через столько-то лет – как прямо с консервации? А в окружении Эскомбедо и других «донов» были достоверно замечены некие господа «арийского типа» – а теперь выяснилось, что «Рагнарек» – общество за возрождение нацизма – на деле оказалось грандиозной аферой русского КГБ?

Так что я не отвечу вам, сэр. Я прожил свою жизнь, хорошо или плохо, но я ею доволен. Здесь, на Барбадосе, просто рай земной, если у тебя есть деньги – ну, а я всё же кое-что скопил. Достаточно, чтобы прожить самому остаток своих лет, не отказывая в удовольствиях.

Ну а что будет после меня – атомная война или коммунистическая революция – мне абсолютно всё равно. У меня нет семьи и детей, нет отечества, нет веры в святую идею. Всё мое – уйдет вместе со мной. И потому я легко могу сказать, как тот французский король – после нас хоть потоп.

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка «Воронеж».

Норвежское море, к западу от Нарвика

Быть лесником, который всех разгоняет, тоже непросто. Вопрос, а что лесник с этого будет иметь? А значит, надо выбрать время, когда начинать, ну и решить, конечно, с кого начинать.

– Ну и здоров, собака!

– Ты что, Григорьич, разве это «здоров»? Всего-то на тридцать килотонн тянет, в наше время «Нимиц» в три раза крупнее был.

На экране кадр, зафиксированный на видео в короткие секунды подъема перископа: американский авианосец типа «Эссекс», их самый массовый в эту войну (не считая эскортников). В кадр попал даже самолет, взлетевший с палубы. Бомбят Нарвик, пока без особого успеха. Ну а мы пока тихо-мирно ходим себе в глубине. Подвсплыли вот, глянули, что точно, они, без ошибки, и снова на триста метров вниз. Пока приказа не было – ждем.

– Судя по тому, что нет команды, гэдээровцы еще держатся. Хотя пиндосы явно ведут – интересно, с каким счетом?

– Товарищи офицеры! – это наш «жандарм». – Еще не хватало такое при экипаже сказать! Чтобы они к нашим злейшим врагам, как к почти союзникам относились? Война не кончена еще!

– Так, тащ комиссар третьего ранга, это мы в будущем времени, – не растерялся Петрович, – поскольку те из фрицев, кто не будут гэдээровцами, не будут вообще. А насчет того, кто тут у нас союзники, так ведь… хм!

– Товарищ капитан первого ранга, пока приказа нет, они для нас союзники, – отрезал Кириллов. – А вот когда придет, тогда и будем думать.

Несколько раз в сутки мы всплываем на перископную для сеанса связи. Сначала поднять антенну радара, убедиться, что не крутится над нами самолет, затем аппаратура ЗАС выстреливает в эфир сжатый пакет – сообщение, что у нас всё хорошо и одновременно «квитанция», что мы на связи, слушаем. Там, на берегу, эту волну должны отслеживать постоянно – и через несколько секунд нам прилетает их пакет информации, более объемный и повторяемый два раза, как положено при передаче на подлодку. Там оперсводка обстановки на театре в той мере, в какой ее надо знать нам, и приказ. Одно кодовое слово из трех.

Или пока мир. Тогда мы просто тень в океане, нас нет, мы мираж. Готовый легко и быстро перейти в другое состояние.

Или «ограниченная» война. Тогда мы аккуратно бьем авианосцы, не насмерть, но чтобы повредить, лишить их возможности продолжать операцию – как тогда «Айову». И не возбраняется после подвсплыть и скинуть в эфир сообщение от «немецкой» лодки, координаты жирной и подбитой дичи. Для «Айовы» это окончилось печально, но наша совесть чиста, мы-то тут при чем?

Или «полная» война. Не подранивать, а убивать насмерть. И после опять же сообщение… Ну, а что будет после с лодкой U-675, истребившей цвет американского флота, отчего она, сообщив о победе как положено, своим шифром и кодом на установленной радиоволне, так и не вернулась домой – знает лишь бог Нептун. И мы, конечно – потому что мы потопили эту лодку три дня назад. По подсказке с берега вышли в примерный район, откуда эта субмарина последний раз выходила на связь, прошлись зигзагом, акустикой засекли цель. Ночью, сблизившись на две мили, подняли антенну и стали передавать «междулодочным» шифром: «Вызываем 675-ю, ответьте», – свои позывные неразборчиво. Вот вышло бы, если это другая лодка, а после на берегу очень удивились бы, как это раздвоилась U-675, и кто передает от ее имени? Но немцы ответили – и получили две торпеды. Спасшихся быть не должно – в радиусе десятков миль не было слышно ни одного судна, а вода холодная. Так что наша «легенда» лишь момента ждет перейти из виртуальности в реальность.

С чего это мы на союзников ополчились? Так «жандарм» Кириллов политическую обстановку прояснил (сам же, надо полагать, получил инструкции от Лаврентия Палыча, а тот – от Самого). Не будет в этой реальности Тегерана-43, по понятным причинам (немцы там рядом совсем, в Ираке), а обеспокоенность тамошних «хозяев мира» даже больше, чем была, – а вдруг СССР слишком много достанется? Так что встреча состоится в другом месте, пока же в Москву прилетели их министры иностранных дел – решать предварительно. И вот тут началась нехорошая возня вокруг Швеции. Конечно, победа союзникам тоже нужна, а то договариваться и требовать как-то неудобно, но главное, впервые за эту войну нам решили указать место! Ведь им не Нарвик нужен, сам по себе имеющий ценность (не считая рыбного порта) лишь как конечная станция железной дороги от шведских рудников – а успеть встать на шведской границе «миротворческими силами», нас не пуская. Ну и конечно, Швецию в своей орбите удержать. То есть взятие Нарвика союзниками, СССР крайне невыгодно. Значит, надо помешать, но так, чтобы самим остаться вне подозрений. Нет, если будущие гэдээровцы управятся сами, мы тихо пойдем домой. Но если союзники будут близки к успеху, придется поработать регулятором в обратную сторону.

Обнаружить авианосцы было нетрудно с нашей акустикой и их шумом. В охранении шли легкий крейсер и шесть эсминцев, завесой впереди и по флангам. Мы не приближались, после опознания целей отойдя на десять миль севернее. И слушали акустику на глубине.

– Александр Михайлович, – обращаюсь я к Кирилову, – ну а не оружием, а советом подыграть гэдээровцам можно? Если, допустим, сейчас U-675 выйдет в эфир, сообщив координаты авианосцев? Глядь, и кто-то еще подтянется на банкет. Радиограмма не торпеда в борт, и уж точно никто ничего никогда не докажет.

«Жандарм» подумал – и кивнул. Мы отошли еще миль на десять к северу, подвсплыли, выпустили антенну и, после обычного сеанса связи, перешли на немецкую волну и отправили подготовленное сообщение. Никто нам не помешал, мы ушли на глубину и снова сблизились с американской эскадрой.

Шло время. Наверху уже скоро должно начать темнеть.

– Контакт, пеленг 70. Подводная лодка, «тип XXI», под дизелем!

Взгляд на планшет. Авианосная эскадра идет курсом норд, скорость четырнадцать узлов. Взаимное положение такое, что янки немца пока еще не слышат, но могут засечь уже скоро. А вот фриц отчего гонит над водой – он, похоже, амеров обнаружил и пытается выйти наперехват, погрузится за несколько миль – и бросок на аккумуляторах. Саныч прикидывает – нет, не догонит, когда выйдет на дистанцию, если амеры не повернут, то будет у них на кормовых курсовых углах. У нас положение для атаки идеальное, но нам нельзя. Ну а если подыграть? У амеров не противолодочное, а ударное соединение, им вступать с лодками в ближний бой противопоказано. Как поступит любой вменяемый командир, обнаружив вражескую подлодку почти прямо по курсу?

Быстро ставлю задачу всем. Кириллов удивлен, но соглашается: «Под вашу ответственность, Михаил Петрович». Саныч рассчитывает выход в заданную позицию. Сирый докладывает: «БЧ-5 к даче самого полного хода готова». Буров – готовы и имитатор, и патроны газовой завесы, и на всякий случай торпеды тоже; если не отвяжутся, придется топить. Ну а старший мичман (вообще-то младлей) Сидорчук, как знаток немецкого, вооружается мегафоном и кувалдой.

Смотрю на планшет. До ближайшего эсминца две мили. Ну, с богом – по «Лиственнице» командую: «Давай!»

Сделали? «Самый полный!» Хотя триста метров считается тут для лодок запредельной глубиной, попасть под какую-нибудь бомбу с заевшим взрывателей не хочется. Лучше быть подальше.

Американцы меняют курс. Весь ордер поворачивает, оставляя внезапно возникшую угрозу за кормой. А тот, самый ближний эсминец, идет полным ходом на то место, откуда он услышал… Различаем работу его гидролокатора – но мы уже пересекли прежний курс эскадры и сейчас почти в двух милях к осту, и дистанция еще увеличивается.

Интересно, что подумал американский акустик, услышав сначала удары металла о металл, а затем немецкую ругань? Если мегафон уткнуть в переборку прочного корпуса и орать погромче, то должно быть слышно и за милю для хорошей аппаратуры. Что на немецкой субмарине, затаившейся впереди, произошла какая-то авария, и офицер, не выдержав, орет на провинившегося матроса? Днем можно было перископ показать – так темно ведь, не увидят. Дать полный ход на малой глубине – если даже не заметят необычно высокую скорость, обязательно обратят внимание на шум, резко отличающийся от винтов субмарин этой войны. Врубить ГАС в активном на максимум – так нет гидролокаторов на немецких лодках, кроме «двадцать первых», а этот тип союзникам пока не знаком. Но сработало ведь!

А дальше всё вполне предсказуемо. Курс тактики, читаемый в военно-морских училищах конца века, предписывает однозначно: при обнаружении подводной лодки противника в непосредственной близости от ордера кораблей предполагается, что лодка уже выпустила торпеды. Всё соединение изменяет курс, по возможности приводя подлодку на кормовые курсовые углы, и уходит самым полным, сбрасывая глубинные бомбы (чтобы сбить цель торпедам с наведением на кильватер). Если силы эскорта достаточны, выделяется группа кораблей для поиска и уничтожения лодки. Американцы так и поступили – один эсминец спешит по пеленгу, где слышал шум, а вся эскадра поворачивает вправо, почти на контркурс, выводящий прямо на «двадцать первую». Фриц сообразил, перешел на электромоторы, значит, погрузился – мы на него дичь выгнали, теперь стреляй, охотник! А мы сбоку, параллельно, слушаем. Если ты не попадешь… а впрочем, жить тебе по-всякому до первого твоего выхода в эфир. Как только доложишь на берег о победе, так станешь нам уже не нужен живой.

Три взрыва торпед! Немца не слышим, до американцев четыре мили. Шум винтов одного из авианосцев прекратился. Второй авианосец и три эсминца быстро удаляются на зюйд-зюйд-вест, а все оставшиеся крутятся вокруг подбитого, слышна работа гидролокаторов и взрывы глубинок. Мы тем временем перемещаемся к осту, если фриц будет удирать, то как раз мимо нас. Ждем.

Снова взрыв, еще один! Не ушел немец, решил добить. Упертый, уважаю. Жаль, что не доведется тебе служить во флоте ГДР. Потому что мы тобой непременно займемся, когда ты всплывешь, решив, что всё уже завершилось. А авианосец тонет, слышны характерные звуки. Что ж, фриц, вошел ты в историю – как единственный немецкий подводник, утопивший американский авианосец. «Эссексы» вроде никто в нашей истории потопить не сумел, все они до победы дожили. Что доказывает, каким страшным оружием в битвах на море могли бы стать «двадцать первые», доведись им воевать. А ведь американцы тоже учтут – нам-то без особой разницы, а вот к встрече с нашими «613-ми» успеют подготовиться?

А ведь на «Эссексах» экипаж под три тысячи человек – это вместе с авиатехническим персоналом. И куда же американцы такую толпу денут? Легкий крейсер явно всех не возьмет, ну если только еще на эсминцы человек по пятьсот напихать, во все помещения. Вода холодная, и придется вам, янки, сейчас срочно заниматься спасательными работами, иначе получите жертв, как на «Титанике». Точно, шум винтов одного из эсминцев почти прекратился, значит, подбирает людей с воды самым малым ходом.

Решаем осторожно приблизиться. И засекаем немца. По уровню сигнала можно примерно прикинуть дистанцию; смотрю на планшет – ну и картина, фрицу лавры Ведингена покоя не дают? Первый эсминец наконец дал ход, зато второй замедлил на том же месте – значит, один уже поднял с воды столько, сколько сумел – если поднапрячься, то можно, как наш «Сообразительный» при эвакуации из Севастополя, без малого две тысячи человек, но тогда корабль не то что не боеспособен, от волны или порыва ветра опрокинется, не решатся американцы на такой риск. Второй эсминец занят спасением людей, почти без хода, а фриц явно выходит в атаку на него – это же мясорубка сейчас будет! Ну вот, еще один взрыв торпеды. И шум винтов эсминца прекратился совсем.

Американцы уходят на зюйд! Уходят самым полным. Сколько же там на воде осталось? На поверхности волна и ветер балла три – четыре, даже тем, кто на плотиках, искренне не завидую, ну а те, кто плавают в жилетах, до утра покойники с вероятностью процентов девяносто. С другой стороны, на море свои законы, и пресловутый Вединген сумел тогда потопить три британских крейсера именно потому, что они оставались на месте, занимаясь спасением людей. «В военное время командир принимает решение, исходя из тактической обстановки», – так записано в корабельном уставе.

Представляю, как те, на плотах, смотрят вслед уходящим кораблям. А если бы это наши были? Положим, я бы самой ситуации не допустил, потопив немца еще на подходе. Ну, а если всё же чисто теоретически – как разместить на лодке пару тысяч человек, повторяю, если бы это были наши? Нет, не выходит – мы морской убийца, истребитель, а не спасатель.

И что это всякие мысли в голову лезут? Может, просто устал?

– Контакт, пеленг 110. Немец всплыл, ходит под дизелем, малым. Слышны звуки пулеметной стрельбы.

На «двадцать первых» были спаренные зенитные двадцатимиллиметровки, убираемые в ограждение рубки. Так он что там, плавающих американцев расстреливает? Без всякой военной необходимости, просто чтобы по мишеням пострелять? Нет, точно не быть тебе после под флагом ГДР. И жить ты сейчас не будешь: спасать мы не умеем, зато убивать – очень хорошо.

– Михаил Петрович! – вмешивается Кириллов. – Я бы очень не рекомендовал вам этого делать. Он живым пока нужен – кто доложит, что авианосец потоплен именно немецкой подводной лодкой? Чтобы доказательства были, свидетельства всего экипажа, награды. Если же хоть какая-то информация пройдет, что мы были в этом районе в это время, у СССР будут большие проблемы. Вы знаете, что я в морские дела обычно не вмешиваюсь своей властью, но сейчас именно тот случай. И скажите, что вы будете делать со свидетелями, что немецкая подлодка была потоплена кем-то? Сами всплывете и прикажете перестрелять? Спасти их вы при всем желании не можете, а нашей стране навредите по-крупному. В конце концов, это не наши люди, и мы за них не отвечаем! Да и после такого немцы вряд ли будут в последние победные дни в плен к союзникам прорываться с боем через нас, как в вашей истории было.

Ну, раз ты «око государево»… Но никто не запретит мне приказать акустику записать подробный «портрет» – сигнатуру именно этой лодки. Поскольку я не забуду, и в следующий раз живым тебя не отпущу.

Уходим на восток. Ближе к Нарвику – тут нам делать больше нечего.

А в это время в Берлине…

…проходили шведско-германские переговоры. Мероприятие настолько рутинное, что даже не засекреченное от широкой публики – в газетах было написано, что обсуждаются вопросы продления торгового соглашения. Более посвященные слышали, что тема здесь политическая. фюрер недоволен двурушнической политикой шведов и намерен потребовать от них определиться со стороной: с кем вы, с нами или с врагом? Но даже не все прямые участники переговоров знали, что успех или провал их определяется здесь и сейчас, на Принц-Альбрехтштрассе, в беседе рейхсфюрера (официально в германскую делегацию не входившего) и человека, имевшего в шведской делегации далеко не самый значительный чин. И что было забавно, спор велся как раз о торговле.

Гиммлер написал на бумаге цифру. Швед прочел и пожал плечами.

– Господин рейхсфюрер, вы торгуетесь прямо как представитель весьма нелюбимого вами народа.

– Истинно немецкая бережливость. Или вы думаете, эти деньги будут лишними в казне Рейха?

– Боюсь, сумма не покроет даже моих накладных расходов. Жилье, кормежка, перевозка товара. И конечно, типография.

– Не прибедняйтесь, граф! Насколько мне известно, все ваши расходы оплатит шведское правительство.

– Герр рейхсфюрер, я имею в виду именно накладные расходы. И никак не могу расплачиваться шарикоподшипниками, или что там еще вы вытребовали у нашей бедной страны. Чтобы всё организовать, мне потребуются деньги, и немалые. Я, конечно, имею некоторую сумму, но предполагалось, что в дальнейшем на технические нужды пойдет некоторая часть доходов нашего совместного предприятия.

– Граф, я готов пойти вам навстречу. Типографские услуги не будут стоить вам ничего. Вы получите столько бланков этих Schutz-Pass, «временных удостоверений», сколько вам потребуется – поверьте, что наши печатники справятся с вашим заказом. И вы получите документальное подтверждение для вашего правительства любой суммы ваших затрат по этой статье – укажите лишь, сколько вписать. Точно так же и с жильем – кстати, вы думаете, скрывающиеся от гестапо евреи будут излишне требовательны к апартаментам? Хотя вы вправе предоставить отчет, что селили каждого исключительно в люксовых номерах – мы и это документально подтвердим.

«Догадается, – подумал Гиммлер, – идеалисты дипломатами не бывают. Но таковы правила игры, он играет роль, о которой я знаю, и он знает, что я знаю. Зато как это выглядит со стороны – бескорыстное спасение от смерти тысяч евреев! Второе дно, о котором не известно публике, что всё было совсем не бескорыстным. Кто-нибудь верит в существование такого явления, как “бедный еврей”? Причем мы возьмем плату дважды: не только с самих барашков за их чудесное спасение от бойни, но и со Шведского королевства за это же самое. Возьмем подшипниками и еще чем-то, без чего не может крутиться машина войны. Но есть и третье дно: подлинные шведские документы. Бумажка, конечно, но если сами шведы признают их законность, это какие возможности для агентуры! Если печатать эти бланки будем мы, подписи-печати – вопрос технический. Это будет объяснение для самого фюрера, излишне щепетильного в еврейском вопросе. Ну и последнее, главное дно этой шкатулки секретов…»

– Последний вопрос, господин рейхсфюрер. Количество товара? Боюсь, его осталось не слишком много, и если вы будете еще продолжать изъятие…

– Граф, ну вы же хотите, чтобы барашки сами бежали к вам за избавлением от страшной и неминуемой смерти? И в крайнем случае, если не хватит товара на воле, вы же можете и в лагерь приехать с вопросом, нет ли тут шведских подданных. Или прямо с этапа, с перевозки – вот только предварительно согласуйте, а то конвой, не разобравшись, может и огонь открыть, поверьте, искренне не хотелось бы, чтобы с вами что-то случилось.

«Пока не случилось, – подумал Гиммлер, когда швед, откланявшись, вышел. – Но когда и если дойдет до последней черты? Если Рейх проиграет – а до Швеции ближе, чем до Аргентины. И очень полезно на всякий случай иметь документы на имя бедного шведского еврея, который после может вполне легально купить билет на пароход до Буэнос-Айреса. И что тогда значат жизни десятков, даже сотен тысяч еврейских недочеловеков, избежавших кары – в сравнении с моей, единственной? Даже лучше, если их будет побольше, создадут массовку, тот лес, в котором умный человек прячет один опавший лист.

Или не один? Кто еще в курсе – Кальтенбруннер, Шелленберг, Мюллер, – а ведь и себе тоже потребуют? А не поделиться нельзя, побегут с доносом к фюреру, что кто-то за взятки спасает евреев – не себе, так никому. А реакцию нашего фюрера на такие сообщения, после неудавшегося покушения первого февраля, даже я не могу предсказать.

И еще, Швеция нужна нейтральной, так как глупо будет бежать в страну, оккупированную англичанами или тем более русскими. Значит, надо убедить фюрера, что сейчас вторжение невозможно. В Дании пятнадцать дивизий, но из их числа восемь – это «новая волна», только что сформированные, без всякого опыта, необученное мясо. Три – это каратели, переброшенные из-под Варшавы, русские и украинцы, которых сами же советские в плен брать не будут – хороши для усмирения территории, но не на фронт. И еще четыре – это датские, «второй очереди» (на планируемые пять не хватило людей), выучка и боевой дух еще ниже. Этого было бы достаточно на одних шведов, но если вмешаются русские, а они явно не останутся в стороне, завтра мы получим еще один Восточный фронт где-нибудь у Гетеборга. Остается лишь найти того смельчака или самоубийцу из генералов, кто сказал бы это фюреру – причем всё это правда, но не будь я заинтересован, и пальцем бы не пошевелил, чтобы фюрер изменил решение.

Так что германской высадки в Швеции не будет. И план «Песец» отправится в архив. Ведь СД и гестапо в Рейхе пока еще могут многое!»

«Шведский Мессия». Лондон, 1981 (альт-история)

Ему был всего тридцать один год. Он принадлежал к одной из самых знатных и богатых семей Европы. Человек поразительной жизненной энергии, умница и весельчак. Его страна, волею Бога и судьбы, была избавлена от ужасов обеих Великих войн этого века. Что заставляло его подвергать свою жизнь смертельному риску, бескорыстно спасая абсолютно незнакомых ему людей?

Говорят, в его жилах текла малая доля крови того самого, беспощадно истребляемого народа. Или он принадлежал к почти исчезнувшему сегодня типу беззаветных рыцарей, живущих ради служения высокой идее? По некоторым оценкам, двести тысяч человек из нескольких европейских стран были спасены им от смерти в нацистских газовых камерах. И это – главный результат его деятельности и всей жизни! Работал ли он на американскую разведку, на гестапо, даже на НКВД? Ответ дан выше – несомненно, ради спасения жизней невинных людей, ему приходилось вступать в какие-то отношения с представителями указанных организаций, возможно даже, оказывать какие-то услуги – но главным было не это. Двести тысяч спасенных жизней, мужчин, женщин, детей, стариков – стоило ли ради такого даже продать душу дьяволу, предложи он это?

Его звезда взошла в октябре 1943 года, когда он, еще молодой и малоизвестный дипломат, был включен в состав шведской миссии для переговоров в Берлине – как уполномоченный Совета по делам беженцев, учрежденного всего за месяц до того для помощи евреям и другим жертвам нацизма (когда мировая общественность наконец поняла, что «окончательное решение еврейского вопроса» – это не преувеличение, а близкая реальность). В Германии и других странах наш герой развил бешеную активность, действовал подкупом, угрозами, обманом, шантажом, заводил в интересах дела романы с женами высокопоставленных чиновников. Как только становилось известно, что германские власти где-то пытаются устроить «юденфрай», он мчался туда. Не считая денег, он скупал дома, которые объявлял собственностью шведской миссии – это значило, что на них распространялся дипломатический иммунитет, и гестапо не могло войти туда. В этих домах селились тысячи евреев, которым он выдавал особые документы «человека, находящегося охраной шведского закона». С точки зрения международного права ценность этих бумаг была весьма сомнительной – однако своим внушительным видом эти Schutz-Pass (желто-голубой фон, цвета шведского флага, эмблема «тре крунур», текст на немецком и шведском языках, множество печатей) неизменно производили впечатление на законников-немцев.

Те, кто говорят, что такими документами могли воспользоваться немецкие агенты, так как удостоверения не имели фотографий, а в ряде случаев выдавались со всеми подписями и печатями, но без указания имени, не могут представить реальной ситуации тех лет, когда целью было спасти возможно большее количество людей и бюрократические процедуры могли быть гибельными. Когда гестапо прочесывало кварталы, вламывалось в дома в поисках спрятавшихся евреев, – а они огромной толпой собирались у шведского посольства или консульства, едва приходило известие, что приехал Он, и часами ждали – в страхе, что вот-вот появятся немецкие солдаты. Или когда наш герой не раз останавливал конвои, идущие в Дахау, Маутхаузен, Роменвиль – что могло стоить ему жизни, так как охрана начинала стрелять – и выяснял, нет ли среди людей, отправляемых на смерть, имеющих хоть какое-то отношение к Швеции, таким он немедленно выдавал «временные удостоверения» и увозил с собой. Могли ли там быть длительные процедуры, под наведенными стволами? Когда он посещал эти немецкие лагеря смерти, и делал там то же самое вопреки желанию комендантов лагерей, чинивших ему всяческие препоны – например, не предоставляли ему помещений для работы, и он вынужден был выдавать удостоверения под открытым небом, снегом или дождем – возможно ли было там въедливое установление личности, да и так ли важно, имел ли в действительности узник концлагеря, желающий спасти свою жизнь, родственников-шведов? А в случае, когда гестапо пыталось арестовывать уже получивших документы людей «по вновь открывшимся обстоятельствам» вроде обвинений в связи с макизарами, выдача чистых документов, куда можно было самому вписать любое придуманное имя, могла служить некоторой защитой. И даже если эти опасения о засылке немецкой агентуры были оправданными, разве не лучше освободить десять виновных, чем осудить одного невиноватого? А немецкие шпионы – если таковые и были, то единицы на тысячи спасаемых людей. И даже сегодня нет достоверных сведений о том, что хотя бы один разоблаченный нацистский шпион воспользовался Schutz-Pass.

Его пытались запугать, ему угрожали, что он станет жертвой «несчастного случая» или нападения неопознанных бандитов – СС и гестапо не слишком уважали статус нейтральных государств и их представителей – а он лишь смеялся: «Чему быть, того не миновать» и «Бог меня защитит». И судьба действительно хранила его, почти целый год. А затем вынесла свой приговор. Слишком тяжел был крест, который он взялся нести, и этот жертвенный путь надо было пройти до конца.

Его видели в последний раз вблизи Страсбурга направляющимся навстречу наступающим русским войскам. О дальнейшей судьбе его и сопровождавших его сотрудников шведской миссии не известно ничего. Русские отрицают, что имеют к его исчезновению какое-то отношение, не удалось ничего установить после изучения немецких архивов и опроса свидетелей – возможно, что виной всему были действительно неопознанные бандиты или неизбежная на войне случайность. До сих пор его официально нет ни среди мертвых, ни среди живых.

Рауль Валленберг, гуманист, либерал, один из очень немногих иностранцев, которому, по представлению Конгресса США, присвоено звание почетного гражданина Соединенных Штатов. Посмерно награжденный высшей американской наградой, Золотой медалью Конгресса США. Ему поставлены памятники в Нью-Йорке, Лондоне, Стокгольме. Но наверное, высшей наградой ему было имя «Мессия» из уст сотен тысяч спасенных им людей[70].

Густав Пятый, король Швеции.

Октябрьский кризис 1943 года.

Глава из мемуаров, изданных в 1950 году (альт-история)

Я всегда видел свой долг человека и монарха в одном. Провести корабль, имя которому Швеция, через все бури, мимо рифов, в тихую гавань.

Волею Божьей и благодаря разумной политике, Швеция не была вовлечена ни в одну из ужасных войн, опустошивших Европу. Наш народ не испытал бедствий и тягот, и я вижу в этом и свою заслугу. Оттого моя совесть чиста, и я не боюсь предстать перед Отцом нашим, когда придет мой срок!

Один лишь раз всё висело на волоске. Казалось, военная гроза обрушится на нашу страну, и не будет спасения. Сейчас я с ужасом вспоминаю предвоенный пацифизм, что нейтральной стране не нужна сильная армия и флот, какие дебаты в парламенте вызвало предложенное мной увеличение военного бюджета! Однако расходы на армию в 1941 году превысили таковые за 1936 год в десять с лишним раз, со 148 до 1846 миллионов крон, и этого оказалось мало! Мало, потому что когда угроза вторжения стала реальной, оказалось, что наша армия слаба, малочисленна, плохо и обучена и вооружена, имеет явно недостаточное количество техники, уступающей современным германским или русским образцам! А что было бы с нами, не увеличь мы расходы на оборону – нас проглотили бы, не заметив, как Данию в сороковом? И по воле бесноватого фюрера шведы умирали бы под Петербургом, на «исконно шведских землях», как несчастные датчане в Эстляндии?

Швеция никогда не была искренним союзником Гитлера. Любезности в его сторону, даже такие, как мое поздравление «по поводу побед германского оружия» осенью 1941-го были не более чем актом вежливости в высших государственных интересах – ведь Швеция, не обеспечивая себя продовольствием, вынуждена была экспортировать недостающее из стран, захваченных Германией, которая была крупнейшим шведским торговым партнером! Именно эти объяснения были даны мной русскому послу, госпоже Коллонтай. В сентябре 1943-го, вручая русскую ноту, она вернула мне мои слова, заявив, что государственные интересы СССР больше не могут мириться с тем, что Швеция поставляет Еврорейху стратегические товары, используемые в войне против СССР.

Россия снова сумела удивить мир. Меньше года назад германские войска (тогда еще не Еврорейха) стояли на Волге, и казалось, война вот-вот будет завершена. Но русские сумели нанести врагу страшный удар, еще более сильный, чем тот, которому подверглась армия Наполеона; и даже мобилизация под германские знамена всей Европы совершенно не помогла Гитлеру, вся территория России была очищена от немецких захватчиков, русские армии вступили в Польшу, Румынию, Болгарию и Финляндию. И Швеция вдруг оказалась на линии, разделяющей враждующие стороны. Тогда оказалась, что они обе имеют претензии к нам!

Очень трудно сохранить нейтралитет в большой войне. Когда воюют все, за малым исключением, сильнейшая сторона обычно понимает нейтралитет, как строгое соблюдение такового к противнику и полную свободу – к самой себе. И 1943 год показал, что происходит, когда в войне меняется сильнейшая сторона, Рейх еще считал себя ею, СССР уже ощутил себя таковой – и они оба, одновременно, предъявляли требования к Швеции, как раз тогда оказавшейся географически между ними!

Разумным выходом казалось обратиться к посредничеству третьей силы. США и Англия формально были союзниками СССР, но очевидно было, что этот союз не более чем временный, «брак по расчету». Усиление русских, как и Германии, не входило в англо-американские интересы, – а оттого можно было ждать от западных союзников, что они сумеют и силой защитить Швецию от вторжения Еврорейха, и убедить русских отказаться от своих претензий. Как и следовало ожидать, соглашение было легко достигнуто, трудность была лишь в том, что Швеция имела границу лишь с территориями, контролируемыми СССР и Еврорейхом, но не англо-американскими.

Так было принято решение взять Нарвик, о котором еще шестого октября был уведомлен шведский Генеральный штаб. Обстановка была чрезвычайно тревожной, в Гетеборге и других городах южной Швеции была паника, население бежало на север, боясь ударов люфтваффе и вторжения легионов СС, разрушивших Варшаву. Нападения с севера и с юга ждали каждодневно, считая последние часы мира. В страшном напряжении прошли две недели, и известие о десанте в Нарвик, поступившее в Стокгольм утром пятнадцатого октября, было воспринято с величайшей радостью. При таких огромных силах, выделенных для десанта, нам казалось, вопрос стоял не «сумеют ли», а «как быстро» английские и американские войска одержат победу. Как известно, Дания в 1940 году была захвачена немцами за пару часов. Силы западных союзников, брошенные на Нарвик, многократно превосходили те, которые немцы выделили для захвата Дании, а обороняющие этот город германские войска уступали по численности датской армии сорокового года! Но происходило что-то непонятное, мы даже сначала не верили радиосообщениям, от союзников же не было ни подтверждения, ни опровержения. Недоумение было развеяно лишь днем шестнадцатого октября, когда английский военный представитель официально передал нам просьбу атаковать Нарвик, поскольку иначе британские войска не могут продвинуться, также он признал, что союзный флот понес большие потери.

Это была катастрофа, потрясение основ! Вместо того чтобы прийти и спасти Швецию, союзники сами требовали шведской помощи! Конечно, мы знали, что Англия сейчас переживает не самые лучшие времена, она потерпела несколько досадных поражений. Но такое подтверждение английского военного бессилия – просто не было слов, чтобы выразить наше разочарование и ужас.

Уже с пятнадцатого октября в Балтийском море начались инциденты с нашими кораблями и самолетами, подвергавшимися атаке германских сил. Война стояла на пороге, я срочно отправил в Берлин миссию Бернадота, в надежде договориться миром. Шестнадцатого октября, сразу после встречи с английским представителем, я имел беседу с госпожой Коллонтай, которая заявила, что СССР готов оказать Швеции военную помощь против немецко-фашистской агрессии. Она знала каким-то образом о нашем посольстве в Германию. И на мои возражения, что стоит подождать результатов, ответила, что 22 июня 1941 – лучшее доказательство, как Рейх соблюдает договоры. И сказала в завершение: «Решайте быстрее, ваше величество, пока не началось!»

