Татьяна Иванова

Охота на Велеса

В N-ской области в таком-то году морская свинка сказала человеческим голосом: ой!

И умерла.

Как вы это объясните, батюшка?

Из присновспоминаемых вопросов к священнику в прямом эфире, начало XXI-го века

Голос иногда бывает единственным проявлением нечистой силы, которая не имеет видимого облика: погибший насильственной смертью «ойкает» на месте гибели.

Древнее карпатское поверье. «Славянские древности». Этнолингвистический словарь.

ПРОЛОГ

Стрела с пестрыми перьями вонзилась в ярко-зеленую моховую кочку в двух шагах от нее. Девочка замерла.

- Шаг назад и вправо, — коротко приказал ей спутник. Девочка не думая выполнила приказ. Своему наставнику она доверяла безгранично.

- Что вам нужно? — негромко заданный вопрос путника затих в глубинах окружающего их непроходимого ельника. — У нас нет с собой ничего.

Чистая правда. Двенадцатилетняя девочка была одета под бедного деревенского мальчика в холщовые штаны и рубаху. Коротко стриженные рыжие выгоревшие волосы были непокрыты. Ее спутник, высокий плечистый мужчина с легкой проседью в светлых волосах также носил холщовую, крепкую, но дешевую одежду. В их котомках не было ничего кроме небольшого запаса еды.

Впереди раздался треск, на звериную тропинку перед путниками с дерева спрыгнул страшного вида детина, заросший черной бородой, с красным носом, с выбитыми передними зубами. Он даже не выпрямился, медленно подходил к ним, согнув хребет, пристально вглядываясь в девочку страшными голубыми глазами. Заслышав шорох еще и сзади, она обернулась. Несколько человек выступили из-за маленьких елок, и теперь путники были окружены. Девочка молча бросила быстрый взгляд на своего учителя, самого доброго человека в мире. Он никак не сможет никого убить. А здесь требовалось убивать. Этому ее уже жизнь научила.

Ее наставник опустил голову, весь уйдя в молитву.

Страшный детина рывком бросился к ней, схватил за руки и прижал к шершавому стволу огромной сосны. Другой высоченный свирепый разбойник цепким захватом пленил мужчину путника. Тот все еще молчал.

Когда рука с грязными ногтями вцепилась в ворот ее рубахи, девочка поняла, что сейчас произойдет. Ей будет не только стыдно, это будет ужасно больно, и она умрет. Даже взрослые женщины умирают после такого, она видела.

В лесной тишине — птицы внезапно замолчали — резко прозвучал хруст разрываемой на ней рубахи.

- Ты точно девка? — невнятно выговорил страхолюдина, неотрывно глядя в темно-синие детские глаза. Его зловонная пасть исказилась в ухмылке.

Но как только липкая рука медленно поползла вниз, проверять, девка она, или нет, пленник внезапно резким движением отбросил в сторону держащего его разбойника, подхватил с земли небольшой ствол дерева, и потрясенная девочка не успела даже и проследить, как увлеченный ею разбойник свалился навзничь с проломленным черепом. Ее больше никто не держал. Она ошеломленно смотрела, как стекленеют голубые глаза, как вытекает на зеленый мох кровь из-под затылка разбойника. Потом она медленно перевела взгляд сначала на ноги и дубинку в руках, затем посмотрела в лицо своему наставнику. Тот, прищурившись, пристально смотрел ей в глаза, его собственные серые глаза сверкали жестким блеском. И только тогда девочка испугалась. Она не ожидала увидеть в глазах, всегда смотревших на нее с добротой и нежностью, такую муку.

- Любава, ты как? Не молчи же! — хрипло выговорил мужчина.

- Ты убил из-за меня, — с трудом ответила девочка и посмотрела по сторонам.

Все остальные разбойники с перепугу разбежались. Они снова остались вдвоем. Только теперь рядом лежал труп. И ее наставник, монах, христианин убил из-за нее человека.

Она запахнула на себе разорванную рубаху и, придерживая ее одной рукой, прижалась к своему спутнику. Тот крепко обнял ее.

- О чем ты сейчас думаешь? — спросила девочка, подняв голову, глядя в потухшие глаза обнявшего ее человека. Ей было его отчаянно жаль.

- Я думаю, что Господу Богу все наши просьбы так же забавны, как и твоя постоянная молитва, превратить тебя из девочки в мальчика, — горько ответил мужчина.

- Не думай об этом сейчас, — тихо сказала девочка. — Давай жить дальше.

Тогда он чуть отстранил ее от себя, чтобы внимательно посмотреть в доверчивые синие глаза.

- Теперь я думаю, что женщины получают свою женскую мудрость всю сразу, независимо от возраста, — он с трудом ей улыбнулся. — Ты права. Не отходи от меня.

И Любава смотрела, как он, оставляя за собой темный кровавый след, затащил труп разбойника в ямину под корнями выворотня.

- Зашей рубаху, пока я закопаю могилу. Но не тяни. Быстро зашей. Нам надо уходить отсюда.

Она успела зашить рубаху, и даже нашла четки, брошенные ее наставником там, где он, защищая ее, схватил дубину. Но почему-то не отдала их.

К вечеру они уже далеко ушли от места страшной встречи. Ночь девочка спокойно проспала в пещерке под очередной вывороченной елью, на пружинистой постели из еловых веток, охраняемая своим спутником. Но с рассветом проснулась.

Перед ними на поваленном, покрытом бурым мхом дереве сидел незнакомый ей мужчина. Конечно, ей почти все мужчины были незнакомы, но этот был еще и одет так, как она раньше никогда не видела.

- Ну вот, Рагнар, — сказал он ее учителю, сидевшему впереди Любавы и молча смотревшему на него. — Монах из тебя, разумею, не получился. Пожил в монастыре — хватит.

- Как ты меня нашел, Гостомысл?

- Я не один. Меня наш следопыт привел. Помнишь Яромира? Кстати, ты прикончил Черныша. Разумею, местные жители тебя на руках носить будут, когда узнают. Вот оно, твое призвание. А ты куда пошел? Поклоны? Бдения?

- Послушай, а почему это Черныш с бандой на звериной тропе оказался? Вдали от человеческих поселений.

Гостомысл дружелюбно улыбнулся.

- Рад увидеть, что твои мозги по-прежнему работают. Он тебя поджидал. Ему дали понять, что будет добыча.

Рагнар несколько минут молча размышлял, не в силах сразу свыкнуться с мыслью о таком коварстве своего нынешнего собеседника.

- Что, и письмо от Касьяны поддельное?

- Да! — жестко ответил Гостомысл. — Достаточно тебе от дел увиливать. Ты нам нужен. Куда ты теперь в монастырь после убийства? А у нас это тебе — честь и доблесть. Женим, наконец. Детки пойдут. Знаешь, какое счастье, когда твой четырехлетний сынишка в первый раз лук натягивает?

Любава тихо пододвинулась к своему любимому наставнику и намотала ему четки на руку. Уж она-то понимала, от чего его вынуждают отказаться. От рая на земле. От того места, где все счастливы, где в маленьком скиту, опоясанном болотами, на высокой залесине среди сосен цветут яблони и лилии, дикие гвоздики и земляника. Где в маленькой запруде возле источника круглый год живут рыбки. От места, где люди друг друга любят. Где говорят о самых интересных вещах в мире. Где на душе бывает или просто хорошо, или очень хорошо по праздникам.

- А если я откажусь от твоего предложения и вернусь обратно в монастырь, замаливать свой грех?

- Нет, Рагнар. Во всяком случае, не сейчас. Теперь у тебя есть слабое место. Разумею, что ради этой девочки ты поедешь с нами.

После слов Гостомысла в наступившей на несколько минут тишине звучали только звонкие птичьи трели. Лесные пичуги встречали рассвет солнца. Рагнар медленно гладил прижавшуюся к нему девочку по пушистой головке.

- Ну что же, Любава, нам придется ему подчиниться. Наверняка у него и дальше все просчитано.

Гостомысл довольно улыбнулся. Непродуманных действий за Рагнаром не наблюдалось, даже когда он еще не был монахом.

- Я рад, — сказала девочка, — что ты поедешь со мной.

- «Рада», — исправил ее наставник. Затем двумя руками бережно поднял ее личико, чтобы заглянуть в глаза. — У меня к тебе просьба. И задание. Следи за своим языком. Письмо оказалось поддельным, но в главном наш отец Игнатий прав. Тебе уже было не место в мужском монастыре. Раз уж ты не можешь быть мальчонкой, то нужно стать очень хорошей девчонкой. Понимаешь?

Любава кивнула.

- Ну вот и хорошо. Зато дальше я тебя повезу на коне. Ты еще не ездила верхом. А это интересно.

У поймавшего их в свою ловушку Гостомысла планы были наверняка далеко идущие, но они все рухнули при въезде в славный город Новгород.

- Рагнар, ты ли это? А ну-ка, всем стоять!

Повелительный женский голос, остановивший их отряд, принадлежал молоденькой красавице всаднице, возвращающейся с охоты вместе со своей дружиной.

- Инга! — не сдержавшись, воскликнул Рагнар.

Светловолосая всадница, молодая супруга Киевского и Новгородского князя Ярослава Ингигерд направила своего коня прямо к нему. Она, чуть склонив голову набок, осмотрела статного всадника, безоружного, в дешевой холщовой одежде, девочку, у него на коленях, восторженными синими глазами взирающую на всадницу с колчаном со стрелами за спиной. Синие детские глаза встретились с ясными глазами Ингигерд, прекрасными глазами, прославленными северными скальдами еще до замужества дочери Олава Шётконунга с князем Гардарик.

- Ну и ну, — неопределенно произнесла ясноглазая княгиня по завершении осмотра. — Гостомысл, дальше они поедут в моей дружине. Я заинтересовалась. Я слышала, что Рагнар в монастырь христианский ушел.

- Но княгиня… — протестуя, начал Гостомысл.

Глаза всадницы сверкнули.

- Не ты ли распространял сплетни среди дружинников, что князь стал у меня подкаблучником? Так отвечай за свои слова. Если уж у меня Киевский князь в подкаблучниках, то ты кто такой, чтобы со мной спорить?

Она жестом показала Рагнару место в своей свите, не сводя глаз с Гостомысла.

- Но подумай, зачем мне настраивать князя против его дружинников? У меня своя дружина.

С этими словами княгиня вернулась к своим людям, и они первыми въехали во второй по значению город Руси. Великий Новгород располагался по обоим берегам Волхова, недалеко от устья реки в озере Ильмень, на пересечении основных торговых путей русской земли. Потому что из озера Ильмень вытекал только Волхов, а вот впадали в него несколько речек, по которым и проходили эти торговые пути. То есть все купцы плыли от Ладоги по Волхову до Ильменя, и только потом их пути расходились по разным рекам. По Ловати в сторону Киева и далекого Царьграда. По Шелони в сторону Пскова, и Балтийского моря. По Мсте в сторону Ярославля, Суздаля, Мурома, в Булгарию на реке Итиль. Господин Великий Новгород взимал торговую пошлину со всех.

* * *

- Тебя зовут Любава? Расскажи мне все.

Княгиня Ингигерд была на этот раз в женской одежде. Поверх льняной нижней рубахи — длинное платье из серебряно-голубого узорчатого шелка. И поверх платья тонкий стан молодой жены Ярослава обвивал голубой шелковый передник, прикрепленный серебряными узорчатыми застежками к широким бретелям из той же ткани. К серебряным узорчатым застежкам крепились серебряные же цепочки разной длины, полукружьями лежащие на груди. Волосы княгиня прикрыла длинным прямоугольным платком, расшитые концы которого, перекинутые сзади наперед, она рассеянно теребила в руках.

Чисто вымытая, накормленная, переодетая в женскую рубаху и паневу с расшитым подолом девочка вопросительно посмотрела на своего наставника. Тот кивнул.

И она рассказала.

Тяжела была жизнь простых рыбаков, которых кормило Ладожское озеро. Труд от рассвета и до заката, селедка с овсянкой — обычная еда. Но самое страшное началось, когда их деревню заметили проплывавшие мимо датчане на своих черных лодьях с длинными резными штевнями с головами драконов. Они подплыли незаметно, жители не успели убежать, чтобы спрятаться в болотах с редкой растительностью, окружавших их поселок. Любавин отец убил молодую красивую жену сам, чтобы она не мучилась. Его в отместку убили датчане. Шестилетней Любаве удалось спрятаться и отсидеться на дереве. Но сверху она видела столько, что много лет после того дня просыпалась от кошмаров, всегда начинавшихся с неспешного, но неотвратимого появления в заливчике черных лодей с мордами драконов на фоне безоблачного синего неба.

Через несколько месяцев жизнь в рыбацком поселке наладилась, Любаву забрал в семью выживший брат ее отца, но жизни несчастной сиротке не стало.

И вот однажды, когда она ушла в лес, не собираясь больше возвращаться в родную деревню, ее нашел отец Иоанн, один из монахов никому здесь неизвестного Троицкого монастыря. Он пронес шестилетнюю девочку, почти уже потерявшую сознание, по безопасной стежке через болото. И она оказалась в месте, которое с тех пор считала раем на земле. Сосновая боровина, со всех сторон окруженная непроходимой топью, была недоступной для местных жителей. В самом ее центре стоял уютный деревянный храм, посвященный Святой Троице. Рядом — домики с кельями монахов. Их было всего шестеро монахов, шестеро вначале, молчаливый варяг Рагнар пришел позже. Они трудились с утра до вечера. И как трудились! У них был яблоневый сад из привитых к местным дичкам яблоневых веток из садов у Эвксинского Понта. У них был огород, на грядках которого росли невиданные в этих местах капуста, свекла, лук, чеснок, вились плети фасоли, бобов, плети гороха с такими сладкими стручками. Всюду среди сосен росли цветы и лекарственные травы, насаженные здесь с любовью. В этом, самом последнем году отцу Игнатию кто-то из новгородских друзей достал вьющуюся розу, и они, торжественно отслужив молебен о благополучном завершении доброго дела, высадили розу возле кельи своего игумена, то есть отца Игнатия, как раз.

Что еще? Она помогала полоть огород отцу Косьме, слушая его потрясающие рассказы о древних святых, она помогала готовить трапезу из таких продуктов, о которых раньше даже и не слышала. С ней играла в снежки зимой. Ее учили грамоте, не только русской, но и греческой, раскрывая перед ней чудесный огромный мир. И все это терпеливо, с любовью, никогда не повышая голос. Это было место, где ее любили.

Первое время Любава возвращалась в родную деревню, терпела там крики, побои, несправедливые обвинения, а когда становилось невыносимо, уходила в лес, медленно шла к болоту, оставляя позади рыбацкий жестокий поселок, и по запомнившейся ей стежке переходила в сказочную страну, где она была счастлива. Братья монастыря, беспокоившиеся, что девочка нечаянно утонет в болоте, договорились с ней о сигнале, который она подавала, добираясь до окружавшей монастырь трясины, и сами приходили к ней, чтобы забрать к себе.

Как-то раз, поздно вернувшись в деревню, а она все никак не хотела уходить и дотянула до последнего, Любава услышала, как ее приемная мать жаловалась на нее соседке.

- До сих пор не вернулась. Может и сгибла где. Уж как я молюсь, прошу Мору о ее погибели. На что она нам? Рыжая как проклятие. Да и лишний рот. И так еле-еле перебиваемся. Продать что ли?

И с тех пор Любава в деревню не возвращалась. Первое время ей часто снились кошмары. Отец Феофан, которого до пострига звали Рагнаром, брал ее на руки и укачивал, пока она не засыпала. А, когда она решила поститься как все, так ел вместе с ней рыбу, нарушая свой собственный строгий пост, когда ему казалось, что девочка совсем ослабела.

-… Мы ходили на реку. Я поймал большую рыбу!

- «Поймала», а не «поймал».

- Феофан, она твердо решила вырасти мальчиком. Твоих святых молитв на этот счет просила? Молчишь?

- Отец Игнатий, — снова вмешалась в разговор отца Игнатия с отцом Феофаном Любава, держа двумя руками огромную скользкую щуку, — а что в этом плохого? Да, я всех просила.

- Ничего плохого, весьма здравая мысль, — седой отец Игнатий еле сдерживал улыбку. — Но мы здесь люди грешные, и такую просьбу, думаю, Господь не выполнит по нашим грехам.

- Ты смеешься, отец Игнатий! Ты просто не хочешь. Все святые говорили, что они грешные. Если человек говорит, что он грешный, значит, считает себя таким же как святые.

- А! Получил, отец Игнатий, — добродушно усмехнулся отец Феофан. — Устами младенцев глаголет истина.

- Ну вот что, детки мои дорогие, — внезапно посерьезнев, сказал отец Игнатий. — Сейчас вот и проверим испытанием, кто из нас насколько грешен. Должен вас огорчить. Мне прислала письмо моя духовная дочь Касьяна. Она обещает взять девочку в их небольшую общину на время. Пока Любава не подрастет.

Наступило молчание.

- Да, это правильно, — сказал отец Феофан, и не смог сдержать грустных ноток в своем голосе.

Любава не думала, что она заплачет, она давно не плакала наяву, только во сне. Но неожиданно что-то внутри у нее перевернулось, и она безнадежно, безутешно разрыдалась. Рушилось все ее счастье. И так же как и после ночного кошмара ее обнял отец Феофан.

- Не плачь, Любава, я пойду с тобой. Да и потом буду тебя навещать, ты будешь мне все рассказывать. И письма писать ты умеешь. Мы отправим тебя в хорошее место, можешь нам поверить.

И она поверила. И успокоилась.

А потом была звериная лесная тропинка, страшные разбойники. И ее наставник, убивший человека, чтобы ее спасти.

Княгиня слушала молча, замерев в кресле среди подушек. Молчала и по окончании простого, чуть сбивчивого детского рассказа. И в полной тишине они услышали снаружи тяжелые шаркающие шаги.

Ингигерд резко вскочила, не обратив внимания на посыпавшиеся с кресла подушки.

- Ярослав? Вернулся?

Рагнар встал со своего места. Любава встала, подражая ему.

Сын киевского князя Владимира и полоцкой княжны Рогнеды князь Ярослав был от рождения тяжело болен. Болезнью были поражены бедренные суставы. Сначала он даже и не мог ходить. А ведь он был князь, воевода, который ведет людей за собой, по факту своего рождения. Потребовалась стальная сила воли для того, чтобы просто встать на ноги, чтобы делать то, что другим давалось без труда. Болезнь создала его характер, непрерывная боль закалила его. Теперь его любили подданные, его уважали не только союзники, но и враги.

Однако не только Ингигерд, все приближенные узнавали издали его тяжелые шаги. С годами болезнь только развивалась.

Широкоплечий немолодой, мужественно красивый князь вошел в горницу и остановился, закрыв за собой дверь. Внимательно оглядел находящихся в горнице, кланяющихся ему людей.

- Опять вмешалась, озорница? — спросил он Ингу, безуспешно пытаясь изобразить строгость. Его слова прозвучали, как если бы он сказал «добрый день, любимая». Женат князь был всего несколько месяцев, сам еще не привык к такому счастью, и даже небольшие стычки с этой дочерью конунгов приносили ему радость.

Инга, естественно, поняла его правильно.

- Твой Гостомысл творит ужасные вещи. Он совершенно жуткой хитростью вытащил Рагнара из монастыря. Такой коварный, не иначе Гримхильда в мужском облике.

Она находилась под сильным впечатлением рассказа девочки.

Ярослав прислонился к стене.

- Рагнар, ты нужен мне, а не Гостомыслу. Мне.

- Исполла эти, князь. Ярослав, я монах. Я дал клятву повиновения Небесному Царю. Тебе ли, князю и воеводе, оправдывать клятвопреступление?

- Я тоже христианин, — негромко ответил князь, подумав, — я тоже служу Христу. Но я получил в наследство раздираемую на части землю. Простой человек не может спокойно пройтись от деревни до деревни, чтобы его не ограбили или не убили. Ты сам в этом убедился. Кругом несправедливость и горе. И у меня, у князя этой земли, есть обязанность перед Богом — сохранить землю и ее людей, — он помолчал, подчеркивая важность произносимых слов. — Я вновь призываю тебя к себе на службу. И я прошу тебя как друга мне помочь. Нужно не только твое искусство воина, нужны твои родственные связи, нужна твоя образованность. Сколько ты знаешь языков? Три? Четыре? Даже монашеский постриг пригодится послу в Царьграде. Но разве здесь есть нарушение клятвы Христу?

- Нет, но… — заметно растерялся Рагнар. Не мог же он ответить на такой призыв заявлением, что монах должен жить в монастыре и молиться за них за всех, а не ездить по всему миру с наверняка сомнительными поручениями князя. Да, он уже не мыслит себя вне монастыря. Но как он может молиться за кого-либо кроме себя? Когда у него руки в человеческой крови… Да, он убил злодея, но разве сам Рагнар несколько лет назад не был злодеем? Не таким отвратительным… Еще и осуждение…

- Пойдем со мной, я объясню тебе подробнее, — Ярослав, заметивший его подавленную растерянность, взялся рукой за ручку двери.

- Рагнар, ты можешь меня осудить за коварство, — еле слышно сказала Ингигерд, стоявшая совсем рядом с колеблющимся монахом, — но я знаю, что муж мой очень умен. И ему сейчас тяжело. Только я знаю, что он не спит по ночам от тяжелых раздумий, не только от боли в ногах. Ты обязан ему помочь. Поэтому, не обессудь, но давай так. Ты послужишь князю, а я обещаю вырастить твою приемную дочь как свою названную младшую сестру. Принимаешь уговор?

Ярослав замер в дверях, услышав последние слова своей драгоценной супруги, сказанные чуть громче.

Рагнар, помедлив, подошел к Любаве и опустился перед ней на колено.

- Почему ты плачешь?

Девочка действительно беззвучно плакала.

- Я остаюсь с тобой. Все будет хорошо, Любава. Княгиня тебя не обидит.

- Ты знаешь, почему я плачу, — бесхитростно ответила девочка, — мы хороним сейчас свой рай на земле. Мы туда больше не вернемся.

- На земле не может быть рая, — с горечью ответил Рагнар. — Если тебе не суждено стать мальчиком, а мне не быть настоящим монахом, то давай послужим нашему Христу так, как получится. Ты будешь слушаться княгиню Ингу?

Любава серьезно кивнула.

Рагнар нежно вытер слезы с ее щек, встал и поклонился Ингигерд.

- Я считаю за честь для себя, принять твой уговор, Инга.

И он обернулся как раз вовремя, чтобы заметить ласковый взгляд князя, обращенный к молодой жене.

- Повелевай, князь, — спокойно и решительно произнес Рагнар. — Я готов.

Князь Ярослав поморщился и открыл дверь.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Крысы мерзко пищали и прыгали вверх, надеясь добраться до вещевого мешка, привешенного к потолочной балке. Приближающийся дождь усиливал все запахи, и местное зверье посходило с ума. Вспышки молний вспарывали темноту летней ночи. Раскаты грома становились все громче и громче. Любава поправила бревнышки, горящие в немудреном очаге времянки, в которой ее застигла гроза. Крысы очень раздражали. Их наглое верещание и хлопание тушек на землю после очередного подскока к ее мешку все время сбивало с попыток дочитать до конца девяностый псалом.

- Живый в помощи в крове Бога Небесного водворится… — в очередной раз начала она с начала.

Змеистая молния распорола мир на две половины.

«Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни, от вещи, во тьме приходящия…»

Удар грома потряс навес, под которым путница спасалась от грозы. Но крысы притихли только на мгновение.

- Вот, твари непуганые, — с раздражением подумала Любава, в очередной раз, сбиваясь с чтения псалма.

«На аспида и василиска наступиши, попереши льва и змия…»

Так. Правило пятое из свода правил дружинницы. «Из всякой ситуации нужно уметь извлекать пользу».

И какую пользу должна извлечь христианка из близкого соседства стаи сумасшедших крыс, мешающих чтению псалмов? Она может, нет, даже она должна потренироваться в том, что у нее хуже всего получается, по мнению ее наставников.

Любава потянулась, открыла колчан с сулицами, висевший у нее за плечом, выбрала подходящую сулицу, тщательно прицелилась и с удовольствием метнула. Одна крыса завалилась набок. Только, кажется, не та, в которую она метила. Хвастаться таким броском не стоит. А никто и не собирался хвастаться. Честно. Главное, что остальные крысы разбежались.

Девушка не поленилась выбрать из поленницы три рогульки, составила их стоймя, связала кусочком бересты, и привесила дохлую крысу так, чтобы она болталась в воздухе. Затем подняла сулицу, аккуратно ее вытерла, даже поводила наконечник над огнем и засунула оружие обратно в колчан.

И больше ее крысы не беспокоили.

Времянку накрыло пеленой летнего дождя, девушка спокойно задремала у очага, дочитав, наконец, до конца девяностый псалом. Но тонкий крысиный писк был только началом звериного самовыражения этой ночью. Любаву разбудило близкое ржание. Громкое, густое конское ржание. Пожалуй, поспать ей не удастся. Более того, ночная бессонница — это самое меньшее из того, что ей грозит.

На пороге времянки в лунном свете возник темный силуэт.

И это было уже правило первое из свода правил: «мужчина всегда сильнее, уважай опасность».

Любава ровно села в ожидании дальнейших событий и подложила очередное поленце в очаг. «Правило первое» внимательно осмотрелся. Трупик крысы слегка поколебался непосредственно перед ним. Лужа темной крови блестела в лунном свете. Незнакомец перевел свой взгляд от колеблющейся крысиной тушки на замершую возле очага Любаву. Треснуло поленце в очаге, и вспышка пламени осветила ее рыжие кудри и косу того же цвета.

- Ведьма, — с невероятной смесью отвращения и надежды проговорил незнакомец.

- И тебе доброго пути, человек хороший. Ты держал путь в Ольгино? Да с дороги сбился? Случилось у тебя плохое что?

Любава сама возвращалась из Ольгина, где неожиданно, прямо на Яблочный Спас забил чудесный источник. Люди потянулись туда толпами.

Незнакомец вздрогнул. Спрашивать ведьму, откуда она это знает, он не стал. Сделал несколько шагов вперед, обогнув хлипкое сооружение с крысиным трупиком в центре. Воин, судя по движениям.

Любава быстро соображала. Погнать ночью человека в дождь и грозу к Ольгиному источнику могла только сильная нужда. Горе. Отчаяние. Он сбился с дороги. Что бы ты сделала, Любава, если бы была здоровенным воином и встретила одинокую девку, знающую путь к чудесному источнику? Правильно. Ты бы насильно заставила ее показать тебе правильный путь.

- Не подходи близко, человек ты мой хороший, не пугай беззащитную девицу.

В ответ на эти бесстрастно произнесенные слова незнакомый воин замер на месте. У Любавы была с собой фляга с водой из источника. И она бы с радостью отдала ее, чтобы помочь. У нее и без того всегда в запасе было крещенская вода, великая агиасма. Но!

Ее принимают за ведьму и не решаются трогать. Не примет ли незнакомый воин ее дар за проявление слабости? Да и возьмет ли он воду от ведьмы?

«Пока не попросит, не предложу».

Незнакомец опустился на одно колено по другую сторону поленницы, разглядывая рыжую девицу.

- Послушай, воин, я была в Ольгино, и вода у меня есть с собой. Но в твоем горе она не поможет. Только время зря потеряешь. Ни то, ни се водичка.

Он дернулся, но остался на месте. Любава совсем уже собралась выхватить головню из очага, ткнуть его и бежать в лес. Там-то ее никто не найдет. Но не шевельнулась.

- Что еще обо мне знаешь? — хрипло спросил незнакомец.

- Ничего я о тебе не знаю. Даже имени твоего не ведаю. Но погнать тебя к источнику в грозу и дождь могло только сильное горе.

- Ты права, ведьма. Поможешь? Брата моего названного рысь подрала. Умирает. Помоги.

Любава молчала. Кое-что она в лечении людей понимала. Баба Мила ее научила. Но остановить смерть! Кто же это может?!

- Сама поедешь, или силой доставить?

Воин неуловимо для глаз переместился.

Ого, какая скорость!

Правило первое: мужчина всегда сильнее.

Она может вырваться, но может и получить рукоятью по голове. Вон, он уже примерился. Терять ему нечего. Ведьмы не испугался.

- Куда ехать-то, человек хороший?

- В урочище Три ключа.

- Да сбился ты с дороги, воин. Сбился.

Путница гибким движением встала и разворошила угли, чтобы загасить огонь. Они вышли из времянки. Конь у незнакомого неприветливого воина выглядел довольно злобным. Бил копытом о землю и непрерывно фыркал.

- Не любит он ведьм, — пробормотал его хозяин, — как и я, совсем.

- Я сама дойду до урочища. Твой конь… м-м-м… мокрый. И ты…м-м-м… тоже. Не хочу я с тобой в одно седло.

- Я тебя не буду спрашивать. Нужно спешить. Ты не скоро туда дойдешь. А мокрой станешь через три шага.

Действительно, мокрая трава горела в лунном сиянии, с деревьев капало будто живым серебром.

Любава покорилась необходимости.

- Что я должна делать?

В женской рубахе, да еще и замотанной по бедрам в паневу, иначе как боком на коня не сядешь. Воин подсадил ее на круп коня, сам уселся в седло. Любава крепко вцепилась в его пояс, с трудом представляя себе, что будет дальше. Но конь довольно бережно доставил и своего хозяина и выловленную хозяином девицу до урочища.

* * *

Всю избу пропитал тяжелый запах болезни. В тусклом свете нескольких масляных светильников на широкой скамье лежал и невнятно бредил человек лет тридцати. Широкоплечий, длинный, светловолосый. Умирающий. Нос уже заострился. Любава откинула полотняную накидку с туловища больного. Грудь и плечо были порваны диким зверем, огонь от воспаленных ран охватил верхнюю часть туловища. Любой человек был тут бессилен.

- Знахаря приглашали? — с горечью спросила лекарка, выковыривая чьи-то иссохшие лапки, гусиный пух и даже перья из загноившихся ран. Сбоку к телу умирающего был привязан веник.

- Уж лучше знахаря, чем ведьму, — так же горько ответил воин.

- Оно, конечно, так, — покладисто произнесла Любава, — хотя, смотря какой знахарь. А это что? — она с любопытством потрогала кожаный пояс, крепко стянувший грудь умирающего.

- Лечебный пояс. Через него по весне первая встреченная лягушка три раза перепрыгнула.

- А-а-а. Понятно, — Любава, наконец, отвязала веник, и взялась за узел лечебного пояса, искоса разглядывая расставленные на широком столе врачевательные средства. Почетное место занимала лохань с водой с опущенным на дно куском обугленного дерева. Бадняк, естественно, куда же без него.

Она посмотрела на привезшего ее воина. Тот, заметив сострадание в ее взгляде, плотно сжал губы.

- Я сделаю все, что смогу, но ведь ты сам понимаешь, что вряд ли что выйдет.

Воин кивнул.

- Распорядись, чтобы мне принесли вино или брагу, соль, оливковое масло, чистые тряпицы, кипящую воду. И мой вещевой мешок. И мне надо руки помыть.

Воин вышел из горницы на несколько мгновений, чтобы выкрикнуть кому-то ее распоряжения. Любава украдкой перекрестила его названного брата.

Ведьмы бывают злыми, бывают, говорят, добрыми, хотя вряд ли. Но христианок среди них не бывает точно.

Под пристальным, тяжелым взглядом вернувшегося воина, она скинула плащ и высоко закатала рукава рубахи, прежде чем тщательно вымыть руки.

Когда он понял, что молодая ведьма для вящего успеха рубаху скидывать не собирается, то еле слышно вздохнул с облегчением. Любава невольно безрадостно усмехнулась и принялась очищать раны тряпицами вымоченными в соленом вине, в соленом масле, снова в вине. Больной даже и не чувствовал соли в ранах. Он страшно ругался в бреду, а лекарка еле слышно шептала немудреные слова молитв.

- Господи помоги! Молитвами отца моего духовного Игнатия и всех Твоих святых помоги!

Бессвязный бред умирающего полностью заглушал ее тихие слова. Но Любава верила, что очень далеко отец Игнатий почувствует призыв своей духовной дочери, и вместе с ней вознесет свои молитвы к престолу Божию.

Последняя смена тряпиц. Их можно подольше оставить лежать на ранах. Теперь укрепляющее питье. Маленькими глоточками. Он все же глотает. И хуже не становится. Даже бредить перестал.

Привезший девицу воин, скрестив руки на груди, пристально наблюдал за всеми ее действиями. Любава устала.

- Господи, молитвами отца Игнатия, помоги.

Внезапно совершенно мокрый от пота и от Любавиных настоек раненый прерывисто вздохнул, рывком повернулся на бок и ровно задышал, засыпая.

Его названный брат бросился вперед, свалился перед скамьей на колени, положил руку на лоб мирно спящему человеку. Любава нащупала пульс на свесившейся руке раненого. Ровные, четкие удары.

- Он не умрет, — устало прошептала она и огляделась. Сквозь маленькое окошко в избу лился свет наступившего дня. Сколько же часов она провела у постели больного?

Стоявший на коленях у постели брата воин повернулся к лекарке и изучал ее холодными серыми глазами. Тоже высокий, но не такой мощный, как брат. Русые волосы. Темные, красивые брови на высоком лбу, прямой, совсем немаленький нос. Гармонично очерченные скулы. Если бы Любава была поопытнее, она бы могла угадать по выражению глаз и по линиям плотно сжатых губ в нем натуру, способную к глубоким размышлениям и тонким переживаниям. Но она не умела читать характер по чертам лица, да и слишком устала.

Ночью в темноте она показалась ему старше. Рыжеволосая юная ведьма, широкоскулая, с большими синими-синими глазами, с россыпью веснушек на слегка вздернутом носике. Небольшой рот и решительный подбородок с ямочкой посередине. Все совместно выглядело неплохо, хотя какое ему дело до того, как выглядит ведьма?

Но она же помогла. Невероятно, чудесно помогла.

- Я пойду, пожалуй. Теперь твой брат уже не умрет. Только на сухое его переложите. И пришли мне кого-нибудь потолковее, я объясню, что дальше делать. Иначе снова в раны сушеных лапок насуете…

Воин вскочил, сурово уставился на нее сверху вниз.

- Я тебя не отпущу. Останься, прошу, еще на один день.

Он и просил и требовал. Любава снова смирилась с неизбежным.

- Решим, что уговорил. Как мне тебя называть? — она чуть улыбнулась. — Как к тебе обращаться, спрашиваю. Ты меня ведьмой кличешь, а я как должна? Человеком хорошим? Так ведь не каждый поймет, что это о тебе, — она еще раз мило улыбнулась. Суровый воин невольно улыбнулся в ответ. И улыбка удивительным образом как бы мгновенной вспышкой осветила его изнутри. Не так уж часто можно увидеть такую улыбку.

- Зови Всеславом.

Ей разрешили поспать несколько часов в холодной части дома. Всеславов могучий брат шел на поправку. К вечеру он пришел в себя и даже заговорил. Не говоря никому ни слова, лекарка решила, что дальше здесь обойдутся без нее.

Рассвет следующего дня, ликуя, прогнал короткую ночь и разбудил Любаву в ее холодной горнице. Девица вскочила навстречу солнцу, исполненная переливающейся через край радости. Никакой паневы она не наденет, хватит. Натянула штаны, подхватила свои сапоги, перекинула через плечо вещевой мешок и бесшумно выбралась из избы. Но Всеслав ее услышал и также бесшумно последовал за странной ведьмой. Вставало солнце, оглушительно щебетали птицы, Любава почти бежала. Она выбралась за околицу и на мгновение замерла от невероятного счастья. Навстречу скакал хорошо знакомый всадник и вел на поводу ее собственную кобылу. Девушка побежала навстречу, вытянув руки.

- Как хорошо, что ты вернулся. Как ты узнал, где меня искать?

Ее названный отец слегка улыбнулся.

- Все наши рассказывают, что Людмилина внучонка промышляет в урочище Трех ключей колдовством и знахарством.

- Вот пустобрехи, — возмутилась Любава, приторачивая вещевой мешок и сапоги. — Кто-то, не знаю толком кто, попросил, даже потребовал у меня вылечить его раненого брата. Я помогла за молитвы отца Игнатия. Вот и все.

Любава, не в силах сдержать улыбку, подвела кобылу к удобной ветке, вскочила в седло и пустила лошадь в галоп. Солнце поднялось над горизонтом, птицы по-прежнему звонко щебетали свои утренние гимны. И рвущееся из души ликование подняло девушку вверх. Она стояла босыми ногами на спине ровно скачущей лошади, закинув лицо навстречу солнцу, раскинув руки в стороны.

Всеслав издали смотрел на нее, думая, что навсегда именно такой запомнит свою ведьму, охваченную солнечным пламенем, с летящим сзади как крылья плащом. Он неосторожно позволил солнечному лучику ослепить себя, а когда проморгался и снова посмотрел на дорогу, то там уже никого не было. Ни огненной ведьмы, ни ее спутника, которого он узнал. Чтобы Рагнар, сам ученый Рагнар так заботился о ведьме?! С каким лицом он ее встречал. Ох, и странная история…

А за поворотом дороги Рагнар медленно, но твердо остановил гнедую кобылу своей спутницы.

- Дай мне слово, Любава, что больше никогда не будешь так делать.

Девушка соскользнула обратно в седло и виновато посмотрела на своего названного отца.

- Обещаю, отец Феофан, прости.

- Заяц может выскочить на дорогу, куропатка может спугнуть лошадь, Любава, ты уже не девочка.

- Не буду, я же пообещала, просто я так счастлива.

* * *

Бабушка Мила выглядывала из окна самой крайней в селении избы, ожидая приемную внучку домой. Завидев всадников, она мелкими шажками выбралась из избы и нетерпеливо окликнула их. Сгорбленная старушка оказалась высокому Рагнару по пояс.

- Ну что смотришь жалостно, батюшка? Ничего, что грудь впалая, зато спина колесом.

Любава соскочила с коня, ухватила старушку двумя руками за голову и принялась целовать ей румяные щечки.

- Как я рада, баба Мила…

Звонкое чмокание в щеку.

-…тебя снова видеть.

Звонкое чмокание в другую щеку.

- Я тебе сейчас все расскажу.

Снова чмокание.

- А всяким пустобрехам не верь.

Старушка смотрела на нее сияющими глазами, с такой любовью, с какой даже матери на младенца первенца не смотрят.

- Сейчас, только Гулену расседлаю.

- Ты не возражаешь, я тоже послушаю, — улыбнулся Рагнар.

Любава почти бегом добежала до конюшни с покосившимися балками, подпертыми кривоватыми жердями, заплетенными цветущим вьюнком. Она замерла на мгновение, впитывая солнечную тишину и безмятежный покой этого двора, ставшего в последние годы для нее родным. Затем принялась рассказывать о ночной грозе, о мерзком сборище крыс, о появлении настойчивого незнакомого воина, сразу решившего, что она ведьма. Рассказала о чуде исцеления. О том что весь день-денечек учила диких людей из урочища Три ключа, как надо выхаживать раненого.

- Не было у них тебя, баба Мила, ничего не знают.

Во время рассказа она обиходила свою кобылку, скормила ей репку, чмокнула в носик и вывела под навес, в песочке поваляться.

Баба Мила уселась на скамейку Ее короткие ножки в удобных кожаных поршеньках не доставали до земли.

- Вишь, Любка, если бы ты тренировалась в смирении и терпении, а не в метании сулиц в Божиих тварей, то ничего бы и не было.

- И тогда бы тот человек умер, да?

- Скажи, Любава, а что помешало тебе признаться Всеславу, что ты не ведьма уже после исцеления? — поинтересовался Рагнар. — Сказала бы, так, мол, и так, хороший человек, не ведьма я, а христианка истинная. И исцелел твой братец за молитвы отца моего духовного. Почему не сказала?

Любава ковыряла босыми ногами опилки.

- Не знаю. Он так свысока на меня смотрел, ведьмой обозвал. На меня озорство напало.

- Да, Любава, вот и придется теперь расплачиваться за твое озорство. Весь пригород вчера гудел. Твои спутницы вернулись из Ольгина без тебя. Из Трех ключей бабы вчера заявились, и все рассказывали о рыжей ведьме как две капли воды на Людмилину внучонку похожей. До меня слухи только вечером дошли. Уже ночью за тобой направился. Что-то теперь будет?!

- Не говори так, батюшка, — тут же вступилась баба Мила за свою любимицу. — Любке бы все равно досталось. Человека исцелила! Чудо-то какое. Как ни крути, все равно пострадать придется. Что будем делать, Любушка?

- Все буду отрицать. Ничего особенного. Только на ночь от спутниц отбилась. Грозу во времянке пересидела. Пока лес высохнет, подождала, и потихоньку дома объявилась. Не так уж я и припозднилась. И никакая я не ведьма. А кого там Всеслав нашел, не мое дело. Я из его избы полутемной почти не выходила. Кто меня разглядеть мог? Баб Мила, поесть что-нибудь дай, потом в огород пойду.

Баба Мила сама, как следует, огород была выполоть не в силах, не из-за старческой немощи, а из-за того, что она жалела растения, даже сорные, и оставляла самые развесистые сорняки для красоты. И только по большой любви к названной внучке позволяла ей беспощадно изничтожать Божии твари, называемые в народе лопух или, к примеру, бодяк, выросшие среди капусты или свеклы с морковкой.

