Татьяна Иванова

ОХОТНИКИ И ЛОВЦЫ РЫБ

— Почему мы постимся, а Ты не видишь? Смиряемся, а Ты не знаешь?

— Вот, в день поста вашего вы исполняете волю вашу и требуете тяжких трудов от других.

Вот, вы поститесь для ссор и распрей. Для того, чтобы дерзкой рукою бить других.

Таков ли тот пост, который Я избрал?

Это ли назовешь постом и днем, угодным Господу? Вот пост, который Я избрал:

Разреши оковы неправды и угнетенных отпусти на свободу.

Пророк Исайа.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Снежная пыль брызнула из-под копыт вздыбленного коня Творимира. Его спутники остановились чуть позже и не столь эффектно. На обочине широкой, мощеной деревом киевской улицы стояла молодая чернобровая ясноглазая женщина и, чуть склонив голову в светлом платке и маленькой шапочке поверх платка, молча смотрела на всадников, только что въехавших в стольный град.

- Это что? — удивленно спросил Всеслав, глядя, как всегда спокойный и уравновешенный Творимир с потрясенным выражением на лице, говорящим яснее ясного, что у него ум зашел за разум, не замечая того, что он делает, с блаженной улыбкой спешился и оцепенел рядом со своим конем.

- Это не «что», а как раз и есть та самая Марьяна, — бесстрастно ответил Всеславу Харальд, заставив своего мощного скакуна попятиться назад. Затем он забрал из рук стоящего с дикой улыбкой на лице Творимира поводья. Тот отдал их, даже и не заметив своего жеста. — Сразу видно, что ты не новгородец, Всеслав. Поехали. Ему теперь не до нас.

Творимир все с тем же безумно-блаженным выражением на лице медленно направился к стоящей на обочине Марьяне. Та глядела на него, заметно порозовев, и не видела никого, кроме медленно идущего к ней человека.

- Да, видать, история сватовства Творимира до польского двора князя Болеслава не дошла, — довольно-таки ехидно заметил Негорад, как всегда улыбаясь. — Для тех, кто не новгородцы, объясняю. Марьяна — это жена Творимира. Он посватался к ней, когда был еще, как и мы с Харальдом, натуральным нехристем, — Негорад снова оскалил в улыбке ровные белые зубы. — А она уже в то время была христианкой. Да-а-а. Господин Великий Новгород тогда немало повеселился.

Он тронул коня. Отряд всадников, цокая копытами по дереву отмостки, не спеша направился по центральной улице Киева к постоялому двору, способному принять на постой:

польского посланника в русских землях Всеслава и трех его воинов;

Любаву, его так называемую невесту, новгородку, и трех воинов, новгородцев, ее сопровождающих;

и муромцев Сольмира и Ростилу, так же едущих в отряде.

Итого, даже и без отставшего Творимира их было десять человек. Внушительный отряд.

- Особенно было весело, когда Творимир, напившись с горя после очередного отказа Марьяны, разнес по щепочкам корчму, — как-то даже мечтательно произнес обычно суровый варяг Харальд. — Даже вспомнить приятно. Щепочки и дощечки валялись по всему проулку аж до полудня. Жители окрестных домов наперегонки собирали их для растопки. Больше уж ни на что в хозяйстве такая мелочь деревянная не годилась.

- И чем все закончилось? — с живейшим интересом спросил Всеслав, никогда не скрывавший своей неприязни к христианам, украдкой взглянув на свою невесту, христианку.

- Если ты о корчме, то ее отстроили еще краше прежнего, — лениво ответил Негорад, ловя ладонью крупные редкие снежинки, неспешно падавшие в пронизанном неярким солнечным светом воздухе. — А если о Марьяне, то, как видишь, она нарочно приехала в Киев из Новгорода, чтобы пробыть вместе с мужем два-три дня. А путь неблизкий. Чуть ли не самый счастливый брак в Новгороде. Никого, кажется, не обворовывают «на счастье» так часто как их. Верно я говорю? — Негорад со своей холодноватой улыбочкой посмотрел на новгородцев.

Всеслав сопоставил его слова о том, что Творимир во время сватовства еще «был нехристем», с тем, что теперь тот был христианином, и решил обо все расспросить самого Творимира.

Через несколько дней у него такая возможность появилась. Полностью пришедший в себя после счастливого потрясения, Творимир наведался к друзьям на постоялый двор и даже решил там отобедать. Он с дружелюбной улыбкой донельзя счастливого человека наблюдал, как побрившийся на западный манер, но оставивший усы Всеслав приближается к тому концу стола, где расположился знаменитый муж знаменитой Марьяны. На противоположном конце длинного тяжелого, скованного медными заклепками стола устроилась группа путников. Те пили, веселились и травили разные байки.

-…святой князь Борис, вот тебе крест, от всех хворей исцеляет, и не исчислишь даже, от каких. Слышал историю, как у одного калеки нога выросла после молитвы у его мощей?

- Ух ты! И что же князь Ярослав?

- Так вот. К этому я и веду. Едет как-то наш князь Киевский по лесу по дремучему. Дремучему да непроходному. Глядь, а кругом лихие люди. Ну с ним, знамо дело, дружина, изловили людишек тех. Князь-то иногда крут бывает. Атамана велел повесить без долгих разговоров за все злодейства евоенные. И вот повели душегубца атамана к сосне, веревку пеньковую на ветку навесили, а тот возьми, да и заговори. Дескать, я, дорогой князюшка, хоть пожил как мужик. И бабы у меня были и детушки после меня осталися, а ты, хоть и князь, но один как сокол. Нет у тебя детушек-то…

В этот момент взгляд лениво слушавшего байку Всеслава упал на беленую стенку печки напротив. Огромную длинную горницу обогревали с торцов сразу две печки. Дрова закладывались в них из хозяйственных помещений за стеной горницы, к постояльцам выходили чистые белые стенки печек. Вот только они не были просто белыми. Местные обладатели художественных талантов покрыли их дивными изображениями. Окна под низким потолком горницы давали достаточно света, чтобы все это рассмотреть. Среди изображений кружек с пенистыми напитками, пирогов, калачей центральное место занимало изображение огромного гуся, фаршированного греческой кашей, с яблоками. Видать, это было главное блюдо харчевни, так подробно был выписан запеченный гусь с кашей, с дольками чеснока, с ароматными травами, с полупрозрачными яблоками.

- Да, гарный малюночек, — согласился Творимир, проследив за взглядом невольно сглотнувшего Всеслава. — Но не советую заказывать. Изображение дано в натуральную величину. Сейчас нашим соседям принесут блюдо, убедишься.

Всеслав недоверчиво перевел взгляд с гигантского гуся на путников на другом конце стола. Рассказчик там как раз закончил описание сугубо мужских проблем князя Ярослава из-за которых, по мнению киевлян, у того так долго не было детей.

- И в ту же ночь…

- Что?!

- Чего пихаешься, не мешай слушать.

-…в ту же ночь видит князь в видении брата своего князя Бориса Владимировича. И говорит ему святой князь Борис. Дескать, не кручинься, братец, помогу я горю твоему. Только порадей о прославлении нас с Глебом ради пользы народной, а за нами не пропадет. Будет у тебя и жена красавица и деток множество.

- Да-а-а, видел я как-то женку его, княгиню молодую. Лебедь белая.

- Не перебивай, помолчи, идолище трескучее.

- Был же князь Ярослав на ту пору хоть и крещеным, но сердце имел необрезанное. А как исцелил его князь святой, так будто подменили Ярослава. Божиим человеком стал. Церковь какую в Вышгороде отстроил, митрополита из самой Охриды вызвал, святых князей прославить. И началось с той поры народное почитание святых князей-целителей Бориса да Глеба, братьев-угодничков Христовых. А князю Ярославу Господь женку послал, молодую да пригожую, да деток уже несколько Люб ли вам мой сказ правдивый?

- Люб, люб, заслужил свою долю гуся.

В это время хозяин постоялого двора лично внес на блюде печеного гуся, И Всеслав понял, что насчет его натуральной величины Творимир не ошибся. Гусь был невероятно огромным.

- Ну и ну, эк князю Ярославу достается, — добродушно усмехнулся счастливый Творимир. — Обо мне только в Новгороде байки травят, а о князе даже в стольном граде Киеве сплетничают. Известность…

- Послушай, Творимир, — Всеслав воспользовался удачно подвернувшейся возможностью начать нужный разговор, — я тоже на днях услышал, что ты сватался будучи некрещеным к христианке. Меня это очень интересует.

Творимир, не теряя прекрасного расположения духа, молча налил крепкую медовуху себе и собеседнику, молча сделал большой глоток, медленно поставил кружку на стол, откусил от пирога, проглотил. Всеслав терпеливо ждал.

- Мы с Марьяной поженились после того, как я крестился, — наконец ответил новгородец, чуть улыбнувшись, — за некрещеного она бы замуж не пошла. И теперь я ее очень хорошо понимаю. Не обессудь, но была бы моя воля, я бы убрал от тебя Любаву подальше, пока еще ее сердечко не сильно задето.

Всеслав, не ответив, отхлебнул медовухи из своей кружки и внимательно рассматривал теперь внутренность этой кружки.

- Для нее, уж не знаю, понял ли ты это, пропавший Рагнар был и отцом и матерью и старшим братом и духовным наставником. Пока его участь неизвестна, ей не до чего.

- Я понял. Но не твоя воля творится. Рагнар пропал в моих землях, и моя помощь вам нужна, — польский рыцарь сделал еще глоток медовухи. Новгородец смотрел на него с сочувствием.

- Ты мне полюбился, Всеслав, но я же не слепой, вижу, как ты отличаешься от меня в пору моего язычества. Я был куда проще тебя.

- Расскажи.

Новгородец колебался, видимо, не желая расставаться со своим прекрасным настроением. Всеслав оторвал взгляд от кружки с медовухой и хмуро посмотрел на него.

- Моя мать была из поморян. Лютичами их теперь зовут.

- Ого! Гордые они. Независимые. Знаю.

- А отец неизвестен. Снасильничал.

Творимир, резко посерьезнев, отхлебнул из своей кружки. Всеслав не прерывал наступившее молчание.

- Не любила меня мать, понятно. Дорастила до продажного возраста и продала. Слышал, есть такой невольничий рынок в Праге?

- Кто же о нем не слышал? Самый большой невольничий рынок в славянских землях, — мрачно ответил Всеслав, держа кружку обеими руками, не глядя на собеседника.

- У них, среди пражских христиан, есть обычай, выкупать рабов. Обычно выкупают-то христиан. На святой Вячеслав, Вацлав, как они его называют, ввел когда-то такой обычай. На Пятидесятницу Пражская церковь выкупает некрещеных мальчиков, чтобы их окрестить.

- Слышал. Этот обычай епископ Адальберт возобновил, Войтех Славникович. Войтеху пражский невольничий рынок спать спокойно по ночам не давал, — с горечью заявил Всеслав. — Он вроде как христианин, а тут еврейские купцы перепродают в рабство христиан. Молоденьких красивых девиц в мусульманские гаремы, молоденьких красивых парней в мусульманские гаремы. А торговая пошлина с продаж идет на обогащение князя. Христианского князя. И все христиане города не против.

- Но ведь епископ был против.

- Да. Один из епископов был против. Сначала он продержался на кафедре со своим «против» два года. Больше правительство Праги и пражская христианская церковь не выдержали. Его выгнали из страны. Он, я слышал, стал монахом в Риме. Потом, спустя долгие годы, снова вернулся в Прагу епископом. На этот раз продержался год. Снова выгнали. Тогда он поехал в Гнезно по приглашению моего князя Болеслава. Недолго пожил, пока не пошел проповедовать пруссам. Те его и убили. Мощи святого Войтеха теперь в главном соборе Гнезно. Не в Праге.

- Ага. Но именно его ваша церковь прославила как святого, не тех, кто его выгнал.

- Посмертно прославила.

Всеслав снова отхлебнул медовухи. Поставил пустую кружку на стол. Творимир радушно налил ему до верха.

- Я не христианин, — снова заговорил Всеслав с горечью, — но я видел множество христиан, в отличие от Любавы. Она молода, наивна и неопытна. Однако у нее чистая душа, и она не лукавит. Пусть посмотрит на мир. Меня удивит, если она не разочаруется и не оставит своих иллюзий.

Всеслав поднял глаза и встретился взглядом с погрустневшим Творимиром.

- Мне не надо доказывать, что среди христиан полно дрянных людей, — тихо сказал новгородец. — Мне достаточно посмотреть в свое отражение в тазу с водой утречком, чтобы вспомнить об этом. Но ты не понимаешь главного. Хотя бы запомни сейчас мои слова. Для нас важнее всего не люди, а наш Бог. Христос — вот главное сокровище церкви.

Всеслав снова опустил глаза. Он внезапно вспомнил, как нечто подобное говорила ему Любава. Как раз, когда объясняла, почему не может стать его женой. Незадолго до того, как Ярославов воевода Гостомысл сообщил ей, что ее названный отец, новгородский посол Рагнар пропал в Польских землях, и лучше бы ей согласиться стать Всеславовой невестой, чтобы иметь возможность поехать в Польшу.

Он невесело усмехнулся, еще раз по достоинству оценив крутой поворот судьбы, вынудивший Любаву согласиться на помолвку с ним.

- Я тебя прервал, — снова заговорил польский рыцарь после недолгого молчания. — Ты рассказывал, что тебя выкупил добрый человек, чтобы окрестить. Бескорыстно он выкупить не мог, — добавил он, не сдержав сарказма в голосе.

- Бескорыстно никто ничего не делает, кроме некоторых христиан, — парировал Творимир. — Само понятие «бескорыстие» вошло в мир вместе с христианством. Тот человек, который меня выкупил, не стал меня крестить. Я был ужасным мальчиком, можешь мне поверить. Несколько раз я пытался обокрасть своего благодетеля и сбежать. Но тот был настороже. Куда уж было меня крестить. Он отдал меня в ученики своему другу. Воину. Сам он со мной был справиться не в силах, а своего наставника воина я боготворил. И когда я подрос, я напрочь забыл о слабом, как я думал, человеке, который за собственные деньги выкупил меня из рабства и ничего не потребовал взамен. До сих пор удивляюсь, как он увидел в том постоянно битом звереныше на Пражском рынке что-то хорошее, что заставило его так поступить. Да и Марьяне я тоже удивляюсь, — нежная грустная улыбка осветила лицо Творимира, — она полюбила меня еще до моего крещения, хотя ни за что бы не призналась в этом тогда.

- Так это возможно? — с надеждой спросил его некрещеный собеседник.

Новгородец серьезно на него посмотрел.

- Я, хоть и подзабыл это к тому времени, но видел от христиан только добро. И искренне захотел креститься. А ты столько времени прожил с христианами и только озлобился на них. Любава не будет с тобой счастлива. Она, ты мог это заметить, привыкла слушаться. А тебя слушаться, христианке только горе копить.

- Ах! После твоего крещения стало так заметно, какой ты хороший, что Марьяна сразу согласилась стать твоей женой? — ехидным тоном спросил обозлившийся Всеслав.

- Ты оскорбляешь сейчас не меня, а таинство крещения. Да, я изменился, преобразился в купели. И, если ты собираешься и дальше похоже высказываться, то Любаве потребуется куда больше сообразительности, чем моей Марьяне, чтобы увидеть в тебе что-то хорошее, — копируя его ехидный тон, ответил Творимир.

- Я понял, — серьезно сказал Всеслав и задумался, сжав руки в кулаки.

* * *

Спустя некоторое время он нашел Любаву, укладывающую вещи вместе с Ростилой. Невесте Всеслава, родственнице князя Ярослава было положено теперь богато одеваться, а на киевских рынках и в торговых кварталах можно было купить что угодно. Через богатый город Киев издревле проходили основные торговые пути Ойкумены.

- Здравствуй Всеслав, — в последний месяц всегда грустная Любава подняла свою медноволосую головку от вьючного тюка, чтобы посмотреть на вошедшего. — Ты пришел сказать, что мы завтра отправляемся дальше?

- Мы действительно спешим, чтобы попасть в Бреславль до разлива рек, — Всеслав сел на лавку рядом со стоящей на коленях возле тюка с вещами Любавой. — Но пара дней ничего не изменит. Мы задержимся до воскресения, чтобы ты смогла помолиться в храме.

И он с удовлетворением увидел в ее синих глазах робкий проблеск надежды на такое невероятное чудо.

- Но стоит ли задерживаться из-за меня, если мы так спешим?

- Я не совета спрашивать пришел, — сурово заявил польский рыцарь. — Я сказал, что мы задержимся в Киеве до воскресения.

Любава молча опустила голову, счастливо улыбаясь.

- Немного отдыха всем пойдет на пользу, — добавил Всеслав, более мягким тоном. — Тебе, Ростила, тоже.

Спутницей Любавы была женщина редкой красоты. Серые большие, раскосые глаза, скулы и изящный носик степнячки и светло-соломенные, длинные, густые волосы. Только в Залесской Руси можно встретить такое сочетание несовместимых признаков.

- Творимир с Марьяной подольше вместе побудут. Когда-то им еще свидеться доведется.

Ему никто не ответил. Он еще немного помолчал.

- А ты уже была в Десятинной церкви, Любава?

- Нет. Сегодня вечером напоследок сходить собиралась, — ответила ему невеста, поднимая на него свои ясные синие глаза, от взгляда которых у него немного сбивалось дыхание. Глаза, в которых впервые за несколько последних недель светилась радость.

- Пойдем, вместе посмотрим. Я никогда не был в Киевской Десятинной церкви. Даже в Софийском храме Константинополя был, а здесь — нет.

- Ты был в Царьграде? — удивилась Любава.

- Да. Где я только не был. Пойдем, по дороге расскажу.

* * *

Киевский Десятинный храм, центральный собор Киева был действительно необычайно красив. Невероятно гармоничный, выложенный из рядов розовой плоской плинфы с периодически повторяющимся одним утопленным в извести рядом белого цвета, с белыми наличниками, с золотыми куполами в виде огоньков свечей, горевшими на солнце, он высился над городом символом торжества православия в этой земле.

- Даже Софийский храм Константинополя не так красив снаружи. Те византийские мастера, которые строили его для супруги князя Владимира принцессы Анны, превзошли самих себя.

Любава не ответила. Она не в первый раз видела этот храм, но в который раз, затаив дыхание, любовалась.

- И ваш князь Владимир и наш князь Болеслав — удивительные люди. Богатыри — первопроходцы.

Любава снова промолчала. Из вежливости на этот раз. Она никак не могла уравнять князя Владимира, которого в народе уже называли «Красным Солнышком», с польским князем Болеславом, воины которого не так давно жестоко разорили русскую землю и стольный город Киевского княжества, увели в полон множество русских людей, в том числе и любимую сестру Ярослава княжну Предславу. С Предславой польский князь обошелся особенно жестоко.

- Ты был в Царьграде? Расскажи, — попросила Любава, уводя разговор с опасной темы.

Всеслав принялся рассказывать о великолепной царьградской Софии, о дворце императоров Ромеев, о зале приема базилевсов, в котором рычат во время приема послов золотые львы, поют позолоченные птички на позолоченных веточках, среди позолоченных листочков позолоченного дерева. При этом трон базилевса сам собой внезапно поднимается вверх в клубах курящихся благовоний. Он рассказывал это и многое другое, столь же чудесное, скучающим тоном, разглядывая мощенную камнем центральную площадь Киева, княжеский дворец, выложенный из рядов розоватой плинфы, бронзовую четверку коней, в свое время вывезенную князем Владимиром из захваченного им Херсонеса.

- Тебя не слишком поразили все эти чудеса, — проницательно заметила Любава.

- Меня возмутило и оскорбило отношение греков к другим народам, — мрачно ответил ей Всеслав. — Они думают, что поразят наше воображение, воображение неотесанных дикарей такой чепухой. Подумаешь, трон сам собой поднимается. Сидит где-нибудь позади раб и поднимает.

- А другой раб рычит, спрятанный за львами, — еле заметно улыбнулась Любава, которой в свое время Рагнар рассказывал о том, что никаких рабов там нет. В том-то и весь ужас.

- Золотые листочки красиво сделаны, но сколько из-за этого высокомерия. Базилевс сам никогда не разговаривает с послами. Не по чину ему. В его светлом присутствии логофет дрома осчастливливает диких варваров своим общением. Понимаю, почему князь Владимир подчинил новорожденную русскую церковь не Константинополю а Охриде. Да только теперь что вы делать будете? Император Василий разгромил Болгарию. Охридская митрополия доживает последние годы. После смерти митрополита Иоанна все равно придется подчиниться Константинополю.

- Ничего особенного, подчинимся. Теперь уже русская церковь встала на ноги. Уже не страшно. Князь Владимир дал нам время укорениться и подрасти под сенью дружественной болгарской церкви. У нас теперь есть обычные священники русские, опытные духовники русские. Есть множество собственных певчих. Есть Богослужебные книги на родном языке и ноты. Еще десять лет назад нам нужны были учителя, а теперь мы сами друг друга учим хоть уставу, хоть обиходу, хоть славянскому языку, хоть греческому.

- Да. Кстати об обучении языкам, твоему ученику Сольмиру греческий язык давался явно легче, чем теперь дается владение мечом, — не сдержал природного ехидства наблюдательный польский рыцарь. Муромского сказителя, изгнанника, сопровождавшего теперь Любаву в Польские земли, пытался выучить владеть мечом Творимир на кратких стоянках их отряда.

- Настоящий славянин. Нам всем чужой язык дается проще, чем военное искусство, — не поддержала насмешливого тона собеседника Любава. — Я пойду, узнаю, когда здесь служба, ладно?

Всеслав последовал за ней в полумрак храма с неярко мерцающими разноцветными лампадками. Четыре мощные колонны, поддерживающие высокий свод, также расписанные фресками, как и стены, делили общее пространство храма на уютные подпространства. Молящиеся могли чувствовать себя один на один со своим Богом, даже когда были вовлечены в общее церковное Богослужение. Уважение к тайне каждой личности, существенная черта христианства, проявилось даже в архитектуре храма.

Но Всеслав ничего этого не оценил. Он попросту терпеливо ждал, пока та, которую он полюбил, и которая к его величайшему несчастью оказалась христианкой, спросит все, что ей нужно. А затем они вместе еще немного прогуляются по улочкам вечернего Киева по дороге назад, к постоялому двору.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Потом снова была быстрая скачка вдоль торговых путей славянских земель, то есть по рекам. Сначала Днепр, потом Припять, потом Западный Буг, потом Висла. Путь днем через заснеженные сосновые боры и прозрачные зимние безлиственные леса. Просторы, освещенные неярким солнцем или гудящие от снежной поземки. Отдых ночью в выстроенных на расстоянии дневных переходов путешественников деревянных повальнях, в которых путники могли поесть и выспаться, лежа вповалку.

Несколько последних дней мела поземка, дул пронизывающий ветер. Но затем выглянуло солнце, неожиданно яркое и теплое, почти весеннее. Любава обернулась к подъехавшему к ней всаднику.

- Панна Любава, скажите панне Ростиле, чтобы она прекратила ставить блюдечко для домового у порога. Только мышей разводит, — один из воинов, сопровождавших Всеслава, еле сдерживая возмущение, обратился к Любаве. Ростила не обращала на его возмущение никакого внимания. Добрые отношения с духами-хранителями помещений были для нее важнее всего прочего. — Сегодня ночью просыпаюсь оттого, что мышь у меня в волосах шарит. Приятного мало, спросонья-то.

- Я тебе сколько раз говорил, Ендрек, — ответил ему Всеслав с сарказмом в голосе, — прекрати вытирать руки после еды о свои волосы. Видишь, уже даже мыши тебя облизывать приходят.

Ендрек обиделся и отвернулся.

И резко затормозил коня.

- Оу, тут недавно наши проезжали, — сказал он, глядя на уходящие в заснеженный лес следы.

- Ваши, — подтвердил рыжий веснушчатый Добровит. — В полном вооружении, один на белом коне. У-у-у, какой!

- Да брось, — недоверчиво сказал Ендрек, — в здешних местах простые рыцари на белых конях не ездят. Это собачий волос.

Лучший новгородский следопыт фыркнул и окинул Ендрека презрительным взглядом.

- Собаки у них тоже были. Но собачью шерсть с конским волосом у нас в Новгороде даже малые дети не перепутают.

- Поехали, догоним. Проверим, — азартно заявил Ендрек, посмотрев на Всеслава. — Следы недавние. Сразу после окончания поземки ехали.

Всеслав и сам заинтересовался конным отрядом, следы которого вели в лес. Их отряд полностью остановился.

- Всеслав, — сдавленным голосом вдруг спросил Добровит, уже проехавший вперед по следам, — в ваших местах охота на людей ведется?

- Думай, новгородец, что говоришь! — в очередной раз возмутился Ендрек.

- А что я должен сказать, когда вижу, что вооруженный конский отряд с собаками ехал по следам пеших людей?

Всеслав вопросительно посмотрел на подъехавшего Харальда. На Польской земле, естественно, Всеслав, посланник Болеслава, был старшим в их отряде. Харальд старательно изображал обычного дружинника. Но сила личности варяга была такова, что польский посланник всегда принимал решения, оглядываясь на него. В бою он бы слепо доверил Харальду свою жизнь.

Харальд в свою очередь вопросительно посмотрел на Творимира.

- Я поеду с тобой, Всеслав, — сказал он, обменявшись взглядом со своим старинным другом. Остальные пусть подождут здесь.

Четверо воинов недолго ехали по следам, отпечатавшимся на звериной тропке. Огни костров, разожженных на поляне, далеко были видны в зимнем лесу. Всадники поехали быстрее.

Там на поляне рядом лежали два застреленных человека, горели, отогревая мерзлую землю, костры. Третий человек, седой, худой, высокий в длинном овчинном тулупе встал с колен, оглядел четверых въехавших на поляну всадников, выделил взглядом Всеслава. Замер, слегка вздрагивая, молча глядя на польского рыцаря.

- Чтобы их похоронить потребуется помощь всех наших, — мгновенно принял решение Всеслав. — Ендрек, вернись, позови.

- Ты человек Болеслава, — седой человек с черными густыми бровями и длинной бородой оценил упряжь Всеславова вороного коня, упряжь с белым орланом, символом правящей династии Пястов. — Ты даже не спросил, кто мы такие, за что застрелили моих товарищей.

- Так застрелили же, — пожал плечами Всеслав, вглядываясь в странно молодые глаза говорившего. — Негоже оставлять мертвецов непохороненными. Люди, все же.

- Их застрелили по приказу князя Болеслава, — с легким вызовом сказал старик. — Князь отдал приказ, уничтожить всех афонских монахов в своем княжестве.

- Почему ты остался жив? — задал Харальд вопрос по существу, пока потрясенный словами старика Всеслав приходил в себя.

- Я уходил в лес за хворостом, — бесстрастным голосом ответил монах. — Когда вернулся, всадники уже ускакали, а мои товарищи были мертвы.

- Ну и с чего ты взял, что их застрелили люди князя? — продолжил допрос Харальд.

- Они давно за нами гнались. И это — не первые убитые афонские монахи. Скорее, последние.

- В первый раз о таком слышу, — сказал Всеслав, наконец-то обретший дар речи. — Я, конечно, долго отсутствовал…

В этот момент на поляну быстрой рысью въехали остальные всадники их отряда.

- Благослови, отче, — попросила Любава, спешиваясь, с первого взгляда сообразив, кто перед ней.

Старец сделал благословляющий жест и положил руку на склоненную перед ним голову в маленькой шапочке, прикрыв темные глаза.

- Как тебя звать, отче?

- Меня зовут Афанасием, — вздохнув, ответил монах. — Но недостойного отца Афанасия ищут сейчас по всему княжеству. Вы продлите мне жизнь, если будете звать просто Опанасом, или дедом Опанасом.

- Да что же ты такого сделал? — удивленно спросил Всеслав. — Наш князь все же христианин.

- Об этом тебе лучше спросить своего христианского князя, — бесстрастно ответил отец Афанасий.

- Мы возьмем его с собой, ладно? — Любава просительно посмотрела на Всеслава. — Будто бы он был в моей свите с самого начала. И никакой он не отец Афанасий, который чем-то прогневал твоего князя, а просто дедко Опанас.

Всеслав колебался с ответом. Вся его ненависть к христианам расправила шипы в его душе. А этот конкретный святоша исхитрился прогневать даже лояльного Болеслава.

- Он не мог совершить ничего плохого, — Любава, чувствуя остроту момента, подошла ближе, положила руку на рукав его свитки, глядя снизу вверх в его глаза. — Посмотри. Разве у него взгляд лихого человека?

Всеслав не мог проверить его слова, потому что не отводил взгляда от синих Любавиных глаз, понимая, что он ей уступит. В конце концов, что им сделает безоружный старый монах?

- Не могу отказать тебе в просьбе, — он улыбнулся, и Любава быстро отвела глаза в сторону. Всеслав, сам за собой не замечая, иногда улыбался ослепительно. Свет вспыхивал в глубине его души и освещал на несколько мгновений его облик, как огонек резную лампадку.

- Дедко Опанас, — спросил он, улыбаясь, не замечая впечатления, которое произвел на нее. — Ты верхом-то ездить умеешь?

- Нет.

- Я возьму его с собой, — вмешался Творимир. — У меня мощный конь.

- Давайте быстрее копать могилу, — сказал Харальд. — Конь у тебя мощный, но скакать с двойным грузом он будет медленнее. А нам до темноты нужно добраться до ночлега.

Они быстро вырыли могилу, уложили в нее двух монахов, могилу закопали, вбили в изголовье крест, изготовленный Творимиром.

Отец Афанасий подошел к нему.

- Сынок, скачи как обычно, — тихо сказал он новгородцу. — Если конь начнет уставать, тогда и замедлишь.

Но конь так и не устал. Весь оставшийся путь он проскакал, как будто и не нес дополнительной ноши. Спешиваясь, Творимир переглянулся с Любавой. Оба ничего не сказали.

* * *

Родным гродом Всеслава был Бреславль на Одре, или, как его чаще называли, Вроцлав на Одре, центр Вроцлавского воеводства. Здесь на постое находилась часть княжеского регулярного войска, воеводой был отец Всеслава. Остальными людьми, в том числе и местным ополчением, управлял Вроцлавский каштелян. В давние времена город Бреславль располагался на острове посреди Одры, домики на сваях с легкостью выдерживали постоянные разливы реки. Одра почти никогда не замерзала зимой, и, когда в Карпатских горах шли дожди, широко разливалась.

Но, когда отряд Всеслава въезжал во Вроцлав, разросшийся грод давным давно размещался уже не столько на острове, сколько на берегу широкой реки. Замок же Вроцлавского воеводы находился на окраине Вроцлава. Каменная постройка с двумя башенками с двух сторон от двухступенчатого портала входа больше всего напоминала по своим очертаниям замок изо льда, слегка подтаявший и снова замороженный. Всеслав заранее послал вперед решительного Ендрека с извещением о приезде своей невесты со свитой. И теперь их встречали на внешнем дворе замка воеводы. По бокам от входа в замок росли несколько могучих дубов, и среди них стояли несколько столь же могучих воинов. Чуть впереди возвышался широкоплечий мужчина, светловолосый с сильной проседью с квадратным выбритым подбородком, с густыми седыми усами и с таким профилем, что Любава невольно вспомнила однажды виденную старинную римскую монету. Одет же был светловолосый рыцарь, как и его свита, на западный манер, то есть под верхней длинной, до колен, туникой были надеты теплые брэ, доходившие почти до колен. Эта часть одежды, заменявшая обычные для славян порты, представляла собой по существу прямоугольный кусок ткани, закреплявшийся на поясе, а чисто внешне выглядела как короткие штаны выше колен со множеством складок. Под брэ, когда было холодно, надевали теплые чулки, обтягивающие ноги. В отличие от брэ, чулки были хорошо видны из-под туники. И сверху весь этот необычный для славян наряд драпировался еще и плащом с вытканными крестами. Было достаточно холодно, чтобы встречающие Всеслава с невестой рыцари надели на себя все яркие составные части западного наряда, и новгородцы искоса их рассматривали с любопытством. Возглавлявший рыцарей светловолосый воин в свою очередь сурово оглядывал прибывших гостей, сдвинув светлые прямые короткие брови.

- Приветствую тебя, отец, — вежливо сказал Всеслав, делая шаг вперед, подтягивая за собой за руку Любаву, и не слишком низко кланяясь. Он со своим длинным носом, с темными бровями с красивым изломом, с решительным, но изящно очерченным подбородком совершенно не был похож на того, кого он назвал своим отцом.

- Моя невеста, сестра Ингигерд, жены новгородского князя Ярослава, Любава Феофановна.

Они с Любавой еще по пути договорились, что та будет называться Феофановной, чтобы как можно меньше людей знали, что пропавший где-то в этих землях новгородский посол Рагнар приходится ей названным отцом. О том, что Рагнар носит в постриге имя Феофан, знали немногие.

Вроцлавский воевода бросил быстрый взгляд на поклонившуюся ему девицу в теплой длинной широкой потрепанной свитке, поверх штанов, с перекинутой через плечо давно не мытой косой бронзового цвета. Плащ и шапочку с меховой оторочкой Любава давно сняла, потому что день был солнечный, жаркий для нее, северянки. И теперь густые волосы не слишком успешно удерживались только кожаным ремнем, завязанным вокруг головы, а солнечные лучи, касавшиеся завитков ее растрепавшихся в дороге волос, вспыхивали огнем.

Воевода хмуро посмотрел на Всеслава.

- Ты и в жены собираешься взять девицу самарянской веры?

- Какой-какой веры? — холодно спросил Всеслав, скрестив руки на груди.

- Девицу из того народа, который осквернил Священное Писание, переведя его на свой простонародный язык.