Русские не вторгались – они просили нашего дозволения. В отличие от всё более наглых угроз из Берлина. Они вошли в Финляндию, но не вмешивались во внутриполитические дела, не устанавливали там коммунизм и, конечно, не убивали, не жгли, не бросали в концлагеря – что уже обещал нам Гитлер, если мы не согласимся. А военная репутация русских на тот момент была высочайшей, они были единственной силой в Европе, идущей от победы к победе. Потому мое решение было оправданным и очевидным. Я принял русское предложение.

Русские знали всё – и о нашем секретном соглашении с англичанами тоже. Причем, судя по некоторым подробностям, это была не заслуга русской разведки, а сами британцы сдали нас, как разменную монету, в какой-то политической игре. Что также повысило мое уважение к русским, как к партнерам, в сравнении с англичанами. Они нас не попрекали, но потребовали себе таких же условий в отношении обеспечения транспортом, размещения и снабжения войск. Это казалось вполне справедливым.

Также хочу отметить, что весьма мало общего с реальностью имеет распространенная газетная версия, что уже после госпожи Коллонтай американский посол, не зная о той нашей беседе, требовал от меня обратиться к русским, соглашаться на все их условия, только чтобы они успели «выбить проклятых гуннов из Нарвика и спасти кого-то из американских парней, пока немцы их не перебили». Такие выражения совершенно не могут употребляться в дипломатическом протоколе. И посол никак не может «требовать» что-то у короля суверенной страны.

Я ни в коей мере не являюсь сторонником коммунизма. Но эти события показали, что первенство в этой войне перешло к русским, и что именно они являются сильнейшей стороной, с чьими требованиями надлежит считаться. Из Германии продолжали раздаваться угрозы, но больше ничего не происходило – более того, после всех этих демаршей, прибытие в Стокгольм немецких представителей на второй тур шведско-германских переговоров выглядело как явная слабость. На севере русские успешно штурмовали Нарвик. Англия и США также прислали свои делегации, что характерно, на русском самолете с русской территории. Даже эта деталь показывает, кто диктовал правила игры.

Назвать события, происходящие в последнюю неделю октября 1943 года, «Стокгольмской конференцией» будет всё же отклонением от истины, так как ее участники никогда не собирались за одним столом. Имели место лишь взаимосвязанные двухсторонние переговоры Швеции с Германией, СССР, США и Британией. По-видимому, последние три стороны также поддерживали между собой двух– и трехсторонние контакты – однако ни разу немцы не встречались с представителями воюющих против Рейха держав. Содержание переговоров, по некоторым политическим причинам, не может быть пока оглашено, но могу заверить, там обсуждались вопросы, касающиеся исключительно Швеции. И если немецкий тон поначалу был весьма резок, то очень скоро, по завершении боев в Нарвике и высвобождении там значительных сил русских войск, Германия готова была согласиться на статус-кво, то есть к сохранению нашего нейтралитета. Это неожиданно послужило поводом для изменения позиции Британии, в этом вопросе решительно поддержавшей немцев против русских – которые настаивали на размещении в Швеции, в том числе южной, достаточного контингента советских войск, «для предотвращения нацистской агрессии». Англия же и США ранее с этим соглашались, но требовали включения и своих сухопутных сил, и ВВС. Что не совсем устраивало нас, так как тогда Швеция не могла оставаться нейтральной, принимая на своей территории базы одной из воюющих сторон – очевидно было, что англо-американская авиация с этих баз станет наносить бомбовые удары по Германии, ответом на которые станут бомбардировки шведских городов силами люфтваффе. Потому, при официальном заявлении немецкой стороны, что «Германия не имеет претензий к Шведскому королевству и не применит против него силу», и британском заявлении, что тогда и иностранные войска на территории Швеции не нужны, все стороны дипломатически выступили против СССР фактически единым фронтом. Результатом был Договор, заключенный первого ноября 1943, предусматривавший:

– СССР оставляет за собой право ввести в Швецию свои войска в случае агрессии иностранной державы против Шведского королевства;

– СССР имеет право воинского транзита по шведской территории в Нарвик, для обеспечения которого в порту Лулео и узловых железнодорожных станциях этого направления создаются советские военные комендатуры и размещается ограниченный воинский контингент;

– СССР заключает со Швецией торгово-кредитное соглашение.

«Стокгольмская конференция» – хотя, повторяю, она, строго говоря, не была таковой – имела для Швеции еще одно важное значение. Был создан прецедент переговоров, пусть опосредованно, воюющих держав, для решения спорного вопроса, на территории старейшего в Европе нейтрального государства. Что самым непосредственным образом повлияло на выбор места штаб-квартиры создаваемой Организации Объединенных Наций в 1948 году.

Капитан Юрий Смоленцев «Брюс»

Вы когда-нибудь Терминатора вживую видели? Так полюбуйтесь!

За одним плечом ефрейтора Булыгина разобранная надвое крупнокалиберная снайперка в чехле, один лишь ствол длиной, как вся мосинская винтовка, в сборе весит килограммов двадцать – по сути, это противотанковое ружье с оптикой, калибра четырнадцать и пять. Или уже нового образца, облегченное, на двенадцать и семь? В чехле не видно. И прицел к такой фузее, отдельно упакованный, не меньше килограмма весит.

За другим плечом – винтовка СВД, обычного калибра. Конструкции того самого Евгения Драгунова, очень похожа на саму себя из иного времени, различие лишь в мелочах. Поступают такие в войска с августа, пока лучшим снайперам, взамен мосинок и «светок» – меткость, как у первых, скорострельность, как у вторых.

Спереди автомат АК-42. С дульным компенсатором, как было уже на АК-74, или «сотой» серии. «Калашей» в армии всё больше, и уже не только у морпехов, «бронегрызов» и гвардейской пехоты, сплошь и рядом можно видеть их и у обычных солдат. И если в нашей истории были взвод автоматчиков с ППШ в роте (у прочих винтовки), рота в батальоне, батальон в бригаде – то здесь, поскольку избавляться стараются именно от трехлинеек, привета с японской войны, бывает, что в роте у первого взвода АК, у второго ППШ и ППС, третий остается с винтарями. А зовут АКшников, чтобы не путать с автоматчиками, отчего-то «дальнобойщики». Причем у них может быть не только АК, симоновский карабин тоже выпускается, правда, его чаще можно встретить не у пехоты, а у артиллеристов и связистов. И что бросается в глаза, у здешнего СКС магазин отъемный и горловина унифицирована с АК, так что ставь хоть десять патронов, хоть тридцать, или удлиненный пулеметный на сорок – издали здесь АК от СКС не сразу отличишь. А вот пулемет РПК, тот же автомат, лишь с сошками и удлиненным стволом, отчего-то популярностью не пользуется, обычно же фронтовики всеми правдами и неправдами стараются на отделение ПК добыть, единый, «универсал». И висит автомат у Булыгина по-неуставному, что сразу выдает в нем бывалого фронтовика.

В уставе для носки оружия прописаны три положения – на плече, за спину, на груди. Всё нормально, но для случая, когда надо мгновенно изготовить оружие к бою – столкнулись нос к носу в «зеленке», и тут доли секунды решают, кто раньше – больше подходит другое. Например «по-охотничьему» – на левом плече, стволом вверх, и не за спиной, а впереди – кажется нелепым, зато в боевое положение приводится на счет «раз», попробуйте сами! Или как сейчас у Булыгина – на шее, но ремень отпускается максимально, и болтается автомат на уровне пояса, магазином вверх. К бою приводится так же быстро, даже если надо входить в рукопашку, удобно ухватывается в одно короткое движение – бей прикладом, коли штыком, и очередь по тем, кто дальше впереди. Есть еще третье, «кпэпэшное» положение, но это с АК не пройдет, тут или «ксюха» нужна, или как здесь с ППС приспособились – когда от передней антабки ремень отстегивается совсем и завязывается петлей, так что автомат висит на правом боку под мышкой, стволом вниз. При проверке документов очень помогает стать левым боком к проверяемому и ксиву брать тоже левой, правая уже на автомате; и если враждебные действия, очень удобно левой ногой напавшего отшвырнуть, одновременно обеими руками оружие к бою, и очередь веером, если врагов несколько – я своих «курсантов» уже здесь именно так учил.

А еще у Булыгина на поясе подсумки, тяжеленные даже на вид. И саперная лопатка, и нож – интересно, что не пошли здесь к АК штык-ножи, умельцы умудряются мосинские граненые приспосабливать, считая гораздо более убойными, а нож у каждого уважающего себя спецназера должен быть собственный, сделанный под свою руку.

И в завершение, за спиной огромнейший станковый рюкзак, тоже привет из двадцать первого века, и это ведь тоже мы привнесли, вместе с разгрузочными жилетами. Рюкзак на рамной основе на фронте пошел на «ура», и груз больше влезает, и легче нести, и по земле, а особенно по снегу, можно тянуть или толкать, как салазки, и основу как носилки использовать, если ранят. В казенное снаряжение по уставу пока не входит – но если «делается для осназа, по спецзаказу», то и прочие умельцы стали клепать такое из подручных средств.

Весит всё это в сумме, наверное, килограммов сто. Ну, может, восемьдесят. Но поскольку в Булыгине росту два десять, и габариты такие, что киношный Терминатор удавится от зависти, то внешне груз не кажется неподъемным – даже наш «Шварц», в миру младлей Ведерников, ростом чуть пониже и в плечах поуже. А спутник Булыгина, старшина Пилютин Петр Егорыч, выглядит вовсе невзрачно: щупловатый мужичок лет под сорок, только для немцев он намного опаснее – легенда и лучший снайпер Ленфронта, Герой Советского Союза, с личным счетом в полтысячи фрицевских голов, но трудно ему «фузею» таскать, на то ему Пров Булыгин в помощники и даден. Ну и конечно, в боевые выходы столько с собой не берут, это сейчас, поскольку они вроде как прикомандированные, «всё свое ношу с собой» – все тылы и банально пожрать, поскольку опыт показывает, лишним никогда не будет, и еще куча весьма специфического инвентаря, сделанного лично под себя, которым обрастает бывалый спецназер. И дотащить сейчас надо всего лишь от расположения до машины.

– Ну ты даешь, Булыга, солдат бы попросил! Тут вдвоем надо браться, а то и вчетвером.

– Нет, старшой, боязно! Там же оптика, дальномер и оба прицела. Вдруг уронят, ударят – страшно.

Я с этой парой вместе на фрицев охотился этой зимой в лесах Ленобласти – станция Мга, Новолисино, Семрино. Тогда я еще старлеем был, вот Пров и обращается ко мне, как привык. Хотя вне строя может просто по имени, дано ему и такое право, ну не произносится у местных «Брюс». После нас раскидало, и вот, снова встретились. И совсем не случайно, а для особого задания – но расскажу по порядку.

Нас сюда, на Карельский фронт, спешно выдернули из-под Варшавы, только в самолете и удалось поспать. Выгрузили на каком-то полевом аэродроме, в северной Финляндии, и не немцы впереди, а шведы, граница рядом. И пока с ними мир – но не надо быть шпионом, чтобы сообразить, наши собираются наступать: в каждом лесочке войска стоят, и указатели повсюду: «Хозяйство такого-то», – и дороги гусеницами и колесами изъезжены вдрызг. И еще новые части прибывают. Уже ясно, что всё это неспроста – а как замполита на политинформации послушали, сомнений и вовсе не осталось.

Шведы, оказывается, это те же фашисты: еще со времен Александра Невского мечтали присвоить исконно русские земли и обратить славян в рабов. Они подло захватили территорию, где теперь стоит Ленинград, тем самым не давая развиваться Русскому государству, – как верно заметил Карл Маркс, выход к морю был для России жизненной необходимостью. Петр Первый восстановил справедливость, но шведы не унялись, и еще после трижды нападали на нас, пытаясь вернуть земли, и каждый раз выходило после, что граница отодвигалась на запад: сначала Выборг, затем вся Финляндия, тогда лишь до их короля дошло, что еще пара таких войн, и Стокгольм переименуется в русскую Стекольну – и он объявил, что Швеция никогда больше ни с кем воевать не будет, вечный нейтралитет! Но они и без войны поставляют Гитлеру оружие, станки, высококачественную сталь. А их какой-то там «ученый» Свен Гедин заявил во всеуслышание, что совершил научное открытие, что славяне – это как раз недостающее звено в дарвиновской цепи между обезьяной и человеком, ну а вершина – это, конечно, истинные арийцы германской расы. И терпели мы это, когда гитлеровцы стояли у стен Ленинграда, – но теперь наше терпение кончилось!

Обычная накачка личного состава перед делом, как, наверное, и лет пятьсот назад было: «Короче, вера их не та, а значит, бей их, за Христа!» Ну, нас обрабатывать не надо, если решил товарищ Сталин, что быть там социализму – значит, так и будет, «принимай нас, прекрасная Швеция, в ожерелье прозрачных озер». Кто мы такие, чтобы волю Вождя обсуждать?

А не выйдет, как тогда с «Суоми-красавицей»? Не, должно – год ведь уже не сороковой! Уж если мы сейчас финнов нагнули, новая граница по Сайме проходит. И войска к местности привычные, присмотрелся только – знакомые лица, поспрашивал, так Гвардейская Печенгская здесь, та самая дивизия, что год назад брала Петсамо и Киркенес, после на Ленфронте была, а теперь из-под Лиепаи снова сюда! И для леса у нас свои егеря есть, хотя официально не называют их так, отдельные штурмбатальоны, обученные тактике малых групп в лесисто-болотистой местности. Так что попробую с Петром Егорычем посостязаться, у кого счет будет больше к концу войны. Хотя шведов в общий список считать или отдельно?

– Ну а как же иначе? – отвечает Петр Егорыч. – Под Ленинградом кого только против нас не было! Немцы, испанцы, датчане, поляки, французы, голландцы, бельгийцы – всю Европу против нас Гитлер поднял, как увидел, что одному не потянуть! Ну а мы и всех их вместе бьем – любой, кто на нашу земле с оружием пришел, тот враг, фашист, и точка. А по национальностям их пусть черти в аду сортируют, если им охота.

Но всё ж интересно, мы-то здесь зачем, подводный спецназ? Не только «варшавская» группа – северодвинцы тоже, почти в полном составе. В шведские военно-морские базы тайком наведаться – так это проще было бы с Балтфлота работать, а не с суши…

В общем, сидим, заводимся и ждем, когда будет приказ вперед на Стокгольм. И тут Совинформбюро сообщает, что союзники высадились в Нарвике, но были немцами отбиты, с тяжелейшими потерями. Что характерно, политработники сразу тон сменили: «Как шведы Гитлеру жо… ни лизали, он всё равно не оценил, потому что фашист проклятый и только смотрит, кого бы завоевать. С нами у него обломилось, союзники за морем, одни шведы и остаются». И что есть уже такой план «Песец» (вот юмористы, так назвать!), так что, если мы не хотим снова получить фронт у Мурманска и Ленинграда, когда немцы проглотят Швецию и Финляндию, то должны встретить фрицев на чужой территории, ну как освободительный поход тридцать девятого года. А если шведы не оценят, что мы их спасаем – так тем хуже для них!

– Глянь, а рожи у шведских погранцов, словно лимонов наелись! И у полицаев тоже! За версту видать, что нам не рады – но деться некуда.

– Так, старшой, Маяковский же писал, что они нас, советских, на дух не переносят. Классовый антагонизм…

– Верно мыслишь, Булыга – антагонизм. Никогда мы, русские, для Европы своими не будем – всегда они, культурные, будут видеть в нас немытых азиатов. А наши земли считать бесхозными, и как появится в их Европах очередной великий завоеватель, так непременно полезет за нашим «жизненным пространством». И свои разборки побоку – вон, Наполеон их всех согнул и потоптал, а они утерлись и с ним вместе на нас пошли. И Гитлер так же, всех придавил и ограбил, а они в его армию, завоевывать поместья на востоке с русскими рабами.

– Так что, старшой, нам теперь все время к войне готовиться?

– Булыга, а ты слышал такие слова: «Россия к войне всегда оказывалась не готовой»? А теперь подумай, ведь смысл у этого есть и обратный. Что когда мы к войне были готовы, никогда не находилось дураков и самоубийц, на нас нападать! Вот и ответ тебе, хочешь мира – готовься…

– Сытые, гады. На нас смотрят, как на зверей в зоосаду. Затемнения нет, даже окна не заклеивают, а сколько молодых парней на улице, и в штатском – даже непривычно видеть такое. Мы воевали, а они обжирались?

– Зато ты на танке, а они перед танком, а если мы захотим, будут под танком – есть разница? Ты знаешь, что один наш Ленфронт гораздо сильнее, чем вся их армия? Потому что у них перед войной было: «Армия сегодня – это анахронизм, гораздо эффективнее встраиваться в мировую систему обеспечения безопасности», – а если попросту, договориться, чтобы нас не трогали, и все? Вот только таким, как Гитлер, на все договоры плевать, и как до шведов дошло, что их сейчас захватывать будут, они лучшего не придумали, как нас попросить защитить, поскольку сами не могут. Так что ты им не завидуй – ты зато в такой стране будешь жить, после этой войны, что никто не посмеет на нее не то что напасть, но даже подумать об этом! А за такое и драться не грех.

«Армия – это анахронизм, и давайте больше полагаться на пакты, чем на штыки», – такая политика действительно была, как нам рассказывали, в Норвегии, Дании, Швеции в тридцатых[71]. Но не могу же я сказать Булыгину, что похожие слова я сам слышал из телеящика от какого-то вонидзе! Так в Норвегии Квислинг, который изрекал такое, жалование в Берлине получал – ну, а наши «телеведущие» и обозреватели… выводы делайте сами! Нет, за что уважаю сталинский СССР, здесь кто-нибудь скажи такое, его бы, как Даниила Хармса, даже не в лагерь, а в психушку!

Мирно проследовав колонной до ближайшей станции в сопровождении шведской полиции в голове, указывающей нам путь, мы погрузились в уже ожидающие нас поезда – в Швеции колея европейская, в отличие от русской в Финляндии. Причем нашу сводную группу – два батальона егерей («лесники» 19-й отдельной бригады Ленфронта), штурмовой батальон одного из полков Печенгской дивизии, роту танков, связистов, еще кого-то и наш флотский спецназ со снаряжением – отправили первыми эшелонами. И повезли не на юг, а на северо-запад – сколько я помню карту, на Нарвик, или еще куда-то к норвежской границе – значит, шведы отменяются, все-таки с немцами будем воевать?

Перед самой отправкой появился Гаврилов, ввел в курс дела. Задание особое, как раз по нашей специальности, ну а егеря на подхвате, чтобы нам выйти на исходные. Карта, состав сил противника, наша связь и взаимодействие с остальными частями. Настоятельно рекомендовал нам в драку до времени не лезть, «а впрочем, в автономке всякое бывает, да и знаю, не удержитесь вы – потому и прорезервировал группу». В принципе, там и двух человек хватило бы – доплыть и мину прилепить. Но плыть придется километров тридцать, была бы «Сирена», никаких вопросов, но ее на руках по горам не протащить. Так что придется первую часть водного пути на «зодиаках» – впрочем, есть надежда плавсредство добыть на месте, как было когда-то в самом первом нашем выходе здесь на аэродром Хембуктен.

В вагоне удалось чуток вздремнуть. Пейзаж по пути был ничего интересного: сосны, камни и песок – как наша Карелия. Место, где мы вступили в бой, называлось Бьернфьельд. Городок уже на норвежской стороне, в километре от границы и расположен очень удобно, через него обе дороги на Нарвик идут, и грунтовая, и железка. Причем нас, то есть первый эшелон, выгрузили на каком-то полустанке еще на этой стороне, и майор из разведки сообщил нам, довольно подробно, про охрану границы немцами – система их постов и патрулей, тропы на ту сторону. А около майора засветились какие-то местные, на контрабандистов похожие – штирлицы наши, что ли, или и в самом деле контрабасы? Если прямо было сказано, что немцы больше смотрят за теми, кто из Норвегии бежит, а туда с товаром – так вроде сквозь пальцы?

Нам же надо было всего лишь, пока не началось, скрытно туда пройти, оборвать телефон и следить, чтобы никто не убежал. «А коменданта вам притащить не надо?» – «Нет, – отвечают, – куда он денется, и времени мало, работаем наверняка». По сравнению с тем, что было под Петсамо, тьфу – немцы тут непуганые, партизан здесь не бывало, ну а мы, кто из будущего, всё ж и подготовку имеем, и этот, северный театр, нам отлично знаком, к местности привычны. Пути подрывать не стали, просто поставили «башмак» (партизанское изобретение – крепится к рельсине, поезд или дрезина наедет, колесо поднимет – и под откос), в нескольких местах перерезали провода, а дальше лишь сидели на холмике, откуда лучше видно, и смотрели за представлением. Петр Егорыч поработал и тут, для его «фузеи» всё как на ладони; я не стрелял ни разу. Гарнизон там был – неполная рота каких-то тыловых. Против штурмового батальона, усиленного танками, это даже не смешно.

Горы вокруг. Не Альпы, больше на Урал похожие – пологие, поросшие хвойным лесом, максимальная отметка тут тысяча четыреста с чем-то. В десятке километров в западу начинается Ромбакен-фиорд, идущий с запада на восток, крайний аппендикс Уфут-фиорда. К нему по проходам в низинах меж гор ведут две дороги, «железка» и грунтовая – первая, изгибаясь к югу буквой «зю», сначала от Бьернфьелда на юг, до станции и поселка Каттерат, затем поворачивает строго на запад, и идет по южному берегу Ромбакен-фиорда через Ромбак, Стреуменес и на Нарвик. Путь кратчайший, но очень поганый, там за Ромбаком тоннель, а перед ним и после – мосты через речки в ущельях. Речки эти впадают в фиорд; и дальше как по коридору – справа море, слева горы, Нарвик в конце этой узкой прибрежной полоски и лежит. Грунтовка же от нас идет выгнутым на север полумесяцем, сперва на северо-запад, но всё забирая влево, через перевал, и после уже на юго-запад, выходит на северный берег Ромбакен-фиорда, а он там шириной километра два. К западу же от Нарвика карта отдаленно напоминает Севастополь: если Ромбакен-фиорд – это аналог Северной бухты, то сразу за городом от него на юг отходит Бейс-фиорд в роли бухты Южной, а за ним еще ряд фиордов, как севастопольские бухты Казачья, Камышовая, Стрелецкая. К северу же треугольный полуостров, вот только за его внешней границей, где в Севастополе Учкуевка, там не открытое море, а Херьянгс-фиорд, за ним еще один большой полуостров, а дальше целый лабиринт островов, Лофотены, тянущиеся на запад почти на двести километров, на ближнем и самом большом острове Хине – порт и поселок Харстад и крепость Тродернес с шестнадцатидюймовой батареей.

Ну а южнее железки горы. И нам сейчас туда.

Через несколько часов в Бьернфьельд должны прибыть эшелоны Печенгской дивизии (и вроде еще одна должна идти следом). Была надежда ворваться в Нарвик с ходу, ведь хреново будет фрицам, ну не одним же нам Таллин и Севастополь с суши оборонять – все укрепления Нарвика смотрели в море, причем на острова союзники успели высадить десант, увязший там в крови, но и немцы не могли оттуда перебросить свои батальоны, в самом же Нарвике осталось мало полевых войск, больше тыловые и склады, здесь же еще несколько дней назад считалась безопасной шведская граница, местность хоть и пригодная для обороны, как я сказал, но серьезных укреплений тут не строили. Захватить перевал на севере и тоннель у Ромбака – и Нарвик немцы уже не удержат!

Наши отлично это понимали, уже через час после выгрузки к перевалу рванул по дороге передовой отряд, рота Т-54 с пехотой на броне – и перевал был взят, нам после рассказали, что уже за ним наша колонна лоб в лоб столкнулась с немецкой. Так как у фрицев брони не было, вышла бойня в ущелье, батальон егерей был расстрелян и раздавлен. К вечеру наши вышли на северный берег Ромбакен-фиорда и, выдвинув артиллерию, начали бить по Нарвику и немецким позициям у Ромбакенского тоннеля.

А мы, пройдя через горы, взяли Каттерат. И это было легко, немцев там было не больше полуроты, и тоже какие-то тыловые – но дальше, как и следовало ждать, застряли перед Ромбаком. С северного берега фиорда во фланг немцам стреляли уже и минометы, эшелоны разгружались уже и в Каттерате – внезапности не получилось, сражение приобретало «правильный» вид. Но нас там уже не было – спецназ не ставят в пехотную цепь.

Мы уходили в горы, а шум боя доносился у нас из-за спины. Мы шли на юг, по ущелью, в котором текла речка, та самая, что впадала в фиорд у Ромбака. Ошибается тот, кто считает, что самое частое на войне – это бой. Для пехоты – копать, для спецназа – идти. И обычно по пересеченной местности, нагруженными как лошади – все тылы на себе. Но сейчас – случай особый. До Бейс-фиорда здесь через горы километров восемь по прямой, и двенадцать с поворотами. И путь лежит сначала вдоль этой речки, носящей имя Раселва, затем водораздел – и уже другая речка, в соседний фиорд, куда нам и надо. Но вот на месте немцев, я бы обязательно послал егерей на этот водораздел. И чтобы разобраться с этим, мы идем, быстро и почти налегке. Я, Валька, Андрей, Влад, двое «пираний» из местных, Мазур с Куницыным, снайперская пара, Пилютин с Булыгиным, и отделение разведчиков Гвардейской Печенгской во главе с еще одним знакомым по сорок второму году, старшиной Бородулиным. А за нами выдвигаются главные силы – усиленная рота и еще восемь «пираний». Объявленный всем приказ – занять поселок, одноименный с фиордом. На самом деле, о чем знает лишь командир роты и мы, задача – довести нас до воды в сохранности и, если потребуется, встретить после. Но они с грузом, тащат помимо пулеметов и минометов еще запечатанные секретные тюки – наше водолазное снаряжение. И потому сильно отстают – мы намного быстрее.

Погода мерзейшая: серое небо, промозгло и сыро, холодный и мокрый ветер в морду – что хорошо, если впереди засада, звук относит от нее к нам. И, слава богу, не зима, внизу снега и льда нет, идти легко, и следов не оставляем. Не доходя до водораздела где-то с километр, на склоны уходят «группы прикрытия», в левой я, Мазур, Валька и Куницын, в правой – Андрей, Влад и Пилютин с Булыгой. Наверху уже бело, двигаемся вперед очень медленно и осторожно, держим связь по портативным рациям-гарнитурам – а последние триста метров идем перекатами, один – двое перемещаются до уже намеченного укрытия, все остальные страхуют, высматривая любое подозрительное шевеление.

Муторно? Но на войне есть правило: «Поспешай медленно». Если немцы всё же успели занять перевал – высота всего-то полсотни метров над дном ущелья – выскочив на них походным порядком, гарантированно получим нескольких «двухсотых» и «трехсотых», да и остальных прижмут огнем – как мы когда-то разыграли у Лаксэльва с немецкими егерями из «Эдельвейса». Спешка была, когда мы сразу же, не теряя времени, выскочили на маршрут – ну не должны были немцы так быстро выставить заставу! Бейс-фиорд – это тупик, аппендикс, отходящий от Уфут-фиорда на юг, нет там ни военных объектов, ни проезжих сухопутных дорог на Нарвик – не до того должно быть коменданту, когда русские у ворот! И, по последним данным, немецкого гарнизона в поселке нет – за ненадобностью, нечего там охранять, позиция ну совершенно не стратегическая!

Если не считать того, что с берега Бейс-фиорда открывается дорога в Нарвик по воде. Вот только протащить плавсредства через горы – это из области фантастики, а на реквизированном у рыбаков значительный десант не высадить – да и не пройдет десант, там на карте, не доходя до Нарвика, значится немецкая береговая батарея. Так нам шум не нужен – тихо проскочим, дело сделаем и так же тихо уйдем.

Но всё же, по закону подлости, случайный патруль с рацией оказаться в Бейс-фиорде может. И если герр комендант крепости Нарвик окажется очень дотошным, то не забудет передать приказ, выставить заставу на перевале, хоть отделение с пулеметом, в ожидании, пока подойдут специально посланные войска. Тут пары взводов с минометами будет достаточно, если окопаются, оборудуют позицию, то хрен их отсюда выбьешь без серьезной артподготовки! А стрелять придется издали, вслепую – по ущелью техника и пушки не пройдут. И погода такая, что на авиацию не сильно надеялся бы – низкие серые тучи едва не цепляются за вершины гор!

Но чисто. Противника не видно. Если совсем уж паранойя, то можно предположить особо хитрую засаду, лежат сейчас высоко на склонах снайперы-егеря, замаскировавшись камнями, и положат нас всех, когда втянемся на перевал. Но для того надо предположить, что немцы знали про операцию и конкретно про нас, причем начали реагировать заранее. Во что верится с большим трудом! И уж в искусстве маскировки эти спецы должны быть как минимум не ниже нас! С чем мы также пока не встречались.

Так что даю по радио сигнал Бородулину. И вижу, как наши идут по ущелью – впереди дозорная пара, готовая немедленно залечь, за ней восемь остальных. Дозорные поднимаются на перевал, через минуту один, стоя в полный рост, дает отмашку остальным – чисто!

Всё. Перевал наш, десяток разведчиков Бородулина занял позиции, у них два ПК и «калаши» у всех. И мы наверху – теперь можно продвинуться еще вперед. Чтобы, когда немцы придут, оказаться у них с фланга и тыла. И нашим не будем мешать, находясь гораздо выше сектора их огня. Восемь снайперок, в том числе одна «фузея», три СВД и четыре «винтореза», при защищенной радиосвязи между снайперскими позициями (распределение целей!) – это очень серьезно!

Радио от наших – уже вышли из Каттерата. Идут медленнее – груз у них! – но часа через три будут. Вот будет юмор, если в поселке мы застанем лишь безоружных норвежцев! Говорят, что дуракам везет – но исключительно оттого, что дурак, идя напролом, экономит время и силы, которые умный тратит на подготовку. И потому везение это – лишь до случая, когда нарвешься на действительную опасность. А что такое случится за длинную войну, вероятность весьма велика. Так что лучше перестраховаться на ровном месте – особенно когда время позволяет. Холодно, черт!

Вот отчего тут, Бородулин мне рассказал, генералы так ополчились на «поджопники»? Очень удобно – вроде фартука с завязками на поясе, сдвинуть можно хоть вперед, хоть назад, делается из чего-то теплого или непромокаемого, на земле сидеть или лежать гораздо приятнее, особенно осенью или зимой. «Боец должен стойко переносить тяготы и лишения», – а в госпиталь лишний раз, или детей после заводить – это как? И когда назад повернут, в ногах совсем не путается, хотя вид тогда, конечно, у бегущих в атаку… что начальству и не нравится! Ладно, на фронте опытные солдаты уже знают, что достаточно лишь неуставное снаряжение при начальстве не светить, ну, а как война закончится и опыт фронтовой забудут? А ведь по идее, когда тканые броники делать научатся, что мешает и «фартуки» шить из кевлара – как защиту на ноги при переползании, от осколков? Мы, спецназ, да еще особого подчинения, привилегию имеем таскать то, что нам самим больше нравится – и то пару раз от начальственных мудаков отбиваться пришлось. На коврике лежать, конечно, приятнее, чем на снегу – мда, а еще из него и рамы от рюкзака-станкача очень хорошие носилки выходят, если тебя… Холодно, черт возьми! Но перетерпим – чтобы немцы, если заявятся, ложились в землю уже навек!

Чаю горячего, из термоса-фляги. И шоколад, не плитками, а кусками, для нас деланый – на морозе зубы можно сломать! И снова оптикой вдаль – уже через полтора часа наши должны подойти – и вперед! Что за движение впереди? Немцы! Пришли всё же. Но опоздали на три с половиной часа. А то бы нам пришлось их выбивать с перевала – и не факт, что без потерь!

Шестнадцать человек. Как в «Зорях тихих» – видел этот фильм в кинопередвижке, еще в Варшаве. Вышло не хуже, чем в нашем времени – только еще и про русбой вставить успели, как старшина Васков и Женя Комелькова лихо фрицев-разведчиков обрабатывают, и в самом конце старшина в избушке – там техника адаптирована для ножевого боя, но движения уж очень характерные: уйти с линии атаки, противником прикрыться от возможного выстрела, нож ему в печень, бросок ножа в того, кто с автоматом, еще одного фрица ногой, перекатом туда, МР схватить – в общем, получилось нечто больше похожее на прапора Волонтира из «Зоны особого внимания», как он четырех зеков уложил. Шестнадцать немцев – стандартное у них пехотное отделение, не десять человек, как у нас. Вот только против вас сейчас не старшина с пятью девчонками, так что вы, фрицы, очень крупно попали. Ну мы ж не звери, кого-то и живым возьмем – надо же допросить, откуда вы взялись и сколько еще вас в поселке осталось!