- Ну поесть, Любушка, завсегда неплохо, — согласилась старушка, пропуская мимо ушей в целях сохранения спокойствия душевного слова своей любимицы насчет прополки огорода. Она соскользнула со скамейки и мелкими шажками шустро двинулась к избе. — А чем лечила раненого, а, Любка?

Глаза старой целительницы загорелись.

- Баб Мила! Какое там лечила. Умирал он, говорю. Весь огнем горел. Нос острый, пульс слабый. Разве могли тут помочь соль да вино с елеем? Да корневища аира и окопника? Мумие горное в воде развела, пить давала… Отец Феофан, расскажи как там в Царьграде. Так давно тебя не видела, соскучилась.

Рагнар невесело вздохнул и направился в избу. Несмотря на то, что он не одобрял поведения своей названной дочери, нельзя было не видеть, что расскажи Любава всю правду теперь, ей никто не поверит, и слухи о том, что она ведьма остановить не удастся.

- Красиво у них в Царьграде, словами даже не опишешь, — задумчиво произнес он, когда все трое устроились за щедро накрытым столом. — Обязательно свожу тебя, Любава, посмотреть. Нехорошо прожить жизнь и не увидать Царьграда. Там все каменное: и дворцы, и дома, и мостовые. Камень не простой, а покрытый дивной резьбой и росписями. И море, бескрайнее море…

- А почему, батюшка, ты так грустно об этом говоришь?

- Потому, баба Мила, что нам они не друзья. Не нужна Царьграду объединенная Ярославом Русь. Потому и поддерживает император Василий и Болеслава Польского и Мстислава Тмутараканского. Болеслав императора уверяет, что примет православие по греческому образцу, а германцев, — что останется в Римской юрисдикции. Сам же по нравам язычник язычником. Любой сообразил бы, что это все игра, а уж умный император Василий… хотя, кто их знает, уж слишком они самоуверенны, эти греки. Пытался я речь завести, что Болеслав поддерживал Святополка, убившего Бориса и Глеба. Как-никак, они племянники императора. Князь Ярослав-де выступил мстителем за невинную кровь. Но мне добрые люди намекнули, что даже разговор об этом подымать неприлично. Как могут дикие князья быть племянниками императора?! — Рагнар снова невесело вздохнул. Любава прихлебывала топленое молоко и слушала его очень внимательно. Баба Мила даже и не прихлебывала ничего. Просто внимательно слушала. Все эти разговоры о далеком Царьграде быстро могли обернуться войной на ближайших к Руси рубежах.

- Не будет Царьград осаживать Болеслава, а Мстиславу Тмутараканскому даже поможет по-тихому, — Рагнар потер пальцами, воспроизводя знак, безошибочно узнаваемый людьми всех народов во все времена. — Распри на Руси выгодны ее могущественным соседям. Допускаю, что даже и не со зла. Просто боятся, как бы мы сами первыми не напали, когда окрепнем. Как бы то ни было, нет у нас надежных союзников. Поверил вот Ярослав германскому императору, а тот в последний момент поддержал Болеслава Польского. Император Василий же натравливает на нас Мстислава. Так что, быть распре между нашим князем Ярославом и Мстиславом за Киевское стольное княжение.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Под синим августовским небом свободно раскинулись столы и скамьи деревенского рынка. День сегодня был базарный.

- А вот кому яичек свежих…

- Кому молочка, сметанки наивкуснейшей…

- Репки сладкой, крупы греческой, заморской…

Всеслав неторопливо продвигался между рядами, старательно вслушиваясь в деревенские сплетни. Не за молочком он пришел сюда, не за крупой заморской. Даже не за уздечками и прочей конской утварью добротной. Этого широкоплечего молодца привело на рынок любопытство. Ведь он даже имени исцелившей его брата ведьмы не знал.

- Слышал, дед, а Любка-то Людмилина, говорят, в Трех ключах ведьмовством да колдовством промышляла.

- Слышал. Брехня то бабья.

Всеслав остановился и прислушался. И не он один прислушался. Добрые люди вокруг перестали торговать и покупать, а приняли живейшее участие в разговоре.

- Не скажи, дедуля. Проверенные люди ее намеднесь в Трех ключах видели. Воина приезжего рысь подрала, а братец его Любку откуда-то привез. Она подранного братца и исцелила. Ведьмовством, знамо дело, потому как больше ему ничто уже помочь не могло.

- Вот брехня, так брехня. Куда этой девчонке рыжей исцелять кого-то.

- Не возьмет княгиня ведьму в свою дружину. Христианка она, княгиня наша.

Рынок гудел от пересудов. И в этот гул, приветливо улыбаясь, храбро вплыла Любава. Скромная, то есть, девица в льняной вышитой рубахе с голубой узорчатой тесьмой по рукавам и горловине, в голубой вышитой паневе, стянутой на тонкой талии кожаным поясом. В прическе на мелких косичках, уложенных на висках, по четыре серебряных височных кольца каскадом привешены, серебряный обруч вокруг головы. Волосы, даже не столько рыжие, сколько бронзовые, тщательно в косу заплетены. И ленточка голубая из косы торчит. И пять ожерелий на шее и на груди. Ни дать ни взять, девица-краса за покупками направилась, а про слухи пакостные ведать не ведает.

При ее приближении пересуды стихали, чтобы с новой силой усилиться за ее спиной. Любава плавной походкой добралась до бортников.

- Дедушко Владимирко, хочу медку твоего прикупить. Уж больно он нам с бабой Милой по душе пришелся. И воску-то немного продай. Для мазей травяных.

- Допрыгались вы, Любка, с Людмилой с вашими мазями да настойками. Слышала, что люди бают? Ведьмой тебя кличут.

Вошедшая в роль Любава широко распахнула глаза, синие-синие.

- Дедушко, уж ты-то таких глупостей не повторяй. Какая из меня ведьма.

- Не ты, что ли в Трех ключах раненого воина от хвори избавила, а, Любка?

- Куда мне, Добронрава, милая, неужто ты в такое веришь? Люди добрые, вы же меня хорошо знаете, ну разве же я похожа на ведьму?

И девица с невинным видом обвела взглядом внимательно изучавших ее поселян.

Всеслав и сам уже почти решил, что обознались люди. Не эта девица-краса его брата исцелила. Мало ли, в конце концов, на Руси синеглазых рыжих девок? И не слишком он к той ведьме в полутемной избе присматривался. Все больше на брата смотрел. И в этот момент Любавин невинный взор скрестился с его все еще подозрительным взглядом. Девица чуть вздрогнула, но мгновенно взяла себя в руки.

- Да полно тебе, дедушко Владимирко, продай меду-то.

Итак, она его узнала. Всеслав усмехнулся. Он не осуждал ведьму за ее притворство. Тяжела все-таки жизнь колдуньи в народе. Случись какое горе, недород какой, или падеж скота, все на ведьме выместят. Убьют, утопят, в клочья разорвут. Это сейчас они тут добрые, пока не прижало по-настоящему.

- А ты наложи на себя крестное знамение, Любка, коли ты не ведьма.

- Вот вам крест истинный, не ведьма я.

Любава истово четыре раза перекрестилась на все четыре стороны. Народ вокруг мгновенно затих.

- Не могут ведьмы крестного знамения на себя наложить. Корежит их.

- Давай, Любка, крынку под мед. Говорил я, нельзя верить глупым бабам. Только бы побрехать им.

Любава забрала кувшинчик с медом, круг темного воска и, скромно потупив глазки, поплыла к выходу с рынка. Всеслав устремился за ней. Их пути пересеклись под огромной березой сразу за рынком.

- Любава!

Девица остановилась и молча смотрела на краешек черевички, выглядывавший из-под расшитого подола.

- Я не отблагодарил тебя за исцеление, — неизвестно отчего смутился Всеслав. — Что ты хочешь в награду?

Девица немного помедлила. Потом подняла на него ясный взор.

- Когда у тебя появится возможность сделать доброе дело без всякой корысти, вспомни обо мне и сделай.

- Странная ты ведьма, — ошеломленно произнес Всеслав.

- Ведьма! Ведьма! Люди добрые, Любава все-таки ведьма!

Подслушавший их разговор мальчонка бросился обратно на рынок.

- Ведьма! На всех морок навела. Не могла она крестное знамение сотворить!

Любава развернулась лицом к хлынувшему с рынка народу. Она не привыкла убегать от опасности. Один из дружинников княгини, также посетивший рынок в базарный день, бросил на все это безобразие пристальный взгляд, условно свистнул Любаве, обращая на себя ее внимание, быстро вскочил на коня и ускакал.

- Этот воин только что благодарил ее за исцеление и ведьмой назвал!

- Ведьма!

Галдевшая и уже неспособная слушать толпа плотным кольцом окружила Любаву и Всеслава. Обвиненная девица обвела людей внимательным взглядом сузившихся глаз и молча прислонилась к стволу березы спиной. Этот взгляд Всеслав у нее наблюдал в первые минуты их встречи в лесной времянке. Взгляд воина, трезво оценивающего опасность. Девка-то очень непроста.

- Как же могла княгиня в свою дружину ведьму взять?

- А как это Любка наши оброки да подати записывает? Справедливо ли?

Гвалт толпы стих настолько, что уже слышались отдельные возгласы.

- Небось, скрывает-то все от княгини.

- Дак нос на лице разве спрячешь?

- Любка, ты ведьма, али нет?

Любава молча отрицательно покачала головой. Толпа снова взорвалась криком. Девица обхватила себя руками и перестала слышать крики и шум толпы. Явственно для наблюдавшего за ней Всеслава уйдя глубоко в свой внутренний мир, она отключилась от окружающей их реальности. Привел в себя ее топот копыт. Она подняла голову. И внезапно в ее обычно безмятежных глазах мелькнул испуг. Всеслав вслед за ней посмотрел на подъехавшего всадника. Ничего особенного он не заметил. Славянин. Русые волосы с сильной проседью. Бывалый воин. Лицо, внушающее доверие.

Гостомысл, остановив коня, медленно оглядывал все сборище. Под его взглядом люди затихали и начинали расходиться. Когда он увидел Всеслава, то глаза всадника слегка расширились. Он узнал этого человека, отметил проблеск сострадания, с которым тот взглянул на Любаву, и в его голове возник блестящий план.

- Эту избалованную девчонку уже пора запрячь в настоящее дело, — решил княжеский воевода и негромко заговорил.

- Люди добрые, расходитесь. На свой погост приехала княгиня. Она и разберется со своей дружинницей. Любава, иди ко мне.

- Давно ли Инга приехала?

- Только вчера, на ночь глядя. А с сегодняшнего утра мы уже наслушались баек о тебе. Полезай на коня, быстрее доедем.

* * *

Терем княгини был в основе своей не четырехугольным срубом, а восьмериком, поэтому центральная горница, в которую Гостомысл провел Любаву, была и шире и светлее обычных деревенских горниц. Яркое солнце переливалось на разноцветных коврах, выстилавших полы и скамьи. Сама княгиня Ингигерд, в очередной раз непраздная, сидела в кресле, уложив ножки на маленькую скамеечку с подушечкой. Кроме нее в горнице находились и Рагнар и баба Мила, воинственно настроенная, надевшая по такому случаю поверх рубахи не только паневу но и праздничный узорчатый нарамник. Рагнар, нетерпеливо прохаживавшийся по горнице, остановился и пристально вгляделся в Гостомысла. Баба Мила, одна из лучших княгининых лекарок, осталась сидеть на скамейке, по обыкновению болтая ножками, не достававшими до пола. Любава опустилась на колени, чтобы ей удобнее было обнять свою названную сестру. Не выдержав, приложила ухо к еще малозаметному животу Инги. Там вроде ничего не шевелилось. Княгиня еле слышно хихикнула. Названных сестер связывали не совсем простые отношения. Любава была дружинницей княгини. Никакой Старшой не потерпел бы в своем подчинении девицу, мало того, что плохо обученную военным искусствам, так и еще способную по знакомству нажаловаться супруге князя Ярослава. Любава, чутко воспринимавшая человеческие чувства, никогда не подчеркивала свою близость ко княгине. Но сейчас, вокруг были все свои, поэтому девица нежно поцеловала ручку Инге и осталась сидеть возле ее кресла, обхватив колени руками.

- Говори, Гостомысл, — велела Ингигерд, рассеянно гладя Любаву по голове, — У тебя вид как у моего котика, когда он слопает тайком криночку сметанки.

Воевода не заставил себя долго упрашивать.

- Я только что видел этого воина, Всеслава. Я его узнал. Видел я его и раньше при дворе Болеслава Польского, и не просто при дворе, а в любимчиках.

- Ну, это можно пропустить мимо ушей, — протянула Ингигерд небрежно. — Ты всюду видишь любимчиков.

Гостомысл демонстративно посмотрел на руки княгини, перебиравшие Любавину косу, и продолжил.

- Его названного братца зовут Мечислав? Лет тридцать от роду, богатырского телосложения, светловолос, имеет шрам на лбу, рассекающий бровь?

- Угу, — подтвердила Любава, охваченная дурными предчувствиями.

- Очень хорошо, — с удовольствием произнес Гостомысл. — Они, разумею, направляются в Муромль. Туда должен был кто-то отправиться. В колдовской, не признающий княжеской власти, поклоняющийся Велесу Муромль.

Он сделал паузу, но выражения одобрения своей осведомленности не получил. Рагнар сложил руки на груди и мрачно на него смотрел.

- Названный братец Мечислав вообще и не лях, а полочанин. И не просто полочанин, а воевода князя Полоцкого Брячислава. По слухам, какой-то родственник князя. Теперь, что мы имеем? Под Черниговом Тмутараканский князь Мстислав собирает войска, чтобы биться с Ярославом за Киевский престол. А в тылу у нашего князя мятеж волхвов в Залесье. Что вы знаете о Суждальском мятеже?

Гостомысловы слушатели промолчали. Что бы они не знали, Гостомысл знал побольше.

- В Суждальской земле не уродилось зерно, и под предводительством волхвов люди взбунтовались против княжеской христианской власти. Волхвы напомнили о своих языческих обычаях, соблюдая которые люди хорошо раньше жили. И поубивали множество старых знатных женщин, да и не знатных тоже, уверяя народ, что это из-за старух на земле недород. Обычай у них, видите ли, такой, народный. Что не так — сразу стариков убивают. Земля, мол, это любит. Люди менее подверженные влиянию волхвов, но все равно напуганные, продали на рынках Булгарии своих лишних холопов, третьих, может, и вторых жен, ну и еще кого нашли, и закупили на эти деньги зерно. Голода в Залесье нет, но выступления, организованные волхвами вынудили князя лично туда отправиться. Он уничтожил все святилища Велеса, разогнал волхвов, но кое-чего не сумел.

Все это настороженные слушатели Гостомысла знали и без него. Но вот именно сейчас начиналось то, чего они не знали.

- Ярослав не сумел найти главное капище Велеса той земли. Оно находится где-то возле Муромля, и тайну его местные жители тщательно берегут. В те же края подался и Коснятин, бывший наш новгородский посадник, возненавидевший князя. Возненавидевший после того как понял, что тот намерен последовательно вводить на Руси христианство. Не доверяет он, вишь, Царьграду. А кто этому Царьграду доверяет?.. Не знаю, помнишь ли ты Коснятина, Ингигерд, остальные-то вряд ли. Ярослав тогда сразу же услал его в Суждаль. Не ожидал, что и в Залесье он ко двору придется, с волхвами местными споется. Недооценил. Мог бы и вспомнить, как он властно лодьи князю и дружине велел рубить, когда Ярослав собирался бежать из Новгорода. После поражения от Болеслава. Тогда князь посадника новгородского послушался, в Новгороде остался, новое войско набрал и победил. А теперь решил по-своему поступить, вот Коснятин и взъярился. Когда Ярослав летом прибыл в Суждаль, опального новгородского посадника там не оказалось.

Разумею вот что. В Суждале мятеж подавлен, но в соседнем Муромле что-то замышляется. Туда подался бежавший от княжьего гнева Коснятин, туда же направляются, по точным слухам, Всеслав с тайными поручениями князя Болеслава, и братец его названный, полоцкий. А уж в полоцкой земле волхвов пруд пруди, а из дюжины баб двенадцать ведьм…

- Нет, ты постой, батюшка, — не выдержала баба Мила, — Как это ваш дурень Всеслав с волхвами общаться собирается, грамотей такой лыковый? Увидел подвешенную крысу и осудил девку как ведьму. Мало ли для чего крысу подвесить вздумалось? Может, провялить потребовалось…

Княгиню Ингу передернуло.

- А откуда вообще в той лесной времянке крысы? — внезапно спросил Рагнар. — Я понимаю, в деревне, рядом с человеческим жильем. Но в лесу. В месяце серпне… Через сколько времени крысы набежали, Любава?

- Часа через два после моего прихода. Я сушняк собрала, огонь развела, поужинала, все убрала, даже задремала. Проснулась от раскатов грома. И крысиной возни.

- Они унюхали твой ужин и набежали. Рядом должно быть человеческое жилье. Но ты ночевала в лесу.

И все посмотрели на бабу Милу. Она была местная жительница.

- Рассказывай подробнее, Любушка. Где свернула из Ольгина, что за времянка такая?

Любава подробно рассказала, и баба Мила поскучнела. Она сидела на лавке, несчастная, маленькая, сгорбленная, Любаве стало ее отчаянно жаль, хотя она и не поняла, чем так расстроила добрую старушку.

- Там раньше, лет так пятнадцать назад или чуток поболее, было капище Велесово. Деревня при нем, дворов этак сорок. Капище как разорили еще при князе Владимире, так деревня и опустела. Заросло все. Да только люди говорят, что нечистое это место. Призраки ходят, голоса слышны, огни горят. Дорожка мимо той лесной времяночки как раз в ту деревню ведет…

- Крысы призраков не едят, Людмила, — вмешался Гостомысл, — и их призрачной пищей не питаются. Разумею, жрецы Велеса это место не совсем покинули. И Всеслав это отлично знал, когда ехал. Он подтвердил твои слова о том, что ехал в Ольгино за водой?

- Не-ет, — протянула, вспоминая, Любава. — Я ничего не подтвердила, и он тоже.

- Разумею так. Брат у него умирает. Он в отчаянии бросается за помощью к Велесовым жрецам. Встречает рядом с капищем рыжую девку. Кругом гроза, молнии, гром. И крыса в круге веток, подвешенная у входа. Не так уж и глупо с его стороны, принять тебя за ведьму.

Он замолчал. Княгиня крепко обняла Любаву за плечи.

- Продолжай, — велела она воеводе. — Говори, что задумал.

- Разумею, надо отправить Любаву в Муромль. Пусть послушает и нам донесет. Плохо, что у нас нет ни одного послуха в таком важном месте.

- Нет, — сразу же сказал Рагнар, — она туда не поедет. Опасно для девицы. Согласен со всеми, что Любаву отсюда нужно на время убрать. Поедешь со мной в Царьград, Любава?

- Поеду, конечно, — обрадовалась девушка, — хоть одним глазком женские монастыри посмотрю.

- Не время сейчас в греческий монастырь уходить, — терпеливо продолжил Гостомысл. — Император Василий не вечен, а после него, разумею, неспокойно там будет. Любава не одна поедет, Рагнар. Пошлем туда воина какого болезного, лекарку Любаву при нем. Воина болезного, но богатого, с охраной. А слухи, что Любава не лекарка, а ведьма, сам Всеслав и распустит. И в колдовском Муромле ты придешься, Любава, ко двору.

- Мне этот план не нравится, — резко сказала Ингигерд, по-прежнему обнимая названную сестру за плечи. — Сложный он и нелепый.

- Инга, я тебе уже много раз говорил, что главное — это не сам план, а люди, которые его будут исполнять. Касаемо воина болезного, но богатого, так у него жена умерла недавно, а сын, дурень этакий, мечтает в Муромле на сказителя выучиться. Любава подходит к заданию как ключ к замку. Всеслав всю работу за нее сам сделает. Инга, ей же надо взрослеть. Не вечно у вас с Рагнаром за пазухой сидеть. Выпустим их всех возле Муромля, и нужные сведения сами к нам потекут.

Любава молча ждала окончательного решения. Инга посмотрела на Рагнара. Последнее слово было за ним. Он тоже молчал. Любава была теперь взрослой и знала, что крепко-накрепко связало этих людей: молчаливого честного Рагнара, ее отца Феофана, и хитрого словопряда Гостомысла. Их связывало кровавое прошлое, страшные новгородские события.

В последний год правления киевский князь Владимир сильно болел. Всю власть в Киеве он передал любимому сыну Борису. В Новгороде же княжил Ярослав. Все ждали, что Великое Киевское княжество распадется на три маленьких удела. На собственно Киевское княжество во главе с князем Борисом, на Полоцкое княжество во главе с князем Брячиславом и Новгородское княжество. Князь Ярослав даже прекратил платить дань Киеву и нанял дружину варягов для защиты своей земли. Вот в этой дружине Рагнар и попал в Новгород. Варяги были молодые крепкие мужики, без женщин долго обходиться не могли, в городе начались насилия. Сам Рагнар, по словам Инги, от которой Любава и узнала всю эту историю, просто нашел себе сговорчивую вдовушку. Та принимала его добровольно. Но были в Новгороде женщины, оказавшиеся не столь сговорчивыми. Одной из них и стала родная сестра Гостомысла. Бабу нашли с утра за дворами занасилованной насмерть, в луже крови. Муж ее любил, и гибель ни в чем не повинной женщины послужила последней каплей, переполнившей чашу терпения новгородцев. Они подобрались ближайшей ночью к постоялому двору с упившимися варягами и перебили, кого смогли, не отличая правых от виноватых. Рагнар в ту ночь был как раз у своей вдовушки. На следующий день князь Ярослав хитростью заманил зачинщиков расправы на свой двор, предоставив варягам возможность отомстить. И вот там, когда варяги, обнажив мечи, внезапно бросились на новгородцев, потрясенных обманом князя, там уже Рагнар был. Гостомысла тогда тяжело ранили, его шурин погиб.

А всего через несколько часов после резни Ярослав получил тайное письмо от своей любимой сестры Предславы с невероятными новостями. Князь Борис убит старшим сыном князя Владимира Святополком. Отправлены убийцы ко Глебу, к Святославу, и к нему, к Ярославу. Польский князь Болеслав окажет Святополку военную поддержку, желая захватить Киевский престол для себя. Опасность Ярославу грозила нешуточная. Надо было срочно мириться со смертельно оскорбленными новгородцами.

Быстро собрали вече. И князь покаялся. Рассказал новгородцам об убийстве князя Бориса, о назревающих событиях, просил не держать зла, просил помощи. Очевидцы говорили, что плакали все. И сам публично кающийся князь, и новгородцы, еще не успевшие похоронить убитых варягами родственников и друзей.

Гостомысл, когда поправился, присоединился к простившим князя горожанам. Он участвовал во всех походах против князя-братоубийцы Святополка. В самом первом, победоносном, после которого Ярослав стал князем Киевским. И во втором, в котором князь Ярослав проиграл талантливому полководцу Болеславу Польскому, союзнику Святополка, бежал в Новгород и обратился за помощью к варягам. И в последнем, в котором Святополк Окаянный, выйдя против объединенной дружины варягов и новгородцев без помощи польских и немецких воинов, проиграл сражение как раз на реке Альте, именно там, где посланные им убийцы в свое время нашли князя Бориса. Князь Ярослав снова занял Киевский престол. И вот с тех пор на стороне Гостомысла был нравственный перевес. Он простил тех, кто убил его шурина и тяжело ранил его самого, простил ради пользы князя и народа. И он имел право потребовать схожей жертвы от любого княжеского слуги. А уж от Рагнара особенно. Хотя мало кто так горько оплакивал свое участие в кровавых новгородских событиях, как сам раскаявшийся варяг Рагнар.

- Я думаю, что ты не весь свой план изложил, Гостомысл, — тихо произнес Рагнар. — И меня тревожит та часть, о которой ты умолчал. Но пусть Господь поможет Любаве. Ей придется справиться. Теперь несколько вопросов. Что там за болезный воин, у которого жена недавно умерла?

- Любава не в его вкусе, — быстро ответил Гостомысл. — Он любит полнотелых, ласковых. А она как тростинка. И ласки не дождешься. Успокойся, Рагнар. Сам сможешь познакомиться с отрядом, который поедет в Муромль. Пошли доверенного человека, если хочешь. Не на погибель дочку твою отправляю.

- Как она будет общаться со жрецами, если ничего в колдовстве не понимает? Хоть что-то она знать должна.

Гостомысл посмотрел на бабу Милу. Та широко распахнула выцветшие глаза цвета высохших листьев, морщинистые щеки покрылись румянцем.

- Людмила, разумею, ты сможешь что-нибудь рассказать Любаве, пока будет собираться отряд.

После этих слов старушка от потрясения соскочила со скамьи, попыталась взгромоздиться обратно, неловко и безуспешно подпрыгнула. Рагнар поднял ее и бережно усадил среди подушек. За это время баба Мила пришла в себя и со щемящей грустью и любовью поглядела на Любаву.

- Вот уж не думала, — еле слышно проговорила она, теребя руками край расшитой паневы.

- Баба Мила, — Любава удивленно смотрела на лучшую княгинину лекарку, — ты что-то ведаешь в колдовстве?

- Да я сама была ведьмой, — просто ответила та, — пока не раскаялась да ко Христу не обратилась. Вот уж не думала, что знания мои хоть когда-то пригодятся.

- Как раз пригодились, — жестко сказал Гостомысл. — Не сможет Любава все запомнить, пусть запишет и с собой возьмет. Не обязательно же весь наговор вслух читать. Скажешь пару знакомых всем слов, а дальше бормочи про себя: Кирие элейсон, Кирие элейсон… Никто ничего не сообразит. Но это в самом крайнем случае. А вообще всем говори, что ты не ведьма, а лекарка. Это уж дело Всеслава, чтобы тебе никто не поверил. Не смотри так на меня, Рагнар. Не стал бы я ее отправлять в логово змеиное, если бы не серьезность положения. Не хуже меня ведь разумеешь, что не нужны Ярославу заговоры волхвов за спиной, когда у него Мстислав перед глазами. А не узнавши, где у тех жрецов основное капище, мы с ними не расправимся. И еще, Любава, тебе нужно знать о Коснятине нашем, новгородском посаднике бывшем. Разумею, встретишь ты его там. Враг он нешуточный. Мужчина, запоминай, чуть меня постарше, русый с проседью, не особо внешне приметный, небольшой шрам на левом запястье. Это тебе не признаки, так себе приметы. Больше на речь внимание обращай. Очень он раньше любил вставлять о Волосне прибаутки разные. «Волосень тя задуши», «Волосень тебе руки обточи»… Так вот, еще раз повторяю, теперь в Залесье самый центр возмущения, Коснятин пропал, как в воду канул, а еще и от Болеслава посланец в Муромль едет. В Муромль, в который пока князю ходу нет. Жрецы Велесовы до сих пор воду мутят, а где у них основное капище, мы не знаем. Вот это тебе, Любава, выведать и придется. Это первое твое серьезное задание.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Противный осенний дождик прекращаться не собирался. А жаль. Придется, значит, наговор читать. С часик назад к ним в их только что отстроенный Новгородский двор пришли с мольбой от Муромского старосты, пресечь шутку местного божества. Оказывается, старостина дочка выходила замуж за сынка Суждальского купца. Свадьбу уже целую неделю играли в Муромле. Сегодня как раз должен состояться свадебный пир с завершением свадебного обряда, после чего молодые и гости должны бы укатить в Суждаль. И тут такая незадача. Дороги развозило медленно, но неуклонно. Дождик на свадьбе это, конечно, хорошо, это к богатству. Но все хорошо в меру. Вспрыснул немного во благое предзнаменование — и хватит. Зачем же лить как из ведра?

Про то, что в Муромле такое торжество, на Новгородском дворе и не слыхали. И без того дел хватало. Посмотрев на муромские домики, болезный дядька Тишата сказал, что он в такой коробочке зиму зимовать не собирается. Подрядил работников, и очень скоро весь славный город Муромль с удивлением наблюдал за возникновением на своей окраине трех северных пятистенок. Здесь было на что посмотреть, потому как северные жилища — это избы, в которых первые венцы клались не на землю, как здесь было принято, а укреплялись на столбах. Это избы, в которых скотный двор был первым этажом в доме, в котором на втором этаже жили люди. А еще новгородцы и подпол вырыли. И вот только они в основном закончили со строительством, как к ним пришли муромцы с мольбой об остановке дождя. Они, дескать, уже все веники из окон повыбрасывали, но даже и такая крайняя мера не помогает. Только на Любаву вся надежда.

- А почему, люди добрые, вы решили, что я смогу? Ведь не ведьма я, а лекарка, — поинтересовалась Любава, которую посланники старосты застали возле конюшни вместе с дядькой Тишатой и двумя его спутниками. Дядька Тишата как раз успел сказать, что не надо ничего пока с сеном делать, ему его нутро подсказывает, что дождь вот-вот закончится. А дядькино нутро предсказывало погоду безупречно. В этом и Любава и ее спутники смогли много раз убедиться за время пути от Новгорода до Муромля. Сейчас же перед посланниками старосты дядька Тишата, как настоящий купец, сведения о скором прекращении дождя придержал.

- Конечно нет, не ведьма, — умильно ответил Любаве один из посланцев. — Любавушка, помоги, мы в долгу не останемся. Всеслав рассказал, как ты его брата исцелила. Он же ни в богов, ни в леших не верит, а тебя хвалил.

- Всеслав, наверное, без меня соскучился, — подумала Любава, — не иначе. Остренького ему не хватает.

Она бросила незаметный взгляд на Харальда.

Варяг Харальд здесь играл роль охранника дядьки Тишаты, но на самом деле был их Старшим. И был он страшным человеком. Несколько лет назад, во время стычки новгородцев Ярослава с воинами Брячислава, Любава видела Харальда в бою. Именно тогда она и поняла, что не женское это дело — битва. Сеча — это когда кругом хрипы и стоны, когда конь увязает в трупах, когда каждый удар меча убивает, когда ручейки воды становятся красными от крови. Харальд шел через вражеских воинов легко, как лось через мелкую поросль. На его пути не оставалось никого живого, от его меча не спасали ни мечи, ни щиты, ни кольчуги, ни шлемы. Это было жутко.

Но когда несколько недель назад Рагнар сказал, что старшим в их Муромском отряде будет Харальд, Любава искренне обрадовалась. За годы, проведенные в дружине княгини, она не встречала лучшего Старшого. Он никогда не щадил ее только потому, что она женщина, но и ни разу не дал непосильного задания. Он многое учитывал, еще больше понимал, и его воины слушались варяга беспрекословно.

- Не стоит обижать муромского старосту отказом, — глядя в сторону, ответил Харальд на ее вопросительный взгляд. — Да и когда ты еще увидишь такую пышную свадьбу, общегородское празднество? И Дрозд пусть с тобой сбегает. Ему будет интересно.

Это был приказ пойти и познакомиться с самыми почетными жителями города. Харальд учел слова дядьки Тишаты и принял решение. И расторопного сыночка дядьки Тишаты послал с ней на всякий случай.

- Люди добрые, я сделаю, что смогу.

В ответ на это дядька Тишата весело хмыкнул, но встретив суровый взгляд Харальда, заохал и весьма натурально изобразил прострел в пояснице.

И вот теперь Любава стояла в мокром плаще на центральной площади Муромля. Из-под навеса на нее умоляюще смотрела круглыми темными глазками набеленная как тарелка сметаны дочка старосты с острым носиком. Ее русые волосы были еще распущены. Невеста. Во взоре Суждальского жениха отражалось явное недоверие Любавиным колдовским способностям. Толпа муромцев и суждальцев замерла, окружив ее плотным кольцом. В первом ряду зрителей она узрела невозмутимого Всеслава в плотном теплом плаще, в длинных сапогах.

- Хорошо ему в сапогах, — грустно подумала Любава, вытаскиваясь из кожаных поршеньков. Босые ноги сразу ощутили грязные и скользкие бревна, которыми была вымощена площадь.

На губах Всеслава возникла ехидная улыбочка. Ну, его можно было понять. Но больше она ничего с себя снимать не будет. Холодно все-таки. Достаточно и босых ног.

Ну что же, Господи, благослови благое дело!

Любава сделала шаг вперед, развела руки в стороны и быстро произнесла.

- Не иди, не иди, дощик,

Дам тоби борщику…

Она запнулась, нечаянно взглянув на ошеломленного Всеслава. Ну да, закличка детская. Но не изображать же ей полностью наговор по остановке дождя. Это в голом виде, между прочим, увешанной ветками и листьями. На такое непотребство пусть другую дуру ищут.

Любава решительно перевела взгляд на восторженно глядевшую на нее девчонку и напевно произнесла слова наговора:

«Не иди, не иди, дощик,

Дам тоби борщику,

У глиняном горщику,

Поставлю на дуба,

Чтоб дуб не повалился,

Горщик не разбился

И дождик прекратился».

Дождик ливанул еще сильнее.

- Эх, не учла ты, ведунья, особенностей местности, — ехидно произнес Всеслав из переднего круга зрителей. — Тебя разве не учили, что заклинание нужно к месту привязывать? Да, молода, молода еще. Здешний дождик, видать, не знает, что такое борщик. Не видывал он этакое южное чудо. Давай-ка лучше я.

И он шагнул к Любаве в центр круга.

- Чтоб ты, дождик, перестанув,

Принесу тоби сметаны,

Горщик глиняный достану,

И на дуб тоби поставлю.

Он усмехнулся девушке снисходительно, как малахольной деревенской дурочке. И Любава хорошо его понимала. Еще бы!

- Что там дальше?

- Дуб не повалился,

Горщик не разбился,

Дождик прекратился,

— не думая, договорила Любава заученный текст заклички. Посмотрела в светлые глаза насмешника и поморщилась. Но ничего она сказать не успела.

Весь воздух вокруг них точно вздохнул от порыва ветра. Дождь прекратился. И мало того! Уже через минуту в перламутровом просвете над ними неясно проглянуло солнце. Нутро дядьки Тишаты не подвело. Толпа муромцев и суждальцев издала полусдавленный, но все равно восторженный стон. Ничего не знавший об исключительных способностях болезного новгородского купца, Всеслав смотрел на Любаву злющими глазами. Да, ведьм он не любил. Но опять же, его можно было понять.

- Извини, — развела руками загадочная Любава, — про борщик со сметаной это ты сам придумал.

Сквозь шум и восторженные крики толпы Любава еле расслышала женский голос, обращенный к ней.

- Окажи нам честь, волховица, посети нашу свадьбу.

Это было именно то самое развитие событий, которое предполагал Харальд. И у Любавы был его приказ. Так что, хочешь — не хочешь, а честь оказать придется.

Тщательно вымыв ноги, обувшись, скинув под навесом насквозь промокший плащ, она вошла в натопленную, просторную избу, переступив лужу перед порогом, налитую, кстати, чтобы не пропустить ведьму на свадьбу.

- Ты должна была сгореть или исчезнуть? — еле слышно спросил Всеслав, входя следом за ней.

- Упасть бездыханной, — разъяснила Любава, оглядываясь вокруг.

Жених с невестой уже стояли во главе стола, ожидая пока гости войдут. Вся толпа, конечно, в избу не поместилась. Избранный круг.

Любаву усадили на почетном месте, рядом с родителями невесты. Точнее, рядом с родителями невесты посадили Всеслава, а Любаву уже рядом с ним.

- Расскажи нам о себе, волховица, — вежливо попросил сидящий рядом с родителями жениха, напротив Всеслава, крупный мужчина с проседью в русых волосах. В вышитом холщовом переднике. Дружка жениха. — Из каких ты мест? Кто твои родители? Как наговаривать научилась?

Он пристально смотрел на нее, но, конечно же, волховица ничего рассказывать ему не собиралась.

- Меня подбросил аист в дымоход, — доверительно произнесла Любава, на мгновение взглянув на любопытствующего дружку синими ясными очами, и сразу скромно опустила их долу, то есть на ближайшее блюдо, — и пока я пролетала через дымоход, то превратилась из лягушечки в нечто, человеческого вида.

- И где же тот аист такую рыжую лягушечку нашел? — пробормотал Всеслав, протягивая руку к кувшину с вином перед собой. Кувшин был необычной формы, с узким длинным горлышком, покрытый светло-коричневой глазурью, наверняка привезенный из Булгарии.

Больше никто ничего сказать не успел, потому что в избу влетели молодые парни песенники, грянули величальные песни. Под песни, славящие буй-тура Добромила жениха и белу лебедь невестушку, молодые разломили куриную ключицу. У кого осталась наибольшая часть, Любава не разобрала. Она принялась за сложно приготовленную и необычайно вкусную курятину на своем блюде. Всеслав налил ей в чарку вина. Любаву больше чем вино интересовала сама чарка, серебряная с гравировкой в виде распластавшегося в прыжке барса с длинным рогом во лбу. Тоже булгарская работа. Песенники славили родителей жениха и невесты. Внезапно один из песенников, рослый красивый парень с длинной тяжелой серьгой в правом ухе встал напротив Любавы, глядя прямо на нее голубыми глазами, и заиграл на гудке. Пальцы легко перебирали струны, смычок касался их, подчиняясь уверенной руке, Любава замерла, затаив дыхание. Она никогда не слышала раньше такой берущей за душу игры.

- Волосень тя придуши, как играет, — глухо проговорил дружка жениха.

- Нет, Коснятин, мажет. Ты просто не слышишь, — тихо ответил отец невесты, то есть Муромский староста. — Он недавно вернулся. С купцами ездил в Булгарию. Не до игры на гудке там было.

Дальше Любава плохо слышала. Напротив нее сидел тот самый Коснятин Добрынич, тщетно разыскиваемый князем Ярославом. Шрам на запястье можно было и не искать. Хотя вон он, шрамик этот. Музыкальные способности муромского старосты тоже заставляли тревожно задуматься. Песенное и всякое музыкальное искусство в этих местах благословлялись Велесом лично.

Пришла она в себя от пристального взгляда Всеслава. Полминуты Любава смотрела на куриные косточки перед собой, а потом сообразила, что ее потрясение вполне можно объяснить величальной песнью, исполняемой красавцем песенником в ее, Любавину, честь.

Тем временем невесту с распущенными волосами вывели из-за стола, усадили в центре горницы и под женские причитания жених принялся заплетать ей одну косу, а сваха другую. Невеста терпела все это с довольным видом. Еще бы. Из низшего круга незамужних девиц она сегодня переходила в уважаемый круг замужних женщин. Ради этого можно было с блаженной улыбкой потерпеть, как жених дергает ее за волосы. Не так уж и часто купцу приходилось заплетать девичьи косы.

Гости принялись наливать в свои чарки крепкую медовуху из булгарских кувшинчиков немного другой формы чем те, которые были с вином, но тоже облитых нежно-коричневой глазурью.

- Долго ли еще нам коровая ждать? — тихо спросил Коснятин у муромского старосты. — Надо бы поскорее. Иначе не успеют доехать засветло. А в потемках, сам понимаешь…

Любавины мысли понеслись вперед бешеным галопом. Во всяком случае, речь шла не о поездке в Суждаль. Туда спеши — не спеши, засветло не доедешь. Скорее всего, молодых, на ночь глядя, отвезут как раз в капище Велеса. Эх, проследить бы за ними.

- Да пусть молодые едут, а мы еще посидим. Нам-то зачем? — ответил староста.

- И то верно, — заметил Коснятин со смешком. — Жених и без меня справится. Ему, небось, опыта не занимать. Хотя с такой красавицей невестой, — вежливо сообщил он отцу упомянутой красавицы, — я бы с удовольствием воспользовался правом дружки на первую ночь невесты, — он снова коротко хохотнул.

- Уже скоро, — сказал староста. — Вот-вот коровай принесут.

Час от часу не легче. Срочно надо все сообщить Харальду. Где там Дрозд?

Мальчика, сына дядьки Тишаты, в Новгороде звали Егорий. Покойная жена Тишаты христианка Оллисава дала сыну христианское имя. Но и Дроздом мальчика тоже звали. А в этих местах о христианском имени надо было забыть попросту ради сохранения жизни. Только вот Коснятин и мог называться по христианским святцам. Но чем он за это заплатил!

Любава завертелась на лавке, оглядываясь по сторонам. Всеслав сосредоточенно смотрел в чарку с вином в своих руках.

Эх, была, не была!

- Матушка, — тихо обратилась девушка к своей соседке, — можно я по нужде выскочу? Никто не обидится?

- Беги, как раз к разделу коровая вернешься.

Любава осторожно выбралась из-за лавки во время очередной смены блюд и выскочила в сени, набитые любопытствующим народом. Где же там Дрозд?

На пороге сидела девица, наверное, деревенская дурочка. Сидела она на своих светлых как солома, густых и блестящих волосах, взгляд слегка раскосых серых глаз был отсутствующим, изо рта медленно текла струйка слюны. Девица разодрала дорогие сердоликовые бусы и неспешно опускала бусинку за бусинкой в щель между бревнами.

- Дай сюда, — раздраженно сказала женщина постарше.

Дурочка отдала ей бусы и затихла. В этот момент Любава увидела Дрозда. Мальчик пробрался к ней между людьми.

- Ух, как играют, — восторженно сказал он, — я тоже так скоро буду.

- Беги скорее, скажи Харальду, что молодые спешат уехать, чтобы успеть засветло. Поэтому свадьба не затянется. Я скоро вернусь.

Она пристально вгляделась в глаза мальчика. Запомнил?

Дрозд кивнул. Как-нибудь оплошать, когда речь шла о сообщении Харальду, ему не хотелось. Никому этого не хотелось.