- Что вы! Нет! — дружелюбно заявила Любава. Хотя воевода обратился не к ней, но она только что была ему представлена. — Я читала Евангелие на греческом языке. В славянском тексте не изменено ни слова. И это — не простонародный язык. Возвышенный язык, во многом точная копия греческого текста.

Рыцарь слегка опешил. Греческий язык — это один из трех допустимых для Священного Писания языков. И, в отличие от этой рыжей девицы, он его не знал. Точно также как, впрочем, и латыни, и, тем более, арамейского языка.

- Вы можете сами убедиться, — дружелюбно, как христианка с христианином продолжала говорить Любава. — У меня есть с собой Евангелие на славянском языке. Сравните с тем, что вам знакомо, наверное, вы читали по-латыни, и вы сами увидите, как бережно наши учителя обошлись со священным текстом.

- Я не читал по-латыни. Вообще не читал, — нечаянно для самого себя буркнул пан воевода.

- Не читали?! Вы, христианин, не читали Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа?!

Всеслав осторожно отступил назад, с удовольствием наблюдая за разворачивающимся действом.

- Нет. Ваши самарянские тексты мне противны. На них и возросли теплохладные верующие ваших земель.

- Какие верующие, не поняла?

- Вот посмотри, Всеслав, твоя невеста, называясь христианкой, носит на плече оберег, — злобно перешел в атаку пан воевода, не желая признаться самому себе, что эта девица задела его за живое. Любава скосила глаза на свое плечо. Ворот свитки скрепляла медная фибула, бывшая по существу своему именно оберегом-змеевиком. От центра круга по радиусам расходились искусно выточенные медные змейки.

- Но это подарок, — сказала новгородка извиняющимся тоном. — Мне-то, христианке, безразлично, оберег это или нет, а тот мальчик подмастерье, который сделал фибулу, обиделся бы…

- Христианка не должна носить обереги! Не должна поддаваться человекоугодию! — громыхнул пан воевода поставленным на полях сражений голосом.

Любава испуганно принялась отстегивать фибулу, а Всеслав решил, что на сегодня представление можно закончить, и вмешался.

- Отец, гости устали с дороги. Комнаты для них готовы?

* * *

Чтобы попасть в комнаты, отведенные гостям, нужно было пройти во внутренний двор замка, засаженный липами и плодовым кустарником. По периметру прямоугольного двора с трех сторон высились стены трехэтажного здания, построенного в виде буквы «П». Первый этаж был каменным, верхние этажи — деревянными.

Любаве отвели комнату на первом этаже здания. Комната была большой и светлой, в отличие от привычных для нее горниц в избах. Солнечный свет, вливаясь через широкие окна, освещал тканые гобелены, покрывающие стены. Простые коричневые узоры на сером льне. Натурально и задушевно изображенный олененок с закинутой назад безрогой головкой в нескольких кругах немудреных узоров был основным элементом рисунка. Широкая кровать заодно служащая и сундуком, застеленная ярким покрывалом с растительным орнаментом, яркий ковер над ней на стене. Широкие деревянные лавки вдоль стен. Стол с тазами с водой. Вся мебель массивная, с металлическими заклепками.

Всеслав зашел вслед за Любавой, посмотреть, как устроили его невесту.

- Любава, я завтра уеду с утра пораньше, — заговорил он, убедившись, что все в порядке. — Мне нужно обо всем произошедшем отчитаться князю Болеславу.

Он совершенно сознательно оставлял свою милую Любаву на съедение местным христианам, убедившись, что до конца ее не съедят к моменту его возвращения. Немного погрызут, конечно, но это ей только пойдет на пользу.

- Возможно, разлив рек застанет меня в пути, и мне придется задержаться. Но другого выхода нет. И о Рагнаре нужно начинать расспрашивать в столице.

Любава замерла.

- Ты же понимаешь, что быстро такое дело сделать не удастся. Рагнар — новгородский посол. И делом чести для правительства Болеслава было его найти. Если они его не нашли, то и мне будет очень сложно, — жестко продолжил польский рыцарь. — Но я сделаю все, что смогу.

- Творимир и Добровит хотели поехать с тобой.

- Ладно. И еще, Любава. Я расскажу Болеславу, что привез с собой невесту. Рано или поздно он пожелает тебя увидеть. Мой брак без его согласия невозможен.

Любава чуть вздрогнула.

- И ты не боишься показывать князю Болеславу свою невесту? — она отвернулась к окну.

- Я понял, что ты его недолюбливаешь. Хотелось бы знать, почему.

- Я не могу тепло относиться к человеку, который так поступил с сестрой Ярослава Предславой Владимировной.

Всеслав подошел к отвернувшейся от него девушке и положил ей руки на плечи.

- Любава, мы с тобой договорились, доверять друг другу. Расскажи мне, как в Киеве и Новгороде рассказывают эту историю.

- Как рассказывают? — Любава опустила голову и принялась теребить конец своей косы, переброшенной через плечо. — Болеслав сватался к Предславе. Князь Владимир отказал ему в руке своей дочери из-за его… э-э-э… любвеобильности.

Она сглотнула и замолчала.

- Ну? Что дальше? — Всеслав слегка встряхнул ее за плечи.

- Когда Святослав захватил Киевский стол, убил князей Бориса и Глеба, он призвал на помощь себе польские войска. Чтобы защититься от князя Ярослава. Болеслав Польский был его тестем. Князь Болеслав разгромил Ярослава, взял город Киев. И силой сделал Предславу своей наложницей, — монотонно рассказала Любава всем в ее земле известные события. — Потом польские войска принялись бесчинствовать в Киевской земле, так же как и незадолго до этого в Чешской. Люди возмутились, начались избиения, и князь Болеслав был вынужден уйти обратно в Польшу. Но Предславу он забрал с собой, и больше никто о ней ничего не слышал.

- Ты никогда не видела княгиню Предславу? — тихо спросил Всеслав, осторожно разворачивая к себе лицом свою невесту. Та отрицательно покачала головой, не поднимая на него глаз.

- Такая женщина не может быть просто наложницей. И для простой наложницы не строят дворец на острове недалеко от собственного замка.

Любава удивленно подняла на него глаза.

- Это длинная история. Если ты послушаешь, я ее расскажу тебе.

Он мягко нажал ей на плечи, чтобы она села на лавку, с горечью подумав о том, сколько всего стоит между ними. Сколько всего, способного развести их в разные стороны. В том числе и политика. Любава внимательно смотрела на него снизу вверх, теребя пушистый конец косы. Удивительно, что она вообще не шарахнулась от него как можно дальше, только узнав о том, что он приближенный князя Болеслава.

Эта история началась еще несколько поколений назад, — неторопливо начал Всеслав свой рассказ, отступив на шаг от скамьи с сидящей Любавой. — Германский император Оттон Второй потребовал себе в жены византийскую порфирородную принцессу. В те времена во всей Ойкумене была только одна принцесса. Это принцесса Анна. И никто ее в жены германскому, как считали византийцы, варвару отдавать не собирался. Она тогда была еще мала для брака. К тому же порфирородных принцесс вообще запрещено выдавать замуж за пределами империи Ромеев. Ты знала об этом? Да. И в жены германскому императору отдали племянницу регента при малолетних Василии и Константине Иоанна Цимисхия. Того самого, кто разгромил в Болгарии войска Святослава, отца князя Владимира. Принцессу Анну потом, как ты знаешь, с боем добыл князь Владимир, взяв Херсонес. Но родственница Иоанна Цимисхия Феофания была тоже, понятно, из знатной семьи, утонченная и образованная. И в результате этого брака появился следующий император Оттон Третий. Он вырос мечтательным юношей, любящим книги и старинные предания. Посватался к племяннице подросшего к тому времени императора Василия принцессе Зое. А у императоров Василия и Константина не было, и нет сыновей, как ты знаешь. Муж дочери императора Константина принцессы Зои вполне мог объединить и западную и восточную части Империи, возродив ее в былом величии. Этого германский император и хотел. Он верил, что ему суждено стать объединителем Великой Империи. Ему было тогда лет восемнадцать-двадцать.

Всеслав помолчал. Любава слушала, не прерывая, внимательно, склонив голову на бок. Она умела слушать.

- Следующее действующее лицо этой истории это пражский епископ Адальберт, святой Войтех. Его выгнали с пражской кафедры, и он отправился в Рим. Стал там простым монахом в греческо-латинском монастыре святых Вонифатия и Алексея человека Божия. Это известный монастырь. Один из известнейших в Италии.

- Я знаю. Они возрождают западное монашество в его древнем, подлинном виде.

- Да. И Адальберт проповедовал, что подлинное благочестие было неразделенным, единым. А третьим действующим лицом как раз и был молодой князь Болеслав, активный талантливый полководец, человек дела. Все трое подружились, встретившись в Европе. Вот тогда и родилась идея renovatio imperii Romanorum, идея возрождения Империи, которой князь Болеслав был верен всю жизнь. Даже после трагической гибели двадцатилетнего Оттона, своего друга. Славянские земли планировалось объединить и образовать провинцию Империи под названием «Славия». Сильная Славия легко бы дала отпор своим врагам.

- Красиво звучит, — невольно мечтательно улыбнулась Любава, не поднимая глаз, — Славий в наших церковных песнопениях это соловей.

- Святой Войтех мечтал об исчезновении славян с невольничьих рынков. Процветание объединенной страны — это хорошо. Но естественно, во главе Славии должен был встать друг германского императора король Болеслав Пяст. Ты морщишься, Любава? Да. В этом главный вопрос. Ты же видела пана воеводу. Неужели ты думаешь, что такие, как он, отдадут хоть кому-то другому первенство? А тем более правителям земель с «самарянской» верой. Вы же до сих пор не решили, кому будете поклоняться, Велесу или святому Власию, сам видел.

- Нет, мы как раз решили, что Власию, — со слабым отблеском озорной улыбки проговорила Любава, поднимая глаза. — Это они еще не поняли, что мы за них все решили.

- Какое чисто византийское коварство, — он улыбнулся ей в ответ.

- Нет. Не византийское. Римский папа Григорий Великий тоже советовал вытеснять языческие божества христианскими. Это проверенный путь христианизации народов. Но Евангелие людям надо давать читать. Какие же они христиане, если его не читают? — грустно закончила новгородка, и отвела глаза от Всеслава, глядя на отблески солнечного луча, падавшего из окна. Таким христианином, который не читал Евангелие, был его отец.

Всеслав сел рядом с невестой на лавку.

- Я собирался перейти к истории Предславы. Княжна Предслава Владимировна, красавица, образованная женщина, каких нет ни на Востоке ни на Западе, — с невольным восхищением сказал рыцарь. — На Западе такие чересчур свободные женщины грубоваты, а на Востоке глуповаты. А эта — нет слов для описания. И вот она попадает в плен к Болеславу, уже захватившему к тому времени и Поморье и Чехию, правда Чехию пока что не очень удачно. Почему ты думаешь, что он сделал ее наложницей насильно? Нет. Он предложил ей стать королевой. Королевой Славии.

И Всеслав с удовольствием встретил удивленный взгляд синих глаз своей невесты.

- Эта умная женщина тоже загорелась идеей объединения славянских земель. Под своей королевской властью, естественно. Дочь уже легендарного князя Владимира могла бы отдать для будущей Славии все Киевское княжество.

Любава продолжала удивленно смотреть на Всеслава. Тот смотрел на нее с легкой грустью.

- Ты действительно прекрасно слушаешь. Но ты же знаешь, что у Болеслава ничего не вышло. Мечты — это всегда как туман. Когда-нибудь они рассеиваются. Против его людей взбунтовался народ, как когда-то в Чехии. Здесь, в Польше начались беспорядочные волнения, и мой князь был вынужден отступить из Киева. Но он увез оттуда не только всех дочерей князя Владимира вместе с Предславой, но и епископа Анастасия, чтобы тот совершал для его будущей королевы службы по восточному обряду. Он очень хотел, чтобы ей здесь было хорошо. И ради будущей власти Предслава закрыла глаза на имеющуюся здесь в наличии немку Оду, предыдущую жену князя Болеслава. С немцами мы теперь, знаешь ли, не дружим. Именно из-за планов создания королевства Славии князь Ярослав предал полному забвению участь своей сестры.

Любава снова принялась теребить кончик своей пушистой косы, опустив глаза.

- Предслава совсем не нравится твоему новгородскому князю в качестве жены короля Славии Болеслава Пяста. А тот все же намерен короноваться этой весной. Удивительная верность своей юношеской мечте, ты не находишь?

Она молчала.

- Ты все еще испытываешь к моему князю отвращение? — тихо спросил Всеслав, пристально глядя на свою невесту.

- Нет — так же тихо ответила новгородка.

- Я на это и рассчитывал.

Они помолчали.

- Ну что же, до встречи, — Всеслав, наконец, решительно встал.

- Возвращайся скорее, Всеслав. Я буду тебя ждать.

- Меня, или вестей о Рагнаре?

На это растерявшаяся Любава не ответила, и он молча вышел.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

С утра пораньше Всеслав действительно ускакал, захватив с собой Творимира и лучшего, хотя и совсем молодого, новгородского следопыта Добровита. А его новгородская невеста принялась налаживать связь с населением. Точнее, население принялось портить ей нервы. Но любой миссионер знает, что, когда кто-то активно портит тебе нервы — это такая ненормальная, но форма контакта. И, если возможно, то лучше такой случай не упускать.

Поэтому Любава, снова встретившись с паном Вроцлавским воеводой Гумбертом в гриднице, старательно ему поклонилась. К тому времени она уже переоделась в местный наряд, заключающийся в нижнем длинном, обтягивающем фигуру платье поверх рубахи и верхнем, более коротком платье с широкими рукавами, слегка приталенном, с поясом. Никаких бус, височных колец и прочих висюлек. Только изысканная вышивка по краю ворота и вышитые ленты, поддерживающие волосы в прическе. Темно синее верхнее платье девушке шло, и пан воевода с проблеском интереса оглядел похорошевшую невесту своего наследника. Вообще говоря, от рождения пана Гумберта звали Збиславом, или, еще проще, Збисеком, но он научился так грозно хмурить брови, если кто называл его этим простецким именем, что все быстро усвоили, что пан воевода такого не потерпит.

- Проходи, садись, самарянка, — вместо приветствия произнес он, указывая родственнице князя Ярослава на почетное место на помосте в полупустом зале с обогревающими его на славянский манер двумя печками.

Такого начала беседы Любава не могла пропустить мимо ушей.

- Пан Гумберт, вы забываете, что именно в беседе с Самарянкой наш Спаситель сказал, что ищет тех, кто будет Ему поклоняться в духе и истине. Евангелие от Иоанна, если вы не читали.

Пан воевода уселся на лавку и молчал довольно долго. Любава оглядела полупустой зал, столы и едоков. Мясо здесь вообще ели руками и бросали кости крутящимися под столами собакам. Одна такая собачка подошла и ткнулась носом Любаве в колени.

- Как ты можешь хвалиться, тем, что пользуешься оскверненным переводом Священного Писания, — заводя самого себя, сказал пан Гумберт, глядя на новгородку загоревшимися глазами. — Все же знают о том, что там написаны вещи вроде «никто не подаст сыну вместо яйца скорлупию», тогда как в настоящем тексте сказано «никто не подаст сыну вместо яйца скорпию», такого большого ядовитого паука.

Любава невольно усмехнулась забавной ошибке переписчика, который, конечно же, никогда скорпионов не видел и решил подправить святого Кирилла, переведшего Евангелие с греческого на славянский.

- Вот-вот, смеешься над искажением священного текста, — громыхнул пан Гумберт и, заведшись в должной степени, перешел в атаку, проявляя неожиданную осведомленность. — У вас на востоке сплошное двоеверие. У вас иконе Святого Власия народ приносит в жертву кусочки коровьего масла. У вас народ носит на шее образки с изображением Пречистой Марии с одной стороны и с оберегом-змеевиком с другой стороны.

Любава молчала, пережидая приступ праведного негодования всеми этими действительно нехорошими вещами. Огромная собака лизнула ей запястье, девушка осторожно отдала ей косточку, не отводя взгляда от возмущенного пана воеводы.

- У вас народ носит на шее пергаменты со словами «авраам, враам, раам, аам, ам», написанные друг под другом, и считает это магическим оберегом. То же самое вы проделываете с именем архангела Михаила. Кощунники! Лучше быть совсем язычниками, чем такими двоеверами и самарянами.

У него кончилось дыхание, и он невольно замолчал.

- Пан Гумберт, хотите, я вам почитаю Евангелие? — тихо спросила Любава. — У меня с собой правильный текст. Без всяких «скорлупиев». Хотя бы беседу с Самарянкой у колодца прочту, — и она серьезно посмотрела в глаза своему обличителю.

Наступило молчание.

- Хорошо, — неожиданно тихо ответил ей воевода. И сразу спохватился. — Познакомлюсь с оружием противника.

- Ну какие же мы противники?

- А кто же вы есть со своим Гейзенским Ойкуменизмом.

- Каким? Чем? Расскажите, пан Гумберт.

- Ты не слышала? Не слышала о двух друзьях христианах Горгонии и Дорофее, замученных императором Диоклетианом?

- Простите, пан Гумберт.

- Один из друзей считается покровителем Запада, а другой — Востока. Святой Войтех написал их житие, — как бы нехотя выдавил из себя пан воевода. — Часть мощей святого Горгония находится в Гейзе. И тамошняя братия проповедует идеи, что христианам нужно объединиться как в древности. Ну и, кроме того, что христианство нельзя насаждать мечом. Только, дескать, любовью и своим примером.

- И что здесь плохого? — огорченно спросила Любава.

- Сам Христос сказал, что дерево судится по плодам. С тех пор, как наш князь прислушался к этим гейзенским и клюнийским смутьянам, язычники перестали обращаться в христианство. Эти звери уважают только силу. Любовь они считают слабостью. И с ними нужно говорить на понятном им языке — с мечом в руках. Пока дело проповеди было в руках железных миссионеров из Магдебурга — все шло успешно. Народ крестился целыми землями. Как только речь зашла о любви да проповеди на родном языке — так все и остановилось. Вон, старший сын Вроцлавского каштеляна колдовством балуется, и никто ему слова поперек не скажет. Все с любовью, — с сарказмом закончил пан воевода.

Любава не стала возражать, и трапеза окончилась в молчании.

* * *

- Не знаю, какой из сынка каштеляна колдун, но то, что он шабалдахнутый, — это точно, — уверенно сказал Сольмир по дороге в деревню Вершичи. Он увез туда и Любаву и Ростилу, заявив, что они хоть в баньке помоются, в замке-то панском, мол, удобства не ахти какие. — Нашел этот Збигнев месяц назад куриное яйцо, уверяет, что в виде раковины улитки, и носит его теперь под мышкой, высиживает духа-обогатителя, — весело рассказывал по дороге в деревню сказитель и сын главного муромского волхва. — Понятно, сам молчит, что неплохо, но еще и не моется, волос, ногтей не стрижет. Потом, помню, надо это яйцо пеплом из костей мертвеца посыпать. А где он в этой земле пепел от костей мертвеца возьмет. Тут, я слышал, за сжигание мертвецов — смертная казнь.

- Как?! — ахнула Любава.

Сказитель бросил на нее пристальный взгляд.

- Деревенские мне объяснили, что в этой земле христианство внедрялось немецкими миссионерами из Магдебурга. За хранение отеческих обычаев, таких, как сжигание своих покойников и тризну над ними — смертная казнь.

Любава заметно расстроилась. Сольмир, по ее наблюдениям, уже был на полдороге к тому, чтобы принять христианство. Здесь он наслушается, пожалуй. Еще станет таким же ехидным нехристем как Всеслав.

Сказитель заметил ее смущение и огорчение, подергал себя в задумчивости за отросшие светлые кудри и не стал рассказывать ей о том, что, по мнению местных поселян, христиане нужны власти только за тем, чтобы платить десятину на церковь.

Они молча подъехали по заснеженной тропинке к избушечке на окраине Вершичей. Там жила бездетная немолодая пара. И у них поселился отец Афанасий. Пока еще стояли холода, ему отвели уголок в теплой избе, а после потепления он собирался перейти в клеть в холодной части избы.

- Это единственный двор в деревне, где без неприязни относятся к христианам, — тихо сказал отец Афанасий расстроенной Любаве, когда Сольмир увел Ростилу вместе с хозяйкой, посмотреть баньку. — Не знаю, о чем думают местные власти. Грядет такое народное возмущение, что здесь все будет сметено. Не понимают они разве, как бережно нужно относиться к народным обычаям? Особенно, если вместо них насаждаются иноземные?

* * *

Этот вопрос уже вечером Любава задала пану Гумберту после того, как все же прочитала ему Евангелие, удивительный эпизод о встрече Спасителя с простой женщиной, самарянкой в жаркий летний полдень у колодца.

- Почему же, мы отлично понимаем, как крепко это быдло держится за древние обычаи, — ответил пан воевода, начальник Вроцлавского гарнизона, духовный сын и правая рука Вроцлавского епископа, — понимаем, что эти дети Веельзевула никогда не примут ничего доброго. Для них возможность иметь две, три жены и разнузданный блуд в ночь на Ивана Купалу важнее вечной жизни. Они должны погибнуть. Их, как и строптивых людей Израильских, погибших в Египетской пустыне, должно сменить новое поколение. Поколение тех, кто войдет в Землю Обетованную, победив в бою Амореев и прочих Хананеев. И эти доблестные сыны нечестивых родителей будут исповедовать чистую веру. Они уже не будут двоеверами, как люди в твоих землях!

Глаза пана воеводы горели блеском веры в то, что это дело правое.

- Это ужасно, — подавленно прошептала Любава.

Но пан воевода ее не слышал. Он был сейчас в будущем, среди новых людей, исповедующих неповрежденную язычеством веру. Новгородка тихо попрощалась и ушла к себе.

* * *

Тем временем, Харальд и Негорад присоединились к гридям Вроцлавского воеводы. Вооружение у польских дружинников, конников — рыцарей немного отличалось от того, к чему привыкли новгородцы, поэтому они с удовольствием осуществляли военно-культурный обмен знаниями. А Любава с Ростилой большую часть времени проводили в деревне Вершичи. Там их и застало весеннее потепление и разлив рек. Вода стремительно залила землю. Поселяне даже между домами плавали на лодках. Вылавливание плавающей скотины и птицы, хохот и общее веселье так увлекли и Любаву и Ростилу, что те забыли о всех своих горестях и самозабвенно приняли участие во встрече весны.

Но не тут-то было.

- Любава! Ростиша! — своим великолепным голосом прокричал Сольмир, подгребая на соседской лодке, пока что пустой, к лодке с трепыхающимися курицами, удерживаемыми мокрыми девицами. — Вам пора в замок. Прибыл гонец от Всеслава. Тот сегодня-завтра возвращается. И не один. Если не хотите моей смерти лютой, потому что все знают, что я вас из замка сманил, то бегом за мной.

- Мы не хотим твоей смерти…

- Что-то о Рагнаре?..

- Нет. Гонец ничего не сказал. Сказал только, что Всеслав встретил князя Болеслава на полпути в Гнезно, и теперь они все вместе едут во Вроцлав. Ой, дядько лысый, никак с тобой знакомиться, Любава. Держись!

* * *

Всеслав действительно встретил своего князя на полдороге в Гнезно. Слухи о странных событиях в Муромской земле дошли до Болеслава раньше, чем ко княжескому двору добрался его посланник. И князь решил наведаться во Вроцлавское воеводство, тем более что он давно там не был. Всеслав пересказал те события, очевидцем которых он стал, коротко, не затрагивая задевающих его лично деталей. Говорить пришлось в присутствии советников князя, и потому из отчета Всеслава выходило только, что князь Ярослав нашел дорогу в святилище Велеса и поджег его, тем самым окончательно затушив бунт волхвов в Залесье. И никаких синеглазых колдуний и прочих сентиментусов.

Болеслав молча слушал, делал свои выводы, но не был огорчен неудачной миссией Всеслава в Муромле. К тому времени князь Ярослав проиграл сражение под Лиственом, и уже было ясно, что объединенная Русь Польским землям в ближайшее время угрожать не будет. И все остальное сразу стало мелочью, забавной или не очень.

Болеслав не стал допытываться в присутствии своих советников у своего любимца, где это тот познакомился с родственницей князя Ярослава настолько близко, что та стала его невестой.

* * *

А по возвращении в замок Вроцлавского воеводы Всеслав был сразу встречен своим отцом, который с похоронным и отчасти злорадным видом сообщил ему, что, пока он был в отъезде, его хорошенькая невеста вовсю развлекалась со своим красавцем сказителем.

- Ты можешь быть совершенно спокоен насчет Любавы, — холодно ответил Всеслав. — Не знаю, насколько повреждена ее вера, но она никогда не забудет, что называется моей невестой. И чести моей не уронит. В отличие от многих христианок с твердой верой.

После этого колкого утверждения он прямиком направился в покои, отведенные его невесте. Но совсем не потому, что заподозрил ее во влюбленности в Сольмира, эту глупость он уже делал, и повторять не собирался. Просто хотел поскорее увидеть свою синеглазую зазнобу.

Та примеряла новомодный наряд, в котором должна была быть на пиру. Через пару дней начинался Великий Пост. И в здешних местах мясопустная неделя, называемая по латыни карнавал, воспринималась христианами как череда праздников. Голубоглазый, кудрявый красавец Сольмир действительно обретался рядом с Любавой, полулежал на широкой лавке, облокачиваясь на подушки и, прищурившись, разглядывал новгородку. А на ней поверх тонкого темно-синего обтягивающего фигуру платья с узкими рукавами и длинным широким подолом, было надето нечто голубое узорчатое, сверкающее серебром с широким подолом чуть ниже колен, с широкими рукавами, чуть ниже локтей, подпоясанное на тоненькой талии серебряным поясом. Изящные черевички и синие с серебром ленты, удерживающие огненные распущенные волосы в прическе, довершали облик.

- Вот, дядько лысый, пока ты стоишь неподвижно, ты вылитая краса ненаглядная, — осторожно сказал Сольмир, не сводя с нее глаз, закинув руку, чтобы подергать себя за кудри на затылке. — Но стоит тебе сделать несколько шагов, и хочется как раз глаза отвести. У тебя движения неженственные. Ты движешься как мальчик недоросль. В обычной рубахе ты выглядишь естественнее, чем в этом узорчатом платье. Не могу понять, почему. Видел я как-то княгиню Ингигерд, в свите которой ты выросла. Она хоть с луком со стрелами, хоть на коне, но движется как женщина. А ты — нет.

Любава осторожно, чтобы не помять платье, села на соседнюю скамью.

- Какой ты наблюдательный, — сказала она удивленно. — Ты прав. Я выросла среди мужчин, и все свое детство мечтала стать мальчиком. Но что же мне делать?

- Тебе нужно как-то изменить ритм своего движения, — ответил сказитель задумчиво, изо всех сил дергая свои русые кудри на затылке. — Иначе все местные панночки будут воспринимать тебя как чужую. Люди никогда об этом не думают, но ритм движения невероятно важен в узнавании своих и чужих. Ты движешься как бы под такую мелодию, — Сольмир просвистел мелодию со сложным разорванным ритмом. — Попробуй напевать про себя хотя бы вот что, когда движешься, — и он просвистел куда более плавный напев.

- Есть еще более простой способ, Любава, — улыбаясь, сказал Всеслав, молча наблюдавший всю эту сцену незамеченным, стоя у дверей и любуясь хорошенькой девицей. — Ты берешь меня под руку и движешься, приноравливаясь ко мне.

Любава повернула голову и улыбнулась в ответ на его заразительную улыбку.

- Ты вернулся, — обрадовано сказала она, согревая душу своего жениха этой искренней радостью.

Он прошел в горницу. Любава встала ему навстречу.

- Большой зал сейчас готовят к пиру. Ты слышала, в замок воеводы прибыл князь Болеслав? Будет и каштелян Вроцлава, отцы грода и другие знатные люди. Ты все еще не хочешь никому рассказывать, что Рагнар тебе названный отец?

Он подошел к ней и осторожно взял ее ладони в свои.

- Нет. Мне страшно. А вдруг кто-то из них все же замешан в исчезновении. Тогда они станут еще более скрытными. Ты не узнал ничего нового?

- Ничего. Знаю только, что Рагнар уехал из Гнезно, но до Кракова не доехал.

- А его свита? Четверо сопровождавших его воинов?

- Неизвестно, — Всеслав посмотрел поверх опущенной головы Любавы на наблюдавшего за ними Сольмира. Он бы обнял ее, чтобы успокоить, но не под пристальным же взглядом сказителя.

- Что-то не так с ритмом движения? — ехидно спросил, наконец, польский рыцарь.

- Нет. Пока Любава стоит, все нормально. С ритмом движения.

- А с чем ненормально?

- Ой, дядько лысый, не знаю, стоит ли говорить, что я слышал, — сказитель в последний раз дернул себя за русые кудри, уронил руку на колени и сел прямо на скамье, свесив ноги на пол. — Любава, я не знал, что Рагнар твой названный отец.

Девушка отвернулась от Всеслава, чтобы посмотреть в лицо Сольмиру.

- Ты как обычно ни о чем не спрашивал, а я ни о чем не говорила. И что же ты обо всем этом думаешь?

- О чем «обо всем»?

- О том, что я изображаю невесту Всеслава.

- И ты называешь это «изображать»?

Любава слегка покраснела, Всеслав сзади нее замер.

- С чего вы взяли, что новгородский посол Рагнар со свитой должен был отправиться из Гнезно в Краков?

- Рагнара ждали в Кракове. И он там не появился, — ответил Всеслав.

- Он должен был двигаться по Висле?

- Да.

- Я вчера поболтал немного со Збигневом. С сыном здешнего каштеляна, если ты, Любава, забыла.

- С колдуном?

- Угу. У него как раз дух обогатитель не вывелся. Он побрился, ногти, волосы постриг, помылся, на человека хоть стал похож. И мне рассказал, что четверых пьяных новгородцев видели где-то недалеко от Глогова. А это совсем не на Висле. Он, смеясь, рассказывал мне о пьяных выходках чужеземцев. Новгородцы легко узнаются здесь по говору.

Всеслав положил руки Любаве на плечи успокаивающим жестом.

- Я сейчас же пошлю своих людей, расспросить о новгородцах. Збигнев сказал тебе точно, где их видели?

- Нет. Но я не расспрашивал. Прости, Любава, я не знал, что этот посол так тебе дорог.

- Я сейчас распоряжусь. Но есть еще кое-что, Любава, — Всеслав убрал руки с Любавиных плеч, обошел ее по кругу и встал перед ней, чтобы видеть ее глаза. — Я узнал, почему князь Болеслав дал распоряжение, убивать и выгонять афонских монахов.

- Почему? — грустно спросила Любава.

- Это не та история, которую я бы стал рассказывать своей невесте, — нерешительно начал польский рыцарь, опустив глаза, подбирая слова. Любава молча смотрела на него, ожидая продолжения.

- Одной панне очень понравился пленник, захваченный Болеславом в Киевских землях. Она выпросила или выкупила его у князя. Пыталась сделать своим мужем. Но мимо проходивший афонский монах постриг ее пленника в монахи. Панна пожаловалась князю Болеславу. Тот, узнав, что это не единственный случай, отдал распоряжение, выгнать всех афонских монахов со своих земель.

В горнице повисло молчание.

-Я пойду, отдам нужные распоряжения?

- Всеслав, вернись за мной, проводить меня на пир, ладно?

Всеслав слегка поклонился и направился к выходу.

- Он уйдет, а я добавлю, Любава, то, что он постеснялся сказать своей невесте, — хмуро сообщил Сольмир. — Я слышал эту историю от дедка Опанаса. Всеслав ее очень неуклюже сократил.

Всеслав замер, не дойдя до двери, развернулся и приготовился слушать, скрестив руки на груди.

- Некоторые истории, в том числе и эту, нужно рассказывать полностью. Хотя я понимаю, почему твой жених ее сократил. Но я сейчас подумал, что она может тебе пригодиться. Потерпи. История действительно противная. Хотя и не такая идиотская, как во Всеславовом пересказе. Начать надо с того, что панночка эта была одной из полюбовниц Болеслава. Баба невероятно горячая. Она увидела христианина по имени Моисей среди отроков княгини Предславы. Уговорила князя отдать пленника себе. Бывшей своей полюбовнице князь отказать в такой просьбе не мог. Этот Моисей, венгр по происхождению, очень красив, и горячая панночка хотела его себе в полюбовники. Он отказался. Она сказала, что отдаст в его распоряжение свое имение и саму себя в качестве жены. Он отказался. Тогда она отправила его в темницу и приказала его бить. Его избивали до полусмерти. Он стоял на своем. Мимо проходивший афонский священник постриг полуживого пленника в монахи, и, как это называется, благословил терпеть дальше. Тогда та баба, поняв, что он для нее потерян безвозвратно, в горячем злобном порыве оскопила венгра. Когда тот выжил после этого, отдала его княгине Предславе обратно. Тот афонский монах, священник, что постриг Моисея, был приглашен княгиней в свой дворец. И там он сказал слово, Обличительное. Так я говорю?

- Проповедь после службы?

-Наверное. Он сказал, что напрасно, мол, княгиня, дщерь Владимирова, стала наложницей князя Болеслава. Королем Славии тому не быть, а душу она свою загубит, если не покается. Ради тщетной мечты она отдает то, что для христианки дороже всего — надежду на вечную жизнь.

- Это у кого же хватило аудации, сказать такое вслух? — спросил Всеслав от двери. — Многие так думают, но вслух назвать стремления князя тщетной мечтой — неслыханная дерзость. Кто это был?

- Да так… Священник один. Княгиня, говорят, рыдала. Женщины рядом с ней тоже. И в порыве покаяния — я правильно сказал? — Предслава дала князю Болеславу от ворот поворот. И вот тут появляется наша горячая панночка, бывшая Болеславова полюбовница, и жалуется князю на афонского монаха, лишившего ее вожделенного удовольствия. И тогда князь в ярости отдал приказ — поубивать всех афонских монахов на своей земле.