Судя по виду, не пехота, а егеря. Идут цепочкой, пара в дозоре, впереди остальных. Два пулемета, один в голове, второй у замыкающего. У одного фрица рация, из рюкзака штырь антенны торчит. А второй в основном строю, похоже, офицер! Итого, четыре приоритетных цели. Ну, а о дозорных Бородулин позаботится – на ближних подступах там место абсолютно голое, укрыться негде! Сообразят ли немцы, как мы, влезать на склон? Егеря всё же!

– Орел-один, – мой позывной, голос Влада, – четвертый в строю, снайпер, Пилютин взял. От нас работа трое. Концевой МГ наш.

Значит, решили пока «фузею» не светить? И правильно, от калибра четырнадцать-пять грохот такой, что в поселке услышат, тем более из ущелья, как по рупору. Тогда от них СВД и два «винтореза». От нас, а если пока не светиться и работать одними бесшумками? Уж больно местность подходящая – вот что бы я на месте фрицев сделал? Стреляют с фронта и слева, значит, надо подаваться туда, прижимаясь к скалам. И – перед нами, как на ладони! Ну еще чуть-чуть, ближе подойдите!

– Орел-два, от нас работа двое тихих. Орел-ноль, – а это Бородулину, – начинаешь, как только мы. Дозор твой.

Слышу ответ, готовы. Ой что будет, когда наши гарнитуры сдохнут? Но пока расклад наш, и взять всё по максимуму – святое дело.

Нет, всё ж сообразили. Дозор сворачивает с тропы и лезет по склону вверх. Но поздно уже – слишком близко подошли. В километре от цели вам надо было, и минимум две пары, по обоим сторонам. А теперь – последние секунды живете!

– Начали!

Одновременно жму на спуск – офицер у меня уже на перекрестье оптики сидит. Знаю, что Валька должен отработать по переднему пулеметчику. И тишина взрывается стрельбой с перевала. Егеря шустрые, сразу брызнули за камни, как тараканы! Наблюдаю тушки – офицер лежит, я не промахнулся; у пулемета двое, второй номер хотел погеройствовать и схватить МГ-42, но Валька оказался быстрее; фриц со снайперкой готов – ну, Пилютин с трехсот метров точно не промахнется! Еще лежат радист, второй пулеметчик и еще двое, их огнем с перевала достало – и из дозорных один, итого минус девять, осталось семь!

Наши смолкают, ждут. Фрицы, как я и ожидал, начинают перемещаться влево (от них, а от нас вправо, если смотреть с перевала). Там Пилютину работать неудобно – ну а нам просто великолепно! Мазур, Скунс тоже в работе! Пятеро лежат – я двоих успел достать, Валька говорил, что тоже, ну, значит, кто-то из молодых промазал, или вместе по одной цели влепили.

– Здорово! – восхищенно говорит Мазур. – Мы их как вальдшнепов на охоте!

– Лежи! – одергиваю его вниз.

И пуля пролетает буквально в сантиметре от моей головы! Вот самка собаки – у них там еще один снайпер есть?

– Орел-один, он от тебя на два часа, полтораста, камень с острой вершиной! Орел-ноль, видите?

– Вижу, сейчас прижмем!

И с перевала бьют оба наших пулемета. Трассирующими, указывая мне цель. Вижу за камнем шевеление, стреляю. Туда же лупят и Валька, и Мазур со Скунсом, и даже кто-то с того склона. Пять или шесть снайперов, два пулемета – да сдохнешь же ты наконец? Нет, высовывается рука с белой тряпкой, и встает фриц. Тот из дозорных, кто уцелел.

Совершенно неожиданно гремит выстрел «фузеи», и сразу за ней щелчок СВД. Это последний, седьмой фриц, отползая назад, попал на глаза Пилютину. Осторожный был, гад – так Петр Егорыч всадил бронебойную в камень над его головой, осколки брызнули – фриц дернулся, и тут уже Булыгин не зевал. Всё, пятнадцать готовы, и один кандидат в «языки».

С перевала скатываются двое наших. И еще двое идут к тушкам на тропе – убедиться, что все готовы, собрать трофеи. Мы прикрываем – мало ли, кто-то окажется недобитым или притворившимся, особенно из пулеметчиков? Сдающийся фриц стоит на месте… а вот рука с тряпкой у него кажется странно длинной!

– Орел-ноль, у него что-то в руке под полотенцем!

– Вижу! Наших предупредил. Знакомо уже.

Двое, не доходя до немца, останавливаются метрах в пятидесяти и что-то кричат. Да, повезло же Сидорчуку с лодки, у которого батя в ГСВГ служил, так что будущий старший мичман еще пацаненком бойко шпрехал зи дойч. Мне же архисрочно надо изучать… вот только боюсь, не успею уже до победы, а там мой английский куда как востребованнее окажется. Но понять можно по действиям немца: «Встать спиной ко мне! А теперь брось тряпку!»

Немец бросает. И у него в руке оказывается граната-«колотушка» с деревянной ручкой. Будь «яйцо», я мог бы и не заметить. Но теперь у фрица шансов нет – кинуть гранату за полсотни метров по склону вверх, не под силу и олимпийскому чемпиону. И горит запал у этих «колотушек» образца двадцать четвертого года дольше, чем у наших, до шести секунд – и надо не просто разжать руку, как у нас, отпуская рычаг, а хорошо дернуть за шарик на конце ручки, воспламеняя терку, как на спичках – да еще стоя спиной и понимая, что как только повернешься, то сразу словишь пулю. Немец дураком не был – оценив ситуацию, он кидает гранату, как палку, перед собой. И поднимает руки еще выше.

Спускаюсь вниз, оставив Вальку с Мазуром на позиции – отдав свою гарнитуру. Надо же узнать, откуда эти фрицы взялись, и сколько их там еще впереди.

Немец оказался унтером. Молодой еще парень, лет чуть за двадцать, крепкий, но не перекачанный, самое то для спецуры. И оружие у него не МП, а обычный маузер-98, даже не снайперка – но стрелял метко, чуть не убил! Скунс – Серега Куницын, из местных – за переводчика, Бородулин тоже подошел. А фриц поначалу пытался качать права, вякая что-то про Женевскую конвенцию и правила обращения с военнопленными.

– Слушай, дойч, я воюю с вами уже больше года. И такого насмотрелся, что вы делали на нашей земле, считая нас за недочеловеков – что с чистой совестью могу порезать тебя на ремни, если захочу. Это вам сейчас надо конвенции соблюдать – потому что мы тех, кто с нашими зверствовал, в плен не берем. А мы имеем законное право с вами сполна расплатиться за унтерменшей! Куницын, переведи!

Вернулись наши, посланные за трофеями. Принесли два МГ-42, рацию, снайперку (жаль, оптика разбита, но ничего, что-нибудь после подберем и пристреляем), офицерскую полевую сумку, и кучу окровавленных «зольдбухов». На вопрос, были ли живые, один из бойцов показал штык «калаша». Четверо вроде дышали еще, но тяжелые, чего с ними возиться? Это немца сломало окончательно – ну вот, а еще героя из себя строил, до чего приятно иметь дело с разумным человеком, для которого дорога собственная жизнь! Что ж ты гранату хватал, чудик? Боялся, что русские будут пытать? Не будем – если, конечно, скажешь нам правду. А если не скажешь, то придется развязывать тебе язык, нам самим неприятна эта грязная работа – но надо, сам понимаешь. Вот только после тебя проще будет пристрелить – или ты сам сдохнешь, в процессе – а мы пойдем дальше. И если у нас из-за отсутствия информации возникнут проблемы – то тебе-то уже будет всё равно.

Немец стал чего-то верещать, что мы варвары, что долг Германии перед человечеством – это цивилизовать диких русских, которые по своему культурному развитию стоят ниже любого европейского народа, в германской армии много солдат с высшим образованием, вот он сам ушел добровольцем с какого-то курса Мюнхенского университета, как и многие из его товарищей, «и эти молодые люди, талантливые и утонченные, которые могли проявить себя в науке, искусстве, сливки человечества, вместо исполнения своего предназначения, должны гибнуть, останавливая натиск в Европу диких азиатских орд». И если они не выстоят, то наступит гибель европейской цивилизации, закат человечества, новое средневековье.

– Слушай, как тебя там, если такой умный, то что Геббельса повторяешь, не зная, что эти слова даже не его, а Мориса Палеолога, французского посла в России в ту войну? И сказано там было дальше про «гуннскую угрозу», это уже ваш колченогий жополиз мысль себе присвоил, да и ту переврал! И двадцать лет назад именно вы себя звали «истинно тевтонскими варварами, призванными сокрушить впавшую в декаданс Европу, как гунны Рим»! Свою историю надо знать, философ! И если ты умнее меня – то отчего я в этой войне убил уже триста ваших и живой пока, а будешь ли ты жив через час – это пока под большим вопросом? А теперь отвечай, о чем спрашиваем, и без философии – иначе будем делать тебе больно. А если сдохнешь – твои проблемы!

В общем, раскололи мы этого до донышка. Всё было, как я предполагал, послали их сюда, чтобы оседлать путь на Бейс-фиорд на всякий случай, из Нарвика доставили на катере, который до утра вроде должен еще в поселке остаться. Нет, солдат на борту больше не было, да и не влезет на «раумбот» даже взвод полного состава. Гарнизона и комендатуры в поселке нет, только местные полицейские.

– Вы обещаете мне жизнь, герр офицер? Я последний сын в семье, мой старший брат погиб в прошлом году под Печенгой, он был горным егерем, героем Нарвика и Крита, я пошел в строй, потому что хотел быть похожим на него. Если погибну и я, мои родители этого не переживут. А среди моих предков кто-то в прошлом веке служил и вашему царю!

Тьфу ты! И ведь даже ножом тебя не тыкали для стимула, и больно не делали, ну почти. Вот история будет, если тот горный егерь, которого я у Лаксэльва допрашивал и убил после – это его брательник! А черт его знает, не помню уже фамилии – да и какая разница, тот фриц или этот? Чем больше вас сдохнет, тем легче нам – это после ГДР будем строить, с теми, кто уцелеет!

Спать хочется. Завидую Леонардо, который, по легенде, спал каждые четыре часа по пятнадцать минут, и ему хватало! А у нас всё дело еще впереди – и похоже, отдохнуть не удастся. Вот-вот наши подойдут – и вперед на Бейс-фиорд! Слышали там выстрелы или нет? Плохо, если катер уйдет. Как там говорил Ходжа Насреддин, «если кто-то будет утверждать, что ходить пешком лучше, чем ездить верхом, не верь этому человеку!» Ну никакого удовольствия нет плыть в холодной воде несколько километров! И если удастся проделать хоть часть пути в тепле… а отчего часть? Откуда немцы в Нарвике будут знать, когда их катер возвращается, кто на борту? Один раз у Хебуктена нам это уже удалось. Вот не верю, что стоя у причала в рыбацкой деревне, весь экипаж будет бдить по уставу! Найдется в деревне кабак, и женщины, на всё согласные. Подойдем мы туда уже в темноте, и ПНВ у нас есть, и пока еще работают, ну, в общем, шанс неплохой.

Так что фриц пока пусть живет. По единственному соображению, чтобы по рации ответил, если придет вызов: «Всё в порядке. Была стычка с русским разведдозором, но после перестрелки русские отошли», – это если слышали и спросят про стрельбу. А была бы рация разбита – лежать бы этому недоучившемуся студенту под камнями с прочими фрицевскими тушками.

Поселок, при ближайшем рассмотрении, метров с пятисот, здорово напоминал локацию из компигры (увлекался я «Морровиндом» когда-то). Не хватало только себя бессмертным героем вообразить – зелье принял, и снова как новый – но ведь действительно, до чего похоже! И причал, сбитый из досок – а вот и катер, стандартный «раумбот». Судя по вооружению, более поздний, чем мы брали тогда – а значит, экипаж на нем человек тридцать пять – сорок? Вижу вахтенного, болтается по причалу, и на палубе кто-то мелькает. И еще несколько парусных и мотоботов рядом – если бы катера не было, я бы всё равно какую-нибудь посудину позаимствовал, так заранее задумано было. Война войной, но ведь местное население должно что-то кушать, да и фрицам рыбка нужна – так что рыбаки по-всякому на лов выходят. А Бейс-фиорд (залив, не поселок) – это не слишком длинный аппендикс, завершающийся тупиком, много тут не наловишь, так что плыть за рыбой надо мимо того места, которое нам нужно. Но катер конечно, лучший вариант!

Обговариваем действия с командиром роты. Вон тот дом, похоже, и есть средоточие местной культуры, то есть питейное заведение, а значит, велика вероятность, что часть морячков засела там. И желательно кого-нибудь живым! Но сначала – катер! Во-первых, он может просто отдать швартовы и уйти, во-вторых, его 37-миллиметровый автомат и несколько 20-миллиметровых эрликонов могут натворить дел.

Взять катер оказалось даже легче, чем думали. Днем, при свете, было бы намного сложнее – пришлось бы маскироваться под местных или штурмовать с воды. Но было темно, и немцы на своей территории были не пуганные, ну не было здесь никогда партизан! Конечно, «раумбот» не большой корабль, где по уставу положено при такой стоянке иметь кроме вооруженного вахтенного у трапа еще вахтенного у кормового флага, вахтенного сигнальщика, вахтенного в ЦП, расчет одного орудия в готовности на всякий случай, и вахтенных в машинном. Но здесь «при исполнении» находился всего лишь один фриц, хотя на катере явно были еще люди, но показывались на палубе редко и точно не бдили. Так что стояла перед нами давно отработанная задача «снятие часового» – но судьба и тут решила нам подыграть, послав какого-то подвыпившего матросика, бредущего на свой корабль. И Валька со Скунсом аккуратно взяли его под локти с двух сторон, фриц попробовал возмущаться, но тоже сначала принял за своих. И что должен думать часовой, увидев приближающуюся с намерением войти на борт компанию, в темноте лиц и одежды не видно, но громко говорят по-немецки, и один голос точно знаком?

На палубе никого. Ну, только бы не вылез кто-нибудь в эти секунды – хотя проживет недолго, два «винтореза» с ночными прицелами со ста метров – это страшная штука, особенно если один из них я сам отдал Петру Егорычу, а он его еще в Финляндии под свою руку пристрелял – на всякий случай, мало ли что. До часового три метра, у меня в руке нож, держу острием к локтю, совершенно незаметно. Моей специализацией были рукопашка и ножевой бой, включая метание. Три метра – это очень мало! Бросаю нож, через секунду у меня в руке уже пистолет ПБС – подстраховать – но не требуется, немец валится как мешок, так же как и второй, которому Валька сунул нож под ребра. Сейчас нам с пленными возиться некогда – так что оказались вы, фрицы, не в том месте и не в то время.

Взлетаем на палубу, пока втроем. А из темноты еще бегут наши, нам в поддержку. Так как компоновка «раумбота» нам знакома еще по Хебуктену, швыряем в кубрик и в машинное еще по одному привету из будущего – светошумовые гранаты. И сваливаемся туда сами, пока немцы не очухались. Итог – еще восемь очумевших тушек, в том числе трое живых – может, сгодятся еще.

И по всему поселку началось. Внезапная ночная атака – это то еще зрелище! В кабаке повязали дюжину немцев в общем зале – очередь поверх голов:

– Мордами в пол все быстро, суки!

Зато офицеров нашли в отдельных «нумерах», было в этом заведении и такое, с местными фрау или фру, как их там по-норвежски? Итого двадцать четыре, а по штату экипаж сорок, остальные где?

Двоих отыскали в доме местного главы. Еще по ту сторону границы нас предупредили: с норвежской гражданской полицией обращаться бережно, поскольку это, оказывается, не оккупационная лавочка, а в подавляющем большинстве кто были полицаями еще до войны, и сейчас, помня присягу сбежавшему в Англию королю, не только исполняют свой долг, поддерживая порядок, но и очень часто работают на Сопротивление, то есть на британское УСО. В Бейс-фиорде же, как в любом норвежском поселении, наличествовал чин из местных, совмещающий в себе административные и полицейские функции – опять же, норвежское название этой должности забыл, пусть будет староста, как лицо, ответственное перед оккупантами за порядок на вверенной ему территории. Держался этот тип самоуверенно и нагло, несколько раз повторил: «Мы друзья, мы союзники», – похоже, нам тут только английского шпиона не хватало!

Из домов поселка наковыряли еще десяток. Что-то не вижу я здесь ужасов фашистской оккупации, отношения между немцами и норвежцами вполне нормальные, деловые. Впрочем, в нашей зоне у Киркенеса точно так же – измельчали потомки викингов! Интересно, а что за Сопротивление тут было? Одно лишь дело вспомнить могу – взрыв парома с «тяжелой водой», и то вроде там не норвежцы, а засланные англичане работали. Нет, осуждать этих гордых и свободолюбивых викингов я не берусь, меня больше интересует их лояльность как будущих подданных СССР. В конце концов, еще тридцать восемь лет назад никто и не слышал про такую страну Норвегию, ну если не считать совсем уж седой старины, то ли четырнадцатого, то ли пятнадцатого века. А раз нет вековых традиций и привычки, то и границы еще не устоялись, и могут быть изменены. И все претензии к Гитлеру, который вас включил в Еврорейх – ну значит, платите!

Еще один немец прибежал сам:

– Алярм, русские в поселке!

Взбегает на палубу, а ему ствол в морду:

– Чего орешь, мы уже здесь, хенде хох, и быстро на берег пошел, вон в том сарае ваши сидят, кто живой остался.

– Что с нами будет, что с ними будет? – норвежцам-то что надо, коли они так интересуются, а особенно их фру и фрекен?

– Да ничего с ними не будет, посидят под арестом, а когда тут будет наша военная комендатура, туда и сдадим, поедут на стройки нашего народного хозяйства, лет через пять вернутся другими людьми. А вот если немцы придут сюда своих выручать, тогда придется их расстрелять, военное же время! Так и запомните все! Если у вас такой интерес к судьбе этих фрицев, так, может быть, не станете спешить доносить в Нарвик, что русские в Бейс-фиорде? А то, кто знает, какие у вас тут тропки проложены.

А нам ночью поспать точно не удастся. В темпе трясем пленных. Вот повезло еще раз – среди них командир катера, радист и сигнальщики.

– Как скоро вас хватятся? Встревожатся ли, когда увидят, что катер возвращается? Какие опознавательные? Где возле Нарвика посты СНиС? Как быстро информация с них обычно доходит до штаба?

И еще множество подобных вещей. Что показалось нам важным, передаем по радио в разведотдел – нашим при штурме Нарвика пригодится. И спешно формируем свой экипаж – главное, в роте двое дизелистов нашлись, до войны ходили на моторных тральцах, сейчас с немецкими мотористами разбираются, в принципе ничего сложного. За командира с рулевым придется двух «пираний», Верева и Сазонова, оставить, кто-то из них и за радиста справится, и еще десять человек на всякий случай в палубную команду и артиллеристами, на один автомат тридцать семь и три эрликоновские спарки. И нас, выходит, двенадцать – четверо из будущего и восемь «пираний». Еще берем немцев – командира, сигнальщика и моториста. С категорическим предупреждением:

– Если что, не только вас пристрелим и в воду, после еще по радио объявим и в листовках, что такой-то перешел на сторону Свободной Германии и очень нам помог – что тогда гестапо с вашими семьями сделает?

Отваливаем. Время – к полуночи. На месте будем меньше чем через час.

Спать хочется. На месте, когда начнется дело, пойдет адреналин, ну а пока организм берет свое, хоть чуток покемарить, «подзарядиться». А вовсе не перепроверять в сотый раз оружие и снаряжение, как это делают герои книг и фильмов – всё проверено уже давно. Стучит мотор, разбегаются в стороны волны, встают скалы на берегу рядом – будто нет войны, и на рыбалку едем, где-то в Карелии. Да нет же, рядом война – стреляют! С севера гром так и слышится, немцы по нашим у туннеля из тяжелых бьют, наши с того берега фиорда отвечают. Ну а здесь вроде как в стороне совсем, тишь да гладь, нам это и надо!

По правому борту поселок Фрагенес, там, по причине близости к Нарвику, есть немецкая комендатура и гарнизон, тяжелая зенитная батарея. Нас освещают прожектором, затем луч гаснет, и с берега мигает ратьер, запрашивают опознавательные. Наши немцы отбивают ответ. Ну не должны там заподозрить, если только не знают, что Бейс-фиорд наш, а это вряд ли, не было там ни телефона, ни рации, даже если кто-то из экипажа катера убежал, ему до своих через горы пешком – ну никак бы не успел! И немцы видели, как этот же катер проходил туда совсем недавно, а фиорд тупиковый, и чужим там взяться просто неоткуда. Не должны встревожиться!

Хотя у нас всё наготове и на этот случай. «Группа заплыва» уже во всем снаряжении, лежим на палубе, и если начнется стрельба, прыгаем все за борт. Ну, а на корме подготовлены дымовые шашки – нас сбросить, и сразу на контркурс, прикрываясь завесой. Вот только нам при таком раскладе после придется, сделав дело, возвращаться или на ту сторону Ромбакен-фиорда, в Эйюр – Гаврилов предупредил, там в курсе и будут нас ждать. Со старлеем Васей Гавриловым еще полтора года назад, в 2012-м, вместе на учебно-боевые ходили, а теперь он подполковник, на месте нашего кэпа – Андрей Витальевич Большаков сейчас большое начальство, вхожее в самые высокие штабы, решает глобальные проблемы. Ну а Гаврилов делает для нас другое архиважнейшее дело! Спецназ, конечно, может воевать и в полной автономке, но с поддержкой свыше шансы выполнить задание и вернуться живым возрастают в разы. Чтобы на связи была Большая земля, как говорят партизаны и полярники, чтобы не бросили, выручили, помогли – чтобы поддержали артогнем, авиацией, ударом навстречу и, уж конечно, не было «своя своих не познаша» – «дружеского огня» от своих же. Так что нас вытянут, когда мы закончим. Или мы можем сами выбираться назад, в Бейс-фиорд, хотя что мешает плавсредство во Фрагенесе захватить? Заодно и немцев пощиплем! Ладно, там будет видно!

Нет, фрицы успокоились. И мы прошли. Впереди раскрывается простор Уфут-фиорда. Справа мыс, сразу за ним уже Нарвик, в начале Ромбакен-фиорда, На самом мысу аэродром Фрамнес. А вот внизу, у самой воды, но всё еще в Бейс-фиорде, вижу пять отверстий в скале. Вот она, наша цель!

В иной истории немцы строили такое лишь южнее – в Бергене и Тронхейме, и еще во французских портах – Бресте, Сен-Назере, Лориене. Подлодки стояли под бетонными сводами, выдерживающими попадания самых крупнокалиберных авиабомб. Здесь же, как кригсмарине стали ваффенмарине, им перепал гораздо более жирный кусок, и по кораблям – отремонтированный и перевооруженный «Гнейзенау», вступившие в строй «Зейдлиц» и «Цеппелин», подлодки XXI серии, появившиеся почти на год раньше – и по всему прочему. Так и в Нарвике, одновременно со строительством шестнадцатидюймовых батарей, нашлись и цемент, и рабсила для укрытой стоянки субмарин. И вот туда мы должны наведаться в гости!

В базе сейчас стоит как минимум одна «двадцать первая», установлено разведкой. И вот, наши ученые и конструкторы пожелали ознакомиться с ней поближе – все-таки одно дело читать описание более поздних «613-х», нашедшееся на компах «Воронежа», и совсем другое – осмотреть изделие в железе. Несмотря на самый живой интерес и адмирала Кузнецова, и лично товарища Сталина к атомному флоту, дизельные лодки себя не исчерпали, для внутренних морей вроде Балтики, Черного, да и в Баренцевом и Японском будут не лишними. Теоретически, мы могли бы подождать: если в этой истории Германия достанется нам вся, через год, а то и меньше, нам достанутся и заводы, строящие эти подлодки, и конструкторы, их спроектировавшие… но мало ли что может случиться за год? И если представился случай не ждать, а взять сейчас то, что оказалось у нас под рукой? Операция была импровизацией, в ответ на авантюру союзников – но при ближайшем рассмотрении была признана имеющей отличные шансы на успех. Если аккуратно подорвать лодку у причала, так, чтобы не повредить внутреннее оборудование, но затопить отсеки – вряд ли немцы успеют ее поднять, не будет у них такой возможности. Ну а мы в иной истории так извлекли со дна Финского Залива U-250 в июне сорок четвертого, и даже если убежище подорвут, что-то да останется, и по обломкам тоже можно сделать выводы.

Ну а нам – нырнуть, сплавать, поставить мины – обычная наша работа и риск. Так же, как до того к этому месту регулярно прорывались воздушные разведчики, и кажется, кого-то сбили – за то, что мы знаем, лодка здесь. И за лишний шанс, возможно, в чем-то улучшить наши «613-е», первые из которых, как мы узнали много позже, уже стояли на стапелях в Северодвинске и Ленинграде.

Строго говоря, для выполнения задания хватило бы нас двоих, или четверых. Но после выполнения основной задачи, нам разрешалось действовать по обстановке. А тут больше людей – больше взрывчатки и оружия, больше возможностей. Боекомплекта не бывает слишком много. Да и свыше прямо было сказано, что «пираньям» необходим опыт. Что, если Сталин и Кузнецов предусмотрительно задумываются о работе в Портсмуте или Норфолке, лет через десять? Ведь эти ребятки, лежащие на палубе рядом со мной, со временем станут не хуже того бушковского героя – те, кто выживет, конечно.

Ну, всё! Время! И дистанция подходящая. И не видно нас в темноте. Снаряжение… груз… ныряем!

База еще не была достроена. Лишь крайний правый «пенал» был готов, но и на нем отсутствовали тяжелые броневые ворота, торчали лишь массивные швеллеры для их установки. Проникаю внутрь и очень осторожно высовываю из воды, даже не голову, верхнюю часть лица, до глаз. Выбрав для этого самое темное место поверхности, у стенки. Прислушиваюсь. Плещет вода, где-то работает мотор – и ясно слышны шаги, голоса, какая-то возня наверху. Размеры помещения такие, что ламп на потолке явно не хватает для такого объема. Док-камера на две подлодки, посреди разделена перемычкой вдоль, на ней колонны, поддерживающие свод. Потолок на высоте метров десять, под ним мостовой кран. Железный трап со стенки вниз – ну да, их же водолазам тоже надо осматривать подводную часть субмарин, винты и рули…

Вот она, подлодка – судя по силуэту, именно «двадцать первая». Ошвартована кормой на выход, едва вмещается в док-камеру, площадки с бортов, как перрон на вокзале. В бетонных стенах ряд железных дверей, с торца видны ворота побольше. Наверное, носом швартуется, чтобы торпеды грузить вон оттуда? Тогда двери сбоку – это компрессорная, подача топлива, электрощитовая. И с десяток немцев, безоружные, заняты какими-то работами. Ну и бог с ними – у нас свое дело есть!

Я и Валька проныриваем под лодкой, ставим мины, выводим выше ватерлинии усики антенн радиовзрывателей. Если я рассчитал правильно, рванет под аккумуляторными ямами, морская вода с электролитом даст выделение хлора, так что хрен вам, а не борьба за живучесть! Всё, можно уходить – активируем мины уже после, с безопасного расстояния. Взорвется хоть мгновенно, хоть с задержкой, сколько с пульта введем. Теперь домой, отдыхать и ждать благодарности, а возможно, и наград за точно выполненное задание.

Так было бы – если б не жаба и азарт. Уж очень хорошо сегодня всё складывалось, и зря, что ли, тащили столько взрывающегося-стреляющего, а Влад с Андреем и «пираньи» даже пороху не понюхали? Душа выла от мысли уйти, не сделав фрицам какую-нибудь крупную пакость! Тем более в приказе прямо говорилось: если будет возможность, добыть образец техники и документации. Так ведь шанс есть!

Выныриваю наружу, даю знак остальным: «За мной!» Любопытно, а что в соседних отсеках? Если они не достроены – и в то же время, по логике, должны быть связаны каким-то проходом, хотя бы техническим? Из осторожности выбираю не тот, что рядом, а еще через один. Сначала вслушиваюсь, пытаясь различить посторонние звуки. Вот вылезем, и вспыхнет свет, окажемся перед пулеметами – хотя это уже точно паранойя выходит. Ну не знают еще здесь, что такое ПДСС. «Люди-лягушки» уже есть, но борьба с ними еще не стала уставной задачей. Это в 2012-м на подобном объекте в штатном составе было бы подразделение, заточенное против таких, как мы – не только подготовленные профессионалы, но и технические средства, высокоточные сонары, подводные телекамеры, датчики движения. Ну а здесь, как мы не раз уже успели убедиться, вода воспринимается скорее как естественная преграда, чем как путь, по которому могут прийти незваные гости. Так что – выходим!

В темпе переоблачаемся, приводим себя в «сухопутный» вид. И обследуем отсек – пригодится, ведь, надо полагать, расположение помещений во всех пяти док-камерах отличаться не должно, по крайней мере сильно? В том, где мы находимся, отсутствует лишь внутреннее оборудование – нет крана под потолком, хотя рельсы вижу, нет рельсовых путей внизу, ламп всего две, и те не горят, и помещения по бокам пустые, а в камере с лодкой из них был слышен шум механизмов, компрессоры или дизель-генераторы.

Наружу ведет наклонный ход, по которому и грузовик свободно проедет – сейчас перекрыт запертыми железными воротами. Рядом довольно большой отсек – склад или мастерская? Нашли также две вентиляционные шахты, они же аварийные выходы, размер – как раз человеку пролезть, и скобы внутри. А как же личный состав должен заходить? Ну вот и поперечный тоннель, и насколько я понимаю, по торцам его должны быть охраняемые КПП.

Постов внутренней охраны нет – разумно, чего им на своей базе опасаться? Охрана держит лишь внешний периметр, и вряд ли ее численность больше роты. Как они будут реагировать, услышав изнутри базы подозрительный шум и стрельбу? Вряд ли сразу ломанутся толпой – вдруг это лишь отвлечение от нападения извне? И стереотип сработает – если они вокруг, то никто никуда не денется, ситуация под контролем. Так что минута-две у нас точно есть, ну а мы еще усилим и углубим. Если у входа в коридор поставить МОНку, выметет там всё не хуже картечи. То есть даже если нашумим, время для отступления будет. Бегом назад, облачаемся и ныряем – перекрыть отход под водой точно не догадаются, да и как? Не сообразят ведь быстро минометную батарею развернуть и стрелять по воде у ворот базы! И нас двенадцать, за своих из будущего я ручаюсь, да и «пираний» чему-то обучить успели – и чтобы не сумели быстро и без шума положить десяток безоружных тыловых?! Вот не разглядел, был ли кто-то на мостике подлодки. Но не похоже, чтобы на борту был полный экипаж, это у нас традиция «корабль-дом», а в кригсмарине даже командам эсминцев положены береговые казармы. А как у Люта в биографии описано, его U-43 – между прочим, большая лодка, «девятка» – в базе утонула, потому что так спешили после похода по бабам и в кабак, что забортную арматуру в трюме разобранной оставили. Вода вливалась, и лодка сделала бульк – но это значит, на борту вообще никого не было, иначе должны были это заметить! Да и нечего при стоянке в базе делать на борту даже обычной вахте, трети экипажа. Значит, там, внутри, максимум десяток фрицев, безоружные, разобщенные по отсекам? И нас учили бою в ограниченном пространстве, а вот их – вряд ли.

Последний раз быстро обговариваем между собой, кто что делает. И – с богом!

«Страшный огневой удар спецназа» – это совсем не лавина огня, как в каком-то голливудском фильме, где Шварц отжигает с шестиствольным пулеметом. А распределение целей, когда каждый быстро валит своего противника, не отвлекаясь на остальных, по которым должны отработать твои товарищи. Двенадцать стволов с двадцати – тридцати метров, секунда – и немцев просто смело, как кегли, и никто ничего не слышал, бесшумное оружие – это страшная вещь. Время пошло – бегом, пока на лодке ничего не заметили и не поняли. Если задрают люки – значит, немедленно мины на подрыв и отходить. Моя четверка прикрывает, а Валька, Влад и шесть «пираний» уже на борту субмарины. Кто-то лезет на мостик, где главный рубочный люк ведет прямо в ЦП, кто-то ныряет в палубные люки, открытые, как дозволено при стоянке в базе. Сколько помню, у лодок этих времен оружейка экипажа всегда была рядом с артпогребом, под отсеком ЦП, зачем наши на рубку и полезли – если тот отсек будет наш, немцам из экипажа уже не вооружиться, не со стволами же они вахту на подлодке несут! Какое-то время ничего не происходит, затем на палубе появляются наши, довольные, вытаскивают двух немцев. Еще четверых пристрелили, «ну а эти безобидные: один сразу руки поднял, нас увидев, второй вообще на койке спал».