Успокоенная Любава вернулась в избу, заглянув предварительно туда, куда ей полагалось по ее байке для отвода глаз.

В избе как раз молодые муж с женой приступали к разделу коровая. Означенный круглый священный хлеб уже лежал перед ними на блюде в венке, как и положено. И деревце торчало посреди коровая, и две фигурки из теста под священным древом.

- Расти, коровай, и расти,

До самого неба расти, — во весь голос пели песенники так, что не только в сенях, но и во дворе было слышно.

- Ну на счастье, — пробормотал Коснятин.

Молодые вцепились в круглый хлеб с двух сторон, и он треснул. У мужа осталась чуть большая половинка вместе со священным деревцем.

- Наверное, заранее борозду провели, — подумала Любава недоверчиво. — Надо же, как удачно хлеб разломился. У мужа кусок побольше, но не слишком, чтобы не обидеть хозяина, отца невесты.

Гости грянули приветственные здравицы так усердно, что домик слегка шатнулся. На дворе крики подхватили.

- Да, здоровы муромцы поорать, — пробормотал Всеслав добродушно.

- Так на счастье же, — так же добродушно ответил Коснятин.

Пока всем гостям раздавали особые свадебные хлебцы, а те отдаривались, кто чем мог, молодые тихонько покинули избу. Затем внесли новые кушанья, в кувшинчики подлили медовухи, и празднество продолжилось. Тот высокий голубоглазый песенник, который пел Любаве величальную песнь, сменил гудок на гусли и неспешно запел былину. С шестью струнами гуслей он управлялся не менее успешно, чем с тремя струнами гудка. И голос у сказителя был невероятно красивым, низким и бархатным.

- Ну и ну, — пробормотала Любава по окончании былины, — хорошенькое же содержание.

- А что тебе не нравится? — тихо поинтересовался Всеслав.

- Как это, что! — так же тихо ответила новгородка, — по-твоему, это хорошо, выйти замуж за огненного змея — оборотня?

- А что тут плохого? — саркастично произнес Всеслав почти что ей на ухо. — Слышала же, каждый вечер приносит злато-серебро в невероятных количествах, по ночам в сахарные уста целует, да в шейку лилейную, полюбовник-де знатный. Что еще женщине нужно?

- Так он же нелюдь, — растеряно ответила Любава.

- Так даже интереснее, — желчно произнес воин. — К тому же, слышала, он только в небе — огненный змей крылатый, а на земле — прекрасный молодец. Ты вообще невнимательно слушаешь, все больше на сказителя засматриваешься…

- Все я слышала. Змей может быть в виде прекрасного молодца. Но ты думаешь, нелюдь сможет пожалеть свою жену, когда она станет постарше и начнет уставать и болеть? Ты думаешь, он сможет что-нибудь сделать для нее во вред себе? Ага, как же. Вот как утратит эта женщина свою красоту хоть немного, так он дождется ближайшей грозовой ночи, обернется «в ни куренка, ни кутенка, а в неведома зверенка», и пойдет проситься на постой к следующей жалостливой девице-красе. И все злато-серебро у его оставленной жены в черепки обратится. А детки у них совместные наполовину змееныши, кстати сказать. Делать им больше нечего, как собственную мать жалеть.

Всеслав на это промолчал, и Любава прислушалась к следующей былине. Как именно добрый молодец встретил Мару Моревну, она прослушала. К моменту, когда былина привлекла Любавино внимание, Мара стала женой добра молодца и подарила ему множество чудесных качеств. Теперь храбрый молодец завоевывал себе царство за царством, потому что «под водой он ходил рыбой щукою, по поднебесью летал да ясным соколом, по подземелью ходил белым горносталем».

- Насчет горносталя неплохо, конечно, но ведь они могут и ночь здесь просидеть, — подумала Любава. — Уходить мне надо. Только как?

Гости пили медувуху, заедали ее пирогами да калачами, и особенного опьянения у них не наблюдалось.

- Душно здесь стало, — сказал вдруг громко Всеслав, — не выйти ли во двор, проветриться? Народ там давно пляшет и веселится.

- И то верно, — мысль была подхвачена. Гости принялись вылезать из-за лавок и разминать ноги. Любава с благодарностью посмотрела на своего соседа и с удивлением отметила лукавый огонек в его взгляде.

- Ты не боишься идти одна к себе, волховица? — спросил он ее уже во дворе. — Позволь, провожу. Народ тут, видишь, как развеселился? Затащат в баню, что, банника будешь звать на помощь?

И действительно, несколько развеселых парней уже косились в ее сторону. Хотя кинжальчик на поясе, замаскированный складками паневы, успокаивал, но Любава предпочитала вести себя женственно, пока это было возможно. Правило четвертое: не открывай раньше времени своих преимуществ.

- Нет, добрый человек, не умею я вызывать банника, — Любава скромно опустила голову. Зазвенели от дуновения ветерка ее многочисленные височные кольца.

- Не в том дело, что не умеешь, — ехидно ответил ее провожатый и заступник, — а в том, что в таком деле тебе банник не защита. Нет у него обыкновения, девиц защищать. Скорее уж он тем парням поможет, которые тебя в его хозяйство затащат.

Это называлось, благодарю, утешил, приятно послушать, я не знала. Любава промолчала. Они неторопливо шли по мокрой и грязной деревянной отмостке улицы. Хотя дождь и кончился, но небо так и осталось затянутым в тучи. Приходилось все время внимательно смотреть себе под ноги, чтобы не споткнуться о выступившее из земли бревнышко.

- Откуда ты все же родом?

- Из Новгородской земли. В Ладожском приозерье моя родная деревня.

- Там и колдовать выучилась?

- Нет, Всеслав, я не колдунья, и не ведьма.

- А кто?

- Просто подземный горносталь, белый и пушистый.

Ее спутник невнятно выругался и остановился. Он был более чем на голову ее выше, стоял довольно близко. И роль скромной деревенской девицы мешала ей пристально глядеть в его лицо, чтобы оценить опасность. Она наблюдала за руками. Мощные кулаки медленно разжались.

- Так просто людям помогаешь? — насмешливо поинтересовался Всеслав. — Без всякой корысти? Аки христианка?

Нет, в этом Любава признаться не могла.

- Ты думаешь, что только ведьмы свою корысть имеют?

- Я думаю, что не верю ни одному твоему слову. Ты слишком выразительная и непростая для деревенской. И говоришь не как деревенская. Особенно, когда увлекаешься и забываешься.

- Я с шести лет свою деревню не видела, Всеслав. А где твой названный брат? Здоров ли?

- Он в Суждале. Здоров. Зачем ты все время лжешь, Любава? Что ты скрываешь?

Любава промолчала, и они пошли дальше по улице.

- Если тебе нечего скрывать, то расскажи, как жила с шести лет.

Она молчала.

- Значит, все же есть, что скрывать.

И тут на ее счастье впереди показался Творимир, шедший, чтобы ее проводить, с мечом на бедре.

Этот темноволосый высокий воин обладал запоминающейся внешностью. Высокий лоб и тонкий с небольшой горбинкой нос с высокой переносицей, темные брови с решительным изломом придавали ему вид человека непростого, величественный вид. Он не был новгородцем и, прежде чем осесть в дружине князя Ярослава, много где побывал. О себе Творимир не рассказывал, но, поскольку бойцом был отменным, хотя и совершенно непредсказуемым, его никто и не расспрашивал. Рассказывали, что, когда он появился в Новгороде, то выглядел совсем не так, как сейчас, выглядел он страшным волком-Одинцом. И вот однажды встретил Одинец на улице славного города Новгорода юную христианку Марьяну. С тех пор жизни не было ни ему, ни юной христианке.

Марьяна была родом из христиан, поселившихся в Новгороде в незапамятные времена, задолго до того как воевода князя Владимира Добрыня крестил Новгород огнем. Семья Марьяны жила как раз на вечевой стороне города, рядом с храмом Преображения Господня, и когда жители Новгорода, протестуя против массового крещения, намечаемого Добрыней, уничтожили мост через Волхов, принялись жечь дома христиан и убивать всех, кто противился поджогам, вся семья погибла. Выжила только маленькая девочка, будущая мать Марьяны. Она никогда в жизни не смогла забыть той ночи, которую проплакала рядом с пепелищем родного дома, ночи светлой от зарева пожаров. Подожженный храм Преображения полыхал до самого неба.

На следующий день выяснилось, что Добрыня вместе со своими воинами спешно вплавь переправился через Волхов с торговой стороны Новгорода на вечевую сторону. Новгородцам стало уже не до поджогов христианских домов. Оба войска, княжеское во главе с Добрыней, и ополчение новгородское долго стояли друг напротив друга, не решаясь вступить в битву. Тогда Добрыня послал своих людей в обход ополчения с приказом поджечь дома новгородцев. Те, увидев зарево пожаров уже собственных домов, бросились их тушить, и всем стало не до сражений. В городе установился мир, девочку нашли. Ее вырастили выжившие христиане. Храм Преображения отстроили заново, но, ясное дело, Марьяна много раз слышала от своей матери подробную историю крещения Новгорода. Историю того, как жгли дома и убивали мирных ни в чем не повинных жителей те, кто еще несколько дней назад с ними мирно разговаривал, торговал, просил помощи. Она с молоком матери усвоила, как хрупко согласие между христианами и нехристианами, и уж конечно, замуж за нехристианина она бы не вышла ни за что.

Творимир с горечью в этом убедился. Девица не принимала ни дорогих подарков, ни интересных или редких подарков. А что касается тех советов, которые подавали своему товарищу некоторые дружинники князя, то девица сразу пресекла все недобрые намерения, заявив, что она умрет, но его женой не будет. А ему как раз хотелось взять ее в жены навсегда, ему хотелось, чтобы она его полюбила. Когда же почти потерявшему голову Творимиру добрые люди передали, что Марьянины родные собираются вместе с ней уезжать из Новгорода от греха подальше, то он, наконец, прислушался к совету, обратиться за помощью к христианскому духовнику. И если бы к тому времени воин не бросался на людей почище дикого зверя, то он прислушался бы и раньше. В этом совете не было ничего особенного. Русских духовников уважали за мудрость не только христиане, но и все жители Руси. Далеко не каждый священник имел право быть духовником, только тот, кто лучше всех понимал сложную человеческую душу. И на такое право была необходима специальная епископская грамота.

И вот Творимир отправился к одному из христианских духовников за советом. Тому, наверное, потребовалась немалая храбрость, чтобы выслушать обозленного жениха. Ибо долгое время спустя, в дружине князя Ярослава об особенно смелом и непобедимом воине говорили, что он дерется, почти как сам Творимир в пору своего жениховства. Как христианский, так и нехристианский Новгород с нетерпением ждал, чем же все закончится. Отец Михаил осторожно расспросил у сверкающего глазами воина, так ли уж он дорожит своими богами. Без труда выяснил, что, тому, вообще говоря, наплевать. Ну а если наплевать, то, что Творимир думает о том, чтобы плюнуть на старых богов во время таинства крещения? Беседуя с седым священником, несчастный воин успокоился и слушал его, не перебивая. Один только раз перебил, спросив, а что будет, если Марьяна так его и не полюбит, несмотря на то, что он принесет клятву верности Христу. На что отец Михаил усмехнулся и сказал, что какой же он, Творимир, мужик, если, имея своим помощником самого Христа Бога, не сможет завоевать сердце юной девицы. Про то, что он был заодно и духовником самой Марьяны и кое-что знал о сердечных наклонностях обсуждаемой девицы, священник не сказал тогда ни слова. Но конечно же, помощь Христа сыграла решающую роль. Творимир женился через месяц после крещения.

А когда Рагнар вернулся на службу князю Ярославу, выйдя из монастыря, то он с трудом узнал когда-то знакомого ему шального волка-Одинца в этом спокойном, уравновешенном и надежном воине. Они не просто подружились. Рагнар был крестным у двух сыновей Творимира, его кумом. И названная дочь варяга Любава приходилась теперь родственницей куму Рагнара.

- О, Творимир, — радостно воскликнула Любава. — До встречи, Всеслав.

Она побежала навстречу подходящему воину. Всеслав резко остановился, посмотрел, как она добежала до высокого темноволосого человека, развернулся и пошел обратно. Любава молча шла рядом с Творимиром до самого Новгородского двора.

- Где Харальд? — спросила она, когда за ними закрылась тяжелая калитка? — Ему Дрозд передал мои слова?

- Харальд забрал с собой Добровита, и они отправились выслеживать дорогу в капище Велеса. Правильно мы тебя поняли?

Добровит был молодой новгородец, один из лучших княжеских следопытов.

- Правильно. Как ты думаешь, кто был дружкой Суждальского жениха? Коснятин! И, ничего особенного, конечно, но Всеславов брат в Суждале.

Творимир присвистнул.

- Да, мы и вправду в самом логове оказались.

Любава вздохнула и пошла к дядьке Тишате, который, кстати, не знал, что затея с его лечением и с обучением его сына в Муромской школе сказителей — только прикрытие для княжеских послухов. Дрозда Харальд в полупьяный Муромль не выпустил. Мальчик бегал по избе и терзал гудок. Больше всего звуки, которые смычок извлекал из несчастного инструмента, напоминали скрип старой-престарой двери. Наконец, мальчику удалось извлечь звук, напоминающий басовитый полет шмеля. Потом — взвизг. И тишина. Любава даже рассмеялась.

- Знаешь, Дроздик, у тебя что-то интересное получилось. Твои учителя вряд ли одобрят, но что-то в этом есть. «Как шмель бабу в избе укусил».

Мальчик тоже рассмеялся.

- Что болит, дядько? Лечиться сейчас будем, или после ужина?

- И сейчас, и после ужина, — довольным голосом произнес Тишата. — Что у меня должно болеть, чтобы ты дала самую сладкую настойку?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Еще затемно Любаву разбудил стук в оконце ее избенки. Она накинула плащ и выбежала во двор.

- Собирайся, Любава, — сказал Харальд, — возможно, у тебя получится следы отыскать, они уводят в болотину.

Харальд, видимо, тоже придерживался первого правила дружинницы: уважай опасность. Они с Добровитом не стали в сумерках шариться по болоту. Добровит остался возле болотины, караулить, не вернутся ли вдруг муромцы прежним путем, Харальд съездил за Любавой. То ли потому, что девица выросла среди болот Ладожского приозерья, то ли у нее это было просто врожденное, но она никогда не плутала на болотах, а топи и трясины чуяла сверхъестественно.

Но и ей тоже не удалось отыскать продолжение пути. Молодые муж с женой добрались накануне до болотины по звериной тропке. Это Харальд и Добровит отследили. И вот теперь трое разведчиков стояли, глядя на необъятные болота впереди и дальний ельник за поясом болот. Следы заканчивались прямо возле трясины. Как будто молодые дальше взлетели. Разведчики безрезультатно попробовали обойти трясину, потыкали палками в липкую грязь, палки с чмоканием тонули. Никаких ясных следов не было. Только звериные тропки в разных направлениях. И обходных путей сквозь трясину в дальний лесок тоже не было.

- Упустили, — признал Харальд, — но мы не могли идти следом за ними. Нас бы заметили. Пришлось идти по свежим следам. Возвращаемся?

Пока они обследовали болотину, незаметно наступил полдень. Солнце пробивалось яркими лучами сквозь ветки сосен. В золотистых потоках света искрились травинки, хвоинки, мелкие кустики, красные ягоды клюквы на ярко зеленом мху болота.

- Если бы здесь ночью не шел дождь, — сказал Добровит, — я бы еще мог попытаться. Но сейчас ничего не видно…

И тут тишину разорвал страшный крик, только отдаленно напоминающий человеческий. Все трое бросились на помощь. Так кричать мог лишь смертельно напуганный человек. Любава добежала первой. В трясине кто-то барахтался. Над поверхностью болота едва виднелась голова тонущего. Двое мужчин схватили поваленный ствол небольшой елки и бросили его поверх болотины, оперев на небольшой пенек. Харальд с Любавой прижали к земле один конец ствола, а Добровит прополз по стволу до тонущего человека. Это была женщина. Новгородец осторожно потащил ее из трясины за длинные волосы. Любава стиснула зубы, нечаянно представив себе, каково это, когда тебя тащат за волосы. Страшная топь поддалась со всхлипом, и тонущая показалась на поверхности по плечи.

- Вытащи руку, я тебя удержу на поверхности, — спокойно сказал Добровит.

Еловый ствол качнулся под двойным весом. Любава улеглась поверх ствола всем телом. Добровит осторожно отползал назад, придерживая комок вонючей грязи, отдаленно напоминающий человеческое тело.

- Ее нужно в ручеек бултыхнуть, — предложила Любава, — все равно она уже мокрая.

Женщина не сопротивлялась. Когда утопленницу еще и сполоснули в ручье, прогретом, впрочем, ярким солнцем, то это оказалась та самая деревенская дурочка, которую Любава видела накануне, рвущей на себе сердоликовые бусы. Только сейчас она совершенно не выглядела сумасшедшей. Ее грязную рубашку пришлось снять. Несчастная сидела в запасной рубахе и портах Добровита, завернутая в теплый Любавин плащ, на ярком солнце с выпущенными поверх плаща светлыми волосами. Ее трясло так, что зубы стучали. Она судорожно, со всхлипами втягивала воздух. Но в серых больших раскосых глазах не было никакой сумасшедшины. Только невероятная боль и отчаяние. Любава села рядом и обняла девицу.

- Ты зачем топилась?

- Я думала, что смерть лучше такой жизни, — сквозь всхлипы ответила девица. — Но нет! Не хочу такой вонючей смерти. Пусть лучше все они подохнут, бороны ходячие, шишки двуногие, козлы вонючие…

И Харальд и Добровит, не сговариваясь, сделали несколько шагов назад и замерли в тени сосен окружавшего болотину леса. Девица продолжала тихо, но изобретательно ругаться.

- Расскажи, я чужая здесь, может, чем смогу помочь, — мягко попросила Любава, когда набор ругательных сравнений несколько поиссяк.

- Я думала, они тоже люди, — горько сказала девица, и Любава не стала переспрашивать, какие такие «они». — Я думала, что выйду замуж, будет у меня муж и детки. До четырнадцати лет так думала. Пока не наступили мои первые Купальские праздники, — девица всхлипнула и замолчала.

- У нас в Новгородской земле их не очень-то празднуют. Князь Ярослав запрещает. Если узнают люди князя, что Купалу где-то праздновали — денежную виру нужно уплатить в наказание.

- А у нас празднуют ночь на Купалу. Ох, празднуют. У нас после каждой Купальской ночи несколько девиц топятся. А ты думаешь, приятно, когда тебя хватают, тащат в лес погуще и… я не думала, что он такой грубый, что это так больно. Но я решила, что я сильная, я буду жить дальше. Просто в следующую Купальскую ночь убегу и в лесу спрячусь, когда все будут в огонь венки бросать. Но я тогда плохо спряталась. Меня нашли аж трое. Страшные, в личинах. До сих пор не знаю, кто это был. Хожу и думаю: этот, а может этот? И долго-долго они меня мучили, — несчастная девица принялась раскачиваться из стороны в сторону. — И в голову-то не взбредет такой ужас. А тут на самом деле. Мерзкие-мерзкие вонючие козлы. Я бы, наверное, еще в ту ночь умерла. Крови было много. Да бабка Людьслава недалеко травы собирала, знахарка наша. Но уж с тех пор ничего подобного не было. Я заранее находила себе укромное местечко и все ночь там просиживала. Еще две ночи Купальские так прошли. Я уж и дурочку изображала, думала, не позарится никто. А вчера посватался ко мне Хрипан. Беру, говорит, третьей женой. Первые-то у него две как забеременеют, так и уходят одна к родителям, другая к брату старшему. Чтобы не приставал. Вот он и третью берет. Даже на дурочку согласный. А сам страшный, зубы кривые, желтые, руки липкие.

И девица безнадежно разрыдалась.

- А папаша мой с мамашей и рады дурочку сплавить. Хоть третьей женой. Зря, зря я дурочкой прикидывалась, — прошептала она, вытирая глаза и нос Любавиным плащом.

- Как звать тебя?

- Ростила я. Нежатовна.

- Да, Ростила Нежатовна, дурочкой ты зря прикидывалась, но еще не все потеряно, — бодро изрекла Любава. — У меня есть план.

Харальд вздрогнул и выдвинулся вперед. Ростила смотрела на приближающегося мужчину с откровенным испугом в заплаканных глазах. Тот снял с себя собственный тяжелый плащ и накинул его на утопленницу поверх Любавина плаща.

- Мудро поступает Ярослав, запрещая в своих владениях такие игрища, — сообщил он задумчиво.

- Ярослав всегда поступает мудро, — ответила посестрима княжеской супруги.

- Но я каждый раз удивляюсь. Все же он человек. Откуда в нем такая разносторонняя мудрость?

- Ну так вот, мой план, — продолжила Любава, как бы не замечая недоверия Харальда любому ее плану. «Мы женщины» — это мощный побудительный мотив. — Ты возвращаешься домой и говоришь, что тебя покинула богинка, которая в тебе жила, но покинула с условием, что ты не будешь ни у кого третьей женой, а только первой. И чтобы свадьба состоялась не раньше, чем через год. А за год мы тебе найдем покладистого муженька, вот увидишь. Успокойся только.

Харальд ошеломленно уставился на тихо воркующую Любаву. Видимо мысль о том, что она будет искать своей подопечной покладистого муженька, у него прилива радости не вызвала.

-Я подумаю, — тихо ответила Ростила Нежатовна. — Только хорошо ли так шутить? Еще беду накличем.

- Идти можешь? — спросил Харальд, глядя на осмотрительную девицу с проблеском одобрения в суровых глазах.

Девица окинула его внимательным взглядом с ног до головы. Минуты слабости остались у нее позади. Взгляд стал резким. Она поднялась на ноги.

- Могу.

- Тогда пошли.

- Насчет богинки, можешь все на меня валить, — опять встряла сердобольная Любава. — Скажи, что Любава волховица так сказала. Мне-то, что богинки, что лешие — все равно ерунда.

И не обращая внимания на внезапно вспыхнувшие восторгом глаза Ростилы, она пошла вперед. Они дошли до коней, стреноженных на полянке посреди леса.

- Я тебя повезу в седле, — спокойно и властно сказал Харальд Ростиле. — У меня конь помощнее.

Та не смогла возразить. Когда варяг говорил таким тоном, ему никто не мог возразить. Он осторожно поднял девицу и усадил ее, сам вскочил в седло.

- Крепко держись за мой пояс.

Ростила, закутанная в два плаща, в мужских портах прекрасно устроилась на крупе его коня и молчала всю дорогу.

- Куда тебя везти, Ростила Нежатовна? — спросил Харальд на въезде в славный город Муромль.

- Я дочка кожевенника Нежаты. Мой дом в центре города. Только…

— Что?

- Можешь перекинуть меня через забор? Я в дом задами проберусь. В баньке переоденусь. Не хочу в таком виде да с красного крыльца заявляться.

- Покажи дорогу.

Со своего высокого коня Харальду не составило труда усадить спасенную девицу на высокий забор. Та сбросила с себя оба плаща.

- Остальную одежду потом принесу, — проговорила она, ни на кого не глядя, и спрыгнула вниз.

Новгородцы отправились к себе домой. Оказалось, что стараниями Творимира обед уже почти готов. Печка давно протоплена, осталось совсем немного, чем Любава и занялась. К обеду из школы сказителей пришли довольные Дрозд и Негорад. Негорад это был четвертый дружинник их отряда. Он с давних пор дружил с купцом Тишатой. Еще с тех пор, как они оба плавали торговыми путями «из варяг в греки» и «из варяг в булгары», с оружием в руках защищая свой товар. Негорад был, правда, значительно моложе дядьки Тишаты. Дрозд воспринимал его как своего старшего брата.

- Я там самый крутой, самый-самый крутой, — восторженно сообщил мальчик Любаве, орудующей в печке длинным ухватом.

- Дядько Тишато, — усмехнулся Негорад, — да в кого он у тебя такой хвастун? И ты без толку лишних слов на ветер не бросаешь. Да и матушка твоя Оллисава лишнего, помню, никогда не сболтнет…

- Любава, я им всем на гудке сыграл, как шмель бабу в избе укусил, все парни просто попадали.

- Дроздик, отойди чуток, как бы я тебя не зашибла нечаянно. Ухват, вишь, какой длинный.

- Покойница моя исключительная женщина была. И выслушает, и приголубит, и затрещину даст, если выпимши притащусь. А случись что серьезное, так всех новгородских баб настроит. А те своим мужьям плешь проедают, мол, уберите грабли от Оллисавина муженька. Нет больше таких женщин на свете. Э-эх! Так что, Дрозд, кончай покойницу позорить. Веди себя потише.

- Дроздик, неси лучше хлеб на стол. Я сейчас горшок со щами поставлю. Поставочку мне под горшок сообразите кто-нибудь. Дядько Тишато, ты почему мой отвар не пил сегодня?

- Да пил я, Любавушка, как же.

- А то я не вижу, что кувшинчик полный.

- Так горький-то отварчик твой.

- Ты как малый ребятенок, дядько Тишато. Конечно, он горький. Зато целебный. На полдня тебя одного оставить нельзя.

Дальнейшее ее ворчание заглушил дружный стук ложек.

* * *

На следующее утро Любава решила, что славный город Муромль уже достаточно протрезвел со времени старостиной свадьбы, и отправилась на рынок. Неторопливо прошла сказочно красивый город насквозь, любуясь резными наличниками, узорчатыми поясами над воротами и калиточками, изящными журавлями над колодцами. Рынок располагался на высоком берегу Оки недалеко от причалов. Солнышко светило, речка внизу сверкала и сверкающими бликами ластилась к причалам, дальний лес на низком противоположном берегу темнел на фоне синего неба, воздух был по-осеннему прозрачен и напоен речной свежестью.

Любава приценилась к продуктам. Зерно было по-прежнему дорого. Но его новгородцы привезли с собой. Мед, рыба и яйца стоили недорого. Мясо недешевое, но во всех видах. И соленое, и копченое и в живом виде, мычащее и хрюкающее. Всего достаточно. Покупать она ничего не собиралась, потому что для доставки продуктов к их двору сначала нужно было подогнать телегу.

На обратном пути одинокая покупательница поняла, что недооценила щедрую душу Муромского старосты. Народ протрезвел далеко не до конца. Ее пытались затащить и в проулки и в лазейки в заборе. В одном закоулке Любава даже кинжал достала, иначе парни не отвязывались. Когда она уже прошла половину города, к ней пристал тот красивый песенник, который пел ей величальную песню на свадьбе.

- Как звать-то тебя? — спросил Любава, останавливаясь. Уж очень он тогда красиво играл и пел.

- Сольмир. Может, поговорим?

- Давай.

- Но не здесь же. Пойдем в овин, там тепло.

Он выглядел совершенно трезвым, так же внимательно изучал Любаву, как и она его. И ей же надо было налаживать связи с местным населением. Она согласилась. Они забрались на верхний этаж овина, снизу оба этажа прогревала печечка. Из-за ароматных колосьев и трав, запах сушащегося лука был не так уж и противен. Любава села на дощатый пол, прислонилась к стене и обняла колени руками.

- О чем говорить хотел?

- Э-э-э, ты же не спешишь, давай для начала выпьем за знакомство, — он протянул ей небольшой изящный кувшинчик, ослепительно улыбнувшись.

Любава не спеша сняла крышечку и поднесла кувшинчик к лицу, осторожно принюхиваясь. Ну и дела! Не доверяя своему исключительно развитому обонянию, потому что в овине так пахло луком, что она вполне могла ошибиться, лекарка сделала маленький глоточек. После чего сомнений не осталось.

- Объясняй мне теперь, Сольмир, зачем ты несчастную девицу обмануть собрался.

- Обмануть? Это сильно сказано.

И даже не покраснел.

- Ничего особенного, конечно, но если это не сонный хмельной напиток, то я не лекарка, а подземный горносталь, — дружелюбно разъяснила Любава.

- Это не просто сонный напиток, — слегка смутился Сольмир. — Тебе же приятнее будет. Ну что ты так смотришь? Али не знаешь, зачем парень с девкой в овин забираются.

Об этом как раз Любава и не подумала, когда соглашалась на посещение овина, глядя в голубые глаза под красиво изогнутыми бровями.

И все же.

- Давай рассказывай всю правду. Иначе пойду по городу расспрашивать, всех ли своих девиц Сольмир сначала сонным напитком угощает. Я приезжая новгородка. Мало ли, какие у вас народные обычаи?

Широкоплечий красавец на этот раз сильно смутился и даже покраснел.

- Я же сказал, это не совсем обычный сонный напиток. Ты уснешь и будешь видеть приятные сны.

- Какие сны?

- Откуда я знаю, какие. Что я девица что ли? Но никто не жаловался. Все уверены, что я первый бабник в городе. Никто кроме тебя ничего не заподозрил. А детей никаких, и никто с женитьбой не пристает.

- Ничего, ничего не понимаю, — пожаловалась Любава. — объясни по порядку.

Сольмир помолчал, потом начал, чуть смущаясь.

- Ну ты понимаешь, что если неженатый парень по бабам не ходит, то это ему в позор?

- Поняла.

- А меня эти бабы никогда не привлекали. Я не понимаю… ну одна, ну…

- Ладно, это я тоже поняла, а дальше?

- Ну я сын волхва главного, как-никак, у нас в семье старинные знания сохраняются о зельях всевозможных.

- И?

- Я не хочу сейчас семьей обзаводиться, — повысив голос, резко сказал Сольмир, — я хочу по миру поездить, людей посмотреть, себя показать. Понимаешь? Хочу греческий язык выучить. Ты же из Новгорода? Там все, говорят, грамотные. Я хочу греческие книги читать. Это такой мир! — молодой сказитель, отбросив смущение, поняв, что все равно теперь терять нечего, заговорил свободно о том, что он, наверное, никогда и никому не поверял. — А мне говорят, женись. Оставайся здесь. Паши, паси, торгуй. И появись из-за моей небрежности хоть один ребенок, мне уже не отвертеться.

- Послушай, Сольмир, но ведь ты можешь быть купцом. Будешь ездить по разным странам…

- Поездил уже, — с горечью ответил сказитель. — Дальше караван-сараев нас не пускают. Чтобы выйти нормально во внешний мир нужно знать грамоту, знать языки тех народов, с которыми общаешься. И ведь это нетрудно. Но у нас же убьют любого, кто даже подумает о том, чтобы освоить грамоту. От грамотности, видишь ли, только разрушение обычаев.

- Поняла. И что же ты придумал?

- Я даю женщинам зелье, от которого они не засыпают, а дремлют. И снится им то, что там у них в голове присутствует. Я жду, пока они заснут, глажу по голове, или по ножке там. И ухожу. А они просыпаются, полностью уверенные, что все было как должно. Ни одна еще храбрости не набралась, пожаловаться.

- Сольмир, ты рискуешь. У вас разве нет таких бабок, которые девок от женщин отличают?

- Ты что, Любава! У нас нет таких девок, о которых ты говоришь. Купальская ночь-то на что? Нельзя не пойти на Купалу. Хочешь плодородия земле и деток в семье, пойдешь как миленькая.

- Тогда это еще больший риск. Они же могут сравнить, как это бывает по-настоящему и после общения с тобой, — с бесстрастием совершенной невинности изрекла Любава. Ее собеседник неопределенно хмыкнул.

- Ну, может, я ласковый.

- А-а-а. А ко мне ты чего подвалил?

Только-только разговорившийся Сольмир снова смутился.

- Отец заставил. Он тебя на свадьбе заприметил. Приручай, говорит, девку. А ты сама на себя посмотри, Любава, ты же, как полешек березовый. Вот я и решил привычно с тобой разобраться.

Любава крепко обхватила руками колени, задумавшись над сказанным и над открывающимися возможностями.

- Послушай, Сольмир, ничего особенного, но у меня возник план. Хотя я и как полешек березовый, но ко мне ваши муромские парни пристают. А к тебе, наверное, девки. Давай, ты будешь ко мне ходить, греческий язык учить, а все будут думать, что я твоя подруга.

- Греческий? — ошеломленно выдохнул Сольмир. — Ты знаешь греческий язык?

- Да, и могу тебя немного обучить.

- Я алфавит потихоньку освоил, — скромно произнес широкоплечий сказитель, — и слова некоторые…

- Договорились? Ты только постарайся, чтобы ваши парни ко мне больше не приставали. Замучилась я от них отбиваться… Сколько еще надо в овине сидеть?

- Ну еще немного посидим… Ты удивительная, Любава. Ведь я с тобой сейчас прямо как с парнем разговаривал. Где ты выучила греческий?

- У меня и названный отец его знает. Нас с ним один учитель обучал. Мы тогда не в Новгороде жили.

Любава вздохнула, вспоминая свое счастливое детство.

- У нас, в Новгородской земле его даже в некоторых школах преподают. Для детей знатных родителей. И для одаренных деток, конечно же. А ты только в Булгарию с караваном ездил?

- Нет, но это моя тайна, — тихо ответил Сольмир. — Начал я с охраны каравана в Булгарию. Нас, жителей Залесья, с радостью берут в охранники. Мечом мы почти не владеем, но лучники наши, ты же знаешь, попадают белке или кунице в глаз, чтобы сохранить шкурку. А караван летом плывет по Оке, потом по реке Итиль. Нападают на нас чаще всего издали, с берегов. Хорошие лучники всегда в цене. Потом мы обычно отсиживаемся в караван-сарае и плывем обратно. Но в этот раз я подружился с одним булгарским парнем, и он провел меня на праздник прямо к хану в его огромные каменные палаты, во дворец, так у них палаты называются. Это было в Биляре. Знаешь, у Булгар главный город — Биляр? Там каменные дворцы, совсем не такие как в Киеве. Абрикосы цветут, миндаль…

Любава кивнула. Сольмир улегся на пол и неторопливо рассказывал, глядя на кривоватые балки на потолке овина.

- Во дворце было состязание песенников. Мне разрешили выступить. И я так понравился хану, что он предложил мне выбрать себе награду. А я сказал… я сказал, что хочу увидеть Самарканд.

Сказитель снова сел, взволнованный воспоминаниями.

- Хан был очень удивлен, он думал, что я попрошу дорогой меч, разочаровался, но сдержал свое слово. Мне разрешили плыть с купцами до Самарканда. Сначала по реке Итиль до моря. Море, его надо видеть. Небо, перетекшее на землю, если смотреть издали. Незабываемый запах, пронзительные крики чаек и пенные брызги волн, когда стоишь вблизи… А потом мы ехали на велблюдах по великому шелковому пути. Ты когда-нибудь видела велблюдов, Любава?

- Нет, — тихо сказала слушательница.

- Они тоже удивительные. Вроде бы и кони, да не совсем. Они мохнатые, с двумя горбами на спине. Подгибают колени, когда на них нужно забираться. И в пустыне совсем не пьют. А пустыню ты видела? Там вовсе не один песок да камни, как я раньше думал. Там своя жизнь, свои растения и даже свои пустынные зверьки. А один раз я видел вдали город, которого на самом деле нет. Странный город. Если бы не мои спутники, я бы к нему пошел. Это называется, мираж. Потом мы добрались до Самарканда. Эх, Любава, там все другое, не такое, как у нас. На узеньких улочках все торгуют, воруют, шумят. Такие яркие краски, такое ослепительно яркое солнце. В садах цветет и умопомрачительно пахнет жасмин. И дворцы там самые удивительные из всех, что я раньше видел. Массивные тяжелые купола. Приземистые купола и уходящие вверх, в небо узкие, легкие башенки минаретов. Странно, правда? Но вот так они строят, так, наверное, мир видят.

- Ты там тоже пел?

- Нет, Любава, я не настолько потерял голову. Совсем не хотел остаться там на всю свою жизнь. Ведь кто мы, славяне, для тех людей? Дешевые рабы. Позорная и опасная для нашей жизни слава. Если бы я понравился какому-нибудь вельможе, кто бы вступился за меня, вздумай он оставить меня у себя в качестве любимой игрушки? И я даже не знаю их языка, чтобы в случае опасности попросить о помощи.

Сказитель замолчал. Любава тоже молчала, думая о его словах.

- Ну что же, теперь пойдем, — он встал на колени, заглянув ей в глаза?

- Заходи ко мне вечерком на Новгородский двор. Зайдешь?

- Ты напрасно спрашиваешь.

Сольмир пребывал заметно вне себя от будущего счастья. Глаза у него даже чуть посверкивали в полумраке овина. Заговорщики спустились вниз. На солнечном свету невольная счастливая улыбка, рассеянный взгляд и нетвердый шаг выдавали невероятно счастливое состояние молодого муромца.

Оставалось еще объяснить все это Харальду. Но по дороге сомнения Любавы в правильности совершенного поступка окончательно рассеялись. Больше она кинжальчик не доставала. Достаточно было тихо сказать, что ты, мол, хочешь, чтобы с тобой Сольмир разобрался? Сильнее его, да?

И приставунчики сразу растворялись в неизвестном направлении. В воздухе таяли, как по волшебству.

Очень скоро выяснилось, что очередной хитроумный Любавин план — это было самое малое из того, что ждало Харальда в тот день. Любава суетилась по хозяйству, когда ее окликнула Ростила свет Нежатовна.

- Я принесла обратно портки и рубаху стиранные. Хочу говорить с Харальдом вашим.

Она была собрана, и ее серые глаза чуть потемнели, выдавая внутреннее напряжение. Харальд, все еще обдумывавший Любавины занятия греческим языком с сыном главного здешнего волхва, поздоровался с Нежатовной довольно рассеянно, но Ростила мгновенно заставила его сосредоточиться, когда они оказались в маленьком домике, отведенном на жительство Любаве.

- Я знаю, Харальд, что ты глава послухов князя Ярослава. Ты ищешь святилище Велеса. Я буду молчать, если ты выполнишь мои условия.

То есть, добрый день, мои коровки, я ваш зелененький бычок.

Любава села на лавку, не удержавшись на ногах. Чтобы так с Харальдом?!

Но Ростила и сама инстинктивно чувствовала, но кого она сеть пытается накинуть, не отводила пристального взгляда от лица варяга.

- Чем ты сможешь доказать свои слова? — со спокойным интересом спросил Харальд.

- Я слышала, как Любава посылала к тебе мальчика с поручением. Она сказала, что молодые должны успеть засветло. Я потом пошла к дороге и видела, как ты с тем, другим новгородцем шел по их следам. И вытащили вы меня из болота рядом с дорогой на святилище. И отец обсуждал с Домажиром, что князь Ярослав дорого бы дал, чтобы выведать дорогу в святилище.

Харальд внимательно слушал, ничем не показав, как важны для него сообщенные девицей сведения. Ростила из-за страшного напряжения забыла, что она хотела сказать дальше, и замолчала.

- Дальше. Говори, что собиралась. И не спеши. Спешить нам некуда.

- Я знаю, что ты у них главный. Ты богатый человек, а изображаешь из себя простого охранника.

- Почему ты решила, что я богатый?

- Я же дочка кожевенника. И ты думаешь, я не заметила, какие ты сапожки носишь? Да и еще в лес надеваешь, в болото… не говорю о плаще и ремне.

Сапоги Харальд носил совсем не узорные, без всяких бляшек, вставок и шнуровок. Внешне простые удобные сапоги. Ай, да дочка кожевенника.

Он неожиданно улыбнулся.

- Да, действительно, с сапогами я маху дал. Уж очень люблю удобную обувь. Итак, твои условия.

Ростила свет Нежатовна вздохнула, выдохнула, крепко сжала в руках перекинутую через плечо косу и быстро проговорила.

- Ты сватаешься ко мне. И все время до своего отъезда изображаешь моего жениха. А тем временем мы с Любавой подберем мне подходящего мужа. Мне нужно время. И его у меня нет. Если только ты не посватаешься.

Любава даже закрыла глаза. Наступило молчание, и она снова глаза открыла. Уж очень было любопытно посмотреть на своего Старшого, которого так собирались использовать. Но тот, ничем не выдавая своих чувств, напряженно размышлял.

- Ты садись, невестушка, — неожиданно сказал он мягким голосом. — Любава, налей ей киселя, что ли.

Любава вскочила и метнулась к горшку с киселем.

- Почему ты так уверена, что твой отец порадуется такому жениху?

- А ты приходи к нему в тех сапожках… И это ты должен придумать, как уговорить его, чтобы он не спешил с моим замужеством.

Ростила двумя руками взяла кружку с киселем, но руки так тряслись, что кружка чуть стукала о край стола, перед которым Нежатовна сидела с прямой спиной и высоко вскинутой головой.

- Сделаем так. Ты сейчас отправляешься домой. Потом тебя приходит навестить Любава. Потом я прихожу за Любавой, и мы с тобой встречаемся. Через день я иду свататься к твоему отцу.

- И еще вот что, Ростила, — вмешалась Любава, в отличие от Харальда живо помнившая Нежатовну в образе деревенской дурочки. — Ты должна встретить Харальда празднично убранная. Ничего особенного, конечно, но не надо позорить новгородцев. Ты должна так выглядеть, чтобы все поняли, почему это Харальд тебя так быстро выбрал. Хорошо?

Нежатовна кивнула и неожиданно начала краснеть.

- У тебя краски есть, ресницы, брови подкрасить? — мелочно уточнила Любава, — или я должна по дороге к тебе к твоим подругам заглянуть?

- У меня все есть, — тихо сказала Ростила. — Я всего-то два года дурочку из себя изображала. А до этого подкрашивалась. И одевалась нарядно.