Любава, сильно побледневшая, опустилась на скамью рядом с Сольмиром. Тот, бросив быстрый взгляд на Всеслава, обнял ее за плечи, притягивая к себе, Всеслав тяжело вздохнул и промолчал.

- В той корчме, где буйствовали четверо новгородских пьяных воина, тоже была какая-то панночка, — тихо закончил Сольмир. — Любава, тебе нужно встретиться с княгиней Предславой. Она может что-то знать.

- Под Глоговым? — резко спросил Всеслав, стараясь не смотреть на Любаву. — Замок панны Катарины где-то там. И она как раз говорила, что мечтает соблазнить монаха…

- Какой еще панны Катарины? — Любава вскочила со скамьи.

Всеслав снова тяжело вздохнул. Потом грустно улыбнулся.

- Это опять не та история, которую мне приятно рассказывать своей невесте. Панна Катарина давно положила глаз на Рагнара. И как бы не получилось…

Он резко замолчал, потому что задетая за живое Любава сосредоточенно вдыхала и медленно выдыхала, чтобы хоть как-то успокоиться.

-…что она может знать, что случилось с Рагнаром, — быстро закончил Всеслав.

В дверь постучали, потом вовнутрь просунулась лохматая голова.

-Пан Всеслав, тебя долго ждать? Пир скоро начнется, а ты с дороги. Не умылся, не побрился.

Пан Всеслав рассеянно провел рукой по небритому подбородку.

- Из-за этого треклятого пира я не могу немедленно отправиться разобраться, — мрачно сказал он. — Но я пошлю самых надежных своих людей. Они выяснят, что возможно.

- Очень тебя прошу — Любава подошла к нему, положила руки на рукав свитки, умоляюще заглянула в серые глаза, еле сдерживая слезы.

Польский рыцарь сжал ей руки, буркнул что-то маловразумительное и быстро направился к двери.

- Всеслав, — тихо окликнула его Любава, — я тебя жду, чтобы под руку с тобой войти в Большой зал. Без тебя это будет невыносимо. Хорошо?

- Хорошо, — ответил Всеслав, закрывая дверь за собой.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В Большом зале было накрыто несколько столов. Один на помосте, другие, длинные под прямым углом к нему, ниже помоста.

Всеслав, надевший длинную нижнюю тунику ниже колен, из-под нее были видны только чулки, и верхнюю, синюю узорчатую с широкими рукавами и подолом, в один цвет с туникой своей невесты, не спеша провел Любаву на почетное место на помосте. Князь Болеслав себя ждать не заставил. Он был очень полным, высоким мужчиной с сильной проседью в темных густых кудрях, с длинными залихватски изогнутыми усами, с живыми темными глазами. Под взглядом этих глаз даже предубежденная Любава почувствовала, что обаяние личности этого человека заставляет забыть о его внешности. Всеслав сел по левую руку от князя, расположившегося во главе стола. По правую руку сел пан Вроцлавский воевода, хозяин замка. Любава заняла место рядом с женихом. Князь, оказавшийся сидящим наискосок от новгородки, внимательно ее разглядывал. Она, опустив глаза вниз, терпеливо ждала, когда ему это надоест. Надоело быстро.

- Ну, пан Всеслав, — удовлетворенно сказал Болеслав, — выбирал ты долго, но с выбором не ошибся. Что-то, кстати, Касеньки не видно. Неужели неинтересно ей, кого ее отвергнутый жених вместо нее выбрал?

- Была бы здесь, — с чувством ответил Всеслав, — как бы я ее поблагодарил за то, что она отвергла глупого юнца, ничего не видевшего кроме ее золотых кудрей да лазоревых глазок под соболиными бровками.

- Глядишь, наконец бы и дала поцеловать себя. В знак благодарности… — усмехнувшись, пробурчал князь.

- Повезло мне, что ее уже тогда интересовали не молодые парни, а мужчины постарше, — не обратив внимания на усмешку князя, продолжил Всеслав и резко оборвал сам себя. Помолчал и еле слышно сказал Любаве, внимательно слушавшей их с князем разговор.

- Да. Касенька это и есть та самая панна Катарина. Действительно странно, что она не приехала посмотреть на мою невесту. Всегда отличалась любопытством, — и уже громче спросил. — Тебе налить вина?

- Налей, — вежливо ответила Любава, скрывая за улыбкой свое горе.

- Потерпи, родная, — нечаянно вырвалось у Всеслава. — Разберемся.

А вокруг них шумели, веселились люди, и веселье неуклонно набирало обороты. Сказители и песенники, сменяя друг друга, веселили народ. Выступил и Сольмир, полностью затмив своим выступлением всех предыдущих исполнителей. Он так играл на гудке, что кто-то из рыцарей даже в голос разрыдался от чувств, подогретых впрочем, обилием хмельных напитков. Женщины вытирали слезы, не смущаясь.

- Это сказитель из свиты твоей невесты? — спросил Болеслав. В гвалте голосов и стуке кружек по столам, поднявшемся после окончания игры Сольмира его слов никто кроме Всеслава не слышал. — Красавец.

Он многозначительно посмотрел на своего рыцаря.

Тот равнодушно пожал плечами. Ни один влюбленный никогда бы не сказал своей возлюбленной, что у нее походка как у мальчика недоросля. А вот наблюдательность Сольмира, его языковые способности, благодаря которым он уже говорил на местном диалекте без акцента, народная любовь, которую он вызывал, делали его ценным союзником.

Болеслав с любопытством оглядел своего рыцаря, не проявившего ни тени ревности к красавцу сказителю.

Сольмир запел свою любимую былину о добром молодце, женившемся на Маре Моревне, в результате какового брака молодец по небу летал быстрым соколом, по земле рыскал серым волком и под землей ходил белым горносталем. И, благодаря таким исключительным способностям, завоевывал себе царство за царством.

Любава грустно улыбнулась, вспомнив, как она впервые услышала эту былину, подумав, какой беззаботной девицей она тогда была. Всеслав, поняв, о чем она вспомнила, с невольной нежностью смотрел на нее, а князь Болеслав с любопытством изучал их обоих.

Народ подпевал, фальшиво, но радостно.

Внезапно входные двери нараспашку открылись, волна потрясенного молчания, нахлынувшая от входа, затопила веселье в зале. Сольмир, удивленно обернувшись, замолчал и встал, прижав к себе гусли. В зал неспешно вошел высокий худощавый человек с аскетично запавшими щеками, с выбритой тонзурой и короткой бородкой, в длинных развевающихся одеяниях. Не приглашенный на пир Вроцлавский епископ. Войдя, он остановился, медленно оглядел всех присутствующих холодным взглядом, причем Сольмир мгновенно отодвинулся куда-то в тень, и неспешно двинулся вперед по проходу.

- Что за бесовское веселье здесь царит?

В мертвой тишине этот негромкий вопрос услышали все разом протрезвевшие и притихшие гости.

Епископ дошел уже до помоста.

И тут Любаву глубоко потряс пан Гумберт, который неожиданно сказал.

- Христос благословил веселье на свадебном пиру в Кане Галилейской. И даже вина им умножил.

Это сказались их совместные с Любавой чтения Евангелия от Иоанна. Они только начали чтение, но история об умножении вина на свадьбе в Кане Галилейской как раз в начале и находится.

- Не может быть, сын мой, чтобы ты читал Священное Писание в кощунственном славянском переводе.

- А разве в греческом переводе этого рассказа нет? — не унимался пан воевода, жаждущий докопаться до истины.

- Есть, — хладнокровно ответил его духовный наставник, — но без изъяснений мудрых людей ты все понимаешь неверно. Этот эпизод следует понимать духовно, а вовсе не так примитивно, как ты, сын мой, толкуешь. Речь в Священном Писании идет о духовном веселье. Пение и пляски — это порождение дьявола.

- А почему у вас, на двери в ваш собор, святой Вит изображен с музыкальным инструментом в руке? — вмешалась Любава, не выдержав этого елейного голоса. На входной двери собора юный святой изображен был настолько неискусно, что понять, что он держит в руках, было невозможно.

- Точно, — поддержал подругу Сольмир негромким, но хорошо поставленным голосом, — я видел такой музыкальный инструмент как у него в Самарканде. Как бы гусли на длинной ручке.

- Там книга изображена, — раздраженно сказал епископ.

- А выглядит как гусли на длинной ручке, — не сдавалась Любава, которая в течение всего пира и без епископского поучительного выступления с трудом сдерживала свое горе, и как раз только-только отвлеклась во время пения Сольмира. — И выражение еще есть такое — «пляска святого Вита». Люди пляшут перед изображением святого Вита в день его памяти, чтобы исцелиться от болезней. И многие, я слышала, исцеляются.

- Любава! — ахнул Творимир, сидящий внизу, но недалеко от помоста. Святой Вит был одним из самых почитаемых святых в этих землях. Святовитский центральный собор в Гнезно. Святовитский кафедральный собор в Праге.

Епископ молчал. Пляску перед статуей юного мученика Вита он наверняка считал натуральным язычеством. И в чем-то был прав.

Но новгородка остановиться уже не могла.

- А ты знаешь, Творимир, что в здешних местах, если человек ест Великим постом мясо, ему выбивают зубы?!

- Хотел бы я посмотреть на тех, — холодно улыбнулся Негорад, — кто попробует выбить зубы нам с Харальдом.

- Так они буду выбивать не вам, а простым поселянам, которые и защититься-то не могут.

Епископ, не удостаивая дерзкую рыжую девицу даже взглядом, молча смотрел на князя Болеслава.

- Пан Отто, — мягко сказал князь, — когда я уеду, будешь вводить свои порядки. Пока я здесь, пусть люди веселятся. Когда людям запрещают смеяться, они берутся за оружие.

Это было сказано мягко, но так властно, что даже епископ не решился возразить. Он бросил пристальный взгляд на новгородку, сидящую на почетном месте, медленно развернулся и неторопливо, с достоинством удалился, отказав в епископском благословении тем людям в зале, которые нерешительно его об этом попросили.

- Vivat, князь, — гаркнул кто-то.

- Vivat, vivat, — поддержали остальные.

Болеслав встал, качнул в знак благодарности в сторону людей в зале рог с вином, которые ему подали по его знаку, и выпил его, не отрываясь. Крики еще усилились.

- Любава, а где ты хранишь свое Евангелие? — неслышно в общем шуме спросил Всеслав. — Принеси ко мне в комнату, если не хочешь лишиться. У меня есть надежный тайник.

- Они не дерзнут уничтожить такую книгу, — резко ответила Любава.

- Ты хочешь проверить?

Любава задумалась. Тот список Евангелия, который для нее привезла в Киев Марьяна, был ей особенно дорог несмотря на дешевую деревянную, покрытую простой телячьей кожей обложку. Евангелие от Луки переписывал лично ее духовный отец, игумен Игнатий. И даже только от мысли о том, что кто-то уничтожит такую книгу, у нее заболело сердце. Она повернула голову к ждущему ее ответа рыцарю.

- Я принесу его тебе.

- Да. Я покажу тебе, куда спрячу.

После ухода епископа прежнее веселье в зале так и не возобновилось. Часть людей время от времени мрачно поглядывали на дверь, в которую неторопливо удалился не благословивший их Вроцлавский прелат. А остальные все же пытались забыть о только что произошедшем, крути не крути, скандале.

- Песенников зовите! — крикнул Вроцлавский каштелян. — Князь велит веселиться.

А рядом с каштеляном сидит как раз его сын Збигнев, — тихо сказал Любаве Всеслав.

Новгородка посмотрела на темнорусого, кудрявого парня с глубокими серыми глазами и закрученными усами над красиво очерченным ртом. Збигнев, замерев, рассматривал сидящую недалеко от него Ростилу. Та и вправду была дивно хороша даже при взгляде сверху вниз, с помоста в зал. Ей шло и светлое зеленое платье глубокого оттенка с золотой тесьмой по вороту и широким рукавам, и изумительный головной убор замужней женщины, только-только появившийся в этих землях, который она рискнула надеть, не имея полного права на него. Этот головной убор состоял из легкого головного покрывала, не скрывавшего волос надо лбом, закрепленного на голове тонким обручем, и широкой, удерживающей покрывало, ленты, обхватывающей подбородок снизу и подчеркивающей красивый овал лица молодой женщины. Впрочем, у старой женщины такой головной убор просто создал бы красивый овал лица и скрыл бы большинство морщин на шее. Ясно было, что входящее в моду покрывало на голову с лентой под подбородком ждет большое будущее. Изумительные светлые волосы муромской красавицы были перевиты лентами и двумя пышными волнами спускались с двух сторон по плечам, груди, почти до колен Ростилы. Та старалась для Харальда. И не зря старалась, судя по взглядам, которыми варяг время от времени окидывал любимую.

Появились песенники и заиграли нечто протяжное.

- Больше ничего интересного не будет, — проворчал Болеслав. — Всеслав, бери свою невесту, пойдем поговорим. Потом мне будет недосуг.

Любава с тревогой посмотрела на своего жениха. Тот выглядел совершенно спокойным. Один песенник в зале запел что-то по-латыни. Дескать, мы и так можем. Какую игру пане закажут, такая и будет. Любава осторожно выбралась из-за стола и ухватилась за локоть Всеслава. Другой рукой она придерживала подол слишком длинного для нее одеяния. Нормальные славянские рубахи были значительно короче, да и значительную часть своего времени Любава проводила вообще в поортах. Всеслав слегка улыбнулся, вспомнив незабываемые слова Сольмира, вынудившие его невесту постоянно держать его за руку. Перед узкой темной лестницей в княжеские покои Любава замерла в нерешительности. Отрок с факелом шел впереди князя Болеслава, следом за князем по лестнице начал подниматься Всеслав. Шедшая последней Любава в темноте наткнулась на первую высокую, почти до ее колен ступеньку. Всеслав обернулся и подал руку. Новгородка окончательно забыв о всех приличиях, ухватилась за предложенную руку, подняв подол неудобного платья до колен. Все равно подниматься было трудно. На последних ступеньках Всеслав попросту взял ее двумя руками за тонкую талию, поднял и поставил на площадку на верху лестницы. Любава облегченно перевела дыхание.

- Хор-рошая лестница, — удовлетворенно сообщил князь, от порога своих покоев наблюдая, как они держатся друг за друга. — Только надо быть смелее, Всеслав, — добавил он своему рыцарю тихо и проследовал в свои покои. Жених с невестой молча вошли вслед за ним. Любава закрыла дверь за собой.

Темные покои князя освещались множеством свечей на поблескивающих золотом подсвечниках. Болеслав уверенно прошел в полумраке к огромному креслу с высокой резной прямой спинкой и резными подлокотниками, не спеша сел на подушку, лежащую на сиденье кресла.

- Ну, рассказывайте, — добродушно сказал он, — как вы познакомились.

- Любава была послухом князя Ярослава в Муроме. Там и познакомились.

- Аа-а. То есть князь захватил святилище, а ты — его родственницу. Неплохо. Хоть какой-то выигрыш в этой истории.

Всеслав решил, что лучше помолчать. Любава, понятное дело, тоже промолчала. Болеслав внимательно разглядывал неловко замерших перед ним жениха с невестой.

- Всеслав, я много раз тебе говорил, чтобы ты выбрал для себя что-нибудь одно, — наконец заговорил князь с откровенной грустью в голосе. — Язычники тебе не нравятся, христиане тебе не нравятся. Ты идешь по жизни самым тяжелым путем. Нужно выбрать хоть кого-нибудь и закрыть глаза на недостатки. Иначе как ты будешь жить? Куда я тебя только не посылал. Все не так?

Всеслав молчал, скрестив руки на груди.

- Пока я правлю этой землей, у тебя есть защита. Но после меня что ты будешь делать? А? Невеста твоя мне нравится. Горячая ты девица, Любава. Ишь, как самого пана Отто высмеять пыталась.

- Я не высмеивала епископа, — вспыхнула Любава. — Но как вы могли доверить душу своего народа немцам?! Как можно было отдавать христианскую проповедь миссионерам из Магдебурга? Чему они учат людей? Тому, что новые святые защитят их от болезней и горя? Тому, что властителям христианство поможет объединить землю? И все?! Какой христианской любви можно ждать от людей, в языке которых славянин и раб обозначаются одним словом «sclave»? От тех людей, которые сами никогда не читали Евангелие, потому что греческий и латынь они не знают, а славянский перевод презирают.

Она прервала на секунду свою горячую речь, князь Болеслав тихо рассмеялся.

- Я как будто помолодел лет на двадцать пять, — довольным голосом сказал он. — Вот также, помню, говорил епископ Войтех Славникович. Так же убежденно. Идеалист. Святой Войтех, лично крестивший князя венгров, духовный наставник германского императора, друг клюнийского аббата Оделона. Ему хорошо. Он позволил пруссам себя убить. А нам без него пришлось строить жизнь, которая оказалась куда сложнее, чем нам тогда казалось. Немцы наши соседи. Соседи воинственные, захватившие уже земли множества славянских племен. Да только наше общее христианство и удерживает их от попыток захватить еще и наши земли. Как же я могу запретить миссионерам из Магдебурга здесь проповедовать? Вот если бы мы, славяне, объединились и дали отпор, но нет, от вас дождешься…

С двух сторон от резного кресла Болеслава стояли золоченые подсвечники с семью толстыми свечами в каждом. Хорошо было видно, как князь нахмурился, но быстро взял себя в руки.

- Тогда, когда здесь проповедовал Войтех, я был увлечен его идеями. Пусть проповедуют, решили мы, немецкие миссионеры. Пусть. Мы не можем им отказать. Но мы дадим возможность еще и проповедникам, подчиняющимся не германским мелким князьям, а непосредственно Риму. Они, дескать, независимы, они несут неискаженное христианское учение, а не постоянное требование сдачи десятины в пользу кафедры в Магдебурге. Община Ромуальда, знаменитая итальянская община, отправила в польские земли своих братьев. И что же? Всех, кто пришел тогда, уже поубивали местные жители. Теперь в общине живут совсем другие люди. И их так мало!

- Ты забыл сказать, что местные жители — это лютичи. Поморяне. Заклятые враги христиан. Мендзыжеч расположен рядом с их землями, — усмехнулся Всеслав. — И, несмотря на смертельную опасность, к этим отшельникам ушел твой канцлер Антоний.

- Сказал же, та проповедь была увлекательной. Мы были молоды. Опасность горячила кровь. И умереть, став отшельником в Мендзыжече, было проще, чем остаться моим канцлером в те времена. Но все же, Любава, оцени, что проповедники проповедниками, но мои земли не подчиняются Магдебургу. А так вполне могло бы быть. К этой кафедре заранее приписаны все славянские земли. У нас собственный архиепископ, брат святого Войтеха. Мы все же выбили у германцев независимость. Духовную и денежную, что немаловажно. Так что не суди нас слишком строго. Стараемся, как можем, — князь ей подмигнул, и Любава неудержимо покраснела. Хорошо, что кругом был полумрак.

- Увы, жизнь строят совсем не идеалисты, — продолжил князь добродушно. — Подумай об этом, Всеслав. Еще раз тебе повторяю. Выбери себе одну сторону. Прекрати замечать недостатки. Стань своим хоть для кого-то.

- Не хочу, — тихо ответил рыцарь.

- Ах так. Любава, тебе нужно как можно скорее стать его женой, потому что очень скоро ты останешься вдовой. Раз уж этот привередник тебя выбрал, то ты хоть не тяни. Мгновения счастья в жизни нужно ценить и не сокращать их излишними колебаниями. Счастье в жизни — редкая птица, — князь смотрел на нее пристальным и как будто все понимающим взглядом. — Могу воспользоваться своим правом дружки и провести с тобой первую брачную ночь, — он окинул ее откровенным взглядом. Любава невольно попятилась, уткнулась в неподвижно стоящего Всеслава и замерла, не отводя от князя взгляда.

Болеслав неожиданно грустно улыбнулся.

- Вот также испуганно смотрела на меня лет уже семь назад совсем другая родственница князя Ярослава. Его сестра, красавица Предслава. Но мы поладили. Так что, Всеслав, личной корысти я в этом деле не имею. Твоей невесте до Предславы как кукушке до лебедя. Хочу помочь, дав урок. Ты думаешь, общее ложе — это мелочь? Да это то, что определяет жизнь супругов. Это как раз то, что может вас объединить. Как-то вы не очень объединено смотритесь. Что скажешь, Любава?

- Не надо, — с трудом выдавила Любава и вдруг вспомнила, что сзади нее как раз стоит ее естественный защитник в этом вопросе. Как раз тот, кому, по идее, предложение собственного князя никак не может нравиться. И она решила ускорить его выбор, если он, стоя сзади, колеблется. — А вдруг эта ночь окажется такой, что я больше ни на кого, и даже на мужа своего, глядеть не захочу?

Болеслав польщено рассмеялся.

Всеслав обнял ее сзади за плечи. И его невесте бы развернуться, чтобы ему удобнее было ее обнять, но она, испуганная, стояла, заледенев.

- Всеслав, точно помощь не нужна? — с улыбкой спросил Болеслав.

- Сам справлюсь, — ледяным тоном ответил Всеслав и еле слышно прошептал на ухо Любаве. — Развернись.

Она подчинилась, позволив ему себя развернуть.

- Обними меня, — тоже шепотом на ухо.

Любава кое-как обняла.

- А ты уверен? — ехидно поинтересовался князь, не сводивший с них глаз.

Любава с испугом подняла глаза на своего жениха. Дело зашло слишком далеко. Как он потом будет объяснять разрыв помолвки? Засмеют же.

Всеслав ничего не ответил князю, засмотревшись в тревожные глаза своей невесты. Они, наконец-то, обнялись, как следует.

- Не бойся, — прошептал он, неправильно истолковав ее взгляд.

- Любава, — снова заговорил излишне проницательный князь. — Ты знаешь, что мой отец не был христианином до женитьбы на моей матери, чешской княжне Дубровке? После свадьбы он крестился сам и крестил всю землю. Бывают времена, когда христианство распространяется через браки с христианками. Ничего плохого в этом нет. А лишние колебания — только потеря времени, а иногда и проигрыш сражения. Любой воевода это знает.

Любава ничего не ответила талантливому полководцу. Хотя и могла сказать, что качество христиан в таких случаях оставляет желать лучшего. Но промолчала. Всеслав крепко прижимал ее к себе, она вдруг почувствовала, как сердце у нее застучало чаще, как стремительно колотится сердце у самого Всеслава.

- Целоваться будете? — ехидно спросил Болеслав. — Чтобы доказать мне, что уже умеете? Нет?! Тогда идите, раз больше ничего интересного не будет.

Всеслав не спеша выпустил невесту из своих объятий, медленно поклонился на прощание князю, и они с Любавой вышли из покоев князя.

Площадка перед лестницей была освещена догорающим факелом, сама лестница представляла собой узкий темный провал. Любава со все еще колотящимся сердцем подошла к уже спустившемуся на пару ступенек Всеславу. Тот уже привычно положил обе ладони ей на талию и переставил девицу на пару ступенек ниже.

- Вот и стой здесь, — тихо сказал он, спускаясь на несколько ступенек, прежде чем снова ее переместить. Это было, конечно, гораздо удобнее, чем карабкаться самой, путаясь в длинном подоле, но излишне волнующе.

- Я провожу тебя до твоих покоев. Народ уже изрядно надрался.

Они без приключений прошли во внутренний дворик замка. Ночь была теплой. Любава остановилась у входа в свои покои.

- Ты хорошо провожаешь, — еле слышно сказал она. — Можно тебя попросить, проводить меня к Предславе?

- Давай, подождем, пока возвратятся мои соглядатаи из Касенькиного замка. Если твой Рагнар там, то и ездить никуда не надо. Попросим у князя воинов — и все дела. И не убивайся так. Касенька не из тех, кто будет мучить и пытать человека, чтобы заставить лечь с ней. Это ниже ее достоинства. Вот соблазнить — другое дело. Она убеждена, и справедливо, в собственной неотразимости. Но тут уж дело Рагнара — не поддаться. Успокоил я тебя?

Взволнованная Любава прижала ладони к своим горящим щекам. Всеслав положил руки поверх ее ладоней, приподнимая ей голову, чтобы заглянуть еще раз в глаза.

- Потерпи еще немного. Совсем скоро уже все узнаем. Ну беги теперь к себе.

Она не ответила, приподняла длинный подол и действительно побежала. Нужно было успокоиться в одиночестве. Однако успокоиться, это, конечно, хорошо, но кое-что в одиночестве было и неприятное. Насколько она понимала, Ростила к ней не придет, потому что у муромки наверняка сейчас Харальд. А тот праздничный наряд, который был на Любаве сейчас надет, мало того, что сильно сковывал движения, так еще и снять его без посторонней помощи было сложно. Рукава и ворот нижнего, обтягивающего фигуру, платья зашивались прямо на человеке. И теперь их надо было аккуратно распороть. Одним словом, Любаве было чем заняться перед сном, чтобы отвлечься от волнующих впечатлений этого вечера.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На следующий день князь Болеслав переехал к Вроцлавскому каштеляну, а народное карнавальное веселье выплеснулось на улочки и площади грода. Вроцлав был мало похож на русские города, представляющие собой как бы большие деревни, улицы которых образовывали заборы, за которыми скрывались большие хозяйства жителей, с баней, амбарами, с овином, со скотным двором. Улицы Вроцлава состояли из многоэтажных домов, первый этаж был, как правило, каменным, верхние — деревянными. И по этим улицам ходили с раннего утра люди в вывороченной наизнанку одежде, в разномастной обуви: на правой ноге — черевичка, на левой — сапожок. Конечно же, никто и не пытался, к примеру, сжигать чучело Масляницы. Все-таки епископ Вроцлавский Отто был суров, а сжигание чучел — это уже откровенное язычество. Сжигание Масленицы — это явный перебор, а вот суд над «Карнавалом» — вполне допустимо. И здоровенное чучело под названием Карнавал со страшной рожей было усажено с утра пораньше на центральной площади грода. И множество народа, собравшись на этой площади, смотрели как желающие, дурачась, разыгрывают разные сценки из жизни, чтобы свалить вину за дурное поведение вроцлавцев на чучело, которое вечером, накануне Пепельной Среды, торжественно утопят в Одре. Развеселый народ с хохотом и гулом одобрения приветствовал наиболее известных персонажей городской жизни.

Любава впервые за то время, когда она узнала об исчезновении своего отца, почувствовала, как ее отпустила тревога. Всеславу удалось ее успокоить. И она позволила себе увлечься общегородским весельем. Они с Ростилой и Добровитом попробовали бесплатных угощений от щедрот князя Болеслава и Вроцлавского каштеляна под крики откровенно объедающихся людей, вроде: «хочь пузо раздайся, а Божий дар не останься». Они вместе со всеми посмеялись над изображаемыми на суде над Карнавалом сценками. Хотя Любава узнала только пародию на Збигнева-колдуна. Трудно было не сообразить, кого изображало волосатое, со страшной бородой и накладными когтями чудище, молча бережно носившее под мышкой здоровенное закрученное яйцо. Люди просто падали от хохота, когда актер трагично осматривал свою ношу. Дескать, опять ничего не вылупилось.

Следующая компания песенников громко затянула похабнейшие песенки с матерными словами, призванными увеличить плодородие земли в наступающем году. Любава, подумав, что нет на них пана Отто, утянула Ростилу на какую-то улицу. Там несколько людей с хохотом волочили на мешке с пеплом какую-то смеющуюся женщину. Несколько раз ее уронили, подняли, потом вся компания завалилась в какое-то питейное заведение.

А новгородцы вышли на маленькую площадь, где оказались втянутыми в увлекательную игру. Под зажигательную музыку все присутствующие на площадке танцевали друг с другом, меняя партнеров. В определенный момент нужно было высоко подпрыгнуть и зубами откусить кусок одного из круглых больших калачей, на веревках развешанных над площадью. Причем нельзя было смеяться. Несколько парней с серьезнейшим видом вымазывали сажей тех, кто засмеется. Прыгучая Любава сумела откусить кусочек от калача, но, глядя на окружающих, не смогла удержаться от смеха и вся в саже отошла к стенке, где могла всласть посмеяться. Напряжение последних месяцев требовало выхода. Добровит и Ростила из игры не вышли. Ростила вообще серьезно относилась к танцам и прыжкам на масленицу, поэтому она успешно откусывала кусочки от одного калача за другим. К одному, особенно высоко подвешенному, ее вдруг подкинул рослый парень, неожиданно оказавшийся рядом. От неожиданности она упала. Парень помог ей встать.

- Збигнев, — представился парень. — Как тебя зовут, прекрасная панночка?

- Я не панночка, а замужняя женщина, — с чистой совестью солгала Ростила. — Не отстанешь — муж мой так тебя отметелит, что даже твоих волос и ногтей для зелья никто не найдет.

- Ты повергла меня в беспросветное уныние, — сообщил Збигнев, нагло улыбаясь, — но я думаю, что в силах выдержать нападение твоего мужа, если ты мне улыбнешься и сладко поцелуешь. Посмотри вокруг. Карнавал!

Ростила посмотрела вокруг, разыскивая взглядом Любаву. Ее тревожный взгляд перехватил Добровит, как раз удачно откусивший кусок калача и оглянувшийся в поисках соперницы. Он сразу бросился на помощь Ростиле, но Збигнев крепко в нее вцепился и не отпускал. Заметив неладное, к друзьям подбежала Любава. Однако кинжал она в ход пустить боялась, а освободить Ростилу, не пустив в ход оружие, они не могли. Збигнев лихо от них отбивался, удерживая пленницу левой рукой перед собой. На помощь к ним никто не шел, потому что такие похищения были вполне в духе времени. Над Вроцлавом царило карнавальное веселье. И неизвестно, как долго бы все это продолжалось, если бы Любаву не нашел Всеслав. Он-то меч вытащить не побоялся, и ровно через четверть минуты Ростила была свободна. Збигнев предпочел временно отступить. Всеслав бережно оттер лицо своей невесте от сажи ее собственным широким мокрым рукавом, все равно платье было безнадежно испачканным, и только потом сказал.

- Любава, тебя Харальд срочно просил вернуться в замок. С Творимиром что-то случилось.

С Творимиром ничего особенного не случилось. Он попросту напился. И пока что тихо сидел в своей маленькой горнице рядом со столиком, на котором красовался внушительный, оплетенный лозой кувшин. Харальд заблокировал ему выход, стоя на пороге, но и входить вовнутрь боялся.

- Не хочу с ним драться. Он раньше, как напьется, так подраться был здоров. И Марьяна далеко. Что теперь будет!

Всеслав вспомнил Харальдову историю о разнесенной Творимиром в мелкие щепки корчме и, не говоря ни слова, отправился искать нужное снадобье.

- Любава, попробуй вмешаться, — тихо продолжил Харальд. — Он тебя любит. Ты ему как дочка.

Любава осторожно подошла к понуро сидящему на скамье Творимиру. Тот поднял на нее мутный взгляд и снова потянулся к кувшину.

- Уйди, Любава, — тихо сказал он, — горе у меня.

- Творимир, хватит, — чуть ли не плача сказала девушка, пытаясь отобрать у него кувшин с настойкой. — Так горю не поможешь.

- Нет, я буду напиваться, — затягивая слова, ответил новгородец, крепко держа кувшин. — Мне сказали, что я скотина. И я буду пить, раз я скотина. И не говори мне сейчас о Марьяне, — с яростью добавил он.

- Я не говорю, — испуганно сказала Любава.

- Вот и хорошо. Уйди.

- Действительно, отойди, Любава, — сказал Всеслав, подходя к столику Творимира с еще одним кувшином с настойкой и еще одной кружкой. — Подвинься, Творимир, вместе выпьем.

Он снял Творимирово зелье со стола, поставил на скамью рядом с собой, оставив на столе только кувшин с принесенной им настойкой.

- Так что у тебя случилось? — спросил он, наливая себе и Творимиру пахнущий травами самогон. Тот наблюдал за его действиями с интересом, понюхал настойку у себя в кружке, внимательно посмотрел на Всеслава. Рыцарь сделал большой глоток из своей кружки. Тогда Творимир махнул рукой и залпом выпил почти половину кружки. Поморщился.

- Мать моя здесь, — медленно выговаривая слова, проговорил он. — Меня узнала. Ругалась. На отца своего, мол, похож, на насильника, — он говорил все тише и тише. Всеслав молча смотрел а него. — У нее здесь семья новая. Дети. Нос она мой, видишь ли, ненавидит. Ее вообще от носов с горбинкой тошнит.

- Да, нос в угоду ей ты вряд ли сломаешь, — глубокомысленно заявил Всеслав, подливая новгородцу в кружку свою настойку.

- Она бы все забыть хотела. И тут я, — он отхлебнул питье и вдруг стал заваливаться на бок. Всеслав быстро вскочил и еле успел удержать его от падения на пол.

- Помогите, — резко сказал он. — Это было снотворное питье. Я сам его иногда пью. При бессоннице.

Харальд с Любавой бросились ему помогать, оттащили Творимира на постель, сняли с него обувь, расстегнули пояс и уложили поудобнее.

- Лапушка, как же я тебе благодарна, — Любава, вытирая слезы все тем же мокрым и в саже рукавом, размазывая сажу по лицу, устремилась к Всеславу, чтобы его обнять. Тот удержал невесту на расстоянии вытянутой руки, сообразив, что она тоже выпила в городе какое-то дармовое хмельное питье.

- О, Господи! — неожиданно с чувством сказал он. — Какое счастье, что наступает Великий Пост.

- Аминь, — с лавки отозвался сонным голосом Творимир и засопел, заснув окончательно.

* * *

Великий Пост начинался в этих краях с Пепельной Среды. Вся скоромная еда была к тому времени доедена, христиане переходили на питание журом и киселем.