Кстати, из тех фрицев, что катали-таскали, тоже двое оказались живы. Увидев нас со стволами наперевес, они, в отличие от прочих, сразу сообразили, что происходит, и успели упасть, прикинувшись ветошью. Шустрые, хотя оба уже в годах. Итого, четверо «языков».

Так, теперь в темпе гребем бумаги. И какие-нибудь приборы тоже, что там можно раскурочить? Пленных допросить, кто такие, и в расход. И делаем ноги, вернее, ласты, нам еще до нашего берега плыть.

А вода холодная, ой-ё! Хоть бы какое-нибудь корыто попалось, часть пути на нем проделать – темно ведь, увидят не сразу? И ведь наверняка не тотчас же стрелять начнут возле своей базы, а станут выяснять, кто, и на наших не подумают – хоть на берег и вышли, но плавсредства же с собой не везли? Сколько времени у нас будет, прежде чем немецкие батареи получат приказ стрелять, когда в штабе поймут, что это точно не свои?

И тут внутренняя жаба взвыла в полный голос. Ведь всего пять миль до Эйюра, где нас ждут, и куда, надеюсь, уже пришел наш катер. До Бейс-фиорда подальше, но зато туда можно совсем незаметно пройти, и батареи из Нарвика не достанут, вот только зенитки во Фрагернесе! А ведь нам сегодня везло, точно масть пошла, судьба улыбнулась, так не отворачивайся еще хоть чуть-чуть! Зачем ломать голову, как доставить нашим какие-то обрывки информации? Ведь мы же можем сейчас взять всё!

Никто еще не пробовал угнать подлодку? Будем первыми!

Только убрать с корпуса мины. Перетащить на борт наше снаряжение. Поспрашивать пленных, как этой штукой управлять. И конечно, радио нашим, чтобы ждали и прикрыли.

Из протокола допроса. Разведотдел СФ, 10 ноября 1943 года

– Назовите ваше имя и воинское звание.

– Пауль Боске, обербоцманмаат, главный машинист-электрик подводной лодки U-1506[72].

– Расскажите об обстоятельствах вашего попадания в плен.

– А что тут рассказывать, господин следователь? Пьян был, не помню.

– В германском флоте поощряется столь халатное отношение к несению службы?

– Знаете, при «папе» Дёнице было свято, вернулись с похода – неделю гуляй! Как стали ваффенмарине, отменили, но у нас был особый случай: нашему командиру Рыцарский крест. И нам было сказано – неофициально – что посмотрят сквозь пальцы, если мы себе позволим… Да еще после той встречи с вашим Подводным Ужасом, когда мы едва вырвались живыми… Никто не был уверен, что из следующего похода вернется – вот и старались получить удовольствие, как в самый последний раз!

– Отвечайте по делу.

– Так я и говорю, как вышло… Только успели начать гулять, как ваше наступление. И нас комендатура извлекала из всех мест и тащила на базу. А там нас в подсобке как бревна, на брезент, пока не протрезвеем. Я очнулся, когда меня поливали из шланга холодной водой, а затем стали бить ногами под ребра. Я хотел в ответ в морду дать, не понял, что это уже ваши. Меня за руку – и с размаху спиной об пол. Тут я еще русские слова услышал – и протрезвел.

– То есть вы пытались оказать сопротивление?

– Так я же сказал, не сообразил, что это русские! А они не предложили мне сдаться в плен, а сразу начали меня бить. И чуть не сломали мне руку, требуя, чтобы я сказал: «Гитлер капут», – и громко, чтобы все остальные слышали.

– Вы выполнили просьбу?

– А что мне оставалось, герр следователь? И так сделали не со мной одним. Отказался лишь один, обергефайтер Вальде. Он был упрямым, фанатичным нацистом, выкрикивал проклятия и ругань. Тогда русский сначала переломал ему обе руки, а затем схватил за голову и перерезал горло, как барану! И проделал всё с холодным равнодушием, как машина – это было страшно! Затем нам приказали встать, построиться, и уже другой русский обратился к нам на хохдойч: «Кто желает вступить в Свободную Германию?» А рядом еще трое русских взяли автоматы наизготовку – ясно было, что всех несогласных сейчас расстреляют.

– И вы так легко согласились изменить присяге?

– Герр следователь, а зачем присяга мертвецу? И я подумал, какую пользу получит Германия от моей бессмысленной смерти? Наверное, остальные одиннадцать человек думали так же. Тем более что после русского стал говорить герр Зоер, наш кригс-комиссар. Что Германия войну проиграла, и главное сейчас – это сохранить себя для будущего, а потому, нам надлежит слушать этих русских и делать всё, что они скажут. Затем русский потребовал от каждого из нас назвать свою специальность на борту лодки. И сказал, что мы должны помочь привести нашу U-1506 в русский порт, и это единственный вариант, когда мы останемся живы. Что любой саботаж, вредительство, неподчинение будут караться мгновенной смертью. А теперь нам надлежит пройти на лодку, и подготовить свои заведования к походу. «Исполнять немедленно – время пошло!»

– И что было дальше?

– А что мне оставалось делать? И опять же согласились все. В электромоторном нас было трое, почти что вахта. И двое вооруженных русских. Следили за нами очень внимательно, я боялся, что что-то случится с моторами, какая-нибудь неисправность, и меня обвинят в саботаже и убьют. Но слава богу, всё работало нормально, я хороший электрик, служу на субмаринах с тридцать шестого года. Что было наверху, я не видел, только выполнял приказы о режиме моторов, мы шли под электродвигателями всё время, хотя не погружались. Ну, а после была команда: «Моторы стоп, всем выйти наверх». Какой-то рыбацкий поселок, как я после узнал, Бейсфьорд, и русские солдаты на причале. Нас всех вывели с лодки и держали в лагере, там до лета пленные были, строили железную дорогу в Берген.

– Русские пленные?

– Герр следователь, я не знаю, я же подводник, а не эсэсовец из охраны! Но слышал, что вроде бы да, и с ними обращались прилично, не то что с югославами, которые, кажется, были там до них. Наша U-1506 пришла в Нарвик в августе, когда никаких пленных там не было. Я об этом знаю, потому что слышал, они строили и нашу базу – в самом начале. Но после их увезли, вроде бы на бергенский участок, а к нам прислали восточных рабочих, чтобы они завершили. Тупые, ленивые, вороватые скоты – работали так, что это было хуже любого саботажа.

– Вы нацист? Сторонник теории высшей расы?

– Нет, герр следователь! Это были не ваши, не русские – сейчас словами «восточные рабочие» в Рейхе называют не славян, а турок! Газеты и радио говорили, что Исмет-паша уступил нам их два миллиона. А работают они откровенно плохо, и по общему убеждению, годятся лишь в каменоломни – но если в Германии уже не хватает людей… Приходится рассчитывать на пленных и принудительно мобилизованных.

– Есть ли у вас претензии по вашему содержанию в плену?

– Претензий нет, герр следователь. Если не считать однообразной кормежки: исключительно рыба и сухари.

– У вас есть еще что-то сказать?

– Герр следователь, можно вопрос? Когда мы сдавали U-1506 русскому перегоночному экипажу, нам было обещано, что все добросовестно сотрудничавшие после войны могут продолжить службу во флоте уже коммунистической Германии, с сохранением званий. Срок выслуги в чине будет считаться от дня вступления в Свободную Германию или также с сохранением существующего – со дня получения теперешнего чина?

Еще один протокол допроса

– Ваше имя, звание, должность?

– Генрих Зоер, оберштурмфюрер СА. Кригс-комиссар субмарины U-1506.

– Расскажите об обстоятельствах вашего попадания в плен.

– Герр следователь, я спал.

– Вами был получен приказ из штаба флотилии подготовить лодку к походу в кратчайший срок. На тот момент вы были не только единственным офицером, находящимся на борту, но и вообще старшим из командного состава, с чрезвычайно широкими полномочиями. Теоретически, вы могли пристрелить на месте любого из экипажа, включая командира лодки, если бы сочли их действия изменническими – для чего вам, единственному на борту, было не только дозволено, но и прямо предписано постоянно носить личное оружие. И вы ничего не сделали, чтобы приказ был выполнен наилучшим и скорейшим образом?

– Герр следователь, а что я мог сделать? Если у вас флотский чин, то вы должны знать, как ведут себя подводники на берегу! Ваше наступление началось, когда экипаж уже успел не только разбежаться по всяким злачным местам, но и привести себя в самое непотребное состояние.

– Вы, однако, были абсолютно трезвы. Отчего не препятствовали?

– Герр следователь, у меня больная печень… И бесполезно было мешать, если эти уже получили дозволение свыше. Четырнадцать потопленных транспортов и Рыцарский крест командиру – это событие, которое должно быть вознаграждено! И к тому же положение пока казалось не настолько серьезным…

– Что вы имеете в виду?

– Слышал от знакомого в штабе, что нашу лодку предназначали к экстренной эвакуации кого-то важного, возможно, даже самого адмирала со штабом. И когда стало ясно, что положение очень опасно и Нарвик может пасть, тогда лишь был отдан приказ немедленно подготовить U-1506 к походу. И фельджандармерия вместе с гестапо занялись поиском членов команды. Но состояние как самого командира, корветтен-капитана Штреля, так и всех офицеров было таким, что их поместили в госпиталь для экстренного протрезвления. И врачи авторитетно заверяли, что раньше чем через полсуток их не поднять. Часть экипажа жандармы свезли на базу, они валялись на брезенте как трупы, хоть стреляй, толку никакого. В то же время лодка была полностью снаряжена – усилиями персонала базы. Торпеды загружены, топливо принято. Затем, как раз вечером, пришел приказ снять на сооружение укреплений у Ромбака строительный батальон восточных рабочих и временно мобилизовать в строй большую часть персонала базы, так как русские вот-вот прорвутся. Я не знал, что мне делать, тоже напился бы, если б не моя печень! Не придумал ничего лучшего, как пойти спать. В лодку – на случай, если будет посыльный из штаба. Чтобы показать, что я при деле.

– Как вас взяли в плен?

– Грубо сдернули с койки, уложили лицом в палубу, скрутили руки. Я сначала даже не понял, думал, что это гестапо, пытался возражать, но меня потащили наверх. И лишь на причале я понял, что попал в плен к русским. А когда они узнали мою должность, то я мысленно простился с жизнью.

– Однако же вас не расстреляли? Почему?

– Герр следователь, на моей должности приходится быть психологом. Я видел, что тот русский, кто был у них командиром, очень хочет меня пристрелить – но сделать это так, чтобы произвести впечатление на других. Стандартный прием обработки пленных – выбрать самого несговорчивого и показательно убить его у всех на глазах, желательно самым жестоким способом, чтобы все узнали, что бывает за нелояльность! Но так вышло, что в этой роли оказался бедный Вальде. А затем тот же самый русский подошел ко мне и приказал обратиться к экипажу. Он говорил не сам, а через переводчика, но это было еще страшнее – он смотрел на меня, как на насекомое, которое можно раздавить одним пальцем, не как на человека! И стоял рядом – явно ожидая, что я буду призывать к неповиновению, тогда он меня у всех на виду… А мне очень хотелось жить. И я не видел смысла поступить иначе, как всякий разумный человек – ведь если меня убьют, другой сделает то, от чего я отказался! И я говорил, стараясь быть очень убедительным – что нам надо спасти себя ради будущей Германии! Мне показалось, что тот страшный русский был разочарован, что не нашел повода меня убить. Но всё равно после приказал одному из своих: «Отведи его в сторону и…» Тут русский, который переводил, посмотрел на мои записи, вот эти, которые лежат у вас на столе, и что-то сказал тому, старшему.

– Зачем вы вообще делали эти записи?

– Герр следователь, как истинный немец, я считал, что всякое дело надо делать предельно добросовестно! Как я могу понять, какие действия экипажа изменнические, если ничего не понимаю в морском деле? А я всегда мечтал быть моряком, вот только слабое здоровье… Я служил по линии СА в Висмаре, и когда пришел приказ выделить людей на фронт, руководство выделило меня. И я записывал в тетради всё, имеющее отношение к делу – устройство субмарины, организация службы, обычные действия экипажа в различных ситуациях. Русские взглянули и сказали: «Гут! Сохраним тебе жизнь, если нам поможешь, проследишь, так ли всё будет, как в обычном походе». А если миссия не удастся, я умру первым и «очень погано». «Впрочем, – добавил русский, – вода сейчас холодная, и если просто бросить туда человека и он не утонет сразу, то будет умирать мучительно, как в жидком огне». А я даже не умею плавать!

– Дальше!

– Русский поинтересовался, стоял ли я на мостике. Когда всё было погружено и моторы работали, мы выходили задним ходом. Прилив стал нам заносить корму вправо, угрожая навалить на угол дока. Но хорошо, что в моем блокноте была уже описана та же ситуация, в прошлый выход. Команда: «Моторы на полный, руль влево», – и мы хорошо вышли, нас сразу развернуло носом вправо, на нужный курс. Теперь руль прямо, моторы вперед. И русский усмехнулся и сказал: «А теперь как выйти вправо под берег и вдоль него?» Они тоже не были опытными моряками, несколько раз перекладывали руль, смотря, как лодка управляется, насколько быстро меняет курс на разном ходу. А когда мы проходили мимо Фрагернеса, то я, наверное, больше всех боялся, что нас заметят, ведь русские были абсолютно спокойны, в худшем случае они лишались лишь добычи, а я – жизни!

– Вы находились на мостике все время?

– Так точно, герр следователь, но мои советы больше не потребовались. Разве что когда швартовались в Бейс-фиорде. А когда мы сошли на берег, один из русских обратился к старшему с вопросом, взглянув на меня – мне показалось, он спрашивает, пристрелить ли, когда я уже не нужен. Но старший лишь рукой махнул – пусть живет. И мы жили там еще две недели, пока нас не перевезли сначала в Нарвик, а затем сюда.

– Что ж, вашу судьбу решит трибунал. Но если вы не принимали участие в убийствах нашего мирного населения и военнопленных – жизнь вам сохранят.

– Герр следователь, я хотел бы попросить… Мне единственному из экипажа U-1506 не предложили вступить в Свободную Германию. Я понимаю, что мои познания в морском деле всё еще скромны – но мог бы быть полезен в организационных вопросах?

Капитан Юрий Смоленцев «Брюс»

…А почта с пересадкой к нам летит с материка,

От самой дальней гавани Союза.

И я бросаю камушки с крутого бережка

Далекого пролива Лаперуза…

Сижу на берегу, мурлыкаю себе под нос. Делать ничего не хочется – в кои веки отдых на войне.

– Что за песня? – спрашивает Булыгин, устроившийся рядом. – Никогда не слышал такой.

– Да было дело на Тихом океане, – отвечаю, – есть там такое место, Край земли, вода до самой Америки. И был я там года три – нет, уже четыре – назад, на острове Шикотан.

– Это в тридцать девятом? – восхищенно спрашивает Булыгин. – Как раз когда наши самураям на Халхин-Голе врезали? А вы, значит, также к ним плыли, чтобы они на нас не напали?

Тьфу, что я несу! Ведь в этом времени Курилы пока японские! Не то что в две тыщи девятом – когда да, были терки с японцами насчет «северных территорий», и наши принимали некоторые меры, тогда я в командировке на ТОФе и побывал. Вот только об этом здесь знать никому не дозволяется.

– Рассказать не могу, – отвечаю я, – поскольку приказ и подписку давал. И завидую тебе, Булыга: как война кончится, ты на гражданку пойдешь, в колхоз свой вернешься, или выучишься на инженера или агронома. А мне до седины служить, или пока не изувечат. Фашистов раздавим – так думаешь, прочие капиталисты дадут нам спокойно жить?

Раннее утро, только рассвело, вода, как зеркало, воздух прозрачный, а мы сидим на причале, свесив ноги. На самом крайнем причале – справа от нас, к западу, уже берег фиорда, не тронутый человеком, а слева сплошь причалы. Причалы у домов поселка, тут иметь прямо у дверей собственный причал с лодкой так же обычно, как у нас огород. Те, у кого дома вдали от берега вроде как уже не совсем хозяева, ну а у кого своей лодки нет, так это вовсе голытьба, как у нас считались безлошадные при царе. Всё хозяйство тут завязано не на земле и хлебе, а на море и рыбе. Причем ужение рыбы считается баловством для ребятни, настоящее дело – это сетью с баркаса. Так что хозяин дома, где мы на постое, очень удивился, когда я у него удочку спросил.

– Не дадут, – соглашается Булыгин. – Даже эти вот… соглашаются, а в спину волками смотрят, чувствую. Только у них злость бессильная какая-то – ведь под немцем, а не было тут партизан. Политрук рассказывал, тысячу лет назад они на всю Европу ужас наводили, так что даже попы в церквях молились: «Спаси нас от мора, голода и ярости викингов». Выродились, что ли?

– Пассионарность кончилась, – отвечаю, – идейные все погибли или вымерли сами, только смирные и остались. Ты последний труд товарища Сталина прочти, так подробно всё разобрано, и как раз про викингов там тоже есть.

Ой, что же в этой истории Лев Гумилев напишет? Если тут его «Этногенез и биосфера» и «От Руси до России» стали основой для только что вышедшего фундаментального труда «под редакцией» самого Сталина (не с его единоличной подписью, а как бы во главе коллектива)? И кстати, выходит, что гонений на вейсманизм-морганизм уже не будет, если прежний марксистский лозунг, что из чего угодно можно вырасти или воспитать что угодно, теперь сам Вождь изменил и дополнил, что теоретически так и есть, но практически надо затратить очень различающиеся время, энергию, прочий ресурс: «Можно из свинца золото сделать превращением атомного ядра, но гораздо проще, быстрее и дешевле добывать золото из золотой руды». Но тогда законное право на жизнь имеет и пассионарность, и определение этноса как не просто населения данной территории, а живущего по определенным правилам, кто друг для друг «свои». А как это будет соотноситься с ортодоксальным марксизмом – если пассионарность не во всем совпадет с интересом, и может дать весьма значительное отклонение исторического процесса в целом? Выходит, товарищ Сталин решил принять вызов истории относительно новых идей? Уважаю!

– Не, они и тогда слабее наших были, – говорит Булыгин, – как в книжке той, про викингов и Древнюю Русь. Где их какой-то главарь с войском в Полоцк приплыл и стал хвалиться, что если захочет, князем там станет он, сколько викинги в Европе городов взяли и пограбили. А князь Всеслав ему ответил: «Ярл, если ты немедленно не уберешься, завтра здесь не останется ни одного живого викинга». Так они не в драку полезли, а быстро смотались, не доводя наших до греха. После этот ярл им речь толкнул, прям как комиссар: «Позор, викинги, что испугались, нас же теперь в Валгаллу не пустят!» Чтоб пустили, надо, значит, побольше награбить. И поплыли дальше, по Днепру на юг. И навели шум по всей Византии, ну как Ковпак на фрицев. А когда ладьи их уже перегружены были трофеями и пришло время возвращаться, сказал ярл: «Вы великие воины, нет вам равных! Но если пойдем мы назад так же, как пришли, то славяне, увидев нашу добычу, нас убьют и всё отнимут. Потому идем домой по океану, заодно в Лондон заглянем, ограбим его еще раз».

Я лишь плечами пожимаю. Поскольку книжку, которую Булыгин вольно пересказывает, я читал еще пацаном. Андрей Серба писал у нас в семидесятые – восьмидесятые: «Заговор против Ольги», «Мечом раздвину рубежи», «Пластуны», «Веди, княже», «Убийцы для императора» – как здесь решено было обратиться к славной военной истории, и погоны, и Суворов с Кутузовым, так и эти книжки, кажется, еще не родившегося писателя, оказались востребованными, вышли в серии «Библиотечка солдата и матроса». Обычный худлит – но для накачки личного состава очень даже ничего! Это мы, из будущего, стали до предела циничными – в этом же времени пропаганде верят! И что в том плохого, если пропаганда правильная?

– Может, и не так было, – размышляет Булыгин. – Кто видел и записывал? Но ведь политрук правду сказал, что за всё время викинги все эти лондоны и парижи брали и грабили много раз? А ни один наш город взят ими не был? Зато у нас в Новгороде в самом главном соборе стояли золотые ворота из Сигтуны, так раньше Стокгольм назывался. И никто из этих скандинавов даже не пытался отомстить и назад забрать, хотя Париж грабить они находили ну совсем малые причины…

Смутно припоминаю из истории, что вроде Сигтуну тогда ограбили не новгородцы, а кто-то другой, наши лишь на обратном пути добычу отняли. И что шведы – это вообще-то не викинги, а континентальный народ, подобно французам или германцам. Но не уверен, всё же слышал это давно и краем уха. А сейчас вообще важно, что мы здесь, и эти «викинги» делать будут, что мы скажем. А дальше – как товарищ Сталин решит.

Трофей пришвартовали у дальнего от нас конца поселка. И реквизировали сети – чтобы замаскировать от немецкой, а возможно, и союзной, авиации. У берега, с помощью немецких «советников» предварительно промерив глубину, решили рискнуть притопить до позиционного положения (заполнить носовую и кормовую группу цистерн, среднюю оставить сухой) – тогда лишь рубка над водой торчит. Рубку и маскировали – досками, чей-то сарай наскоро разметав, и сетями, так что стало на что-то непонятное похоже. И оставшиеся сети перед лодкой в несколько рядов, с грузами по нижнему краю – может быть, торпеду запутают. Местные были наверняка недовольны – но не роптали, тем более что мы обещали после всё вернуть. А уж рыбу нам поставляют исправно. За расписки на наше интендантство – что интересно, даже их в уплату берут охотнее, чем евро. А уж наши советские рубли пользуются тут наивысшей покупательной способностью – за рыбу вкусную, экологически чистую, без всяких консервантов, копченую, соленую, вяленую. Вот с вареной и жареной сложнее – дрова, что ли, экономят?

А Партизан от соленой морду воротит. И копченую ест с отвращением – зато жареную или сырую жрет и урчит. Котяра наш спецназовский, серый-хвостатый, сначала за мной ходил, затем прижился у «пираний» при кухне и тылах. И сюда добрался с хозяйством нашего старшины Нечипорука, и успел уже здесь в поселке отметиться дракой сразу с двумя местными котами и победой над кошками (интересно, собак тут во дворах почти нет, а вот кошки, характерной бело-рыжей расцветки, «норвежские лесные», присутствуют во множестве). Чем доказал подлинно наш боевой дух – не отступать и не сдаваться! Правда, в исход баталии вмешался Булыгин своим кирзовым сапогом, решив, что двое на одного – это всё же нечестно. Так что поощрение серый наш хвостатый заслужил – полдюжины рыбешек уже в ведре, как раз твоего размера, еще столько же натаскаем – и на сковородку, угощайся! Или так съешь?

– Слышь, старшой, а что там? – спрашивает Булыгин, указывая рукой. – Вот опять показалось.

– Мля!! Это же перископ! Здесь, в фиорде. Немцы! Тревога! Булыга, черт, СВД где?

У меня уже в подкорку вбито: на чужой территории за куст пошел присесть – автомат на шею! Хватаю АК, лежащий рядом и очередь в воздух – сообразил, что немцы под водой не услышат. Однако глаза же у Булыги! Дистанция – метров восемьсот, я без оптики вот так сразу не разглядел бы. Повезло, что идеальный штиль, редкость тут для этого сезона.

Пока перископ не спеша движется мимо, успевают сбежаться наши. Врубаются в ситуацию быстро, тем более что немец не прячется, даже глазом виден хорошо, тем более в бинокль. Сука, он же на наш трофей нацелился, обнаружит – торпеды выпустит, и привет! Что делать будем?

Подзываю ротного.

– Тащите минометы, скорее, хоть прицел ему собьем! А если повезет, и перископ повредим. Да дайте кто-нибудь СВД, из «калаша» хрен попадешь, хотя если массировано… Что еще делать?

– Эй, старшой, целить куда?

Петр Егорыч с Булыгиным уже наладили «фузею». Булыгин с переносным дальномером сообщает дистанцию. Пилютин уже изготовился, вопросительно смотрит на меня.

– По головке бей, – отвечаю, – там линзы. Может, попадешь.

Удары крупнокалиберной «фузеи», всё ж старого образца, четырнадцать с полтиной, совсем не похожи на сухой отрывистый кашель АК. Вся обойма, пять патронов, вылетает за какой-то десяток секунд.

– Ой… – стонет Петр Егорыч, потирая плечо. – Ватник не успел надеть!

Кто-то кидает ему свернутую шинель. Булыгин, отложив дальномер, торопливо вбивает новую обойму. По берегу слышны еще выстрелы – у Вальки и Мазура вижу СВД, у кого-то еще – «светки» с оптикой. Пока работают только снайперы, но вот вижу, тащат уже и ПК. Снова бьет «фузея», еще пять патронов. Перископ скрывается. Ушла или зацепили? Вообще-то «двадцать первая» могла атаковать и вслепую – по акустике. Но наш трофей стоит с неработающими машинами и у берега, так что ничего фрицы не обнаружат, что на слух, что сонаром.

И тут вода расступается и выныривает такая же «двадцать первая». И движется прежним курсом, а на рубке выдвинулись и уже шевелятся спаренные стволы зенитных автоматов. Черт, ну что нам стоило на трофее оставить кого-то у таких же зениток! Хотя там управление – хрен разберешь, наводить можно прямо из ЦП, дистанционно, и, конечно же, вручную. Но автоматика там была очень капризная, часто отказывала. И артиллеристов среди пленных не было – показать и обучить!

С берега стреляет всё, что может стрелять. В ответ летят трассы. Наших учить не надо, все залегли, а вот кто-то из пехоты падает, и в поселке уже что-то горит, надеюсь, что сарай, а не наше имущество.

– По корпусу бей, – кричу я, лежа на пузе рядом со снайперской парой. – Там двадцать шесть толщина, а у тебя ПТР, прошьет!

Снова бьет «фузея». Наконец подключаются минометы, рядом с лодкой встают фонтаны воды. И подлодка отворачивает. Вот к нам уже кормой, и на обратный курс – уходит! А вдоль берега, на камнях, взрывы торпед! В щепки разлетаются причалы, вместе с пришвартованными мотоботами. Но наш трофей цел! Не попали фрицы или не обнаружили? Или нервы не выдержали на мостике под обстрелом?

У нас четверо «двухсотых» и больше десятка «трехсотых». А ведь только что сидели, мирной природой наслаждались! Надеюсь, что и на фрицевской лодке кого-нибудь зацепило. Мы же радио послали, через два часа в фиорде сели сначала «шавруша», затем По-2 на поплавках, доставили военврача с медикаментами, вывезли в госпиталь четверых самых тяжелых. А нам предстояла еще бессонная ночь в ожидании, что немцы могут вернуться – пускали ракеты, смотрели в бинокли, минометчики были в готовности, всё же 82-миллиметровая мина при разрыве на глубине три – четыре метра – это и подлодке под перископом будет очень неприятно! Но обошлось.

Да, порыбачили. А ведь если бы Партизану рыбки не захотелось, и мы бы не вышли половить с утречка, не факт, что наши посты бы перископ заметили. Охранение наше, дальше по берегу выдвинутое, немцы ведь прошли – ну не ждали мы подлодку, больше боялись немецкой авиации или чего-то надводного с пушками и десантом. С воздуха нас прикрывают. Нашим истребителям разницы нет – над тоннелем крутиться, где всё еще бой идет (наши прорываются к порту), или над Бейс-фиордом. Это пехом по горам полдня топать, а «лавочкиным» – пара минут лета. А если немецкие корабли появятся, так и штурмовики прилетят. Но вот субмарина – откуда она там взялась? Не было ведь ее в базе! После пришла, когда наши уже не сегодня-завтра Нарвик возьмут и порт под обстрелом держат – это ж сумасшедшему надо быть?

Партизан в бою вел себя тактически грамотно – когда началась стрельба, прыгнул в какую-то яму. И лишь когда всё закончилось, вылез, выгнул спину, прошипел вслед уходящей лодке и с чувством исполненного долга потерся о мою ногу.

– Иди, лопай свою рыбу, хвостатый, заслужил. Вот только жарить времени нет – не до тебя сейчас.

Нарвик был взят нашими через сутки. А мы так и сидели в этом чертовом Бейс-фиорде. Рыбой объелись до тошноты! Затем прибыл конвой – «раумбот», тот самый. Дошел тогда благополучно до Эйюра, так там у причала и простоял, сейчас же, укомплектованный экипажем, является самой серьезной боевой единицей Нарвикской эскадры Северного флота, еще буксир и два каких-то мотобота, но с уже установленными пулеметами и глубинными бомбами. А перед этим в фиорд села «каталина», доставив два десятка наших подводников из свежесформированного перегоночного экипажа. Из команды Щ-422, во главе с самим Видяевым!

Даже поговорить толком не удалось. А сразу всё в темпе вальса. Команду на борт, немецких «инструкторов» взяли в оборот, лейтенант-переводчик из разведотдела профессионально занялся документами. Всплыли из позиционного положения нормально, но когда стали разбираться с движками, раздались матюги! Ведь было же известно – у самых первых лодок этой серии был врожденный дефект – при заднем ходе на моторах над водой, забортная вода засасывалась в воздушный тракт дизелей! Теперь нужна переборка машин – электромоторы в норме, и заряд в аккумуляторах еще есть, но решено было его не тратить, а идти в Нарвик на буксире, хотя моторы тоже были готовы к пуску.

Ну а нам с Видяевым оставалось лишь на мостике стоять и смотреть. Отчего для этого задания выбрали Федора Алексеевича, ясно. С нами общался, мышление уже со стереотипа сдвинулось от опережающей информации, в том числе и технической – и к его экипажу это тоже относится, хотя и в меньшей мере. Нашей главной тайны не знают, но обучение на «Воронеже» проходили. Как мне кэп сказал, а ему Лазарев, кто-то наверху решил еще и посмотреть, насколько реально научить людей из этого времени работать на технике будущего. А отбирали для учебы лучших – кто справится, если не они?

Так что стоим в готовности, если что, а пока обмениваемся новостями и просто болтаем.

– Перегоним это в Молотовск, и считай, война для нас вся, – говорит Видяев. – Нарвик наш, какие еще задачи у СФ? Немцев от конвоев отбивать – так они сами туда и близко не подходят. В Полярном уже полгода даже воздушную тревогу не объявляли. Скоро на сроки выслуги мирного времени перейдем.

– Боюсь, что ненадолго, – отвечаю. – Что дальше будет, знаешь? То, что сейчас – это как дебют к следующей партии против совсем других игроков. И хотел бы ошибиться – но если я окажусь прав, то флоту поработать придется больше, чем армии сейчас. Поскольку враг будет за морем.

– Погано выйдет. Я ведь в Мурманске с англичанами разговаривал. Ну не фашисты они!

– Эти да! – соглашаюсь. – Вот только ты же с простыми людьми говорил, а не с теми, кто наверху? А решать будут они, именно им новая война нужна будет, ради прибылей. И эти главари нам никогда не простят, что мы не дадим им нажиться за наш счет! И будут своему же народу головы дурить – как Гитлер немцам. Нет у нас других верных союзников, кроме армии и флота! И вряд ли будут.

Ведь даже если эту лодку наши разберут по винтику, серия «613-х», сошедшая с наших верфей, уже никак не успеет на эту войну. Выходит, сейчас мы стараемся уже для войны следующей?

Ну, а те простые американские и английские парни? Жаль, но вам придется быть пешками в игре своих правителей. Которые, едва завершится эта война (а может быть, еще до того) станут внушать вам, что теперь мы – это силы Тьмы, мешающей жить вам, таким белым и пушистым. Вы всегда белые – и ведь не мы, а вы, по идее, начнете ту, следующую войну. Вот только мы будем готовы к ней лучше, чем в сорок первом – и лучше, чем вы сейчас.

Ведь белые начинают – но выигрывают не всегда!

Адальберт Шнее. Корветтен-капитан, командир U-1505

Мы были патриотами Германии. Честно служили своей стране, хотели, чтобы она стала великой. Чтобы поднялась из упадка и позора, в который она была ввергнута в Версале.

Мне выпала честь начать службу под командой самого Отто Кречмера. Затем я был назначен командиром – сначала U-60, после U-201. За двенадцать походов я потопил двадцать пять кораблей и транспортов. Но это была честная битва, как положено на войне. Мы уважали своих противников, даже когда выпускали в них торпеды. Война казалась нам чем-то вроде спорта, охоты. И мы признавали за противником его право охотиться на нас, всё было честно – кто окажется сильнее, кому повезет.

В мае сорок второго я получил Дубовые листья к своему Рыцарскому кресту. В кригсмарине было очень немного подводников, стоящих выше меня. Приказом фюрера, я был назначен на штабную должность и больше не выходил в море, занимаясь планированием операций в Атлантике. Перспективы моей карьеры и моя дальнейшая судьба казались безоблачными. Я был удостоен всего, на что мог рассчитывать солдат Германии, и мне было всего двадцать девять лет! В мечтах, я уже примерял себе адмиральские погоны. А в пятьдесят лет рассчитывал быть не меньше, чем гросс-адмиралом.