- Договорились? — подчеркнуто мягко спросил Харальд. — Ты пей кисель. Или тебе помочь?

Ростила поднесла кружку к губам и залпом выпила.

- Ну теперь беги, жди Любаву.

Варяг через оконце следил за девицей, бежавшей к калитке, подобравши подол.

- Значит, мы все же были на пути в святилище, — сказал он, когда калитка закрылась. — Но как же они ходят через болотину эту? А что она и вправду, похоже дурочку изображала?

- Ты не представляешь, как похоже. Блестяще!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Через час Любава уже была в доме кожевенника. Свихнувшейся дочке для жилья была выделена клеть в холодной части дома. Пока дни стояли теплые, в этой комнатушке было довольно уютно. К приходу новгородки девица уже разложила на столике свои краски, достала бусы, височные кольца, браслеты, и сейчас копалась в сундуке, отыскивая подходящее платье. Длинные густые блестящие волосы окутывали всю ее фигурку. А фигурка у нее была впечатляющая, это Любава оценила, еще когда полоскала утопленницу в ручье. Впечатление производила скульптурная точность линий: округлая линия бедер без единого отклонения от геометрического идеала, высокая безупречная линия груди. Харальду предстояло увидеть товар лицом. Рубашку Ростила выбрала не льняную, а тонкую, из привозной узорчатой ткани. А для самых рассеянных обмотала бедра паневой так, чтобы больше никаких вопросов на тему, у кого в Муромле самая красивая фигура не возникало. Височные кольца решено было привесить медные с перламутровыми вставками, обруч, к которому крепилось все это тяжелое великолепие, тоже был медным. Брачная раскраска состояла только из утемнения бровей и ресниц, что придало Нежатовне какую-то своеобразную, степную красоту. Короче говоря, мимо таких девиц не проходят мимо, а оборачиваются, чтобы еще раз посмотреть.

Но когда преображенная Ростила, окутанная светлыми распущенными волосами, вплыла в избу с подносом в руках, то наибольшее потрясение выказал отнюдь не Харальд, для которого, как раз, старались, а папа-кожевенник, жена папы-кожевенника, и двое братьев, тоже кожевенников, находившихся в тот момент в избе. Харальд слегка поклонился девице, взял с подноса чарку медовухи, не спеша пригубил ее. Невозмутимо. А папа-кожевенник выронил из рук все кожевенные инструменты, которые разлетелись в разные стороны. Его супруга выронила из рук горшок, к счастью пустой, который раскололся с не меньшим шумом. Ростилины братья ничего не выронили, просто замерли с открытыми ртами. Харальд вернул чарку на поднос, медленно снял с пальца одно из серебряных колечек, глядя в глаза девице, опустил его в чарочку и улыбнулся, оценив по степени потрясения родных качество предыдущей игры своей «невесты». Девица скромно потупила глазки.

Тогда все домочадцы пришли в себя и уставились… Куда? На Любаву они во все глаза уставились. Как по команде повернули головы и смотрели на нее так, что ей захотелось проверить, не позеленела ли она, или не почернела даже.

- Пойдем, Любава, я пришел за тобой, — все так же невозмутимо произнес Харальд. — До скорого свидания, уважаемые хозяева.

Любава молча поклонилась, вышла за порог, немного отошла от дома и только потом неудержимо рассмеялась, припомнив незабываемые выражения лиц славного кожевенника и его славной кожевенной семейки. Смеялась она так заразительно, что даже Харальд невольно улыбнулся. Полностью смысл увиденной картины, над которой она так беззаботно смеялась, дошел до новгородки только через несколько дней. А пока Любава, отсмеявшись, переключилась на решение следующего вопроса. С чего начать обучение Сольмира греческому языку.

Он пришел тем же вечером, нетерпеливый, весь в предвкушении предстоящих занятий.

- Вот что я хочу тебе сказать, — смущенно начала его учительница. — В Новгородской земле учат греческий в основном по богослужебным христианским книгам. Помнишь, ты говорил о целом мире, открывающемся знающему греческий язык? Но этот мир сейчас христианский. Понимаешь?

Сольмир кивнул с серьезным видом.

- Поэтому если кто узнает о наших занятиях, нас убьют.

- Конечно, если узнают, Любава, но не только поэтому. Ревнители традиций не принимают на дух письменность вообще. Не так давно и в Новгородской земле были сказители. Теперь их у вас нет. Вы едете к нам, учиться. Мы не совсем дураки, мы заметили. Как только народ становится грамотным, в нем исчезают сказители.

- И все же ты хочешь учиться грамоте, ты, сказитель?

- Да! — твердо ответил Сольмир. — Так всегда бывает. Чтобы увидеть новое, нужно оставить старое позади. Я согласен принести в жертву то, что я умею сейчас. Я не просто хочу, я мечтаю о новых знаниях. И если я откажусь от этой мечты, то в моей жизни никогда не будет настоящей радости.

Впечатленная его горячностью, Любава молчала.

- Но ты не бойся, никому и в голову не придет, заподозрить нас в изучении греческого языка, — внезапно усмехнулся ее ученик. — Подозрительность муромцев твердо прицеплена к их желудку и тому, что пониже пояса, как и их желания. Уж и не знаю, что должно случиться, чтобы их души расширились до того понимания, которого ты боишься.

- Тогда смотри, — Любава пододвинула к нему одну из выдолбленных и заполненных воском дощечек. — Ты сказал, что помнишь алфавит. Рисуй, что помнишь.

Сольмир ушел поздней ночью, уставший и слегка опьяневший от заполнившего его душу счастья.

Следующим вечером он снова пришел, и через день тоже. А в Муромле снова начались гуляния. На этот раз угощал город кожевенник Нежата, дочка которого чудесным образом исцелилась и даже обручилась с варягом — новгородцем. Любава отлично понимала жителей славного города. С поздней весны все лето и начало осени они работали с рассвета и до заката. И вот теперь, когда урожай был собран, расслаблялись и веселились. Она думала об этом, когда, выходя из избы Нежаты, заметила на боковой тропинке к бане Харальда. В полном соответствии со своей ролью жениха он попытался поцеловать невесту. Та инстинктивно выгнулась, чтобы отодвинуться.

- Нет, Ростила, так не пойдет. Свою прошлую роль ты играла, как мне сказали, правдивее, — проговорил Харальд, одной рукой крепко удерживая ее за талию и зарывая пальцы другой руки в светлые пушистые волосы. — Ничего страшного не случится. Уж можешь мне поверить.

Любава слегка испугалась. Ведь Ростила с ее страшным прошлым и с ее осведомленностью была опасна. Небольшая грубость со стороны Харальда, и она, выйдя из себя, может побежать жаловаться. Но она не побежала. Когда хрупкая девица прямо-таки повисла над землей, обхватив шею высокого варяга руками, Любава сделала несколько шагов вперед, чтобы их больше не видеть. Харальд, как всегда, знал, что делал. Наверное.

Она вышла со двора кожевенника и стояла, размышляя о жизни, привычно ковыряя кончиком черевички доску мостовой, когда вдруг в поле ее зрения возникли знакомые мужские сапоги. Девица подняла взгляд и даже выпустила из рук прядку своей косы, которую до этого сильно дергала, забывшись. Перед ней с мрачнейшим видом высился Всеслав.

- Добрый день, моя дорогая ведьма. Поздравляю с еще одним впечатляющим исцелением.

- Да не ведьма я, — как обычно ответила Любава.

- Пройдемся, погуляем? Все сейчас гуляют. Пойдешь?

Они пошли по мостовой, стараясь не догнать группу идущих впереди и горланящих веселые песни парней и девиц.

- Ты знаешь, что Сольмир ходит к тебе по приказу старосты?

- Старосты?

- Да. Его отца.

- А-а-а.

То есть староста Муромля и есть главный волхв Велесова святилища. Все интереснее и интереснее. А сынок-то у него явно на сторону глядит.

- Что «а-а-а»? Это и все, что ты можешь сказать?

Любава хихикнула.

- Да знаю я, что по приказу отца, ничего особенного. Я, понимаешь, как березовый полешек, и он бы никогда ко мне не подошел, если бы отец не приказал. Такой послушный сынок.

Любава не выдержала и тихо рассмеялась.

- Чему ты радуешься?

- Ты не поймешь, Всеслав, — честно ответила Любава. — Это слишком возвышенно. Если бы ты мог понять, я бы сказала: просто поверь, у нас все хорошо.

Ее спутник резко остановился, развернулся к ней, схватил обеими руками за плечи. Любава подняла на него глаза. Он смотрел на нее с горечью.

- Как дешево ты себя ценишь. У этого возвышенного парня чуть ли не десяток девиц за этот год перебывало.

Любава освободилась из его хватки и двумя руками взяла за локоть.

- Ты странный, Всеслав. Ты говоришь, что я ведьма, и удивляешься тому, что я провожу время с красивым парнем сказителем. И не просто удивляешься. Тебе это неприятно. Но почему? Ведь мое поведение нормально.

Всеслав положил руку поверх своего локтя и двух Любавиных ладоней.

- Потому, что когда я гляжу в твои глаза, я забываю обо всем, и мне кажется, что ты особенная. Что ты чистая, светлая и невинная.

- А кто ты такой, что для тебя это важно, — удивленно спросила она.

- Я как раз Купальский ребенок. Дитя, зачатое незаконно в ночь на Купалу.

- Всеслав! Да Купальские дети законнее законных.

- Болеслав сказал точно так же. Но мой отец — его воевода — христианин. Я ненавижу этих лицемеров христиан.

Любава дернулась, но промолчала.

- У него нет других детей. Только я, рожденный его женой от неизвестно какого мужчины. Он меня признал, но возненавидел. Христиане считают такое внебрачное соединение мужчины с женщиной тяжелым грехом.

- И ты тоже так считаешь, — прошептала Любава, внезапно поняв этого молодого, но уже исковерканного жизнью человека.

Тот криво усмехнулся, не ответив.

- У нас в Новгородской земле, многие люди — христиане. Настоящие христиане выглядят со стороны как веселые и очень добрые люди, — поделилась своим опытом добросердечная Любава.

- Вот уж чего не замечал, так именно этого.

- А это не всегда бывает заметно. Например, Рагнар, действуя от имени князя Ярослава, не уступает твоему князю Болеславу ни в одном из его требований касательно Червенских городов. И ты вряд ли можешь считать его добрым. Но это самый добрый человек на земле, уж я-то знаю.

- Ах, ты знаешь… Еще и Рагнар. Эх, Любава!

Любава отчаянно покраснела и отдернула от него обе руки.

- Я бы попыталась тебе объяснить, но ты все равно не поймешь, — заявила она, возмущенно глядя в хмурое лицо польского посланника. — Ты не поверишь, что бывает такая любовь, которая не имеет ничего общего с тем, о чем ты думаешь. Я тебе буду говорить, что я люблю, а ты будешь мерить мою любовь своей узкой меркой. Поэтому я не хочу с тобой об этом говорить. Это оскорбительно и для Рагнара и для меня.

Она попробовала обойти своего спутника, но он снова схватил ее за плечи.

- Когда ты надоешь Сольмиру, приходи, я тебя утешу.

И вот тут Любава вырвалась окончательно и быстро побежала по улице вперед.

* * *

Потом пришли горькие вести. Вести о том, как затрубили трубы в Новгороде, и стали стяги под Черниговом. Стали стяги недалеко от славного Чернигова в местечке Листвене. И стонала ночь грозою, птицы проснулись, свист звериный поднялся. И смеялся, смеялся страшный Див на высоком дереве, потому что в смертном бою сошлись Новгородцы с братьями своими Черниговцами. Искать себе славы, а князьям — чести. Не на радость пришел в землю Киевскую Мстислав, князь Тмутараканский, который зарезал в единоборстве Редедю перед полками Касожскими. Со своими полками Касожскими да Хазарскими и пошел князь занимать стол Киевский, вотчину отцову. Да не приняли киевляне князя нового, полюбился им уже мудрый князь Ярослав Владимирович. Отступил князь Мстислав до Чернигова, не ушел он к себе в земли Тмутараканские. И вступил Ярослав в золотое стремя, и помчалась за ним дружина да воины варяжские во главе с Якуном Слепцом. Непобедимые воины норманнские.

Да только нашел на них управу удалой князь Тмутараканский. Против центра воинов варяжских поставил он храбрых своих Черниговцев. Храбрых воинов, да необстрелянных. А свои полки закаленные, хазарские да касожские, разместил по крыльям.

И вот в самую ночь лютую, грозою стонущую, дождем плачущую, темную да рябинную, двинул князь Черниговский своих воинов на князя Киевского, князя Новгородского. И была сеча лютая, только в блеске молний мечи сверкали, да удары грома крики и стоны заглушали. И насмерть стояли храбрые Черниговцы против воинства варяжского. Ища себе славы, а князю чести. Порубили их варяжские воины, наступавшие клином, щитами защищаясь. И тогда в непроглядной тьме, по земле, скользкой от дождя да от крови выдвинулись с боков вперед закаленные полки хазарские да касожские. Полита земля была кровью русскою, полита кровью, да костями засеяна. Полегло перебитым все войско Новгородское, лишь успели бежать сам князь Ярослав, да воевода его, Якун Слепец. Потерял Якун в битве той золотую свою луду бесценную. Пир кровавый закончили русичи.

Лишь кровавая заря свет зажгла, а галки крик над убитыми подняли, как объехал поле брани удалой победитель князь Мстислав Тмутараканский. Посмотрел он на поле, сплошь телами покрытое, да и молвил слова крылатые, облетевшие всю землю русскую. «Кто сему не рад? Вот лежит северянин-черниговец, вот варяг, а своя дружина цела». Потому что не жаль было пришлому князю ни верных новгородцев, ни храбрых черниговцев, ни, тем более, варягов пришельцев. А любил он лишь дружину свою, воинов касожских да хазарских.

* * *

Вести о поражении князя Ярослава в Лиственской битве принесли множество гонцов, направленных к разным людям. Всеслав, изначально не исключавший такой возможности, имел на этот случай особый план, утвержденный его князем. Сразу же по получении послания о победе Мстислава польский посланник предложил Отцам Муромля, как можно скорее отправить гонцов с дарами в Чернигов и умолять князя Тмутараканского о заступе городу Муромлю. Отцы города ухватились за эту идею с радостью. После того как в подвластном Ярославу Суждале и окрестностях были уничтожены все святилища Велеса, муромцы боялись, что люди князя отыщут и центральное святилище этой земли. Но теперь, если Муромская земля отойдет под власть далекого князя Черниговского, князю Новгородскому и уже больше не Киевскому, сюда путь закроется окончательно. Главное святилище останется неприкосновенным, а уж восстановить потихоньку остальные — труда не составит. Сопротивление центральной христианской власти в Залесье будет обеспечено.

Вполне довольный результатами своей деятельности, Всеслав шел мимо училища сказителей, когда увидел во дворе Негорада, терпеливо ждущего своего подопечного мальчика. Новгородец нравился Всеславу почти что против его воли. Негорад был воином, что чувствовалось в каждом его движении. Темноволосый с глазами темными, но не просто карими, а с прозеленью, с легкими скользящими движениями, он чем-то напоминал рысь или леопарда. И при этом у него на губах всегда была легкая беззаботная улыбочка. Наверное, и в самой жестокой сече, эта улыбка не покидала его уст. Всеслав и сам бы хотел идти по миру с такой беззаботной улыбкой на губах, да вот только не всегда получалось. И такой воин не погнушался стать почти что нянькой мальчику, недавно потерявшему мать. Изредка наблюдая, как добродушно переносит Негорад капризы и хвастовство ребенка, как теплеет при взгляде на подопечного его обычно холодноватая улыбка, Всеслав испытывал какое-то щемящее чувство. С ним-то в детстве никто так не возился. Да и не в детстве, если подумать, тоже. Его побратим, полочанин Мечислав, был единственным, кто отнесся с теплотой к диковатому подростку.

Всеслав остановился, развернулся и подошел к Негораду.

- Вы, новгородцы не боитесь оставаться в Муромле после поражения вашего князя? — спросил он, скрывая все свои симпатии и прочие тонкие чувства за ехидными интонациями.

Негорад скользнул взглядом по мечу на своем бедре.

- Не боимся. А что, должны?

Всеслав усмехнулся.

- Конечно, спутников колдуньи никто не заподозрит в пособничестве князю христианину. Но скажи, Негорад, вот почему лично ты остаешься с Ярославом? Ведь это не первая битва, которую он проигрывает. Болеславу он тоже проиграл.

- Лиственскую битву Ярослав бы не проиграл, не начни Мстислав сражение ночью. А воевода Ярославов подслеповат, — ответил упрямый новгородец.

- И все же Мстислав начал ночью и победил. И Болеслав в свое время начал неожиданно и тоже победил. Но через несколько месяцев мой князь Болеслав ушел из Киева. Мне действительно интересно. Я слышал, киевляне уже послали к Ярославу гонцов, прося, чтобы он оставался у них князем. Мстислава они все равно, мол, не примут. Почему вы все за Ярослава, если он проигрывает сражения?

Негорад со своей обычной холодноватой улыбкой пристально посмотрел на воина, ведущего в Муромле антиновгородскую деятельность. Польский посланник проявил невероятную активность, как говорили, убеждая муромцев в коварстве новгородского князя-христианина. Если бы не Всеслав, то отцы Муромля еще бы до следующего лета запрягали сани, а потом и телегу, медлили с отправкой послов к Мстиславу Черниговскому. Это если бы они вообще додумались до такого посольства.

- Тебе действительно интересно? А ты слышал, какие слова изрек Мстислав на утро после сечи? Не слышал? Черниговский князь поставил Черниговцев в центре своих полков. Они приняли на себя основной удар варягов. Они не отступили. Если бы они бежали, варяги бы победили. Они погибли, но не отступили, — холодноватая улыбка воина превратилась в неприятный оскал, зеленоватые глаза блеснули. — И Черниговский князь порадовался тому, что погибли черниговцы, а не его иноземная дружина. Ему не жаль простых людей, которыми он правит. И твоему Болеславу не жаль. Эти князья как хищники со своими дружинами. Налетают, грабят и пируют, проедая награбленное. А Ярослав не такой, — продолжал Негорад серьезно, уже без всякой улыбки. — Он радеет о простом народе. Он вникает в нашу жизнь и старается для нас. Как возник такой правитель среди прочих князей, я не знаю, но это чудо. Может быть, потому, что он с детства больной, хромой и негордый, он так жалеет людей.

Всеслав не нашелся, что ответить. Из двери начали выбегать будущие сказители, Негорад направился в избу, забрать своего подопечного. Всеслав с любопытством зашел в училище вслед за ним.

Дрозд стоял в шерстяных носках посреди сеней, держа в руках кожаные расшитые поршеньки, глядел в потолок и тихо завывал. Он думал, что поет.

- Обувайся, Дрозд, — тепло улыбнувшись, сказал Негорад. — Ты последний. Остальные уже убежали.

Мальчик принялся неторопливо наматывать завязки поршеньков вокруг ног.

- Мой Дроздик, пестрый, певчий, — раздался снаружи ясный звонкий голос Любавы, — шевели, шевели поршнями.

Она заменила слова в попевке: «мой Финист, ясный сокол, ты лети к своей милой». Мальчик подпрыгнул от неожиданности и хихикнул. Эту попевку он учил вчера весь вечер. Негорад улыбнулся и вышел наружу. Всеслав подавил в себе желание, тоже выскочить наружу, поприветствовать певунью, с которой он уже давно не разговаривал, и скрестил руки на груди. Дрозд зашнуровывал поршни в ускоренном темпе.

- Послушай, Дрозд, — Всеслав остановил мальчика, — у Любавы есть отец? Он жив?

- Рагнар у нее отец, — удивленный таким вопросом ответил мальчик.

Всеслав пару секунд молчал. У Рагнара не было ни жены, ни семьи. Панна Катарина, мечтавшая женить на себе варяга, который был еще очень даже ничего, все о нем выяснила.

- У Рагнара нет семьи, — тихо сказал он, наконец, не рассчитывая, что мальчик возразит. Очередная ложь колдуньи почему-то царапнула душу.

- Всеслав, говорят, у тебя есть названный брат? — Дрозд не стал молчать.

Всеслав молча кивнул, внимательно взглянув на мальчика.

- И ты его любишь как родного?

Всеслав снова кивнул. У него не было родного брата, но это было не важно.

- Вот и Любава любит своего названного отца Рагнара как родного. Ее отца убили датчане, — Дрозд проговорил это, спускаясь по ступенькам к выходу, открыл дверь и убежал.

Всеслав прислонился к стенке, ругая про себя Любаву всевозможными ругательствами. Зачем она темнила? Почему мальчик смог так просто все объяснить, а она сказала, что он все равно ничего не поймет? Недостаточно, мол, возвышенный. А что там она еще и про Сольмира говорила, что этого Всеслав тоже не поймет? Сольмир никак же не может быть ей, скажем, названным братом. Но что же она имела в виду? Лгала, хитрила? А если, все же, нет?

Любава, тем временем, угостила мальчика пирожками и молоком из кринки, принесенной ею в корзинке, и сообщила, что дядька Тишата ждет сына на рынке. Негорад тихо рассмеялся.

- Он уже и до рынка добрался? До знакомых купцов? Нашего Тишату только пусти на новый рынок. Все болезни забудет. Еще один твой успех, целительница.

Любава рассмеялась звонко и заразительно. Всеслав услышал ее смех, выходя во двор, вздрогнул от кольнувшей сердце странной душевной боли и неожиданно решил, что он больше не будет мучиться сомнениями насчет этой удивительной колдуньи с ясными невинными глазами и детским смехом. Он просто неожиданно заявится на ее свидание с Сольмиром. По крайней мере, после этого никаких сомнений не останется.

Любава возвращалась домой одна, крепко задумавшись как раз о вечернем занятии с Сольмиром. Сказитель необычайно быстро осваивал греческий язык, и они вот-вот должны были перейти к подлинным греческим текстам. То есть, к песнопениям из Богослужений. Больше ничего Любава наизусть не знала. И этого она боялась. Мало ли как сын главного Велесова волхва, опытный сказитель, оценит христианские песнопения.

- Любавушка, постой, — мягкий женский голос прервал ее размышления. Это была Ростила. Она взяла Любаву под руку и потерлась головой о ее плечо. Картина называлась: Ростила, очень довольная жизнью.

- Пойдем ко мне в баньку, посидим, поговорим.

Ответственная девица Любава согласилась. Ростила, оказывается, накрыла стол в предбаннике, выложила поверх нарядной скатерочки местные сладости, невиданные булгарские вкусности и квас различных сортов.

Они сели. Любава не спеша раскусила мягкую пастилку, выбирая, каким бы квасом ее запить, смородинным или вишневым.

- Скажи, а у Харальда есть жена? — не глядя на, Любаву поинтересовалась хозяйка.

- Нет, — ответила Любава, наливая себе смородинный квас.

- А почему? — прерывисто вздохнув, спросила Ростила. Любава чуть не поперхнулась и посмотрела на покрасневшую «невесту» Харальда. Можно было не опасаться, что она выдаст варяга.

- Он ведь наемник. Не хотел, наверное, себя связывать. Но мы, я помню, собирались подобрать тебе будущего мужа муромца.

- Мне все кажется, я ему нравлюсь, — прошептала Ростила.

- Конечно, нравишься, — подтвердила Любава деловым тоном. — Или я не я, а подземный горносталь.

- Любавушка, милая, ты пей спокойно, вот тебе еще кусочек пастилы розовенькой… Ты не могла бы выведать у него потихонечку, насколько я ему мила, а? Пока он рядом, я и думать не могу о другом муже, совсем он мне голову вскружил.

Легко сказать, потихонечку выспросить. Что-то «потихонечку выспросить» у Харальда было невозможно, потому что он слишком быстро все понимал. Кстати, сама Ростила не рискнула этого проделать. Оставались только прямые способы.

- Ты только не сердись, Харальд, — начала Любава, как ей показалось, издалека, когда они все собрались в дружинном доме. Дядька Тишата отдыхал после обеда, а Дрозд терзал гудок снаружи. Харальд оторвал глаза от упряжи, которую чинил, и посмотрел Любаве в глаза, разрешая говорить на скользкую тему.

- Ты понимаешь, что я как женщина жалею Ростилу?

Харальд чуть усмехнулся.

- А я жалею ее как мужчина.

- Что ты хочешь сказать? Ответь, пожалуйста, Харальд, — Любава начала краснеть.

- Я ей сделаю подарок, — не спеша ответил варяг. — После того, как мы расстанемся, она, клянусь Мьёлльниром, будет точно знать, что не все мужчины — бороны ходячие, или как она там в болоте ругалась. Исчезнет ее панический ужас.

- А если родится ребеночек?

- Я заплачу ее родителям, как положено, клянусь Мьёлльниром. Я не собираюсь отказываться ни от одного из своих детей. Тем более от такой матери.

И Харальд преспокойно занялся дальше починкой упряжи.

- А почему бы тебе, Харальд, — вмешался Творимир, — не жениться? Девка хорошая. И собою ладная, и работящая. А уж какая наблюдательная да сообразительная…

Творимиру его христианское мировоззрение мешало одобрить такого рода мужскую жалость и такие подарочки. Но и поучать своего старинного друга и Старшого он не собирался.

Харальд снова оторвал взгляд от своей работы.

- Я не сегодня-завтра уеду по Красной дороге на Бледном коне, или меня искалечат. Куда мне жениться?

Это он, наверное, вспомнил, как легендарная Гудрун рыдала да убивалась после смерти любимого Сигурда, раз уж Мьёлльнир, то есть молот Тора, помянул, да еще дважды. Они, кажется, из одних и тех же сказаний.

- Искалечат. Положат тебя на телегу без ноги, или даже без двух ног, — спокойно сказал Творимир, — привезут к дому. Выскочат твои детки, начнут кричать, что мой папаня геройский вернулся. Жена выскочит на их крики, заплачет от радости, что живой. И будешь жить-поживать, деток уму-разуму наставлять. Жена твоя, если это будет Ростила, не пропадет, если только не помрет сразу от счастья, что ты всегда рядом будешь. А вот если не будет у тебя дома, кому ты нужен без ноги или даже без обеих? Подумай, Харальд, уж я-то знаю, о чем говорю.

Харальд вроде скрипнул зубами, шепотом помянул зловещего легендарного волка Фенрира, а также его отдаленных потомков, но вслух ничего не сказал. О счастливой семейной жизни Творимира знал чуть ли не весь Новгород, на что тот сейчас и намекал.

- Так твоя, Творимирыч, Марьяна разве откажется принять в дом твоего искалеченного друга? — со своей обычной улыбкой спросил Негорад. Его самого, тяжко раненного, выходила в свое время жена Тишаты Оллисава. И с тех пор Негорад был преданным другом этой семьи. — Да и ты вроде теперь христианин, в отличие от нас, грешных. Неужто бросишь на произвол судьбы друга, без двух ног-то?

- Марьяна не откажется, — с легким ехидством ответил Творимир, — но детки, которые выбегут навстречу, будут моими, а не твоими, Харальд, уж не обессудь.

Любава задумалась, как все это теперь преподнести Ростиле. Потом ее мысли полетели дальше по обычному в последнее время пути.

- Послушай, Харальд, — заговорила она снова после долгого молчания. — Ты ведь можешь теперь узнать от Ростилы дорогу к святилищу.

Варяг пристально на нее посмотрел.

- Нет, этого не могу. Это подло. Ты же у Сольмира не можешь выспросить? Не хочешь предавать его доверие?

- Но он же ничего о наших целях не знает. В отличие от Ростилы.

- В отличие от Ростилы, он мужчина. И сможет защититься, когда ему будут мстить. И потом, тебя здесь все за ведьму держат. Отвести ведьму в святилище Велеса — самое то, что нужно.

- Все равно его обмануть придется, чтобы он отвел.

- Я не настаиваю. Но Ростилу нужно будет не обмануть, а предать желающим отомстить. Не волнуйся, Любава, еще немного подождем, потом отловим кого-нибудь из местных, кого не жалко, приставим нож к горлу, и отведет, как миленький. Не думаю, что кто-нибудь, кроме самих волхвов, решит жизнь свою отдать за Велеса.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вечером Любава пошла в свою избу, ждать Сольмира. Тот, пока шел по муромским улицам, еще кое-как сдерживал свою радость, но подходя к Новгородскому двору, он уже улыбался. И в его улыбке сквозило такое явное ожидание грядущего блаженства, что наблюдавший за ним Всеслав едва не взвыл от бешенства. Хотел было бросить всю затею, все было ясно, чего уж там, но, вспомнив, как совсем недавно страдал от непонятных сомнений, решил все же, стиснув зубы, довести свое идиотское дело до конца. Кто ее, эту противоречивую и непонятную, совсем непохожую на настоящих ведьм, Любаву, знает. Он быстро перемахнул через забор, пока Сольмир стучался в калитку, заскочил в полуотворенную дверь Любавина домика и притаился за клетью в холодной части избы. Сольмир вошел в теплую часть.

- Дверь входную не запер? — раздался изнутри голос Любавы. — Запри, чтобы нам не помешали, сколько раз говорила.

Сольмир спустился вниз и запер дверь. Всеслав чего-то подобного и ожидал, поэтому и пробрался заранее вовнутрь. Он ждал, стараясь ни о чем не думать, потом ждал, уже не решаясь войти. Наконец напомнил себе, что это пакостное, сомнительное дело все равно придется довести до конца. Он просто заглянет на мгновение, убедится, что «ничего возвышенного» в избе не происходит, и тут же уйдет.

Он бесшумно открыл дверь в теплую избу, переступая через порог.

- Нет, неправильно, — говорила в этот момент Любава с важным видом. — Это как раз и есть аорист. Ты опять не заметил.

Сольмир, почувствовав движение сзади, резко вскочил из-за стола. Стоявшая Любава мгновенно обернулась. На столе в свете нескольких масляных светильников были видны дощечки, залитые воском. Пустые бесцветные, и исчерченные разноцветными буквами. Разноцветными буквы были потому, что увлекшаяся обучением Любава сначала красила дощечку, а затем покрывала ее воском. Поэтому, когда воск процарапывали писалом, яркая подложка становилась видна, и буквы выглядели разноцветными.

Всеслав несколько долгих секунд молча созерцал открывшуюся ему картину, а затем расхохотался, закрыв лицо руками, и опустился на ближайшую скамью.

- Аорист он не заметил, надо же! — повторил он Любавины слова в промежутках между этим приступом смеха и последующим.

Уж больно неожиданной была открывшаяся ему картина, и слишком сильным — облегчение.

Сольмир с Любавой переглянулись.

- Что будем делать? — тихо спросил Сольмир.

Девица пожала плечами. Она не знала, что делать.

- Всеслав, ничего особенного, ты кваса не хочешь? Раз уж зашел? А зачем ты, кстати, зашел? И как?

- Ты меня заинтриговала. Интересно стало, что же тут такое возвышенное творится, — ответил Всеслав, улыбаясь своей вспыхивающей изнутри улыбкой, от которой он весь освещался, — вот и зашел. А квас давай.

Любава невольно улыбнулась в ответ. Хотя все было не смешно. Нечаянно разговорившись в прошлый раз с Всеславом, она выдала ему Сольмира и почти сорвала сложный Гостомыслов план.

- Ты нас выдашь? — напрямик спросил Сольмир.

Всеслав сразу посерьезнел, только теперь все уяснив до конца. Действительно, за любовное свидание этой парочке ничего не будет. А вот за изучение греческого языка в колдовском городе Муромле убьют без долгих разговоров.

- Нет, не выдам, клянусь огненным мечом Сварога, — твердо сказал разоблачитель. — Квасу-то давай, хозяюшка.

Ему теперь не хотелось уходить.

- А мне нельзя тоже греческому поучиться? — спросил он, глядя в кружку с пенистым квасом.

- Нет! — в один голос сказали Сольмир с Любавой.

- Потом как-нибудь, а, Всеслав? — жалобно добавила Любава. — представляешь, что обо мне подумают?

- А тебя это что, беспокоит?

- Меня беспокоит, что на самом деле тебе совершенно не интересен греческий, — прямо ответила Любава, умоляюще глядя воину в глаза.

Сольмир положил ему руку на плечо. Чтобы не забывался, значит. Дескать, осади коня, добрый молодец.

- Как бы там ни было, — со значением сказал сказитель, — Любава — моя подруга.

- Да понял я, понял, — снова развеселился Всеслав. — Не беспокойтесь, из-за меня лишних сложностей не будет. — Он залпом выпил квас, встал и направился к выходу. Вежливо, в пояс поклонился Любаве на пороге и вышел за дверь.

С утра выяснилось, что славному городу Муромлю неожиданно предстоит совершить погребение ночью скончавшегося гончара. Дрозд, воспылав диким и необузданным желанием посетить сие погребение, утащился вместе с плакальщицами. Негорад, молча вздохнув, без единого возражения пошел следом за мальчиком. Умерших в Муромле сжигали. И исключительной особенностью предстоящего погребения было то, что старшая жена гончара решила последовать за своим мужем. То есть, Дрозд утащился, чтобы наблюдать сначала повешение старшей жены, а потом сжигание двух мертвецов. В Новгороде нехристиане тоже сжигали умерших, ничего особенного в этом не было, но выбирая место для своего двора, новгородцы учли место расположения курганов за Муромлем. Новгородский двор был построен там, где ветер не приносил запахов сжигаемых тел с места погребения.

Вернулся мальчик под вечер, довольный.

- Женщина была больная, — радостно сообщил он, — у нее болел живот. Работать она больше не могла.

Работала плохо, наверняка, терпела упреки от молодых жен своего мужа, дети ее не защищали. Жизнь стала не мила, надеялась, что после смерти станет легче.

- Худющая она была, легкая, ветер сильно труп пошвыривал на виселице, — с удовольствием делился впечатлениями мальчик.

Тут уже передернуло не только Любаву с Творимиром, но даже и Харальда. Негорад пожал плечами и выразительно уставился в потолок избы.

- А что? — спросил Дрозд, чувствуя, что что-то не так. — Она улыбалась, когда шла вешаться.

- А то, — мрачно ответил Творимир, — что смерть — всегда дело серьезное, а не игры для любопытствующей мелюзги.

- Конечно, — подтвердил Дрозд с упоением. — Они завтра будут недогоревшие косточки перемывать, уложат их в горшочки, устроят сверху курган и потом справят тризну. Все серьезно. Столько оберегов всяких принесли, чтобы их покойники потом не беспокоили. Такие ночью заявятся. У-у-у!

- Нормальный мальчик, — тихо сказал Негорад в ответ на возмущенный взгляд Любавы.

- Вот только я бы хотел, чтобы моя мама меня навещала. Сказали, что для этого нужно было с собой какую-нибудь ее косточку взять, — добавил нормальный мальчик, погрустнев.

- А чтобы я повесился после смерти твоей матери, ты хотел? — мрачно спросил Тишата. У меня тоже живот болит.

- А? Что? — испугался Дрозд.

- Что? Не пойдешь ты туда на тризну, понял? — сказал купец. — Никакого перемывания косточек.

* * *

Вместе с последним торговым караваном, уходящим в Булгарию, пришло известие о новом горе. А они еще и к гибели знакомых новгородцев под Лиственом не смогли привыкнуть. Сообщали, что Любавина бабушка Людмила была жестоко убита волхвами. Кем-то из тех, кто прятался в той призрачной деревне, возле которой Любава познакомилась со Всеславом. Бабу Милу поймали в лесу, когда она собирала орехи, и забили насмерть. Тело маленькой старушки нашли только через несколько дней. Ни звери, ни птицы ее не тронули. Сгорбленная, изломанная, она лежала на боку, убитая змея, знак ритуального убийства, была пришпилена к ее груди стрелой.

Любава плакала навзрыд весь день. Это был первый по-настоящему близкий ей человек, которого она потеряла в своей недолгой жизни. Под вечер Творимир посоветовал ей лечь спать пораньше, чтобы с рассветом отслужить обедницу. В клети их дружинного дома хранилось все, что нужно для христианского Богослужения. У Творимира было разрешение на подобные действия, выданное Новгородским епископом. Очень уж далеко от христианских центров они находились, а человеческая душа нуждалась в утешении.

Творимир четко вычитывал текст обедницы, Любава стояла на коленях и плакала. Потом успокоилась. И внезапно вспомнила, вспомнила так ярко, как если бы это произошло только вчера, один из своих разговоров с доброй старушкой.

- Я так жалею, Любушка, что читала эти наговоры, — тихо и горько говорила та, — хотелось бы смертью искупить этот грех. Да вот я и так скоро помру. Только и надеюсь, что Господь милостив.

- Милостив, баба Мила, конечно, милостив, — легкомысленно ответила ей тогда ученица, — читай дальше, я записываю.

В холодной клети, залитой лучами света, Любава поднялась с колен. Теперь она была способна спокойно молиться об упокоении души рабы Божией Людмилы. Затем она приобщилась Запасных Даров, и точно светлое покрывало накрыло зияющую рану потери. Ей предстояло жить дальше.

Но теперь дружинница княгини горела желанием, поскорее разведать проход в это гнусное капище. У нее убили любимую наставницу. А сколько еще таких же беззащитных старушек было убито по наущению Велесовых волхвов за последний год по всему Залесью?! Пора, ох, пора было со всем этим заканчивать. Тем более, как раз подморозило, и решительная новгородка отправилась на болота, клюкву собирать. На те самые болота.

Два дня она спокойно собирала свою клюкву, ничего не происходило. Все произошло на третий день. Парень с девицей и двое сопровождающих направлялись прямо к таинственной трясине, за которой начинался путь к капищу. Любава затаилась среди моховых кочек за невысокими елочками вместе со своей корзиной. Но муромцы оказались наблюдательнее, чем она от них ожидала. Один из сопровождающих бесшумно прошел лесом так, чтобы подойти к Любаве со спины. Он зашел против солнца, девушка отлично видела его тень. И тень огромной дубины в его руке. Ей бы бежать, но любопытство не хуже, чем стальные цепи приковало ее к месту. В конце концов, на тренировках ей постоянно приходилось уклоняться от палицы, запускаемой в голову. И она решила рискнуть.

Здоровущий мужик размахнулся и опустил дубину прямо на голову своей жертвы. Любава за долю секунды до соприкосновения с дубиной резко наклонилась вниз и чуть в сторону так, что дубина соскользнула с ее головы. Основной удар пришелся на камень, рядом с которым свалилась на бок несчастная девица. Сучок оцарапал ей кожу, и кровь заливала лицо. В голове звенело, но сознания она не потеряла. Наблюдала сквозь закрывшие лицо волосы за ударившим ее человеком. Второго удара не будет! Она незаметно подобрала ноги и положила руку на кинжал на поясе.

- Ты кого угробил, Житобуд, — раздался пронзительный женский визг. — Это же Любава, ведьма-болотница. Она Ростилу на болота водила, когда богинку из нее выгоняла. Ой, что-то будет! Ты чего, второй раз замахиваешься? Перестань! Второй раз ведьму не бьют, оживет. Бежим. Ой, бежим, бежим отсюдова!

- Успокойся, что она нам сделает, мертвая-то?

- Оуой! Мертвые-то они самые опасные!

- По дороге к святилищу она нам не опасная. Куда там простой ведьме против самого Велеса. На обратной дороге решим, что с ней делать.

Любава чуть расслабилась. Четверо муромцев вернулись к загадочной трясине, возле которой они бросили какой-то огромный тюк. Борясь с тошнотой, разведчица внимательно наблюдала за ними. Один из сопровождавших новобрачную пару подошел к дереву-великану, состоявшему из двух сросшихся стволами осин, и засунул руку в дупло.

- Точно! Там обычный ворот, — потрясенно подумала Любава.

Трое оставшихся возле трясины муромцев развернули тюк. В завертке оказались дощечки, скрепленные между собой веревками. И это изделие было уложено поверх какой-то опоры, возникшей в непроходимой до этого трясине. После того, как все четверо миновали топь, раздалось хлюпание воды.

- Дальше, после трясины, там обычная стежка, утопленная в воде, — поняла разведчица и таки потеряла сознание.

Но пролежала она в беспамятстве недолго. Пришла в себя, ее тошнило, несколько раз вырвало. А ведь надо было срочно выбираться обратно. Любава попробовала встать, но поняла, что сейчас снова упадет в обморок. Тогда она просто поползла в нужном направлении. Хорошо, что ее стреноженная Гулена паслась неподалеку. Интересно, что подумают муромцы, глядя на следы, которые оставила «ведьма»? В кого она, по их мнению, превратилась? Еле-еле, далеко не с первой попытки Любава забралась в седло. И верная Гулена сама довезла свою полумертвую хозяйку домой. Дома девица заползла в свой домик, свалилась на лавку и затихла. Больше ни на что она была не способна. Голова не болела, когда Любава лежала, не кружилась, но никакими словами нельзя описать, насколько девушке было плохо.

Потом хлопнула входная дверь, в избу вбежал Сольмир.

- Любава, ты живая? — прошептал он, опускаясь на колени перед скамьей с лежащей девицей.

Любава открыла глаза.

— Наши все говорят, что тебя кузнец Житобуд убил на болоте. Я чуть с ума не сошел.

- Это был кузнец? Тогда понятно.

- Тебе нужно помочь.

- Ох, нет. Знаю я ваше лечение. Гусиные перья в рану… и лапки чьи-то сушеные…

- Любава, представь, перед тобой раненый в голову человек, — приказным тоном заявил Сольмир, — что будешь делать?

- Промою рану и наложу повязку с мазью, — быстро ответила лекарка, даже не задумавшись.