Любава сходила во Вроцлавский собор на Богослужение. Собор представлял собой грубовато сложенную базилику, длинное здание с плоской крышей, со входом посредине длинной стороны. По бокам от входного трехступенчатого грубоватого портала находились две башенки. Из мощных дверей в глубине портала была изъята квадратная вставка с резным изображением святого Вита. Любава покаянно подумала, что это из-за нее Вроцлавский собор встретил начало Поста с дырой в дверях. Целый день-деньской накануне жители Вроцлава ходили к собору и спорили, действительно ли святой Вит держит в руках гусли на длинной ручке или нет. К утру, по распоряжению епископа, спорное изображение было изъято и направлено на доделку.

Войдя в двери собора, молящийся упирался взглядом в противоположную стену базилики, ему нужно было повернуть направо или налево, чтобы занять свое место в соборе. Так строили базилики в Германии, так была построена церковь и здесь. Непонятная служба очень утомляла, но Любава честно отстояла положенное время, прежде чем отправиться к себе. Но по дороге ее догнал Сольмир и передал слова отца Афанасия, что у того есть текст Великого Канона Андрея Критского, и он ждет новгородцев-христиан к себе в келью. Ведь в то время как здесь еще царил карнавал, по греческому уставу уже шел Великий Пост. Пепельная Среда была третьим днем поста по Восточному обряду.

Любава с Творимиром, тщательно скрывавшим признаки похмелья, если они у него были, с радостью направились в деревню Вершичи. Весна вокруг вступала в свои права. Сережки на деревьях и набухшие почки листьев. Первые цветы на пригорочках, там, где подсохла земля после разлива Одры. Деревня Вершичи была очень похожа на другие славянские деревни. Только загороды тут были с закругленными углами, чтобы «не проник вупыряка».

- Я пока поживу у отца Афанасия, — тихо говорил Сольмир по дороге. — У него так хорошо, душа чувствует что-то глубоко родное. Так же хорошо мне было и у тебя, Любава, в Муромле. У отца Афанасия есть греческие книги. Я ему не спеша помогаю по хозяйству, а в свободное время читаю. Что непонятно — он мне объясняет. А кругом тишина и такой глубокий покой…

Семья, приютившая афонского священника, состояла из уже немолодых мужа и жены. Звали их Стах и Тэкла. Детей у них не было, но Стах не стал брать вторую жену не потому, что христианам это было запрещено, когда кому было сильно нужно — запрет преспокойно нарушали. Не стал, потому что любил свою Тэклу и не хотел иметь рядом никакой другой женщины даже ради рождения ребенка. Этот чернобровый седобородый почти уже совсем лысый крепкий поселянин отличался редкостным добродушием. Иногда только на него нападало благочестивое настроение, он долго молился, а потом ходил сурово-мрачный, на всех ворчал, и все ему не нравилось. Жена в это время от него пряталась. Потом все проходило, и Стах опять возвращался к своему природному добродушию.

Сольмир, как вошел во двор, сразу отправился искать хозяина, узнать, не надо ли чем сейчас помочь. Отец Афанасий посмотрел ему вслед.

- Ему здесь очень нравится, — тихо сказала Любава, решаясь поделиться своей сокровенной надеждой. — Может быть, он крестится.

- Не все с ним так просто. Он не усидит здесь в тишине и покое, — ответил ей монах, не сводя глаз с дровяного навеса, куда пошли Стах с Сольмиром. — И не то плохо, что он очень любит узнавать все новое. Его еще потянет прошлое.

- Из-за того, что он клялся Велесом и нарушил клятву?

- Нет, конечно. Что значит в его случае какая-то вынужденная клятва. Он же бывший волхв. Ему сие ой как откликнется. А хороший парень какой…

Хороший парень быстро направился в их сторону, и они замолчали.

А потом было чтение Канона, сочиненного древним поэтом, святым епископом Андреем, пристальное вглядывание в глубины своей души, подробная исповедь грехов опытному духовнику, долгие постовые службы с земными поклонами и молитвой Ефрема Сирина. Тишина и безмерный покой маленькой избушки на окраине деревни, согревающейся ярким весенним солнцем. Вечность, еле слышно зовущая тех, кто может услышать ее зов.

* * *

Из-под Глогова вернулись опытные Вроцлавские соглядатаи. Теперь, когда они знали, где и что нужно искать, они разобрались довольно быстро. Оказалось, что несколько месяцев назад произошло вот что. Новгородский посол Рагнар вместе со свитой отправился в Краков не по Висле, как все от него ждали, а зачем-то подался на Одру. В одном местечке, неподалеку от Глогова, новгородцев, а по характерному говору новгородцев с легкостью отличали от прочих братьев славян, споили. Когда четыре дружинника пришли в себя, оказалось, что сам посол исчез, деньги, бывшие при его дружинниках, — тоже, а их самих обвиняли в несусветной порче имущества по пьяни. Сами за собой они ничего такого не помнили, но мало ли…

И поэтому все четверо попали в долговое рабство, но даже и не в Глогове, а на строительстве каких-то там хором в таком месте, название которого сразу и не выговоришь. Глушь, одним словом. Это, что касается свиты посла. Самого посла тоже нашли, под стражей, конечно, но живого. Один из соглятатаев проник в замок панны Катарины, проследил за ней и своими ушами слышал, как она, спускаясь в клеть, звала пленника по имени, что-то там ему ворковала, что было бы невозможно, если бы пан посол не был бы живехонек.

Услышав все это, Всеслав отправился к князю Болеславу, по счастью все еще остававшемуся во Вроцлаве за разрешением освободить новгородского посла.

- Ты туда не поедешь, — ответил ему князь, внимательно оглядев своего взволнованного рыцаря. — Понимаю твое желание, распушить хвост перед невестой новгородкой, но негоже тебе возглавлять штурм замка панночки, к которой ты в свое время сватался, и которая тебе отказала. Панна Катарина упряма, может довести дело до штурма, особенно если переговоры будешь вести ты. Я сам дам нужные указания, когда буду возвращаться в Гнезно через Глогов. Новгородцев из свиты немедленно освободят и отпустят.

С этим князь Болеслав и отбыл из Вроцлава, оставив своего рыцаря униженным таким недоверием своим способностям. Но Всеслав огорчался недолго. Сразу же после отбытия князя он поехал в Вершичи, поделиться радостью с Любавой, и, увидев плещущую через край радость в ее глазах, радость, вызванную именно его удачным расследованием, мгновенно и напрочь забыл об унизительном для него отказе Болеслава.

- Отвези меня в Глогов, — взмолилась Любава через несколько дней после отъезда князя. — Я хочу быть поближе. Это очень трудно?

- Нет, мы спустимся вниз по Одре, — задумчиво ответил Всеслав. — Это будет приятное путешествие. Твои воины новгородцы уехали вместе с Болеславом, освобождать Рагнара. Но можно взять с собой Сольмира, хотя не думаю, что на лодку, спускающуюся по Одре, кто-то решит напасть.

- И я тоже не беззащитна, — сияя, сказала Любава, уже предвкушавшая скорую встречу с названным отцом.

- Помню, — улыбнулся Всеслав, никогда раньше не вспоминавший свое муромское ранение. Счастливая Любава невольно улыбнулась в ответ на его обаятельную улыбку, только затем смутилась, вспомнив тот, поминаемый им удар кинжалом, покраснела, отводя глаза. Причем выглядела так привлекательно, что ее жених еле-еле удержался от того, чтобы не обнять ее хотя бы, неожиданно припомнив советы князя Болеслава, бывшего мастером решительной атаки.

* * *

Плавание действительно оказалось нетрудным. Любава, переодетая в привычную для нее одежду путешественницы, сидела на корме лодки с рулевым веслом в руках. Сольмир со Всеславом гребли по очереди, или вдвоем, и все трое мирно беседовали. Интереснее всех рассказывал, конечно, Всеслав. Он много путешествовал и многое повидал. Сначала рассказывал о западных землях, которые все уже называются христианскими. Странные земли, в которых путешественники, независимо от вероисповедования стараются останавливаться на ночлег в многочисленных монастырях, а не в корчмах, потому что корчемники наверняка связаны с разбойниками, если даже сами не являются ими. Дороги, по которым можно путешествовать в Европе, те, которые строили еще римляне, невероятно запущенные. Через каменные мосты страшно перебираться, поверх многочисленных дыр приходится настилать доски, если они есть, иногда приходится проводить коня по мосту, подкладывая ему под копыта свой щит. Приближение к любому христианскому замку очень опасно, потому что хозяева замков страстно любят присваивать имущество путешественников, используя для этого силу подвластных им воинов. Заселена Европа негусто, город Рим заселен где-то меньше чем на четверть по сравнению с древним городом, и незаселенная его часть медленно разваливается и растаскивается…

А помимо таких вот странных христианских земель существуют земли язычников, воинственного союза славянских племен, все чаще называемых лютичами. Они обитают в верхнем течении Лабы и Одры, по берегу Варяжского или Вендского моря, потому еще их называют поморянами. Часто зовут Вендами. На весь мир знаменит богатый торговый город Венета, на всю Ойкумену известно святилище Свентовита в Арконе. Четырехликая огромная статуя божества держит в руках рог с вином. Один раз в году главный жрец смотрит, сколько вина осталось в этом роге и на этом немудреном основании предсказывает плодородие в наступающем году. Сам Всеслав ездил в Аркону несколько раз. Проходил между яркими тканными занавесами прямо к идолу Свентовита, чтобы воздать ему положенные почести.

При этих словах Любава помрачнела, вдруг вспомнив, что ее жених даже и ни в одном глазу и не христианин, а она уже чувствовала к нему исключительную симпатию. И как бы не пришлось ей потом воевать с собственным непослушным сердцем, расставаясь со Всеславом навсегда.

Но и Всеслав сообразил, какое он произвел впечатление на невесту, и перестроил рассказ, уточнив, что основной целью его посещения поморян была разведка на месте. Лютичи — это ярые враги всем христианам с тех пор, как христианские войска Карла Великого завоевывали полабских славян, истребляя их целыми деревнями вместе с женщинами и детьми, не считая даже за людей. Поэтому Всеслава исключительно как нехристианина поморяне не трогали, достаточно ему было только воздать поклонение Свентовиту. И он мог смотреть и слушать, что там происходило. И очень часто не происходило ничего хорошего для польских земель. Хотя и считается, что воины Свентовита, развернув кровавые знамена, идут туда, куда их пошлет священный жребий, на самом деле у их набегов есть разумные причины. Особенно с тех пор, как меньше года назад почивший германский император Генрих Второй, недолюбливавший князя Болеслава настолько, что даже подсылал к нему наемных убийц, заключил с лютичами антипольский союз. Хотя христиане Европы, даже объединившись с язычниками поморянами, не смогли разбить польских рыцарей. И разведка, как наверняка понимает дружинница Любава, в таких случаях жизненно необходима.

Любава более-менее понимала, но выглядела настороженно, и Всеслав серьезно задумался о том, что случится, когда они, наконец, встретят ее названного отца, монаха Феофана. Так многое зависит от его слов. А как Рагнар отнесется к мысли о том, что его названная дочь станет женой, как сама Любава один раз сказала, нехристя? Будет ли Любава просить своего отца дать согласие на этот брак? Сможет ли теперь Всеслав спокойно пережить расставание со своей синеглазой зазнобой навсегда? Что же с ними будет?

Из-за таких невеселых размышлений конец плавания прошел в задумчивом молчании. Только Сольмир высвистывал одну мелодию за другой. Он знал их невероятное множество.

Городок Глогов был еще меньше чем Вроцлав. Путешественники устроились на постоялом дворе, ожидая известий от отряда, посланного к замку панны Катарины.

И очень скоро они дождались.

Касенька оказалась достойным противником. Только было командир отряда, подбоченившись и подкручивая другой рукой роскошные усы, потребовал опустить мост и открыть ворота замка княжескому отряду, как прекрасная панна появилась на стене с распущенными золотистыми волосами до пояса и дерзновенно и вдохновенно прокричала, что проклянет войско, если оно вступит на ее землю. Ей, мол, известно, когда наступят те роковые минуты, когда любое проклятие подействует непременно. Касеньку услышали несмотря на двадцать саженей насыпи и рва, разделявшие в тот момент стену с панночкой-колдуньей и воинами, пришедшими по приказу князя Болеслава.

В каждом дне есть, как им всем было известно, одна-две минуты, когда можно высказать любое проклятие, и оно подействует. Только никто не знает, какие это те самые минуты. Но если кто случайно узнает эту тайну, он становится страшным человеком. Все слышали, как одна панночка совсем недавно утопила весь свой замок вместе с захватчиками в воде. Земля внезапно разверзлась, и на месте панночкиного замка мгновенно образовалось глубокое озеро. Иногда в особые дни можно даже услышать как на дне озера кричат петухи и лают собаки, там продолжается странная жизнь.

И весь отряд воинов замер, не решаясь начать штурм. Панночка скрылась со стены, а затем все увидели, как по синему небу пролетела от замка вдаль белая птица. Цапля, не цапля, не разобрать. Командир отряда потребовал принять княжеских парламентеров, начались переговоры. Наконец, пообещав сохранить жизнь и имущество всем, кого найдут в замке, командир добился того, что мост был опущен, отряд попал в замок. Но ни Касеньки, ни новгородского посла там не нашлось, как ни искали. Не иначе как она и вправду колдунья, белой птицей обернулась да и улетела через ров с водой.

— Лестницу перекинули через ров с какой-нибудь другой стороны замка, — с досадой сказал Творимир, рассказывавший все это Любаве со Всеславом. — Ну и воины. Какая-то баба ахинейскую чушь прокричала — и все стоят, шелохнуться боятся.

- Не какая-то, а очень красивая, — улыбнулся Негорад. — Вдруг она и вправду знала эту минуту для проклятия.

- Да откуда она могла…

- Ну не скажи, Творимирыч, — продолжая улыбаться, сообщил Негорад. — Одна баба сказала как-то своей курице: «чтоб ты сдохла». А та вдруг возьми и помри в ту же секунду. Баба не растерялась, схватила колышек и отметила конец тени на тот момент. И с тех пор кого в то время дня проклянет — все сбудется. Всю округу в страхе держала.

- Вот с кем общаться приходится, — Творимир схватился за голову. — Бабу, у которой курица сдохла, люди боятся. Хотя баба, признаю, не промах.

- Я виноват, — раздраженно вмешался Всеслав, слушавший изложение последних событий, скрестив руки на груди. — Мне надо было самому отправиться к замку. Настоять бы мне. Но Болеслав был настроен так насмешливо. Я не посмел настаивать. Не подумал, что пан командир так легко ей поддастся, окажется таким пнем безвольным.

- Я пытался сказать, что замок нужно окружить, прежде чем требовать открыть ворота, — мрачно сказал Харальд, — но он не стал слушать. Командовал он, а не я. При ручье людей точно надо было ставить.

- Я тоже думаю, что они ушли по ручью, — после минуты тяжелого молчания заговорил следопыт Добровит. — Следов не было. Там такой ручей есть, который ров с водой питает. Но в каком же каком состоянии ваш Рагнар, что не смог оставить никакого знака преследователям.

- В каком?! — переспросил Творимир. — Оглушенный, связанный, ослабевший от длительного заточения, — он оглянулся на Любаву и резко замолчал.

-Странная она, эта Касенька, — нехорошо усмехнулся Негорад. — Чего она вообще ждет от мужика после такого обращения? Другой бы давно пообещал ей все, что она просит, а потом бы и прибил.

- Этого, наверное, и ждет, — гневно сказал Всеслав, но продолжать не стал. Оглянулся на Любаву.

Та сидела на скамеечке в углу, сжавшись в комочек с таким видом, что лучше бы плакала. Опять в горнице повисло тяжелое молчание. Потом Любава села ровно, подняв голову.

- Всеслав, ты можешь немедленно проводить меня на Ледницкий остров? Хочу попросить помощи у княгини Предславы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В княгинин замок на острове сына Вроцлавского воеводы, его невесту, близкую родственницу князя Ярослава, и сопровождавшего их Сольмира пустили сразу, но попросили подождать. Княгиня молилась за преждеосвященной литургией, которую в этот день возглавлял сам владыка Анастасий. Любаве, конечно, очень хотелось пойти, заглянуть в храм, поприсутствовать хотя бы на окончании литургии. И хотя бы издали посмотреть на легендарного епископа. Корсунянин Анастас, подсказавший в свое время князю Владимиру, какой хитростью можно взять византийский аванпост Херсонес; сподвижник князя и его супруги принцессы Анны в деле крещения Руси, киевский епископ Анастасий, на глазах у которого выросла княжна Предслава Владимировна. Он уехал в Польшу вместе с ней, вместе с будущей королевой Славии. Сколько же он всего видел и знал, этот человек, ключевая фигура уже ушедшей эпохи!

Однако Любава была не одна, а ее уставшие спутники совсем не жаждали постоять на службе и положить пару десятков земных поклонов.

Впрочем, литургия кончилась довольно быстро, и гостей княгини пригласили на трапезу. Трапезный зал был ярко украшен фресками с райскими цветами и птицами, на сине-голубом фоне. Выглядело ярко, но не пестро, цвета были подобраны гармонично, с византийским вкусом. Сама трапеза была постной с овсяным журом и киселем в качестве основных блюд. Ягоды и орехи в меду. Даже пирогов с ягодной начинкой, которые необычайно украшают постный стол, и тех не было. Княгиня Предслава в темной одежде кивнула гостям и, после благословения пищи священником, молча опустилась на лавку перед столом. Любава, усевшись на свое место, невольно оценила, что одежда княгини хотя и была темной, но это был, не что-нибудь, а пурпур. Темно фиолетового цвета верхняя туника, чуть посветлее — нижняя, темный платок на голове, удерживаемый золотым обручем. Невероятно дорогая пурпурная краска, императорский цвет одеяния, имевший оттенки от розового до такого вот глубокого фиолетового, почти черного. И даже если это был не сам пурпур, добываемый из морских улиток, а подделка под него, то намек все равно любому понятен. Но ничего яркого в поведении хозяйки замка, того, что ждала Любава после описания Всеславом княгини, заметно не было. Предслава, опустив длинные темные ресницы, сосредоточившись на чем-то глубоко личном, тихо трапезничала. Изящные сдержанные движения, никакого кормления собак под столом, естественно.

Легкий стук привлек к себе внимание новгородки, Сольмир рядом с ней уронил ложку на стол, Любава повернула голову. Понятно, что сказитель ел жур на кислой овсяной закваске с кусочками непонятных овощей исключительно из вежливости, но, бросив на него всего один взгляд, она удивилась, что он вообще не пронес ложку мимо рта. Он, забыв обо всем, не сводил глаз с княгини. Почувствовав пристальный взгляд голубых глаз, Предслава подняла свои глаза и еле заметно, грустно улыбнулась молодому сказителю. Сольмир в очередной раз выпустил ложку из внезапно ослабевших пальцев.

- Мне конец, — прошептал он, кое-как дождавшись конца трапезы.

- Быстрый, мучительный и непоправимый, — тихо согласился с ним Всеслав, — если ты немедленно не возьмешь себя в руки.

Ответа Сольмира Любава не расслышала, потому что к ней подошла служанка и передала ей приглашение, посетить княгиню.

Та стояла у окна. Стройный силуэт в темной одежде в золотом сиянии солнца, льющемся в горницу.

- Ис полла эти, княгиня, — Любава в пояс поклонилась. — Мое имя Любава.

Предслава улыбнулась давно уже не слышанному приветствию, напомнившему ей времена ее Киевской юности.

- Ты не похожа на Рюриковну, — мягко сказала она, оглядывая рыжеволосую девицу с лицом скорее круглым чем овальным, со слегка вздернутым носиком, с россыпью веснушек на нем, с ямочкой на подбородке. — Кем ты доводишься Ярославу?

- Я довожусь названной сестрой его жене Ингигерд.

Названной. Инга гораздо красивее.

Улыбка опять чуть коснулась красиво очерченных губ Предславы. Она села на застеленную ярким ковром лавку так легко, как белочка перескакивает с ветку на ветку — лист не шелохнется.

- Садись, Любава…

- Феофановна.

- Кто же твой отец Феофан? Из какого он рода? — продолжала мягко, но последовательно допытываться княгиня. — Расскажи. Я так давно не говорила с родными.

Любава послушно села наискосок от княгини, теребя руками кисточки на концах серебристого пояса, за неимением косы, перекинутой через плечо. Для приема у княгини новгородка сменила, естественно, дорожную одежду на принятый в этих местах наряд из двух туник, и заплела волосы на принятый здесь манер: две косы укладываются на затылке и закрепляются лентами. Прическа ей очень шла, но окончательно косы закреплял Сольмир какими-то сучковатыми палочками. До того, как он вмешался, замучившись наблюдать со стороны за причесыванием своей подруги, у Любавы с непривычки все разваливалось.

Она вздохнула и решилась рискнуть, рассказав правду. Даже нескольких минут общения с невероятно женственной княгиней хватило, чтобы понять, что в мужские игры навроде: поиск иностранного посла — дело чести, та играть не будет. Но может пожалеть несчастную, приехавшую на чужбину, отыскать отца.

И Любава подняла глаза, решившись.

- Моих родных отца и мать убили датчане, когда мне было лет пять. Меня случайно нашли в лесу монахи лесного скита, там я прожила несколько лет. И один из них, Рагнар, в постриге отец Феофан, стал моим названным отцом.

- Ах, вот как? — удивленно протянула княгиня. — Тот самый пропавший посол Ярослава Рагнар.

- Да! — Любава неожиданно для себя сползла на колени, прижав руки к груди, закусив до боли губу, чтобы удержать слезы. — Помоги, княгиня, молю тебя. Он, по слухам, очень плох.

- Он тебе так дорог? — все так же изумленно продолжила Предслава. Видимо, такая боль, которая стояла в глазах этой девицы была ей непонятна. Такая скорбь по отцу. Да и еще по названному.

- У тебя есть жених. Есть, кому утешить тебя в горе…

- Да.

Любава сообразила, как странно выглядит ее порыв и смущенно вернулась обратно на лавку. Ее связывали с отцом не кровные, а духовные узы, связь была гораздо крепче, боль от потери малопереносимой, но объяснить это было невозможно. Человек может сочувствовать только тому, что сам пережил, а Любавина судьба была единственной и неповторимой.

- Ты сказала, что он очень плох.

- Он пленник панны Катарины из-под Глогова.

- Аа-а, и панна Катарина увлеклась примером панны Малгожаты. Решила, что у нее получится, что не получилось у той, — слегка нахмурилась Предслава, очевидно вспомнив своего отрока Моисея Угрина и все, что с ним было связано. — Почему же Болеслав не освободил новгородского посла, если он узнал, где тот находится?

Любава коротко досказала историю до конца. Предслава долго молчала по окончании ее рассказа, опустив длинные ресницы, уйдя в себя. История Моисея коснулась и ее тоже. Афонский монах, который постриг пленника, избавив от домогательств страстной панночки, перевернул всю душу княгине своей резкой честной проповедью. Любава молча усиленно молилась о том, чтобы сердце Предславы склонилось к ее просьбе.

- Что смогу выяснить, выясню, — тихо произнесла та, наконец, вставая. Любава вскочила. Прием был закончен. — Пойдем, провожу тебя к твоему жениху. Ты слышала, что он в свое время так же сватался к панне Катарине?

- Слышала, княгиня.

- К ней многие сватались и сватаются.

Они вернулись в пустую трапезную залу, где, сидя на лавке, дожидались Любаву Всеслав с Сольмиром. Оба встали и в пояс поклонились княгине. Бросив быстрый взгляд на своего спутника, с отсутствующим взглядом дергавшего себя за кудри на затылке, Всеслав резко сделал шаг вперед, загородив его собою.

- Я попробую узнать, где скрылась панна Катарина. Твоя невеста права. Мне многое подвластно. Мои люди тебя разыщут, Всеслав, если мне что-нибудь станет известно, — негромко сказала Предслава с властностью естественной, прирожденной, а потому гармоничной, не разрушающей ее женственного облика. Затем в ее темных глубоких глазах вспыхнули искры озорства. — И мне понятен твой выбор. Эта невеста ни капельки не похожа на предыдущую. Скромная, умеющая любить девица. Но неприятный опыт с Касенькой определил твой нынешний выбор. Ты мог бы быть за это благодарен, да, благодарен Касеньке.

Растерявшийся Всеслав молча поклонился еще раз.

* * *

Сольмир заговорил только тогда, когда все трое переехали мост через реку и оказались за пределами Ледницкого острова. Так заговорил, что лучше бы и дальше молчал.

- Любава, я остаюсь. Я не смогу жить без Нее. Она как нежный запах ночных цветов, как тихая сладкая песня в ночи.

Он резко остановил своего коня под огромным дубом, еще остающимся без листьев. Его потрясенные спутники тоже остановились.

- Сольмир, это ничего хорошего тебе не даст, — рассудительно ответила Любава. — Подумай, кто ты, а кто она. Это же мучительно. Ходить и страдать рядом с той, кто на тебя не обращает внимания. Для кого ты никогда не будешь равным, в лучшем случае станешь отроком, прислужником.

- Сказителем.

- Нет. Сейчас Великий Пост. Никто тебе не даст ни играть, ни петь.

- Я ее приворожу.

- Ой-ли, — с сомнением протянула Любава.

Сын муромского главного волхва вспыхнул.

— Я по-настоящему приворожу. Без всякой чепухи вроде половинок разрезанной летучей мыши по двум сторонам дороги, или проверченного вертелом сердца крота. Я в силах использовать истинный приворот.

Всеслав присвистнул и крепко взял рукой Сольмирова коня за поводья.

- Не обижайся, ничего особенного, но у тебя не получится. Мы, христиане, защищены от любых приворотов. Только своей душе повредишь.

Сольмир смотрел на огненноволосую в лучах солнца новгородку каким-то потемневшим взглядом.

- Посмотрим, дядько лысый, может она не такая уж и христианка.

- Какая бы не была, приворот не подействует. Сольмир, миленький, да брось ты эту безумную затею.

- Да. А что ты с Болеславом делать собрался? — скептически спросил Всеслав. — Отворот? Так у них все не столько на любви, сколько на политике замешано. Против политических соображений как приворот так и отворот бессилен. Лучше уж самому себе отворот устрой, раз такой умный.

- Отпусти моего коня, — гневно заявил влюбленный сказитель. — Или можешь и дальше держать. Я пешком вернусь.

Он стремительно соскочил с коня.

Любава испуганно посмотрела на Всеслава. Тот, перехватив ее взгляд, тоже соскочил с коня и загородил Сольмиру путь.

- И ты думаешь, что я, польский рыцарь, буду спокойно смотреть, как ты будешь привораживать нашу княгиню?

Сольмир положил руку на рукоять меча.

- Совсем тебе крышу сорвало, — признал Всеслав, еще раз переглянувшись с Любавой. — По-твоему, после двух-трех тренировок с Творимиром ты сможешь со мной справиться?

Сольмир, не отрывая от него гневного взгляда потемневших глаз, вытащил меч и рванулся вперед. Всеслав вяло отбил атаку, и, поскольку его противник никак не успокаивался, ввязался в поединок.

Любава пристально следила за обоими с высоты своего коня, отмечая как и не совсем привычную технику польского рыцаря, так и то, с какой легкостью он теснил Сольмира, заставляя того отступать под крону дуба. И потому, что она пристально следила за этим странным поединком, она не заметила, как по мосту с острова прискакал еще один всадник и резко остановился рядом с ней. В этот момент Сольмир как раз споткнулся о выступающий корень дуба, и Всеслав без труда выбил у него меч из руки.

- Что здесь происходит? — потрясенно спросил всадник.

- Ничего особенного. Сольмир, как ты видел, плохо владеет мечом. И использует любую возможность для тренировки.

- Княгиня велела тебя догнать и вернуть. Незачем тебе возвращаться во Вроцлав, — более спокойно сказал посыльный. — Скоро пасха. Тебе, конечно, хочется провести предпасхальные дни в храме? Она разрешила тебе остаться.

- Благодарю! — Любава внезапно почувствовала себя невероятно счастливой. Она проведет святые дни страстной седьмицы в православном храме. Возглавит Богослужение наверняка легендарный епископ Анастасий. Да и проходить эти службы будут в той самой домовой церкви княгини, где совсем недавно бесстрашно говорил свою проповедь афонский иеромонах. Говорил о том, что никакое возвышенное будущее, никакое планируемое счастье многих тысяч не стоит того, чтобы погубить из-за этого одну единственную душу. Свою собственную. Потому что судьба этих многих тысяч в руках милосердного Господа Бога, а погубить собственную душу может и сам человек. Только он один, пожалуй, и может. И только по гордости, по безумной слепой гордости, люди забыли об этом. О том, что не они правят миром, о том, что они совсем не боги.

- А мы с Сольмиром поедем в Гнезно. Это совсем рядом, — с нажимом сказал Всеслав, пристально глядя на несчастного сказителя, уже поднявшего меч с земли. — Потребуются любые лишние руки. На пасху состоится коронация князя Болеслава. Величайшее событие в нашей истории.

* * *

Весна торжествовала свою победу ярким горячим солнцем, щебетом птиц, зеленью молодых листочков и яркими цветами, украсившими землю, когда в кафедральном соборе святого Вита шла первая в истории славянских земель коронация. Коронация Болеслава затмила в сознании людей даже ликующие пасхальные торжества, особенно радостные по контрасту со строгим постом.

Любава в свите княгини Предславы оказалась совсем близко к алтарю. Рядом с ракой с мощами святого Войтеха стояли монахи из клюнийской общины в Мендзыжече. А дальше вся базилика святого Вита была плотно заполнена людьми, площадь перед храмом — тоже. Коронацию проводил уже совсем старый епископ Гаудентий, сводный брат святого Войтеха-Адальберта, его многолетний сподвижник и единомышленник, сопровождавший его в том походе к пруссам, где Войтех и погиб. Архиепископ, глава польской церкви.

- Вот я вам привожу Болеслава, которого Бог избрал. Если он вам угоден, поднимите правую руку к небу.

Лес рук, гром криков. Крики подхватили на площади, на улицы Гнезно выплеснулось: Да, угоден!

Дородный князь Болеслав, облаченный только в светлую тунику чуть ниже колен выглядел бы забавно, если бы не его природное обаяние и величие момента. Архиепископ Гаудентий подвел его за руку к алтарю.

- Прими этот меч и сокруши им всех противников Христа, варваров, плохих христиан. Божьей волей тебе предана власть над всей Славией для сохранения мира среди народов.

Гаудентий не спеша принял пояс с мечом из рук коленопреклоненного помощника и уверено застегнул пояс на князе. Подошел следующий помощник и преклонил колено перед епископом. Тот взял с подноса золотые нарукавники и торжественно застегнул их поверх рукавов светлой рубахи Болеслава. Затем сияющий золотой плащ окутал фигуру князя. Болеслав величественно распрямился. Архиепископ благоговейно взял в руки копье святого Маврикия, святыню, подаренную князю германским императором Оттоном четверть века назад. Тогда тот приезжал сюда, поклониться мощам только что прославленного святого Войтеха и, получив в дар частицу его мощей, подарил в ответ это копье и венец. А скипетр, который Болеслав получил в руки вместе с копьем, принадлежал раньше киевскому князю Владимиру и был вывезен из Киева вместе с прочими инсигниями князя, сумевшего породниться с византийским императором.

- Пусть эти знаки служат тебе напоминанием о том, что ты должен с отцовской строгостью наказывать подданных и протягивать руку милосердия прежде всего слугам божиим, вдовам и сиротам.

Старый епископ помедлил и неожиданно строго взглянул в глаза князю.

- И пусть в твоей душе никогда не иссякнет елей сострадания, — он помазал лоб Болеславу освященным елеем.

В базилике воцарилась звенящая тишина. Гаудентий медленно поднял с подноса корону, ту самую, дарованную германским императором, — тонкий обруч с несколькими зубцами — и не спеша возложил на все еще темные кудри низко склонившегося перед ним человека. А затем возвел короля по ступенькам на трон.

- Vivat Boleslavus rex!

Весь мир взорвался криками.

Король с высоты трона горделиво окинул сверкающими темными глазами восторженных людей и посмотрел в глаза Предславе.

- Вот видишь, — безмолвно говорил его торжествующий взгляд. — Я остался верен тому, что говорил тебе тогда, при нашей первой встрече. Когда ты перестала меня бояться, как захватившего тебя в плен врага, и поверила. Я выполняю свои обещания. Станешь ли ты моей королевой?

Трудно было остаться равнодушной среди всеобщего ликования. Глаза Предславы Владимировны сияли как звезды безоговорочным «да!».

«Мои пути — не пути ваши» — сказал в свое время Господь Бог людям через одного из пророков. Но идея, величественная идея, объединившая в общем ликовании и суровых аскетов — клюнийцев, подчиняющихся непосредственно далекому Ватикану, и тех, кто поддерживал проповедников из близкого немецкого Магдебурга, и патриотов, ненавидящих христианство, как иноземную немецкую религию; идея — отблеск грядущего королевства Славии именно сейчас впечатывалась в сознание народа. И сознание своей исключительности среди прочих народов, самарян и полуязычников, польскому народу будет суждено пронести через века.

Король, гордо подняв голову, стоял на верхней ступени перед резным креслом — троном. В базилике началось движение людей, желающих ему поклониться. Свита княгини Предславы оказалась еще ближе к монахам клюнийцам, чем в начале коронации. Любава взяла благословение у высокого немолодого иеромонаха. Он был так похож на православного батюшку, показался вдруг таким близким и родным, что она не выдержала и задала вопрос, терзавший ее все последнее время, а уж во время коронации так особенно.

- Прости, отче, за вопрос, я чужестранка, впервые здесь. Как это возможно, что люди, уверяющие, что с ними Бог, убивают монахов — чужестранцев. Это же личная гвардия Господа нашего, для Которого происхождение не имеет значение.