Мы считали фюрера великим человеком, поднявшим Германию с колен. Можно ли осуждать его за то, что он оказался человеком, а не богом, со всеми человеческими слабостями и недостатками? Когда мерзавцы и предатели устроили гнусный заговор – можно ли осуждать фюрера за то, что измена стала видеться ему везде? В той обстановке мне, боевому офицеру, казалось лучше находиться не в штабе, а на передовой. В строй начали вступать новейшие субмарины XXI серии, и я подал рапорт о назначении меня на пост командира одной из них. Закончив курс боевой подготовки, мы прибыли в Нарвик в августе 1943 года. Это был новый для меня театр – лодки, которыми я прежде командовал, входили в 1-ю флотилию в Бресте.

И когда пришел час вступить в бой, я действовал как солдат, как истинный германский рыцарь, не знающий страха перед врагом! Я атаковал и потопил американский авианосец «Лексингтон» и эсминец «Стоктон». И тот, кто обвиняет нас в излишней жестокости, ничего не смыслит в подводной войне. Насколько я знаю, американские и английские подводники на Тихом океане точно так же расстреливали японцев, спасавшихся с торпедированных транспортов – и был ли после войны суд над кем-нибудь из них, или хотя бы моральное осуждение?

О событиях 23 октября 1943 года я могу сказать, что виной всему была всё та же проклятая измена! Бедная Германия, во все века она блистательно выигрывала сражения, но часто проигрывала войны из-за подлого удара в спину. Мы, немцы? умеем побеждать, когда орднунг! Воевать же, когда всё смешалось – у русских для этого есть слово «бардак», то есть полное отсутствие порядка, – результат будет отрицательный всегда! А вся цепь событий, приведшая к позорному падению крепости Нарвик, характеризуется именно этим!

Днем двадцать второго октября на U-1505 приняли радиограмму из штаба флотилии, с категорическим приказом вернуться на базу, хотя у нас еще оставались и топливо и торпеды. Пришвартовавшись к причалу уже в темноте, мы с удивлением узнали, что русские не просто нарушили нейтралитет Швеции и перешли границу, как было сообщено нам в оперативной сводке, а развивают свое наступление с бешеной энергией, превосходящими силами, и вот-вот прорвут нашу оборону. Но главное, заговорщики из так называемой Свободной Германии предательски захватили подводную лодку U-1506, однотипную с нашей, и увели ее в расположение русских войск в Бейс-фиорд!

Субмарины «тип XXI» считались военным секретом Германии. Не приходилось гадать, какая будет реакция рейхсфюрера, занимавшего одновременно пост командующего ваффенмарине! Адмирал Кумметц, сменивший на должности «адмирала Арктики» великого Тиле, уже чувствовал петлю на своей шее. И не он один – год назад, когда сразу несколько подводных лодок перешли к русским, очень многие высокие чины лишились тогда постов, а некоторые и жизни. Потому о происшествии не спешили докладывать в Берлин, пока оставалась надежда, что можно исправить последствия. Потому было нежелательно задействовать силы люфтваффе, это значило бы вынести сор из избы. И в Нарвике не осталось уже торпедных катеров, идеально подходящих для такой работы – несколько дней американских, а теперь и русских бомбежек сыграли свою роль.

В конце концов задача казалась нетрудной. В поселке Бейс-фиорд, по данным разведки, находилось до батальона русских при отсутствии береговой обороны и средств ПЛО. Пройти по фиорду весьма малое расстояние и торпедировать лодку, стоящую у причала, казалось намного более легким делом, чем проникновение во вражескую военно-морскую базу. Плохо было то, что мы не успевали выйти затемно, но при отсутствии противолодочной обороны было решено, что этот факт не будет иметь значения.

Всё пошло не так! Цель обнаружить не удалось – как русские умудрились спрятать большую субмарину почти в две тысячи тонн в этом рыбачьем поселке, где и укрыть-то ее было негде? Я принял решение приблизиться к берегу для лучшего поиска. В этот момент вышел из строя перископ, причина тогда была нам непонятна. Я приказал всплывать – в конце концов, атака из надводного положения еще недавно была основным способом при отсутствии противодействия. Едва мы всплыли, с берега по нам открыли интенсивный огонь из пехотного оружия. Хотя наши зенитные автоматы старались отогнать русскую пехоту, стрельба не ослабевала и была довольно меткой, на мостике был убит сигнальщик матрос Шмунке и ранен второй вахтенный офицер, лейтенант Герлах. Затем русские подтянули артиллерию, судя по разрывам – наши трофейные 7,5-сантиметровые пехотные гаубицы. Из шестого отсека (носового аккумуляторного) доложили, что пробит прочный корпус, и это было очень серьезно!

В Арктическом флоте и на берегу рассказывали страшные сказки про проснувшегося Змея Ермунгарда или полярного демона, которого русские призвали себе на службу. Мы не знали, с чем столкнулись – но были единодушны, что если это встретилось вам в море, оставьте надежду вернуться домой! В то же время, это русское Нечто могло долго не беспокоить нас, когда мы не лезли в русские воды и не трогали русские корабли. Мне говорили даже про негласное правило, которого придерживались иные из командиров лодок – встретив в море судно под русским флагом, «не замечать» его, чтобы не разбудить русское зло на свою голову. Не знаю, как часты были такие случаи, и были ли они вообще, всё же русские от Исландии до Мурманска обычно ходили в конвоях. Хотя могли встречаться одиночные транспорты, а особенно русские рыбаки, они уже открыто вели лов не только в Баренцевом, но и в Норвежском море, к западу от Порсангера, и даже у острова Медвежий. Существовал приказ штаба 11-й флотилии, объявлявший эти траулеры слишком мелкими и дешевыми целями для торпед субмарин – и его не нарушали, помня, как зимой такой потопленный русский траулер обернулся для нас гибелью трех подлодок и эсминца Z-38, а эскадра во главе с линкором «Шарнхорст» едва спаслась, когда русский Ужас вышел мстить. Второй раз был уже на моей памяти, когда Кумметц приказал проверить наши «двадцать первые» на русских подлодках в Норвежском море. И снова в море появилось русское Нечто и устроило Арктическому флоту бойню, после чего адмирал категорически запретил нашим лодкам и надводным кораблям заходить севернее широты Нарвика – во избежание последствий.

Примечательно, что никто не мешал нам топить британцев или янки. Но если русские сейчас в игре, это совсем другой расклад! В последний раз одной лодке, той самой U-1506, удалось спастись на предельной глубине, после чего вышла инструкция, что теперь для безопасности лодкам «тип XXI» рекомендуется в зоне, где возможно появление Ужаса, совершать переходы исключительно на глубине свыше двухсот и в малошумном режиме. Но как погружаться, имея в прочном корпусе дырки, аварийно заделанные деревом? Эти подушки и упоры не выдержат глубже тридцати метров – если русские сейчас наделают нам дыр, мы покойники, нам не уйти! И помоги нам боже, чтобы в Нарвике в мастерских сумели бы нормально заварить хотя бы одну пробоину!

Я отвечал перед Германией за вверенную мне лодку и экипаж. И мне было всего тридцать лет, и жизнь казалась безоблачной, я не хотел умирать! В конце концов, мы честно сделали всё, что могли. Увидев возле берега что-то отдалено похожее на силуэт подлодки – хотя это, очень возможно, были и сараи, – я скомандовал залп торпедами в том направлении, получив законное право после записать в журнале: «Цель предположительно поражена». После чего U-1505 легла на обратный курс.

Я был удивлен бешенством адмирала, открыто обвинившего меня в трусости. Причем мне казалось, еще больше невыполнения задания его огорчило повреждение моей лодки. По его приказу, на борт U-1505 немедленно прислали сварщиков – чинить повреждение. Вечером двадцать третьего октября пришел приказ из Берлина адмиралу и всем виновным в измене немедленно прибыть для предания суду – поскольку этот приказ касался многих, то быстро стал достаточно широко известен. Ночью герр Кумметц собрал штабных офицеров на совещание, я присутствовал тоже. Главной темой была идея обратиться к русским с предложением капитуляции. Вопреки существующему приказу немедленно арестовать предложившего такое, никто не возразил – очень многие присутствовавшие были в списке изменников, у всех прочих уверенности не было тоже. Было решено пока запросить русских о перспективах такого шага.

Утром был получен ответ. Одновременно с известием о продвижении русских егерских батальонов через горы с юга, в обход позиций у Ромбака. И докладом начальника артиллерии, что половина его тяжелых железнодорожных транспортеров разбита русским огнем с северного берега Ромбакен-фиорда, боеприпасы также на исходе, еще максимум сутки боев – и прорыв обороны у тоннеля неизбежен. Русские спрашивали, относится ли предложение о сдаче ко всей крепости Нарвик, включая острова, гарнизоны и батареи на них, или только к району города – и заявляли, что если второе, то это их не интересует, так как его они скоро возьмут сами.

Также было встречное предложение русских. Мы капитулируем полностью – а русские обещают не выдавать нас англичанам, которые очень просили отдать им всех германских пленных для расправы. И гарантируют гуманные условия плена, поскольку к кригсмарине, в отличие от карателей СС, претензий не имеют, «так как флот Германии не участвовал в расправах над мирным населением Советского Союза и издевательствах над военнопленными». В случае же нашего отказа, русские, заняв Нарвик, уже полностью выполнят свою задачу, прервав поступление в Рейх шведской железной руды в зимний сезон – и дальше не пойдут, оставив нас на островах или помирать от голода, или в итоге сдаться тем же союзникам. Причем русские совершенно не отвечают за то, что с нами после сделают очень обозленные англичане или американцы – наверное, то же самое, что мы сами сделали с американскими парашютистами или остатками британского десанта. Откуда это стало известно русским?!

Помощь нам не придет, северная Швеция уже занята русскими войсками, а в море ждет Полярным Ужас (услышав это, иные из участников совещания вздрогнули и побелели). Так что решай советовали быстрее, пока штурм не начался!

Мы готовы были умирать за фатерланд! Но не за эти проклятые скалы на краю земли – помнится, в сороковом даже берлинские газеты рисовали карикатуры на северных дикарей Дитля, успевших здесь отвыкнуть от цивилизации! Наша смерть будет бессмысленной и ничего не принесет Германии. Впрочем, кто категорически не хотел сдаваться, для тех еще оставалась лазейка – все знали, что Ужас не заходит на мелководье и не интересуется маломерными плавсредствами.

Так что в ближайшую пару часов у причалов происходили совершенно неприличные сцены. Какие-то непонятные компании силой оружия, иногда даже вступая в перестрелку между собой, захватывали любые суденышки, способные дойти хотя бы до Буде, а лучше до Наксуса или Тронхейма, и без всякого порядка отплывали на юг, прижимаясь к берегу, за островками. В то же время у причала стоял крупный транспорт «Хела», чудом уцелевший при бомбежках, но теперь брошенный даже своей командой. Подобные нарушения дисциплины никто не пресекал – казалось, все были озабочены лишь спасением собственной шкуры.

Мы уходили, взяв на борт часть экипажа U-1506. Причем некоторые отказались, добровольно предпочтя русский плен. Мы сразу же погрузились и шли малошумным ходом, прижимаясь ко дну, в надежде, что Ужас не сунется к береговой черте, за линию минных банок. Мы поняли, что чувствовал экипаж «пятьсот шестой» в том походе – и лишь войдя в гавань Тронхейма поверили, что остались живы.

В итоге U-1505 была единственным кораблем, сумевшим вырваться из Нарвика.

Лондон, 7 ноября 1943 года

Над Лондоном густо стлался туман. Тот самый английский смог, состоящий не только из влаги, но и угольной копоти тысяч каминных труб. На улице едва можно было разглядеть силуэт человека в двадцати шагах, астматикам лучше было сидеть дома, плотно закрыв окна, а прачечным резко прибавилось работы – ведь приверженность англичан черным зонтикам и черным одеждам следует из того, что в такую погоду, очень частую здесь, ткань любого цвета быстро становится черно-коричневой от жирного налета копоти и сажи. Но ведь этот грязный, удушающий, вонючий туман – тоже одна из святых английских традиций?

Тем более если смотреть философски. То есть из окна кабинета, обставленного в традиционном викторианском стиле. Горящий камин в углу, сигара в руке, бокал на столе.

– Армянский коньяк. Опять посылка от дядюшки Джо?

– А от кого же? Вы помните, какой сегодня день, Бэзил? Завтра в газетах будет репортаж с фотографиями, как тот, о ком вы говорите, принимал на Красной площади парад своих победоносных войск. По случаю очередной победы при… Где там в последний раз гуннам не повезло? И как долго это будет еще продолжаться?!

– Уинстон, не рано ли? Пока что русские успешно бьют и ослабляют нашего злейшего врага и конкурента.

– Уже не уверен, Бэзил. Лично у меня с недавних пор возникает устойчивая ассоциация с Африкой прошлого века. Когда все эти обширные территории были всего лишь игровым полем для великих держав. Мы шли с севера на юг, французы с запада на восток. Но где будет Фашода этой войны, черт побери? Если тот спор был решен миром, потому что мы и французы были равны по силе, то что же случится сейчас, когда русские обращаются с джерри, почти что как мы тогда с дикими неграми? Или я ошибаюсь?

– К сожалению, вы оказались правы, Уинстон. Я очень внимательно ознакомился с информацией, что мне предоставили. Выводы неутешительные.

– Значит, матч действительно договорный?

– Был, на определенном этапе. Слабость Гитлера и его политики в том, что отсутствуют тормоза. Высшая арийская раса должна господствовать над всем миром – и никак иначе! Само существование кого-то не покоренного есть уже нарушение мирового порядка. Но вопрос, а хватило бы для этого сил? Это ситуация, когда жажда завоевателя вступает в противоречие с интересами его же империи переварить, освоить завоеванное и урегулировать наконец отношения с соседями, плавно войдя в новые пределы. Разумно предположить, что у кого-то в немецкой же верхушке родилась здравая мысль, что воевать со всем миром бессмысленно и опасно – можно надорваться.

– Предположим. И что дальше? Еще коньяк, Бэзил?

– Благодарю. Так вот, мавр сделал свое дело – и мавр, то есть фюрер, должен уйти. Поскольку сделать это на волне побед затруднительно, то желательно поражение, причем не у своих границ, а далеко на чужой территории, ведь в планы заговорщиков не входило реальное ослабление своей страны? И вот, сначала «сливается» Сталинград – причем заметьте, что почти сразу в немецком обществе возникают устойчивые слухи, что война сейчас завершится вничью, «сталинградским фонарем». Затем фюрер должен был разбиться в самолете, новое правительство заключает с русскими мир – итог же: Германия властвует над Европой, включая Прибалтику и то, что уступила русским в тридцать девятом – полагаю, западную границу на первое сентября 1939 года Сталину удалось бы отстоять?

– Ну, это и было одним из моих предположений. А факты?

– В этой папке, Уинстон. Рассмотрены мной скрупулезнейше. На основании доступной нам информации о развертывании и действиях русских войск – убедительно показаны случаи, когда русские играли на опережение, точно зная, чего ждать от немцев. Петсамо и Ленинград, скорее всего, были пробными шарами, проверкой, насколько другой стороне можно доверять. Под Сталинградом же счет идет на десятки подобных эпизодов. Сам удар на окружение девятнадцатого ноября, с необычной для русских уверенностью в успехе. Бой под Котельниково, для захвата которого русские выделили явно избыточные силы, как зная о подходе немецкой Шестой танковой дивизии. Битва на Мышкове, когда деблокирующая армия Гота уже в глубине русских позиций наткнулась на мощнейший оборонительный рубеж, начавший строиться, как выяснилось, задолго до того, как свежие немецкие дивизии вообще прибыли на тот участок фронта. Наступление русских на Сальск и Ростов – так, словно «тумана войны» для них не существовало. В этой папке всё это разобрано детально – конечно, если вся эта информация достоверна. Но если это правда, то мой вердикт: русские знали всё заранее. Один-два эпизода можно еще считать прозорливостью или хорошей работой разведки. Но столько сразу и подряд?

– Допустим. И что же случилось после? Что пошло не так? Заговорщики были слишком неосторожны, а фюрер не захотел умереть?

– Не всё так просто, Уинстон. Кстати, размер круга заговорщиков и уровень их фигур – это тоже подтверждение моей правоты. Но любопытно, что так и не удалось найти виновника провала! Если прав указанный вами источник в Абвере, то это был кто-то извне. Вопрос, если СД и гестапо сумело предотвратить покушение на фюрера, то отчего не смогло – предательство и разгром под Сталинградом? И заметьте, что между капитуляцией Паулюса и разоблачением заговора прошло некоторое время, в течение которого русские взяли Ростов и успели выйти к Днепру. Какие выводы?

– Так это русские сдали заговорщиков? Решив сами сорвать банк!

– Очень похоже на то, Уинстон. Пятьдесят дивизий в минус, гибель двух групп армий – от такого успеха могла закружиться голова у любого, не только у дядюшки Джо. Возможен еще вариант, что заговорщики банально не сошлись с ним в цене, не соглашаясь вернуть Киев или Минск. Или же, что вероятнее, Сталин просчитал то, что упустили немецкие заговорщики-генералы – способность русской армии учиться. Решил, что теперь может разговаривать с Рейхом с позиции силы – и оказался прав. И мобилизация европейцев на Восточный фронт в конечном счете оказалась выгодна русским, обеспечив их идеальными спарринг-партнерами для накопления опыта. У немцев же еще и началась реорганизация высшего командования из-за разоблачения заговора – что тоже не увеличило боеспособность их армии. Ну, и традиционное для русских умение воевать зимой. В результате равновесие на игровом поле было слишком сильно нарушено, образно говоря, белые потеряли разом ферзя и ладью – и черные шанс не упустили. Заговорщики сделали еще одну огромную ошибку: в германской военной машине слишком многое опиралось не на «большие батальоны», а на их качество. Оказалось, что заменить погибших ветеранов некем, а «мясо» сгорает быстрее, чем успевает получить опыт. И фронт покатился на запад… и боюсь, что завершится всё лишь у «последнего моря», как мечтал Чингисхан. Кто не покорится, тот будет уничтожен – «сколько раз немца встретишь, столько раз его и убей» – и ведь Гитлер сам напустил на себя этот пожар, а мобилизуя датчан и французов, лишь добавляет горючего материала.

– «Поскольку Норвегия – это полноправный член Еврорейха, мы имеем законное право поступить с ее северными провинциями, как с завоеванной территорией вражеской страны», – Молотов сказал это вчера Идену и Гопкинсу. Вы, Бэзил, этого коммюнике еще не видели. То есть теперь Сталин примеряет на себя роль покорителя Европы?

– Русские более трезвомыслящи и умеренны. Уже не хотят непременной мировой революции – но не упустят случая проглотить то, что лежит рядом. Боюсь, что Польшу и Проливы мы уже потеряли безвозвратно. Уинстон, Коморовский и в самом деле был немецким агентом? И вы это знали?

– Он сам меня клятвенно уверял, что группенфюрер Фегеляйн не больше чем его друг с давних довоенных времен, на почве конного спорта. С которым он не встречался после начала войны, лишь изредка поддерживая контакт через третьих лиц.

– Личный представитель Гиммлера в ставке фюрера – муж сестры Евы Браун. И «третьи лица» не были агентами СД? Уинстон, я-то промолчу, но не дай бог, узнают писаки! Неужели не нашлось более подходящей кандидатуры?

– Бэзил, поверьте, что Коморовский был самый подходящим экземпляром из всего польского зверинца здесь. У этой публики есть общий недостаток: от ненависти к русским отключаются мозги. Думаю, что Сикорский, поставь я его, наломал бы дров куда больше, хотя у того бы, наверное, хватило решимости застрелиться, а не петь соловьем в подвале НКВД, рассказывая, что было и не было. Впрочем, что еще может говорить немецкий шпион Коморовский, кроме наглого вранья, желая поссорить нас с русскими? Нас обманули, мы ни при чем. Но это лирика, Бэзил. Какие же будут практические рекомендации? Как бы вы советовали поступить бедной Британии, от которой словно отвернулся бог?

– Я бы назвал эту политику: «Дружить с Америкой против русских – и дружить с русскими против янки». Сдерживать каждого – чужими руками. Нарвик был первой такой попыткой – к сожалению, неудачной. Но направление было выбрано верно.

– Вы смеетесь, Бэзил? В Комитете начальников штабов уже говорят, что речь идет не о координации, а о нашем подчинении американцам! Отчего-то янки в нарвикском провале обвиняют исключительно нас! Хотя мы понесли гораздо большие потери. Черт с самолюбием, переживу! Но ведь сам план вторжения на континент – под угрозой! С янки вполне станется считать «без разницы, чья Европа – лишь бы покупала наш товар»! И если теперь иные из серьезных военных теоретиков искренне считают, что высадка стратегического десанта на вражескую территорию – это невозможное дело в современной войне? Или требуется совершенно фантастический перевес в десять, двадцать, тридцать раз? При том, что немецкие укрепления на том берегу Канала как минимум не уступают Нарвику! Американцы настаивают на принятии португальского плана за основной – боюсь, теперь нам нечего будет им возразить!

– Уинстон, решать, конечно, вам, но я остаюсь в своем мнении. Португалия бесплодна стратегически – допустим, мы сумеем высадить и снабжать там армию, способную не только обороняться, но и развить наступление. По самому оптимистическому прогнозу, в этом случае мы встретимся с русскими где-нибудь у Тулузы! Когда в Париже уже будет заседать коммунистическое правительство – а до того русские войдут и в Рим; и север Европы, Голландия, Бельгия, Дания и Норвегия тоже упадут им в руки. Высадка в северной Франции абсолютно необходима – и кажется, я знаю, как это сделать! Но позвольте мне рассказать о том позже, сейчас я еще не готов, неясны отдельные детали. Дайте мне еще две недели.

– Конечно, мой друг. Если ваш план окажется хорош и сработает, клянусь, что сделаю всё, чтобы вам при жизни поставили памятник, не уступающий тому, что на Трафальгарской колонне.

– Должен сработать, Уинстон. Потому что выигрышная стратегия для Британии сейчас – поставить всё на последний ход, взять всё в финале. Стараясь же выиграть сейчас каждую комбинацию, мы проиграем, нас просто не хватит всё удержать. Польша быстро становится русским сателлитом, сидящее же у нас правительство Сикорского и Миколайчика, как я вижу, не представляет никого, кроме самих себя. Турция ограблена, потеряв и Проливы, и гору Арарат; теперь русские устраивают беспорядки в Курдистане и лезут к Персидскому заливу… Боюсь, что нам придется отдать им южный Иран, потому что дальше снабжать по морю наши войска там мы не можем, а русские отказывают категорически, ссылаясь на состояние своих железных дорог. Скорее всего, мы не удержим и Грецию – позиция русских и тут безупречна: «По чисто военной причине, мы не можем терпеть у себя на фланге группировку немецких войск». И совершенно непонятно, как выдворить русских с севера Норвегии, они явно не собираются оттуда уходить, строят и укрепляют там военные базы, создают гражданскую администрацию и не скрывают от населения, что «Финмарк после будет советским» – и норвежцы не возражают! Про то, что происходит в Индии и Африке, вообще молчу! У нас нет сил всё удержать – но ведь Британия всегда умела оставаться в выигрыше, стравливая между собой более сильных врагов! Все русские завоевания окажутся бесплодны, не будучи признанными мировым сообществом. Границы послевоенной Европы еще будут утверждаться на авторитетной международной конференции – и вот тут, Уинстон, нам надо приложить все усилия, чтобы янки были на нашей стороне! Любые территориальные изменения, идущие от преступного гитлеровского режима, незаконны – следовательно, за основу будут взяты границы на первое сентября 1939 года. Ну, а после мы решим, кому и что дать по заслугам – придется всё же кинуть кость дядюшке Джо, отдав ему Прибалтику, Брест и Львов, эти территории русские без боя не уступят. Однако за признание за ним этих владений мы потребуем передачи всех прочих европейских территорий под международный контроль – как в Версале, в девятнадцатом. Ну, а прочие территории – вы лучше меня знаете, как с ними поступить. Кого будет интересовать мнение негров или индусов?

– Что ж, Бэзил, я сам думал примерно так. Вопрос лишь, не будем ли мы индусами для русских? Если дядя Джо примерит на себя лавры другого усатого покорителя всей Европы? И категорически не захочет убираться домой.

– Потому нам так важна поддержка янки. Даже русские не захотят иметь против себя их промышленную и военную мощь. А Атлантика всё же не Канал. При том, что у русских практически нет флота, он уступает итальянскому или французскому!

– Однако же они сумели сделать с кригсмарине то, что не смог Роял Нэви!

– Сильно подозреваю, Уинстон, что без предательства не обошлось и тут. Переход во время войны сразу нескольких подводных лодок с экипажами на сторону врага – это факт, не имеющий прецедента! Впрочем, объяснение можно найти. Как известно, в Германии, как и у японцев, армия и флот комплектуются преимущественно из разных общественных групп с различными интересами. Германская армия традиционно – это юнкера-помещики, желающие расширения жизненного пространства на восток. А флот – это промышленники и торговцы, жаждущие колониальных захватов и выхода на международный рынок. То есть можно предположить, что немецкое флотское офицерство с большей враждебностью относится к нам, чем к русским, в которых видит скорее союзников. И нет достоверных данных, что из германских потерь на море следует приписать на счет мифической русской суперподлодки, а что – на счет абсолютно реальных субмарин Свободной Германии. Русские секретят информацию даже от нашей военной миссии, заявляя, что «не могут подвергать риску оставшиеся в Рейхе семьи». Точно неизвестно даже, сколько этих субмарин – три, пять, восемь? Тем более что они могут быть и «оборотнями», с двойным подчинением.

– Это как??

– Субмарина выходит, допустим, из Тронхейма или Бреста. Под флагом Рейха. В море, приняв по радио приказ, она выполняет миссию Свободной Германии, а возможно, даже заходит в русский порт, чтобы, например, принять топливо или торпеды. Именно для того русским мог потребоваться Нарвик – чтобы не делать лишние мили на переходе. Ну а после лодка возвращается на базу, рапортуя о победах во славу фюрера. Если это так, то русские получили просто иезуитское оружие, чтобы сдерживать наши успехи ради собственной выгоды.

– Позвольте побыть адвокатом дьявола, Бэзил. А как же погибшие U-боты? И совершенно беспрецедентные по жестокости меры, о которых объявлено – семьи пропавших без вести в море заключаются в концлагерь?

– А вы уверены, что все они погибли, а не задержались в русском порту? А после, по возвращении, вступают в строй, сменив номер и радиопозывные? Что до объявленных жестокостей, то из этого следует лишь одно: тот, кто может отдать такой приказ, то есть фюрер, в прорусскую партию не входит и искренне намерен воевать до конца. Но уничтожить заговор не удается даже ему, уж слишком глубоки корни. Что до потерь германского надводного флота, то это было всякий раз, когда кригсмарине пытался угрожать русским интересам – тут уж, по русской поговорке, табачок врозь! И опять же неизвестно, не были ли «Тирпиц» и «Эйген» в действительности торпедированы свободогерманскими субмаринами. С «Шеером» же было именно так!

– То есть вы допускаете, что германские «волчьи стаи» в Атлантике могут в действительности подчиняться не Берлину, а Москве?!

– Я не исключал бы этого, Уинстон. Причем если говорить об Атлантике – то есть в отсутствии непосредственного контакта с русскими – то командир и экипаж самой субмарины могут ничего и не знать, лишь получив по радио приказ, составленный заговорщиком из штаба. А вот экипажи лодок на северном театре вполне могут быть и посвящены.

– Ну, если это так… то это будет бомба! Если хотя бы одна такая субмарина будет захвачена и ее экипаж даст показания, как по указке Москвы топил английские корабли – потому что дяде Джо хочется забрать себе всю Европу!

– Дело лишь за Королевским флотом. И последний ваш вопрос, Уинстон. Про русскую суперподлодку. Тут сплошные загадки. И гипотезы. Иногда настолько безумные, что трудно в такое поверить.

– Я наслушался уже много самых безумных вещей. И здесь, и в парламенте, и в штабах. Так что не удивлюсь.

– Начнем с того, что место постройки неизвестно. Наши эксперты единогласно утверждают – на Молотовском заводе, по оснащению его на лето сорок второго года, построить такой корабль было абсолютно невозможно. И прекращение работ по линкору было как раз связано с тем, что производственная база была слишком слабой – так что ссылки на советскую Белоруссию не проходят. Максимум, что можно было допустить с большим натягом – это сборка на верфи из деталей, привезенных извне. Например, из Германии.

– Во время войны? Вы смеетесь, Бэзил?

– Нет. Вспомните, что до войны сотрудничество СССР и Рейха было очень плодотворным. И общеизвестна склонность что немцев, что русских большевиков к титаническим проектам. Известно, что немцы, на заре развития подплава, строили лодки для русского еще императорского флота, чтобы получить опыт уже для себя. Что, если здесь было то же самое, и русским уступили реализацию амбициозного, но показавшегося сомнительным проекта? Году в сороковом, до начала войны, почти уже успели собрать, русским осталось закончить лишь немного? В пользу гипотезы говорит тип энергоустановки – уж кто по части химии может спорить с немцами? Также, эти машины чрезвычайно капризны и пожароопасны, что требует скорее немецкую, чем русскую команду. Наконец, боюсь, что Джейн ошибся, указав размеры этой суперсубмарины всего в восемь тысяч тонн. При более внимательном взгляде и оценке ее размеров, наши эксперты насчитали не меньше пятнадцати тысяч. А кто в мире лучше всех умеет делать подлодки? Но понятно, отчего немцы не рискнули построить это сами! Тем более что Гитлер требовал «завершать войну тем же оружием, что начали».

– Подлодка в пятнадцать тысяч тонн? Зачем?

– Я не моряк, Уинстон, так что верю экспертам из Адмиралтейства. Скорее всего, по аналогии с «летающим бидоном» – помните, первые перелеты через Атлантику? Огромные запасы химиката и окислителя вокруг корпуса самой обычной подлодки, нормального размера.

– Но если эта субмарина имеет германские корни, отчего же сами немцы относятся к ней с каким-то мистическим страхом, явно не понимая, с чем имеют дело?

– Во-первых, посвященных наверняка было мало, прочие ничего и не знают. Во-вторых, возможно, что авторы проекта сами не ожидали такого успеха, таких выдающихся характеристик. И в-третьих, признать сей факт для них было бы просто позором! Самим дать русским такое оружие против самих себя! Но продолжу. Еще одна загадка – личность ее командира. Тут смущают три обстоятельства. Во-первых, его чин, всё же адмиралы обычно кораблями не командуют. Во-вторых, как удалось установить, он неизвестен никому в русском же флоте, зато явно имеет какое-то отношение к НКВД. В-третьих, для сохранения тайны его личности русские предприняли совершенно не характерные для них меры. Известно, что в Полярном, их главной базе, этого таинственного адмирала на берегу постоянно сопровождали автоматчики, этого не было даже у командующего русским Северным флотом. А в Молотовске, месте постоянного базирования этой сверхлодки, они пошли еще дальше. У нас в УСО командирам групп в чужой стране могут придавать женщин – телохранителей и шифровальщиков – но главное здесь, избежать даже таких лишних контактов с местным населением, наши офицеры всё же не монахи. Так вот, этот Лазарев никогда не выходил в город один, без своей «стервы». Вопрос, что же он за лицо, если у себя дома его настолько плотно изолируют даже от таких внешних связей – как мы своих агентов на вражеской территории? Неужели он сам по себе, без суперподлодки, представляет настолько секретный объект? При том, что наши источники у русских разводят руками – он им абсолютно неизвестен, он никто, он ниоткуда!

– Ниоткуда людей не бывает. Если его не было в СССР до 1942 года, или когда там он был впервые замечен – значит, он был где-то в другом месте? И не просто был, но дослужился до командира подводной лодки!

– Есть предположение, но оно попахивает… Никто из сотрудников нашей миссии с Лазаревым не общался, но им удалось побеседовать в неофициальной обстановке с теми из русских, кто встречался с этим загадочным адмиралом. Интересна такая фраза: «Он будто не отсюда, но точно не эмигрант, не белогвардеец». Также известно, что он и его офицеры вели занятия по тактике для командиров русских субмарин – причем эта тактика показалась одному из обучаемых похожей на немецкую. В разговоре Лазарев свободно ссылался на примеры из боевых действий немецких подводников в Атлантике и Индийском океане. Наконец, в СИС, перешерстив архивы, нашли вот это.