- Где у тебя хранятся тряпицы и травы для промывания? — тем же жестким тоном спросил Сольмир.

Любава ответила.

- Понимаешь, — пробормотала она, когда ее ученик бережно промывал ей рану, — главное — не рана. Там только сучок скользнул по коже, ничего особенного. Главное, что мне очень плохо. Я встать не могу, еще и кобыла растрясла.

- Ты мстить будешь? — тихо спросил Сольмир.

Любава напряглась. Даже забыла, как ей плохо. Ведьма мстить обязана. На то она и ведьма. И даже не ведьма, любой человек должен отомстить обидчику в ее случае. Отказавшись мстить, она признается в том, что она христианка. Христиане как раз и отличались от всех остальных тем, что не вступали в добрачные связи и не мстили. Ни за что, никому и никогда.

Ага, но почему тогда он спросил?

- Скажи, чтобы все четверо носили при себе чеснок, пророщенный через конский череп, — прошептала Любава. — Именно чеснок. Базилик меня не остановит. Понял? Так всем и передай.

Сольмир ничего не ответил и только погладил ее волосы на неповрежденной части головы.

Дверь хлопнула еще раз. На пороге возник Всеслав. Он ничего спрашивать не стал, только молча прислонился к косяку.

- Всеслав, помоги, — не оборачиваясь сказал Сольмир. — Ее нужно приподнять, чтобы я голову замотал. Сама Любава приподняться не может.

- Не может? — почти как эхо повторил Всеслав.

- Тебя бы дубиной по башке треснули, ты бы тоже не смог, — тихо сказала Любава.

Всеслав подошел и чуть приподнял ей голову и плечи над лавкой. Так и держал, пока Сольмир заматывал голову новгородке. Потом ей завязали косынку и опустили на скамью.

- Тебе бы заснуть, — сев рядом с ней на пол нерешительно сказал Сольмир.

- Я не могу. Хочется кричать, плакать, еле сдерживаюсь. И очень, очень плохо. Хотя почти ничего не болит.

- Точно нужно заснуть. Любава, у меня дома есть сонное зелье. Очень хорошее. Выпьешь, если я принесу?

Любава дернулась.

- Ни за что. Завари мне лучше шишки хмеля.

- Любушка, да это другое зелье. Простой сонный напиток. Согласись. Я же несколько лет с охраной караванов ходил. Многое видел. Поверь мне, тебе поможет.

- Сольмир, — вмешался Всеслав, — возьми моего коня, он у ворот, и скачи скорее к себе за зельем. Не видишь, что она сама не своя?

Сольмир легко поднялся с пола и быстро вышел.

- Интересно, а какое это было зелье у Сольмира, которое тебя так напугало? — задумчиво произнес Всеслав, садясь рядом с ней на лавку.

Любава не ответила, а в избу вошел Харальд.

- Что произошло? Коротко.

- Я собирала клюкву на болоте. Пришло четверо. Один из них подобрался сзади и ударил меня по голове.

- Любава, если бы кузнец Житобуд ударил тебя сзади по голове, ты бы в живых не осталась, — резко сказал Харальд.

Всеслав рядом с ней замер.

- Я заметила его, когда он подходил. Он подошел против солнца. Я видела его тень, видела, как он поднимает дубинку. И уклонилась в последний момент.

- Ты видела и не убежала?! — выкрикнул рядом с ней Всеслав.

Любава застонала от резкого звука. Потом пристально вгляделась в серые глаза молчащего Харальда. Из ее глаз наконец потекли слезы.

Сольмир ускакал за сонным напитком, — тихо сказал Всеслав.

Но Любава не хотела засыпать. Ей надо было нормально отчитаться своему Старшому.

- Всеслав, выйди, — решилась она. — Мне нужно сказать Харальду последние слова. На случай, если я не проснусь.

- Что, такие напиточки у Сольмира? — с легким ехидством произнес Всеслав, скрывая свое потрясение.

- Харальд, — тихо произнесла Любава, когда он вышел, — там, у болота есть дерево, две сросшиеся осины. В дупле какой-то ворот, что ли. Они его поворачивают. Наверное, в трясине натягиваются канаты. Потом поверх опоры кладутся плетеные мостки. А после трясины обычная стежка. Можно идти прямо по воде.

- Вот ведь умельцы, — удивился Харальд.

Всеслав стоял в сенях, когда вернулся Сольмир.

- Ты чего здесь? — спросил сказитель.

- Любава последнюю волю Харальду сообщает. Боится, что не проснется после твоего зелья. Она его что, пробовала?

- Не его, — ответил Сольмир, не подумав. — К тому же она тогда пить отказалась. Ничего плохого я ей не дам. Вот трусиха-то.

Когда они вошли в избу, Любава испуганно глядела в глаза Харальду, думая вовсе не о зелье, а о том, что он как раз не христианин. И как бы он не решился начать мстить.

- Разве я когда-нибудь действовал необдуманно? — ответил на ее невысказанную тревогу варяг. — Успокойся и засыпай. Я привез с собой Ростилу. Тебе нужна женская помощь.

После чего Любава мысленно перекрестила кувшинчик, протянутый ей Сольмиром, и выпила сонное зелье. Уже засыпая, она увидела рядом с собой испуганную Ростилу.

И проснувшись она увидела ее же. Пушистые волосы невесты Харальда были заплетены в косу, перекинутую через плечо, раскосые глаза закрыты, яркий солнечный лучик, стелясь по светлому полу, высвечивал расшитые черевички.

- Ты выспалась, — сказала Ростила, почувствовав взгляд своей подопечной, открывая глаза. — Хорошо. Я тебе зуб мертвеца под подушку положила.

Любава чувствовала себя настолько хорошо, что спокойно отнеслась к мысли о мертвецком зубе, вместе с которым она проспала всю ночь. Она попробовала пошевелиться. Не тут-то было.

- Я тебе еще веник к голове привязала, — радостно добавила Ростила, — чтобы уж наверняка помогло.

- А водичкой с уголька бадняка брызгала? — слабым голосом произнесла Любава, стараясь избавиться от уборочно-лекарственного средства.

- А то! Вон горшочек на столе стоит.

Любава осторожно села, опираясь на крепкую руку Ростилы.

Да. Сильная слабость. Но сидеть вполне можно. Голова не кружится, и почти ничего не болит. Ну и зелье у Сольмира. Нужно поблагодарить, если он придет.

Молодой сказитель пришел довольно быстро. Увидел тепло закутанную Любаву, сидящую на солнышке рядом с домом, и радостно ей улыбнулся.

- Отличное у тебя зелье, — улыбнулась та ему в ответ. — Я уже почти выздоровела.

Сольмир сел рядом с ней на скамью и прислонился спиной к прогретой стене дома.

- Скажи, Любава… — начал он и замолчал.

Любава молча ждала продолжения, глядя на него своими ясными синими глазами.

- Ты случайно собирала клюкву на тех болотах, или нет?

Она вздрогнула. И лицо сказителя закаменело. Тогда Любава сказала правду.

- Нет, не случайно.

Они помолчали. Потом Сольмир взял ее за руку.

- Тебе любопытно было узнать дорогу в святилище? — спросил он, тщательно подбирая слова. — Но почему ты мне не сказала? Я же мог тебя проводить, показать дорогу в Велесову берлогу.

Любава откинулась назад, прислонилась к стене дома и закрыла глаза. Он сам подставляется. Она хитростью выведает у него, где находится главная святыня его земли, а затем князь Ярослав отдаст приказ об уничтожении капища.

Ей не жаль капища, естественно, но даже тошнит от предстоящего обмана.

- Я завяжу тебе глаза, — услышала она успокаивающий голос Сольмира. — Не беспокойся. Я понимаю.

- Понимаешь что? — безнадежным голосом спросила разведчица.

- Понимаю, что ты новгородка, — после небольшой паузы ответил сказитель. — И вам нельзя знать дорогу. Но само святилище ты увидишь.

Вот в этом и был обман. Любаву невозможно было запутать ни в лесу, ни в болотах. Откуда у нее был этот дар безошибочного нахождения дороги, никто не знал. Но за время обучения в дружине ее наставники постарались такие удивительные способности развить. Завязывай ей глаза, крути ее сколько хочешь раз, но один раз пройдя каким-либо путем, Любава всегда могла его повторить.

- Так пойдешь со мной, смотреть святилище?

- Да, — ответила разведчица, и слезы невольно покатились у нее из глаз.

Сольмир сжал ей руку. Она открыла глаза. Сказитель смотрел на нее, чего-то ожидая.

- Не объяснишь, что случилось? — спросил он мягко. — Ты хочешь увидеть и дорогу в святилище? Если очень хочешь, я могу показать.

- Не надо, — ответила Любава. Если Сольмир не завяжет ей глаза, то тогда никакого обмана не будет, но молодой муромец разделит с ней ответственность за все, что произойдет потом. Нет. Она вполне способна взять ответственность на себя. Он ничего не будет знать.

Их разговор был прерван возвращением дядьки Тишаты вместе с Харальдом.

- Ну, дорогая моя лекарка, уладил я все дело с кузнецом Житобудом.

Он и вправду так уладил, что муромцы оцепенели от изумления.

Для начала Тишата вместе с Харальдом отправились в дом Сольмира, потому что именно старший брат сказителя вместе со своей невестой шли тогда к Велесу в сопровождении Житобуда и еще одного Сольмирова родственника.

- Приветствую тебя, Домажир, — важно и неторопливо сообщил новгородский купец Тишата муромскому старосте. — Твои люди искалечили мою лекарку Любаву. Я прощаю твоих родственников за помощь Любаве твоего сына Сольмира, но кузнеца Житобуда ты мне покажи.

- Пойдем, Тишата, — откликнулся Всеслав, нечаянно оказавшийся рядом и решивший, что этого зрелища он пропустить никак не может. — Я покажу вам с Харальдом, где он живет.

Так же неторопливо и степенно Тишата, сопровождаемый бесстрастным Харальдом, добрался до дома кузнеца. Того уже, видать, предупредили. Кузнец ожидал новгородцев во дворе. Всеслав с удовлетворением оглядел развесистые пучки чеснока над воротами, над дверью и над окнами. Любавиной мести здесь боялись.

- Ты ли кузнец Житобуд? — с приличной случаю мрачностью спросил новгородец здоровенного черноволосого и чернобородого мужчину.

- Я, — ответил тот и оперся рукой о стояк распахнутых ворот. Чтобы лучше держаться на ногах, наверное.

- Ты покалечил мою лекарку, причинил этим ущерб и мне, — важно сообщил купец Тишата и замолчал, давая возможность обвиненному отрицать свою вину. Кузнец ничего не стал отрицать. Он ждал.

- По Ярославовой Правде ты должен заплатить за причиненный ущерб виру.

Новгородец назвал требуемую сумму в серебре. Его занудное разъяснение, сколько это будет в шкурках соболей или куниц уже никто не слушал. И кузнец и не менее удивленный таким решением Всеслав во все глаза воззрились на уверенного в своем праве купца Тишату.

- И это все? — севшим голосом произнес Житобуд, бросая быстрый взгляд на вывешенный над воротами чесночный оберег от Любавиной страшной мести.

- Нам чужого не надо. Впрок не пойдет, — с достоинством заявил новгородец. — У нас есть свой закон — Ярославова Правда. Ты нанес ущерб — плати виру. А коли не признаешь нашего закона, — добавил он, потому что кузнец все еще потрясенно молчал, — то будешь иметь дело вот с Харальдом. Ты, конечно, сильный малый, но видел я как-то, как он рубал печенегов на Днепровских порогах. Ух, как рубал.

И Тишата закатил глаза, вспоминая.

- Я выплачу виру, — быстро сказал кузнец, приходя в себя.

Всеслав даже пожалел на мгновение, что он не новгородец. Что это не он пришел вместе с Тишатой требовать виру за Любаву по Ярославовой Правде. Таким правильным вдруг представилось ему найденное решение, таким мирным, бескровным…

- Э-э-э, — смущенно начал Житобуд, — вы не зайдете ко мне в избу, кваску выпить. Я пока подберу, чем заплатить.

- Да отчего же не зайти? — степенно сказал Тишата. — Коли ты заплатишь по нашей Правде, то более нет между нами обиды.

- И можешь снимать свой чеснок, храбрец, — ехидно добавил Всеслав.

- Знатный же у Житобуда оказался квасок, — закончил дядька Тишата, ласково глядя на свою улыбающуюся лекарку. — Развеселил я тебя, несчастное мое дитятко? Что будешь с деньгами-то делать? Надобно тебе чего?

- Ничего мне не надобно. Мне ведь Рагнар дарит все самое лучшее. Спрячь пока. Потом придумаю.

Любава вздохнула, подумав о своем отце Феофане. Вот бы с кем сейчас поговорить. Но тот был далеко, в чужих землях.

Сольмир жизнерадостно рассмеялся.

- Хорошо, что ты жива-здорова, Любава. То-то вчера была потеха, когда я передал твои слова о чесноке, пророщенном через конский череп. Весь Муромль бегал, как муравьи в ошпаренном муравейнике. Искали друг у друга чеснок этот. Сколько с тобой веселья.

- Я не смогу сегодня с тобой заниматься — смущенно произнесла Любава.

Сольмир встал.

- Я вижу, что ты нездорова. Я пришел не для этого. Завтра приду просто тебя навестить.

И он ушел. И дядька Тишата ушел.

- Теперь давай поговорим о вчерашнем дне, — сказал до этого молчавший Харальд. — Я понимаю, что ты раздобыла важные сведения, но это был неоправданный риск.

Любава подняла глаза на своего Старшого.

- Я тоже считаю, что надо было бежать, — твердо сказал тот. — Ты рисковала жизнью.

- Теперь и я так считаю, — вымученно улыбнулась дружинница. — Понимаешь, Харальд, я до сих пор получала только тренировочные, учебные удары. Я даже и не думала, что по-настоящему так тяжело и болезненно.

Харальд криво усмехнулся.

- В таком случае, поздравляю тебя с боевым крещением.

После его ухода на скамейку к Любаве подсел Творимир, искоса посмотрел на ее заплаканные глаза и дорожки слез на щеках, опустил взгляд на свои узловатые пальцы, спокойно лежащие на коленях.

- Я слышал твой разговор с Сольмиром, — тихо сказал он. — Ты не сказала Харальду о предложении сказителя.

- Не сказала. Я еще не решила окончательно.

- Послушай, девонька, я понимаю, что для христианина никакая цель не может оправдать недостойные средства. Но вот правильно ли ты оцениваешь Сольмира? Он не верит, что ты ведьма. И было бы странно, если бы общаясь с тобой так тесно, он в это верил. Ты искренняя девица, а он наблюдателен. Зачем новгородке выдавать себя за ведьму в Муромле? Как бы ни получилось, что ответ очевиден не только Ростиле.

Любава резко вскинула голову и встретилась с сочувственным взглядом Творимира.

- Харальд считает, что тебя нужно держать подальше от муромцев. Следующим, кто все сообразит, может оказаться Всеслав. А вот будет ли он с такой же деликатностью, что и Сольмир, молчать? Не знаю. С него станется, что-нибудь с тебя потребовать, девонька милая, в обмен на молчание.

Любава начала краснеть.

- Пока что он не требовал. Хотя и разоблачил нас с Сольмиром.

- Сольмир был готов сообщить тебе о своих догадках насчет тебя. Но не стал, тебя пожалел. Ты выглядишь очень расстроенной. Однако не так уж он и дорожит своими «отеческими обычаями», как тебе кажется. Так что не стоит так из-за этого страдать.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Во время очередного занятия со сказителем, Любава таки решилась и дала для перевода песнопение с вечерни, начинающееся со слов «Свете Тихий святыя славы Отца Небесного.»

Сольмир быстро перевел песнопение и замер, глядя на текст.

- Любава, какая же это красота, — взволнованно произнес он. — Именно так возвышенно и проникновенно нужно славить Бога, а вовсе не так примитивно, как это делаем мы.

Его учительница сидела на скамье, подперев голову рукой, и молчала. А что она могла сказать, не выдав себя?

- Я однажды был в Киеве, — продолжал сказитель, — и видел их главный храм. Вот где величие, вот где настоящая красота. Я не знал, где я стою, на небе или на земле. А мы тут…

- Не огорчайся. Ты очень красиво играешь и поешь, за душу берет, — откликнулась Любава на нотки горечи в его голосе. — Ничего особенного, я могу и ошибаться, но вдруг именно тебе суждено сочинить для муромцев новые песни? Здесь принято петь странные песни. О том, как летающий огненный змей, огненный дух вообще-то, берет себе в жены человеческую девицу. Насколько же люди должны были стать плотью в ущерб собственному духу, чтобы в своих мечтаниях даже огненный дух заставить вступить в плотскую связь с девицей. И вообще, сочинил бы ты, что ли, былину о том, как этого летающего змея какой-нибудь человек-герой побеждает. Как какой-нибудь князь, убивает змея-оборотня, спасая, например, жену своего брата. Чем-нибудь после смертного боя заболевает, ну и потом дальше целая история… Все естественнее для людей выглядит, чем то, что у вас поют…

- Вышел тюрь-юрь на Калинов мост, — раздался снаружи звонкий голос Дрозда. Он учил очередную попевку. — Вынул тюрь две головы, оловянный нос, конопляный хвост.

- Вот-вот, — поморщился Сольмир, — вот это как раз наше, родное.

Дрозд за окном на выкрикивании попевки не остановился, а попытался подыграть себе на гудке. Сказитель подскочил на лавке и опрометью выскочил во двор.

- Дрозд, прекрати, — разъяренно заявил он мальчику. Тот перестал издавать такие звуки, как будто бы несколько дверей скрипят одновременно, но на разные лады. — Дай сюда гудок.

Через несколько секунд над Новгородским двором полилась пленительная мелодия.

- Ну и ничего особенного, — пробормотал мальчик, — у меня уже почти также получалось.

- А я думал, что это только Любава все время говорит, что ничего особенного. А это у вас общее, новгородское? Но неужели же так плохо у Господина Великого Новгорода с музыкантами? Чего ты сюда приехал учиться? С такими способностями там не нашлось учителей?

Сольмир подрывал и второе их прикрытие, вот ведь, а…

Дрозд обиженно молчал и сопел.

- Я учился, — проговорил он, наконец.

- Я заметил. Неси гусли, что ли. Слышал, что в Новгороде неплохо на гуслях играют.

Любава слушала разговор, невольно улыбаясь, прочерчивая в покрытой воском дощечке середину из жития Евстафия Плакиды. Начало истории о том, как римский военачальник стал христианином, она опустила. И конец решила тоже опустить.

За окном Дрозд воспроизвел новгородский перебор струн на гуслях.

- Ну это еще куда ни шло, — признал Сольмир, — но гудок — это не твой инструмент. Даже и время не теряй.

Когда сказитель вошел в избу, Любава дописывала текст на последней восковой дощечке. Она подняла глаза. Муромец прислонился к двери и пристально на нее смотрел. Любава невольно опустила глаза.

- Через день пойдем в святилище, — решительно произнес Сольмир, — я завтра договорюсь.

Новгородка промолчала. А что сказать? Она здесь послух князя Ярослава. Это ее основное задание. Чуть скрипнула лавка. Ученик сел, молча пододвинул к себе дощечки с греческим текстом и наскоро просмотрел их.

- Ой, дядько лысый, — пробормотал он, рассеянно дергая себя за кудри, — ничего не понимаю. Что за странная история.

- Что же тут непонятного? — сразу всполошилась Любава. — Мы все слова проходили.

Сольмир бросил на нее все тот же пристальный, изучающий взгляд.

- Объясни. Дело не в словах, а в смысле.

- Чего ты не понимаешь?

- Ну слушай. Итак, внезапно обедневший воевода с женой и двумя сыновьями тайком покидает столицу, не попросив о помощи ни друзей, ни родственников. Ладно, бывает. Почему же он не продал жену и хотя бы одного из сыновей, когда окончательно обнищал?

Любава подняла изумленный взгляд на своего ученика. Тот, пристально глядя ей в глаза, продолжил.

- Тем более что его жена была красива, раз какой-то там вождь на нее польстился.

- Они друг друга любили, — тихо произнесла Любава.

- А это правдивое описание, или сказка?

- Это настоящая история, только я убрала начало и конец, — с безудержной честностью, но смущаясь под пристальным взглядом, ответила она.

- Я правильно понял, что военачальник сильно страдал, когда у него сначала лев унес одного сына, потом волк другого? Правильно? Почему он страдал? В его положении в одиночку было легче выжить.

- Ты что думаешь, я это все сама сочинила? — возмутилась Любава. — Что это все женские сюси-пуси? Это настоящее греческое сказание. И там сказано, что тот воин сначала рыдал, когда у него тот варвар отнял жену, а потом невыносимо страдал из-за потери сыновей. Ясно? — добавила она с вызовом. — Такие вот у них, греков, истории.

Сольмир молча пододвинул к себе следующую дощечку с продолжением и углубился в текст. Там было сказано, что началась война, и император принялся разыскивать по всей империи своего непобедимого полководца Плакиду.

- Это-то понятно? — саркастично поинтересовалась Любава, когда ее ученик прочитал по-гречески о разгроме врагов вовремя найденным полководцем. Сказитель молча повел плечами и монотонно дочитал окончание отрывка о том, как Плакида случайно встретил свою жену а также двух сыновей, которые выросли в одной деревне и подружились, не зная того, что они родные братья.

- Эта встреча произошла через много лет, я понял? Дети успели стать воинами, — осторожно, опасаясь Любавиной гневной вспышки, спросил Сольмир.

- Да, и что тебе опять непонятно?

- Насчет, найденышей, выращенных поселянами, достоверно. Они сблизились, будучи оба чужими в деревне, поэтому их и в армию отправили. Чужих было не так жалко, как собственных сыновей, — осторожно произнес Сольмир. Любава спокойно слушала, — Но почему он радовался встрече с женой? Она-то уже состарилась. Победитель вполне мог жениться еще раз на молодой и красивой.

- А он любил свою жену не за внешность, ясно?

Сольмир усмехнулся.

- Любава, какое начало было у этой неправдоподобной истории? Что это были за люди?

Он смотрел с легкой улыбкой, в которой яснее ясного читалось: мне ли ты не доверяешь, когда я уже так повязан?

- Они были христианами, — сдалась Любава. — Начало истории посвящено тому, как знатный римлянин встретился со Христом и стал Его учеником.

- А конец?

- В конце император узнал, что все они христиане и казнил всю семью за то, что они не поклонялись римским богам.

- Вот это понятно. Наши, кстати, тоже запросто прикончат тех, кто не будет поклоняться здешним богам.

- Значит, если кто кого прикончит, то это нормально, а если кто кого просто любит, да еще и не за внешность, то это сразу недостоверно, да?

- Ну успокойся, Любава. Не просто любит. Недостоверно, если муж предпочитает голодать, но не продает жену. И сыновей. Не смотри на меня так сурово. Разве ты не помнишь, что еще пару месяцев назад здесь все именно так и поступали. Знаешь, сколько вторых и третьих жен, а также детей было выменяно на мешки с зерном в Булгарии? И тут ты мне такие истории переводить даешь. Нарочно что ли?

- Нет, я не подумала, — успокоившись и чуть смутившись, ответила она.

- Удивительные у этих греков истории. У нас таких нет.

В том, что это именно так Любава смогла убедиться очень быстро после его ухода. Ростила решила рассказать ей сказку на ночь.

- Один парень встретил дедка в лесу. Дедок попросил у парня хлеба. Проголодался, мол, вусмерть. Парень посмотрел, видит, дедок и вправду тощий, ледащий дедок совсем. А у молодца в сумке лежала краюха хлеба. К матери на могилку нес. Ну и пожалел парень дедка ледащего, отдал ему хлебушек. А дедок ему и говорит. Иди, мол, молодец туда-то, там в лесу ель найдешь, молнией обугленную, станешь рядом, скажешь то-то, и выйдет из под ели клад. То, мол, благодарность дедка того. Ну парень и пошел. Нашел он ель, молнией обугленную, стал рядом и произнес слова заветные, дедком ледащим сказанные. И вылез вдруг из-под корней ели обугленной волк, черный-черный, повернулся два раза вокруг себя и превратился в сундучок деревянный, медью окованный. Открыл парень сундучок деревянный, медью окованный, а там злато-серебро, да каменья отборные. Пересыпал парень клад себе в мешок и пошел обратно. Глядь, а дорога завела его на кладбище. И тут, видит он, как из могилы его матери поднялось нечто, женскую фигуру напоминающее, и летит к нему. А хлеба в котомке уже нет. Только клад тот зачарованный. Бросился парень бежать, но не тут-то было. Догнало его нечто, женскую фигуру напоминающее, на плечи взгромоздилось, холодное-прехолодное. Тут парень и сомлел со страху. Упал там же, на кладбище. Там его мертвым на второй день и нашли. И никакого клада зачарованного и в помине при нем не было.

- Хорошенькая сказочка на ночь-то, — пробормотала Любава. — Как раз уже стемнело. Особенно мораль расчудесная.

- Что-что?

- Ну урок, что ли. Сказка — ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок. Урок тут, видимо, такой, что нечего делиться хлебом с незнакомыми голодными дедками, иначе найдут тебя мертвым на третий день.

- На второй.

В этот момент светильник затрещал и погас, Ростила принялась его разжигать. И тут дверь медленно открылась и в избу зашел…

Они обе громко заорали.

- Что происходит? — спросил Харальд.

- Мы думали, что это не ты, а нечто, — хихикнув, ответила Любава, — мужскую фигуру напоминающее. И испугались.

Ростила зажгла светильник. Харальд шагнул в неяркий круг света.

- Ты сейчас меня боишься, Ростила? — мягко спросил он.

Ростила стояла, опустив голову. Ее длинные волосы, переливались в неярком свете. Она казалась покрытой покрывалом из лунного света. Молчала. Харальд осторожно развернул ее лицом к себе.

- Ты прекраснее Фрейи, родная. Ты пойдешь сейчас со мной?

Ростила опустила голову еще ниже. Харальд притянул девицу к себе, легко поцеловал в голову и отпустил.

- Не хочешь, оставайся, — по-прежнему мягко сказал он, отступая на шаг.

- Я пойду, — еле слышно ответила Ростила. Откинула назад волосы, решительно сделала шаг вперед и обняла варяга за шею.

- Ничего не бойся, когда я рядом, — прошептал Харальд, подхватывая ее на руки и вынося из избы в сени.

- Наверное, в баньку пошли, — подумала Любава, после того, как хлопнула входная дверь. — Вряд ли по улицам гулять. Интересно, женится он на ней, или не женится? Не помню, чтобы он какую-то женщину раньше на руках носил.

На следующее утро Любава проснулась чуть свет, Ростилы не было. Дежа с тестом стояла нетронутая, прикрытая Творимировым тулупчиком. Почему-то у Ростилы именно Творимирова одёжа вызывала четкую уверенность, что тесто за ночь не убежит. Любава заглянула под тулупчик и вздохнула. Хорошо бы Харальд женился на Ростиле, хозяйкой та была изумительной. Тесто выглядело безупречно. Новгородка быстро растопила печь, поставила хлеб выпекаться, подхватила тулупчик и побежала в дружинную избу. Отдать тулупчик Творимиру и посмотреть, что происходит.

Там печь была уже растоплена, но выпекать хлеб мужики боялись. То, что Любаву не смутить никакими поверьями, они знали, а вот хрупкую душу Ростилы потревожить боялись. Они даже блюдечко с молоком, которое Ростила постоянно выставляла рядом с веником, для домового, не трогали, хотя спотыкались о него в полутьме и сдержанно ругались. Да блюдечко с молоком это еще ладно, гораздо хуже, например, была Ростилина уверенность, что ровно в полдень все должны прятаться в избу, чтобы Полуденница не навредила. Нежатовна сама на полчасика пряталась, и хорошо, что окошко закрывала, потому что не видела, если кто, неосторожный и не спрятавшийся, в это время по двору перемещался. Никому ее расстраивать не хотелось, но мало ли какая надобность возникнет…

А что тут можно сказать? В Новгороде было достаточно скептиков христиан, которые в лучшем случае, глядели с молчаливой усмешкой на суеверных соседей, а то могли и вслух обсмеять. Поэтому цветы отеческих верований последнее время плохо росли на новгородской земле. А вот в Муромле они росли и цвели пышным цветом. Нельзя, ни в коем случае нельзя существам мужеского пола прикасаться к деже. Нельзя — и все тут. Поэтому Творимир и Негорад, лучше многих женщин сумевшие бы выпечь хлеб, беспомощно стояли возле дежи и с непривычной для них тоской смотрели друг на друга.

- Доброе утро, — весело сказала Любава, — не будет из-за вас ни недорода, ни мора вселенского. Я сама вымешу тесто и поставлю хлеб в печь. Творимир, твой тулуп в сенях.

- Любка, ты поправилась? — улыбнулся Негорад. — Как я рад тебя видеть здоровой. Я тебе не говорил, но все внутренности переворачивались, когда ты на лавке такая квелая сидела.

- А не от голода, — понятливо уточнила Любава, подходя к деже, — внутренность-то твоя переворачивалась?

- И то верно, — вздохнул Негорад, поднимая смеющийся взор к потолку. — Ты вроде своя. Знаешь, какой я прожорливый. А перед другими неудобно. Особенно перед такими красивыми, — он оглянулся, не вошел ли случайно Харальд.

Но только когда хлебы выпеклись, в избу зашел их Старшой, сильно рассеянный. Любава поколебалась, начинать с ним разговор или не начинать, но решила начать. Ближе к вечеру могло стать еще хуже.

- Харальд, слышишь, я завтра с Сольмиром пойду в святилище. Слышишь?

- Слышу, — ответил варяг и не к месту улыбнулся.

- А где Ростила?

- Спит еще. И не надо ее будить.

Солнечные лучи освещали избу, превращая деревянную горницу в сказочные хоромы, потрескивала печь, хлеб выпекся чудесно. Харальд подошел к окну и тихо заговорил на своем родном языке.

- Ты сочинил вису, Харальд? — удивленно спросила Любава. — Переведи. Я поняла только про пепелище, зарастающее багряными цветами. Багряными цветами любви? Я правильно перевела?

Харальд отступил от окна, сквозь зубы помянул князя асов, то есть, Одина, также раздобытый Одином в пещере прекрасной женщины одрёрир, то есть напиток поэтов, и приставучая новгородка увидела, что варяг покраснел. Такое зрелище она созерцала в первый раз в своей жизни, и потому потеряла дар речи. Харальд тоже молчал. Потом со двора донеслось пение. Ростила вывешивала сушиться мокрые вещи. Она их вывешивала уже третий день. А на ночь снимала и складывала в сенях. Потому как не должно оставлять мокрое белье на ночь на веревках, иначе в Муромле кто-нибудь повесится. Новгородцы терпели. Хотя Любаве очень не хватало ее теплой шерстяной свитки, в которой она была на болотах, но пусть муромцы живут счастливо и припеваючи. Девушка вышла во двор. Ростила счастливо и припеваючи вешала мокрые вещи сушиться, а на ее правом запястье блестел широкий серебряный браслет, которого вчера не было. Любава обняла ее сзади за плечи.

- Все хорошо?

Ростила развернулась к ней, обняла и прошептала в самое ухо.

- Ох, хорошо. Так хорошо.

Она поцеловала браслет на собственном запястье и снова прижалась к Любаве.

- Когда с тобой твой милый, твой ладо, это совсем не так, как если кто чужой, — еле слышно произнесла Нежатовна и смутилась окончательно. Снова принялась поправлять влажные вещи на веревке.

- О чем и речь, — вздохнула Любава. — Потому-то наш князь и запрещает все эти Купальские ночи и Волчьи дни. Князь Ярослав знает, что делает. Да и жена у него сообразительная.

- Любка, нужна твоя помощь, — сзади окликнул девицу Негорад. Та подобрала вышитый голубыми цветами подол и стремительно побежала к нему навстречу. После болезни ей было так приятно бегать. Воин подхватил ее и поставил рядом с собой. Иначе бы она промахнулась с разгону.

- А, растеряла навыки без тренировок, — с обычной улыбкой сказал он. — Там Дроздик наш не пошел к своим певцам-сказителям. Думает, что спрятался, и плачет.

- Дроздик? А где он думает, что спрятался?

- На конюшне. Рядом с твоей Гуленой.

На конюшню Любава вошла одна. Мальчик действительно забился в самый угол.

- Дроздик, Дроздик, ты чего? — певуче вопросила Любава, загородив мальчику выход. — Может, вместе что сообразим? Еще Сольмира можно попросить, я, правда, не знаю, о чем. Он добрый, хотя и ругачий иногда.

Мальчик пробурчал сквозь слезы, что его не взяли петь на свадьбу. А он так готовился. Просто, он еще давно поссорился с братом невесты. Потому как этот брат с дружками заставляли Нежку отгрызть лапку у крота, чтобы извести бородавку.

- Представь, Любава, у крота, да еще живого, надо было лапку зубами отгрызть. Нежка не хотел, а они его заставляли. Я заступился. Сказал, что если им надо, пусть сами у крота лапки и отгрызают. А Нежка им не собака. Они, вишь, отстали, а сами зло затаили. Чего я полез? А не полез бы, мамка моя бы не одобрила.

И Дрозд, не удержавшись, всхлипнул. Любава обняла мальчика, тот зарыдал навзрыд.

- Пойдем, за мамку твою помолимся, прямо сейчас. Пойдем, пойдем, тебе полегче станет, не сомневайся.

Она вытащила мальчика из конюшни, и они пошли в клеть-часовню в дружинной избе. Дрозд был некрещеным ребенком, но часто молился за мать христианку в церкви.

- Упокой, Господи, рабу Божию Елисавету и помоги сыну ее, Георгию.

А что поделаешь? Жизнь есть жизнь. Нет больше на земле ласковой и твердой Оллисавы. И нелегко живется ее сыночку без материнской ласки.

К концу панихиды, вычитанной Любавой мирским чином, мальчик успокоился и решил, что без этой свадьбы он обойдется. Зато мама осталась им довольна, теперь он это твердо знает.

«Со святыми упокой, Христе Боже, душу рабы Твоей Елисаветы…»

* * *

В избу Любава вошла как раз вовремя, чтобы прервать тягостный разговор между Творимиром и Харальдом насчет женитьбы на Ростиле. Харальд, судя по всему, жениться не собирался, а христианин Творимир не мог спокойно смотреть на разворачивающиеся перед его глазами события. Да и Любаве было тревожно из-за того, что Ростила назвала Харальда своим милым ладой. Как-то она переживет разлуку? Но Творимир был здесь единственным, кто мог порицать поступки их Старшого. Слишком уж многое связывало этих двух воинов.

- Ты зачем, леший, в болоте сидишь? — мрачно вопросил Творимир, направляясь к выходу. — Привык!

С этой присказкой он и вышел. Харальд молчал.

- Харальд, ты помнишь, что мы с Сольмиром завтра идем к святилищу?

- Что?

- Мы. С Сольмиром. Завтра. Идем. В святилище.

- Ну и хорошо, — наконец, включился варяг. — Дрозд узнал, что к зимнему солнцевороту в Муромле соберутся Велесовы волхвы со всей Руси. Ты узнаешь, где будет проходить священнодействие. Передадим Ярославу, и наше дело будет закончено. Можно будет…

- Можно будет уезжать? — Любава подумала о Ростиле.

- Да. После солнцеворота мы здесь не останемся, — холодно и отчужденно сказал Харальд.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В святилище Любава с Сольмиром выехали с утра пораньше. День был пасмурный, но светлый. Далеко проглядывались березовые рощицы с опавшей золотистой листвой. Неколебимой темно-зеленой громадой высились ельники.

- Ты можешь рассказать мне вслух по-гречески что-нибудь? — неожиданно спросил Сольмир, придержав своего коня, чтобы оказаться поближе к Любаве. — Какую-нибудь историю, вроде той, последней? Нас никто не услышит. Я буду переводить.

Любава бросила быстрый взгляд на своего спутника. Его голубые глаза сияли от предвкушения. Обычно в полутьме избы это не было заметно.

- Или тебе трудно на скаку?

- Да ничего особенного. Слушай. История о Вавиле.

- Только, пожалуйста, рассказывай полностью. Не надо ничего выпускать. Ты не понимаешь, наверное, но из самих историй мне понятно, что герои — необычные люди. А почему они ведут себя необычно, ты не объясняешь. Из-за этого все построение повествования проигрывает.

Не стоило Любаве упускать из вида то, что ее талантливый ученик, чуть более чем за месяц ставший понимать чужой язык, был опытным сказителем. Так можно и греческие сказания опорочить своим безграмотным сокращением. Вот ведь…

- Тогда, история о священномученике Вавиле, слушай.

И она принялась пересказывать историю настолько близко к тексту, насколько помнила. Множество слов ей пришлось переводить самой, но только один раз. Память у сказителя была исключительной, что и неудивительно. Опытные певцы и сказители обычно с одного прослушивания запоминали новую былину или новое сказание практически дословно.

- Невероятно, — тихо сказал Сольмир, останавливая своего коня. — Какие люди. Эти его ученики пошли на смерть, чтобы не разлучаться со своим учителем. Их же никто не заставлял. Неужели и вправду человеческие отношения могут быть такими… настоящими?

Он спрыгнул с коня. Любава последовала его примеру. Они стреножили коней и прошли к прекрасно знакомому Любаве болоту. Россыпи ярко-малиновой клюквы украшали побуревшие моховины.

Сольмир остановился и пристально посмотрел прямо в глаза своей спутнице. Молча посмотрел. Любава отчаянно покраснела и виновато опустила глаза. Она как-то позабыла о цене за знание дороги к святилищу. Этой ценой станет обман хорошего человека, уже ставшего ей другом.

- Завязывай, — сдавленным голосом произнесла она. На глаза мягко легла плотная повязка. Сольмир сзади, придерживая ее за плечи, довел до начала трясины.

- Подожди и не шевелись. Там трясина.

Он ушел к сдвоенной осине, чтобы наладить переправу. Любава стояла, опустив голову. Ну а что делать? Это и называется «меньшее зло из всех возможных». Она даже здесь дружинница княгини Ингигерд и послух князя Ярослава.

Сольмир провел дружинницу по деревянному настилу и легко поднял на руки. Он не хотел, чтобы его подруга промокла в ледяной осенней воде сразу за трясиной. И от этой заботы у Любавы навернулись слезы на глаза. Повязка была многослойной, быстрое промокание ей не грозило. Сказитель поставил спутницу на ноги на пенек, вернулся на несколько шагов назад. Мостки нужно было убрать. Потом они шли по болоту, затем по лесу. Густому еловому лесу, пахнущему старой плесенью, прелыми листьями, диким зверьем.

- Достаточно, — произнес, наконец, Сольмир и остановил спутницу. Снял влажную от слез повязку с глаз, удивленно посмотрел на Любаву. И снова ничего не спросил.

- Сейчас я пойду вперед. Ты молча иди за мной. Я буду творить песни, открывающие путь. Не мешай. Поняла?

Любава кивнула, и они вышли из леса на открытое пространство.

Среди пожухлой травы в центре огромной безлесной прогалины возвышался высокий холм с четырьмя соснами наверху. Выложенная деревянными дощечками дорожка вела к высокой деревянной ограде, расписанной изображениями огромных рогатых туров, стоящих на задних лапах и имевших грозный вид, и изображениями помельче, изображениями коров, овец, коз, собранных в стада. Все верно. Бог Велес чтился русскими людьми как покровитель скота. И на внешней ограде святилища он был изображен с рогами, копытами и хвостом, охраняющим стада животных.

Дорожка подвела к воротам в ограде, Любава подошла совсем близко к Сольмиру, положившему руки на створки ворот.

- Заклинаю шипом змеиным,

Заклинаю криком звериным,

И звериным криком туриновым,

— нараспев произнес сказитель и открыл ворота.

Они молча миновали внешнюю ограду. Деревянная дорожка, поднимаясь по спирали, вела к внутренней ограде, тоже деревянной и очень высокой, но четырехугольной. У каждого угла стояли искусно вырезанные из дерева и покрашенные в черный цвет медведи, стояли на задних лапах со страшно оскаленными зубами. Продолжая шептать песни-заговоры, Сольмир открыл ворота во внутренней ограде, и тут Любаве внезапно стало плохо. Сказитель таки открыл путь, и его спутница теперь отчетливо ощущала себя находящейся под пристальным вниманием того, кому было посвящено святилище.

- Господи, помилуй!

Святилище было огромным, четырехугольным. Бревна стен крепились непосредственно на стволах четырех мощных сосен, кроны которых уходили высоко в свинцово-серое небо. Мощные корни деревьев, частично освобожденные от земли, походили на огромные птичьи лапы. Искусно вырезанная чешуя и когти были покрашены в черный цвет.

И уже поднимаясь вслед за Сольмиром в святилище, Любава сообразила, что лапы эти вовсе не птичьи.

Дракон! Существо из ее ночных кошмаров. Огромный черный крылатый дракон возлежал в капище внушительным полукругом. Его чешуя сверкала, выложенная серебром. Желтые сердоликовые глаза на страшной морде поблескивали в свете никогда не гаснущего огня, горевшего на жертвеннике. Если хранитель допускал, что этот огонь угасал, жреца убивали.

Сольмир отошел в сторону, давая Любаве возможность оглядеться. Затем он положил ей руку на плечо и произнес еле слышно.