Из облика клюнийца, а для клюнийцев идея личной гвардии Христа была очень и очень близка, мгновенно ушла радостная расслабленность.

- Что случилось? — спросил он, строго глядя на Любаву взглядом воина.

- По приказу Болеслава убиты все монахи с Афона, проповедавшие в этих землях, — еле слышно ответила она.

Монах с горечью посмотрел на совсем старого архиепископа, стоящего сейчас справа от своего короля, по-детски счастливого, сияющего.

- Мы не знали, — так же тихо ответил он. — Но теперь все узнаем.

Эти люди не были способны на согласие с подлостью кто бы и во имя чего бы ее не делал. А смерти они и вовсе не боялись.

* * *

Наверное, король Болеслав как-то по-особенному любил Всеслава из Вроцлава, потому что он не забыл о нем даже в суматохе коронационных торжеств. И Всеслава и Любаву пригласили на прием к королю. Болеслав восседал на возвышении, на троне с резной прямой высокой спинкой, на шелковых подушках. Стены зала приемов были завешаны гобеленами с золотой вышивкой, сверкавшей в лучах весеннего солнца. Вокруг трона короля почтительно стояли его приближенные. Болеслав милостиво кивнул Всеславу и приветливо улыбнулся его невесте.

Внезапно двери в зал распахнулись, и на пороге возникло дивное видение. Льняные кудри вошедшей пышным каскадом рассыпались по спине и плечам, еле сдерживаемые лентами прически. Верхнее платье, плотно облегающее изящную фигурку, было с завышенной талией, но без пояса. Подол расходился колоколом, что подчеркивало немыслимо тонкую талию модницы. Рукава платья были столь широки, что спадали вниз, открывая изящные ручки по локоть. Нежный румянец на нежной коже, чудесные маленькие алые губки. И сияющие лазоревые глаза в обрамлении темных ресниц под темными дугами бровей. Красавица грациозно приблизилась к восхищенно глядящему на нее королю и изящно склонилась в поклоне.

- Vivat Boleslavus rex, — певуче произнесла она, выпрямляясь.

- Ох, панна Катарина, — только после нескольких мгновений молчания сумел ответить король. — Рад, что ты все же пришла.

- Как я могла не прийти к своему королю? — панна улыбнулась, ее лазоревые очи вспыхнули еще ярче, белоснежные зубки были намного прекраснее жемчуга.

Но Болеслав уже успел прийти в себя.

- Касенька, ты зачем лезешь в мужские игры? Немедленно верни новгородского посла.

- Какого посла? — мило улыбнувшись, спросила панна Катарина.

Болеслав тоже ей улыбнулся.

- Придется взять тебя под стражу, панна Катарина из-под Глогова. Негоже, чтобы короля дурачила женщина.

- Меня? Под стражу? А кто же будет меня держать под стражей? — и она с любопытством обвела присутствующих взглядом.

Король одобрительно кивнул. Действительно, вопрос был хорошим. Где он найдет мужчин, способных устоять перед чарами панны Катарины?

Всеслав, не отводя взгляда, смотрел на ту, которую он так мучительно любил долгие годы. Выглядел влюбленным дураком, ревновал, ненавидел, пытался забыть. Любава рядом с ним прерывисто вздохнула, он повернул голову и встретил взгляд ее встревоженных синих-синих глаз. И понял в этот момент, что с Касенькиного крючка он сорвался раз и навсегда. Ушла не только дергающая болезненная любовь, ушла и ненависть, не менее любви привязывающая душу к своему объекту. Он был восхитительно, совершенно свободен. И чем бы ни кончилось его общение с Любавой, он был ей обязан своей внутренней свободой. Только тревога в глазах его невесты помешала ему счастливо ей улыбнуться. Действительно, речь же идет о ее пропавшем отце.

Король обвел взглядом своих приближенных и остановил взгляд на пане Всеславе из Вроцлава.

- Вот пан Всеслав и возьмет тебя под стражу, раз ты, панна Катарина, не хочешь по-хорошему.

- Я не хочу? Я просто не понимаю, о чем разговор, — Касенька посмотрела многообещающе ласково на своего бывшего поклонника и внезапно на мгновение вздрогнула, интуитивно почувствовав, что он как-то с ее крючка сорвался. Она перевела взгляд на Любаву, не окончательно теряющуюся в тени ее красоты исключительно из-за яркого цвета волос и очень светлой кожи, сморщила свой изящный носик и уже с откровенной ненавистью посмотрела на Всеслава.

- Пойдем, панна Катарина, — вздохнув, ответил тот, неторопливо подходя к красавице. — Будешь сидеть в надежной темнице, пока не скажешь, что знаешь о новгородском после. Мы же не просто так штурмовали твой замок. Соглядатаи слышали, как ты общалась с Рагнаром. Там, в темнице грязно, дурной запах. Может, лучше сразу расскажешь, куда ты переправила посла. Раз уж он тебе не поддался до сих пор, так уже и не поддастся, верно?

- Прокляну, — тихо с угрозой сказала панночка.

- Начинай, — усмехнувшись, он подхватил ее под ручку, выводя из зала и размышляя, кого поставить охранять Касеньку, способного продержаться хотя бы несколько дней под ее чарующим обаянием.

А за его спиной раздался дружный ропот придворных, возмущенных такой суровостью по отношению к милой несчастной Касеньке, ропот, усмиренный только грозным окриком Болеслава.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Спустя несколько дней трое всадников скакали по дороге из Гнезно во Вроцлав. Всеслав решил лично вернуть Любаву под крыло ее охранников новгородцев, как раз пока Касенька, сидя в темнице под охраной боеспособных, но глуховатых из-за ударов по голове охранников, немного присмиреет. Сейчас с упрямой панночкой все равно было бесполезно разговаривать. Король наблюдал за происходящим, более не вмешиваясь. Он как бы снял с себя ответственность за пропажу новгородского посла, полностью переложив ее на Всеслава. Удобно, конечно.

- Вот здесь мы свернем, — сказал Всеслав своим спутникам, останавливая коня и указывая на малозаметную тропинку. Срежем путь. Эту дорогу мало кто знает.

Любава и молчаливый и раздражительный в последнее время Сольмир без лишних слов свернули на указанную тропку, углубляясь в весеннюю дубраву. Солнечный свет искрился среди молодых листьев, пятнами и полосами расчерчивая тропинку. По берегам ручья, вдоль которого они ехали, небесной синью голубели незабудки, в кронах дубов оглушительно щебетали птицы. Под вечер путники выехали к небольшому озерцу.

- Здесь и заночуем, — решил Всеслав, выехав на поляну и оглядев залитый вечерними лучами солнца пригорок. — Пойдем, Сольмир, соберем хворост.

Любава крепко вцепилась в поводья их коней, чтобы те не сразу бросились к воде. Всеслав не позволял ей собирать и таскать хворост, считая, что этим делом должны заниматься мужчины. Он видел в ней свою невесту, слабую девушку, нуждающуюся в защите. Харальд бы непременно отправил ее за хворостом наравне с прочими дружинниками отряда. И нельзя сказать, чтобы Всеславова мужская забота была ей неприятна.

Она расседлала коней и повела их по очереди на водопой, оглядываясь по сторонам. На спуске к озеру, на склоне, было множество земляничных листьев и листьев щавеля. Гладь озера горела в свете заходящего солнца. Шелестел камыш, и больше не раздавалось никаких звуков. Тишина и вечерний покой.

Потом они разожгли костер и в сгущающихся вокруг разгорающегося огня сумерках стали ждать, пока закипит похлебка в котелке.

- Сольмир, после ужина ты дежуришь первым.

- А я? — тихо спросила Любава. — Я тоже могу подежурить. Я же дружинница княгини.

Всеслав долго молча смотрел на нее. В вечернем полумраке у костра Любава казалась ему особенно хрупкой и беззащитной.

- Ты не похожа на дружинницу, — наконец заговорил рыцарь. — Я видел в своей жизни женщин-воинов много раз. Они равны по силе большинству мужчин, у них широкий разворот плеч, громкие грубые голоса и наглые повадки. К своему великому счастью, ты на них совсем непохожа. Кто вообще решил, что ты будешь дружинницей? Не обижайся, но с твоим облегченным укороченным мечом большинству воинов ты не противник.

- Так странно сложилась моя судьба, — с грустью ответила Любава, с болью вспомнив своего отца, сделавшего за нее этот выбор, потому что, будучи воином, он ничего другого ей предложить не мог. — Меня определили собирать оброки с княгининых данников, и с этим делом я вполне справлялась.

Всеслав хотел было сказать, что судьба замужней женщины подходит ей куда больше, чем участь постоянной скиталицы — дружинницы, но промолчал, заглядевшись через разделявший их рвущийся ввысь огонь в ее очи, казавшиеся сейчас неправдоподобно большими.

Внезапно Любава вздрогнула.

- Сольмир, это вовсе не безопасный ужик…

- Вижу, что гадюка, — тот молниеносным движением ухватил небольшую змею за шею и держал ее рядом с булькающей похлебкой. Гадюка бешено извивалась, но освободиться не могла. — Тебе никогда не говорили, Любава, что прокипяченый змеиный яд придает особый вкус щавелевому супу?

- Не надо, — сдавленным от отвращения голосом проговорил Всеслав.

- Чревоугодие — это грех, — елейным тоном сообщила Любава с озорным блеском в глазах. — Ничего особенного, конечно, но давай сегодня по-простому, без вареного змеиного яда.

Сольмир усмехнулся бледной тенью своей прежней улыбки и резким движением отсек голову гадюке.

- Твое «ничего особенного», Любава, это как забытые слова песни из прошлой жизни. Как давно я их от тебя не слышал. — Он смотал гадючий трупик в комок и, широко размахнувшись, забросил его в камыши. Оттуда послышались плеск, взвизги и тихое чавкание. Сказитель тщательно вытер руки о траву. А Любава подумала, что горе и тревога за ее отца значительно меньше, чем раньше, сдавливают ей душу. Это потому, что она такая неверная?

- Наверное, время лечит все душевные раны, — неуверенно сказала она вслух.

- Главное, дожить и дотерпеть, пока яркие новости, которые приносит жизнь, отвлекут внимание и ослабят боль души, но залечиваются ли до конца душевные раны — не знаю, — горько усмехнувшись, ответил Сольмир.

Вокруг тихо шуршали камыши, тонко звенели собравшиеся на свет костра комары, несколько лягушек в озере попробовали начать ночной концерт, но режуще прозвучавшее в вечерней тишине громкое квакание показалось им самим грубым и неуместным, и они смущенно замолчали.

Любава попробовала похлебку из котелка и решила, что она уже готова.

- Снимаем? — спросил Всеслав.

- Только осторожнее.

Они сняли котелок, вытащили ложки, пододвинулись поближе друг к другу и принялись по очереди черпать густое вкусное варево, закусывая его еще не успевшим зачерстветь хлебом.

- Ты не передумала, Любава, дежурить ночью?

Нет, Любава не передумала.

- Тогда, первая смена — твоя.

Самая легкая смена — первая.

Сольмир завернулся в одеяло и сразу сонно засопел. А Всеслав укладываться не спешил. Из-за облачка показалась луна, и дорожка лунного света посеребрила воду озера. Это стало сигналом для всех лягушек. Местные певуньи оглушительно грянули, уже ничего не смущаясь. Вместе как бы не стыдно. Любава бесшумно обошла полянку, прислушиваясь, подбросила дров в костер и уселась чуть поодаль. Всеслав подошел к ней и сел рядом.

- Расскажи о себе, Любава, — попросил он тихо. — Как Рагнар стал твоим названным отцом? Как все же получилось, что ты — дружинница Ингигерд.

- Ты нарочно разрешил мне дежурить? — в ответ спросила новгородка. — Чтобы расспросить?

- Нет-нет, — солгал ей ее жених. В последнее время присутствие Сольмира на самом деле сильно раздражало. — Само как-то получилось.

Они помолчали.

- Скажи Всеслав, — смущенно начала Любава, глядя вниз и выдирая травинки рядом с собой, — ты не забыл, что ты мне жених понарошку? Все так далеко зашло. Как ты думаешь выкручиваться? Если честно? На что рассчитываешь?

Всеслав дождался, пока ее вздрагивающий нерешительный голос не замер в окружающей их ночи, и только потом ответил.

- Если честно, то я надеюсь, что ты меня полюбишь, и все, что нас разделяет, покажется тебе мелким и неважным, — он осторожно взял ее за руку, заставив вытряхнуть сорванные травинки. Она не сопротивлялась. Ему пришлось привычным усилием воли обуздать воображение и отогнать от себя мысли о том, как бы было невероятно хорошо, если бы она стала ему полностью принадлежать по всем законам человеческим и Божеским. Сдержанность и исключительная чистота этой девушки в последнее время вызывали в нем странные чувства. Если бы Любава стрельнула глазками, бросилась ему на шею и попыталась поцеловать, как это запросто могла сделать Касенька, то что-то необычайно важное в их отношениях болезненно бы хрустнуло. А потому он легко погладил ей руку и выпустил тонкие пальцы с сожалением. — Хочешь, я поклянусь тебе, что никогда не скажу ни слова против твоего Христа, когда ты станешь моей женой? Буду тебе помогать во всех твоих делах. Я никогда тебе не изменю, никогда не обижу. Что тебе еще пообещать?

-А наши дети?

- Что дети?

- Всеслав, после того, как люди вступают в брак, у них появляются дети.

- Я рад, что ты об этом знаешь.

Она не выдержала и еле слышно рассмеялась.

- Я что, должна смотреть, как мои дети растут некрещеными?

- Хочешь, я дам тебе расписку, подписанную моей кровью, что не буду тебе препятствовать растить их христианами?

- Ты сейчас и луну пообещаешь мне подарить. А вот как ты такое обещание выполнишь — это другой вопрос. Непросто вырастить детей христианами, когда отец с насмешкой отзывается о христианстве. Считает веру неважной мелочью. И не говори сейчас, что ты дашь расписку кровью, никогда не говорить насмешливо о христианстве.

- Как ты угадала?

- Всеслав!

Он все-таки ее обнял за плечи, крепко прижав к себе.

- Обещай, что подумаешь над моими словами.

- Пойду, обойду лагерь, — она неожиданно испугавшись непонятно чего, освободилась из его объятий, быстро вскочила и торопливо направилась к краю полянки. Всеслав терпеливо ждал, пока его невеста успокоится. Решительного отказа она так не дала, а значит, дело шло в нужном направлении.

- Расскажи все же о себе, не беспокойся, вокруг все тихо, расскажи, — попросил он, когда она вернулась.

Любава помедлила, но потом принялась рассказывать о том, как на их приозерную деревню напали датчане, как ужасно погибли ее отец и мать, как тяжело жилось в деревне сироте. И о том, каким сказочным чудом стал для нее лесной скит.

- Ты не можешь себе даже и представить, как сильно любили, как бережно воспитывали эти несколько монахов маленькую девочку, то есть меня, — еле слышно сказала Любава, счастливо улыбаясь дорогим для нее воспоминаниям. Ее слушатель молчал. В темноте выражения его лица не было видно. — Потом я выросла, не могла больше находиться в мужском монастыре. Рагнара призвал к себе на службу князь Ярослав. И вместе с ним я попала в Новгород, — коротко закончила она свой рассказ.

- А Ингигерд? — спросил Всеслав.

Любава рассказала, как княгиня пообещала воспитать ее как свою названную дочь, если Рагнар согласится послужить князю по совести. Потому как отец Феофан колебался, не мог сделать окончательный выбор, не мог решиться совсем покинуть монастырь. И о многом другом она рассказала. Всеслав выпытывал очень умело. Да и скрывать от него она ничего не хотела.

- Послушай, скоро уже Сольмира будить, — рассказчица наконец опомнилась. — Иди спать.

Она снова встала, чтобы обойти полянку и убедиться, что все и вправду тихо. Всеслав подбросил дров в огонь и ушел притворяться, что спит. Его невеста, умеющая любить, сама того не замечая, переворачивала ему душу. Человек ко всему привыкает. Он может существовать, даже когда его никто не любит, существовать, не жить. Но душа Всеслава еще не до смерти заледенела в этом холоде и теперь, отогреваясь рядом с теплом любящей души, он иногда мучительно страдал из-за сомнений и неверия.

* * *

По возвращении во Вроцлав Всеслава встретил Негорад со словами: «Вернулся, друг? Соскучились без тебя. Вроде как уже родной стал.» И он крепко его обнял. Всеслав слегка оторопел, но, в основном, от необходимости скрыть, как сильно обрадовало его такое приветствие.

Он отправился к себе, а через пару часиков к нему постучалась Любава.

- Ничего особенного, конечно, но в моих вещах рылись, — грустно сказала она. — Явно кто-то не из наших. Хорошо, что я спрятала Евангелие у тебя.

Всеслав промолчал.

- Я возьму его почитать? Никак не могу поверить, что от христиан нужно прятать Священное Писание, пусть даже и не в том переводе.

Он все также молча открыл тайник и вручил ей книгу в переплете из тонкой телячьей кожи, впервые наглядно увидев разницу между ним самим и новгородкой христианкой. То, что у нее вызывало недоумение и грусть, у него вызывало злорадство. И протест какой-то части души против собственных низменных чувств. Раздрай, сомнения и шатания. И поэтому, когда Любава поздно вечером принесла Евангелие обратно, то он не положил его в тайник, а долго смотрел на него в тусклом свете масляного светильника. Затем зажег еще один светильник и открыл книгу наугад.

Открылось ему Евангелие от Луки. И большую часть ночи Всеслав читал эту книгу, увлеченный сюжетом, которого он не знал. Слышал кое-где урывками. Он читал, читал, и в какой-то момент внезапно почувствовал, что рядом с ним Кто-то стоит. Он уже был не один в своей маленькой горнице. Молодой рыцарь даже оглянулся, чтобы убедиться, что рядом с ним на самом деле никого нет, упрямо отгородил душу от тревожного ощущения того, что совсем рядом стоит Незнакомец, и закрыл Евангелие, не дочитав до конца совсем немного.

А рано утром он уехал обратно в Гнезно.

* * *

На людях Ростила старалась не плакать, но скрыть от Любавы красные глаза она не смогла.

- Пойдем, хоть прогуляемся, — принялась теребить ее подруга новгородка — что же ты тут все время одна сидишь?

Они спустились во внутренний дворик замка весь покрытый зеленым ковром из мятлика, кудрявого спорыша, розового и белого клевера. В отдельных невытоптанных местах цвели золотистые одуванчики, над головами тихо шелестели липы, в синем небе легко парили маленькие облачка.

- Смотри, какая кругом красота, — начала было Любава.

Они вышли через черный ход наружу. Вокруг буйно разрослись лопухи, внизу текла маленькая речка. Ростила внезапно дернулась, как ужаленная, Любава посмотрела вниз и замерла. В замок возвращался Харальд. С того места, где они стояли, его было очень хорошо видно. И его самого и очень хорошенькую его спутницу.

Ростила отмерла, вырвала свою руку из Любавиной и бросилась бежать. Ее подруга, не веря собственным глазам, еще несколько минут созерцала Харальда со спутницей. К несчастью, их поведение не оставляло ей сомнений. Она развернулась и бросилась бежать вслед за Ростилой. Та нашлась в Любавиной горнице, сидела на лавке и, закрыв лицо руками, горько рыдала.

- Я сама во всем виновата, — проговорила она сквозь слезы, почувствовав присутствие подруги. Любава опустилась рядом с ней на колени и крепко обняла несчастную. Та молча рыдала.

- Мне почему-то больше не хочется быть рядом с ним, — всхлипнув, проговорила она еле слышно. Я могу, конечно, ему подчиниться, но он же чувствует, что я встречаюсь с ним через силу. Решил, наверное, что я его разлюбила. Или… не знаю, что он решил. Я, наверное, проклята. Не могу удержать собственное счастье. И жить больше не могу.

Она захлебнулась в своих, так долго сдерживаемых рыданиях и замолчала, затем с силой вырвалась из Любавиных объятий, подобрала с сундука какой-то сверток и быстро скользнула к двери.

- Ты не проклята, а благословенна, — остановил ее мужской голос.

Любава развернулась к двери и вскочила. На пороге стоял отец Афанасий, загораживая выход. Перед ним замерла Ростила со свернутой в кольцо пеньковой веревкой в руках.

- Ты ждешь ребенка, дочка, — тихо сказал монах и сделал шаг вперед. За ним стоял еще и Сольмир. Видимо, Ростила рыдала слишком громко, а комната сказителя была рядом. — Твой сыночек, когда вырастет, станет великим утешением и для тебя и для многих людей. Только выноси его, дочка. Сие будет непросто.

Ростила, отступая назад, дошла до скамьи, опустилась на нее, выронила веревку из рук и закрыла заплаканное лицо руками. А Сольмир, войдя в ее горницу вслед за отцом Афанасием, бросил взгляд на нее, на клубок веревки, выпавший из ее рук, развернулся и выскочил наружу. На короткой лестнице раздались его стремительные шаги. Любава, увидевшая, каким ярким блеском сверкнули голубые глаза сказителя, как сжались в мощные кулаки руки, бегом бросилась вслед за ним. Последнее, что она успела заметить, как Ростила положила руку на живот и счастливо улыбнулась.

Сольмир пересек дорогу Харальду во внешнем дворе замка, когда тот неспешно возвращался со своей прогулки.

- Слушай, Харальд, я знаю, что я тебе не противник, но просто так на все я смотреть не буду, — выкрикнул муромец со злостью и бросился на варяга с кулаками. Харальд отскочил в сторону, не вступая в драку.

- Хоть бы дубину, что ли, взял, — хладнокровно посоветовал он, — вон, подходящая валяется.

Сольмир невольно оглянулся, посмотреть на дубину, и густо покраснел. Он действительно никак не мог соперничать с опытным воином. Харальд молча стоял и ждал дальнейшего развития событий. Любава бессильно прислонилась к корявому стволу дуба.

- Ага, ты стоишь, такой сильный, невозмутимый, — злобно заявил Сольмир, пустив в ход то оружие, которым он прекрасно владел — дар слова, — и тебе нет никакого дела до того, что мать твоего сына из-за тебя собралась вешаться.

Дар слова — убойная вещь. Варяг неожиданно побледнел и сделал шаг назад, не отрывая пристального взгляда холодных серых глаз от лица сказителя.

- Если уж так невтерпеж, так встречался бы незаметно, зачем же обниматься с бабой на глазах у любящей тебя Ростилы? Неужели тебе все равно? Ей и так в жизни досталось. А еще и любимый последним дерьмом оказался.

Любава тихо застонала и ухватилась руками за ближайшую ветку, невольно представив себе, как Сольмирова голова слетает с плеч. Но Харальд сохранил полное спокойствие. Наступило молчание. Сольмир обреченно разжал кулаки и развернулся уходить.

- Почему ты думаешь, что Ростила носит моего ребенка? — холодно спросил Харальд.

- Отец Афанасий только что сказал, — безнадежно ответил Сольмир.

В словах отца Афанасия не сомневался никто из тех, кто о нем знал. Совсем недавно бездетные супруги, в избе которых он жил, сообщили всей деревне, что неплодная ранее Тэкла ждет ребенка. И это бы еще было ладно, в конце концов, всякое можно подумать, но немолодая женщина помолодела на пару десятков лет и выглядела теперь молодой и невероятно счастливой. После этого в деревню Вершичи со всех окрестностей потянулись болящие за исцелением. Особенно отец Афанасий жалел деревенских баб. Слава о чудесном старце, жалостливом и всеведущем, мгновенно разнеслась по окрестным деревням. Поэтому никого и не удивило, что отец Афанасий оказался на пути у Ростилы в критический момент. И в его словах насчет сына тоже никто не усомнился.

- Сказал, что ребенок мой?

- А чей же еще? — вяло ответил Сольмир. И, поскольку Харальд молчал и не шевелился, внимательно посмотрел на него.

- Ах, это ты ее так наказывал? До смерти, да? Кстати, я сам уверил Збигнева перед отъездом, что вы с Ростилой муж и жена. К твоей жене он бы подкатываться не стал. Кто его просветил, что она тебе не жена? Уж во всяком случае, не влюбленная в тебя женщина, мечтающая ею стать.

- И не я, — резко ответил Харальд. — Я с ним никогда не разговаривал.

- А кто вообще виноват, что она тебе до сих пор не жена? — снова завелся сказитель. — Женился бы, никто бы к ней на выстрел стрелы не подошел. Так нет же. Жениться он не хочет, что с ней происходит, ему не интересно, а она без него жить не может.

- Любава, где сейчас Ростила? — спросил ни разу не обернувшийся в сторону новгородки варяг.

- В моей горнице с отцом Афанасием.

Харальд еще раз внимательно посмотрел на сказителя, о несчастной влюбленности которого они все уже знали, развернулся и направился в замок. Любава подошла к Сольмиру.

- Пойду, пожалуй, Збигнева перенастрою, — сообщил тот, дергая себя за кудрявые волосы и размышляя о чем-то. — Болит у меня душа за Ростишу. Этот шабалдахнутый Збигнев своими приставаниями до добра не доведет.

Любава попробовала было вернуться к себе, но, открывая дверь в свою горницу, увидела, что Харальд стоит на одном колене перед низкой лавкой, на которой сидит Ростила с сумасшедшим счастьем на лице, держит ей голову обеими ладонями, ласково смотрит ей в глаза и что-то нежное говорит.

Любава быстро закрыла дверь, чтобы ничего не испортить, и пошла в конюшню, покормить морковкой свою кобылу. Она ничем не могла помочь подруге. Ростила, несмотря на природную силу души и энергичность, в противодействии со своим любимым находиться не могла. Она казалось белой кувшинкой, которая вянет сразу же, как только ее вытащат из воды. А холодный варяг, хоть и ни на кого больше не смотрел так ласково, только на нее, но и законный брак не предлагал.

* * *

Как именно Сольмир собирался перенастраивать «шабалдахнутого Збигнева» сказитель рассказывать не стал. Но Любава с удивлением поняла, что сын Вроцлавского каштеляна теперь уделяет внимание ей самой. Поскольку с красотой Ростилы ей было не тягаться, то Любава потребовала у Сольмира объяснений.

- Ничего особенного, Любава, — ответил он и ухмыльнулся зловредно. — У этого Збигнева есть одна непроходящая страсть — стать богатым. Мы с ним сейчас заняты поисками заветных кладов. Только это и способно перекрыть его увлечение Ростишей.

- А причем здесь я?

- Ты? — Сольмир окинул Любаву подчеркнуто оценивающим взглядом. — Ты, конечно, неплохо выглядишь в этом одеянии, да и похорошела немного за последнее время, но Ростише ты никак ни соперница.

- А вот ты в последнее время стал гораздо хуже выглядеть, — заявила Любава в ответ.

- Знаю, — неожиданно горько усмехнулся Сольмир. — Потому мне так жалко Ростишу, что я очень хорошо понимаю, каково ей все это время душевно терзаться.

И он ушел вперед, не оглядываясь, а так ничего и не понявшую Любаву догнал Збигнев.

- Панна Любава, — начал он, подкручивая темные усы, — как ты хороша. Точно язычок пламени в очаге.

- Точно медные денежки, — ответила в сердцах новгородка, — в лучах солнца.

- И вправду, — согласился Збигнев, обрадовавшись тонкому пониманию его дорогих и сокровенных чувств. И внезапно схватил ее за запястье, чтобы она не убежала. — Дался тебе этот Всеслав. Он же некрещеный. Выходи лучше замуж за меня, а?

Любава попробовала вывернуть запястье. Хватка только усилилась. Вокруг никого не было, только шелестели мощные дубы во внешнем дворе замка Вроцлавского воеводы. А, изображая тихую невесту Всеслава, новгородка даже кинжальчик к поясу прекратила цеплять.

- Дай подумать, а? — она решила выиграть время. Ничего особенного, откажет завтра, когда прицепит кинжал. — Все это так неожиданно.

Збигнев отпустил ее руку. Любава принялась растирать запястье у него на виду.

- О, моя хорошая панночка, я причинил тебе боль. Дай сюда ручку.

Любава отскочила, махнула рукой и побежала в замок. Да чтобы она еще хоть раз вышла из своей горницы безоружной?!

- Вот уж действительно этот Збигнев шабалдахнутый, — сообщила она Ростиле, осторожно выглядывающей из-за двери, ведущей во внутренний дворик. — Мне сейчас предложил, чтобы я за него замуж вышла.

- А ты? — напряженно спросила Ростила.

- Сказала, что подумаю. Слишком сильно он меня за руку ухватил. А в глазах суровость не хуже, чем у Харальда. Завтра откажу.

- Любушка милая, не отказывай сразу, — Ростила обняла ее и потерлась щекой о плечо. — Пусть Харальд увидит, как он к тебе пристает, и окончательно насчет меня успокоится. Я же не выдержу, если мой ладо снова с какой-нибудь другой загуляет.

- Да, пожалуй, — растерянно согласилась Любава.

И по всему поэтому, когда Всеслав вернулся во Вроцлав, то его встретил пан Вроцлавский воевода и с ехидством сообщил, что пока он, Всеслав, в столице прекрасно время проводит, то его невеста увлеклась сыном каштеляна, который, как известно, крещеный, в отличие от нехристя Всеслава. И потому невестке христианского князя куда больше подходит.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Всеслав вовсе не прекрасно проводил время в столице. Панна Катарина оказалась действительно достойным противником. Она так творчески изображала невинную жертву произвола отвергнутого жениха-самодура, что уже чуть ли не все мужское население Гнезно встало на ее сторону. Помимо всего прочего, в качестве стражников Всеслав был вынужден ставить контуженных, глуховатых воинов, а именно они могли не заметить хитрых маневров панночки, вроде тайной переписки с посторонними. А если поставить на стражу молодого сильного, внимательного воина, так он, вероятнее всего, попадет под невероятное обаяние несчастной красавицы пленницы. Немного подумав, Всеслав признал, что ошибся, отправив Сольмира во Вроцлав, подальше от княгини. Безнадежно влюбленный сказитель был полностью защищен от чар панны Катарины. И сам, обладая незаурядным обаянием, вполне мог ее переиграть и что-нибудь выяснить. Еще и Творимира можно было привлечь. Да и все новгородцы были гораздо больше поляков заинтересованы в скорейшем обнаружении своего пропавшего посла. Он был слишком самонадеян, решившись обойтись без их помощи, но еще ничего не потеряно, он вернулся, чтобы исправить свою ошибку.

Любаву польский рыцарь нашел на конюшне. Девушка в удобных портах, длинной рубахе с кинжалом на поясе, в плаще, седлала свою кобылу. Она радостно, но как-то виновато улыбнулась Всеславу, или ему это показалось в сумраке конюшни.

- Что-нибудь новое выяснилось? — спросила она, замерев от ожидания.

- Нет.

Оба помолчали.

- А куда это ты едешь, Любава, с утра пораньше?

- Збигнев меня пригласил проехаться, кобылу выгулять. Застоялась уже, — честно ответила Любава.

Всеслав прислонился спиной к столбу соседнего стойла.

- Ты знаешь, что говорят о тебе со Збигневом?

- Уже говорят? Тогда все. В последний раз еду.

Ее жених ухватил Гулену за поводья и молчал, ожидая разъяснений, на которые он имел право. Любава опустила глаза.

- Он тебе нравится? — внезапно испугавшись, спросил Всеслав.

- Нет. Он так противно бьет слепней. Дождется, пока они ему на руку сядут, приноровятся укусить, а потом с удовольствием на роже и с треском их лупит. Фу-у-у.

После такой характеристики ухажера у Всеслава на сердце отлегло.

- А зачем же ты тогда с ним едешь?

- У нас с Ростилой сговор, — поднимая на него свои удивительные глаза, ответила Любава. — Я отвлекаю Збигнева от нее, чтобы Харальд успокоился. Больше не буду. В последний раз. Отпускаешь?

Завороженный ее взглядом, Всеслав отпустил поводья и посторонился.

- Возвращайся поскорее. Нужно обсудить, что делать дальше. Панну Катарину не просто вывести на чистую воду.

- Я только доеду до него и вернусь обратно, — виновато проговорила девушка. — Скажу ему, что мне срочно нужно вернуться.

Она уехала.

Всеслав пошел разговаривать с новгородцами. Но время шло, а Любава все не возвращалась.

* * *

Новгородка спокойно доехала до того поворота, где они с сыном каштеляна договорились встретиться. Збигнев ее уже ждал.

- Послушай, сегодня поездка отменяется, — сказала Любава, не доехав до него несколько саженей. — Всеслав вернулся, у него важные новости.

И тут конь Збигнева сделал невероятный, быстрый прыжок вперед. Гулена шарахнулась, Любава от неожиданности чуть не вылетела из седла, с трудом удержалась. И не сама удержалась, ее удержал Збигнев. И не отпустил, когда оба скакуна неподвижно замерли.

- Ну, раз Всеслав вернулся, — заявил он хладнокровно, — ты выйдешь за меня замуж сегодня же. Сейчас же.

- Ни-за-что, — ледяным тоном ответила новгородка, — отпусти меня.

Он крепко держал ее, отведя ей руки назад, вырваться было невозможно.

- Давай по-хорошему, — ласково сказал Збигнев, с легкостью вынимая ее из седла и пересаживая к себе на колени.

- Давай, — согласилась Любава, понимая, что прямое сопротивление ни к чему хорошему не приведет.

Первое правило дружинницы: мужчина всегда сильнее.

- Неужели тебя не интересует, панна Любава, почему я хочу на тебе жениться? — спросил Збигнев, пуская коня вперед и крепко прижимая добычу к себе.

Любава обмякла в его руках, являя собой сдавшуюся жертву. А то как бы он не сообразил забрать себе ее кинжал.

- Уж точно не из-за моей огненной красоты, — проговорила она, наблюдая, как верная Гулена следует за ними.