– «Фелькишер беобахтер», или еще какая-то немецкая газетенка, год 1938-й? На этом фото… Вы хотите сказать…

– Да, Уинстон. На фото – командиры и офицеры с германских субмарин, снято в Вильгельмсхавене, весной тридцать восьмого. И вот этот, второй слева, имеет явное сходство с Лазаревым – точно сказать нельзя, качество изображения невысоко, и портрет оригинала составлен лишь по описанию. Если это так, то – мы имеем дело или с бывшим русским нелегалом, проникшим в германский флот, или с сыном эмигранта, судя по возрасту, решившим теперь снова служить России. Но надо думать, в кригсмарине у него осталась куча знакомых. И еще одна его черта, замеченная свидетелями, – он нас ненавидит гораздо больше, чем немцев! С национальностью его также неясно – он безупречно говорит по-русски, но его язык одному из собеседников показался «несовременным». Может быть, всё же остзейский немец? Или прибалт?

– И снова всплывает вопрос с тем транспортом урана. Не было ли среди его приятелей в кригсмарине и Вольфганга Люта, сыгравшего тогда главную роль и под занавес пропавшего вместе со своей U-181 неизвестно куда? Может быть, сейчас этот Лют и Лазарев в Молотовске или Полярном вместе пьют такой же армянский коньяк? Мерзавцы! Но кто же мог ждать от русских такой иезуитской игры? Мне нужны доказательства, Бэзил! Не косвенные, которые добыли вы – а самые прямые! Которыми мы сумеем прижать дядю Джо, заменив военную удачу. Если мы действительно сейчас воюем на море против объединенной русско-немецкой команды, тогда все русские морские успехи – это всего лишь меры с целью обезопасить свой тыл?

– Уинстон, тут уже вам нужен не я. А разведка и Королевский флот.

Анна Лазарева. Северодвинск, 7 ноября 1943 года

…А за окном то дождь, то снег,

И спать пора, и никак не уснуть.

Всё тот же двор, всё тот же смех,

И лишь тебя не хватает чуть-чуть…

Ленка на гитаре наяривает. Не зная, что эту песню сочинят еще лет через тридцать. А впрочем, какая разница? Так мне не хватает кого-то, что выть хочется. Вот как раньше жены мужей с моря годами ждали? И уж если какая-то Тимирева злейшего врага трудового народа Колчака… то я своего Адмирала дождусь – я же сильная! Не то что всякие там изнеженные британские леди.

– Ань, ну что ты как аршин проглотила? – Ленка толкает меня в бок. – Праздник же! Легче надо жить – ну а вопросы решать по мере их поступления, ты же сама говорила!

Ага, и один из таких «вопросов» сейчас заявится сюда, чтобы испортить мне праздник. Я уже рассказывала, как наша дуреха выболтала английскому моряку то, о чем иностранцам даже слышать намеком было нельзя. И вот, неделю назад швартуется в порту та самая «Кассиопея», и сходит на берег тот же самый суперкарго Эндрю Беннет. Значит, не канула информация без следа, попала к тем, кому надо. И получил этот морячок дома строжайший приказ вернуться и уточнить – в это больше верится, чем в неземную любовь.

«Где моя Джульетта, сиречь гражданка Пашкова?» А под арестом сидит! За занятие проституцией, распространение вредных слухов, спекуляцию и связь с лицом, подозреваемым в шпионаже на фашистскую Германию! И вместо того чтобы тихо исчезнуть, услышав такое, наш влюбленный стал хлопотать о свидании. Ну, мы ж не звери, если просит – устроим!

Формальности опущу. Дуреха была строжайше проинструктирована, что следует сказать, а о чем категорически не рекомендуется. И конечно же, увидев, что в комнате никого нет и дверь закрыта, поступила наоборот. Сначала, как положено, на шею бросилась, чмоки-чмоки – и шепот:

– Андрюшенька, спаси, увези меня отсюда, я только тебя ждала!

С минуту болтовня ни о чем, а затем уже он осторожно разговор переводит на интересующую его и нас тему. И тут дуреха выдает:

– Андрюшенька, мне приказали говорить, что там в бочках нефть была, жидкость какая-то, – но на самом деле там алмазы были, про них сказано было молчать, чтобы никто не узнал! Представь, Андрюшенька, целый пароход алмазов!

– А кто тебе это сказал?

– Да Ксанка из второй бригады, а ей вроде Любка Мельникова из конторы порта.

А мы с капитаном Вороновым слушаем. Хорошую технику наши потомки изобретут – микрофончик под столом, размером с пуговицу, и компактный аппарат весь разговор пишет. Как англичанин ушел, Воронов эту дуреху на допрос – сам напротив за столом сидит и скучающим тоном стенограмму читает, будто протокол, и в конце: «С моих слов записано верно, Эндрю Беннет».

– Ну что, дура, сдал тебя твой англичанин? А ведь предупреждали тебя по-хорошему, теперь по полной пойдешь! Ну нельзя же быть такой дурой!

Беннет же этот бросился по цепочке, как и следовало ожидать. Будто бы желая доказать невиновность своей дурехи – вот только с ней он больше не виделся ни разу, а выяснял, что там у берегов Африки было, кто что рассказал. Ничего не стоило его завернуть, аккуратно или не очень – так ведь другого пришлют! А нам надо не просто информацию скрыть, но и дезу подсунуть, чтобы поверили.

Да, как оказалось, он и не англичанин вовсе, а бывший белогвардейский эмигрант, Андрей Бекетов, его папаша с семейством успел из Крыма в Бизерту удрать – так что по-русски говорит свободно. Конечно, все его контакты были мои «стервочки», так что пароход плавно усох до яхты, а число бочек до десятка, но алмазы – остались. И вот тут сам товарищ Берия предложил (я бы не осмелилась) – он алмазы ищет, ну значит, будут ему алмазы!

И вот, шпиону очень доверительно сообщают, что тот матрос с «Краснодона» не только в бочку заглянул, но и горсть себе в карман отсыпал. Только на бриллианты это не похоже, какие-то темноватые камешки, ну в общем, пошли они по рукам, НКВД узнало, и кого-то арестовали за «хищение в особо крупных», но изъяли не все, что-то у кого-то осталось. «Ну вы же, мистер, знаете, кто в этом городе такими делами занимается, до кого даже НКВД пока не добралось?»

Кто не понял и не знает – это я и мои «стервочки». Если не можешь предотвратить, так возглавь – написано было в будущем в книжке какого-то Бушкова. Все иностранцы в Молотовске и Архангельске уже знают, что «русские женщины – это национальное достояние», а спекулятивные сношения с местным населением помимо нас опасны для здоровья. Нет, «интердевочками» наши не работают, боже упаси, мы скорее «группа пролетарского гнева», которая с их клиентуры собирает налог, как и со спекулянтов. А изъятое мы честно, по описи, сдаем – вот только иностранцам этого знать не надо, пусть думают, что работаем мы исключительно на себя, как какой-то их аль-капоне. А главное – при этом мы сидим на всей информации, которая слухами уходит – и легко можем что-то добавить, что-то исказить: для этого мы всё первоначально и затеяли, получив «добро» с самого верха.

Слухи, понятно, про наших потомков. Чем запрещать, надежнее оказалось утопить подлинную информацию в потоке откровенного бреда. Как, например, про подводные силы коммунистического Марса, «который весь покрыт водой, отчего большие субмарины там являются и космолетами» – и еще десяток таких же «версий», звучащих, однако, столь же достоверно, как «мы из будущего». Причем зная про английскую систему классифицировать источники по достоверности, кажется, на пять категорий – от А, полная достоверность, до Е, патологический лжец, – очень полезно запускать явную чушь якобы от лица тех, кто сказал правду – для снижения к ним уровня доверия. Удивительно, что можно сделать с помощью компьютера, наглядно видя всё движение информации – что, кому, когда! И добиться, чтобы сведения об одном и том же, взаимно подтверждая, пришли к кому-то из нескольких независимых источников. Так и с высокомудрой и профессиональной английской разведкой можно на равных играть!

Так что сидим сейчас, гостя ждем. В восьмиместной комнате общаги кровати сдвинуты к стенам, посреди два стола вместе и угощение, какое собрали – праздник же, самый главный для всего советского народа, 7 ноября! За столом я, Ленка с гитарой, близняшки Нина с Надей, еще Вера, Маша, две Татьяны – мои «стервочки», но посторонним этого знать не надо, для них мы скромные связистки и секретарши «бригады строящихся кораблей» в сержантских чинах, не выше. И парни. Тут состав смешанный: и из роты НКВД, и из младших «песцов», учебки подводного спецназа СФ, и даже двое заводских из «группы пролетарского гнева». Всего за столом семнадцать человек, и еще в коридоре кто-то курит, и снаружи тоже. Девчата все в платьях, не в форме, у меня браунинг припрятан… ну в общем, там же, где и в прошлый раз. У Ленки тоже. Ждем.

Ну вот, появляется этот Беннет-Бекетов. Которому «случайно» шепнули, где можно интересующее его лицо, то есть меня, разыскать.

– Ми друзья, ми союзник, мир-дружба… – а затем, улучшив момент, сразу ко мне с вопросом. Не профи, или наглости больше, чем ума? Майор Грундт из минского гестапо перед ним – это Шерлок Холмс. Версию бы получше придумал, клоун:

– Имея доказательства нечистой игры ваших властей, британская миссия может требовать освобождения моей возлюбленной, – будто, получив улики, вспомнит ваше правительство о какой-то нашей дуре!

Встаем вместе с Ленкой, выходим в коридор и в соседнюю комнату, пустую (по легенде – Ленкину). Она достает откуда-то из-за шкафа камешки, завернутые в тряпицу.

– Смотрите, мистер, наш товар. Что бы можете предложить в уплату? Зачем нам фунты – тем более они сейчас часто фальшивые бывают, немцами напечатанные, вон в Швейцарии пара банков разорилась. Вы нам товар дайте, знаете ведь, что мы берем – а мы вам свой уступим. Что нам за товар? Ну, мистер, точно не пару шелковых чулок, а чтобы нам расторговать хватило. Где вы достанете, это уж ваши проблемы!

– Мистер, это точно алмазы. Можете по стеклу провести – как режут. А теперь давайте их обратно. Мистер, ну вы как ребенок, право – кто же вас отсюда выпустит, если мы знак не подадим, что всё в порядке? Нет, на улице уже никто вас не ждет – ваших приятелей с «Кассиопеи» уже комендантский патруль забрал, документы у них вызвали сомнение, а сами патрульные еще там, можете в окно взглянуть. Мистер, вы мне что, угрожать пытаетесь? Ой, Ленка, ну зачем так?! Сразу сковородкой по башке – ну что значит, «спиной повернулся», «не убила»? Его бы и так не выпустили – теперь ребят позови, ты, что ли, эту тушу будешь ворочать? К стулу его привяжите, да и то, что у него в кармане, дайте сюда…

– Очнулись уже, мистер? Ну вот и чудесненько. Ой, ну не надо мне угрожать – сколько я то же самое слышала, от самых разных людей, и где они? Сейчас, мистер, мы вольем в вас эту бутыль спирта. Выпьете, куда денетесь – если стул с вами вместе на спинку опрокинуть, вам в рот вот эту воронку, а нос зажать. После чего эти два молчаливых молодых человека выведут вас под руки, чему будет много свидетелей: пришел мистер в гости, слишком хорошо угостился, бывает. А что с вами после стало, бог весть, до ворот порта вас довели, а дальше не видел никто, куда вы делись. В отстойник, куда с «моржихи» кислоту сливали – и растворится там ваше тело без следа. Если и выловят, что останется, вопросов не возникнет, мало ли куда кто пьяным полез? Так что пейте, чтобы не почувствовать ничего, мы же не звери, ради такого спирта не жаль! И ничего личного, как у вас говорят – не вы первый, не вы последний. Очень мы не любим, когда нас пытаются обмануть!

Да, не кадровый всё же разведчик, тот бы вел себя иначе – должен был бы к мысли привыкнуть, что не в своей постели ему помирать.

– Мистер, не надо так визжать, говорите членораздельно. Ну вы наглец – мы-то что будем иметь с того, если вас отпустим? Давайте так – наша плата, вдвое? А у нас какие гарантии, что вы не исчезнете? Ох, доверчивая же я – поверю вам на слово. Потому что если обманете, вам на берег путь будет закрыт в любом русском порту, уж мы позаботимся… да, а что же вы не спрашиваете, что с вашей девушкой случится? Ну уж не знаю, обещать не могу даже я – она ведь вступила в связь с самым настоящим немецким агентом, так что дело на контроле из Москвы – а если этот абверовец ее завербовал?

Ох, как этот Беннет рванул от нас по Первомайской! А мы из окна смотрели. Ленка смеялась. Ой, не завидую ее будущему мужу, если поссорятся – так чугунной сковородкой огреть, она ж тяжелая, как гиря!

– Лен, ну всё бы тебе на смех сводить! Жить, говоришь, легче? Может, оно и так, вот только как подумать, что за нами стоит… Что в Минске было, в сравнении с этим – не больше, чем бой местного значения. Когда со мной штурмбанфюрер Грундт беседовал, на кону была лишь моя жизнь и нескольких товарищей, а тут – государственные интересы СССР! И если союзники наши заклятые хоть что-то разнюхают – тут всё, что угодно может быть, вплоть до третьей мировой войны еще до окончания этой! И даже если не решатся сразу – когда всё же начнется, тоже подготовиться успеют.

Однажды ведь мы поверили, что между капитализмом и социализмом возможен мир. Что мировая буржуазия стала уже доброй и неагрессивной. «Разрядка», «новое мышление», конец восьмидесятых – чем завершилось, вам напомнить?

А алмазы эти действительно совсем на драгоценности не похожи. Темненькие такие, технические – с якутских рудников. Так ведь это для нас сейчас нужнее – высокопрочный инструмент, а не ювелирные побрякушки! И мне забота. В сейф их и под охрану, я же за них отвечаю! Пока англичанам не всучим в качестве вещдоков. А ведь они про алмазы в Якутии не знают – ой, как будут своих в Африке трясти, утечку ища! Или по камням можно определить, что они не оттуда? А если месторождение незнакомое?

Нам бы год еще продержаться. Как эта война закончится, так союзники нам будут не слишком и нужны. Много ли мы с ними торговали, после того как Черчилль свою речь в Фултоне там скажет, совсем скоро после нашей победы?

А мне что-то покоя не дает. То самое чувство постороннего взгляда, что меня в белорусских лесах не раз выручало. Вот хотите верьте, но оно есть! И возникло сейчас, хотя и не так, как через прицел, и надо мгновенно падать, и в укрытие, если хочешь жить! Но кто-то смотрел, настойчиво и оценивающе.

Именно так. Клоун был на виду – а за ним приглядывал кто-то более опытный и опасный. Пока лишь смотрел, фиксируя наши действия, реакцию, оценивая наш уровень. То есть взялись за нас всерьез и надолго. И всё лишь начинается.

Ну, мы тоже сильны. И у себя дома. Повоюем, мистеры?

– Пошли, Лен. Теперь можно и отпраздновать.

Светит путеводная звезда.

Снова мы оторваны от дома.

Снова между нами города,

Взлетные огни аэродрома…

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка «Воронеж».

У побережья Норвегии, ноябрь 1943 года

Шестьсот миль до Полярного. И еще столько же до Северодвинска.

Наверху наши эсминцы Первого дивизиона – «Гремящий», «Громкий», «Сокрушительный» – сопровождают в наш порт немецкий трофей. Не иначе, наши «большаковцы» отметились, умудрились захватить неповрежденную лодку XXI серии. И если в нашей истории техзадание на «613-й проект» на основе этих же трофейных немецких было выдано КБ в сорок шестом, проект утвержден в сорок восьмом, тогда же заводы начали подготовку к производству, постройка серии началась в пятидесятом – то делайте выводы, насколько всё сдвинется вперед здесь! Считая, что в Северодвинске уже заложены первые две штуки – и постройка этих субмарин нового поколения рассматривается и Сталиным, и Кузнецовым как этап подготовки строительства атомарин, хотя бы по корпусу, системам, вооружению, электрооборудованию.

На «Гремящем» флаг Зозули. А на «немке» временный экипаж под командой Видяева. И всего шестьсот миль до Полярного, безопасность которых нам надо обеспечить. Впрочем, немецкие лодки особого беспокойства не вызывают – а если сунутся, здесь и останутся. Лично я наших союзников опасаюсь больше. И не только я один – имею не дозволение, а прямой приказ топить все неопознанные подлодки, пытающиеся опасно сблизиться. Так как своих и немцев мы по сигнатурам опознаем уверенно, то надо полагать, это относится к англичанам? Американские субмарины в этих водах пока еще не замечены.

Ну вот, не поминай черта всуе! Групповой контакт, пеленг 280. Легкий крейсер тип «Фиджи» и четыре эсминца. Идут пересекающимся курсом, нам на перехват. И какого черта англичанам надо?

Оказывается, наш трофей. Нарвик – это что, морская зона английской ответственности? Зозуля, естественно, посылает их подальше – призового права никто не отменял, и любой корабль под вражеским флагом – это законная добыча того, кто захватит. Британцы в ответ поворачивают орудийные башни в нашу сторону. Мы под водой, конечно, этого не видим – но принимаем по звукоподводной связи условленный сигнал тревоги. Теперь при первом же выстреле со стороны британцев в ответ пойдут наши торпеды, не дожидаясь никаких других команд. Дистанция – четыре мили, пеленг 270. Еще сблизиться – и можно стрелять торпедами местного изготовления. Ну, а 65-й по крейсеру отработаем сразу же, тут уже не до жадности, когда наших бьют!

Какое-то время ничего не происходит. Британцы идут параллельным курсом, дистанция от нашего отряда – шесть миль, у нас скорость – четырнадцать, у них побольше, когда в голову выйдут, начнут к берегу отжимать? Ну, а если их пугнуть? Нет еще сейчас ничего подобного РБУ-6000, на дистанции нас не достанут. И противолодочных торпед нет – а на дистанцию залпа «хеджехога» мы их не подпустим, или уклонимся, или придется стрелять.

ГАК в активном, импульс полной мощности, по крейсеру. И полный ход, курс норд. Глубина здесь двести пятьдесят, мы идем на двухстах, так что нас на почти тридцатиузловом должно быть слышно. Вот, британцы уже позади, курсовой 215, ход уменьшить, отворот влево, на пересечение курса англичан. Они задергались, слышу работу сонаров, но нас заметить не должны, далеко, эти гидролокаторы и немецкую лодку обнаруживали за одну – две мили максимум. Снова ГАК в активном, два коротких импульса, один длиннее. Еще раз повторить. Точка – точка – тире, по морзянке буква «U», чему по международному своду сигналов соответствует красно-белая «шаховница», как польский флаг: «Ваш курс ведет к опасности». Любой моряк поймет, тем более англичанин!

Дистанция шестьдесят. Пятьдесят пять. Пятьдесят. Когда будет сорок, придется решать, отходить на запад, на глубину, к свободе маневра, или к берегу, на соединение с отрядом Зозули. А на тридцати кабельтовых надо будет стрелять, если британцы не отвернут. Товарищ жандарм наш, «око государево», рядом со мной, в ЦП. И молчит – это надо понимать как согласие?

– Так, товарищ Лазарев, задача высшего приоритета – это доставить трофей в целости. Ну а британцы будут атакованы неопознанной подлодкой.

То есть «жандарм» дает добро? Всё, джентльмены, к вам песец пришел и хвостиком машет!

– Бурый, готовить 65-ю по крейсеру и четыре 53-х попарно по эсминцам, наведение на кильватер. Затем перезарядка в максимальном темпе – и второй залп по двум оставшимся, только «пятьдесят третьи».

Британцы отворачивают влево! Дистанция сорок пять, пеленг 190, и быстро увеличивается. Не выдержали, значит – или поняли, что сейчас их будут убивать? Ладно, живите тогда – пока! Мне ваших жизней, джентльмены, не жалко совсем – но зачем нашим дипломатам заботу доставлять, отписываться? Уходят, без обмана, дистанция всё растет, их курс юг-юго-запад. Лофотены уже далеко за кормой остались, мы семидесятую параллель прошли. Успеют ли британцы какую-то другую пакость устроить, если внаглую им обломилось? Пошлют, например, тоже «неопознанную» подлодку, и предъявляйте претензии к богу Нептуну. Ведь Британия исторически была приверженцем неофициального пиратства – «зачем война, это был корабль неизвестной госпринадлежности»! Так не догонят, у нас эскадренный ход – четырнадцать, а у британцев… Вспоминаю данные их субмарин этой войны, тип «Тритон», максимальный надводный ход – пятнадцать с небольшим, тип «Шарк», четырнадцать… вот тип «Оберон», последние в этой серии, имел семнадцать, а большие крейсерские лодки, тип «Тэмз», двадцать два, но это же «бегемоты», еще неповоротливее немецких «девяток». И в любом случае гнаться им придется долго, мы уже почти у Порсангера будем, там район нашим ОВРом плотно освоен, туда не сунутся, не идиоты – но если у них лодки заранее развернуты у нас на пути? Может, и паранойя – но целее будем!

Подвсплываем на перископную, поднимаем антенну, радируем наши соображения Зозуле. Пусть наша авиация просматривает море от нас и до Порсангера, наших лодок у нас по курсу быть не может, ну а если затесался кто-то чужой, англичанин или фриц, кто не спрятался, мы не виноваты. А мы выдвигаемся вперед, в противолодочном дозоре, готовые топить любую неопознанную субмарину без всяких политесов. Я бы, на месте англичанина, старался бы зайти в атаку со стороны берега. А до того залег бы на дно в полном молчании. Но у англичан этой войны глубина погружения была не больше сотни – значит, идем по изобате триста, заодно обеспечиваем свободу маневра и бесшумность.

А могут всё же и немцы попытаться? Если прикажет фюрер их гросс-адмиралу любой ценой не дать русским довести их трофей? «Семерки» для нас мишени, а если «двадцать первую» пошлют? Была же в Нарвике как минимум еще одна такая.

Но до самого дома нас никто не пытался атаковать. Утром десятого ноября мы прошли мимо полуострова Рыбачий. Дальше – знакомый путь до Северодвинска.

Скоро Анну Петровну свою увижу!

Там же. Крейсер Его Величества «Ямайка»

Приказ был необычен. От способа его передачи – не по радио установленным порядком, а на гидросамолете, запечатанный пакет, переданный не простым курьером, а офицером СИС с особыми полномочиями – и до содержания: надавить на русских союзников, предъявив им требования, но ни в коем случае не доводя до войны. И сделать всё, чтобы подводная лодка Свободной Германии не дошла до русского порта.

– А если они начнут стрелять первыми? – спросил коммодор. – В ответ потопить их лоханки будет считаться за объявление войны?

– Они же не самоубийцы, – ответил прибывший чин из разведки, – чтобы самим напасть на превосходящие силы. Если мы откроем огонь, они будут драться, как загнанная в угол крыса. Но сами они не начнут. Мы же только предъявим ультиматум и проследим за их реакцией. Никто не может себе позволить не считаться с силой Королевского флота!

Коммодор лишь пожал плечами. С одной стороны, крейсер и четыре эсминца гораздо сильнее трех эсминцев и подлодки. С другой, последний год у русских на этом театре получалось бить немцев так, как не выходило у Роял Нэви. Причем меньшими силами – так, что пленные джерри всерьез верят, что Сталин заключил сделку с морским чертом!

К тому же коммодор не мог забыть то, что видел сам чуть больше года назад: два русских эсминца и подлодка рядом с горящим линкором «Тирпиц», уже поднявшим белый флаг, а тяжелый крейсер «Хиппер» и четыре немецких эсминца уже утонули. Как такое было возможно? А если у русских и сейчас на руках пара джокеров, и садиться с ними играть – смертельно опасно?

Но приказ есть приказ. В Королевском флоте за неисполнение вешали даже адмиралов, на рее их же кораблей. Сейчас разница только в том, что немедленное повешение заменили военным судом.

– Передать русским: «Предлагаем доставить ваш трофей в нашу базу. Охрану гарантируем».

Уточнять: «Так как морская зона Нарвик относится к ответственности Британии», – или: «Мы имеем особые претензии к подводникам кригсмарине»? Что ниже британского достоинства и сразу низводит требование до просьбы. Это нужно Империи – уже достаточная причина, без всяких оправданий! В конце концов, русский флот на Севере по отношению только лишь к флоту метрополии – слабее, чем был их Балтийский флот в девятнадцатом году перед эскадрой Коуэна! А Британия пока еще Владычица морей, хотя бы здесь, на Западе, возле своего дома!

С минуту ничего не происходило. Затем пришел русский ответ.

– У вас на гафеле Юнион Джек или Веселый Роджер? Ваше требование нарушает международное морское право и союзнические договоры. Для внесения в судовой журнал прошу сообщить, кто подписал радиограмму – фамилия, воинское звание, должность. Вам Тирпица не много ли, не обожретесь?

Если бы не инструкция «без войны», коммодор приказал бы стрелять. Пока британские корабли развернули орудия, нацелив на русских. Те поступили так же, и коммодор вспомнил случившееся весной у Гибралтара. Тогда не русские, а испанцы, и тоже три эсминца, сблизившись с эскадрой, разом выпустили торпеды. Их, конечно, всех расстреляли, и спаслись не больше двух десятков человек – но и «Формидебл» с «Гамбией» уже не вернуть, размен вышел явно не в ту сторону. Но сейчас внезапной атаки накоротке у русских не получится, их просто не подпустят. Да и не пойдут русские в торпедную атаку, связанные эскортированием подлодки. Если же немцы нырнут – что ж, парням на эсминцах будет полезно потренироваться в бомбометании, ну а английские гидролокаторы пока что лучшие в мире!

Если самим идти на сближение? Отжимать русских в сторону берега – а лодку, без выстрелов, взять на таран? «Случайное столкновение, ай эм сори, но это ведь не повод для войны?»

И тут доклад от акустиков. Очень мощный импульс чужого сонара и шум винтов, что-то быстро передвигалось под водой, сначала опережая британцев, а затем им наперерез. Судя по скорости изменения пеленга и дистанции, превышающей дальность гидролокаторов эсминцев, скорость этого под водой намного превышала обычную скорость подлодки. Затем контакт пропал. И уже с другого пеленга, не совпадающего с тем, где акустики потеряли цель, пришел сигнал: короткий – короткий – длинный, «Ваш курс ведет к опасности», – они не издеваются, а предупреждают. Вот, значит, как русские уничтожили эскадру «Тирпица» – суперподлодка со скоростью эсминца и, по некоторым сведениям, с самонаводящимися и необычно дальнобойными торпедами? И еще там было что-то вроде самолетов-снарядов, запускаемых прямо из-под воды, как рассказывали пленные немцы. Но это вряд ли будет сейчас, поскольку однозначно укажет на русских – ну а если не будет спасшихся, то есть свидетелей? И британские корабли будут потоплены неизвестной подводной лодкой, то есть подразумевается – немецкой? Судя по требованию не доводить до войны, в Лондоне вполне удовлетворятся этим ответом, гибель почти девятисот британских парней на «Ямайке» и двухсот на каждом из эсминцев отнесут в неизбежные на войне потери, «у короля много».

– Прошу уточнения приказа, – обратился коммодор к человеку из СИС, – должны ли мы ради интересов Британии жертвовать собой? Сейчас нас будут топить, и мы не сможем ответить. А если откроем огонь по русским, то не спасемся и лишь вызовем войну. Надо немедленно сворачивать с курса, через минуту будет поздно.

Чин из СИС оказался понятливым. Выждав несколько секунд для сохранения лица, он бросил:

– Отходите.

Какое-то время эскадра шла с русскими на параллельных курсах. Акустики не слышали ничего, русская сверхлодка как растворилась в море. И она не всплывала, чтобы зарядить батареи – а ведь если русский отряд шел с пятнадцатиузловой скоростью долгое время, то этому Морскому змею, как называли его гансы, чтобы выйти вперед, требовалось разогнаться не меньше, чем до двадцати! Неужели ему совсем не нужно всплывать, ведь никто никогда не видел «змея» на поверхности моря!

– Возвращайтесь в Скапа-Флоу, – сказал чин из СИС. – Надо скорее доложить, с чем мы столкнулись. И вы можете гарантировать, что не сочтут наше преследование нежелательным и не отдадут приказ – этому – атаковать?

Он явно боялся, подумал коммодор с презрением. Впрочем, будь на месте русского адмирала он сам, тоже мог бы приказать отделаться от слишком назойливого сопровождения. И не слишком спешить подобрать выживших, ну а после: «Сорри, джентльмены, немецкие субмарины – это очень опасный противник!» И какой смысл сопровождать русских – ясно и так, что они идут в Мурманск, и единственным результатом будет риск получить в борт торпеду, когда русским надоест.

– Мы отходим. Поворот на курс 215, зюйд-зюйд-вест.

Пожалуй, Британия уже не Владычица морей? Пока у нее не появятся такие же сверхподлодки.

Корветтен-капитан Адальберт Шнее, подводная лодка U-1505

Глубина двести двадцать. Лежим на дне в режиме максимальной тишины.

Что творилось в Тронхейме, куда наша лодка благополучно прибыла еще двадцать пятого октября, имея на борту штаб 11-й флотилии и часть экипажа злосчастной U-1506, во главе с ее наконец протрезвевшим командиром (так что в отсеках было не протолкнуться), можно назвать: содом и гоморра. И непонятно, что было опаснее, русские с англичанами или гестапо, жаждущее разобраться, кто виноват. Мы хотя бы имели вид отступивших организованно, потому к нам не было претензий, хотя бы первые дни. А бедолаг, прибывавших на катерах и мотоботах, и не способных внятно объяснить, чей приказ исполняли, арестовывали прямо на причале, невзирая на чины.

На следующий день поступил приказ из штаба флотилии. Нам надлежало немедленно выйти к Нарвику, подстеречь там 1506-ю и «снять позор с германского флага». Обер-лейтенант Гарцен, передавший приказ, добавил:

– Постарайтесь сделать и вернуться, иначе встретимся в подвале гестапо. Или уже в аду – поскольку парни из СД отчего-то убеждены, что наши лодки массово переходят на сторону русских. Но мы знаем, что это не так, и за вас поручились – но если вы не вернетесь, то помоги нам Бог! А если сделаете, Мечи к Рыцарскому кресту гарантируем!

Старое правило вооруженных сил всего мира, армий, флотов и штабов – быстро исправить и доложить, что всё в порядке. Похоже, что местное гестапо тоже не горело желанием отвечать перед Берлином. Ну, а нам – выполнять, не рассуждая! Вместо прорыва в Атлантику – короткий выход к бывшей нашей же базе. У нас на борту, «для помощи и содействия советом», командир и акустик с U-1506, уже встречавшиеся с русским Подводным Ужасом. Корветтен-капитан Штрель явно не горел желанием отправляться в этот поход – но ему намекнули, что единственной альтернативой участия для него лично будет гестапо.

Мы подходили очень осторожно, задолго до места перейдя на экономичный «ход подкрадывания», обходя Нарвик мористее, по очень широкой дуге. У Анденеса, северной оконечности архипелага, мы легли на грунт и заглушили всё, что можно заглушить. И мне пришлось особым приказом запретить Штрелю доступ к любому виду спиртного: он всё время хотел нализаться до скотского состояния и повторял, что Ужас нас сожрет. И это офицер кригсмарине?!

Для нас лучше, если бы мы не встретили никого. И кригс-комиссар подтвердил бы – мы же не виноваты, что русские успели раньше? Мертвящая тишина, тусклый свет, команда лежит по койкам – мы казались сами себе заживо похороненными. И так четверо суток! Еще три дня – и идем домой.

Но пятого ноября акустик доложил – идет конвой. Русские эсминцы и что-то под дизелем, сигнал похож на «двадцать первую». Надо было отрываться от грунта и выходить под перископ, но я медлил. В конце концов, мы можем сделать это в последний момент, развив под водой семнадцать узлов и выходя на дистанцию торпедного удара, и после еще останется достаточно энергии для уклонения. Как я после был благодарен Господу, что сделал именно так!

Хороший акустик может примерно оценить расстояние по уровню сигнала. Мы уже могли различить пеленги на отдельные корабли русских. И тут появился еще один контакт, очень слабый, невнятный, на короткое время. Как сказали акустики, похож, скорее, на турбину, чем на электромотор. И судя по угловому перемещению, достаточно быстрый – словно кто-то, не замеченный нами прежде, сменил позицию в русском ордере, развив большую скорость. Акустик с U-1506 побелел лицом, сказав лишь:

– Это он.

А на Штреля вообще страшно было смотреть.

Мы слушали, как русский конвой проходит над нами, уводя наш трофей. И молились, чтобы нас не заметили. Если Ужас – это подлодка, то его локатор работает лишь на прием, в обычном режиме, но стоит ему хоть что-то услышать… Он быстрее нас, лучше слышит и метко стреляет торпедами по подводной цели. У нас нет шансов, при попытке подвсплыть для атаки, нас не выпустят даже на глубину в двадцать – тридцать метров, с которой мы могли бы дать залп, даже наугад, в надежде, что хотя бы одна из шести торпед найдет цель. Несколько процентов вероятности, что нам дьявольски повезет – но сами мы тогда покойники, без вариантов.

Это было понятно даже кригс-комиссару. Люди из СД тоже хотят жить.