- Посмотри на медвежьи шкуры на полу. Поняла, зачем они здесь постелены? Если тебя спросят муромцы об этом посещении, не говори, что «ничего особенного». Если бы мы с тобой занялись сейчас тем, для чего нас сюда пустил волхв — хранитель святилища, то это было бы нечто особенное. Поэтому молча опускай глаза. Можешь еще и покраснеть, но тоже молча.

После этого шепота Любава, которой и без того было дурновато, подумала, что сейчас потеряет сознание. Она много раз видела раньше как новоначальные христиане и посторонние люди теряют сознание в храме. Оказывается, что и в обратную сторону такая связь тоже действует. Не опытная и не язычница, она еле стояла в древнем капище.

- Господи помилуй!

Любава взяла себя в руки и храбро сделала несколько шагов вперед, навстречу желтоватому взгляду дракона. Это существо держало в подчинении себе всю Залесскую Русь. Воздействуя на темные инстинкты и низменные страсти, оно управляло людьми. Но скоро древнему капищу скотьего бога дракона Велеса придет конец. Князь Ярослав медлить не будет.

Посмотри же, дракон, на первого вестника твоего конца.

Сольмир, оставшийся у входа, внезапно увидел как бы черные крылья, пытавшиеся сомкнуться вокруг хрупкой девичьей фигурки. Он замер в ужасе, не в силах пошевелиться. Но крылья так и не сомкнулись.

Любава повернулась к своему проводнику лицом.

- Теперь мы может идти обратно?

- Да, пойдем, — потрясенно произнес сказитель.

Они молча проделали обратный путь. Сольмир снова завязал Любаве глаза, и на этот раз ей не было стыдно. Послух, так послух. На войне как на войне!

Стреноженные кони мирно паслись на поляне. Любава устало села на поваленное дерево, покрытое мхом, прислонилась к торчащей вверх ветке и закрыла глаза.

- Господи, помилуй!

Сил не было никаких. Она была измучена до предела и, главное, до сих пор чувствовала на себе взгляд черного дракона.

Сольмир встал перед ней на колено и взял за руки.

- Я видел, что как бы черные крылья пытались сомкнуться вокруг тебя в святилище.

- И как? — с трудом улыбнулась Любава. — Сомкнулись? Я не видела.

- Нет.

- Хорошо.

- Скажи, ты христианка?

Вот и все? Скрытность скрытностью, но отрекаться от Христа она не будет. Тем более что сказителю было открыто, что черные крылья так и не сомкнулись над ней в Велесовом капище. Ему было открыто, а ей — нет.

- Да.

Наступило молчание. Сольмир выпустил ее руки из своих, уселся рядом на покрытом пожухлым мхом стволе.

- Я всегда мечтал, что хоть где-то люди живут по-другому. Не так, как у нас. Они не предают друг друга ради собственной выгоды. И даже ради спасения собственной шкуры не предают. Что где-то существует настоящая дружба и настоящая любовь. И пусть мне самому не удастся жить среди таких людей, но даже, если я буду только знать, что где-то они существуют, мне станет легче.

Он снова замолчал, выдрал клочья мха и принялся крошить его пальцами.

- Скажи, Любава, среди христиан встречаются такие отношения, как в твоих историях, или это просто древние сказания?

- Это не просто древние сказания, это жития святых, — вздохнув, честно ответила его спутница. — Это то, к чему мы стремимся, но никак не можем достигнуть. К несчастью, святых среди нас единицы, да и те стараются укрыться от нескромных глаз.

Они еще молча посидели, приходя в себя. Наконец, Любава встала.

- Поехали?

Она подошла к своей кобыле, вытащила из седельной сумки несколько морковок и скормила их одну за другой любимой Гулене. Шершавые губы касались ладони. Это успокаивало. Потом Любава обняла кобылу за шею и крепко к ней прижалась, впитывая тепло живого существа. Ее начинал бить озноб. Сольмир помог взобраться в седло.

Они вернулись в Муромль в сгущающихся сумерках. Сказитель проводил свою спутницу до Новгородского двора. Он так и не спросил ее, зачем ей, новгородке, христианке так прямо до зарезу потребовалось увидеть Велесово капище.

В дружинной избе ее внимательно выслушали четверо воинов. Харальд задумался. Творимир взял за руку названную дочь своего лучшего друга. Рука была ледяной.

- Пойдем, девонька, — тихо сказал он, поднимаясь сам и поднимая ее за собой. — Отслужим обедницу. Твои силы полностью исчерпаны.

* * *

Через несколько дней, незадолго до рассвета четверо воинов и Любава с ними поехали охотиться на кабанов. И то дело. Скоро уже и снег выпадет, а они ни разу не выезжали на охоту. А поближе к Суждалю шелестели листьями роскошные дубравы, в которых, хрюкая и повизгивая, кормились жирными желудями бессчетные стада этих вкуснейших животных. Отряд новгородцев без происшествий скакал по дороге от Муромля к Суждалю, и в свете наступающего дня они доехали до поворота на тропу, ведущую в капище Велеса. Все спешились и отдали коней Негораду, который свел небольшой табун с дороги в лес и, двигаясь вдоль дороги на Суждаль, отправился искать место для будущего лагеря охотников. А остальные пошли в капище. Впереди шел Добровит. Светловолосый, худощавый, веснушчатый воин был еще очень молод. Он не был раньше знаком ни с кем из тех дружинников, с которыми его в этот раз свело вместе задание князя Ярослава, поэтому все больше молчал. Но, хотя он об этом не говорил, один из лучших новгородских следопытов был крайне раздосадован своим промахом в поиске пути через это болото. Ну что ему стоило, обратить внимание на сдвоенную осину на краю трясины? Нет же, все вниз смотрел.

Они подошли к огромному и еще живому дереву. Дупло было замаскировано. А внутри действительно был самый обычный ворот, как у некоторых колодцев. Вниз уходил крепкий, тщательно просмоленный канат. Харальд повернул ворот. Один раз, другой.

- Стой, — сказал Добровит, стоявший рядом с трясиной.

Варяг закрепил ворот и тоже подошел к топи. В сметанообразной, черной, вонючей массе проявился точно хребет из двойного просмоленного каната.

- Очередное чудо искусников Гардарик, — пробормотал Харальд. — Уж сколько всего видел, а все никак не привыкну.

Они вытащили тюк с дощечками, скрепленными веревками в длинную дорожку, и уложили дорожку на опорах, появившихся в трясине. Добровит пошел первым, разматывая перед собой дощатую дорожку. Любава шла следом. Она бы пошла первой, потому что уже была здесь. Но молодой следопыт так на нее посмотрел, что девица без лишних слов уступила ему право пройти первым над опасной топью. Уж больно было задето его самолюбие.

- Стой, Добровит, — тихо сказала она, когда они пересекли трясину, — дальше направо, в воду. Слова «проверь дно» застряли у нее в горле. Уж настолько-то следопыт свое дело знал. На дне был песок, прекрасно ощущаемый босыми ногами. Сапоги Любава предусмотрительно сняла. А вот Харальд не снял. Они у него не пропускали воду даже в малой степени. Варяг и опустил опору для моста обратно вниз, в трясину, найдя второй ворот в огромном пне. Оставшийся участок болота был безопасным, разведчики довольно быстро взобрались на холм. Дальше начинался густой лес. Любава медленно шла впереди, а Добровит смотрел по сторонам, проверяя, ходили люди по тем тропкам, по которым она их вела, или не ходили. Они в первый раз работали в паре. И по мере того, как становилось ясно, что молоденькая девица запомнила путь безошибочно, следопыт все больше и больше мрачнел.

- Успокойся, Добровит, — сурово сказал Харальд, бывший сегодня явно не в лучшем настроении, посмотрев в покрасневшее веснушчатое лицо новгородского следопыта. — У Любавы особенный дар. И, поверь мне, никто бы не стал держать ее в мужской дружине, если бы этого дара у нее не было.

- Любава, ты, правда, не подглядывала, когда шла здесь с Сольмиром? — все же спросил Добровит.

- Нет. Честно. Я же сказала. Он сам завязал мне повязку.

Следопыт недоверчиво покачал головой.

На открытое место перед капищем они не выходили.

- Наша цель — найти путь для воинов Ярослава, — тихо сказал Харальд, когда они углубились в лес, окружавший капище со всех сторон. — По обычной дороге местных жителей конный воин не проедет. Мы должны найти другой путь.

- Эта залесина окружена со всех сторон болотом, — мрачно сказал Добровит. — Муромские жители ходят через самое узкое место. В других местах пояс болот гораздо шире.

- Пусть Любава посмотрит, — непреклонно ответил Харальд. — Сначала ищем проходимый путь через лес к болотам.

- Грибы собирать можно? — не выдержала Любава.

Здесь было множество грибов, торчавших темными шляпками из опавшей хвои.

- Любава! — громким шепотом одернули ее сразу все ее спутники.

- Мы не должны оставлять следы, — важно проговорил Добровит.

- Обижаешь, — еле слышно хихикнула Любава. — Я бы бесследно собрала. А вечером бы похлебочку сварили. Нет? — она внимательно посмотрела на сурового Харальда и поняла, что грибы пособирать не выйдет.

Через несколько часов они таки нашли проходимый для всадников путь через густой ельник и вышли к болотам. Солнце так и не выглянуло. Вдалеке чернел лес. А прямо перед ними под серым небом изредка поблескивали открытой водой бурые, непроходимые болота.

- Достойная задача, а Любава? — мягко спросил Творимир

- Мне нужно походить, подумать.

- Не спеши, — буркнул Харальд, — дело важное. Негорад будет ждать нас хоть неделю.

Она медленно пошла вдоль кромки болот, пересекая кромку и возвращаясь. Надежного пути не было даже для пешего человека, что уж говорить о коннике. Время шло. Она услышала негромкий призывный свист и вернулась к своим спутникам.

- Добровит считает, что этим путем можно пройти, — сказал Харальд, внимательно на нее глядя. Любава посмотрела вдаль. Действительно, открытой воды в указанном направлении не было. И даже трава кое-где торчала, побуревшая. Но как-то это все…

- Мне не нравится. Почему — объяснить не могу.

И если Харальд, который сегодня явно не с той ноги встал, подумает, что это она сказала назло Добровиту, то как бы они тут не потопли всей своей мужской компанией. Харальд, видимо, подумал.

- Иди. Я за тобой, — тихо сказал он молодому следопыту.

- У тебя веревка далеко? — также тихо спросила Любава у Творимира. — Доставай. Я сбегаю, к той осинке привяжу.

Пока она бегала, шедший впереди Добровит провалился в трясину по колено. Харальд, попробовавший его вытянуть, провалился почти по пояс. Так они и застыли, понимая, что каждое следующее движение погружает их в топь все глубже. Любава протянула конец веревки Творимиру. Тот бросил его Харальду и потянул за свой конец.

- Я никак не могу допустить, чтобы ты тут утоп. Еще надеюсь увидеть твоих с Ростилой детишек, — он не спеша перебирал веревку.

Харальд мрачно усмехнулся, даже крепкие зубы оскалил в усмешке.

- Смотри, выживу, расскажу твоей Марьяне, как ты с Ростилой уединялся.

Творимир напряженно тянул веревку, но трясина держала мощного варяга. Добровит старался не шевелиться.

- Рассказывай. Она выбила у меня приглашение, приехать в Новгород, погостить, твоя предприимчивая Ростила. Держи, держи веревку-то. Ты вроде собираешься, как тебя ранят, так у меня поселиться. Вот тут Ростила и пригодится. А ждать ей, похоже, недолго. Стареешь, друг, хватку теряешь. Смотри, как в трясину сверзился.

Трясина всхлипнула, и Харальд начал потихоньку выбираться. Любава намотала кусок веревки на палку и начала закручивать. Сил у нее против Харальда с Творимиром не было никаких, но и сидеть неподвижно она не могла.

- Влюбил в себя девицу, упертую под стать себе, — продолжал Творимир, вытягивая веревку вместе с варягом. — И не какую-нибудь, а желающую побороться за своего милого… ты никак опять в трясину собрался, а, друг? Веревку-то тяни.

Харальд уже полулежал в болоте. Встать у него не получалось.

- Девица твоя увлечена сейчас мыслями о поисках милого Финиста, о походе за тридевять земель, истаптывании трех пар, если я правильно запомнил, железных черевичек и изнашивании трех железных посохов. Муромль, как я теперь понял, — это столица сказочников.

- Это она тебе все понарассказывала?

- А кому же ей это все рассказывать? Она осмотрела всю нашу честную компанию. Нашла слабое звено, меня, то есть. И рассказала мне, что без тебя ей, бедной, жизни нет. И она поедет или пойдет за тобой в Новгород, даже если ты ее тут бросишь.

Харальд издал радостный какой-то возглас, продолжая ползком выбираться из трясины.

- Дурак ты, друг мой, — неожиданно резко сказал Творимир, — чего зазря хорошую девку мучишь?

Варяг нащупал твердое место и встал.

- Вовсе я не мучу. Нам с ней хорошо. И как подумаю, что скоро расстаться придется, так хоть волком вой. Или что вот она себе другого нашла, так и убил бы…

- Вообще-то это нормально, но хорошо, что ты удержался.

- Но куда мне жениться…

Творимир только крякнул с досады на его упрямство и перебросил конец веревки Добровиту.

- Здесь болота непроходимы, — признал Харальд, отмывая в чистой воде свои кожаные штаны и сапоги. Он так и не промок. Добровит вылез из трясины без сапог. К счастью, у него были запасные.

- Давайте, наконец, поедим, — попросила Любава.

Они поели, не разводя костра.

- Пойдем теперь в другую сторону, — снова прервала Любава мрачное молчание своих спутников. Впрочем, Харальд уже не выглядел мрачным. После откровений Творимира он повеселел.

Проход Любава нашла уже под вечер. Смеркалось. Туман потихоньку заволакивал болота. Внезапно разведчица увидела песчаную косу, прорезавшую болота насквозь. Чтобы выйти на сухую поверхность, предстояло преодолеть с десяток саженей по мелкой воде. Сопровождавшие ее воины больше мокнуть не хотели. Они в два счета срубили три осины, положили их в воду и припорошили опавшими листьями. Все равно, дескать, скоро снег выпадет.

По песчаной косе они шли уже в поднимающемся тумане. Оказавшись в ельнике на другой стороне болота, развели костер, поужинали и расположились на ночлег. С утра Добровит осмотрел то место, где коса подходила к ельнику, и с невольной досадой признал, что человеческих следов здесь нет. Они открыли новый проход через болото.

Харальд тоже не рос среди болот, как Любава, он тоже не сумел бы найти путь в болотах, но смотрел на свою воспитанницу с гордостью. Она гораздо хуже мужчин стреляла из лука, в настоящем бою продержалась бы не более пяти минут, и то, если бы повезло, но в разведке Любава была незаменима.

- Если бы ты жила в моих родных местах, — сказал ей варяг с теплотой, от которой посветлели его обычно холодные глаза, — тебя бы называли Открывающей пути.

Девица даже покраснела от радости.

- А теперь — последнее, — продолжил Харальд. — Ищем проходимый для конников путь отсюда до дороги в Суждаль.

К вечеру они не только нашли проходимый путь, но и встретились с Негорадом, найдя друга по следам коней, которых тот выпасал. Посовещавшись, воины решили разделиться. Негорад возвратился обратно в Муромль для охраны маленького Дрозда. В его отсутствие мальчик сидел безвылазно на Новгородском дворе. Творимир с Добровитом направились для отчета в Суждаль. Потому как Муромль отдал себя под руку Черниговского князя Мстислава, а Суждаль по-прежнему подчинялся Новгородскому князю Ярославу. Недалеко от города был детинец с воинами князя. Туда-то и надлежало доложить о проделанной работе. Харальд с Любавой остались в лесу, ждать возвращения своих спутников. Ну и охотиться на кабанов.

На кабанов охотиться Любава не любила. В осеннее время в стаде было множество молодых хорошеньких кабанчиков, которых было жалко. Но Харальд ее и не заставлял. Она сидела дни напролет в сооруженной Негорадом времянке и вяло наблюдала, как коптится в дыму костра кабанье мясо. Кабанов приносил Харальд. Певчие птицы лес уже покинули. Но зверье шелестело листьями и травой. Особенно по ночам. По веткам прибегали любопытные белочки, шуршали сухими листьями ежи и мыши, несколько раз в свете костра Любава видела зайцев. И даже лосиху видела.

Через несколько дней Творимир с Добровитом вернулись благополучно из Суждаля, приведя с собой Суждальских следопытов, которым надо было показать дорогу на капище. Княжеские воеводы действительно медлительностью не отличались. Тем более что в Суждале делами заправлял, как выяснилось, воевода Гостомысл. Всем было велено передать, чтобы до зимнего солнцеворота они оставались в Муромле.

- Послушай, девонька, он не хотел говорить, но я был очень настойчив, — тихо сказал Любаве Творимир. — Муромль — это не вотчина Новгородского князя. Ехать сюда князю без повода не с руки. Сейчас представляется, что наш Коснятин прибудет сюда на солнцеворот, а князь приедет за ним. Но это так себе повод. И если кто-нибудь из нас подаст повод получше, нам всем будут благодарны. Уяснила? Осторожнее, девонька. Повод для личного приезда князя в чужую вотчину — это не шутки.

В Муромль компания охотников возвратилась в сгущающейся темноте, чтобы никто не обратил внимания на то, что дичи охотники привезли немного. Да и зачем им было? Ведь они не собирались оставаться тут на всю зиму и весну. Но знать об этом любопытным было не надо.

Наступали осенние поминальные дедины. Это были праздники родов. Чужаков-новгородцев никто в гости, естественно, не звал. Даже Дрозд не рвался посмотреть, потому что и в Новгородской земле обычай «греть покойников» был распространен, ничего интересного или любопытного в горящих на курганах огоньках и кострах мальчик не видел. Новгородцы активно занялись заброшенным было домашним хозяйством.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

А потом приползли низкие снеговые тучи. И полетела над Муромской сказочной землей в серой мгле морозная Снеговея, то стелясь низкой завывающей поземкой, то ярясь на весь мир снеговыми вихрями. Снежной метелью и вьюгой пронеслась она по лесам, и полям, и по улочкам Муромля, а, когда устала и утихла, то весь мир посветлел. Вышло солнце в синем небе, засверкали, покрытые серебристым кружевом дома, колодцы, ограды, деревья.

Молодежь обновила горку за Муромлем, недалеко от Новгородского двора. Это была даже не горка, а целая горища — исполин, высотой в несколько срубов, с залитым льдом спуском. С визгом и хохотом скатывались по ней дети, юные девицы, лихие парни и долго барахтались в снежных сугробах. Любава не устояла перед зазываниями своих муромских подружек и визжала, скатываясь с горки, ничуть не тише, чем они. Добровит, кстати, тоже развлекался в компании своих дружков, напрочь забыв о том, что он серьезный следопыт, один из лучших. Любава несколько раз замечала его курносую веснушчатую физиономию в числе тех, кто обстреливал ее снежками. Причем, остальные парни сначала инстинктивно побаивались так непочтительно относиться к колдунье, но увидев, что Добровит до сих пор не покрылся шерстью, и не катается по земле в корчах, обнаглели. И теперь у них особенной доблестью считалось, попасть снежком в хохочущую волховицу.

На второй день снежных забав Любаву вытянули из снежного сугроба, твердой рукой поставили на ноги, отряхнули снег с меховой шапки и тулупа. Проморгавшись, девица увидела перед собой Всеслава. Он выглядел усталым и встревоженным. Не то, что несколько дней назад, когда его чествовали отцы города, получившие послание от князя Мстислава Черниговского. Тогда польский посланник глядел соколом. Еще бы. Князь Мстислав обещал-таки взять Муромль под свою руку. Нет больше сюда ходу христианскому князю Ярославу Новгородскому.

- Давай, пройдемся, поговорим, — настойчиво и твердо сказал Всеслав, увлекая девушку с поляны с ледяной горкой вглубь леса.

Любава подчинилась, незаметно махнув рукой сделавшему настороженную стойку Добровиту, чтобы не гнал волну попусту.

Всеслав уверенно завел ее в заснеженный лес, прокладывая тропинку там, где под пологом лесных деревьев снегу намело не очень много.

- Скажи, тебя Сольмир в Велесово святилище на руках носил, греческий язык изучать?

Любава даже не улыбнулась в ответ на его ехидный вопрос. Даже вспоминать об этом посещении ей не хотелось. Всеслав прислонился спиной к стволу огромной сосны и молча смотрел на нее.

- Нет, конечно.

- А зачем?

- Я отвечу на твой вопрос, если ты мне честно расскажешь, откуда ты это узнал.

Он вздохнул.

- Я расскажу. И не только это. Я для этого к тебе и пришел. И все же… Что вы с Сольмиром делали в святилище?

Тут Любава как раз вспомнила просьбу Сольмира, молчать и краснеть именно в ответ на этот вопрос. Она растерянно подняла взгляд на своего спутника. Тот перехватил ее растерянный взгляд и плотно сжал губы, помрачнев прямо на глазах.

И он и без того столько всего знает…

И она решилась.

- Всеслав, ты обещаешь никому не говорить, — она положила руку на рукав его тулупа, отчего тот дернулся, — что мы как раз не делали того, что ты подозреваешь? Мы пришли, посмотрели, мне стало не очень хорошо, и мы ушли.

Всеслав обеими руками закатал мокрый рукав ее свитки, опущенный до кончиков пальцев, и осторожно взял ее ладонь в свои руки.

- Я не скажу, конечно. Но что ты, Любава, наделала! Тебя, к несчастью, заметили. Твое имя внесли в Велесов набор для жеребьевки. Ты не знаешь, что это такое? В этом году, из-за недорода и уничтожения святилищ Велеса князем Ярославом, волхвы Велеса решили принести настоящую человеческую жертву. Она будет определяться по жребию за несколько дней до солнцеворота. Но палочки для жеребьевки уже готовы. И палочка с твоим именем там есть.

Он крепко сжал пальцы Любаве и подтянул ее к себе поближе.

- Сейчас все главы семейств занимаются тем, что всеми правдами и неправдами выкупают своих дочерей. А ты — чужая. Тебя некому защитить. Староста Муромля уже запретил сыну ходить к тебе. Сольмир ведь у тебя не был?

Любава отрицательно покачала головой. Какая-то важная мысль ускользала от нее.

- Но ведь были осенние дедины. Он был занят.

Всеслав усмехнулся.

- Раньше бы он нашел время. Любава, милая, я предлагаю тебе свое покровительство. Они не решатся оставить имя моей подруги на таком жребии.

Любава вытащила свою ладошку из его теплых рук.

- Подожди, дай подумать, — она сделала шаг назад.

Что-то там Творимир говорил о том, что Гостомыслу нужен хороший повод для прибытия в Муромль дружины князя Ярослава.

- А кто первым предложил нанести мое имя на жребий, не знаешь? Не из Суждаля кто?

- Странно, что ты это спросила. Но действительно, это некто Коснятин. Он на днях вернулся из Суждаля.

Любава сделала еще шаг назад, села на заснеженный пенек, обхватила себя руками и низко опустила голову.

План был достоин Гостомысла. Никто в Муромле не знает, что она, Любава, родственница князя Ярослава. Ее принесут в жертву, и князь получит законную возможность вступить в город, чтобы отомстить за сестру своей жены. Когда-то ее обучали играть в восточную игру под названием шахматы. И теперь она точно знала, что чувствует пешка, которой жертвуют в крупной игре. Впрочем, Гостомысл не мог рассчитывать, что она об этом узнает. Всеслав немножко все спутал. Всеслав…

Она подняла на него глаза.

- Всеслав, ты умеешь играть в шахматы?

Тот вздрогнул от ее неожиданного вопроса.

- Немного. А почему ты спрашиваешь?

- Думаю о том, что чувствует пешка, которую приносят в жертву.

- Не скромничай, Любава, ты не пешка. Ты, скорее, конь. Жеребеночек.

Кони это, между прочим, традиционная жертва богам.

- Если я выживу, и ты когда-нибудь приедешь в Новгород, который ты здесь так ругаешь, мы сыграем с тобой в шахматы? — через силу улыбнувшись, спросила Любава.

- Не сыграем. И не потому, что мне нет сейчас хода в Новгород. Ты не выживешь. Ты что, и вправду не понимаешь? Если на тебя упадет жребий, а мне интересно, на кого кроме тебя он может упасть, то тебе не поможет даже побег. Даже если ты сбежишь, то тебя найдут, выкрадут и все равно принесут в жертву. Эти люди не шутят со своими богами. Твое имя нужно убрать, изгладить из памяти до жеребьевки. Так что там насчет моего покровительства, принимаешь?

- А зачем тебе это нужно?

Всеслав крепко сцепил обе руки и посмотрел наверх. На соседней елке, на пушистой ветке сидели две серенькие белочки и с любопытством на них смотрели. Но вряд ли он их заметил.

- Я слышал, что у ведьмы ее вторая душа вылетает во время сна в виде огненного шара. А поймать ее можно только мужскими исподними штанами, — сообщил он довольно злобно. — Вот, решил проверить. Интересно мне посмотреть на вторую душу ведьмы.

Любава потрясенно молчала, только глядела на него своими синими-синими глазами.

- Ну зачем ты спрашиваешь? Неужели не понимаешь, зачем делают такое предложение?

- Нет, Всеслав. Не готова я стать твоей подругой. Да и с Сольмиром мне пока не все ясно. И потом… Не поможет твое покровительство. Послушай меня внимательно. Тебя, конечно, сейчас муромцы уважают. Ты обещал им покровительство Черниговского князя и сдержал обещание. Но в моем случае задействованы силы более могущественные, чем ты думаешь. Никто не обратит сейчас внимания на польского посланника. Да и на полоцкого тоже. Если ты не хочешь, чтобы от тебя вообще все начали скрывать, никому не говори о своей симпатии ко мне. Ничего особенного, конечно, но скорее всего эти волхвы притворятся, что с тобой согласны. Однако поступят все равно по-своему. А потом скажут, мол, извини, мы вообще-то тебе очень благодарны, но так неприятно получилось…

Всеслав смотрел на нее пристально, прищурив глаза.

- Значит Суждаль, ты сказала?

Они помолчали. Потом Всеслав шагнул к понурившейся Любаве, поднял с пенечка и придержал за плечи.

- Так что, ты говоришь, чувствует пешка, которую приносят в жертву?

- Она очень не хочет. И ей страшно.

Он обнял ее и крепко прижал к себе. Любава не сопротивлялась и тихо стояла, прижавшись головой к лисьему воротнику его тулупа. Постепенно страх отступал. Ведь Гостомыслу совершенно не выгодна ее смерть. Он тогда не сможет больше управлять Рагнаром. Возможно, что его план еще сложнее, чем она думает.

- Всеслав, не знаешь, как проходит жертвоприношение?

Тот еще крепче прижал Любаву к себе, думая о том, что ему, видимо, придется просто похитить эту девицу перед жеребьевкой. Яснее ясного, что это не будет против ее желания. А в этом случае не возбраняется похитить даже колдунью.

- Нет. Точно не знаю. А всякими слухами пугать тебя не хочу.

Они еще постояли, обнявшись. Потом Любава неохотно высвободилась.

- Благодарю тебя, Всеслав, — неожиданно робко сказала она. — Мне уже не так страшно. Я пойду домой… Темнеет.

И действительно, смеркаться зимой начинало рано, особенно в лесу.

Она развернулась, не дожидаясь его ответа, и быстро побежала домой.

Дома она как могла, старалась отвлечься от своих тревожных мыслей, занимаясь хозяйством. Но в ближайшую же ночь ей приснился в кошмаре черный дракон с серебряной чешуей и желтыми глазами. С утра все начало валиться из рук. Не так-то это просто, молча ждать, пока тебя принесут в жертву. Да и еще в таком мерзком месте. Потом она начала подозревать своих новгородцев в том, что они все знают, но молчат, чтобы ее не пугать. К вечеру второго дня ее остановил Творимир, с беспокойством спросивший, что, мол, случилось. Любава выронила из рук кринку со сметаной. Творимир на лету перехватил кринку, вернул ее на стол и вопросительно посмотрел в тревожные глаза дочери своего друга.

- Не скажу, — мрачно ответила она. Лгать и изворачиваться Любава не могла, а доверять почти перестала. Творимир нажал ей на плечи, усадив на лавку, сел рядом и стал ждать.

- Можно подумать, ты сам не знаешь, — пробормотала Любава, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы. — Ты сам говорил, что нужен повод для появления в Муромле дружины Ярослава.

- Я сказал тебе все, что знаю, — мягко ответил Творимир, — расскажи остальное.

- Всеслав сказал, что в этом году решено принести человеческую жертву. И Коснятин, на днях вернувшийся из Суждаля, уговорил нанести мое имя на палочки для жеребьевки.

Творимир выдохнул сквозь зубы.

- Опять же, Всеслав сказал, что всех остальных девиц родители сейчас выкупают. Там останусь чуть ли не я одна.

В избе наступило молчание.

- Рагнар перед отъездом взял клятвы с Харальда, что он не допустит, чтобы с тобой что-нибудь случилось, но…

И он замолчал.

- Что? Больно Гостомыслов план хорош? — с ехидными интонациями Всеслава поинтересовалась Любава.

Творимир отвел глаза.

- Да! — наконец, ответил он. — Только в последний момент нужно будет тебя спрятать. Достаточно уже будет и того, что на тебя упадет жребий. Незачем тебе будет находиться рядом с капищем, когда его окружат воины Ярослава. Только, девонька, не сделай сейчас ничего неосторожного. И успокойся. Мне ли напоминать духовной дочери отца Игнатия, что и волос не упадет с твоей головы без воли Божией? Ты только кажешься одинокой и беззащитной, а на самом деле ты сверх мыслимого защищена.

- Понимаешь, Творимир, — смущенно ответила Любава, — этот черный дракон — кошмар из моих детских снов. Знаешь, каково это, встретиться наяву с ночным кошмаром? Не очень кори меня за малодушие.

- Все мы подвержены страху. Но победу в брани одержит только тот, кто победит страх.

Творимир легко обнял ее за плечи, чуть встряхнул. И когда он ушел, Любава поняла, что он и вправду ее успокоил. Война есть война.

Совсем на ночь глядя, в сумраке ее избы неожиданно возник Сольмир.

- Ох, Любава, не смог не зайти, — с несчастным видом произнес он, усевшись в темном углу на лавке. Любава налила медвяный квас в кружку и протянула сказителю. — Тебе ведь сказали, что мне отец запретил ходить к тебе?

Она кивнула.

- Женишься на Любомире, — он с отвращением скопировал отцовские интонации, — как будто я не парень, а… Ну, в общем, тошно мне.

Любава села рядом с ним на лавку.

- Давай, я тебе что-нибудь по-гречески расскажу. И непонятные слова переведу, — грустно сказала она.

- Можно, я к тебе иногда буду ходить потихоньку, когда стемнеет? Когда совсем невтерпеж станет? У тебя так тихо, так спокойно. И притворяться не надо.

- Можно, конечно, но ты так долго не продержишься, — рассудительно произнесла новгородка. — Ты не думал о том, чтобы перейти в дружину князя Ярослава?

- Давно уже думал, — еле слышно ответил Сольмир.

* * *

Занятая своими переживаниями, Любава не заметила, как подошли Волчьи дни. Конечно же, отгрызать ветки для гадания, как это делали зубастые муромские девицы-красавицы, она не ходила. Но ее так настойчиво приглашали на девичьи посиделки, что отказаться, не обидев юных любительниц ночных зимних бдений, она не могла. Вооружившись не только кинжалом, но и парным к нему мечом, подаренным ей Рагнаром на пятнадцатилетие, новгородка прошла в сгущающихся сумерках к указанной ей просторной бане. Там, внутри, в натопленном помещении уже сидели полторы дюжины девиц. Любава сняла с себя шапку. Тулуп она снимала много раз тренированным движением. Так, чтобы меч в ножнах оказался в особой петле изнутри тулупа. А перевязь осталась под теплым нарамником, надетом поверх рубахи. Сложив свой меховой тулупчик в уголочке, сняв валенки, перекинув косу через плечо, Любава с улыбкой переместилась из предбанника в баню. Девицы, рассевшиеся на лавках и на теплом полу, травили страшные байки.

-…и вот, видит он, на поляне под деревом, на котором он сидел, собралось множество волков. Вдруг раздался свист, от которого пригнулись все деревья, попадали наземь звери лесные, забились в норы мыши полевые. И на поляне между волков появился лютый зверь, змей трехглавый, крылатый. Тут все волки начали к нему ластиться как кутятки к мамке, мордами о чешую тереться, под горячее брюхо залезать и на спине перед ним валяться. Навалялись, наластились вдоволь, и заговорил с ними зверь лютый, змей трехглавый крылатый. Ты, говорит, Серко, беги в такую-то деревню, там бабы младенца недосмотрели. Будет тебе пропитание. А ты, говорит, Мохнатко, беги к городу Муромлю…

Общий визг прервал повествование хозяйки бани, Любомиры. Но та, не моргнув глазом, досказала о слепце, предназначенном на съедение Мохнатке. Потом еще долго рассказывала о тех, кого определил в пищу волкам зверь лютый, змей трехглавый крылатый.

-…и остался на поляне только один волк, старый кривой и хромой. И сказал ему зверь лютый, змей трехглавый крылатый, что и он, мол, не останется у него, у хозяина, без пропитания. Чтобы ждал он плода, на дереве дозревающего. Глядит парень, а уж нет на поляне ни волка кривого, хромого, старого, ни зверя лютого, змея трехглавого крылатого. Слез потихоньку парень с дерева, да побежал по тропинке к дому. Да только выскочил из-за кустов страшный волк, хромой, кривой, и растерзал его. Так сбылось предсказание.

Следующая история, рассказанная соседкой Любомиры, тоже закончилась растерзанием главного героя. И еще одна история закончилась тем же очередным растерзанием. Когда очередь дошла до Ростилы, Любава решила, что самое время подправить местную традицию устного сказания.

-…и вдруг та девица видит, что у жениха ее коленки гнутся назад, а не вперед. А ей уже песни величальные поют, косы заплетают. У бедняжечки язык к небу прилип, ноги в коленочках дрожат, перед глазами все черно-чернехонько от ужаса.

Повествование Ростилы отличалось отсутствием традиционных для сказаний часто повторяющихся оборотов, а также множеством мелких подробностей. Благодаря этому, все девицы с живым интересом слушали рассказчицу. Неожиданно Любава заметила, что дверь из предбанника в баню чуть отворилась. Остальные девицы тоже это заметили, но виду не подали.

-…как подошла несчастная девица к избе, так ноженьки у нее совсем подкосились, и опустилась она на колени перед порогом. И вдруг выползла из-под порога белая змея домовая и говорит ей ласково. Девица, мол, бедная, как станет уж совсем плохо, так шепни слово заветное, что я тебе сейчас скажу. Девица смотрит вокруг, а никто эту змею не видит и не слышит.

А как завели их с мужем в горницу, да оставили одних, как муж-то на жену бросится. Разодрал когтями на ней рубаху и вцепился ей зубами в белые груди.

- Ах! — взвизгнули все девицы в бане.

- Повалил ее на пол. Дерет на ней рубаху, а сам все кусает ее, то в шею, то за грудь. А она лежит, ни жива, ни мертва, пошевелиться боится. Глядь — а над ней уже не страшный человек стоит на четвереньках, а волк огромный. Шерсть дыбом, глаза горят, пасть открыл. А там зубы острые, и слюна горячая ей на живот капает. И тут вспомнила жена молодая слово заветное, белой змеей проговоренное, да и выкрикнула его волку-оборотню. Тот как подскочит, бросился к двери, щеколду зубами отодвинул, лапами дверь открыл, да в лес убежал. Встала тогда жена молодая, кровь с горла да с груди пообтерла, утра дождалась, да к лесным охотникам направилась.

Любава сообразила, что Ростила ведет дело не к растерзанию девицы, а растерзанию самого волка-оборотня. Дескать, так ему, гаду кусачему, и надо. Она положила руку на колено рассказчицы.

- А можно мне закончить?

- Давай, Любава, закончи, — одобрительно загалдели девицы.

- И вот идет она через лес к охотникам. Глядит, а на поляне перед ней костер догорает. А перед ним сидит волк огромный. Разодрал пару зайцев и пытается их на углях поджарить. Не может он сырое мясо есть. Недавно волком стал, вот еще и не привык. Учуял он свою жену молодую, повернул к ней голову. И глядит она, а по морде волчьей слезы горючие текут да на обугленную тушку зайца капают. И пожалела жена молодая мужа своего, видит, не мила ему совсем жизнь волчья. Пойдем, говорит, со мной, в избу нашу. Коли больше мне зла чинить не будешь, так обращу я тебя обратно в человека. Волк закивал так усердно, что чуть в угли мордой не ткнулся. Привела она его в избу, взяла нож острый и трижды вонзила его…

- Ах! — опять с готовностью взвизгнули девицы.

-…в дежу с тестом. И превратился волк в стройного молодца. Накормила его жена по-человечески. И стали они жить-поживать в любви да согласии. И уж больше никогда тот молодец в волка не оборачивался, а жену не то что не угрызал, а даже и вспомнить про то ему стыдно было.

- Странная история, — задумчиво сказала плохо знакомая Любаве девица. — Неправдоподобная…

Остальные истории, можно подумать, были невероятно жизненными. Но рассказчица не успела обидеться. Дверь в баню открылась, и стоящий за ней человек вошел вовнутрь.

- О-о-о! Полазник пожаловал, — выдохнули девицы.

Вошедший мужчина, хорошо знакомый Любаве, наклонился и пошевелил сухой дубовой веткой угли в очаге.

- Заходи и пожелай мне счастья, Полазник, — кокетливо сказала хозяйка бани Любомира.

- Желаю, чтобы у вас куры неслись, и не разбивались блюда и блюдца, — сообщил Всеслав. — Чтоб уродилась пшеничка как рукавичка, овес, как тот пес.

Любава еле сдержалась, чтобы не хихикнуть, но Любомира была в восторге.

- Отдаю тебе рушник, а ты отдай мне то, что я попрошу, — Всеслав протянул рушник хозяйке бани. Та вскочила и радостно забрала из его рук расшитую оберегами ткань.

- Я забираю с собой Любаву взамен.

Любава была не против того, чтобы быть забранной. Дальше девицы по плану должны были гадать, а эта часть праздника никогда ее не привлекала. Она покорно вышла в предбанник, надела валенки, затем нашла свой тулуп. Резким движением набросила его на себя через голову, незаметно пристегнула ножны с мечом к перевязи. Какая-то девица в бане между тем загадала загадку.

«Стоит дуб, на дубе том двенадцать гнезд, на каждом гнезде по четыре синицы, у каждой синицы по четырнадцать яиц, семь беленьких и семь черненьких».

- Ну это уже слишком, — пробормотала одна из слушательниц. — Чтобы синица отложила черные яйца!

- Да это же загадка.

- Пойдем? — тихо спросил Любава, застегивая фибулу на вороте тулупа.

Светлая лунная ночь стояла над Муромлем. В черном небе сияли завихрения облаков. В пронзительном свете луны искрились заснеженные дома и деревья, плотной непроницаемой чернотой ложились тени. В тишине раздавался далекий вой. Молодые парни, вырядившиеся волками, где-то стаями бродили по городу и завывали.

- Я провожу тебя, — коротко сказал ей спутник. И они пошли по улице. Снег скрипел под ногами. Всеслав приноровился к ее шагам, подошел совсем близко, взял под руку и еле слышно заговорил.

- Любава, в Велесовом наборе для жеребьевки ты осталась почти единственной. Ты оказалась права. Коснятин так ненавидит новгородцев, что не успокоится, пока волхвы не решат прикончить тебя. Он просто помешался на ненависти. А его слушают. Думаю, у тебя остался всего один путь, если ты хочешь выжить. Я прошу тебя, стать моей женой. Я увезу тебя из Муромля и надеюсь, что смогу защитить свою жену.

- Нет, Всеслав, я не согласна, — еле слышно ответила девица, опуская голову.

- Мучительная смерть тебе предпочтительнее, чем брак со мной? — Всеслав по-прежнему ее крепко к себе прижимал, держа за локоть. Любава не вырывалась.

- Не погибну я мучительной смертью, — так же тихо, как и ее спутник ответила она. — У меня друзья воины. И в Новгороде множество защитников.

Всеслав тихо застонал с досады. Развернул девицу лицом к себе и вгляделся в ее лицо, ярко освещенное луной.

- Когда тебя выкрадут, уже ничего не изменишь. Какая же ты беспечная! Не знаю, что тебе и сказать. Вот смотри, ты вышла в такую опасную ночь одна с полазником. А если бы я позвал своих знакомых парней в волчьих шкурах? Ты знаешь, как бы ты провела эту ночь? Ты думаешь, Ростила всю свою историю полностью сочинила?

- Но ведь я вышла не просто с полазником, а с тобой, Всеслав, — рассудительно ответила Любава, отгоняя от себя безрассудное желание, просто прижаться к нему покрепче. — С другим я бы не вышла из избы.

- Ты доверяешь мне настолько, что не побоялась выйти со мной в самую опасную ночь в году. Ты не побоялась в эту ночь обидеть меня отказом стать моей женой, — грустно улыбнувшись, сказал Всеслав, — но не можешь доверить себя в браке?

Вообще говоря, он чего-то подобного от Любавы и ждал. И пришел, чтобы попросту ее похитить. Сроки уже поджимали, и ради ее собственной пользы новгородку нужно было увезти из Муромля. Очевидно, он не был ей противен, а женское упрямство — не та вещь, которую может уважать мужчина. На глазах у двух десятков девиц он ее забрал, и, если они оба сейчас исчезнут, то все скоро выяснят, куда она подевалась.