- Нет, — согласился Збигнев. — Хотя ты мне и нравишься, но дело не в этом.

Они въехали под полог леса. Значит, планируется «женитьба» без венчания. Потому что в лесу храмов не было. Чтобы обвенчаться, надо было вернуться во Вроцлав. Хорошенькое дело.

Любава все еще хладнокровно оценивала происходящее. Ей бы только убежать от похитителя. В лесу он ее не поймает.

- Я за последнее время тесно познакомился с вашим Сольмиром. Он учил меня, как находить заветные клады. Вообще-то, чтобы легко овладевать кладами, нужна разрыв-трава. Но она в основном растет там, где радуга пьет воду из речки. Это долго добираться, пока доскачешь, радуга погаснет. И страшно. Если неосторожно пройти в этом месте под дугой, можно бабой стать. А на купальскую ночь я всю жизнь искал, вдруг найду где цветущую огненным цветом разрыв-траву. Но не повезло. Так и не нашел.

Произнося всю эту, с точки зрения Любавы, ахинею, он уверенно направлял коня вглубь леса. Той было жарко до струек пота по спине в его объятиях, но она терпеливо изображала расслабленную жертву. И вдруг невольно напряглась при следующих словах.

- Но ваш Сольмир потрясающе сильный волхв. И недавно, ночью мы нашли заветный клад. Это была глухая ночь. Непролазный ельник здесь неподалеку. Внезапно в непроглядной темноте зажглись свечи, вокруг раздались стоны и дикие крики. У меня даже волосы дыбом встали. А Сольмир продолжал что-то тихо петь. Тьма сгустилась еще больше, а потом прямо перед нами возник сундук. Огромный сундук из старого дуба, обитый медными полосами. Сольмир прекратил петь, и наступила зловещая тишина. «Это — заклятый клад», — сказал он таким глухим и страшным голосом, что я упал на колени. — «Чтобы открыть крышку, нужно на этом месте убить трех воевод разом. Но и потом счастья от этого золота не будет. Единственный способ получить клад без проклятья — это жениться на сироте.»

То есть, добрый день, мои собачки, я ваш зелененький братанич.

Любава никогда не ожидала ничего и близко похожего на такую фантасмагорию от своего друга Сольмира. Точно верный пес вдруг превратился в дикого волка и рычал, оскалив зубы в очевидной страшной угрозе. Сольмир действительно волхв.

- Ну а ты, панна Любава, я знаю, как раз осталась сиротой в раннем детстве. Ты подходишь. Не упрямься. Такие деньги… Мы знаешь, как с тобой заживем! Что там тебе может дать Всеслав? У него ни денег, ни будущего, уж поверь мне.

Они въехали на поляну перед огромным дубом, увешанным множеством ярких ленточек. Конь остановился. Збигнев разжал руки, Любава стремительно соскочила с коня, Збигнев схватился за ее плащ, но тот остался у него в руках. Его жертва, мгновенно отколовшая фибулу плаща, бегом устремилась к лесу. Похититель не менее стремительно чем она соскочил с коня, задержался лишь на полсекунды, чтобы выхватить меч из прицепленных к седлу ножен, и рванулся вперед, перерезая ей путь в лесную чащу. Он бежал быстрее. Любава поняла, что не успеет, и остановилась.

- По-хорошему не хочешь, а жаль. Придется по-плохому, — даже не запыхавшись после стремительной гонки сказал Збигнев. — Я знал, что ты дружинница.

Любава отступила еще немного к лесу, не спуская глаз со своего похитителя. Тот неторопливо приближался, затем стремительно бросился вперед, отбив выпад своей жертвы, которую долго учили таким способом выводить из строя противника. Она еле удержала кинжал в руках, отстраненно подумав, что без меча ей не выжить в такой схватке. Но Збигнев опустил меч, не желая ее ранить. Теперь он находился между ней и лесом. Они стояли и молча смотрели друг не друга. В распоряжении Любава оставался еще один прием как раз на такой случай, заканчивающийся ударом снизу в живот. Смертельный прием, которым она неплохо владела, но не могла себя заставить его провести. Ее противник был без кольчуги, могло получиться, тем более, что он занял уязвимую позицию, очевидно не собираясь ее ранить. Но не желала она ему такой смерти. Стояла в нерешительности. И Збигнев, в свою очередь, опасался к ней близко подойти, пока у нее в руках кинжал из отличной стали, которым эта девица непременно воспользуется, как только случай представится. Так они и стояли, внимательно глядя друг на друга.

* * *

Тем временем Всеслав, рассказав все о панне Касеньке Харальду, Творимиру и Сольмиру, начал беспокоиться. Любава уже бы должна вернуться.

- Что там за дела у Любавы со Збигневом? — наконец спросил он у Сольмира. — Она мне обещала вернуться давным-давно.

Харальд, сидевший до этого в расслабленной позе, внезапно закаменел.

- Никаких у нее дел не должно быть со Збигневом, — думая о чем-то своем, по привычке дергая себя за кудри на затылке, ответил сказитель. — Она же не круглая сирота.

Всеслав ничего не понял из его слов, но!

- В каком-то смысле она как раз круглая сирота и есть, — сказал он, сам не понимая, почему встревожившись. — Отца и мать у нее убили в раннем детстве. Рагнар называется ей приемным отцом. Но уж наверняка обряд на крови они не проводили. Христианин Рагнар не стал бы…

Он посмотрел на Творимира, ожидая подтверждения. Тот пристально и холодно смотрел на потрясенного Сольмира так и застывшего с пятерней в роскошных кудрях.

- А почему я об этом не знал?! — с ужасом сказал сказитель, вставая. — Любава уехала со Збигневом?

- Да, — ответил Всеслав и тоже встал.

- Нужно немедленно их догнать. Немедленно, — и сказитель изучающим взглядом посмотрел на Всеслава. — Возможно, мы уже опоздали.

- Да что, наконец, происходит!

- Ну-у-у, Збигневу очень-очень нужно жениться на круглой сироте.

- Клянусь мечам Сварога, — процедил Всеслав, медленно подойдя к муромцу, — я тебя прикончу, если что-нибудь с ней случится.

- Боюсь, уже случилось.

- Ах вы идиоты ахинейские, — гаркнул Творимир, плавным движением становясь между Сольмиром и Всеславом, евших друг друга взглядами. — Сольмир, ты знаешь, куда они могли поехать?

- К несчастью, знаю.

- Показывай дорогу.

- Любава уехала на Гулене, — сказал Всеслав на ходу, устремившись к выходу вместе с Твоирмиром. — Можно проследить.

- Сами справитесь? — спросил Харальд вдогонку. — Я прикончу этого Збигнева, если поеду с вами. А нельзя.

- Справимся, — буркнул Творимир.

- Путь лучше срезать, — проговорил Сольмир по дороге к конюшне. — Наверняка он ее повез к Майскому дубу.

- А если ты ошибаешься? — со злостью сказал Всеслав, наконец, сообразив, как пройдет «женитьба».

- А если я ошибаюсь, то все не так плохо.

* * *

После нескольких минут томительного ожидания Збигнев сделал шаг вперед, Любава опять попыталась его ранить, но он молниеносно отбил удар ее кинжала и снова опустил меч. Она еще немного отступила, понимая, что опытный воин загоняет ее как раз под дуб так же, как на ее глазах недавно загонял Сольмира Всеслав. И нельзя даже на мгновение отвести глаз от противника, чтобы осмотреться. Мгновение колебаний — и она окончательно решила, что не будет пытаться убить Збигнева ударом снизу. Чтобы ей ни грозило. Чуть помедлив, дружинница сделала обманный выпад, и бросилась похитителю под ноги, чтобы он споткнулся об нее.

И это стало ее ошибкой.

Да, Збигнев упал. Но, отбросив меч, он упал прямо на нее, перехватив ей руку с кинжалом.

- Может, все же согласишься добровольно? — он нависал сверху, больно стискивая запястье с кинжалом. — Все же не что-нибудь предлагаю, а честную женитьбу. Сначала обряд здесь под Дубом. Потом венчание в храме.

Вместо ответа Любава перехватила кинжал в левую руку, но тут же и запястье левой руки оказалось зажато стальной хваткой. Всегда отличавшаяся исключительной быстротой движений, Любава имела дело с более быстрым противником.

- Ясно. Ты не оставляешь мне другого выхода.

- А отпустить?

- А где же я еще найду такую сироту, против брака с которой не будет возражать моя семья?

И, глядя в его глубокие темные глаза, Любава с ужасом поняла, что вероятнее всего, если она и дальше будет вырываться, он ее попросту стукнет по голове, чтобы она потеряла сознание. А дальше свяжет, или как уж он решит…

- Господи помилуй!

И почему она только сейчас вспомнила о Нем?!

- Послушай, неужели ты думаешь, что после насилия над сиротой тебе достанется заветный клад без проклятия?

Збигнев перестал нависать над ней, улегся рядом, не выпуская ее запястий из своих сильных, цепких пальцев.

- А ты и потом откажешься стать моей женой?

- Откажусь.

Он задумался. С трудом сдерживая панику, стараясь все еще мыслить спокойно, Любава посмотрела по сторонам. За время своего противостояния они оказались почти под Майским деревом. На нем помимо ленточек, оказывается, висели еще и гадюки и ужи, прибитые к веткам, полудохлые или уже совсем подохшие.

- Какая же ты все же упрямая. Ведь от своего счастья уворачиваешься.

Любава на несколько секунд закрыла глаза и отчаянно взмолилась Пресвятой Богородице.

- Я же не какой-нибудь неопытный недоросль. Никакого насилия не будет. Тебе понравится. Просто ты не понимаешь. Пока что.

Значит, бить по голове он ее не будет. Ну ладно же!

Он перехватил оба ее запястья правой рукой, левой с легкостью выдернул у нее кинжал, несмотря на сопротивление, и медленно надрезал ей рубаху ее собственным кинжалом. Отбросил кинжал. Недалеко отбросил. Его жертва проследила глазами за полетом своего оружия. Потом их глаза встретились. Збигнев отлично все понимал. Она собиралась вырваться в первый же момент, когда он расслабится, хладнокровно следила за его движениями, под тонкой рубашкой чувствовались развитые мышцы. Но опасность только горячила воину кровь. Не выпуская ее тонких запястий из руки, он не спеша коснулся губами белоснежной кожи, виднеющейся в разрезе рубахи.

И в этот момент меткая стрела приколола широкий рукав его туники к мощной ветке, лежащей на земле рядом с его локтем, немного задев кожу на правой руке. Збигнев невольно ослабил хватку, Любава тут же вырвалась, откатилась в сторону, схватив свой кинжал. Но оружие ей не понадобилось. Еще через секунду рядом с ней оказался Всеслав.

- Вставай и возьми меч, — процедил Творимир Збигневу.

Тот огляделся, заметил еще и Сольмира с луком.

- Так ты тоже против меня? — удивился он, невольно дотрагиваясь до свежей ссадины на руке.

- Даже ты не мог думать, что я одобрю твои приставания к Любаве, — мрачно ответил сказитель.

- Вставай, вставай, — повторил Творимир.

Любава села, зажав в пальцах ворот разрезанной рубахи. Когда уже все оказалось позади, ее начал бить сильный озноб.

Збигнев встал, поднял меч и с вызовом посмотрел на Творимира. Он был моложе и мог надеяться на победу. Клинки скрестились. Но с Творимиром Збигнев справиться не мог, несмотря на преимущество молодости. Новгородец методично наносил ему одно легкое ранение за другим.

- А это тебе не с девицей сражаться, — процедил он между выпадами. — Да еще когда у нее кинжал против твоего меча.

Всеслав, поколебавшись, сел на траву рядом с Любавой, переместил ее к себе на колени, оперся спиной о мощный многовековой ствол дуба, и крепко обнял свою невесту. Та, всхлипывая без слез, порывисто, неловко обняла его в ответ одной рукой, прижавшись щекой к его плечу. Где-то вдали куковала кукушка, солнечные лучи пронизывали крону старого дуба. Потом кукушка замолчала, стало совсем тихо. Всеслав, бережно обнимая доверчиво прижавшуюся к нему затихшую девушку, подумал, что он как раз сейчас очутился в том самом Ирее, блаженном Другом Мире, ключи от которого хранит, как говорят, именно кукушка…

Впрочем, это быстро закончилось. Кукушка вновь закуковала, Творимир, разобравшись со Збигневом, подошел к ним с сурово-грозным:

- Любава, как ты могла!

Но наткнулся на предупреждающий взгляд Всеслава и резко замолчал. А Любава, наконец-то, тихо заплакала, кляня себя за все то, что сейчас имел в виду лучший друг ее отца. И за то, что она была такой легкомысленной, и за то, что она напрочь забыла о молитве, пока уже не стало совсем поздно. И за то, что ей так невероятно хорошо сейчас, когда ее ласково обнимает и тихим шепотом успокаивает тот человек, за которого она, вообще-то, никогда не сможет выйти замуж, чтобы он сейчас ни думал.

- А теперь, Збигнев, — мрачно сказал Сольмир, — расскажи, откуда ты узнал, что Любава — круглая сирота.

Побитый Творимиром Збигнев окончательно разорвал на себе тунику, оказавшись в одних брэ до колен, и разглядывал легкие кровоточащие порезы на своем теле.

- Будет больше, если не ответишь, — с холодной усмешкой сообщил Сольмир, наблюдая за этим осмотром.

Збигнев резко вскочил, потому что, привлеченные запахом крови, на него набросились оводы и слепни. Сольмир с нехорошей улыбкой приложил стрелу к тетиве лука.

- Да мне его мать сказала, — резко бросил Збигнев, указывая на Творимира.

- Что?! — Творимир резко отвернулся от Любавы к сыну каштеляна. Тот только пожал плечами.

- Теперь я могу убраться отсюда? — спросил Збигнев, поднимая плащ, сброшенный им перед поединком с Творимиром.

- Будем только рады, — без всякой радости ответил новгородец и обернулся к Любаве со Всеславом.

- Давай выбираться из под этого дерева, — тихо сказала успокоившаяся Любава своему жениху. — Тут кругом полудохлые змеи.

Всеслав впервые за это время огляделся и понял, что она права. Ближайшая гадюка, прибитая к стволу, была на ладонь выше его головы. Он осторожно отстранился от дерева, разжимая руки, в кольце которых уютно устроилась его зазноба.

- Это местные развешивают, чтобы дожди чаще шли, — просветил всех Сольмир. — Вы, новгородцы, наверняка, впервые видите.

- Да, проповедь христианства здесь на высоте, — сказал Творимир. — Не то, что в нашей новгородской земле… Кому ты, Любава, рассказывала о себе? Припоминай.

Збигнев быстро взобрался на своего коня и, сопровождаемый облаком кровососущих насекомых, не задерживаясь, умчался. Всеслав осторожно встал сам и помог выбраться из-под дуба своей невесте. Та, по-прежнему придерживая ворот одной рукой, огляделась в поисках плаща. Порванную рубаху срочно нужно было прикрыть. Сольмир поднял плащ и протянул ей.

- Так кому, Любава? — настойчиво повторил Творимир.

- Кроме меня, конечно, — уточнил Всеслав. — Я никому не говорил. Только недавно обмолвился. Когда ты не вернулась.

- Очень вовремя обмолвился, — с горечью вмешался Сольмир. — Я тогда и понял, что произошло. Жаль, раньше не знал. Иначе действовал бы по-другому. Ты даже мне ничего не рассказывала.

- Зато мне Збигнев много чего о тебе рассказал. Ты действительно ему заклятый клад нашел?

- Всеслав присвистнул, сообразив, зачем Збигневу потребовалась женитьба на сироте.

- Нет, конечно. Морок навел. Мне нужно было отвлечь его от Ростиши. Я не думал, что привлеку его к тебе, говоря, что нужно жениться на сироте. Прости меня. Мы едва не опоздали.

- Я не знала, что ты такой страшный…

- Сын волхва, из песни слов не выкинешь, — с прежней горечью ответил Сольмир.

- Итак, Любава, кому ты еще рассказывала о себе? — Творимир не давал им отвлечься. Еще бы! В этом неприятном деле оказалась замешана его мать. Он с ней так и не наладил отношений, хотя и старался. С единоутробными братьями своими младшими он уже свободно общался, но с матерью — нет.

- Никому больше… Вспомнила! Я рассказывала о себе только княгине Предславе.

- И Предслава не стала держать язык за зубами. Интересно… — начал было Всеслав, но вспомнив о внимательно слушающем Сольмире не сказал того, что думал. — Очень интересно. Ты, кажется, говорил, Творимир, что твоя мать из поморян родом?

- Да. И что?

- Думаю, — неопределенно ответил польский рыцарь, искоса еще раз посмотрев на Сольмира. — Давайте все домой. Устали же. Любава, где твоя Гулена?

Любава звонко свистнула. В ответ раздалось конское ржание, и гнедая кобыла, изогнув длинную гибкую шею, выскочила на поляну.

- С завтрашнего дня ты, Любава, опять начнешь тренироваться с нами, — твердо сказал Творимир. — Ты расслабилась.

- А мне можно тренироваться в паре с тобой, Творимир? — спросил Всеслав. — Ты хорош в поединке.

Творимир не возражал и они все мирно поскакали в замок, не ожидая уже в этот день ничего плохого.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Когда Любавины спасатели подъехали к конюшне замка воеводы, то там обнаружили Добровита, с интересом изучающего белого оседланного коня, стоящего в стойле.

- Та-ак, — протянул Всеслав, переглянувшись с лучшим новгородским следопытом. — Похоже, что это конь пана Герхарда, королевского мечника. И, если я прав, — добавил он еле слышно, — то кого-то нужно срочно предупредить о его приезде. Потому что старший сын пана Герхарда недавно постригся в монахи. И с тех пор пан королевский мечник считает своим долгом мстить тем, кто отнял у него сыночка. И вряд ли он случайно в эти места наведался.

Он еще договаривал, а Добровит уже бросился седлать своего коня. Сольмир внимательно оглядывал своего скакуна, оценивая степень усталости коня. До деревни Вершичи скакать было всего ничего. Не только им, но и пану мечнику.

- Вот ведь, что стоило вашему батюшке сидеть тихо, — продолжил Всеслав, заводя своего коня в стойло. Любава расседлывала Гулену в соседнем стойле. — Что за истории с исцелением окрестных поселянок?

- А он должен был им отказывать? — возмутилась Любава. — Пусть, мол, и дальше болеют, лишь бы меня никто не трогал? Такие люди так не поступают.

- И все же… — с сомнением пробормотал Всеслав.

Люди уверяли, что приходящие бабы просто обнажали перед старцем тело с какой-либо болячкой, тот макал палец в лампаду с маслом, горящую в клети, где он жил, и пальцем мазал заболевшее место крест-накрест. После чего любая хворь полностью проходила. Так, во всяком случае, рассказывали люди. И, судя по толпам паломников в деревню Вершичи, какая-то доля истины в этих историях была. К пустому колодцу, как известно, за водой не ходят.

Много было говорено о том, стоит ли насаждать христианство силой, но никто не говорил о силе чуда, несокрушимой силе подлинного чуда, которой пользовался старый афонский монах. А сила эта превосходила все, что могли предоставить немецкие вооруженные миссионеры.

- Нужно попытаться задержать пана Герхарда, Любава, — тихо снова заговорил польский рыцарь. — Вон, он идет. И конь оседлан. А твои только-только ускакали.

- Добрый день, пан Герхард, — улыбнулась Любава королевскому мечнику. — Это ваш конь такой чудесный? Как вы его достали?

- В бою, — коротко ответил пан Герхард и направился к упомянутому боевому трофею.

- Я не ошибаюсь, мы могли видеть следы вашего коня далеко отсюда в начале весны? Мы наткнулись тогда на убитых неповинных и беззащитных монахов, — продолжила Любава дрогнувшим голосом.

- Ты этого не одобряешь, девчонка самарянской веры? — холодно спросил пан Герхард, остановившись.

- А ваша истинная вера одобряет убийство? Убийство беззащитных?

- Для высшей цели — да.

- Ну и для какой же высшей цели убили тех монахов?

Пан Герхард произнес прочувствованную речь на тему о превосходстве польского народа над другими славянами и о том, что не стоит портить веру этого народа дурной закваской.

- Ну и чем же дурна закваска афонских монахов? Ну ладно я, плохо пощусь, плохо молюсь и читаю Евангелие по-славянски. Пусть. Но эти монахи так постятся, что вообще ничего не едят, молятся днем и ночью, читают Евангелие на законном греческом языке. Чем же они плохи?

Пан Герхард задумался, потом неожиданно честно ответил.

- Тем они плохи, что увлекают наших сыновей не туда, куда нужно.

- Ваши миссионеры пытаются заставить чуть ли не силой оружия ваших сыновей соблюдать верность одной женщине. У них ничего не получается. Ваши проповедники говорят, что этот народ безнадежно распущен, вся надежда только на следующее поколение. И вдруг появляются люди, при взгляде на которых ваши молодые парни вообще отказываются от связи с женщиной, хотя бы с одной, хотя бы в законном браке. Лишь бы быть похожими на тех чудесных людей. Какая же реакция проповедников этой земли, у которых ничего похожего и близко не получилось? Убить соперников, не так ли?

- Пан Всеслав, а ты не боишься собственной невесты? — внезапно спросил пан королевский мечник.

- Мне-то чего бояться? Я же не миссионер из Магдебурга, — ехидно ответил Всеслав. — А моя невеста только их и недолюбливает.

- То, что ты — не миссионер — это очевидно, — признал пан Герхард. — Иначе ты бы озаботился воспитанием будущей жены.

И он таки направился к своему коню.

- Какой все-же конь прекрасный, — опять заговорила Любава. — У кого вы храбро отбили этот удивительный трофей.

Пан Герхард не выдержал и принялся рассказывать о недавнем нападении лютичей-поморян. Любава слушала, не перебивая. Время шло. Но тут снаружи раздались голоса спутников пана мечника. Тот спохватился и повел коня к выходу из конюшни.

- Ну ладно, — тихо проговорила Любава, когда паны охотники на людей ускакали, — хоть немного мы их задержали.

Они со Всеславом вышли из конюшни, к ним подошел Творимир, расседлывавший коня в соседней конюшне неподалеку.

- Вы слышали новость? Во Вроцлав приехала княгиня Предслава со свитой.

* * *

Пан Герхард быстро доехал до деревни, но когда он, чуть впереди на белом жеребце, и два его спутника очутились в узком проулке между дворами с низкими скругленными загородами, как конь пана мечника перепугано встал на дыбы. К ним навстречу по проулку нагло пер здоровенный черный бык. Его, видать, пытались приспособить к сельским работам, но как только эту величественную животину принялись кусать слепни и оводы, так огромный бык легким движением мощных плеч сбросил ярмо, развернулся и потрусил к речке за деревней. Терпеть общество кровососущих тварей он был не намерен. А намерен он был улечься в воде и ждать, пока наступит вечер. И с такими намерениями, склонив рогатую голову к земле, абсолютно непослушный, он быстро бежал навстречу пану Герхарду. Неизвестно, кто сообразил, что делать, пан мечник или его конь, но белый жеребец в мгновение ока перескочил невысокую загороду и оказался в чужом дворе. Предназначенная для защиты от вупыряк скругленная загорода для коня препятствием не была. Черный бык, заинтересовавшись, забыл даже на время о кровососущих насекомых, остановился и всунул рогатую морду между прутьями загороды. Пан Герхард, невольно опустив глаза к загороде, увидел прицепленных к ней дождевых червей и парочку ужиков, висевших по обе стороны от черной рогатой морды быка. Испуганный белый жеребец храпел и норовил пуститься вскачь, подальше от рогатого ужаса. Но тут кровососущие твари налетели на быка очередным облачком, тот сердито замычал, вынул морду из прутьев загороды и продолжил неспешный бег к реке. Конь пана Герхарда успокоился далеко не сразу, потом пришлось ждать, пока подъедут два его спутника, кони которых ускакали от быка куда подальше. И нескоро пан мечник поехал разыскивать дом деревенского старосты, который должен был ему все рассказать о жителях своей деревни. В результате, когда паны охотники с прихваченным старостой добрались до самого крайнего в деревне домика, тот был совершенно пуст.

- А ну, говори, скотина, где постоялец этого дома! — обозлено закричал пан мечник и ударил хлыстом здоровенного мужика, старосту деревни. — Развели язычество. Почему всюду черви развешаны?!

Староста валялся в ногах, суетливо обещал немедленно отовсюду убрать червей с заборов и ужей с веток деревьев, но выдавать беглого отца Афанасия такому всему христианскому и ревностному пану королевскому мечнику не собирался. Пан так сверкал глазами, так злобно смотрел вокруг, что несчастному старосте казалось, что для него вот-вот наступит конец, неминуемый и бесславный. Но пан Герхард сдержался. Вслед ему, такому ревностному, летело архиепископское отлучение от церкви тех, кто осквернил душу убийством беззащитных Божиих людей. Архиепископ польский Гаудентий рассорился из-за пришлых монахов с польским же королем Болеславом. И не стоило обострять отношения больше, чем они были обострены еще и избиением деревенских жителей.

- Кто, немедленно скажи, здесь живет?

- Наши живут, рабы Божии и твои, пане, Стах с Тэклой. Да и еще и постояльцы к ним иногда наведывались от Вроцлавского воеводы, — невнятно бубнил староста, не вставая с колен.

И пану Герхарду хватило этой малости, чтобы взять след. Он вспомнил сына Вроцлавского воеводы, слова его несдержанной невесты, и сопоставил их со сведениями, имеющимися у него в отношении беглого монаха, живущего сейчас в деревне Вершичи. Более не обращая внимания на жалко стоящего на коленях мужика, пан королевский мечник направил своего коня обратно во Вроцлав, не оборачиваясь назад. Но если бы он обернулся, он бы увидел, с какой ненавистью смотрит ему вслед этот униженный им поселянин.

Однако во Вроцлаве пану Герхарду пришлось затаиться, потому что этот грод неожиданно посетила княгиня Предслава.

* * *

Любаву с ее новгородской охраной пригласили к княгине только вечером. И она не знала, что несколько часов в ожидании этой встречи Всеслав просидел, как в засаде, в укромном закуточке, откуда ему должно было быть слышно каждое слово, сказанное в княжеских покоях, куда разместили Предславу. Он же рос в этом замке с детства и отлично знал, где лучше незаметно подслушивать и подглядывать. Польский рыцарь сразу насторожился при упоминании о том, что мать Творимира, из лютичей по происхождению, как-то узнала то, что Любава рассказывала только княгине Предславе. Некоторая ненавязчивая слежка — и опытный разведчик Болеслава с нехорошими предчувствиями узнал одного из тех, кого он видел в Арконе, когда его туда посылали якобы с посольством. В свите княгини был один из вождей — не больше, не меньше — воинственных лютичей, языческих племен, находившихся сейчас далеко не в дружественных отношениях с христианским Польским королевством. И Всеслав загодя занял выгодную позицию, чтобы незаметно лично пронаблюдать за встречей, ради которой Предслава неожиданно посетила Вроцлав.

* * *

Любава во второй раз в жизни оказалась в княжеских покоях. На этот раз лестницу с высокими ступенями она преодолела без особых трудностей. Будничное, более удобное, чем то, праздничное, в котором она так путалась, платье позволило ей это сделать, ни за кого не цепляясь. Темную княжескую горницу освещало множество свечей как и тогда, когда они здесь были со Всеславом. Княгиня стояла, в полумраке ее лица не было видно.

- Любава, я выполнила твою просьбу, — мягко сказала она после обмена приветствиями.

Любава крепко сцепила руки и молча ждала продолжения, стоя на полшага впереди четверки своих друзей — новгородцев.

- Твой отец находится в крепости близ Старгарда. Это вниз по течению Одры. Начальник крепости пан Тшебеслав — один из тех, кто очарован панной Катариной. Мы не можем рисковать, спасая его с помощью воинов Болеслава. Те один раз уже посла упустили. И во второй раз упустят, сначала обо всем донесут этой чаровнице, потом выполнят любую ее просьбу. Мужчины… А второй раз оставить его в Касенькиных ручках нельзя. Рагнар очень плох. Если Касенька держала посла более-менее в нормальных условиях, то ревнивец пан Тшебек отправил его в сырой холодный подвал.

Наступило молчание.

- Что ты предлагаешь? — с трудом выговорила Любава.

- Мы с вами отправимся в Старгард, будто бы навестить пана Тшебеслава по просьбе матушки, которая его сто лет не видывала. Мы знакомы с паном. Он не посмеет не открыть мне ворота. А там мы на пиру в честь моего приезда усыпим зельем воинов и вынесем ночью твоего отца из замка. Нужное, много раз проверенное, зелье у меня есть. Простой план. Согласны?

Любава обернулась к спутникам. Те молчали недолго.

- Сердечно благодарим тебя, княгиня, — ответил за всех Творимир. — Мы едем с твоей свитой.

Любава порывисто опустилась на колени и поцеловала руку Предславе.

- Не верю своему счастью, — прошептала она.

Княгиня грустно улыбнулась искреннему порыву молодой новгородки.

- Я с радостью помогу родственнице моего брата. Идите, готовьтесь в дорогу. Отъезд завтра с утра. Нам надо спешить.

Новгородцы принялись прощаться с княгиней, наконец, негромкий гул их голосов затих, они чинно вышли из княжеских покоев, и там наступила тишина.

Всеслав подождал еще немного, затем бесшумно выбрался из своего закуточка и отправился в собственную горницу, не помня себя от ужаса. Добравшись до горницы он какое-то время просто тихо сидел, обхватив голову руками и качаясь из стороны в сторону. Рухнуло все, что он строил в течение последних месяцев. И как рухнуло! Только совершенно ничего не понимающие женщины могли согласиться — уж конечно, этот план придумала не Предслава! — с планом, усыпить на ночь гарнизон приграничной крепости. Если вспомнить вождя лютичей, прикидывающегося овечкой в свите княгини, то было абсолютно ясно, что произойдет той ночью, когда Любава с друзьями будет освобождать из плена того, кто им так дорог. И королевский воин Всеслав был обязан им помешать загубить своей глупостью множество ни в чем неповинных людей. Причем добраться до короля он уже не успевал. Княгиня со свитой, спускаясь вниз по течению Одры, доберется до Старгарда очень быстро. Оставалось действовать на свой страх и риск.

Он встал, пошатнувшись. Жизнь неуклонно разводила их с Любавой в разные стороны. Он так старательно строил все это время мост, который соединил бы его с той, которую он полюбил, мост через все, что их разделяло: политику, обычаи, веру. Он объявил все это мелочью, чем-то неважным. И вот он наглядно столкнулся с тем великим, что намного, бесконечно дороже его личной любви к обычной женщине. О да, есть на свете такие вещи.

Он потряс головой, отгоняя от себя ненужные, мешающие сейчас переживания, и направился к одному из тайников. Еще в ранней юности Всеслав был отправлен князем Болеславом куда подальше в наказание за удачные попытки подделывать печати и подписи должностных лиц княжества. Тогда-то он и познакомился в Полоцке со своим будущим названным братом Мечиславом. Тот горячо за него ходатайствовал, используя все свои немалые связи. Болеслав простил сына Вроцлавского воеводы, вернул его к себе на службу, и детский навык подделывать печати и подписи повзрослевший Всеслав оставил. До поры до времени.

Он открыл тайник и вытащил содержимое, тщательно отгоняя как можно дальше видение синих ясных глаз, которых он, скорее всего, больше никогда не увидит, а если увидит, то в них будет боль и неприязнь к нему. Насколько он понимал, Старгарду для отражения намечающейся мощной атаки потребуется подмога, и немалая. Рыцарь вытащил пергамент и задумался, кому адресовать поддельный приказ о срочной переброске части воинов на помощь защитникам крепости.

Он уже изобразил королевский приказ о полном доверии самому себе и изучающим взглядом оглядывал одну из печатей, как вдруг раздался тихий стук в дверь. Всеслав быстро прикрыл рогожкой результаты своей незаконной деятельности, подошел к двери и отодвинул засов. На пороге стояла та, о которой рыцарь старался не думать последний страшный час.

Он скрестил руки на груди и сделал шаг назад, не сводя с нее пристального взгляда. Любава зашла в комнату, на засов закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной.

- Я должна рассказать тебе кое-что, — тихо сказала она, опустив глаза и дергая прядки своей косы.

- Не надо, — хрипло ответил Всеслав, не в силах притвориться, не в силах терпеливо ждать того, что она скажет. — Я слышал ваш разговор с княгиней. Зачем ты пришла?

- Творимир прислал. Им с Харальдом план не понравился. Он промолчал в присутствии княгини. Но меня просил уточнить у тебя, не находится ли этот Старгард на польской границе с племенами поморян. Его единоутробный брат рассказал ему, что в свите княгини находится младший брат их матери, один из вождей лютичей. Именно от него мать Творимира узнала обо мне то, что больше никто не знал.

- Подожди немного, — тихо сказал Всеслав, опуская руки и чувствуя себя, как приговоренный к казни и получивший надежду на возможное помилование. — Мне нужна минута, чтобы прийти в себя.

Они помолчали. Любава тоже была заметно взволнована. Еще бы!

- Нет. Старгард находится не на границе с поморянами, — наконец сказал Всеслав. — Эта крепость находится на польско-германской границе. Недавно построенная крепость, одна из тех, что должны закрыть нашу границу от немецких набегов на наши деревни и гроды. Знаешь, какой главный источник доходов германских рыцарей? — горько спросил он, неотрывно глядя на Любаву. — Рабы. Уведенные в плен жители наших земель.

- И что, по-твоему, произойдет той ночью, когда мы хитростью усыпим гарнизон приграничной крепости? — не поднимая глаз, так же тихо как и он, волнуясь, спросила новгородская дружинница.