Шум винтов русского конвоя стих вдали, а мы всё не осмеливались пошевелиться. Кто знает, как далеко слышит Ужас и как быстро он может атаковать – если у него и впрямь скорость под водой как у эсминца, обнаружит, развернется, быстро догонит, выпустит торпеды. Как русским удалось сделать такого идеального подводного убийцу? Где были германские конструкторы?

И только когда стало ясно, что русские ушли, мы поднялись со дна и направились на юг. Сначала под моторами, затем подняли шнорхель, чтобы зарядить батарею. Оттого наш ход не превышал шести узлов, и через сутки мы услышали шум винтов за кормой. Вспыхнувший было страх сразу исчез – русским не было никакого смысла возвращаться с ценным трофеем, а Ужас, преследующий нас в одиночку, мы услышали бы в самый последний момент. Значит, это был кто-то другой? А кораблей Рейха и его союзников тут быть уже не может!

Британцы. Легкий крейсер, тип «колони», и четыре эсминца. Идут курсом зюйд-зюйд-вест, 190, скорость – пятнадцать узлов. Ну, вот вы сейчас за всё и ответите! Ведь лучше будет вернуться хоть с такой победой, чем ни с чем и объясняться с гестапо? «Двадцать первая» не «семерка», она гораздо быстрее может занять исходную позицию для атаки, даже если цель изначально проходит в стороне. И у нас в боекомплекте есть новейшие торпеды Т-5, умеющие «слышать» – вот только, вопреки ожиданию, совсем не вундерваффе: стрелять надо с кормовых курсовых углов цели, при ее скорости не больше восемнадцати узлов, и надо попасть в радиус два кабельтова за ее кормой, на котором система самонаведения захватит шум винтов. Они должны хорошо работать по транспортам или тихоходным корветам и фрегатам охранения, но не по эсминцам, которым достаточно лишь увеличить ход.

Так что, раз атака по быстроходным военным кораблям, идущим навстречу, я бы стрелял старыми добрыми «угрями» без всяких изысков. Но согласно инструкции приказываю готовить залп из четырех проверенных G7e и двух акустических. До крейсера двадцать кабельтовых, пеленг 290, скорость – пятнадцать. Стреляем и ныряем на глубину сто пятьдесят. Слышим два взрыва, затем еще один. И шум винтов крейсера и одного из эсминцев прекратился!

Эсминцы ходят кругами. Слышать работу их сонаров достаточно неприятно. Мы очень осторожно отползаем к югу. До «подранков» совсем недалеко. Один из эсминцев маневрирует там малым ходом – снимает команду? Второй только что прошел в полумиле впереди нас, и за кормой должен слышать плохо. Третий ведет поиск где-то в стороне, нам не опасен.

Чисто теоретически, удалась бы атака – быстро подвсплыть и полный залп в сторону цели? Особенно если цель стоит без хода?

Четыре взрыва! А вот после было жарко, эсминец успел нас засечь и вцепился, поначалу как бульдог. Будь на нашем месте «семерка», ее, скорее всего, бы потопили – но «двадцать первая» была быстрее и тише, сумела оторваться. И лишь два британца нас преследовали – выходит, крейсер и два эсминца можно записать на наш законный счет? Надеюсь, это послужит заменой не потопленной нами 1506-й?

Не послужило. В Тронхейме нас встречали гестаповцы, прямо на пирсе. И первым вопросом было:

– U-1506 потоплена? Нет? Арестовать!

И тогда я впервые усомнился в гениальности нашего фюрера, дозволяющего такое отношение к своим верным солдатам.

Лондон, 12 ноября 1943 года

Ночью снова выли сирены воздушной тревоги. Джерри теперь наведывались в гости почти каждую ночь, малым числом или даже одиночками, высыпали бомбы и спешили удрать. Принося мало вреда, эти налеты очень нервировали лондонцев, не давая спать. Впрочем, кто-то уже уходил на ночь в подвал или погреб, а кто-то не реагировал никак, философски рассудив, что вероятность попадания бомбы невелика. Большую опасность представляли осколки зенитных снарядов, падающие стальным дождем, оттого к запрету перемещения по улице во время тревоги относились более серьезно.

Отчего Королевские ВВС не могли прекратить это безобразие? А вы можете представить радар на одномоторном истребителе? Наведение же с земли имело свои проблемы. Зенитный огонь по радионаводке не мог быть метче, чем днем – немцы предусмотрительно летали не ниже двадцати тысяч футов, когда цель – Лондон, куда-нибудь попадешь всё равно. И поставить в ночном небе непроницаемый забор было невозможно, хотя кого-то, конечно, сбивали. Причем пленные джерри, когда их вели по лондонским улицам, держались нагло, так что полиции приходилось защищать их от разозленной толпы. Хотя шел пятый год войны (уже дольше, чем та, прошлая Великая война), победы не было видно – напротив, за последние месяцы всё изменилось к худшему. Были потеряны Индия, Египет, Мальта, Гибралтар, велик был и урон, нанесенный Королевскому флоту.

И с лета над Ла-Маншем шли ожесточенные воздушные бои, иногда напоминающие сороковой год. «Фокке-вульфы» и Ме-109G были страшным противником для Спитфайров старых моделей, и лишь «девятки», появившиеся в строевых эскадрильях этим же летом, могли драться с новыми немецкими истребителями на равных. После событий в Атлантике так и не удалось обезопасить конвои от «волчьих стай» U-ботов, потери оставались недопустимо высокими, хотя и с немцев удавалось брать настоящую цену. Единственно, не надо было бояться вторжения – у Еврорейха не было во Франции сильной десантной группировки, напротив, гунны спешно сооружали вдоль всего побережья систему укреплений, Атлантический вал. И по воскресным дням улицы английских городов заполняли бравые и веселые парни в американской форме. Уже миллион их был переброшен на Британские острова, и прибывали новые. В войне сложилось равновесие, однако немцы владели всей Европой, а Британия даже не сумела остаться при своих. И конца этому не было видно.

Не было видно никому – кроме двух немолодых джентльменов, беседующих в гостиной особняка в викторианском стиле на Даунинг-стрит.

– Что ж, Бог не отвернулся от Англии, Бэзил. Если ваш план сработает, то… Господь лишь посылает нам испытание, чтобы проверить нашу твердость. Конечно, если мы окажемся недостойны и слабы, никто не пожалеет неудачников – но выход есть всегда. И Британия выйдет из этого еще более сильной, чем была прежде!

– Ох, Уинстон, не спугните удачу! У русских есть поговорка: «Делить шкуру неубитого медведя», – и пока мы занимаемся именно этим.

– Но это же ваш план, Бэзил?

– Мой, и другого не вижу. И он должен сработать. Хотя слишком много в нем зависит не от нас – а от «кузенов», французов, даже русских и джерри. И вам, Уинстон, придется постараться, чтобы убедить первых двух действовать так, как нужно нам. Ну, а реакцию двух последних, надеюсь, мне удалось предсказать. И если всё получится, Британия сорвет банк.

– Ну, это пока моя работа, Бэзил. Да, заманчиво – Еврорейх под нашим патронатом. Хотя название, конечно, следует сменить. Немцев, французов и всякую мелочь никто и спрашивать не будет, русские уберутся назад за свой восточный кордон. Ну, а «кузены» поработают с нами в паре «наездник и осел», ясно кем. И это будет делом не генералов, а политиков и дипломатов – а таких поединков Британия не проигрывала никогда.

– На первом этапе – дело именно генералов. Политика без войны слаба. Но ведь все сейчас едины в желании одолеть плохого парня Гитлера? Пусть поработают русские, раз это у них хорошо получается, только бы Сталин не заключил сепаратный мир! Если он решит, что таким образом может оставить себе больше, чем по итогам договора с нами. По большому счету, это невыгодно ему самому, так как гунны, воспользовавшись передышкой, устроят ему матч-реванш – но насколько сильны в Москве позиции «партии голубей»? Я не нашел достаточной информации в предоставленном мне обзоре.

– СИС получила указания, ищем. Вы же знаете, Бэзил, что собирать такие сведения среди русской верхушки едва ли не труднее, чем среди высших чинов Рейха. Несмотря на то что одни враги, а другие формально союзники. Приходится в значительной степени опираться на косвенные. Но заверяю, как только мы получим информацию, она будет незамедлительно вам предоставлена.

– Хотелось бы, Уинстон, чтобы это случилось еще до вашей встречи в Ленинграде с дядюшкой Джо. Хотя он пытается изобразить из себя современного Чингисхана, таинственного восточного владыку – но короля играет окружение! Так было, есть и будет во все времена. Я могу правильно предсказать их поступки, исходя из выгодности для русских в целом – но совпадут ли они с желаниями какой-то доминирующей группировки?

– Будем считать, что по крайней мере в ближайший месяц их политический курс не переменится. Требование не заключать сепаратный мир будет одним из главных вопросов в Ленинграде. И тут я могу рассчитывать на полную поддержку «кузенов». Им тоже нужны русские – для грязной работы на Востоке, против япошек. К тому же немцы натворили в России столько, что я не представляю теперь, как бы Сталин обосновывал перемирие своему же электорату. По крайней мере, без интенсивной пропаганды, и явно не за один месяц. Меня больше беспокоят джерри – будут ли они стоять насмерть, пока мы не выйдем на Одер с запада, сменив их против русских?

– Будут, Уинстон. Поскольку понимают, что русские их не простят. Вот разговор в немецком поезде, записанный нашим агентом: «Солдат с двумя Железными крестами сказал, что мы не можем проиграть эту войну. Потому что если победят русские и сделают с нами хотя бы один процент того, что мы творили на их территории, то через пару недель в Германии не останется живых – и это говорю вам я, проведший на Остфронте год». И таких донесений много. Немцы будут драться насмерть, хотя бы из самосохранения. А их союзники, те же французы, бельгийцы, датчане, кого там еще Гитлер мобилизовал – нет. Сами немецкие генералы считают, что негерманские части непригодны для Восточного фронта из-за недопустимо низкой стойкости и боевого духа.

– Остается лишь убедить в этом наших генералов. И, что будет еще труднее, американцев. Многие умы из военного министерства и Объединенного Комитета Начальников Штабов после Нарвика всерьез считают, что высадка десанта на обороняемый врагом берег невозможна в современной войне в принципе, как «позиционный тупик» под Верденом. Или надо иметь минимум десятикратный перевес в силах и абсолютное господство в воздухе. А еще надо не упустить момент, когда с запада уже будут выведены большинство немецких дивизий, а русские еще не форсируют Одер.

– Уинстон, ну, это уже ваша работа. Как и сообщить о нужном моменте, это задача для парней из СИС и УСО. Я лишь указал, что такая возможность существует. А вот сумеем ли мы ею воспользоваться, зависит от нас. Кроме того, тут, во-первых, возможны чисто технические решения. Как русские «водолеты», весьма заинтересовавшие американцев. Если даже в Нарвике батарея Трондевес сдалась сама, по приказу коменданта – но батарею Тиле русские взяли, высадив на остров штурмовой батальон на этих летающих катерах. А во-вторых, кто говорит о чистом штурме? Варшава всё же дала некоторый опыт, что повстанцы во вражеском тылу могут заменить наш десант. Правда, с гораздо большими своими потерями – но это ведь не наши потери? Конечно, вооруженная толпа не выстоит в сражении против нескольких кадровых дивизий вермахта – но тут и важен выбор момента. Когда подавляющее большинство этих отлично обученных и вооруженных дивизий Гитлера окажется на Восточном фронте, а не возле Гавра или Бреста. Сумеют патриотичные французы повторить успех Коморовского, хотя бы на время захватив порт? А Королевские ВВС и янки помогут, работая, прежде всего, по транспорту – железнодорожным станциям, мостам, тоннелям, чтобы немцы не могли подбросить свежие войска на подавление бунта, по крайней мере, быстро. Тут потребуется хорошая координация с русскими «против общего врага», чтобы, с одной стороны, немцы не смогли бросить значительные силы на запад – ведь не секрет, что по африканскому опыту соотношение два к одному в нашу пользу у нас считается нормальным для обороны; а с другой стороны, чтобы русские не вошли в Берлин раньше нас. А еще договор с французами, или – после наших первых успехов и десанта – общефранцузское восстание или переход на нашу сторону Виши – а скорее, и то, и другое вместе.

– На Коморовского прошу не ссылаться, Бэзил. После того, что русские опубликовали, сказанное ими по этому поводу на встрече в Москве.

– Читал. «Немцы явно были предупреждены о восстании заранее, так как к моменту начала укрепили все ценные объекты (колючка, пулеметы, дополнительная охрана), вывезли запасы продуктов и боеприпасов, эвакуировали всех своих фрау из женских вспомогательных служб, провели массовые аресты, взяв довольно много АКовцев по неизвестно откуда взявшимся спискам, нарушили систему связи Варшавского округа АК с окружающими воеводствами, то есть изолировали восстание. Также Коморовский и его штаб допустили чисто военные ошибки, как, например, не составили чёткий план, определяющий первоочередные цели, и не назначили ответственных за их достижение; начали восстание, при том что большая часть бойцов не имела даже минимальной общевоенной подготовки и опыта боёв; не были запасены оружие и боеприпасы, не создан резерв медикаментов и продуктов, не хватало даже воды. Не предусматривался вывод из города гражданского населения, что было возможно в первые дни. В боях задействовались прежде всего почти необученные ополченцы из населения, несшие основные потери, а подразделения бывших охранных частей, более боеспособные, держались в резерве». Но даже при всем этом, Уинстон, они держались два месяца! Вопрос: если в подготовке французского восстания мы учтем все эти недоработки и, уж конечно, поставим во главе более надежного человека, не связанного с немцами, будет ли восстание успешным? Ну, а потери французов, людские и материальные, нас не интересуют.

– Да, пусть немцы сделают Варшаву из Парижа и всех французских городов! Вот только де Голль, когда я озвучил ему отдельные положения вашего плана, довольно резко заявил, что не хочет быть пушечным мясом за британский интерес по примеру поляков. И очевидно, так думает не он один.

– Уинстон, а зачем нам американский плацдарм в Португалии? Для моего плана он бесполезен – но вот если немцам удастся его ликвидировать? Тогда янки вынуждены поддержать нас во французском вопросе. Если Сопротивление будет накачано оружием и людьми, а в критический момент получит помощь пары воздушно-десантных дивизий.

– Надеюсь, американских? Я не хотел бы, чтобы мне предъявили счет за гибель еще нескольких тысяч наших парней.

– Это было бы идеально, если бы янки сделали за нас всю работу, но… Придется поучаствовать и нам, если не хотим, чтобы судьбу Европы решали единолично Фрэнки и Джо. Надеюсь, возражений по первой части моего плана нет? Тогда продолжу. Захватив Францию, мы выходим на Рейн, на границу Германии, в ту стратегическую позицию, которая должна была бы возникнуть при успехе Нарвика и Швеции. И предъявляем гуннам, уже издыхающим под натиском русских орд, ультиматум, кому предпочтете сдаться – диким славянам, ждущим мести, или цивилизованным англосаксам? Если Гитлер будет упорствовать – надеюсь, в Германии найдется более адекватная фигура, которая сможет принять власть? А этого неудачника, если его не убьют, а всего лишь свергнут, вместе с наиболее одиозными личностями можно выдать дядюшке Джо для публичного повешения – обставив это как нашу уступку, за которую положена оплата. А после, на всемирной конференции, против русских будет единый фронт – ради такого можно и право голоса дать новым демократическим правительствам Германии, Франции, Италии и всяких там голландий. Признание единственно законными границ на первое сентября 1939 года, хотя для СССР таковыми могут быть и на двадцать второе июня 1941 года. Ясно, что Сталин Прибалтику и Галицию не отдаст – тем более что за наше согласие с его правом на эти земли, мы можем потребовать его молчания во всем остальном. Когда русские вынуждены будут удалиться – созвать новую конференцию, «в дополнение». Границы есть границы – но Франция, Италия, Голландия, Дания, Норвегия, Испания, не говоря уже о Германии, должны заплатить нам за свое участие в Еврорейхе! Эти страны будут ограничены в политических правах, на них также будут наложены экономические и военные требования – по сути, они должны стать британским протекторатом или, если это кого-то коробит, например, Европейским Содружеством, при несомненном главенстве Британии! США нас поддержат, поскольку им будут обещаны торговые привилегии на новом общеевропейском рынке – тем более у нас не хватит ни товаров, ни капитала, чтобы совершить столь широкую экспансию в Европу. И наконец, последний этап – вежливо, но настойчиво указать американцам на дверь, так как политическая власть, а значит, и право устанавливать правила игры, будет принадлежать нам. Как видите, Уинстон, мы будем играть в истинно британской манере – не против вражеской коалиции, а как раз коалицией против одного изгоя. Сначала им будут немцы, затем русские, после – вся побежденная Европа, и в завершение – янки. И колонии побежденных, Франции и Голландии, естественным путем переходят к нам. В итоге мы получим Великую Британскую империю, по мощи превосходящую викторианские времена – вся Европа и все колонии!

– Впечатляет, Бэзил. Вот только не вмешаются ли другие игроки? Предвижу, что русским и янки положение не понравится – ну а если они будут активно против?

– Русские вряд ли. У них после будет долгое и трудное дело – восстановление разоренных территорий. И начинать еще одну войну, с нами и США, это слишком даже для Сталина. Американцев же придется постепенно кормить их же блюдом – как они своей «дружбой» свергли нас с места первой державы с помощью своих денег, кредитов, товаров. Мы дадим им торговые привилегии – а дальше предстоит долгая и трудная работа. Если удастся объединить полмира под Юнион Джеком – тогда и совокупное богатство, и экономический потенциал не уступят американскому ни в чем. Когда же янки это поймут – боюсь, что Третья мировая война будет еще лет через двадцать, уже между нами и США. А русским, как и всяким третьестепенным игрокам вроде Китая, предстоит в ней также играть роль статистов – надеюсь, что на нашей стороне.

– Но позвольте всё же не то чтобы усомниться, а побыть адвокатом дьявола. Друг мой, а сколько вы кладете шансов из ста на реализацию такой феерической картины?

– В полной мере, вероятность мала. Процента два – три – но всё же больше нуля. Слишком много тут будет зависеть не от нас, а от возможных ошибок других игроков. Но согласитесь, нелишним будет создать ситуацию, когда таковые возможны. И надеюсь, мы сумеем их не упустить.

– Однако же я, как политик, должен принимать реалистичные планы. Что мы можем получить при правильной игре оппонентов?

– Уинстон, я бы дал всё же шестьдесят шансов из ста, что нам удастся укрепиться как минимум на Рейне. И сделать Францию, а скорее всего и Бельгию, Голландию, нашими сферами влияния и рынками сбыта. Заставить французов оплатить наши издержки в войне, если не полностью, то в значительной части. И уже если после той войны проигравшие лишились колоний, перешедших к победителям, отчего сейчас должно быть иначе? Русские в этом точно нам не конкуренты – по причине удаленности и отсутствия у них флота. Янки интересует лишь доступ на рынки – и полагаю, мы можем дать Вашингтону большие гарантии стабильности на тех территориях, чем какие-то дикарские правительства, если таковые и будут созданы? Небольшая проблема в том, что мы, и белая раса вообще, потеряли лицо в глазах населения там – но думаю, армия Британии еще достаточно сильна, чтобы решить этот вопрос в нашу пользу? Так что мы можем еще рассчитывать, с достаточной вероятностью, на Алжир, Марокко, Сахару и Центральную Африку, а также Индокитай и Голландскую Ост-Индию, не говоря уже о Ливии и Эфиопии. Территории, примыкающие к нашим владениям – которые мы реально в состоянии удержать!

– Мы сейчас не можем себе позволить долгую и дорогостоящую колониальную войну. Напомнить вам, во что обошлось Испании усмирение рифов в Марокко? Тем более для нас недопустимы людские потери – электорат не поймет.

– Уинстон, мы же наедине, без журналистов – я, как ваш старый и искренний друг, не в счет. Я хорошо помню ваши слова о применимости в таком случае химического оружия, «даже если Индию после понадобится снова заселять».

– И кто после будет покупать наши товары? Работать на наших плантациях, шахтах и заводах?

– Уинстон, строго по моей теории непрямого воздействия, угроза может быть действеннее применения. Достаточно уничтожить несколько миллионов самых активных смутьянов – и проявить милосердие к уцелевшим, кто поспешит вернуться под руку Империи, осознав пагубность своих заблуждений. Тем более что бунтовщики не покупают наших товаров и не работают на наших плантациях – а население тех стран весьма многочисленно, быстро растет и весьма мало ценит собственную жизнь.

– И Британия станет единственной колониальной державой. Если удастся занять Голландию – помнится мне, голландская казна получала из Ост-Индии больший доход, чем собственно от метрополии.

– Еще, Уинстон, я положил бы процентов пятьдесят из ста, что нам удастся закрепиться в Италии. Поскольку там, согласно переданной мне информации, уже сложился заговор против дуче, в который вовлечены весьма высокие и влиятельные фигуры, как маршал Бадольо и сам король. И лишь страх перед местью немцев удерживает заговорщиков от попытки эти планы реализовать. Но если нашим войскам удастся выйти к альпийским перевалам прежде русских, Италия мгновенно скинет немецкое иго и перейдет на нашу сторону. С Францией, Испанией, африканским берегом – наши позиции в Средиземном море станут как бы не лучше довоенных. Но боюсь, что русские успеют раньше – они уже на Балканах, и уже со дня на день могут выйти к Изонцо своим авангардом. Как только они подтянут достаточно сил – кто-нибудь сомневается в исходе очередной «битвы при Капоретто», что бы там ни вопил Муссолини, взывая к традициям и духу древнего Рима и требуя от героической итальянской армии встать несокрушимой стеной? Остается лишь слабая надежда, что русские прежде Рима решат побывать в Берлине, а вот тогда в игру вступаем мы и спасаем потомков римлян от славянской напасти.

– Пятьдесят – шестьдесят из ста уже можно играть. Бэзил, если ваш план удастся, я не забуду своего обещания. Поставить вашу статую на колонне не меньшей, чем Трафальгарская. И на постаменте будет надпись: «Он спас Британскую империю». Я всего лишь скромный премьер-министр, да и просто неудобно ставить памятник самому себе.

– Теперь что касается русской сверхподлодки. Черт, вот уже воют сирены! Пойдем в убежище, Уинстон, или останемся здесь?

– Конечно, укроемся, Бэзил! Потому что с этой минуты мы не принадлежим себе, а одной лишь Британии! И если случайная бомба всё же попадет сюда – к вам, как и ко мне, отныне больше, чем к адмиралу Джелико применимы слова: «Он мог выиграть или проиграть войну».

В этот же день в Берлине

Давно уже не звучали по радио победные фанфары. Но война казалась еще далекой – и разве Геббельс не обещал, что ни один враг никогда не ступит на немецкую землю? Уже был сожженный Гамбург и разрушенные плотины на Рейне, но англо-американские бомбардировки пока причинили не слишком много вреда. Армия и флот сражались, терпя временные неудачи – но статистика людских потерь Рейха относилась к государственным секретам, и считалось, что эти потери пока не велики.

Геббельс вещал, что победа близка. Что виной всему неисчислимые монгольские орды – ведь как раз с этой зимы, когда был Сталинград, Монголия вошла в состав СССР. Что англичане наняли и вооружили пятнадцать миллионов этих азиатских дикарей вместо полностью уничтоженной Красной Армии, и хотя солдаты фюрера убивают их десятками тысяч, взамен проклятые британцы тотчас же выставляют других. Но когда-нибудь и туземцы закончатся – «и мы с честью выйдем из этого испытания, должного показать право арийской расы править миром».

Кто не был согласен, помня ту, прошлую войну – тот молчал, опасаясь попасть в Дахау, и не на срок, а «до исправления». В целом же население верило своему фюреру, по привычке боясь перемен – и существующий порядок казался лучше, чем то, что могло прийти вместо него. Помнившие ту войну не забыли и разорение, голод, безработицу первых лет после нее – казалось очевидным, что теперь расплата при проигрыше будет еще ужаснее.

Жизнь в целом была терпимой. Несмотря на мобилизацию экономики – «пушки вместо масла» – с лета этого года, в магазинах еще были товары, остатки прежней роскоши от ограбления всей Европы. Те, кто потеряли мужей, отцов, детей, могли бы иметь свое мнение – но что может быть достойнее честной воинской смерти за победу, после которой Рейх будет править миром тысячи лет? Слава героям!

В штабе бывшего кригсмарине (сейчас ваффенмарине СС) однако же царило уныние. Поскольку значительная часть служащих там офицеров были… ну, нет в немецком языке слова «шарашка». В самом начале после ареста опальный гросс-адмирал Дёниц содержался в подвале угрюмого дома на Принц-Альбрехтштрассе – однако быстро выяснилось, что чтобы управлять флотом, нужен не один адмирал, дающий советы номинальному главе ваффенмарине (рейхсфюреру), но и нормально работающий штаб с узлом связи. А так как после прошлогодних поражений кригсмарине гестапо очень активно искало заговорщиков, то в итоге и сам гросс-адмирал, и очень многие из штабных чинов исполняли свои обязанности, формально числясь под следствием и реально находясь под конвоем. И это положение, помимо известных неудобств, влекло еще и весьма печальные перспективы – неизбежное назначение в виновные при следующем разгроме вверенных сил.

– Мне очень жаль, гросс-адмирал. Но вы понимаете, у меня нет другого выхода?

– Я уже привык, рейхсфюрер. Находиться в ожидании, когда будет вот-вот оглашен приговор.

– У вас есть просьбы, пожелания?

– Только одна, рейхсфюрер. По возможности, не трогайте моих «мальчиков», которых я растил, учил и берег. Они не виноваты, что враг оказался сильнее.

– В чем не виноваты? В предательстве, переходе на сторону русских U-1506? Субмарины нового типа, должного стать надеждой Рейха в войне на море?

– Вина экипажа U-1506 не доказана.

– Гросс-адмирал, если я не моряк, то это не значит, что я ничего не смыслю в морском деле. Без помощи кого-то из экипажа, русские никак не могли бы увести лодку. Даже если в их команде были опытные подводники, они не знакомы с именно этим типом субмарин.

– Рейхсфюрер, я уже ничего не боюсь, потому позвольте мне сказать… Мы честные солдаты Германии, исправно исполняем свой долг. Но представьте, что вас и меня схватят русские. И не расстреляют, а потребуют служить им. Что тогда выбрать – умереть за свою страну и идею, или решить, что жизнь не кончается? Человек – это такое существо, что стремится обустроиться удобнее, где угодно.

– Мне, гросс-адмирал, такого не предложат. Расстреляют однозначно. Вы хотите сказать, что пропавшие без вести члены экипажа U-1506 действовали по принуждению? Но даже это не извиняет их! За такой поступок положен расстрел им, если попадут к нам обратно, и концлагерь всем членам семей.

– Странно, что никто у нас не задумался, кем конкретно были те русские, напавшие на нашу базу в Нарвике.

– Что вы хотите сказать?

– Сидя в камере в ожидании приговора, я имел достаточно времени для анализа. Чтобы не думать об ином. Помните, про русских «оборотней с волчьими глазами, которых нельзя увидеть и остаться в живых»? Считаю их без всякой мистики не более чем разведчиками-диверсантами с подготовкой, значительно превосходящей даже русский осназ. И еще. Отчего-то никто не обратил внимания на один факт. Там, где появлялись оборотни, всегда была вода. Больше того, в наиболее известных случаях они появлялись именно оттуда – Нева, Днепр, Висла, теперь и Нарвик. Зная, с каким ужасом рассказывают о них даже бывалые солдаты-фронтовики, как вы думаете, велики ли были шансы у экипажа U-1506 и персонала базы? Особенно при внезапном нападении. Легко ли отказать этим русским ночным дьяволам, когда они очень настойчиво просят?

– И кем же вы считаете этих…

– Я материалист, рейхсфюрер. Всего лишь людьми с той самой «большой русской подлодки». Аналогом нашего создающегося «подразделения К», только уже сработанным и гораздо более эффективным.

– А саму лодку?

– Они пришли издалека. Только это может объяснить, зачем русские, имея столь совершенное оружие, охотятся за нашими секретами. Сначала наши торпеды – кстати, интересно, русского шпиона в торпедном управлении так и не нашли? Теперь субмарина нового проекта.

– Откуда?

– Рейхсфюрер, у меня есть версия, но она абсолютно безумная. И у меня нет никаких доказательств. Наш общий знакомый Рудински, допрашивая меня, как-то произнес слова, натолкнувшие на мысль.

– Ну и?

– Обещаю, что расскажу вам всё, когда нас минует эта гроза.

– Гросс-адмирал, если фюрер потребует крови, я должен буду раскрыть заговор! И предъявить виновных.

– А отчего среди них обязательно должен быть я? Согласитесь, что к случившемуся в Нарвике я никак не могу иметь непосредственного отношения! Зато герр Кумметц имел несчастье не только быть ко всему причастным, но и сдаться русским, предательски приказав капитулировать гарнизону.

– А если я отдам вас костоломам?

– Тогда вам придется выслушать всего лишь еще один безумный бред. Тем более я сам не уверен в своей гипотезе. Она, хотя и объясняет многие факты, имеет один непонятный для меня аспект, это не считая своей основы. И я много бы отдал, чтобы быть уверенным в своей неправоте – потому что если это все-таки есть, то оно страшнее, чем «арийский бог». И главное, я пока совершенно не представляю, как мы можем это использовать. Вернее, исправить уже случившееся. Мне нужно еще подумать, возможно, вместе с Рудински, он всё же великолепный аналитик.

– Что ж, поверю вам, гросс-адмирал. И сделаю, что смогу – но вы ведь знаете, что фюрер иногда бывает непредсказуем…

Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск. 14 ноября 1943 года

Атомарина возвращается домой из боевого похода.

Официально наш поход уже завершен, когда я на пирсе в Полярном рапортовал самому командующему СФ адмиралу Головко:

– Боевое задание выполнено, потоплены три немецких подлодки.

И всё. Рядом были и другие офицеры штаба, которым было не совсем обязательно знать про англичан. «Вас там нэ было, товарищ Лазарэв, вы поняли меня?» Две британские субмарины были потоплены у канадских берегов «немецкими» лодками, и попробуйте доказать обратное!

Зато результат второй нашей миссии был налицо. Командующий вместе со штабными и офицерами бригады подплава не удержался от того, чтобы осмотреть наш трофей, приняв рапорт от Видяева. Тем более из наших бесед он знал, что «тип XXI», принадлежит уже к следующему поколению и после этой войны станет основой для новых проектов подлодок и у нас, и у американцев с англичанами. Теперь мы имеем все шансы стать первыми.

А чтобы этот шанс стал реальностью, мы идем в Северодвинск. Где трофей с нетерпением ждут наши светила кораблестроительной науки. Новые эсминцы остались в Полярном, наверху старые знакомые: «Куйбышев», отремонтированный после сентябрьского боя, и «Урицкий». Могли бы справиться и без нас, но тут и Головко и Кириллов были категоричны – хотя немецкие лодки не появлялись в Баренцевом море с весны, но вдруг их взбешенный герр адмирал прикажет догнать и уничтожить любой ценой, и найдется фанатичный нацист, который не побоится Морского змея? Тем более что у немцев может быть весьма преувеличенное мнение о возможностях их новых субмарин. «Так что, для большей уверенности, сопроводите!»

А заодно встанем ненадолго в завод, поскольку диагностическая аппаратура, разработанная под нас уже в этом времени (рентгеновские аппараты), пока только там. И: «Ваш корабль очень нужен СССР, товарищ Лазарев». Глупо будет сгинуть в океане из-за треснувшего шва. А наш «жандарм», охранитель и «государево око» Кириллов, после сеанса связи с Москвой в Полярном, намекнул мне, что очень скоро нас ждет новое задание, и К-25 должна быть в идеальном порядке. Так что через десять дней нас ждут в Главной базе СФ.

Пятьсот с лишним миль. Двое суток пути, считая скорость всего конвоя. Вечером двенадцатого ноября подходим к дому. Еще засветло – думаю, немалых трудов стоило командованию Беломорской флотилии убрать с фарватера все иностранные суда, хотя, наверное, нас уже увековечили на фотопленку, но лучше бы этих кадров было поменьше. Мы входим в акваторию завода, слева от нас остров Ягры, где еще не построили судоремонтный завод «Звездочка», а справа и впереди то самое место, где мы отдали швартовы два месяца и одиннадцать дней назад. Когда были «проводы алых парусов» – наших жен и подруг здесь. Сколько раз после мы просматривали видео, которое успел снять Дима Мамаев! Тогда было самое начало осени, сейчас уже зима, но снега еще нет, лишь какая-то слякоть с серого низкого неба и мокрый ветер с моря – ну, это здесь всегда.