Но сейчас, глядя в ее спокойное лицо и обнимая доверившуюся ему девушку, он не мог себя заставить увлечь ее с собой насильно. Он молчал, глядел ей в глаза и клял себя за глупость и странную робость.

- Послушай, Всеслав, — начала было Любава, но ее прервал переливчатый вой, внезапно раздавшийся в начале улицы.

Ее спутник встрепенулся, протащил ее до ближайшего колодца. Угадав его замысел, она проскочила в темный закуток между оградой колодца и оградой двора. Всеслав развернулся лицом к опасности, загородив девицу собой. Парни в волчьих шкурах с искусно сделанными личинами на головах подскочили к ним, окружив полукругом. Всеслав наполовину обнажил меч, и сталь ярко блеснула в лунном свете. Оборотни попрыгали вокруг, вдруг сорвались с места и убежали.

- И мы бежим, Любава, — прошептал ее защитник, вытягивая девицу из закутка. Та подобрала подол и побежала, стараясь держаться в глубокой тени. Парни оборотни могли перескочить через забор и напасть на них сзади. Беглецы миновали несколько переулков, меняя направление, остановились в изломе забора, утопавшего в глубокой тени.

- Ты что-то начала говорить? — сказал Всеслав, затаскивая ее в излом. Луна скрылась за облаком и все вокруг потемнело.

- Я не хотела обижать тебя отказом. Но подумай сам. Ты предлагаешь мне брак, чтобы спасти от жертвоприношения. Ну разве так делают? А если я выживу, как же мы вместе дальше жить будем? Об этом ты подумал?

И действительно, в какой-то момент Всеслав узнает, что тоже был пешкой в Гостомысловой игре. Не хотела бы она оказаться рядом с ним в роковой момент осознания истины.

Всеслав снова ее обнял.

- А разве есть способ узнать друг друга лучше, чем вступить в брак?

- Ага, а если выяснится, что ошибся, то можно взять следующую жену на проверку. Давай, не будем спешить. Для меня брак важнее, чем смерть. Потому что умрем мы быстро, а в браке мучиться придется долго.

Всеслав тихо рассмеялся над ее головой.

- Каким ты представляешь себе хороший брак, Любава? — с интересом спросил он, отвлекшись от своих планов по похищению девицы. В конце концов, она была права. В браке им придется жить вместе довольно долго.

- Как у князя Ярослава и Ингигерд, конечно, — тут же ответила новгородка. — Они друг друга любят. Они всегда вместе. Понимаешь, они вместе строят новый мир. Они вместе преобразуют Новгородскую землю. Такие разные. Ярослав случайного слова не скажет — только продуманное. А Инга порывистая, искренняя и прямая. И вот ведь любят друг друга. Они не просто мужчина и женщина, а части единого духовного целого.

- А то, что Ингигерд одна из самых красивых женщин мира, это, конечно же, неважно, — ехидно протянул Всеслав, — неважно, что эта красавица воспета скальдами еще до брака с Ярославом…

- У нас говорят, что к красоте жены привыкаешь, а вот к ее дурному характеру не привыкнешь никогда. Понимаешь, Всеслав, они друг другу доверяют. Ты не обижайся, но, если нельзя ждать обычной супружеской верности от мужа, как можно ему доверять в чем-то большем. Вы же мужчины такие существа, — Любава уперлась руками Всеславу в грудь, чтобы отстраниться, и глянула в серые глаза, — привык кто к красоте жены, сразу задумался о следующей. Какое уж тут доверие. А если вспомнить, что я вообще и не красавица, то…

- Не скромничай, Любава…

Внезапно наверху послышалось шуршание. Любава стремительно развернулась. На фоне светившегося рваными полосами облаков неба над забором торчала одинокая темная голова в волчьей личине.

- Эй, волчок, — дружелюбно произнесла новгородка, — а ты не боишься, что сегодня с утра не сможешь войти к себе в избу, а будешь кругами бродить вокруг дома, дверь не увидишь?

- Это ты, что ли, Любава? — спросил «волчок». — А нам сказали, что ты не ведьма.

- А, так это ты, Ходута? — девушка узнала парня по голосу. — Так ведь и я тоже всегда говорю, что я не ведьма. Но обижать меня все равно не надо. Я теперь и имя твое знаю. Ты вообще, что тут делаешь?

- Вот вас выследил.

- И никому не говори. Иди лучше к себе домой — целее будешь. Веришь мне?

- Верю, верю, Любава, не обижайся. Я сейчас волчком, молчком к себе в избу.

Раздался тихий хлопок о землю и легкий шорох убегающего «волчка».

- Хорошо, что он был один. Поодиночке их еще можно уговорить…

- Ты слышала, им уже сказали, что ты не ведьма, — волнуясь, перебил ее Всеслав. — Их уже готовят… Любава, милая, поехали со мной. Прямо сейчас.

- Так ведь не завтра жеребьевка. Я не буду решать такой важный вопрос в спешке, сказала же. Просто проводи меня домой, а?

Она быстро пошла по улице. Чуть замешкавшийся, колеблющийся Всеслав догнал упрямую девицу через несколько шагов и взял за руку.

- Но за кого-нибудь тебе все равно придется выходить замуж. Не обижайся, но сроки у тебя поджимают. Ты думаешь, с Сольмиром у вас будут отношения не «как у мужчины с женщиной»? Ну как вдруг он еще каким-нибудь языком заинтересуется? Персидским, например? Как тебе восточные женщины?

Несмотря на серьезность ситуации, Любава хихикнула.

- А ты думаешь, восточная женщина сможет обучить его персидскому языку?

- Что, они совсем на это неспособны? Ну так он немецким может заинтересоваться. Или, там, латынью…

Любава тихо рассмеялась.

Всеслав шел с ней рядом и думал, что сейчас самое время пригрозить несносной, упрямой новгородке похищением ради ее же пользы. Ради ее же собственной пользы. А потом и вправду зажать рот, перекинуть через плечо. Ведь она такая легкая и хрупкая. Даже рот можно не зажимать. Не будет Любава кричать этой ночью. Не такая она дурочка. А его дом, где ждет хозяина заранее оседланный конь, совсем рядом.

Подойдя к воротам в деревянной стене города, он остановился, остановил Любаву, серьезно посмотрел ей в глаза, собираясь заговорить. Вздохнул даже, открывая рот.

И снова не смог.

Ворота города Муромля были этой ночью закрыты на огромный замок. Всеслав не стал искать лазеек и приставных бревнышек, при помощи которых молодежь пробиралась из пригорода в город, а просто открыл замок собственным ключом. Любава тихо присвистнула, глядя на это.

До самого Новгородского двора он мрачно молчал, обдумывая свое поражение и его последствия. У калитки Любава неожиданно прижалась к нему, неловко обняла.

- Что бы ни случилось, Всеслав, я всегда буду благодарна тебе за твою заботу.

И, прежде чем он успел ответить, убежала под защиту стен родного дома.

На следующий день, когда Любава готовила обед на всю их честную компанию, ее остановил Харальд.

- Знаешь, какие истории сейчас гуляют по Муромлю? — невыразительным тихим голосом спросил варяг.

- Нет, — слегка испугавшись, ответила она. Харальд говорил таким тоном, когда ему что-то очень и очень не нравилось.

- Рассказывают, что ведьма Любава вместе с выкормышем полоцких волхвов Всеславом разогнала ночью молодых парней-оборотней. Будто бы сверкали молнии без грома, несчастные парни забыли дорогу до своих домов, и всю ночь мерзли, бедняги, на Муромских улицах, — негромко и бесстрастно сообщил Харальд. — Дескать, Любава сменила Сольмира на Всеслава, и сейчас начнется.

- Всеслав проводил меня с посиделок домой. Просил меня стать его женой, чтобы он смог увезти меня из Муромля и защитить от жертвоприношения. Я отказалась. По дороге «волчки» привязались. Но все мирно обошлось.

- А почему я узнаю о желаниях Всеслава только сейчас? — так же тихо спросил Харальд. — По-твоему, это совсем не мое дело? А если он вздумает увезти тебя без твоего согласия, тогда что?

Любава вдруг вспомнила о собственных ключах от города у Всеслава, опустила голову и виновато молчала. Человек через любую лазейку пролезет, но, чтобы ночью, тайно выехать из города на лошади, нужно как-то открыть ворота.

- Вот что. Впредь я запрещаю тебе выходить с нашего двора без моего особого согласия.

Любава молча кивнула. Варяг вышел из избы, и она продолжила готовить обед.

Харальд вообще ходил в последнее время настолько мрачным, что даже Творимир не рисковал надоедать ему своими замечаниями.

Стараясь не думать о надвигающихся событиях, Любава полностью сосредоточилась на хозяйстве. Когда кто-то из муромцев пытался вытащить ее в город, она честно отвечала, что ей запрещено. Нечего, мол, было сплетничать и расстраивать Харальда.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Незаметно летели темные короткие дни студня, или просинца, как этот месяц здесь называли. Наступала восьмая ночь перед солнцеворотом. Вечером Харальд собрался уходить.

- Послушай, Харальд, ничего особенного, конечно, — не выдержала Любава, — но знаешь ли ты, что муромские женщины верят, что если с кем эту ночь проведешь, за того в будущем году замуж выйдешь.

Харальд остановился и внимательно посмотрел на нее.

- Твоя Ростила верит в это, Харальд. Ты сейчас без слов дашь ей понять, что женишься на ней. Пожалел бы девицу, не ходил бы, а? Все равно скоро расставаться.

Варяг прислонился к печке и задумался. Но думал он недолго. Быстро собрался и ушел в темную ночь. Где-то в городе, в тепло натопленной бане его ждала Ростила. Ждала, может быть, в последний раз.

К самой Любаве должен был прийти Сольмир. Ему, как раз, очень нужно было избежать встречи с любой другой девицей в эту ночь. Но время шло, а сказитель все не появлялся. Любава забеспокоилась. Пыталась отвлечься, пыталась молиться, но тревога нарастала. Наконец, она не выдержала и пошла в дружинную избу.

- Послушай, Творимир, — расстроено сказала она. — Сольмира все нет. Может, ничего особенного, но я очень беспокоюсь. Проводи меня в Муромль к его дому, а? Глядишь, чего и узнаем. С тобой вместе меня бы даже Харальд отпустил.

- Ладно, девонька, собирайся. Провожу.

Она оделась по-мужски, пристегнула к перевязи меч, взяла колчан с сулицами. По городу они шли бесшумно, выбирая самые темные закоулки. Наконец подошли ко двору Муромского старосты. Во дворе слышались голоса.

- Меня Домажировы собачки хорошо знают, — прошептала Любава. — Я переберусь через забор?

- Даю тебе час. Если не вернешься, я сам переберусь через забор, и конец будет тогда всем Домажировым собачкам.

Творимир подкинул Любаву, чтобы ей легче было перескочить через высокий забор в темном месте. Собачка тут же прибежала, даже тявкнула, но узнала Любаву и больше голос не подавала. Новгородка, держась в тени, бесшумно направилась в сторону злобно спорящих людей.

- Ну и сынок у тебя, Домажир. Кого ты вырастил, Волосень вас закрути.

- Сольмир, — уязвлено заявил Муромский староста, — или ты оказываешь мне сыновнее послушание, или ты мне не сын, и пеняй тогда на себя.

За амбаром, где шел этот странный разговор, повисло тяжелое молчание.

- Реши уж, отец, сын я тебе или не сын, — глухо произнес Сольмир. — Мужик или баба. Бегать за девками по твоему приказу я больше не собираюсь. Откажешься от меня — уеду. Плакать не буду.

- В Новгород уедешь? — низким грозным голосом спросил Коснятин.

Сказитель не ответил. Огромная серая собака ткнулась Любаве носом в ладонь. Та рассеянно почесала ее за ухом. Мужчины за амбаром все еще молчали.

- Волосень вас задуши. Домажир, мы не можем его отпустить. Он слишком много знает.

За амбаром послышался невнятный гул голосов. Там находилось не три человека, а значительно больше.

- И что, отец, ты разрешишь меня прикончить?

- Если ты меня не слушаешь, то ты мне не сын. Ты для нас опасный послух новгородцев.

- Подстелите сюда. Иначе на снегу останется кровь.

- Вот сюда.

- Давай, тащи его.

Любава распахнула тулуп, и стремительно шагнула вперед, доставая меч из ножен.

- Я согласен, — внезапно сказал Сольмир. — Я все сделаю, как вы сказали.

Снова наступило молчание. Любава осторожно вернулась назад.

- Клянешься глазами Велеса, что ты больше никогда не пойдешь к Любаве?

- Клянусь.

- Клянешься глазами Велеса, что ты ничего никому не расскажешь о том, что узнал сегодня?

- Клянусь.

- Клянешься, что женишься в будущем году на той, что тебе укажут?

- Клянусь.

Любава осторожно пробралась к изгороди и пошла в тени забора, отыскивая место, где можно бесшумно перебраться в проулок.

Бедный, бедный Сольмир. Интересно, каким был Коснятин, пока ненависть не превратила его в бесчеловечное чудовище? Любил ли он жену? Детей? Умел ли он пошутить или посмеяться чужой шутке?

- Пошли обратно, Творимир. Потом все расскажу.

Потом трое воинов и Любава собрались в дружинной избе. Она пересказала услышанное. Спать никому не хотелось. Уж слишком было тревожно. Если уж дошло до того, что отец разрешил убить своего сына, то как же были накалены страсти. Чуть за полночь вернулся и Харальд. Разговор, подслушанный Любавой, пересказали и ему.

- Любава, если пойдешь спать к себе, тщательно проверь засовы. Или, пожалуй, я сам пойду с тобой. Проверю на ночь твою избу, — сказал Харальд, подумав.

Внезапно раздался звук открываемой входной двери и звук шагов в сенях. Воины вскочили. Дверь открылась, и на пороге появился Сольмир.

- У вас горел свет, — неуверенно произнес он.

- Проходи, Сольмир, — ответил Харальд — Рады тебя видеть.

Сказитель сделал шаг вперед и закрыл за собой дверь.

- Я пришел сказать… Любава, в этом году решено принести человеческую жертву Велесу на солнцеворот. Жребий упал на тебя. Тебе нужно срочно уехать. Лучше этой ночью. Завтра будет поздно. Тебя посадят под стражу.

- А если я уеду, кого принесут в жертву? Принесут кого-нибудь?

- Ростилу. У них всем заправляет некто Коснятин. А он ненавидит новгородцев и тех, кто с ними связан.

Харальд молча согнул в правильный круг попавшуюся ему под руку чугунную кочергу в два пальца толщиной. Он стоял рядом с печкой.

- А что будет с тобой, Сольмир? — невыразительным голосом спросил он.

- Меня убьют. У нас все серьезно, — усмехнулся сказитель. — А что бы, интересно, сделал ты, Харальд, если бы твой сын выдал твои тайны врагу.

Любава с грустью смотрела на Сольмира. Он не любил своих родных, он не считал своими отеческие предания, он мечтал о новом мире, но за передачу важных сведений, полученных в отеческом доме, им, новгородцам, он считал себя достойным смерти.

Харальд тяжелым взглядом смотрел на чугунное колесо в своих руках, бывшее недавно кочергой.

- Начнем с того, что я бы никогда не позволил приносить в жертву Нидхёггу подругу своего сына.

- В жертву кому?

- Крылатого змея, живущего у корней Мирового Древа, вы называете Велесом, а мы — Нидхёггом. Я ему не поклоняюсь.

И он попытался распрямить кочергу.

- Оставь, Харальд, — вмешался Творимир. — Неровен час, сломаешь. Руку повредишь. Все равно завтра к кузнецу идти, Любавину Гулену перековывать. Заодно и кочергу отдадим.

- И потом, — договорил варяг, — мы не враги муромцам. Князя интересует только святилище и волхвы. В Муромле никто из дружины даже и не появится. А волхвы эти и не муромские все. Только отец твой, да несколько его приспешников. Но Домажира-то как раз пощадят из-за тебя. Без святилища своего он все равно не страшен.

Харальд положил кривую кочергу на выступ печки.

- Добровит, Сольмир и Любава, вы уедете этой ночью в Суждаль, — непреклонным голосом сказал он. — С меня довольно.

- Послушай, Харальд, — волнуясь, вмешалась Любава, — мне сказал Всеслав, что, если жребий упадет на меня, то меня все равно выкрадут для жертвоприношения, куда бы я ни сбежала.

- В Суждальском детинце тебя защитят. А после солнцеворота некому будет тебя выкрадывать.

- А как же Ростила? Я все же дружинница. Я смогу защищаться, а она…

- Не думаю, что ты сможешь, Любава, — Сольмир, прислонившись к закрытой двери, мрачно смотрел ей в глаза. — Сначала тебя затащат в святилище Велеса. Помнишь те медвежьи шкуры, которые я тебе показывал? Ты ведь ни разу не была с мужчиной, и после такого тебе будет не до защиты…

Вот ведь, она же ничего такого ему не говорила. Сколько всего он еще сообразил?

-…а потом тебя во внутреннем дворе будет ждать медведь-шатун. Берлогу уже обложили.

Любава с трудом сглотнула. Вздохнула, выдохнула. С усилием взяла себя в руки.

- Все не так страшно, Сольмир, — начала она.

- Да, ничего особенного, — криво усмехнулся сказитель. — Я знал, что дорогу в святилище ищет князь Ярослав. И я бы показал тебе дорогу.

- Тогда ты уже был бы мертв, — грустно сказала Любава. — Этого бы тебе не простили. За нами наблюдали. Наш поход обсуждался. Всеслав спрашивал у меня, зачем ты на руках нес меня в святилище… Я все равно нашла туда дорогу, Сольмир. Я никогда не сбиваюсь с пути, завязаны у меня глаза, или нет. Прости, я обманывала тебя, когда не сказала об этом. Но я боялась за тебя. Не хотела, вынуждать тебя добровольно выдавать эту тайну.

- Ах, вот почему ты плакала, а я-то гадал. Но мне совсем не жаль это святилище. Оно загораживает Муромлю путь в будущее. Эка, тоже мне, красота. Так князь Ярослав знает теперь дорогу?

- Знает, — подтвердил Харальд. — И в ближайшее время уничтожит святилище. Сольмир, ты едешь в Суждаль. Не думаю, что муромцы порадуются открытому тобой пути в будущее. А Любава… Я дал клятву Рагнару, что позабочусь о его дочери.

- Сегодня Рагнар не стал бы требовать у тебя соблюдения этой клятвы. Он христианин. И я христианка. А если дружинники князя задержатся? Да мало ли какая неожиданность может случиться? Как же мы можем позволить Ростиле оказаться перед медведем-шатуном?

Харальд просто отшатнулся после этих слов. Или он берет на себя ответственность за свою милую и отправляет ее в Суждаль, или что?

Творимир с загоревшимися глазами наблюдал за другом. Сольмир тоже внимательно за ними наблюдал. Не будучи христианином, он собирался умереть, но предупредить Любаву. Он ведь не знал, что ей все известно. Конечно, ему теперь было интересно, как поступят настоящие христиане.

- У меня нет выбора, — сказала Любава. — я должна остаться. И надеяться, что князь не опоздает.

- Да, за Ростилой идти уже поздно, — тихо подтвердил ее решение Харальд. — Но Сольмир и Добровит немедленно должны уехать в Суждаль. Пока не начало рассветать.

* * *

К середине следующего дня к Новгородскому двору подошло множество муромцев с требованием выдать сына старосты, прячущегося, по слухам, у колдуньи Любавы. Едва заслышав, что толпа собралась перед Новгородским двором, Всеслав на коне примчался к месту событий. В полураспахнутых и заклиненных воротах стоял Харальд в шлеме, кольчуге, с мечом на боку. Меч пока был в ножнах.

- У нас нет Сольмира, — его негромкий и спокойный голос разносился над затихшей толпой. — Заметьте, что наш двор построен так, что напасть всей толпой одновременно вы не сможете. Поодиночке мы перебьем всех, кто осмелится вступить на нашу землю без нашего разрешения.

Муромцы слушали очень внимательно. Помимо убедительного голоса за Харальдом еще и убедительно реяла слава викингов. А именно: все знали, что норманны, вступив в битву, ничего не соображают, пока всех не перебьют. Правда это, или преувеличение, никому проверять не хотелось. Все ждали.

- Если вы решите поджечь наши дома, то подумайте, что ветер сейчас дует в вашу сторону.

Всеслав, слушая Харальда, думал о том, что собравшиеся муромцы, как бы их ни настраивали, не желают нападать. Если бы новгородцы прибыли большим, грозным войском, их бы встретили с оружием в руках. Кто бы победил неизвестно, но сеча бы была знатная.

Но они прибыли всемером. Овдовевший купец с маленьким сыном, юная лекарка и четверо воинов для их защиты. Маленькая капля во враждебном к Новгороду Муромле. И от них не стали защищаться. Их приняли, опустив щиты. И потому смогли восхититься маленьким мальчиком, с кулаками бросавшимся защищать обижаемых. Как было не удивиться кристально честному купцу Тишате? Новгородцы не мстили за причиненные обиды, доброжелательно относились к муромцам, любили друг друга. Кузнец Житобуд так подружился с купцом Тишатой, что они еженедельно распивали совместно медовуху. Исцеленная Любавой и влюбленная Ростила уверяла всех женщин города, что нет среди муромцев ни одного, равного ее новгородцу. А была еще веселая колдунья Любава, так не похожая на прочих ведьм. Сольмир ходил к ней тайком, даже когда ему запретил отец. А сам Всеслав примчался, забыв обо всем, едва только услышал, что ей грозит опасность.

И теперь жителей города было невозможно убедить, что эти самые новгородцы являются их врагами. Муромцы стояли, переминаясь с ноги на ногу, совершенно не желая зла неплохим, в общем-то, людям. Если бы горожане еще были в подпитии, можно было бы их подбить на нападение, но теперь в трезвом виде, в середине дня. Да они давно бы разошлись по домам после слов Харальда, если бы…

Но это было очень серьезное «если бы». В толпе находилось множество волхвов, собравшихся в Муромле к солнцевороту со всей Руси, а также их личные холопы, а также зеваки, прибывшие в город из самых неожиданных мест, заслышав о необычайном жертвоприношении. И вот эти коноводы толпы представляли серьезную опасность для новгородцев.

- Предлагаю выбрать несколько человек, которые пойдут и проверят мои слова, — спокойно сказал Харальд, цепким взглядом, окидывая крыши соседних домов, не появился ли где лучник. Но мысль о лучнике, а залесские охотники славились невероятной меткостью, пришла в голову только им со Всеславом. Хорошо, что среди волхвов воинов не было.

Несколько человек с длинными, заплетенными в косы бородами собрались вместе, обсуждая предложение Харальда. Всеслав соскочил с коня, привязал его к ближайшему столбику и подошел к воротам. Варяг внимательно на него посмотрел, но ничего не сказал. Возражать не стал.

Послы быстро обыскали дома новгородцев. Сольмира там не оказалось. Тогда один из волхвов подошел к Харальду.

- Мы должны забрать с собой Любаву, — твердо заявил он варягу.

- Они успели провести жеребьевку, — ошеломленно подумал Всеслав. — А мне ничего не сказали. Любава была права. Только поползли слухи о наших с ней близких отношениях, как от меня все стали скрывать. Что же теперь делать? Ох, Любава!

- Это зачем вдруг? — изображая полное неведение, спросил Харальд.

- Если Сольмир появится, он к ней пойдет, а мы его поймаем.

Глупее объяснения не придумаешь, но воин не стал спорить, понимая, что правду ему не скажут. И то, вплоть до дня жертвоприношения Любаве ничего не грозило. Что уж теперь…

Обсуждаемая Любава в тулупе и шапке стояла во дворе. Всеслав старался на нее не смотреть.

- Где я буду жить? — спокойно спросила она. — Кто меня будет охранять? Кто поручится за мою безопасность?

- Нам необходима уверенность в ее безопасности среди чужих людей, — холодно подтвердил Харальд слова лекарки.

- Справедливо, — признал один из волхвов, добродушный на вид, раскосый, с редкой, заплетенной в жидкую косичку бородой. — Ее будет стеречь наша стража, но один из вас может навещать ее и оставаться с ней, сколько захочет.

Волхв-то со властью. Недавно прибыл, — понял Всеслав. — Как это польского посланника, зачинщика переговоров с князем Мстиславом, с ним не познакомили? Не доверяют больше.

Любава посмотрела на Творимира, и тот сделал шаг вперед. Польский посол с бессильной злостью смотрел им вслед. До зимнего солнцеворота осталось чуть больше шести дней.

На следующий день, после практически бессонной ночи, Всеслав нашел Харальда.

- Скажи, — без всяких предисловий он обратился к новгородцу, — вы собираетесь освобождать Любаву? Я пришел предложить свою помощь.

Варяг смотрел на него непроницаемым взглядом. Каменная статуя и то выразительнее. Отличное умение для воина — такая вот бесстрастность.

- Если мы решим отбивать ее с оружием в руках, я обязательно сообщу тебе.

- То есть как это «если», — чуть не задохнулся Всеслав. Может ли быть, чтобы Харальд не знал, для чего держат под стражей синеглазую колдунью?

Какое-то подобие сострадания промелькнуло в холодных глазах варяга.

- Возможно, что ее будет проще спасти, устроив какую-нибудь неразбериху, и увезти в суматохе. Это иногда бывает действеннее, чем вооруженное нападение. Еще есть время, Всеслав, мы сейчас ищем пути. Жди спокойно. Если потребуется твоя помощь, я обязательно тебе скажу.

Харальд умел убеждать, и Всеслав немного успокоился. Достаточно для того, чтобы сохранять хладнокровие и ждать дальнейших событий.

А потом из Суждаля вернулся Мечислав, веселый, шумный, довольный. Он вернулся за своим названным братцем. Пора им было, по его словам, делать ноги из славного Залесья. Дело, вроде бы закончено. Волхвы Велеса объединились вокруг Муромского святилища, сам Муромль освободился из-под руки Ярослава и лежал теперь под рукой князя Черниговского. Новгородцам сюда ходу нет. Связи между полоцкими волхвами и русскими обновлены и клятвами закреплены. Пути сопротивления христианизации Руси ясны и понятны. Пора и домой.

Всеслав бы не возражал уехать, и век бы не приезжал обратно, но только если бы Любава согласилась уехать вместе с ним.

- Не могу я уехать, — с горечью сказал он брату, — зазноба у меня здесь объявилась. Та самая Любава, которую решено в жертву принести.

- Ну садись, брательник, рассказывай, — Мечислав разлил по кружкам медовуху. — Нигде не пробовал такой знатной медовухи, как в Залесье. Как это тебя угораздило, такого стойкого к девичьим чарам? Говорил я тебе, негоже нос от девок воротить. Вот не пропускал бы ни одной юбки, так ни одна бы девка в полон твое сердце не взяла. Ну не морщись, ладно. Какого она рода, племени?

- Это она тебя исцелила. От верной смерти спасла.

- В Суждале гутарили, что она колдунья. Так это правда?

- Да. Она названная дочь Рагнара. Помнишь, видели мы посла князя Ярослава?

- Да, припоминаю Рагнара, чтобы ему кто копыта замочил, такой надоедливый. Постой-постой, и дочку его припоминаю. Рыженькая такая девчушка, синеглазая.

- Да, синеглазая, — Всеслав поморщился и отхлебнул из кружки с медовухой.

- Ой, смотрю, брательник, закохался ты, яко див в сухую грушу.

- Твоя правда, закохался.

- Так-так, — Мечислав отхлебнул в свою очередь медовуху и продолжил. — Было дело несколько лет назад. Ты не был с нами в том походе. На стороне парился. Мой Брячислав ходил на Новгород, да, года три назад, не упомню уж. Но помню, что ходили с нами тогда варяги, сильно на Ярослава разобиженные. Грабанули мы, помнится, и тикать. Ярослав со своими за нами. Но до битвы не дошло. Прямо в наш стан прискакала Ингигерд с небольшой дружиной. И была с ней тогда, слушаешь меня? Эта рыженькая девчушка. Олава она еще изводила, твоя синеглазая, тем, что стреляла из лука лучше него. Ну, Олав никогда меткостью не страдал. А разъяренный Рагнар следом прискакал, за княгиней своей и дочерью названной. Он из очень знатного рода, этот Рагнар. Варяги сразу поутихли. Дело примирения как по маслу поехало.

Мечислав еще отпил медовухи и задумался.

- Но эта твоя Любава никак не может быть ни колдуньей, ни ведьмой. Она дружинница Ингигерд. Да и Рагнар христианин. Все это знают.

- Любава всегда отрицала, что она ведьма. Но ее можно понять. Тяжела же жизнь колдуньи. Люди ее прославят, люди же ее уничтожат. Но ее дела говорят сами за себя.

- Нет уж, постой. Странно все это. И насчет дел, ты мне мозги не прополаскивай. Знаю я, как по городам и весям слухи распускаются, кого хочешь за что хочешь выдадут. А ты так вообще закоханный, судить трезво не можешь.

Он еще помолчал.

- Тревожно мне как-то, брательник, аж нутро затосковало. Дело, кажется, серьезное. Новгородцы ведь уехали? Осталось двое, что с Любавой сидят? Давай, махнем на Новгородский двор, домик твоей зазнобы обыщем?

Они без труда проникли в Любавин домик, Мечислав огляделся.

- Давай, начнем с печки. Это самое женское место в избе. Ее ведь неожиданно увели. Она ничего поди и спрятать не успела? О, а это что?

Он пододвинул горшок на полочке и вытащил несколько пергаментных листков, сшитых между собой.

- Ух ты! Слушай, брательник. «От всех двенадцати ногтей: от кровеного, от глазного, от мозгового, от нутреного, от костеного… так-так… от потнового, от воденого, от зубнового, от ездышного». Такого наговора даже я не слышал. Знатный наговор, однако.

Мечислав закрыл тетрадку, несколько минут постоял с закрытыми глазами, потом с откровенной жалостью воззрился на брата сверху вниз. Он был очень высок, этот Мечислав.

- Эй, брательник, ты когда-нибудь грамотную ведьму видел?

- Нет, — еще не поняв, к чему он клонит, ответил Всеслав. — Только Любаву. Но она вообще на прочих ведьм не похожа.

- Она вообще не ведьма, понял? Ни одна ведьма наговоры записывать не будет. Они их с рождения на память учат. И помолчи теперь, брат закоханный. Мне подумать нужно. Уходим отсюда быстро.

Мечислав действительно молчал всю дорогу до дома. Всеслав с удивлением думал, что Любава, значит, всегда говорила правду. Она действительно не ведьма, но… Какая-то мысль ускользала, и именно ее Мечислав озвучил, когда закрыл за ними дверь их горницы.

- Она не ведьма, но сознательно выдавала себя за ведьму, — не спеша произнес он, глядя в глаза Всеславу. — Именно для этого и держала всегда рядом с собой пергаменты с колдовскими записями. Ты говоришь, что она меня исцелила?

- Да.

- Но неужели же ты забыл, кто еще в состоянии исцелять от неизлечимых болезней, и даже получше, чем ведьмы?

Теперь уже и Всеславу стало как-то нехорошо.

- Ага, ты понял. Есть такие христиане. И такой христианке выдавать себя за ведьму все равно, что тебе пиявку живую съесть. Так зачем же она это делала в колдовском Муромле? Зачем дружиннице князя Ярослава выдавать себя за ведьму рядом со святилищем Велеса?

- Послух князя Ярослава, — глухо произнес Всеслав и опустился на лавку. — Но она всегда отрицала, что она ведьма, — беспомощно добавил он, не в силах справиться ни с нахлынувшими мыслями, ни с нахлынувшими чувствами. — Это я здесь всех убедил.

- Спокойно, брательник, не ты один постарался. Чую в этом омуте кто-то серьезный рога полоскал. Давай-ка все обсудим. То-то я рвался сюда из Суждаля, да то одно задерживало, то другое, то глазки черные, то охота знатная, вот ведь…

Он сел рядом со Вселавом на лавку.

- С чего и когда ты решил, что она ведьма?

- Да с самой первой встречи. Я и привез ее к тебе, думая, что она ведьма. Я это и ей говорил, и не только ей.

- Ты правильно поступил. Я ничуть не жалею, что она меня исцелила. Но что же получается? Кто-то знал, что ты считаешь ее ведьмой? И?

- Кто-то знал, что я сюда поеду, и прислал ее сюда. Он заранее рассчитал, что я всех здешних смогу убедить, что Любава колдунья. Что она никакого отношения к Ярославу не имеет, — четко, хотя и глухим голосом выговорил Всеслав.

- Точно. И теперь, как ты понимаешь, Ярослав знает то, что здесь на солнцеворот соберется великое множество волхвов. И в жертву принесут его дружинницу. Он же сюда мстить приедет, и что тут начнется… Каюк, в общем, всем русским волхвам. Кажется, мы это дело по большей части проиграли. Срочно нужно ноги уносить.

- Но я не хочу, чтобы ее принесли в жертву!

- Э-э-э, сильно же ты закохался, брательник дорогой. Меня она исцелила, но тебя-то дурачила.

Всеслав закрыл лицо руками. Веселая синеглазая Любава стояла у него перед глазами, как живая. Да, она его дурачила, но ее-то предали. Нет, не совсем. Она знала, на что идет. Он ей сам и рассказал, и она все тогда и поняла. «Что чувствует пешка, когда ее приносят в жертву?» Он не понял, а Любава поняла. Хотя те, кто ею руководили, на это не рассчитывали. И она на все пошла сознательно. А ведь был выход, он же предлагал. Как мерзко. Ненавижу христиан!

- Послушай, а может все рассказать Домажиру? Может он отменит жертвоприношение? На что им всем разъяренный князь Ярослав?

- Это Домажир-то? Да у них всем Коснятин заправляет. А он как с дубу высокого рухнутый насчет новгородцев. Только еще больше разозлится. Еще самолично задушит. А она мне все же жизнь спасла. Нет, буду молчать. Ты как хочешь, а я поехал отсюда. Признаю, что Ярослав нас переиграл.

- Езжай, если хочешь, а я должен ее увидеть.

Всеслав выскочил со двора и почти бегом побежал к домику, где под стражей держали Любаву. Но изба была незаперта, двор пуст. Он отловил какого-то ребятенка.

- А где Любава, не знаешь?

- Ее повели в святилище. Решено, праздник праздновать на два дня раньше. Что-то у них не заладилось, — важно ответил мальчуган.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Любава спокойно перенесла четыре дня, которые она сидела под стражей, ничем не выдав, что она знает о том, что ее принесут в жертву через несколько дней. Рядом с ней постоянно находились то Творимир, то Харальд. Тишата с Дроздом перебрались в Суждаль, а Негорад с Добровитом жили где-то тайно в лесу, на всякий случай. Через пару дней после того как Любаву посадили под стражу, к ней с мольбой в темных, чуть раскосых глазах обратился охраняющий ее парень.

- Любава, а ты…э-э-э… говорят, добрая…

- Чего ты хочешь, Хмун? — Любава подняла на него большие синие глаза. Меч, закрепленный в петле внутри тулупа, незамеченным висел в углу. Девица попросила себе шерсти, чтобы не скучно было сидеть. И теперь пряла день-деньской напролет. Скромно так, женственно.

- Ну ты, Любава знаешь, наверное. Сегодня все должны идти, древо для бадняка рубить…

И вправду. Сегодня все главы семейств, празднично одетые, в полном молчании отправлялись в лес, чтобы двумя или четырьмя ударами срубить себе заранее выбранное дерево. Потом его освобождали от веток, и прямой ствол медленно обугливался в печи, тоже, естественно, в торжественном молчании, в течение ровно трех суток до угольно-черного состояния. Этот длинный черный бадняк хранился потом в семье весь год как величайшая святыня. Некоторые умельцы умудрялись даже змеиную морду вырубить. Это с четырех-то ударов топора. Да и еще и веночки на эту черную жердь со змеиной мордой навешивали. Дело вкуса, конечно. Любаву передернуло. Она теперь, понятное дело, не любила ничего длинного, черного со змеиной мордой. А уж в веночке и подавно.

Но виду она не подала.

- Ты хочешь отлучиться, Хмун, бадняк срубить?

- Ну-у-у… э-э-э…

- И хочешь, чтобы я пообещала, не убежать за это время?

- Ага! — радостно сообщил Хмун.

- Иди. Я обещаю, что не убегу.

Ну не оставлять же в самом деле все семейство этого славного Хмуна без главной семейной святыни на весь год.

Харальд, сидевший в углу избы, пошевелился, вытянул ноги, но промолчал.

Часа через три Хмун вернулся, довольный-предовольный.

- Добрая ты, Любава, — признал он. — Даже и очень жалко, что тебя принесут в жертву…

Он осекся.

- Ты проговорился, — спокойно произнес Харальд.

- Да, — испуганно подтвердил Хмун.

- Но ты же не хочешь, чтобы ее задрал медведь-шатун?

- Нет, конечно, не хочу. Но кто меня спрашивать будет?

- Никто. Но если мы с тобой договоримся, то мы сможем перехитрить тех, кто ни тебя, ни твоих друзей спрашивать не будет. Тех, кто почитает муромцев за покорное человеческое стадо, которым так легко управлять.

В Велесовом святилище давным-давно не приносилась человеческая жертва. Люди отвыкли от человеческой крови на солнцеворот, и большинство из них в тайне ужасались грядущего жертвоприношения. Но ведь с Велесовыми волхвами не спорят. Страшно это и для жизни опасно. Колдуны они, и порчу наводят. Сглазят, или просто убийцу пошлют. Хотя, наверное, лучше убийцу, чем всю жизнь-то болеть. Ох, уж эти зловещие волховские заклятия: «безумье и муки, бред и тревога, отчаянье, боль пусть возрастают, сядь предо мною — нашлю на тебя черную похоть и горе сугубое».

Кому же охота получить подобное заклятие?

Или вот такое есть заклятие, тоже малоприятное: «от похоти сохни, зачахни от хвори, запрет налагаю, заклятье кладу на девичьи услады».

Да мало ли какие ужасающие заклятия есть в запасе у колдовской братии. Страшно. Но если все самое главное сделают новгородцы, то почему бы и не помочь, или просто не заметить того, что совсем рядом происходит, на самый крайний случай…

Новгородцы тогда думали, что у них в запасе три дня, потому и не торопились. Спокойно договорились с молодежью Муромля о помощи. Решено было, что Любава сбежит прямо по дороге к святилищу. Тогда не останется другого выхода, как заменить человеческое жертвоприношение конским. Ведь девицу выбрали в результате ритуальной жеребьевки, в суматохе повторно ритуал произвести не удастся. Медведь-шатун, опять же, долго ждать не будет. Вот и не останется другого выхода, кроме как подсунуть ему коня. Что тоже неприятно, конечно, но лучше коня, чем человека, это уж точно. Ростиле только вот нужно как следует спрятаться, но это она неплохо умеет.

Муромские друзья и передали ночью новгородцам, что жертвоприношение произойдет на два дня раньше. Что-то встревожило волхвов-колдунов. Харальд до рассвета умчался, передавать новость дальше. Ну а Любава в нужное утро внешне бодро, не подавая вида, что она знает о том, что ее ждет, отправилась на собственное жертвоприношение. Она молилась непрерывно. Очень было страшно. Удастся ли сбежать? Успеет князь доехать до капища, или нет? Ведь если не успеет, то ее побег станет бессмысленным. Холопы волхвов быстро найдут беглянку. Любава молилась и, как всегда, верила, что далеко в скиту среди болот ее духовный отец Игнатий почувствует, как ей сейчас плохо, бросит все дела и присоединит свою многомощную молитву к жалостной молитве своей легкомысленной духовной дочери. Только это ее и укрепляло.

Немного не дойдя до известной ей трясины, Творимир, всю дорогу прятавший свое лицо между шапкой и воротником, так, что наружу торчала только яркая рыжая борода, тихо сказал «пора» и бросился под ноги охранявшему Любаву здоровенному волхву. Творимир неизвестно откуда знал множество способов уложить человека на землю, вообще не используя оружие. Харальд все время этому удивлялся. Вот и сейчас новгородец аккуратно уложил вражеского колдуна лицом в грязь. И ладно, если бы только лицом. В грязи оказалась и гордость врага, роскошная борода волхва, сложно плетенная, чем-то смазанная для блеска. Два холопа, сопровождавших волхва, бросились помочь хозяину встать. Тот в ярости послал их очень далеко, что они тут же и выполнили. Вступать в спор с разгневанным колдуном дураков не было. Во всяком случае, среди холопов. Любава споткнулась одновременно с упавшим волхвом, уронила свою заметную шапку с соболиной оторочкой, быстро надела другую, неотличимую от большинства местных женских шапочек. Ну и резко попятилась назад, пряча лицо в поднятом воротнике. Молодые парни рядом с ней молча расступились. А невысокий сказитель в длинном тулупе с ухмылкой поднял оброненную ею шапочку и напялил на себя. Поднял воротник до носа и засеменил вперед, удачно подражая женской походке. Он явно был не из трусливых, этот сказитель. Впрочем, волхву было не до него. Он поднялся, даже и на секунду не усомнившись в том, что упал случайно, слишком уж был уверен, что никто из этих управляемых людишек не дерзнет помешать его замыслам, не то, что уронить лицом в грязь. Поднялся и, забыв обо всем, с ужасом посмотрел на свою бороду, облепленную жидкой грязищей. И больше он ни о чем другом не мог думать, как только о том, что в таком виде он перед другими волхвами предстать не может.