- Прорыв границы германцами, конечно же. Но не только ими одними. Несколько лет назад германский император Генрих заключил союз с племенами поморян для борьбы с князем Болеславом. После смерти Генриха многое распалось, но многие связи сохранились… Недавно в Арконе бросался священный жребий. Мы точно не знали, куда отправятся воины Свентовита под красными знаменами. Теперь, я думаю, это ясно.

Любава с силой потерла лицо и опустила руки.

- Что нам делать?

- Нам? — переспросил Всеслав. — Ты ведь понимаешь, что в плане княгини я тебе не помощник.

- Никто из наших не будет участвовать в том, что приведет к захвату в плен множество людей.

- А как же Рагнар? Твой отец Рагнар?

- Не знаю, — с болью ответила Любава и посмотрела на него. — Неужели мы вместе ничего не придумаем?

Он, колеблясь, смотрел в ее ясные глаза.

- Хочешь, я поклянусь, что не предам тебя ради спасения своего названного отца? — сглотнув, спросила Любава.

- Поклянись.

Она вытащила нательный крестик на цепочке, поцеловала его.

- Клянусь, что ни мыслями, ни делом, ни словом не буду участвовать в том, что принесет вред жителям этих земель, даже ради спасения жизни моего отца. Клянусь, что сохраню в тайне все, что ты мне доверишь.

Она еще раз поцеловала крест и вопросительно посмотрела на пристально глядящего на нее воина. Он все еще молчал. Не привык никому настолько доверять. Так многое зависело от его скрытности. А ведь была еще и властная, опасная княгиня, которой Любава на его глазах благодарно целовала руку.

- Отец Феофан — монах. Тот, кто уже умер для мира. Он никогда не одобрит такого плана по своему спасению. Я без стыда не смогу смотреть ему в глаза, если мы его так спасем.

- Мне действительно лучше тебе довериться, — решился Всеслав. — Я не успеваю поступить иначе. Вы обязаны будете по дороге допросить и обезвредить вождя лютичей. Именно он, скорее всего, должен подать сигнал соплеменникам, что крепость беззащитна. Вам самим придется решать, когда рассказать правду Предславе. Осторожнее с ней, Любава, очень тебя прошу. Вы должны предупредить пана Тшебеслава о готовящемся нападении… Я напишу тебе королевскую грамоту, требующую освобождения Рагнара, а сам отправлюсь за подкреплением.

- Ты напишешь… королевскую грамоту?

- Да. Подожди, только корону орлану Пястов на печати приделаю…

Всеслав направился к столу и поднял рогожку. Спустя незначительное время он вручил Любаве грамоту мало отличающуюся от подлинной, королевской.

- Возьми. Отдашь пану Тшебеславу. Ему расскажете, что нужно. И как можно скорее, вместе с княгиней покидайте крепость. Куда хотите. Хоть в леса, хоть в болота. Нас там ждет битва не на жизнь, а на смерть. Придется задержать объединенное войско из германцев и воинственных лютичей. Понимаешь?

Любава прижала к груди грамоту и опустила голову.

- Жаль, что так все кончилось, — с грустью сказал Всеслав. — Я так надеялся на счастье… Но я рад, что ты пришла. Рад, что смог тебе довериться. Мы все же не оказались по разные стороны поля битвы. Мне не придется предупреждать пана Тшебеслава о планах княгини, не придется мешать тебе, освобождать своего отца. Мы действуем совместно… Теперь прощай, мне нужно уехать до рассвета.

Он быстро собрался, старательно не глядя на застывшую возле его стола Любаву, убрал лишнее в тайники, опять сказал ей «прощай» и вышел за дверь.

Но больше ни шагу сделать не смог. Ведь он уходил на смерть. Вдруг ему больше не суждено свидеться со своей синеглазой любимой? Ну что ему стоило, хотя бы обнять ее на прощание, в первый и последний раз поцеловать?

А Любава сползла по стенке на пол и беззвучно разрыдалась, внезапно осознав, как пронзительно дорог ей стал только что ушедший человек. И если он погибнет в предстоящем бою, то насколько же безрадостной станет для нее вся оставшаяся жизнь. Она беззвучно плакала, сжавшись, на полу возле стенки завешанной льняным серо-коричневым гобеленом, когда Всеслав вошел обратно в свою горницу. Он тихо опустился рядом с ней на пол и бережно обнял.

- Ты плачешь…

- Из-за того, что ты уходишь, может быть, навсегда, — она сразу перестала плакать от радости, что он еще рядом.

- Но ты же меня полюбила, — потрясенно сказал Всеслав.

- Да.

И тогда он осторожно, боясь, что она увернется, поцеловал ее. Ошеломленная нахлынувшими ощущениями Любава уворачиваться не стала.

- Знаешь, я читал твое Евангелие, — благодарно сказал ей Всеслав, оторвавшись от ее губ через несколько минут, — и, если бы я остался жив, то никогда не смог бы говорить плохо о твоем Христе.

- Может, этого и хватит, чтобы мы встретились после смерти, — ответила Любава, прижавшись к нему. — Я буду ждать этой встречи. И ни за кого другого замуж не выйду. Обещаю. Ты думаешь, что я преувеличиваю?

- Нет, милая, я думаю, что когда моя жизнь повиснет на волоске, твое обещание может придать мне сил, бороться за нее до конца. Иногда нужна такая малость, чтобы одолеть смерть. Воспоминание о когда-то произнесенном обещании.

Он коснулся губами ее закрытых, заплаканных глаз, что давно хотел сделать, но не решался, и отодвинулся.

- Мне и вправду нужно спешить, моя милая. До встречи.

-Я постараюсь оттянуть наш отъезд, — проговорила Любава ему вслед.

Всеслав помедлил на пороге, не вернуться ли ему в освещенную теплым светом горницу, чтобы еще раз напоследок поцеловать свою неожиданно покорную любимую, но пересилил себя. Вспомнил, что перед смертью все равно не надышишься, и крепко закрыл дверь за собой. А затем отправился будить своих людей. Им нужно было настолько незаметно исчезнуть из Вроцлава, чтобы никто из свиты княгини не заметил ничего подозрительного.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Чтобы оттянуть отъезд княгини, Любаве ничего особенного предпринимать не пришлось. Она всего лишь не стала никого ускорять. Харальд, привыкший к тому, что Любава заранее знает, кто что может забыть, и где находятся, к примеру, запасные порты Добровита, сразу же обратил внимание на тихую и отстраненную от общей суеты девушку.

- Действительно Старгард — приграничная крепость? — еле слышно спросил он. Ночью ему не удалось поговорить с Любавой. Та, опасаясь наблюдения, ушла к себе, не зайдя к ним.

- Всеслав до рассвета умчался за подмогой, — так же тихо ответила Любава.

После чего, мгновенно сообразив, что им спешить не стоит, и Харальд с Творимиром незаметно выключились из общей суеты по сбору отряда. Вместе с всеми новгородцами Сольмир так же отправлялся в Старгард. Он не мог не поехать, ходил кругами, стараясь попасться на глаза княгине, выглядел жалко, сам это понимал, но ничего с собой поделать не мог. Из всего отряда, выехавшего в Польские земли из Муромля, во Вроцлаве оставалась только Ростила. Харальд нанял для охраны «своей женщины» пару воинов, и оставил ей почти все свои деньги, ту немногую часть накопленного за годы службы серебра, которое он имел с собой. И, сообразив, что отряду не желательно спешить, вместо того, чтобы подгонять нерадивых, варяг долго и ласково прощался с любимой. В результате, отряд, включающий в себя помимо тех, кто ехал с Любавой, четверых охраняющих княгиню воинов, саму Предславу и двух ее спутниц — холопок, выехал из Вроцлава очень поздно. Дневной переход по Одре они сделать не успели и остановились в промежуточном пункте, так же имеющем башню повальню, где на нескольких ярусах вповалку ночевали уставшие путники.

Не спавшая всю предыдущую ночь Любава, потому что в остаток ночи после прощания со Всеславом заснуть она так и не смогла, то неожиданно улыбаясь, вспоминая его поцелуй, то застывая от горя, что больше его не увидит, то принимаясь молиться о том, чтобы Господь его сохранил, то раскаиваясь, что не о том молится, этой ночью заснула мгновенно на жестком полу повальни. А незадолго до рассвета ее поднял Творимир, желающий поговорить с ней без свидетелей. Они вышли из башни под серое утреннее небо и молча прошли немного по мокрой от росы траве в сторону трех высоких раскидистых лип, росших на холме недалеко от башни.

- Рассказывай, — сказал Творимир, останавливаясь под липой. Их теперь из башни не было видно, а сами они могли увидеть любого, кто будет к ним приближаться.

- Я пообещала Всеславу, что сохраню в тайне то, что он мне расскажет, — волнуясь, начала говорить Любава, — но мы так быстро расстались, что я не знаю точно, что можно рассказывать, а что нет.

- Общеизвестно, что Старгард — это крепость…

- Крепость, недавно построенная на польско-германской границе.

- Еще лучше, — мрачно сказал Творимир. — Нам с Харальдом сразу не понравилась мысль, усыплять гарнизон крепости. Еле сдержались при княгине. Как это Предслава ничего не заподозрила? Чего она так к этому Свентобору прикипела?

- Политика, наверное, — невольно подражая своему жениху, ответила Любава. — Вождь славян — лютичей… Всеслав сказал, чтобы вы допросили Свентобора так, чтобы княгиня не заподозрила.

- Если он сказал, чтобы мы допросили, ты должна рассказать все остальное. Мы должны представлять, о чем допрашивать.

- Пожалуй, верно, — согласилась Любава, провела рукой по шершавому стволу, обняла стройное дерево и прижалась к нему щекой, сосредотачиваясь. — Приграничная крепость защищает польские земли от набегов германцев, уводящих в полон жителей. А в Арконе… Это город — святилище славян-нехристиан…

- Я знаю, что такое Аркона.

- Там бросили священный жребий, куда в этот раз направятся воины Свентовита. Всеслав считает, что через Старгард в Польское королевство. Это будет объединенный с германцами набег для захвата в плен местных жителей. А княгинин Свентобор и должен будет подать сигнал к началу нападения, убедившись, что гарнизон спит.

- Где-то так мы с Харальдом и предполагали.

- Сам Всеслав умчался за подмогой, просил предупредить о набеге пана начальника гарнизона. Отдал мне королевскую грамоту, по которой пан Тшебеслав обязан отпустить новгородского посла Рагнара с предъявителем этой грамоты.

Про то, что грамота поддельная, Любава рассказывать не стала даже Творимиру.

- Хороший он парень, Всеслав, — задумчиво произнес тот.

Рассвет позолотил горизонт, в кроне дерева звонко запели птицы, в воздухе тихо повеяло медовым ароматом зацветающей липы.

- Может, это его и подводит, что он такой хороший, — неожиданно продолжил новгородец. — Сел бы пару раз в лужу, глядишь, и стал бы снисходительнее к другим. А сейчас, даже если ты ему уступишь, так он и у тебя при ближайшем рассмотрении недостатки найдет. Стоишь не так, сидишь не так, целуешься плохо.

- Нет. Как я целуюсь, его как раз устроило. При ближайшем рассмотрении, — не подумав, сказала Любава. И невольно улыбнулась.

- Что?!

Она было смутилась, но потом обстоятельства их со Всеславом прощания снова сверкнули в ее памяти, и она смело подняла глаза на оторопевшего спутника.

- Я ему пообещала, что ни за кого другого замуж не выйду.

- Так ты его все же полюбила, — с грустью сказал Творимир. — Ох, девонька, ох, ты и намучаешься.

- Не думаю, что буду долго мучиться после его смерти под Старгардом.

- Даже так, — Творимир помрачнел и задумался.

А птицы над их головами оглушительно и беззаботно пели свой гимн рассвету.

- Но все мы под Богом ходим. Если он останется жив, что тогда?

- Только бы он остался жив, только бы мне знать, что он где-то есть на белом свете, тогда и я могла бы жить, а не ждать смерти.

На это лучший друг ее отца только бросил на нее пристальный взгляд и промолчал.

- Послушай, Творимир, а как ты, наверное, соскучился по своей семье. Марьяна же тебе не просто милая, а жена…

- Я теперь думаю, что даже на Небе не был бы счастливее, чем дома. Целый год почти деток не видел. Выросли поди. Младшенький уж и забыл, наверное, как тятя выглядит. Еще и не признает при встрече. А Марьяна… — он закрыл глаза и беззащитно улыбнулся своим воспоминаниям. — Да, оба мы с тобой хороши. Такие христиане, прости Господи. Но я так устал от этих мест, от этих странных христиан. И от постоянной личной ненависти, которую не исправишь. От материнской ненависти. Иногда и не верится, что есть на свете женщина, которая так меня любит. Моя жена, мать моих детей. Ох, еще бы хоть разок увидеться… Не плачь, не плачь, девонька, мало ли как все сложится под Старгардом.

А птицы, как ни в чем не бывало, звонко щебетали в ветвях липы.

- Ладно, пошли обратно, я все понял. Уже народ поднимается. Не будем привлекать к себе внимание.

* * *

По Одре отряд княгини сплавлялся на двух ладьях, по семь человек в каждой ладье. В одной находились княгиня, две ее плотных, невысоких холопки и четверо княгининых воина, включая седого, осанистого, но еще крепкого Свентобора. В другой — Любава с Сольмиром, четверо новгородцев и отец Афанасий. Афонскому монаху удалось незаметно уплыть с ними из-под носа почуявшего близкую добычу пана Герхарда. Путешествие было нетрудным, и очень скоро они достигли нижнего течения огромной реки, такой широкой, что сейчас, когда в горах шли дожди, с одного берега не было видно другого. Конечно же, без помощи поморян, живших на польском берегу Одры, германцы с другого берега не смогли бы легко преодолеть польскую границу. Отряд оставил лодки в укромном местечке, и путники пешими, нагрузив на себя большие вещевые мешки, направились к недалекому Старгарду. Местность кругом была болотистой. По обе стороны дороги высились сосны, ельники, кривые березки, темные заросли ольхи.

В одном из этих ельников, сидя на зеленом мху с рыжими коробочками спор, с желтыми звездочками лапчатки, так красиво выглядящей среди зеленого мха, сидела Любава, пока в чаще леса ее друзья новгородцы допрашивали Свентобора. Время пришло, медлить было нельзя, и она старалась не думать, какими способами они выбивают сейчас из него нужные сведения. Просто сидела и смотрела на резные листья папоротников, на лиловые метельчатые соцветия изящных ятрышников, на кусты малины на близкой опушке. Где-то совсем в другом месте Сольмир развлекал отдыхающую княгиню искуснейшей игрой на гуслях. Та, конечно же, давно заметила безнадежную влюбленность сказителя, она ей льстила, забавляла, казалась чем-то несерьезным. Судя по всему, приворот муромский волхв вначале делать не стал, видимо, рассчитывал добиться взаимности своим обаянием, ну а теперь, когда он понял, что его обаяния не хватает, ему помешал отец Афанасий, не ленившийся тихо напоминать ему в течение всего плавания, что приворот — это ни в коем случае не любовь. Скорее всего, у него не получится, но не дай Бог, что-то выйдет. Ему, отцу Афанасию, пришлось видеть, как сначала покончила с собой жертва приворота, а потом, раскаявшись в содеянном, и тот, кто этот приворот применил. «Подумаешь, молодой парень влюбился, ну потерпи, сынок, скоро пройдет». Сольмир морщился, он уже не надеялся, что пройдет скоро или не скоро, но приворот так и не применил. Предслава часто слушала, как он несравненно играет, или поет, но о более серьезных вещах беседовала не с ним, а со Свентобором. Тот изображал из себя языческого вождя, желающего креститься самому и крестить своих людей. Бедняга старательно выслушивал длинные проповеди и поучения княгини, такие нудные, что даже отец Афанасий, услышав издали несколько таковых, от души жалел несчастного вождя. А тот слушал, кивал в нужных местах и со всем соглашался ради той цели, которую сам для себя счел высокой. Княгиня Предслава, наивно считая себя просветительницей дикого народа, полностью шла у него на поводу.

Наконец, густые невысокие елки впереди раздвинулись и навстречу Любаве из чащи шагнул Творимир. Она молча смотрела на него, обхватив колени руками, глядя на воина испуганными глазами.

- Да полно, девонька, — поморщился подошедший. — Мы же не палачи. Харальд его только пугнул. Ты ведь знаешь Харальда. Он бывает очень убедителен. «Жизнь — если расскажешь правду, смерть в болоте, если будешь молчать.» Причем, смерть неизвестная, потому что княгине мы скажем, что неизвестно, где пропал твой Свентобор, может, и к соплеменникам убег. Не видали, мол, со вчерашнего вечера.

- И что, он все рассказал?

- А почему нет? Эти люди не умеют отдавать жизнь ради идеи. В горячке боя — это да. Но вот так, в неизвестности, чтобы осуществить чужой план. Да и еще после того, как он понял, что нам многое известно. Он очень быстро во всем признался, и кое-что интересное рассказал. Надо будет пересказать пану Тшебеславу о точных сроках набега. Сначала на приступ пойдут поморяне, потом германцы, у тех есть «мыши». Это такие сооружения, прикрываясь которыми воины подкапывают стены. «Мыши» и тараны, на случай если гарнизон усыпить не удастся. Приятного мало.

- А что с ним теперь будет, со Свентобором?

Творимир сел рядом с ней на мох под елочкой.

- Девонька, тебе не пошло на пользу общение с местными. В чем ты нас подозреваешь?! Конечно, Харальд сдержит обещание и сохранит ему жизнь. В его Вальгаллу, видишь ли, не пускают воинов, не умеющих держать данное слово. А он поклялся Молотом Тора.

-Ну если в Вальгаллу не пустят…

- Именно. Главное сейчас, доставить Свентобора в Старгард. Если его отпустить, он сбежит. Придется проводить его туда под ручку. С ножом в другой руке. Если, мол, только пикнешь, прикончим. Хорошо, что тут идти всего ничего осталось. А там засунем его в какой-нибудь погреб до окончания этого дела. Потом как-нибудь выберется.

* * *

- Я вам не верю, — тихо, но твердо сказала княгиня в ответ на короткое сообщение Харальда, что готовится набег на Старгард, и Свентобор должен будет подать своим сигнал к атаке, когда гарнизон заснет. — Вам кто-то оговорил неповинного человека, и вы поверили клевете.

Харальд бросил быстрый взгляд на напрягшегося Свентобора, которого «держал под ручку» Творимир, и не стал говорить, что вождь во всем сознался.

- Княгиня, сейчас не время для споров. Мы все под наблюдением. Ни один воин не пренебрежет сведениями о такой опасности, как та, что стала нам известна. Поспешим в крепость. Говорили, что она уже за поворотом. Там и разберемся.

Предслава внимательно оглядела собравшихся вокруг нее воинов. Понятно, что новгородцы полностью доверяли своему Старшому, но и ее собственные воины колебались.

- Княгиня, разве ты не слышишь, как подозрительно молчит лес вокруг? — тихо спросил обычно бесстрашный и добродушный Боривой. — Поспешим, если ты уже отдохнула. Сейчас не время для задержек и разговоров. Крепость уже за тем ельником.

Предслава вздохнула и изящно склонила красивую голову, уступая. Пара часов действительно значения не играла. А великим искусством временно отступать она прекрасно владела.

Крепость близ Старгарда выглядела неприступной. Ее окружал ров в пару десятков саженей шириной с подъемным мостом на цепях через него. Дальше высилась насыпь и первая стена крепости. Стена эта состояла из двух рядов огромных бревен, глубоко вбитых в землю, с прослойкой из битых кирпичей и камней, залитых строительным раствором, между рядами бревен. Проехав через ворота в первой стене, путник попадал во внешний двор крепости с небольшими жилыми постройками, примыкающими ко второй стене крепости, такой же мощной, как и первая. В центре крепости, во внутреннем дворе за второй стеной помимо небольших жилых плоских домов находилась многоэтажная башня — вежа, вход в которую был на уровне второго этажа, — последняя линия обороны защитников крепости.

Подошедший по торной дороге, находившейся под наблюдением защитников крепости, отряд княгини Предславы с невольным трепетом оглядывал невиданное на восточной и северной Руси укрепление с мощными стенами с небольшими башенками для лучников. И высокую вежу над этими стенами со стягом, украшенным белым орланом Пястов. А по обеим сторонам дороги, охраняемой мощной крепостью, расстилались леса и болота, малопроходимые даже для местных жителей.

Перед отрядом княгини подъемный мост был опущен. Пан Тшебеслав, худой, высокий, немного сутулый, с залысинами, с грустно обвисшими усами, встретил путников во внешнем дворе крепости и проводил княгиню со свитой и гридями во внутренний двор.

- Прости, пан Тшебек, — княгиня легко улыбнулась начальнику крепости, — по дороге в моей свите возникли разногласия, и самое время их сейчас решить, — она строго поглядела в глаза Харальду. — Почему вы решили, что Свентобор — вражеский лазутчик?

Пан Тшебек бросил на нее хмурый острый взгляд и навострил уши.

- Он сам признался под угрозой смерти.

- Под угрозой смерти?! — с горечью переспросила Предслава. — Это несерьезно.

- Скажи, княгиня, это ведь Свентобор подал тебе идею, хитростью усыпить гарнизон крепости? Такую идею никто, кроме врага подать тебе не мог. Защитников приграничной крепости усыплять нельзя ни при каких обстоятельствах, — мрачно сказал варяг.

- Зачем нас нужно усыплять? — хмуро спросил пан Тшебек.

Предслава, не ответив ему, посмотрела на Любаву, планы которой выдал, по ее мнению, варяг. В конце концов, лично ей до пропавшего посла дела никакого не было. Куда больше княгиню интересовало обращение в христианство вождя лютичей. В значительной степени ради этого она поехала с ним в Старгард. Чтобы иметь возможность по дороге объяснить ему основы христианской веры. Она думала, что близка к успеху и никак не могла признаться даже самой себе, что тот водил ее за нос. Любава все это отлично понимала. Понимала, что в этот момент разрывает навсегда хорошие отношения с княгиней. За то, что произойдет сейчас, та ее вряд ли простит.

Господи помилуй!

- Пан Тшебек, — на новгородку вслед за Предславой смотрели все окружающие и она, вздохнув, заговорила. — Княгиня прибыла сюда, выполняя мою просьбу. Я прошу вас освободить новгородского посла, моего названного отца, Рагнара. Вот, возьмите. Королевская грамота, приказывающая вам отпустить посла вместе с предъявителем этой грамоты.

Предслава пристально, прищурившись, смотрела на нее, на спутницу, все это время молчавшую о имеющейся у нее королевской грамоте.

- Но я не могла иначе, — думала Любава, — если бы я не обратила внимания на предупреждение Всеслава и доверилась княгине раньше, никто из нас не дошел бы до крепости. Предслава нам бы не поверила, Свентобор бы сбежал, а нас убили бы его сородичи, чтобы мы никому ничего не рассказали.

В глазах пана Тшебеслава, мельком проглядевшего грамоту, вспыхнула с трудом контролируемая злость.

- Лучше бы тебе, пан Тшебек поручить освобождение посла кому-нибудь другому, — холодно вмешался Харальд, — а самому обсудить с нами предстоящий набег на твою крепость германцев с поморянами. У нас для тебя важные сведения, которые мы вытянули из вот этого вождя.

- Ты обещал мне, сохранить жизнь, — впервые заговорил Свентобор, поняв окончательно, что на защиту княгини он никак положиться не может. Воинов много, и они все как один потрясены мыслью, что их собирались усыпить.

Княгиня вздрогнула, услышав его слова, и закусила губу. Пан Тшебеслав с тоской и злостью шепотом нехорошо помянул панну Касеньку и отдал нужное распоряжение своим помощникам.

- Мои лазутчики тоже доносят об усилении активности поморян, — услышала Любава слова пана Тшебека, бегом устремляясь вслед за помощниками пана.

Рагнара держали в подвале вежи. Его никто не пытал так изощренно, как пытали Моисея Угрина, отрока Предславы. Просто держали в невыносимых условиях. Когда узника подняли на веревках на второй этаж вежи, он никого не узнавал, невероятно худой, бледный, с блестящими от сильного жара глазами. Срочно растопили одну из банек крепости, Любава распаковала свои целебные настойки, не сомневаясь, что ее отца еще можно поставить на ноги. В своей радостной суете она никого вокруг не замечала, и даже удивилась, когда Творимир за руку оттянул ее от своего лучшего друга.

- Тебе Всеслав случайно не говорил, чтобы ты немедленно покинула крепость?

- Что-то такое он точно говорил. Сказал, чтобы мы с княгиней спрятались хоть в лесу, хоть в болотах, только не в крепости.

Творимир невольно задержал взгляд на изможденном лице ее названного отца.

- Досталось ему… И конца этому не видно. Знаешь, девонька, какой существует способ, победить в бою? Один из лучших? Позволить противнику увязнуть в атаке, а затем со свежими силами ударить в спину. Поняла? Видимо, нечто подобное Всеслав и предполагал. Плохо, что Тшебеслав ни дня ждать подкреплений не будет. Мог вы выслать лазутчиков навстречу подмоге и согласовать действия. Но, по-моему, он переоценивает неприступность своей крепости. Он отдал приказ, поджечь все постройки за рвом. Наблюдатели наших противников сообразят, что крепость готовится к отражению нападения, никто гарнизон усыплять не будет, никакой внезапности не получится. А тогда чего им ждать? Нападут на нас вот-вот. Беги, Любава, немедленно.

Но было поздно. Пан Тшебеслав с горькой усмешкой на губах, с болью в чуть выпуклых серых глазах заявил, что все бабы — это зло. И никого он из крепости прямо в руки своих противников не выпустит. Только игр с заложниками ему и не хватает. Если бы планировалось нападение одних германцев из-за Одры, он бы еще подумал. Но проклятые поморяне здесь все тропки знают, и он рисковать не будет. Мост поднят, крепость готова к отражению атаки. Он, пан Тшебеслав, свое дело знает, и Господь ему лучший помощник. Ясно?

Все действительно было предельно ясно. Горели времяночки возле крепости, построенные путниками, которые направлялись от Одры вглубь Польских земель, и наоборот — из Польши к транспортной артерии этих земель — реке Одре. Люди ночевали и торговали под защитой грозной крепости. Но все это было в прошлом. Сейчас времянки пожирались пламенем, сообщая всем вокруг, что крепость готовится к отражению нападения, уничтожается все, что мог бы использовать противник.

Однако пока наблюдатели с вершины вежи доносили, что вокруг тихо, вся земля объята покоем, и на дороге до самой Одры, которая видна с вершины наблюдательной башни, никакого движения не наблюдается. Гарнизон крепости принялся готовиться к предстоящему бою, чистить оружие и кольчуги, проверять боеприпасы. Всюду топились баньки. Воины собирались идти в бой вымытыми, в чистой одежде. Слышались возбужденные разговоры, шутки.

Отец Афанасий надел подрясник, к нему длинной очередью выстроились христиане, желающие исповедать свои грехи перед возможной смертью. В полночь священник начал служить литургию, последнюю литургию для многих из них. Княгиня Предслава беззвучно плакала всю службу, плакала и на исповеди, стоя перед отцом Афанасием на коленях, прижимая к лицу насквозь мокрый от слез платок, каясь в тщеславии. Она проповедовала христианство не ради Христа, не по Его воле, но любуясь сама собой, успешной просветительницей доселе диких народов. И самолюбование ослепило ее настолько, что она позволила завести себя в ловушку.

- Если я погибну, Любава, — сказал в конце службы Сольмир, — поминай меня Симоном. Я крестился вчера. — Он обнял подругу за плечи и легко коснулся ее губ своими. — Теперь мы с тобой родные.

А на рассвете выяснилось, что противник уже под стенами. Со стороны Одры все шли и шли новые отряды под красными, ярко горящими в лучах восходящего солнца, стягами. Воины Свентовита были во главе атакующих.

Харальд железным тоном приказа запретил Любаве покидать вежу, хотя дружинница была, естественно, полностью вооружена. Его обычно холодные серые глаза ярко блестели, когда он спешно покидал башню, он ожидал начала боя с пламенной радостью, с ликованием спешил на предстоящий кровавый пир.

- Любава, — мягко сказала Предслава, — давай обнимемся и простим друг другу все прегрешения. Может, в следующий раз доведется свидеться лишь на Страшном Суде Господнем. — Они со слезами крепко обнялись.

Сзади раздался тихий стон. Это Рагнар пришел в себя. Отец Афанасий приобщил измученного отца Феофана к Тайнам в бессознательном состоянии, а после службы, его перенесли сюда же, в последнее укрытие, в вежу, уложили на широкой лавке, застеленной соломенным матрасом. Теперь он открыл глубоко запавшие от болезни глаза. Любава бросилась к нему. Ее отец смотрел ей в глаза полностью осмысленным взглядом светлых серых глаз.

- Где я? Как ты здесь оказалась?

Он был очень слаб. Любава приподняла больного, укладывая его поудобнее.

- Мы разыскали тебя. Сейчас мы все находимся в польской пограничной крепости вблизи Старгарда. Панна Катарина в свое время убедила начальника здешнего гарнизона, что Болеслав дал негласный приказ, держать тебя здесь. Пан Тшебек был так ею очарован, что не сумел даже задуматься, как это все глупо. Мы случайно узнали, где тебя держат. Жаль только, что немного опоздали, сейчас снаружи крепость атакуют вместе германцы и поморяне. Слышишь?

Снаружи раздались торжественные звуки рогов, зовущие воинов в атаку.

Легкая, грустная улыбка осветила измученное лицо Рагнара.

- Действительно, вы немного опоздали.

Сначала поморяне преодолели ров. Их обстреливали со стены и с вежи, но нападавших было так много, что они завалили ров трупами вперемежку со спиленными деревьями, и подступили к наружной стене. Наружная стена держалась даже до полудня. Таран, то есть бревно на цепях, которым нападающие долбили ворота, защитники крепости несколько раз разламывали. Один раз — метко брошенной сверху каменной плитой, другой раз бревно удачно загарпунили сверху и утянули наверх. Приходилось отбрасывать от стены лестницы, по которым осаждающие лезли наверх, обстреливать тех, кто подкапывался под стену и пытался ее поджечь снизу. Осаждающих было слишком много. Сразу после полудня часть наружной стены рухнула. В узкий проход хлынули захватчики, а там их уже поджидали защитники крепости, чтобы сразиться лицом к лицу. Первые, кто попал во двор крепости были уничтожены, но вслед за ними тут же бросились новые, еще не слишком уставшие воины Свентовита, легко отдававшие жизнь в кровавой сече. А за их спинами пролом в стене расширялся бревно за бревном, и все новые сотни воинов рвались сразиться с противником, уже начавшим уставать.

Любава как-то отстраненно наблюдала за боем из одного из наблюдательных окон вежи. Харальда легко было узнать, несмотря на обезличивающий шлем. Он был на голову выше всех остальных, легко шел вперед, сея вокруг смерть, люди падали, сраженные насмерть, не успевая даже ранить варяга. Его издали заметил воевода нападающих лютичей, восхитился и протолкался через своих воинов, чтобы сразиться с могучим варягом лично. Они как раз были одного роста. И погибли одновременно. Помор отсек Харальду голову в то самое время, когда получил от варяга смертельный удар в грудь.

- Прощай, Харальд, — подумала Любава, — прощай навеки. В ту Вальгаллу, где вечно сражаются в бою воины Тора, мне дороги нет.

Сердце болезненно защемило.

Заливая внешний двор крепости кровью и устилая его трупами, нападающие начали атаку на внутреннюю стену крепости. Без своего вождя, убитого Харальдом, поморяне действовали не так слаженно. Но их было так много! Немногие из лучников, защищавших внешнюю стену крепости, успели вовремя отступить. Почти все погибли, сраженные мечами поморов и германцев.

Внутренняя стена продержалась до вечера.

Уцелевшие защитники крепости забились в вежу. Стрелки — на верхние этажи. Те, кто мог сражаться на мечах, объединились для защиты башни на втором этаже, там где был вход в башню. Сразу стало тесно.

- Княгиня, поднимись, прошу тебя, на верхний этаж, — с мольбой прошептал Сольмир. — Сейчас лестницу втянут наверх, и станет поздно. Больше туда никто не поднимется.

- Я останусь здесь, — непреклонно ответила Предслава. — Я предпочитаю смерть плену. Больше я в плен не попаду.

Сказитель бросил на нее отчаянный взгляд, но, понадеявшись на то, что в вежу врагам проникнуть не удастся, что бой будет прекращен из-за темноты, что ночью подойдет подкрепление — да мало ли еще что может случиться? — поднялся вместе с остальными лучниками на верхний этаж. Именно они сейчас были основными защитниками башни.

Но надеждам Сольмира было не суждено сбыться. Когда в сумерках гаснущего дня под ударами боевых топоров рухнула дверь в вежу, Любава стояла рядом с трудом севшим на скамье Рагнаром у самой стены, там где был небольшой забитый сейчас лаз наружу. На верхние этажи существовала еще и внешняя лестница, помимо внутренней. Рослые германцы впрыгнули в башню. Лязг мечей, хриплая ругань, глухой стук падающих тел. Теснота, темнота, запах крови и пота.

- Любава! Сзади!

Это голос Всеслава. А значит, еще не конец. Подкрепление подошло. Нужно сражаться.

В маленький лаз, осветив темную вежу сумеречным светом, снаружи вдвинулся силуэт воина в кольчуге. Ей удалось ранить его сразу же, пока глаза воина не привыкли к темноте. Движения воина замедлились. Удары сердца. Секунды уходящего времени. Она отражает и атакует двумя руками, мечом и кинжалом, скользит, уворачивается и прыгает.

Рагнар неожиданно отбрасывает ее в сторону и падает сам, пронзенный мечом воина и меткой, пущенной сильной рукой, сулицей, пробившей ему голову. Сулицей, от которой он ее защитил ценой своей жизни.