На берегу нас уже ждут. В военной форме и штатские – персонал «базы строящихся кораблей» и «арсенала два» – заводские и научники. Кажется, различаю фигуру Курчатова, нашего бессменного главпонауке здесь – академики больше решают глобальные вопросы, и чаще в Москве, чем у нас. И женщины. Стоят отдельной группой – и у каждой в одежде есть что-то алое – шарф или платок – а впереди две фигурки в развевающихся алых «парусах». Тоже привет из двадцать первого века – как-то Аня спросила, что носили женщины в вашем времени. Не рассказывать же про мини и стиль унисекс, вот и вспомнилась накидка «летучая мышь», в которой, в подражание Алле Пугачевой, весной бегала Ирочка, моя первая любовь там. Так ведь не начало сентября, как мы уходили – замерзнет же, простудится, ведь почти зима! Сейчас выскажу ей всё – дайте только на берег попасть!

Швартовка. Все необходимые мероприятия по приходу корабля в базу. И когда я наконец схожу на причал по трапу, Аня спешит мне навстречу – и все мои слова куда-то пропадают. Восторженный взгляд любимой женщины – это лучшая награда для любого нормального мужика, счастье и звездный час, то самое мгновение, которое хочется остановить. Словами передать нельзя, это даже великие поэты не могли, про авторов слезливых романов и таких же сериалов вообще молчу – если на вас никто никогда так не смотрел, вы этого не поймете! Да и нужны ли слова, если всё ясно и так? Ну, кому не ясно, те просто бедные люди, которым не повезло встретить единственную, свою. Сейчас будет мне «Анна на шее»… но рядом каким-то образом оказываются Кириллов и Курчатов, и другие, знакомые и ответственные лица, и все со срочными вопросами, которые надо решать. Ну а Ане надлежит доложить «жандарму», что произошло за его отсутствие. И мы разбираемся со всем этим, не отходя друг от друга дальше чем на шаг – а после Аня сказала мне тихо, как гриновская героиня: «Теперь хочу четыре стены, и чтобы никто нас не видел!»

На «Воронеже» остается лишь стояночная вахта. В 2012 году экипаж бы ждала послепоходная реабилитация и база отдыха – здесь же мы можем позволить себе не больше двух – трех дней. Хотя заводские всё понимают и стараются при стоянке в базе нас не загружать – но знаю, что Серега Сирый скорее умрет, чем позволит кому-то копаться в хозяйстве БЧ-5 без своего присутствия. Нет здесь второго, «подменного» экипажа и спецов, хорошо знакомых с нашей техникой – и потому нельзя сдать и забыть. Но до утра время наше!

Благо идти совсем недалеко – квартира на территории «бригады строящихся кораблей» так и осталась за нами. Аня держит меня под руку, не отпуская ни на миг. Она очень похожа сейчас на Тимиреву из того фильма, в исполнении Лизы Боярской, особенно в этой «американской» шляпке с широкими полями, затеняющими лицо, лишь вуали не хватает. Отворачиваясь от ветра, Анечка прижимается к моему плечу и рассказывает местные новости. Филиал ленинградской Корабелки наконец переехал в новое здание на Полярной. Завод расширился, башенный цех полностью реконструировали, и места уже не хватает – планы есть что-то построить и на острове Ягры. А город начали и к западу от Торфяной строить. В парке аллеи проложили, от Первомайской к заводу. В цехах не только десантные катера – и тральщики заложили, ленинградский проект «253», чтобы сварочно-секционное производство освоить.

– Михаил Петрович, когда вы ушли, я так боялась, что вы не вернетесь! А вдруг провалитесь еще на куда-то, на сто лет назад? Узнавала постоянно, где вы и как – что в штабе флота, в оперативных сводках было. Вы только не исчезайте – я же тогда никого другого себе не найду!

На вид такая вся тургеневская… а впрочем, классик совсем не кисейных барышень, а будущих революционерок писал – интересно, когда это синонимом кисейной стало? И никто ведь не скажет, что эта прекрасная дама серебряного века – партизанка, снайпер, убивец полусотни фашистов и Хранитель нашей главной тайны здесь, на втором месте после «жандарма» Кириллова. И персональный охранитель лично меня, в чем я однажды уже имел возможность убедиться. Неужели у нее и сейчас пистолет припрятан? Хотя здесь, на территории, отведенной под нашу базу, немцев даже в виде «гастарбайтеров», то есть пленных, нет, по крайней мере пока «Воронеж» у причала – и союзников не пускают, и посторонних, по периметру охрана бдит круглые сутки. Вход лишь для нас, то есть экипажа, и еще для берегового персонала базы, научников и Анечкиной команды, и про жен и подруг разговор особый, проводить и встретить корабль – это святое дело. Так что здесь, внутри периметра, опасаться нечего, если только немцы десант не сбросят. Но в такое верится слабо – фронт далеко на запад ушел, а зениток тут не уменьшилось, а даже прибавилось, в сравнении с сорок вторым годом, когда немцы здесь летали, будущий Атоммаш для Советского Союза не меньше ценен, чем, к примеру, Бакинская нефть, где всю войну армия ПВО стояла. Еще в Архангельске истребительный полк сидит – и мы, как только пришли, кабель связи на берег, включили нашу РЛС в общую систему ПВО, в дополнение к здешним Редутам-3. И за компьютерами в ЦП «Воронежа» вахта несется, как положено, так что имеем возможность любой неопознанный летающий объект этих времен не только обнаружить вовремя, но и точное целеуказание выдать, и истребители навести, и зенитки нацелить. Хотя из всего люфтваффе сюда долететь с возвратом сейчас теоретически могут лишь «кондоры», поскольку ближайший немецкий аэродром в Восточной Пруссии – даже Прибалтика уже вся наша, включая острова. Но сказал же Кириллов: «Я бы на месте Гитлера ради такой тайны и десантную дивизию не пожалел». Потому – бдим!

– Михаил Петрович, да вы не слушаете меня? А как вы немецкую подлодку захватывали, расскажете или это секрет?

И если она – Анна, то я, выходит, Адмирал? Только в отличие от того, который из фильма, с «ъ» на конце, желаю помереть в преклонном возрасте, окруженный любящими внуками, в великом и вечно живом СССР.

– Ленка! – вдруг замечает Аня, оглядываясь. – И снова ведь к вам… ой! Михаил Петрович, а вы мне свой корабль покажете, а то я так на нем и не была? Допуск у меня есть, по высшей форме!

Оборачиваюсь, «Воронеж» у причала еще виден. От берега идут и другие пары. К удивлению, замечаю Ивана Петровича, он оживленно разговаривает о чем-то со второй девушкой в алом. А раньше здесь на берег почти не сходил, ну только когда мы в доке стояли – помню, что в дореволюционном еще уставе было написано, что «частое оставление корабля старшим помощником, – тогда он старший офицер назывался, – несовместимо с выполнением им своих обязанностей», – но всему же меру надо знать! Хотя ему тяжелее, я-то в ином времени холостой был. И что теперь наши семьи там получат – известие, что сгинули мы бесследно в море, в мирное время. И нет нам дороги назад. И чтобы не сломаться или не озвереть, отогреваться душой нужно, хотя бы иногда. Война сейчас – а закончится, что делать будем?

– Михаил Петрович, вы снова мыслями где-то? Ой!

Ветер с моря, резкий и довольно сильный. Глядя сейчас на Аню, легко понять, отчего эти, ставшие у женщин очень популярными пальто-накидки, здесь прозвали «парусами» – такой вид в ветреную погоду! Порыв – и Аня без шляпки, едва успевает схватить, уже на лету. Лицо ее становится на миг испуганным и каким-то детским – как у девочки, потерявшей любимую игрушку. Так она и есть девочка рядом со мной, ей же двадцать один год всего – таких, как она, ее ровесниц, в своем времени я мог видеть дряхлыми старушками на парадах Победы. А сам я тогда кто – если здесь мой отец еще не родился, а мои дед и бабушка еще не встретились? Пусть над этим ученые головы ломают! С Серегой Сирым по поводу нашего переноса нормально общаться лишь академик Александров может, разговор сразу съезжает в такие дебри с формулами, матрицами, квазилинейными операторами, преобразованиями подобия и теоремами имени разных светил науки, что послушав минуту, уже ничего не можешь понять! Для меня же довольно, что Анечка есть, и рядом. А параллельный это мир, или перпендикулярный, пусть наша советская наука разбирается. Меня больше волнует, как Аня к своему здоровью относится, ноябрь здесь – это уже зима!

– Михаил Петрович, так мне не холодно, у меня там теплый свитер надет!

Судя по рукаву, заметному, когда она за шляпку хваталась, не свитер, а какая-то тоненькая кофточка, хотя и шерстяная. И она так на причале стояла, на самом ветру, всё время, пока мы подходили и швартовались? А если простудишься, воспаление легких схватишь, не дай бог?

– А воспаление легких сейчас лечат, в санчасти антибиотики есть, так что не боюсь!

Тьфу три раза! Ты еще свое партизанство вспомни – так известно, что на фронте люди не болеют почти, такой там адреналин и мобилизация всего организма на износ. Что там лечат, не знаю, но лучше не испытывать! Ну, женщины ради того, чтобы чуть красивее, на всё готовы!

– Михаил Петрович, я эту шляпу так берегла! Чтобы вас встретить. А тут как назло, часто дни ветреные были. Сколько я за ней бегала, ужас! А в платке ходить ну не хочется совсем, не идет мне! И в форме тоже…

Женщина истинная… Хотя да, образ Тимиревой тебе больше к лицу, чем колхозницы в платочке. Но отчего она меня по имени-отчеству называет и на «вы»? Ясно, что официально, при всех, положено – так ведь сейчас мы одни! Или не привыкла ты еще, ведь расписались мы тогда – и всего лишь три дня пробыли вместе? Значит, придется срочно привыкать. Компенсировать количество качеством – чтоб каждый раз вместе быть, как в последний раз. И чтобы когда мы через три – четыре дня в Полярное уйдем, как приказано, я от своей Анечки официального обращения наедине не слышал больше никогда!

Ветер попутный, в спину толкает, помогает идти. Мы держимся за руки, спешим, почти бежим. И я надеюсь, до утра ничего не случится – ни немецкого десанта, ни войны с Англией, ни даже звонка от товарища Сталина. Эта ночь до рассвета – наша! Очень долгая ночь на севере всего за месяц до зимнего солнцеворота.

А еще я очень надеюсь, что назавтра мы оба будем друг друга называть по имени. И после прожить вместе долго-долго.

Вместо эпилога

Атлантический океан. Этот же день

Конвой был огромен. С учетом боевых кораблей – в трансатлантических конвоях бывало и большее число транспортов, чем эти четыре десятка.

Только в непосредственном охранении был старый линкор «Теннеси» и восемь эскортных авианосцев. Пять однотипных с погибшим весной «Кардом» – «Коре», «Нассау», «Бэрнс», «Кроатан», «Бретон»; по двадцать восемь самолетов, истребителей и противолодочников. Два совсем новых, тип «Касабланка» – «Линкольн бэй», «Коррехидор» – продукт верфи Кайзера, пообещавшего американскому флоту «построить сто авианосцев за один год», но удалось получить заказ лишь на пятьдесят (и в нашей истории, верфь в Ванкувере выполнила свои обязательства – первый, «Касабланка», был заложен в ноябре сорок второго, пятидесятый же, «Мунда», поднял флаг в июле сорок четвертого, на один корабль уходило от восьми месяцев в начале до четырех в конце), несли всего на один самолет меньше. На практике же оба типа авианосцев брали на палубы и в ангар и три десятка машин. И один «Сэнгамон», крупный и быстроходный, по сути, уже не эскортник, а на пути к легким авианосцам. И еще восемнадцать эскортных миноносцев (аналог в советском флоте – сторожевой корабль), шесть старых эсминцев – «гладкопалубников», перестроенных в эскортные корабли, четыре «патрульных фрегата» (не очень удачные корабли – копия английских, но вышли хуже, были недостаточно вооружены для своих размеров и имели слабые корпуса, трещавшие на волне), восемь больших тральщиков «Оук».

В двадцати милях параллельным курсом шла эскадра дальнего прикрытия – линкоры «Саут Дакота» и «Алабама», легкий авианосец «Монтерей», тяжелые крейсера «Уичита» и «Балтимор», легкие «Коламбия» и «Денвер», в окружении двенадцати новых эсминцев типа «Бристоль» (облегченная версия «Флетчера», строились для Атлантики). Сила, достаточная, чтобы отразить нападение на конвой немецких рейдеров. Но и это было не всё.

В двухстах милях позади разрезал волну еще более сильный флот. Три тяжелых авианосца, «Йорктаун», «Интрепид», «Банкер Хилл» – все новые, типа «Эссекс» (если бы эти проклятые гунны у Нарвика не потопили бы «Лексингтон», было бы четыре). По девяносто самолетов на каждом – новые истребители «Хеллкет» и еще более мощные «Корсары», а также пикировщики «Донтлесс» и торпедоносцы «Авенджер», проверенные победой у Мидуэя. Рядом с авианосцами шли новейший линкор «Нью-Джерси», крейсера «Монпельер», «Санта-Фе», «Окленд», «Сент-Луис», в окружении двух десятков эсминцев, «флетчеров» и «бристолей». Этот флот должен был сыграть роль засадного полка, когда немцы навалятся на конвой, свяжут боем группу дальнего прикрытия – и вот тогда почти три сотни самолетов нанесут удар, после которого останется лишь преследовать и добить.

Конвой и обе эскадры шли не на восток, а на юг. Не из Нью-Йорка в Шотландию, а из портов Западной Англии в Португалию. Где немцы перешли в наступление, бросив в бой дивизии корпуса ужасного Роммеля, вывезенные из Ирака, и войска, подошедшие из Рейха. Горы не способствовали танковым прорывам, как ливийская пустыня, но удар был страшен, за три дня плацдарм сократился почти в полтора раза, и американское командование слало в эфир призывы о помощи – уже заканчивались боеприпасы. Но малые конвои и одиночные транспорта, пытающиеся проскочить, подвергались атакам люфтваффе и подводных лодок, потери были ужасны. Было ясно, что если не удастся доставить подкрепление и пополнение запасов, то плацдарм будет потерян – вместе с надеждой на будущую беспрепятственную высадку в Европе. Поскольку Нарвик показал, что при десанте на необорудованный берег, активно обороняемый противником, кровавые потери составят не меньше шестидесяти процентов, то сама мысль об этом вызывала страх в штабах. Значит, Португалию надо было удержать, во что бы то ни стало.

Моряки обеих эскадр знали, что навстречу им выйдет немецкий флот – и ждали этого, чтобы рассчитаться наконец с проклятым пиратом Тиле! Конечно, на Тихом океане мы тоже расстреливали плававших в воде японцев – но это ведь желтомордые макаки, а не люди белой расы, и вообще, как смел этот гунн оказаться удачливее нас? Про него говорят, что на море он, как Роммель на суше – но пушки есть пушки, и никакая хитрость не играет против большего числа и калибра стволов! Хотя строго говоря, по числу пушек перевес был скорее на стороне гуннов – по данным разведки, в эскадру Тиле, сейчас сосредоточенную в Гибралтаре, входили линкоры «Фридрих Великий» (бывший «Ришелье»), «Гнейзенау», «Шарнгорст», пришедшие из Тулона «Дюнкерк» и «Страстбург», и переданные в его подчинение по категорическому требованию самого Гитлера итальянские линкоры «Литорио» и «Венето». Итого на бумаге выходило семь линкоров против четырех, и это не считая крейсеров и эсминцев. Известно было, что из Тулона также пришли два или три тяжелых крейсера и три легких, очень удачного типа «Ла-Гаррисолльер», с дивизионом эсминцев. Итальянцы также привели с собой легкие силы – но мы-то помним, что еще Наполеон говорил, как легко воевать с коалицией! Если гунны под началом Тиле уже заставили себя уважать (даже «Ришелье», на котором была немецкая команда), то французы и итальянцы никогда не взаимодействовали ни с немцами, ни между собой – предполагалось, что как раз для отработки этого «берсерк» Тиле и собрал флот в Гибралтар. Кроме того, боеспособность итальянцев, едва сумевших всем флотом одолеть старый британский линкор «Рамилиез», вызывала усмешку у ветеранов битв у Гуадаканала… ну не совсем ветеранов, но там же были такие же американские парни, как мы, и мы славно врезали этим япошкам! А главное, Тихий океан показал: линкоры уходят в прошлое, и морями отныне будет владеть «Его Величество Король Авианосец», как сказал сам великий Хэллси. А по палубной авиации и сравнивать было смешно!

Три раза по девяносто – на «эссексах». Сорок – на «Монтрее». Восемь раз по тридцать – на эскортных. Итого пятьсот пятьдесят машин в воздух – и это против сорока на единственном «Цеппелине» у гуннов? При тринадцатикратном превосходстве в авиации, говорить о военно-морском искусстве просто неприлично! Даже хорошо, что линкоров у противника семь – больше вероятность, что соблазнятся, казалось бы, легкой добычей. Но любой из наших линкоров сильнее «Рамилиеза», который дрался полдня с целым флотом. Тут даже если гуннам удастся внезапно подойти на дистанцию артиллерийского боя (что проблематично, учитывая их «сплаванность» меж собой), надо продержаться меньше часа, когда в игру вступит авиация, ну а потом… не будет уже у Тиле никакого «потом», кроме петли на рее! Или его живым бросят к его же любимым акулам?

Так говорили матросы в кубриках «Йорктауна», когда уже в море им было объявлено о цели похода. На мостике и в кают-компании было больше скептицизма – неизвестными величинами оставались немецкие субмарины и береговая авиация. Потому, для защиты от первых, и было взято такое большое количество противолодочных кораблей, да и авиация должна была сказать свое слово; ну, а вторая проблема решалась простым удалением вероятного места боя от вражеских берегов. Радиус действия немецких истребителей не так уж велик, ну а атака авианосной эскадры бомбардировщиками без истребительного прикрытия, это самоубийство.

Ведь победа была очень нужна, по политическим мотивам! Не случайно в состав был включен «Нью-Джерси», на котором наш президент, Франклин Делано Рузвельт, должен отбыть в Мурманск, а затем в Ленинград – на встречу с русскими. И громкая победа американских вооруженных сил (если уж не выходит на суше, так и в море хорошо) – это лишний козырь на переговорах, о чем бы они ни шли.

Потому «Нью-Джерси» и поставили в отряд тяжелых авианосцев, а не рядом с «Алабамой». Ведь в бою линкор мог получить повреждения, прийти в нетоварный вид – и на чем тогда наш Фрэнки поплывет в Мурманск? И кто сказал, что «эссексам» не нужно прикрытие, а вдруг по какой-то случайности кто-то из гуннов выйдет на них – нет, лавры еще одного «Глориеса» или «Фьюриеза» нас не привлекают! Зато после президент мог с чистой совестью сказать, что пришел на корабле, участвовавшем в том самом, победном сражении!

Как говорят в Техасе, сколько койоту ни таскать кур, рано или поздно нарвется на охотника. Хорошие парни всегда в итоге побеждают! Тиле надлежит сыграть свою роль – мальчика для битья.

Сноски

1

Автор песни – Мила Кириевская.

2

История, к сожалению, реальная. – Прим. авт.

3

История подлинная, получившая известность уже после войны, так как бомба, удачно пронесенная в самолет, не взорвалась. – Прим. авт.

4

Подлинная фраза из доклада немецких ученых Гитлеру, 1943 год. – Прим. авт.

5

Так в альтернативном СССР называют историческую реальность 2012 года. – Прим. авт.

6

WASP – белые англосаксонские протестанты.

7

Воуз Дж. «Подводный ас. История Вольфганга».

8

Воуз Дж. «Подводный ас. История Вольфганга».

9

Воуз Дж. «Подводный ас. История Вольфганга».

10

Воуз Дж. «Подводный ас. История Вольфганга».

11

В немецком флоте, в отличие от нашего, нет командиров БЧ. На подлодке первый вахтенный офицер – это старший помощник, он же одновременно и главный штурман (аналог нашего командира БЧ-1), и главный торпедист (командир БЧ-3) – у нас бы это были три разных человека. Второй вахтенный офицер выполняет обязанности командира по БЧ-2 и БЧ-4. Еще механик, это как наш командир БЧ-5. Зато есть штурманы, унтер-офицеры. – Прим. авт.

12

Реальный случай. – Прим. авт.

13

С давних времен кейпроллеры считались вымыслом, морским фольклором, и лишь в конце двадцатого века, по наблюдениям со спутников, переведены в разряд явлений реально существующих, причем не только в указанном районе Мирового океана. – Прим. авт.

14

Д. Мак-Кри в 1942 году был помощником Франклина Рузвельта, до назначения командиром линкора «Айова». – Прим. авт.

15

Тут Тиле ошибается. В отличие от японцев, американцы предпочитали завышать заявленные характеристики своих кораблей, «чтобы боялись». Хотя даже в серьезных справочниках линкоры «Айова» называют тридцатипятиузловыми, реально во время службы у этих кораблей лишь однажды была зафиксирована скорость свыше тридцати узлов. А толщина поясной брони у них была 307 миллиметров. Вот пушки были не те, что на типе «Саут Дакота», а более мощные, с удлиненным стволом. – Прим. авт.

16

Именно из-за них в нашей ветви истории не был достроен «Цеппелин». – Прим. авт.

17

Ordnung – порядок (нем.)

18

Линкор «Нью-Джерси» поднял флаг 23 мая 1943 года. – Прим. авт.

19

Описание американской САУ М6 Fargo. Тактика использования этих «противотанковых тачанок» виделась в армии США начала войны именно такой: маневр на поле боя наперегонки с вражескими танками. – Прим. авт.

20

Многие тысячи жителей китайских деревень, сожженных солдатами восемьдесят второй воздушно-десантной в лучших традициях эсэсовских карателей во время Китайской войны 1947–1953 годов, тоже не имеют права осуждать своих палачей? Генерал Райан в своих мемуарах раскрывает звериную суть американской военщины, готовой вторгнуться в любую страну ради установления по сути фашистского «мирового порядка», угодного американскому капитализму. – Прим. пер.

21

Калибром 40 и 57 миллиметров. – Прим. авт.

22

Народная ирландская песня, перевод О. Иванова.

23

Об этом предыдущие книги цикла: «Морской Волк», «Поворот оверштаг», «Восход Сатурна». – Здесь и далее примечания автора.

24

Об этих событиях – в книге «Белая субмарина».

25

Реальные события войны 08.08.08 на абхазском фронте.

26

Тех самых, из которых формировалась армия Андерса. Наверное, мировоззрение поляков в Катыни было таким же?

27

В нашей истории это было для ИС-3.

28

В. Солоухин. При свете дня.

29

Здесь и далее песни Алексея Матова, из серии «World of Tanks».

30

В Турции после революции Ататюрка было принято обращение «коджам» и «йолдаш», в русском переводе «товарищ», лишь с оттенком соответственно «старший» и «младший».

31

Генерал Чакмак – начальник Генштаба Турции, известный своей крайне пронемецкой ориентацией.

32

Дословно «очень большая и глупая рыба» (турецк.). Здесь и далее – «непереводимая игра слов».

33

Инёню, он же Исмет-паша – президент Турции в 1938–1950 гг.

34

Семаков Леонид. Куплеты инквизитора.

35

Поговорка, рожденная Крымской войной и знаменитой атакой английской конницы на русские батареи, закончившейся как и положено закончиться атаке конницы на подготовленные к отпору батареи – картечь и ружейный огонь выкосили большинство атакующих, среди коих наличествовал цвет английской аристократии.

36

Еще одна идиома Крымской войны. «Тонкая красная полоска, ощетинившаяся сталью» – это строй шотландской пехоты, отбивавший русскую кавалерию в ту войну.

37

В нашей истории Насер и Садат во время Второй мировой войны вместе активно участвовали в тайных обществах крайне националистической, антибританской и антиеврейской направленности, были друзьями. Садат был в 1942-м уличен в связи с Абвером, арестован и заключен в тюрьму, бежал, находился на нелегальном положении, в египетской армии снова лишь с 1950 года. По официальной версии, Насер «не знал» о деятельности своего подчиненного и товарища по тайной организации «Братья-мусульмане».

38

В США в гостиницах на «сходняки» в описываемое время собирались исключительно мафиози, которых не пускали в аристократические клубы.

39

Более известен нам под псевдонимом Фернандель. В 1939-м, с началом войны, он был призван во французскую армию, служил на линии Мажино. В альт-реальности вполне мог быть мобилизован уже немцами как бывший военнослужащий и попасть в советский плен на Днепре.

40

В нашей истории Вивьен Ли умерла в 1967-м именно с таким диагнозом и симптомами. Было ей всего 54 года.

41

В нашей истории Хартман с ноября 1942-го по 5 июля 1943-го имел счет 15 сбитых – за восемь месяцев. За следующий год, до лета 1944-го, ему записали около двухсот. И дальше, чем ближе к маю сорок пятого, тем больше был «среднеквартальный» результат. Поверим в то, что сбивать наших в сорок пятом было вдесятеро легче, чем в сорок втором – или в то, что Рейху позарез были нужны герои? Очевидно, что в альт-истории, где поражение более ощутимо, приписывать будут еще активнее.

42

Кто считает, что Хартман не был таким, отсылаю к книге Ю. Мухина «Асы и пропаганда», где разбирается реальная карьера Хартмана, в которой были эпизоды, аналогичные моему рассказу (даже включая грязные штаны). И на мой взгляд, версия Мухина гораздо правдоподобнее легенды, что Хартман действительно сбил 352 наших.

43

Текст песни, лучше всего выражающей отношение варшавских повстанцев к СССР в нашей реальности. Автор: Юзеф Щепаньский, участник боев в Варшаве, там же и погиб. И при таком отношении к нам еще смеют нас упрекать, что не пришли им на помощь? Впрочем, с точки зрения шляхтича, холоп обязан спасать пана, не думая о себе – даже если пан только что высек его на конюшне. По мне, за такие слова кирзовым сапогом по наглой панской морде – и то будет слишком мягко.

44

Это так! Идея «самим работать на земле, чтобы стать народом, а не прослойкой» была популярна у самых первых поселенцев Палестины – кто ехали сюда, а не в благословенную Америку.

45

История подлинная! Свидетельство Пыха – одного из поляков, расстрелянных немцами в Катыни осенью сорок первого, чудом избежавшего гибели, – можно найти в Интернете.

46

Все факты, касающиеся условий работы обеих комиссий, соответствуют действительности. Так же как и биметаллические гильзы, и бумажный шпагат, применяемый лишь немцами – у нас был пеньковый. Есть и другие факты, столь же неопровержимо говорящие о немецкой вине в казни поляков – подробнее см.: Ю. Мухин, Катынский детектив.

47

О тех событиях предыдущие книги цикла: «Морской Волк», «Поворот оверштаг», «Восход Сатурна», «Белая субмарина»

48

В нашей истории царь Болгарии Борис Третий умер 28 августа 1943 года сразу после возвращения из Германии со встречи с Гитлером. Официальный диагноз – инфаркт. Было ему всего 49 лет.

49

Фосфорорганика, химическое оружие нового поколения, изобретенное немецкими учеными, которым после прошлой войны запретили работать над традиционной отравой на основе хлора, в знакомой нам истории даже Гитлер не решился на его применение, опасаясь ответных мер.

50

Николай Мельников. Поле Куликово.

51

Прием айкидо «санке с сечением руки вниз».

52

Вообще-то предмет французского обмундирования до 1914 года. Когда же по опыту войны избавлялись от ярких мундиров, то уступили их русскому союзнику. Где те лежали на складах, пока уже после революции не стали использоваться именно так, как наградные.

53

Об этом читайте в книгах «Морской волк» и «Поворот оверштаг». – Здесь и далее примечания автора.

54

Об этом читайте в книге «Восход Сатурна».

55

Об этом читайте в книге «Днепровский вал».

56

Об этом читайте в книге «Белая субмарина».

57

Звание капитана госбезопасности соответствовало армейскому подполковнику, знаки различия – два прямоугольника на петлицах. В альт-истории унификация воинских званий 1943 года не коснулась политорганов и ГБ.

58

В нашей истории ПЛ тип XXI вступали в строй с июля 1944 года и носили номера начиная с 2501. Так как в кригсмарине для подлодок нумерация была сквозная, то очевидно, что при более ранней постройке в альт-истории у них будут меньшие номера. Допустим, здесь они будут начинаться с 1501.

59

8 ноября 1941 г. в Средиземном море британские крейсера «Аврора» и «Пенелопа» с двумя эсминцами, полностью уничтожили итало-немецкий конвой «Дуйсбург», везущий груз и пополнение для армии Роммеля под охраной двух итальянских крейсеров и десяти эсминцев. Были потоплены все семь транспортов и один эсминец, а тяжелые крейсера «Тренто» и «Триест», каждый в одиночку сильнее всей британской эскадры, и девять эсминцев – бежали, не вступая в бой, приняв атакующих за гораздо более крупные силы! Британцы в том бою потерь не имели. Корабль с именем «Аврора» в британском флоте, и отличившийся именно восьмого ноября – однако же реальная история.

60

В Компартии Западной Украины были распространены взгляды, что после объединения Западной и Восточной Украины будет создано независимое социалистическое Украинское государство. В результате в 1940 году КПЗУ была распущена, а ее руководство репрессировано.

61

Александр Галич.

62

В британском флоте морская пехота составляет расчеты корабельной артиллерии, а также, при необходимости, исполняет роль десантной партии и военной полиции.

63

В люфтваффе аналогом полка советских ВВС была «группа», три – четыре эскадрильи. Несколько групп сводились в «эскадру» – аналог нашей дивизии. В данном случае это 77-я истребительная (Jagd) эскадра.

64

Об этом читайте в книге «Днепровский вал».

65

Звание британских ВВС, соответствует нашему капитану.

66

Звание в британских ВВС, соответствует нашему майору.

67

В ВВС США организация была больше схожа с немецкой, чем с советской. В истребительной эскадрилье могло быть от 16 до 40 самолетов, три эскадрильи составляли «группу», от трех до пяти групп – «авиакрыло», дальше следовали «командования» произвольного состава и «воздушные армии». Последние объединяли всю армейскую авиацию на данном ТВД. Организация бомбардировочной авиации была схожа, только эскадрилий в группе обычно было четыре, а самолетов в эскадрилье меньше, например семь В-29 или четырнадцать В-17.

68

Опознавательные знаки ВВС США – белые звезды в синем круге, с 1940 года рисовались асимметрично, на одном крыле только сверху, на другом только снизу.

69

Звание «кэптен» американского и британского флота ни в коем случае не переводится как «капитан». Если быть точнее – то оно соответствует «капитану первого ранга», т. е. армейскому полковнику. Ну а просто «капитан» это армейское, а не флотское звание, на три ступени ниже.

70

Я позволил себе предположить, что Совет по делам беженцев, а нашей истории созданный в январе 1944-го, в альт-истории возник раньше. Также я расширил масштаб деятельности Валленберга с одной Венгрии, куда он попал в марте 1944 года именно как представитель упомянутого Совета, – а пост третьего секретаря примерно соответствовал нашему атташе по культуре – до всей Европы, с ростом числа людей, получивших от него помощь. Остальные факты его деятельности соответствуют известной нам официальной версии «идеалиста, гуманиста».

Однако идеалистом он не был. Достоверно известно, что непосредственной (и формальной) причиной его задержания советскими войсками были пятнадцать килограммов золота в монетах и ювелирных украшениях, найденные в его машине. Бедные евреи хорошо платили за свое спасение! И если это был последний рейс, сколько таких партий ушло в Швецию прежде, в доход семьи Валленберг, за вычетом немецкой доли? Кроме того, в СССР уже было известно, что «идеалист и гуманист» успел хорошо отметиться в посредничестве между Германией и англо-американцами, при попытке сепаратных переговоров – и на Лубянке очень хотели бы задать ему несколько вопросов. В том числе и: «Ты кому паспорта раздавал, сука?» – ведь до Швеции действительно ближе, чем до Аргентины. И нацистским бонзам куда комфортнее бежать в Швецию, а затем с комфортом плыть в Рио-де-Жанейро или Буэнос-Айрес.

Доказательством моей правоты служит то в нашей истории, что сами шведы не приняли никаких мер по выяснению судьбы далеко не последнего человека в элите Шведского королевства – если не считать нескольких чисто формальных запросов, с такими же формальными ответами советской стороны. Боялись, что вылезут на свет дела, несовместимые со статусом нейтралов?

А шумная кампания с криками о зверствах НКВД, ни с того ни с сего схватившем и убившем шведского гуманиста, в нашей реальности началась на Западе уже после ХХ съезда КПСС.

71

Реальный факт! Желающие могут поинтересоваться, отчего у жертв фашистской агрессии в апреле 1940 года были чисто символические армии.

72

В кригсмарине звание фельдфебеля флота. Соответствует нашему «старший мичман» в позднесоветское время. В войну точного аналога не было, ближе всего подходил «главстаршина».

Content

Влад Савин
Белая субмарина: Белая субмарина. Днепровский вал. Северный гамбит

Белая субмарина

Днепровский вал

Северный гамбит

Сноски