- Дай, я помогу, — склонившись почтительнейшим образом, произнес Добровит, доставая из котомки длинную тряпицу. Колдун бросил рассеянный взгляд на шапочку с соболиной оторочкой венчавшую невысокую фигуру в длинном тулупе и позволил услужливому парню помочь ему привести бороду в порядок, хотя для этого пришлось смотреть вовсе не на пленницу, а во все другие стороны. Иначе он бы мог заметить хотя бы торчащие из-под тулупа будущей жертвы мужские штаны. Любаве потом рассказали, что Добровит оттирал драгоценную бороду снегом практически до самого капища. И неплохо оттер, надо сказать. Только в конце ельника отстал, как исчез.

Творимир догнал Любаву и отвел ее в сторону. Муромцы по-прежнему ничего не замечали. На полянке за деревьями беглецов ждали собственные кони.

- Ну как? — довольно усмехнулся Творимир. От своей заметной рыжей бороды он уже избавился.

- Нет слов.

Любава с трудом устроилась в седле. Очень мешали длинная рубаха, теплая панева, длинная свитка и тулуп, тоже длинный, но хоть широкий. Творимир поскакал первым, указывая путь. Они выбрались на поляну с времянкой, построенной еще Негорадом для охоты на кабанов. Поляна была вытоптана множеством копыт. Негорадовская же времянка превратилась в приличную зимнюю избу. Даже с печкой. Правда, топилась она по-черному, но зато низко стелющийся дым из-за деревьев трудно было увидеть.

- Вот здесь и подожди, пока все кончится, девонька. За тобой кто-нибудь приедет. А я поеду к нашим. Они, видишь, только что ускакали.

Он поцеловал ее в лобик, прошептал «Кирие элейсон» и умчался в лес по протоптанной конниками дороге.

Любава осталась одна в звенящей тишине зимнего леса. Какое-то время она просто стояла неподвижно, обнимая свою кобылу, успокаиваясь и снова молясь. На этот раз уже благодарно. Потом ей надоело стоять неподвижно. Она завела свою Гулену в конюшню позади избы, отвязала тюки с вещами и едой, притороченные к кобыле, подняла их в избу и начала суетиться по хозяйству. Ей придется здесь ночевать и, скорее всего, не одну ночь.

* * *

Всеслав сумел взять себя в руки настолько, что вернулся к себе во двор, оседлал коня и конным поехал по дороге к святилищу. Он уже доехал до трясины, через которую раньше никогда не переходил, как навстречу ему из леса выбежали несколько муромцев. Всадник спешился, заставил себя дождаться путников, стараясь выглядеть спокойным. Он терпеливо ждал, пока люди перейдут через промерзшую сверху, но все равно опасную трясину. По неизвестным ему причинам иногда эти трясины до конца не промерзали. Поэтому, только дождавшись, пока люди переберутся на сухую землю, он спросил.

- Вы куда? Что-нибудь случилось?

- Не ходи туда. Целее будешь, — ответил ему кузнец Житобуд.

- Здорово, Житобуд, — успешно скрывая то, как сильно колотится сердце, сказал Всеслав. — Что произошло?

- А! Возле святилища выяснилось, что Любава пропала.

Всеслав еле удержал в себе выдох неимоверного облегчения.

- Она же ведьма, с другой стороны. Они, что думали, она добровольно убьется, что ли? Сама в жертву принесется? Я вот был уверен, что она исчезнет в конце. И пока волхвы эти из-за нее мельтешились и копошились, с другой стороны, из леса вдруг въехали на конях…

- На конях?! Тут же кругом болота.

- Что видел, то видел. Въехали на конях воины и принялись живехонько окружать все сборище. Мы-то с краю стояли, вот и бросились наутек.

Кузнец с товарищами быстро пошли обратно в Муромль, а Всеслав остался стоять. Что-то не давало ему покоя. Наконец, он сосредоточился на этой ускользающей мысли. И точно. Когда он, обо всем забыв, скакал от города по дороге к святилищу, он мельком видел след Любавиной кобылы, уводящий в сторону. Гулену недавно перековали, и, по настоянию Всеслава, кузнец отметил подковы небольшими звездочками.

Всеслав, когда он находился в хладнокровном устроении, считался неплохим следопытом. И сейчас он решил вспомнить о былой славе своей. Неторопливо вернулся назад, нашел то место, где след уводил в сторону и проехал по следу. Таким образом, он сначала попал на поляну, где Гулена дожидалась Любаву, по следам понял, что кобыла дождалась хозяйку. И далее поехал по протоптанной тропинке.

Любава как раз решила перенести дрова из-под навеса в избу, поближе к печке, как на полянку точно по ее следам въехал Всеслав. Одно полешко она от неожиданности выронила. Но только одно. Полуобернулась, кивнула своему преследователю и неторопливо вошла в избу. Неторопливо. Не выдавая своей тревоги.

Маловероятно, что он приехал с добром. Сообразил уже, скорее всего, что его использовали новгородцы в своих целях. Оскорбленный мужчина, воин. А она здесь совсем одна. Помощи ждать неоткуда. Кругом пустой, заснеженный лес.

И Любава сняла с крюка и пристегнула к перевязи меч в ножнах. Кинжал-то у нее всегда висел на поясе.

Всеслав, пока возился со своим конем под навесом конюшни, а сена и соломы здесь хватило бы на несколько лошадей на пару недель, действительно, все более и более раздражался. Он мог забыть, что его дурачили, более того, использовали в своих целях новгородцы, только пока верил, что самой Любаве грозит мучительная смерть. Убедившись в том, что с ней все в порядке, никто ее в жертву приносить не будет, что новгородцы обвели вокруг пальца не только его самого, но и всю здешнюю и нездешнюю колдовскую братию, он почувствовал, что это его до глубины души задевает.

Да, напрямую, надо отдать ей должное, Любава его никогда не обманывала, но дурачить дурачила. А он так беспредельно испугался за нее, что даже предложил ей стать его женой, чтобы спасти. Как же он, наверное, смешно выглядел в ее глазах. Ведь она точно знала, что смерть ей не грозит.

С большим трудом обуздав нарастающую злость, недостойную воина, он вошел в избу, сам еще не зная, что он сейчас сделает или скажет.

Любава стояла в полутемном углу, скрестив руки на груди, и ждала его. Печка была натоплена, по-черному, но дым уже вышел в маленькое открытое окошечко под потолком, через которое свет зимнего дня проникал в избу.

Всеслав остановился в дверях и молчал, не зная, с чего начать. Рядом с этой девицей его досада, боль и горькая злость слегка поутихли. Он был все же рад, ее видеть. И чувство облегчения, которое он так недавно пережил, узнав, что она жива, снова наполнило его душу.

- Есть хочешь? — прервала молчание Любава.

- Потом можно? Сначала поговорим.

- Хорошо, — Любава обрадовалась его мирному тону и мирному желанию поесть после разговора. Нужно попытаться спокойно поговорить. Может, он выскажется, плюнет ей в лицо, допустим, и уедет? Правило второе дружинницы: никогда не извлекай меч без крайней необходимости.

- Садись хотя бы. Тебе все рассказали обо мне? Нет, тебе не могли рассказать все. Что тебе рассказали обо мне?

Всеслав снял тулуп, повесил его на гвоздь у входа и заставил себя сесть. Звякнул его меч.

- Из Суждаля вернулся мой брат, — начал он невыразительным голосом. — Мы с ним обсудили тебя, и он заподозрил, что ты и вправду не ведьма. Он помнил тебя еще по тому времени, когда ваша Ингигерд мирила варягов Брячислава с Ярославом.

Любава обхватила себя руками.

Какой промах Гостомысла. А если бы Мечислав приехал из Суждаля раньше? Или он бы не приехал?

Всеслав откинулся к стенке и, не отрываясь, наблюдал за ней.

- Мы наведались к тебе домой и нашли скрепленные пергаменты с записью наговоров. После чего нам все стало ясно.

- Не знаю, что вам стало ясно…

-…мы поняли, что ты не ведьма, что ты сознательно выдавала себя за ведьму…

-…но теперь я могу все рассказать, — обезоруживая его своей искренностью, сказала Любава. — Теперь уже можно. Я дружинница княгини…

- Мечислав вспомнил.

-… и выполняла приказы своего воеводы. Вот ты, Всеслав, скажи. У тебя, наверняка, была своя дружина. Ты бы потерпел дружинницу, которая хотя бы колеблется в выполнении твоих приказов?

- Не потерпел бы, — ошарашено признал Всеслав. — Но я бы и вообще не потерпел дружинницу в своей дружине.

- Ну и ладно. Тебя никто и не просил. Ты выполнял приказы своего воеводы, а я — своего.

- Ага, но у тебя бы ничего не вышло, — сквозь зубы процедил Всеслав, — если бы не я. Твой воевода включил меня в свои планы?

- Да, — прошептала Любава. — Это Гостомысл. Он легко предсказывает поведение людей в разных обстоятельствах.

- А то, что я, как последний дурак, потеряю из-за тебя голову и попрошу тебя стать моей женой, чтобы спасти от ужаса жертвоприношения, это он предсказал?

Потрясенная его почти что выкриком, Любава промолчала.

- Молчишь? А я мог бы изменить интересам своего князя из-за тебя, — с нарастающей яростью вновь заговорил Всеслав. И добавил, уже сам себе удивляясь, с отчаянием, плохо прикрытым сарказмом в голосе, — да я и сейчас в состоянии изменить Болеславу ради тебя. Одобрит ли такой брак твой Гостомысл?

Любава похолодела, сообразив, что Гостомысл может не то, что одобрить, а просто принудить ее к этому браку. А Рагнар где-то далеко.

- Но я же христианка, — дрожащим, испуганным голосом произнесла она, поднеся обе руки к горлу, где перехватывало дыхание.

- Я понял, и что? — все с тем же злобным сарказмом спросил Всеслав.

- Я не хочу замуж за нехристя, — не подумав, ответила девушка.

Оскорбленный воин сдержался из последних сил. И перепуганная Любава допустила последнюю ошибку.

- Ну, пожалуйста, Всеслав, пойми, мы друг другу не пара. Ты же, как какой-нибудь дикий зверь, никогда не знаешь, чего от тебя ожидать.

- Ах, ты христианка, ах, я дикий зверь, — сдавленным голосом произнес Всеслав и встал.

Дикая злоба, уязвленная гордость, желание немедленно обладать этой девицей, и безмерное облегчение от того, что она все же жива, создали такой накал противоречивых страстей в его душе, что он окончательно потерял голову.

- Стой, — крикнула Любава, увидев в тусклом свете страшные глаза шагнувшего к ней сильного воина. И она выхватила меч, более не колеблясь.

Всеслав не думая, в голове у него пульсировали только злость и страстное желание, добраться-таки до непокорной девицы, мгновенно извлек свой меч.

Только, чтобы отвести ее клинок в сторону. Он не хотел ее убивать. То есть, если и хотел, то не сразу.

- Как же я ненавижу церковников, — сквозь зубы процедил нападающий, и клинки скрестились. Противники замерли на мгновение.

Правило третье: если меч извлечен, не щади противника.

По просьбе Рагнара Любаву долгие годы тренировали, как уклоняться от ударов.

Своего первого волка она заколола в четырнадцать лет.

Чуть развернувшись, ни о чем больше не думая, в следующее мгновение она выхватила левой рукой кинжал и всадила его в правое плечо противника снизу вверх. Удар был отработан многолетними тренировками.

Дружинница отскочила. Всеслав опустил меч. Он больше не мог его удерживать в поднятом положении. Кровь хлынула потоком. И тут к ним обоим вернулся разум.

- А я-то всегда думал, что ты кинжал для красоты носишь, — тихо произнес воин, — очень он у тебя странно расположен. Но если под левую руку, то нормально.

Он осел на скамью. Кровь и не думала останавливаться. Побелевшая Любава, вложив меч в ножны, несколько раз пыталась заговорить, но у нее не получалось.

- Разреши, я тебе руку перевяжу, — дрожащим голосом сумела выговорить она с четвертой попытки. Всеслав, у которого вся злость ушла вместе с потоком крови, посмотрел на свой меч, все еще зажатый в руке, слегка усмехнулся и вбросил его в ножны левой рукой.

Тогда Любава бросилась к какой-то из котомок, не выпуская кинжала, разыскала чистую ткань, масло, бутылочки со своими настойками.

- У меня чистый клинок, — сказала она, снимая с него через голову окровавленную свитку без рукавов и разрезая рубаху своим чистым клинком.

Это было отличное лезвие, кстати. Дорогая, иноземная работа.

- Откуда у тебя кинжал? — спросил Всеслав, пока ему перематывали плечо, останавливая кровь.

- Рагнар подарил на пятнадцатилетие. Парные меч и кинжал, — не поднимая глаз, ответила смущенная и расстроенная Любава. — Они для женской руки. Их делал влюбленный в свою госпожу оружейник. Тут надпись на персидском: «непобедимой». Тебе очень больно?

Больно, конечно, было, но вполне терпимо. И ему не надо было продолжать бой. Вот это было бы затруднительно, тут Любавины наставники были правы. Но просто сидеть на лавке, пока кто-то другой о тебе заботится — да сколько угодно. Особенно, если не просто «кто-то», а сильно огорченная Любава.

- Нет. Я даже рад, что ты меня остановила. Иначе я бы потом всю жизнь себя корил за то, что причинил тебе вред.

Любава закончила перевязку, тщательно вытерла кинжал, только потом вложила его в ножны.

- У тебя не должно быть огневицы, потому что я всегда несколько раз протираю оружие, — все еще смущенно произнесла лекарка. — У тебя с собой есть сменная одежда? В приседельных сумках? Я принесу сумки?

Всеслав с любопытством посмотрел на хозяйку избы.

- Ты разрешишь мне остаться? Хоть я и нехристь?

- А как ты поедешь?

- Надену тулуп и поеду, если тебе неприятно мое присутствие. Какая-то рана в плечо меня не остановит.

Любава покраснела практически до слез.

- Останься, пожалуйста. Прости, я тебя обидела.

- Ты вообще меня постоянно обижаешь, — добродушно сообщил ей раненный нехристь, принимая извинения. Неси сюда мои сумки.

Он улыбнулся, слушая быстрые шаги уже за дверью, откинулся к стене и закрыл глаза. Все-таки плечо болело.

Любава быстро принесла его сумки, вытащила запасную свитку, которая тоже надевалась через голову, замочила в талой воде окровавленную одежду, накрыла на стол. Ей оставили хлеб, солоноватый творог, мясо, мед, моченую клюкву, даже пироги с мясом. Только накрыв стол, осторожно позвала Всеслава по имени. Тот открыл глаза. На него смотрели пристально и внимательно, хотя и с чувством вины во взоре.

- Ты сам дойдешь до стола? Из тебя столько крови вытекло?

Это было даже и не обидно. Он пошатнулся, преодолевая слабость и резкую боль. Любава всю еду нарезала так, чтобы он смог есть левой рукой.

- Давай, обсудим все с самого начала. Все равно этим вечером делать нам нечего, — сказал Всеслав по окончании их молчаливой трапезы.

- Давай, — согласилась Любава, действительно чувствуя себя бесконечно виноватой. Она, вообще-то, в первый раз в жизни всадила кинжал в человека. И теперь, страдая, думала о том, что все мужчины правы. Она не может быть дружинницей.

- Итак, что ты делала ночью в той лесной времянке возле Трех ключей?

- Я возвращалась из Ольгина к себе домой. Пережидала там грозу. Очень мешали крысы. Они прыгали за едой и пищали. Я прикончила одну, чтобы отпугнуть остальных, привесила ее, и тут появился ты.

- Как все просто, надо же. И с такого недоразумения все и началось. Я был груб и резок с тобой, хотя и был обязан тебе спасением от смерти своего брата. Но в Полоцкой земле ведьмы — это отвратительное зрелище. Их много. Никто их там не трогает. Это разухабистые, самоуверенные бабищи. Представь, например, чтобы отвратить грозу или дождь с градом, они задирают подолы до груди и бегают. Такие вот полуголые, тряся грязноватыми подолами, бегают по улицам, ругаясь черными словами.

- И как, помогает? — с любопытством спросила Любава. — Остановить грозу? Или дождь с градом?

Всеслав с удивлением на нее посмотрел со своей лавки, усмехнулся.

- Я бы испугался такого зрелища. Но эти тучи, знаешь ли, нечеловечески настырны.

- А чего же те бабы тогда бегают?

- Не знаю. Нравится, наверное. Прости, что я тебя с ними сравнил. Но, знаешь ли, крыса в круге веток…

- Да еще и рядом с Велесовым святилищем…

- А, так ты знаешь? Я был в отчаянии. И поехал за помощью к волхвам.

- Наши так и решили, когда тебя обсуждали, не обижайся.

Всеслав вздрогнул.

- А как вы меня обсуждали?

- Гостомысл тебя узнал. Он знал, что будет посланник от Болеслава в Муромль. Он видел тебя на рынке, помнишь, когда мы там встретились, вот тогда-то он и просчитал твое поведение на месяцы вперед.

- Гостомысл?

На этот раз Всеслав не стал злиться. Кровопускание помогло. А в хладнокровном состоянии, как многие замечали, он неплохо соображал. Воин закрыл глаза и вспомнил тот день, когда они с Любавой встретили Гостомысла, вспомнил испуг, промелькнувший в глазах у этой решительной девицы при одном только взгляде на вроде бы располагающего к себе человека. Он еще тогда удивился. И сегодня, прежде чем Любава вышла из себя, назвав его нехристем и диким зверем, они тоже поминали этого человека.

- Ты его боишься?

- А кто бы ни испугался человека, для которого все люди как, я не знаю, как сказать, ну как куколки на веревочках? При этом он всегда действует не на пользу себе, а во благо всей земли. И с нас требует того же. Потом, понимаешь, человеческие планы всегда могут пойти наперекосяк, из-за нелепой случайности. И только если Бог благословит, даже случайности выстраиваются в дорожку над пропастью. У Гостомысла так всегда и бывает. Значит, в его жестких планах есть высшая истина. Из-за этого страшно.

- Да, это действительно страшно, — усмехнулся Всеслав. И добавил, пристально глядя на Любаву. — Ты испугалась, что он насильно выдаст тебя замуж за меня, решив, что это выгодно… для блага всей земли? А это жесткий план?

- Да. А Рагнар где-то в отъезде.

- Хорошенькое признание… а почему ты не называешь Рагнара отцом? Я бы лучше тебя понял несколько месяцев назад, если бы ты так его называла.

- Я называю. Только не при посторонних. Он же не просто отец. А еще и отец Феофан. Так уж сложилось. Если отец, то отец Феофан. А для посторонних — Рагнар. Жаль, что ты ненавидишь церковников. Мой названный отец — монах.

Они помолчали.

- Я никак не могу ненавидеть твоего названного отца, — подумав, сообщил Всеслав. — И я не хочу ни к чему тебя насильно принуждать, Любава, каким бы страшным я тебе иногда не казался. Но ведь в Новгороде христианки выходят замуж за нехристиан? Разве не так? Почему бы тебе не рискнуть? Я бы хотел услышать честный ответ, хотя бы сейчас.

Любава задумалась. Ее собеседник терпеливо ждал.

- Понимаешь, для тебя все верующие — это церковники. То есть, ты видишь только земную организацию. А для меня Христос — это живая Личность. Мне больно при малейшем намеке на неуважение к Нему. У нас с Ним личные отношения. Как же я могу допустить, чтобы между нами стал неверующий в Него человек, мой муж? Ты боишься изменить Болеславу, связавшись со мной. Но и для меня брак с тобой станет изменой. Изменой Христу. А все остальное, что я говорила, тоже правда. Я ведь даже не могу быть уверена, что ты со временем не заведешь себе полюбовницу, не говоря уж обо все остальном.

- Не заведу, раз уж до сих пор не завел, — пробормотал Всеслав. — Это возражение отпадает. А что касается наших возможных измен тем, кому мы должны быть верны, то это серьезное возражение. Но слышала ли ты пословицу, что кто не хочет ничего делать, ищет поводы, а кто хочет что-то сделать, ищет способы? Ты-то что ищешь, поводы или способы?

Снова в их избе наступило молчание. За окном уже потемнело, но вдали разгоралось зарево.

- А ведь это совсем не закат, — внезапно сказал Всеслав, глядя в окошко.

Любава повернулась к окну, затем вскочила.

- Давай, выйдем, посмотрим, — предложил воин.

Его тулуп также как и свитка надевался через голову. Они оделись и вышли на поляну. Далеко вдали небо было освещено заревом пожара. Любава ахнула. Всеслав мягко прижал ее к себе здоровой рукой, и она не стала отстраняться. Страшно закричал филин. Вдалеке ему ответил еще один. Встревоженные пожаром, они жутко ухали.

- Я так рада, что ты со мной сегодня, — непосредственно заявила Любава. — Как бы я одна на это смотрела. Это ведь святилище горит. А с тобой мне не страшно.

- Вот то-то и оно.

Они молча стояли, обнявшись, и глядели на страшное зарево вдали.

- Там кругом болота, — напомнил Всеслав. — Огонь дальше не пойдет. И добавил, отвлекая от невеселых мыслей Любаву. — Помнишь, ты дождь остановила? Что это было?

- Я заранее знала, что дождь вот-вот остановится, — Любава невольно улыбнулась, вспоминая. — Мне Тишата сказал, а он всегда такие дела безошибочно чувствовал.

- Да, красиво было разыграно.

- Я ничего не могу придумать, — внезапно сообщила девица, слегка разворачиваясь к обнявшему ее воину, — но если ты, случайно, найдешь эти способы, о которых говорил, то я буду рада.

- Ладно, пошли в избу, на ночь укладываться. Говорят, утро вечера мудренее.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

С утра в их скромную избушку, затерянную в заснеженном лесу, пожаловали нежданные гости.

Обитатели избушки встали поздно. Всеслав спал плохо. Любава устроила его в полусидячем состоянии. Но плечо болело и дергало, и он то засыпал, то просыпался. Соответственно, и Любава то виновато спрашивала, не хочет ли он воды, то предлагала устроить поудобнее. И все это время вдали полыхало страшное зарево. Только под утро они заснули. И вот, после позднего завтрака, когда Любава принялась шить из разрезанной рубахи Всеслава нечто на шнуровке, чтобы не тревожить лишний раз плечо, на полянке показался маленький отряд. Это были Харальд, Творимир, а также тот самый Гостомысл, о котором только накануне было говорено. Всеслав узнал того, кто по выражению Мечислава, полоскал рога в богатых омутами стоячих водах Муромля, глядя через окошко. Узнал и внимательно посмотрел на Любаву. Та отложила шитье, подошла к окошку и сильно побледнела.

Трое воинов, войдя в избу, с удивлением оглядели Всеслава, с рукой, обмотанной тряпицами, стоявшего без рубахи, в свитке без рукавов.

- Что здесь произошло? — резко спросил Гостомысл.

Любава покраснела и молчала. Всеслава происходящее начало забавлять. Вчерашний день Гостомыслом явно не был просчитан.

- Я был слишком настойчив в своем предложении, выйти за меня замуж, — усмехнувшись, выдал Всеслав сильно сглаженную версию произошедших накануне событий.

- Это да какой же степени надо было быть настойчивым, — пробормотал Творимир, удивленно глядя на совершенно красную Любаву. — А я еще думал, что был самым настойчивым женихом на всей Руси. Ошибался.

Гостомысл несколько секунд смотрел на них обоих, а потом перевел разговор, давая себе время подумать.

- Вы, конечно, поняли, что Велесово капище сгорело.

- Трудно было не понять, — сказал Всеслав. — Мы всю ночь из-за этого не спали.

Смущенная Любава пересилила себя и посмотрела прямо на Гостомысла.

- Конная дружина князя Ярослава окружила капище, — начал тот свой рассказ.

- Как же они прошли через болото? — удивленно вмешался Всеслав.

- А вот наши новгородцы как раз путь для конников через болота и нашли, — с удовольствием отвлекся от основной темы Гостомысл. — Как раз Любава-то и нашла. Отличная работа.

- А-а-а, — протянул Всеслав, с удивлением глядя на Любаву, притворявшуюся, будто бы совершенно не хочет провалиться под деревянный пол избы.

- Князь Ярослав лично убил медведя-шатуна. Из людей погиб только Коснятин. Убит в поединке. Ярослав никак не мог оставить его в живых. Все остальные волхвы живы. В плену. Завтра их участь решится.

- А что местные? Муромцы? — недоверчиво спросил Всеслав. — Не сопротивлялись? Это же их святыня.

Гостомысл посмотрел на него с удовольствием.

- Муромцы восприняли все, как и было задумано. Разумею, ты забыл, что как раз на зимний солнцеворот змей Велес должен быть побежден Перуном? И местные об этом забыли, но не до конца. И вот, представьте. В отблесках зимнего солнца на поляну через непроходимые болота въезжает князь на белом коне. На шаг позади него едет знаменосец со стягом, на котором изображено, как личный покровитель князя Георгий Победоносец поражает копьем крылатого змея. Касаемо знамени, то вышито необычайно натурально, щит в виде солнца золотом горит, копье сверкает как молния, дракон черный под копытами белого коня. Муромцы как взглянули, так и глаз отвести не смогли.

- Вы собрались приносить в жертву змею мою родственницу? — в гробовой тишине спросил князь. Волхвы уже оттеснены, окружены, беспомощны. Муромцы потрясенно молчат. Князь спустился с коня, молча открыл ворота во двор капища и вошел к их ревущему живому воплощению Велеса. Бешеный медведь бросился на него. Но князю-то не впервой приканчивать медведя. Он заколол зверя прямо в воротах. Разумеете, он уничтожил Велеса символически. Потом вскочил на коня и наблюдал, как связывали волхвов. Как погиб в поединке Коснятин. Касаемо Коснятина, то он был в плохой форме, победить никак не мог. Но, разумею, слишком мешал Ярославу. Потом всем дали возможность отойти на безопасное расстояние, и главное капище Залесья было подожжено. Так что вот так. Муромцы никак не могли вмешаться. Перед ними было разыграно их основное сказание, родное для них. Никто не дерзнул защитить Велеса на зимний солнцеворот от огненного гнева побеждающего солнечного героя.

И Всеслав и Любава молчали ошеломленно.

- А причем здесь родственница князя? — наконец спросил посол Болеслава, глядя на Любаву.

- Любава — названная сестра княгини Ингигерд, — с видом котика княгини, слопавшего криночку сливок, ответил Гостомысл. — Ну а теперь, — добавил он, глядя на молчащих людей, находившихся в разной степени удивления и потрясения. — Что здесь произошло у вас, Любава? Мне нужно знать, ибо все очень серьезно.

За то время, пока Гостомысл повествовал о подвигах князя Ярослава, он успел, видимо, включить в свои дальнейшие планы и Любаву и раненого воина.

Любава молча опустилась на лавку, не в силах ничего ему рассказать. Все было так тонко, так зыбко…

- Я узнал, что Любава не колдунья, а христианка, — пожалев девицу, принялся рассказывать Всеслав. — Злился, что она меня дурачила, но все равно требовал, чтобы она вышла за меня замуж.

- И что? — Гостомысл смотрел на него вполне дружелюбно, и Всеслав никак не мог понять, почему Любава выглядит такой напуганной. Харальд у двери скрестил руки на груди.

- Она отказывалась.

- И…

- Я был очень настойчив. Испугал ее, и Любава меня ранила.

- Нет, так не пойдет. Не обижайся, Всеслав, но ты не мог ее настолько напугать, всего лишь настойчивым предложением выйти замуж, — спокойно уличил его Гостомысл во лжи, по-прежнему глядя открыто и дружелюбно. Всеслав слегка задохнулся от возмущения.

- Он сказал мне, что готов изменить своему князю, — глухо, как неживая произнесла Любава со своей лавки. — Я испугалась, что ты вынудишь меня вступить в такой брак и используешь мое замужество в своих целях. Извини, Всеслав, он бы все равно из тебя это вытянул. Просто ты еще не понял.

- Ладно. Я действительно нечто подобное сказал, не понимая, что говорю, — раздраженно подтвердил Всеслав, вскидывая голову. — Я был озлоблен. Плохо соображал.

- И зря ты испугалась, Любава, — все так же дружелюбно сказал ей Гостомысл. — Никогда, за исключением редчайших случаев, не следует соглашаться на то, что сам человек называет изменой. И тебе, такой молодой, советую это запомнить. Ни на измену князю Болеславу ни на твою измену Христу я бы никогда не согласился, но!

Любава подняла голову, чувствуя, что сейчас все и начинается. Очень уж странно Гостомысл сказал. Он и не был обязан соглашаться. Согласие на ее брак было делом ее отца Феофана, делом Рагнара.

- Я не буду сейчас благословлять тебя на этот брак, — повторил Гостомысл со значением взглянув ей в глаза и заставив похолодеть от ужаса, — но неплохо бы тебе согласиться на помолвку со Всеславом, чтобы он пригласил тебя как свою невесту в родной замок. Разумею, вы бы познакомились поближе, глядишь, все вопросы об изменах сами собой и отпали.

- Где мой отец Феофан? — с ужасом думала Любава, глядя на Гостомысла, как попавшая в капкан лисичка на подошедшего охотника. Он ведь ездил в Польское княжество. Что случилось? Жив ли он? О, Господи!

- Тебе ведь будет не зазорно пригласить к себе свою невесту, названную сестру Новгородской княгини? — продолжал, между тем Гостомысл, как ни в чем не бывало.

- Нет, не зазорно, — подтвердил Всеслав, внимательно глядя на стремительно сереющую Любаву. — Да мне бы и дочь Рагнара было бы не зазорно пригласить.

Любава дернулась, как подстреленная.

- А ты знаешь, Гостомысл, — сказала она с отчаянием в голосе, — что лучше уж точно знать самое страшное, чем мучиться сомнениями.

- Знаю, Любава, — неожиданно мягко ответил Гостомысл, — знаю, потому что сам точно так же нахожусь в сомнениях. Так ты согласна съездить в гости к Всеславу, прежде чем отказать ему окончательно?

- Согласна, — глухо ответила Любава.

- С тобой поедет приличная твоему положению свита. Разумею, что лучше, если это будут люди, хорошо знакомые тебе.

Всеслав, который сначала порадовался такому повороту событий, теперь удивленно смотрел на свою «невесту». Она была в полуобморочном состоянии.

- Ну знаешь ли, — начал он с раздражением, собираясь сказать, что ему оскорбительно иметь такую невесту, которая готова в обморок упасть из-за этого, как Гостомысл тихо, но внятно произнес лично для него.

- Не рви яблоко, пока зелено, созреет — само упадет. И вообще, парень, вынь голову из собственной задницы. Самое время.

После такой грубости польский посол задохнулся от возмущения и промолчал. Любава сидела на лавочке, ни на кого не обращая внимания, стараясь ритмично вдыхать и выдыхать. Кое-как надев тулуп без посторонней помощи, Всеслав вышел на полянку перед избой, проводить троих воинов, возвращавшихся к своему князю.

- Вы останетесь здесь до завтра. Мало ли, вдруг какие волнения все же будут, хотя и не похоже, — прощаясь, сказал Гостомысл. — Завтра за вами приедут.

- Да, денечек отдыха мне не помешает, — честно признал раненый воин. — Хотя, как Любава и обещала, ни отневицы, ни лихорадки у меня нет.

- Разумею, если она обещала, то и не будет.

Подождав, пока стук копыт затихнет в отдалении, посмотрев, как легкий ветерок сдувает снег с пушистых сосновых веток, Всеслав направился в теплую избу.

Творимир, уходивший из избы последним, успел подтвердить Любаве, что Рагнар пропал на Польской земле. И в утешение передал ей записку от отца Игнатия.

«Потерпите еще немного, мои родные деточки. Наступающий год Господь благословит. Мир наступит на нашей земле на многие годы».

Любава читала записку уже в третий раз и вытирала слезы, когда в избу зашел Всеслав, по-прежнему уверенный, что она страдает из-за его предложения.

Теперь она еще и плакала.

- И все же, если ты настолько не хочешь, то можешь и не ехать, — в сердцах заявил он.

Любава криво, сквозь слезы улыбнулась, подумав, что Гостомысл все же — тот гусь. Гусь лапчатый, о четырех крылах.

- Нет, что ты, поехать в Польское княжество к тебе я как раз от всей души хочу.

- Оно и заметно.

- Мне просто утешительную записку передали, я от радости плачу.

- Любава!

Она осторожно положила клочок пергамента посреди стола.

- Сейчас мешочек для нее быстро сошью, и можно будет носить ее на груди.

Тогда Всеслав ей поверил. Насчет записки этой, утешительной. Но смотреть, как Любава через силу притворяется спокойной, было тяжело. Он пошел в конюшню.

Через несколько часов на поляну прискакал еще один всадник. Это был Мечислав.

- Уезжаю, дорогой брательник. Ты, я понял, остаешься?

- Я скоро за тобой. Останусь еще ненадолго, — ответил Всеслав, думая, рассказать брату о своей странной невесте, или не надо. Нет, пожалуй, не стоит, пойдет еще смотреть. То-то потеха будет. Эх, Любава!

- Тогда возьми, вот тебе письма от твоих. Недавно доставлены. Успеха тебе с твоей зазнобой.

Брательник Мечиславов попытался принять бесстрастный вид.

- Перемелется — мука будет, — жизнерадостно усмехнулся Мечислав. — Мне Харальд коротко сказал, что она тебя вроде кинжальчиком царапнула, но потом вы помирились.

- Ну вроде того, — ответил Всеслав, принимая Харальдову версию произошедшего. Слишком уж задевало его насмешливое отношение его брата к происходящему.

Только проводив названного брата, Всеслав распечатал послание из канцелярии князя Болеслава. Короля Болеслава почти уже. Непримиримый враг Болеслава германский император Генрих Второй как раз недавно благополучно преставился, В Риме все были озабочены выборами нового папы. Всеслав не сомневался, что в таких благоприятных условиях их повелитель организует себе коронацию в короля своей земли.

Королевский канцлер советовал ему немедленно убираться из русских земель, по возможности избегая новгородцев. Потому что при возвращении из Гнезно в Новгород в польских землях бесследно пропал посол Новгородского князя Ярослава, небезызвестный ему Рагнар.

Всеслав присвистнул и задумался над тем, как это Гостомысл в его присутствии передал эту весть Любаве, а он, стоя рядом, ничего не понял. Ох, уж эти послухи!

Он даже и не обозлился на то, что его снова собирались использовать втемную. Очевидно, что сейчас Гостомысл очень многого не учел. Интересно было бы его переиграть. «Вынь, значит, голову из собственной задницы»? Вот он сейчас и вынет.

Посол Болеслава зашел в избу. Любава, пересиливая себя, сооружала шнуровку на его рубахе. На мгновение Всеслав позавидовал Рагнару в том, что его так сильно любят. На дочери пропавшего новгородского посла просто лица не было. Он подошел, сел рядом с ней на лавку, отнял шитье.

- Любава, милая, — произнес он так мягко, как только мог, — ты не думаешь, что если мы с тобой будем полностью доверять друг другу, то будет лучше для дела? Ведь я не последний человек в Польском княжестве. Могу многое узнать.

Любава внимательно на него смотрела. Но от горя она соображала хуже, чем обычно.

- Тебе Гостомысл дал приказ, молчать насчет Рагнара? — напрямик спросил Всеслав, пожалев ее.

- Нет, но он же… откуда ты узнал?

Всеслав молча показал ей письмо.

- И ты не разозлился, что он использует твое предложение в наших целях?

- Ну а я использую твое горе в своих целях. Давай все же объединим наши усилия, давай с этого момента не будем ничего утаивать друг от друга. Ты ведь не послух князя Ярослава в моей земле? Ты ищешь своего пропавшего отца. Давай без лишних сложностей, а?

То есть, отодвигаем в сторону хитрого Гостомысла, и действуем дальше вместе.

- Ты великодушен, Всеслав. Ты умеешь прощать и не держишь зла, а это немногие христиане умеют, — еле слышно ответила Любава.

- Да, я такой, — скрывая смущение за усмешкой, заявил он. — Расскажи, мне интересно, как это тебе Гостомысл сообщил об исчезновении Рагнара, а я и не заметил.

- Он никак не может благословить мой брак. Это должен сделать отец Феофан. Должен был бы, если бы мог, — начала Любава, но не удержалась и всхлипнула.

Всеслав, отметив про себя, как хорошо умеет слушать тренированный послух князя, обнял свою невесту одной рукой.

- Поплачь, — сказал он ей тихо. — Теперь уже можно. Потом ты успокоишься, мы поужинаем и устроимся спать. Уже темнеет. Прошлая-то ночь была бессонная. А завтра будет новый день. А потом мы обязательно найдем твоего отца, раз уж он должен благословить твой брак. И вот еще что, не пугайся, но твой Гостомысл намекнул мне, что ты, в конце концов, станешь моей женой. Как ты думаешь, он сильно ошибается?

Слушая его успокаивающий тихий голос, Любава невольно улыбнулась сквозь слезы.

- Гостомысл вообще никогда не ошибается. Но в нашем случае это должно пугать тебя, а не меня.

* * *

На следующий день все население славного города Муромля и его окрестностей собралось на высоком берегу Оки. Оттуда, с высоты, привольно расположившись среди кустов на спуске к реке, люди созерцали продажу Велесовых волхвов каравану, уходившему по льду в сторону далекой Булгарии. Дружина князя Ярослава застыла правильными рядами. Сам князь неподвижно высился на белом коне чуть в отдалении. А над ним трепетало в легких порывах ветра удивительное знамя. Знамя, впервые в истории поднятое над колдовским Залесьем. Всадник на белом коне поражал дракона. И всадника этого звали не Ярила, как можно было ожидать, глядя на золотое солнце, которое воин держал вместо щита, а святой Юрий. Георгий Победоносец уверенно брал в свои надежные руки защиту невидимых рубежей Залесской Руси.

- Как ты думаешь, Творимир, — Гостомысл тихо подъехал сзади к потрясенным открывшимся зрелищем новгородцам, — у русских бесов появятся со временем рога и копыта?

- Ты еще скажи, хвост с коровьей кисточкой, или свиной пятачок, — хмыкнув, ответил Творимир, не в силах оторвать глаза от огромного знамени с всадником с переливающимся золотым нимбом вокруг головы, золотым солнцем вместо щита и сверкающей молнией вместо копья.

- А ты зря смеешься. Разумею, Велес — покровитель скота. Здесь традиционно изображается с рогами, копытами и, смейся-смейся, с хвостом с коровьей кисточкой. Сейчас в Суждале строится храм Святому Власию, по созвучию с Велесом, как ты понимаешь, для тех, кто захочет иметь святого покровителя домашней скотинки. А те, кто не захотят, что им останется? Останется их драгоценный Елс с рогами, копытами и коровьим хвостом в качестве демона. Ты думаешь, я неправ? — и он с горечью улыбнулся.

Творимир не рискнул спорить с этим мудрецом. В конце концов, всякое может случиться. Даже и коровий хвост у демона, хотя свиной пятачок, все же, навряд ли.

Всеслав тихо рассмеялся, представив себе мрачного демона ада с коровьим хвостом. С кисточкой. Но от русских можно ожидать даже этого.

Он был не в силах досадовать на то, что их с Мечиславом переиграли. Знамя со святым Георгием, поражающим дракона, покорило и его душу. Да и поражение они с Мечиславом потерпели только частично. Муромль, все же прочно отдал себя под покровительство Черниговских князей. Но хоть и частичное, это было поражение. Сплотить волхвов против христианского влияния Новгорода не удалось. Колдуны были схвачены, у всех на глазах проданы в рабство, и никто за них не вступился. Пощаду получил только Домажир, отец Сольмира. Сердца муромцев были покорены тем окончанием их исконной легенды, которое им предложил князь Ярослав. Впрочем, сердца муромцев были покорены новгородцами, как уже мог заметить Всеслав, несколько раньше. И вот еще что. Они все были сами по себе и не стали бы вступаться за чужих людей — волхвов, рискуя здоровьем и жизнью. Боевая дружина Ярослава выглядела убеждающе грозно. Но многих сейчас смутно беспокоило, что существовало в мире нечто, за что сказитель Сольмир был готов расплатиться жизнью, предупреждая Любаву.

Ко грустной Любаве, крепко обнявшей за шею свою кобылу, мягко подошла Ростила, взяла ее за руку и тихо проговорила на ухо.

- Мне сказали, — и она покосилась на Творимира, — что ты согласилась стать Всеславовой невестой. И едешь к нему в гости. Воины новгородцы и Сольмир едут с тобой. Возьми меня с собой, я буду тебе верной спутницей.

- Возьму, конечно. — Любава через силу улыбнулась. — Подземным горносталем буду, если не возьму.

Харальд, ждавший ее ответа с заметным нетерпением, почти неслышно выдохнул с облегчением.

И истоптала та девица три пары поршней железных, источила в дороге три посоха железных, чтобы найти своего милого Финиста Ясного Сокола.

Покоренные святым Юрием муромские сказители, не отрывая глаз, смотрели с высокого берега Оки на знамя, развевающееся над группой поверженных волхвов, которых, связанных, по очереди затаскивали в караван на полозьях. Задумчиво смотрели мастера, способные, не напрягаясь, переложить любой сюжет в красивую былину, те сказители, которым было суждено разнести весть о победе князя Ярослава над лютым Залесским зверем по всей русской земле.

Content

Татьяна Иванова
Охота на Велеса

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