Воин-германец падает убитый.

- Любава, ты здесь?! Милая, ты жива? Да что же это? Любава!

Она поднимает от тела своего убитого отца взгляд темных пустых, ничего не выражающих глаз.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Подоспевшие воины подкрепления смогли до конца уничтожить всех пришедших на их родную землю захватчиков. Они не спали всю предыдущую ночь, скакали в темноте с факелами, потом, после краткого привала, спешили на подмогу днем. И почти не опоздали.

В той последней схватке в веже и погибла княгиня Предслава.

Творимир был тяжело ранен, без сознания, но еще жив, когда к нему наклонилась Любава.

Негорад лежал поодаль, и тоже был еще жив.

Сольмир не был даже ранен.

Добровита оглушили еще во внутреннем дворе крепости, но он быстро пришел в себя и так же, как и Сольмир, принялся помогать Любаве, перевязывать своих друзей и других раненых воинов.

Рагнара похоронили на общем кладбище недалеко от крепости.

И Харальда похоронили рядом. Два варяга были так не похожи друг на друга, но их жизненный путь закончился на далекой польской границе, в бою, может быть, с потомками своих соплеменников, потому что много скандинавской крови в жителях побережья Варяжского моря.

Остальных новгородцев, раненых и тех, кто за ними ухаживал, Всеслав отправил во Вроцлав под защитой людей из своего личного отряда. Они, те, кто пришли с подмогой, почти не пострадали. Основной удар приняли на себя защитники Старгардской крепости. Он был твердо уверен, что ни Любавы, ни княгини Предславы в крепости в момент боя не будет. А они там были. И вот княгиня мертва, а его Любава… Он даже не уверен, что она его видит, когда смотрит ему в глаза.

Самому Всеславу пришлось направиться в Гнезно, объясняться с королем. Он не был намерен ничего скрывать от Болеслава. Король принял его сразу же, в зале со сверкающими золотом гобеленами, в том самом, в котором поручал ему в свое время, выведать правду о новгородском посланнике у панны Катарины. Кстати, приказ о том, чтобы освободить панну из-под стражи, Всеслав чуть не забыл отдать. По чистой случайности вспомнил. Болеслав уже знал в общих чертах обо всем произошедшем. Пока уцелевшие защитники крепости и воины, пришедшие им на подмогу, хоронили павших товарищей, гонцы с известиями уже скакали к королевскому двору.

* * *

- Ты пытаешься рассказать мне, что позволил противнику попасть в крепость, зная, что там находятся моя княгиня и твоя невеста?! — мрачно прервал Болеслав повествование своего рыцаря.

- Ну подкреплением командовал не я, а пан Сташек. Он куда более опытный воевода, чем я. Я в основном прикидывался твоим гонцом.

- Пан Всеслав! Не знаю, легковерна ли твоя невеста, но я — не слишком. Ты вполне в состоянии исподтишка повлиять на любого опытного воеводу. В крайнем случае, состряпал бы еще одну «королевскую грамоту». Не серди меня. Я и так еле сдерживаюсь.

Всеслав опустился перед своим королем на одно колено. Тот стоял рядом с тронным возвышением, держась рукой за прямую спинку своего кресла-трона, сурово глядя сверху вниз на Всеслава.

- Прости. Я был уверен, что женщины покинули крепость вместе с новгородским послом. Я предупредил Любаву, что бой будет не на жизнь, а на смерть. Но пан Тшебек решил, что за пределами крепости они попадут в руки поморянских лазутчиков. Пан погиб при штурме крепости, но был опытным воеводой приграничником. Не думаю, что он принял решение, оставить княгиню в замке из-за неприязни к ней.

- Нет, в этом его подозревать не стоит, ты прав. Те земли еще так недавно были поморянскими, эти варвары знают там каждую канавку. Так и что дальше? Как получилось, что Предслава погибла, а твоя Любава — нет? Встань уж с колена. Неудобно поди тебе так шею гнуть. Непривычный ты…

Всеслав встал, немного отступил и скрестил руки на груди.

- Княгине предлагали, подняться на самый верхний этаж вежи к лучникам, она отказалась. А Любава все же дружинница Ингигерд. Она была вооружена и продержалась нужное время.

- Да? Ты видел?! Или просто поверил женскому рассказу?

- Ваше Величество! Ты напрасно подозреваешь ее в такой измене. Но я действительно видел этот бой своими глазами. Мы как раз ворвались в вежу в тот момент.

- Эта девчонка смогла продержаться против воинов?!

- Смогла. Она вооружена клинком из отличной стали. Такой стали мы здесь и не имеем. Этот клинок, направляемый даже слабой женской рукой, пробил кольчугу ее противника. Тот верзила, по-моему, был не слишком привычен к мечу. Я бы сказал, что он привык к топору, так он махал своим клинком. Но у меча против топора преимущество длины, не говоря уж о том, что в тесноте вежи размах не тот. Пришлось, видно, сменить более привычное оружие на менее привычное.

- Был?! То есть твоя невеста прикончила в бою верзилу, махающего мечом как топором?! Это ты хочешь мне рассказать?

- Нет. Прикончил его я. Она его ранила, кровь хлестала из пробитой правой руки, дальше она только уворачивалась от его ударов. Его защиту пробить больше не могла, это ты прав, но и он не мог ее прикончить, я своими глазами видел, когда к ним прорубался. Рядом с ней находился совершенно измученный Рагнар. Его, видимо, она и защищала. В этот момент кто-то сбоку бросил в нее сулицу. Если ее кольчуга была так же хороша, как и клинок, то сулица, даже брошенная с близкого расстояния, ее бы не убила, но с ритма боя она бы наверняка сбилась, и тот верзила разрубил бы ей голову. Рагнар, видимо, просчитал это за долю секунды и отбросил дочь в сторону. В него попала и сулица и меч того верзилы. И только тут подоспел я. Вот так было дело.

- А моя Предслава? Как ты думаешь, почему она не поднялась наверх?

- Не знаю? Сказала, что предпочитает смерть плену.

Болеслав опустил голову.

- Дура баба, — еле слышно сказал он. — Ну чего ей не хватало? Умерла…

Он помолчал, поднялся на тронное возвышение, сел на трон и понурился.

- Ладно. Я закрою глаза и одобрю твои грамоты от моего имени. У тебя действительно не было времени, раздобывать подлинные. Ладно. Но знаешь ли ты, — король поднял голову и пристально посмотрел на своего рыцаря, все еще стоящего перед троном со скрещенными на груди руками, — что в свите твоей невесты укрывался тот самый монах, который вызвал раздор между мной и моей княгиней, между мной и моим архиепископом?

- Как?! — потрясенно выдохнул Всеслав и даже руки опустил. В его голове в этот самый момент все детали сложились в четкую картину. И пришлось поверить, что тот простонародный монах, который исцелял поселянок от всех их женских болезней и был тем самым ревностным священником, который обличил правителей этих земель в творимом ими беззаконии во имя неугодной Богу высшей цели.

- Да. Отец Афанасий. Ты не знал? Так вот. С женщинами я не связываюсь. Твоя невеста не пострадает. Но этого монаха ты мне найди и выдай, — голос Болеслава стал глухим от еле сдерживаемой ненависти, в которую вылилось его горе от неожиданной смерти удивительной женщины, красавицы-княгини Предславы Владимировны. — Уж он-то мне за все заплатит.

Всеслав взглянул в яростные глаза короля, молча низко поклонился в знак согласия и вышел в неприятной тишине, которая, казалось, холодила ему спину. Он вышел из тронного зала в пустую приемную, но вдруг навстречу ему шагнул ожидающий конца его разговора с королем человек. Одетый в полное облачение православного монаха, с куколем по самые брови, делающим его необычайно высоким, с шелестящей сзади черной мантией, с седой длинной бородой, тот самый отец Афанасий приветствовал Всеслава неспешным кивком. И молча прошел в зал, где все еще сидел на кресле-троне первый польский король.

Всеслав не стал ждать, чем кончится эта встреча. Он очень устал, отчаянно тревожился за Любаву и потому, не задерживаясь больше в Гнезно, отправился во Вроцлав.

* * *

Любава устроила в своих больших покоях лечебницу. На сундуках, на подстилках из соломы лежали тяжелораненые Творимир и Негорад. Негорад тяжело бредил, в бреду звал Оллисаву, невнятно ей что-то обещал, за что-то просил прощения. Творимир молча метался в горячке, да так, что по очереди дежурившие рядом с его постелью Сольмир и Добровит, с трудом его удерживали на постели. Любава спала урывками, изготавливая необходимые настойки, растворы, мази, питательные полужидкие блюда. Лучше всех выглядела, как ни странно, Ростила. Ей рассказал о смерти Харальда Сольмир. Рассказал осторожно, внимательно глядя на нее, ожидая тяжелого приступа горя. Но та побледнела, вздохнула, положила обе руки на живот… и успокоилась. Все силы души у нее сейчас уходили вовнутрь, туда, где медленно рос их с Харальдом сын. С ниспадающими из-под головного убора соломенного цвета длинными косами, аккуратная, спокойная, светлая, она выглядела так, что люди невольно оборачивались, чтобы еще немного ею полюбоваться. Даже стонущие в горячке больные немного затихали, когда Ростила поправляла им постели.

Вот эту картину сплотившихся в общем горе на чужой земле друзей и застал вернувшийся во Вроцлав Всеслав.

- Послушай, что там произошло, на нижнем этаже вежи? — спросил его Сольмир, сразу как только они оказались одни во внутреннем дворике замка. — Я был вместе с лучниками наверху. А Любаву сейчас не спросишь. Сам видишь, какая она.

Да, остановившийся взгляд новгородки Всеслава тоже пугал.

- Тяжелый был бой. Рубились в темноте и тесноте. Княгиня была обречена погибнуть в общей свалке.

Они помолчали.

- Когда я ворвался в вежу следом за германцами, один из них как раз вломился снаружи в лаз для выхода на наружную лестницу вежи. Такое чудище, на полголовы выше меня ростом. А Любава оказалась между ним и своим Рагнаром. Я был ошеломлен тем, что она здесь. Думал, что вижу ее в живых последние секунды, думал, что он убьет ее одним ударом. У меня в уме помутилось, не помню, как прорубался к ней сквозь германцев. Но она продержалась несколько минут.

Всеслав сглотнул, помолчал, успокаиваясь, потом продолжил.

- Я даже не заметил, что какой-то остолоп метнул в нее сулицу. В полумраке вежи, в мешанине среди своих и чужих. Сдурел мужик. Но сулица бы ее убила, я не успевал, опаздывал на несколько секунд. Рагнар отбросил дочку в строну и принял на себя и удар меча, предназначенный ей, и сулицу, тоже ей предназначенную.

Всеслав с силой потер лицо руками. Воспоминания были еще слишком свежими.

- Надо же, как он смог? Ведь он даже шевелился с трудом, когда мы его в вежу затаскивали. Он же в горячке был, когда мы его из погреба достали. В себя пришел только после того, как отец Афанасий приобщил его Святым Тайнам.

- Смог в самый важный момент. Настоящий воин не бывает бывшим. Он ее с большой силой отбросил. Да, кстати. Откуда там взялся отец Афанасий?

- Он с нами отплыл. Ты помнишь, его разыскивал пан королевский мечник.

- И княгиня его не узнала?! А ты знаешь, что это тот самый священник, который произносил ту проповедь? Из-за которой она Болеславу от ворот поворот дала?

- Я знал. Догадался. Она не узнала, — грустно, но без всякого надлома ответил Сольмир. — Он выглядел как холоп из простонародья. Она и не присматривалась. Княгиня же… — бывший муромский сказитель посмотрел на небо, сквозь листву липы, в тени которой они стояли. Сладостный запах липового цвета, мирное жужжание пчел, жаркое лето снаружи замка, мягкая тень во внутреннем дворике.

- Только накануне боя она его узнала. Он принимал исповедь и отслужил обедню, — Сольмир по-прежнему вглядывался в небо сквозь листья. — Он, конечно, знал, что она… она не переживет наступающего дня. После того, как наши втянули лестницу наверх, она была обречена… Ты не будешь смеяться, если я скажу, что надеюсь встретиться с ней в Будущем веке? Там, где все будут равны по положению. И главным будет состояние души.

Всеслав промолчал. Это, конечно же, было не смешно.

- Я теперь христианин, как и она.

- Пан мечник доложил Болеславу, что ваш отец Афанасий укрылся у Любавы. Король потребовал от меня его выдачи.

- И ты бы выдал? Если бы знал, где он? — Сольмир на мгновение взглянул собеседнику в глаза и снова уставился в небесную синь голубыми глазами. Длинные кудри рассыпались по плечам.

Вопрос был хорошим. Любава находилась в тяжелом состоянии, и как-то еще отягощать ее положение Всеслав не стал бы даже по приказу своего короля. Он пожал плечами.

- Неважно. Отец Афанасий сам явился к королю как раз, когда я от него выходил. В полном монашеском облачении…

- Ой, дядько лысый… то есть, Господи помилуй.

Всеслав невольно улыбнулся своей удивительной улыбкой, которая точно освещала его изнутри.

- Вот-вот.

- И что?

- Не знаю, чем все закончилось. Я дожидаться не стал. Сюда торопился.

* * *

Однако он очень скоро узнал, чем закончилась та роковая беседа. На следующий день во Вроцлав прискакал крупный отряд рыцарей короля. Рыцарей короля Мешко, потому что король Болеслав Польский был найден мертвым в своих покоях. Известие мгновенно облетело грод, вызывая самые разные чувства. Всеслав, оглушенный этой страшной новостью, закрылся в собственной горнице. Лично для него Болеслав был единственным покровителем в родной земле. А для Польского королевства умерший король был тем, кто умел сплавлять в единый, опасный для врагов клинок самые разнообразные силы королевства. Ему подчинялись все, даже те, кто друг друга ненавидел, а вот его сыну, слабовольному Мешко никто подчиняться не будет. И эта взаимная ненависть разных сил, лишенных достойного вождя, неминуемо должна была привести к длительной междоусобице, к нашествию на ослабленное раздорами королевство внешних врагов. Что должен был делать один из немногих правильно оценивающих положение рыцарей короля? Уехать на чужбину? Не будет ли это изменой? Остаться и говорить вслух, то, что он ясно понимал? Услышит ли его хоть кто-нибудь? Не объявят ли его самого врагом, чернящим все и вся?

Но Всеслава ждало нечто гораздо более худшее. Его вызвал на общее собрание в Большой зал его отец, Вроцлавский воевода. Но лишь только молодой рыцарь вошел в зал, как его окружили вооруженные рыцари короля. Пан Герхард потребовал от него, отдать ему свой меч. Всеслав оглянулся и подчинился. Хотя он не знал за собой ни одного поступка, достойного публичного взятия под стражу. Сопротивление было бесполезным, друзей и покровителей у него не осталось.

- В чем вы меня обвиняете? — холодно спросил он?

И оказалось, что именно его обвиняют в смерти короля Болеслава. Пан Всеслав был последним, кому король давал аудиенцию с глазу на глаз, через час после которой властитель был найден мертвым в своих покоях.

Скорый и неправедный суд над сыном Вроцлавского воеводы состоялся прямо во дворе замка воеводы при стечении потрясенного народа.

Всеслав скрестил руки на груди и молчал, понимая, что оправдываться бесполезно. Всем собравшимся нужно было свалить на кого-нибудь вину за гибель короля, чтобы никто не подумал ни на кого другого. Слишком много разнообразных течений бурлило сейчас в Польском королевстве, между которыми умело лавировал прирожденный вождь, первый польский король. Но, лавируя, властитель многое замедлял и останавливал. И многие им были недовольны. Слишком многие. И, чтобы немедленно заставить замолчать тех, кто обвинял противников в скорой смерти Болеслава, нужна была жертва. Всеслав, за которого кроме погибшего короля некому было заступиться, подходил идеально.

Ну и к тому же, хотя истина никого здесь не интересовала, но он действительно был последним, с кем король разговаривал перед смертью, да и еще с глазу на глаз.

Обвиненного в убийстве своего короля рыцаря окружали решительно настроенные воины, соратники пана Герхарда. Сам Вроцлавский воевода, пан Гумберт со значительной частью своих людей стоял поодаль, не вмешиваясь. Всеслав один раз взглянул на него, усмехнулся и больше в ту сторону не смотрел.

А в другую сторону, туда, где в толпе простого народа стояла Любава, он попросту боялся смотреть, хотя именно туда ему хотелось смотреть неотрывно. Он боялся привлечь к ней внимание враждебно настроенных воинов, но изредка все же их взгляды встречались. И той боли и нежности в ее глазах, которые он видел, было достаточно, чтобы Всеслав мог встретить свой конец достойно. Когда вот так, хладнокровно, не в бою, смотришь в глаза собственной смерти, то все силы души уходят именно на то, чтобы достойно продержаться до того момента, когда она наконец придет, эта страшная проводница в мир мертвых. Больше уже ни на что сил не было.

Но он с легкой усмешкой на губах, скрестив руки на груди, сохранял видимое спокойствие во время зачитывания обвинения в злодейском убийстве короля Болеслава.

- Признаешь ли ты свою вину, бывший рыцарь Всеслав из Вроцлава? — все-таки задал формальный вопрос пан Герхард по окончании чтения обвинения.

- Нет.

- Правильно, сынок, держись.

Из толпы простого народа вперед протолкался все им хорошо известный человек.

- Отец Афанасий, — пронесся гул голосов над двором.

- Я говорил с вашим королем после того, как Всеслав вышел от него, — не спеша заговорил монах в звенящей тишине. — Болеслав был здоров. Они со Всеславом ничего не пили и не ели. Отравить короля он так же никак не мог. Я свидетельствую, что Всеслав невиновен.

- О чем ты говорил с королем? — спросил пан Герхард, прищурившись, как если бы целился из лука. — И как ты вообще вышел на свободу после вашего разговора, если король был жив и здоров?

- Я сказал ему, что чаша терпения Господня переполнена. Или он покается в своих грехах, особенно в убийстве моих единоверцев, или немедленно погибнет лютой смертью. И не во власти вашего короля было задержать меня в тот момент.

- Ах вот как, — сквозь зубы процедил пан Герхард.

И он сам и большинство его соратников уже были отлучены от церкви архиепископом Гаудентием за эти самые убийства чужестранцев монахов. Терять им уже было нечего. Старику епископу объяснить ничего было нельзя. Его могло удовлетворить только публичное покаяние в содеянном и выполнение наложенной, довольно-таки позорной епитимьи. Какие они, спрашивается, ревностные христиане, если им в церкви можно находиться только босиком, в одной рубашке кающегося грешника?! Да уж лучше вообще в эту церковь не ходить.

От жгучей ненависти королевских рыцарей во дворе стало жарко, несмотря на вечернюю прохладу. Между Всеславом и ненавистным монахом они выбирали несколько мгновений.

- Так значит это ты — настоящий изменник, — с ненавистью проговорил пан мечник, обращаясь к ушедшему в молитву, облаченному в простой серый подрясник, старому человеку. Налетевший ветерок распушил отливающую серебром бороду монаха

- Вы позорите короля, — вмешался стоящий рядом Всеслав, — признавая, что слабый старый человек, не воин, сумел его убить.

- Уберите его, — отдал приказ пан Герхард, не желая слушать никаких доводов разума. В его глазах горело пламя ненависти и острое желание отомстить.

По знаку руки пана мечника Всеслава выволокли за пределы кольца вооруженных рыцарей, сомкнувшихся вокруг одинокого священника. И недавний осужденный внезапно ощутил неподконтрольное разуму острое блаженство, оттого что остался жить. Он чуть не засмеялся от радости. А над площадью поднялся гул недовольства. Отца Афанасия многие, оказывается, знали. Отряд рыцарей мгновенно перестроился так, чтобы в любой момент отразить атаку совне. Но кто мог противостоять вооруженным королевским рыцарям и шагнувшим им на помощь воинам Вроцлавского гарнизона? Простые необученные люди да считанное число вооруженных людей, не поддерживавших пана Герхарда, но и не видевших необходимости устраивать резню в этом дворе. Резню, в которой сплоченные рыцари все равно победят.

- Он посмел проклясть нашего короля. Вы все слышали его признание.

Отца Афанасия подтащили к дубу и привязали. Его расстреливали с близкого расстояния, не торопясь убивать. К несчастью, Любава не потеряла сознания во время казни. Она вздрагивала после каждой попавшей в неповинного священника стрелы, выпущенной людьми в плащах с вытканными крестами, отчаянно цеплялась за мертвенно бледного Сольмира, но сознания не теряла до самого конца. В ее душе мучительно ломался какой-то жизненно важный стержень. Когда к ней сквозь толпу людей протолкался Всеслав, которого больше никто не держал, она подняла на него мутный взгляд.

- Ты еще жив? — легкое удивление в синих глазах.

- Да. Ваш отец Афанасий умер вместо меня.

- Так это ненадолго. Ты тоже скоро умрешь.

Удивление в глазах сменилось неживой пустотой.

- Любава, — с ужасом прошептал Всеслав, понимая, что она сходит сейчас с ума, и попытался ее обнять.

- Не трогай, — еле слышно остановил его Сольмир, поддерживающий ее сзади, глядя в глаза Всеславу поверх медноволосой головы подруги. — Может быть еще хуже. Я однажды нечто подобное уже видел. Отведем лучше ее к больным друзьям.

Всеслав тоже один раз видел это самое «еще хуже». Это случилось, когда он с товарищами наехал на деревню, только что опустошенную германским набегом. Он был тогда еще совсем мальчиком. Им навстречу вышла женщина, которая собирала ягоды в лесу во время набега, потому и выжила, единственная из всей деревни. Она странно смеялась и разговаривала с отсутствующими детьми, но взгляд у нее в те минуты, когда она не смеялась, был таким же мертвенно пустым, как сейчас у его синеглазой милой.

* * *

Всю ночь Всеслав и те из его людей, кто решился отправиться с ним, спешно и тайно готовились к отъезду. Его даже удивила преданность его воинов, решивших разделить с ним его неизвестную ему самому участь. Все остальные в замке, напившись, ничего вокруг не замечали. Воины столкнулись только с теми, кто под покровом темноты отвязал убитого отца Афанасия от дуба, чтобы достойно его похоронить.

С рассветом Всеслав со спутниками начал свой сложный поход сначала к верховьям Одры. Спускаться по Одре вниз Всеслав обоснованно опасался. После смерти короля они могли столкнуться с вооруженными отрядами, неизвестно кого поддерживающими. А под присмотром его самого и пятерых преданных ему воинов, новгородца Добровита и муромца Сольмира в путь отправились два раненых воина новгородца, только-только начавших приходить в себя, непраздная Ростила и не перенесшая последних потрясений, повредившаяся в уме Любава. Насколько это было возможно, раненые Творимир и Негорад, а также Ростила плыли в лодке, а те, кто не гребли, сопровождали их на конях по берегу, ведя на поводу свободных коней. Там, где течение Одры становилось слишком быстрым среди скалистых берегов, приходилось переносить раненых воинов на руках, а ладью перевозили с помощью катков и лошадей.

Один раз вечером путешественникам, утомленным таким сложным переходом, пришлось остановиться на ночлег раньше чем обычно, на берегу небольшого озерца в холмистой местности. Ростила сплела венок из известных только ей цветов и веток, надела его на Любаву, целуя ее и что-то тихо напевая. Новгородка не возражала. В ее глазах по-прежнему стояла рассеянная пустота. Иногда только пустота сменялась тревогой, она поднимала руки к голове, пытаясь что-то вспомнить, но затем снова опускала руки и впадала в отрешенное состояние. При этом ничего не ела, да и пила очень мало.

- Спел бы ты ей что-нибудь, — с болью сказал Всеслав Сольмиру, наблюдая, как Ростила обнимает рыжеволосую девушку и пытается ее накормить. — Ей так нравилось, кода ты поешь и играешь.

- Вот поэтому и не стоит, — ответил сказитель. — Пока она еще нас узнает, но я опасаюсь сделать что-нибудь неосторожное, после чего она вздрогнет и скажет: «кто вы, хлопчики? Ой, боюсь, боюсь». И побежит в лес, прятаться от нас. Нам придется ее вылавливать, насильно связывать, а она будет вырываться… Ей сейчас совсем немного надо, чтобы откачнуться туда, откуда возврата не будет. А мои песни далеко не всегда безопасны.

Всеслав тяжело вздохнул. Этот вечер напомнила ему ночевку на похожем озерце, когда он расспрашивал Любаву о ней самой, а Сольмир тихо спал рядом. Так же шуршали камыши, кто-то плескался в воде. Да вот только Любава была совсем другой.

- Что с ней теперь будет? Я не смогу быть все время с ней, даже если стану служить князю Ярославу. А я не уверен, что стану. Станет ли заботиться княгиня о своей бывшей дружиннице? Я понял из рассказов самой Любавы, что она была им нужна в основном из-за своего отца Рагнара.

- Да, княгини они такие, — подтвердил Сольмир грустно, — им не до простых людей.

- Не знаю, как княгиня Инга, — вмешался в их разговор пришедший в себя Негорад. Он сутки назад очнулся, был по-прежнему слаб, но быстро шел на поправку, — но Марьяна Творимирычева Любку точно не бросит. Так что не изволь беспокоиться, Всеслав. Справимся, — и он слегка улыбнулся своей обычной холодноватой улыбкой.

- Может она и придет в себя к возвращению в Новгород, — с сомнением произнес Сольмир, — но знаешь, что нужно попробовать сделать?

- Что?

- Отвести ее в храм. Не в какую-нибудь местную базилику, она ее может испугаться, а в ее родной, русский храм. С крестом в основании и куполом сверху.

- Понял. Это Червенские земли. Придется немного изменить путь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Наконец, впереди, на холме среди березок показались маковки русской церквушки. Всеслав с Сольмиром повели к ней Любаву. Хорошо, что та была послушной. Только есть отказывалась, а других трудностей им не создавала. Но церковь оказалась заперта. Всеслав отловил местную бабу, выяснил, где домик священника, и решительно потащил туда растерявшегося Сольмира и Любаву.

Дородный темноволосый батюшка с густой окладистой бородой спокойно наслаждался послеобеденным сном, когда к нему вломились два измотанных, озлобленных воина и полностью малахольная девица.

- Батюшка, мы по очень важному делу, — холодно обратился к нему Всеслав.

Бросив всего один взгляд в ледяные глаза заговорившего с ним воина, батюшка понял, что если он попробует его выставить, то как бы его мирный послеобеденный сон не перешел в сон вечный. Делать было нечего. Он сел на скамье, зевнул и задумчиво почесал бороду. Любава по укорененной еще в детстве привычке подошла под благословение. Всеслав с явным недоверием в холодных серых глазах изучал очень приземленного русского священника. Рубаха, в которой тот почивал, перед тем, как к нему ворвались нуждающиеся, не скрывала дородности его телес.

- Мою невесту нужно приобщить Святым Тайнам, — вполне грамотно сказал воин, решившись. — Мы пережили тяжелый бой, она потеряла дорогих людей, и с тех пор вот в таком виде.

- Мне бы исповедаться, — тихо проговорила Любава. В ее взгляде промелькнула болезненная тревога. — Я убила воина.

- Да куда тебе, — с досадой вмешался Всеслав. — Это я его убил. И ничуть не жалею. Хотел бы жить — сидел бы дома. Не ходил бы грабить чужие земли.

В Любавиных глазах тревога снова сменилась пустотой и рассеянностью.

- Так-так, — сказал батюшка, окидывая Любаву быстрым взглядом.

- Батюшка, меня крестили перед тем боем, но мой наставник погиб, — нерешительно сказал Сольмир, складывая руки так, как только что сделала Любава, и благоговейно подходя под священническое благословение. — Может быть, вы преподадите мне наставление. И нам бы отслужить заупокойную службу по убитым монахам…

- Да, дела-а-а, — неопределенно сказал священник, нашаривая поршни под лавкой, обуваясь и вставая. — Идите, подождите меня возле храма. Я сейчас подойду.

- Я не пойду в храм в таком виде, — внезапно уперлась Любава. — У меня голова не покрыта.

- Накинь край плаща на голову, — с необычайной для него мягкостью ответил Всеслав, потянувшись к ней, чтобы расстегнуть ей фибулу на плаще.

- Я принесу платок, — вмешался батюшка. — Идите.

В храм вместе со священником вошли Сольмир и Любава. Всеслав остался ждать снаружи. Над кровлей сонно ворковали голуби, вдали куковала кукушка, где-то кукарекали петухи. Над цветами клевера сонно жужжал шмель. Всеслав ждал, не особенно на что-то надеясь, но все же ждал чего-то, толком сам не зная чего.

Потом двери храма медленно раскрылись, первым наружу вышел батюшка и сделал шаг в сторону. Следом за ним вышла Любава с покрытой платком из небеленого льна, головой. И Всеслав, не помня себя, медленно поднялся с пенька, на котором сидел. Да, Любава была в слезах, но взгляд у нее был вполне осмысленный. Она молча смотрела на него.

- Ничего особенного, Вселав, но… — подсказал ей сзади Сольмир.

- Ничего особенного, Всеслав, — повторила за ним Любава и грустно улыбнулась, — но мы попросили батюшку, сходить к нам в лагерь, преподать Тайны Творимиру.

- Еще и пособоруем раненого, — известил Всеслава батюшка басом, радуясь чуду, в котором он сейчас был участником и наслаждаясь потрясением недоверчивого воина.

Всеслав сделал несколько шагов вперед, схватил Любаву за руки, и так и застыл, глядя ей в глаза с непередаваемо изумленным выражением лица, всей душой благодаря этого Христа, который так по-хозяйски вернул на место душу его любимой.

- Можешь ее поцеловать, — разрешил батюшка, глядя, как суровый воин счастливо прижимает руки своей рыжеволосой невесты к своему лицу, — в щечку. И пошли уж.

Но ошеломленный Всеслав не стал целовать ее при всех. Молча развернулся и пошел вперед, показывая дорогу.

- Есть ужасно хочется, — тихо пожаловалась ему в спину Любава.

Конечно же, в тот день они уже никуда с места не сдвинулись. После соборования пришел в себя Творимир. Сольмир с Негорадом принялись пересказывать ему последние события. Даже о смерти своего лучшего друга Рагнара тот еще не знал. Любава этого слушать не стала, ушла в лесок, окружавший их лагерь. Всеслав, подождав немного, отправился за ней.

Новгородка сидела, закатав штанины, опустив босые ноги в воду мелкой речушки, любуясь желтыми кувшинчиками цветущих кубышек, веточкой осины вяло отмахиваясь от насекомых. Маленькие рыбки ласково покусывали ей ноги. Почему-то они резвились там, где ручей впадал в речушку, если, конечно, не отвлекались на покусывание Любавиных пальцев. Там ее и нашел Всеслав. Она обернулась на шорох, он увидел в ее глазах и радость и нежность. И только теперь полное понимание произошедшего затопило его сознание малопереносимой радостью. Он опустился рядом с ней на берег, обнял хрупкую девушку, переместил ее к себе на колени и принялся жадно целовать ей лицо и шею, шепча в промежутках между поцелуями не слишком связные ласковые слова.

- Я согласен креститься в твоей самарянской вере, — сказал он, почувствовав спустя какое-то время, что ошеломленная и покорная поначалу Любава уперлась руками ему в грудь, чтобы отстраниться еще и потому, что ее босые ноги принялись кусать слепни сразу, как только она выронила веточку осины, увлекшись поцелуями. Но после этих судьбоносных слов она забыла о кровососущих насекомых и внимательно посмотрела ему в глаза.

- Только можно не сейчас? — попросил Всеслав с видом человека, который похвастался и тут же пожалел о сказанном.

Любава улыбнулась, обняла его за плечи и прошептала на ухо с еле заметной усмешкой.

- Как ты представляешь себе нашу свадьбу? Под Майским дубом?

Да, действительно. С некрещеным человеком венчаться Любава не будет. А свадьба, организуемая родней, для них невозможна из-за отсутствия самой родни. Всеслав теперь изгнанник, у которого нет ни родственников, ни родного дома.

- Чувствую, что ты хочешь что-то сказать, — он укрыл ей босые ноги полой своего плаща, чтобы она не отвлекалась на кусачих насекомых. — Ты что-то придумала?

- Поедем к моему духовному отцу Игнатию, — сказала Любава, испытывающе глядя на него серьезными глазами. — Возьмем у него благословение.

- Согласен, — быстро сказал Всеслав, вспомнив, что монастырь, в котором живет Любавин духовный отец, находится в Ладожском приозерье, а значит, туда можно попасть, минуя Новгород. А уж получив благословение на брак от уважаемого игумена, он сумеет выцарапать Любаву из дружинниц княгини. Конечно, от германского чудища в веже, она отбивалась так искусно, как не всякий воин бы сумел. Но все же ни один из воинов не повредился в уме после произошедшего боя и казни отца Афанасия. Любавина душа совершенно не годилась для такой сугубо мужской деятельности, как воинские забавы.

Его зазноба сползла с его колен и устроилась на траве рядом с ним, подняла выпавшую у нее чуть раньше веточку и принялась отмахиваться от слепней.

- Скажи мне, Всеслав, — произнесла она, подумав, — а как ты сам решил жить дальше?

- Ты ведь еще не слышала, купцы рассказали, что умер византийский император Василий? — спросил ее жених, все еще пребывая в радостном устроении души, но продолжил с легким сарказмом. — Думаю, что князь Ярослав сумеет воспользоваться тем, что в Ромейской империи начнутся неурядицы и в Польском королевстве тоже.

Любава, сумевшая почувствовать горечь изгнанника из польских земель, обреченного теперь издали следить за развитием этих неурядиц, обняла его и положила голову ему на плечо.

- Я собираюсь проситься к Ярославу на службу, — признался Всеслав, в свою очередь обнимая ее за плечи. — Не уверен, что приживусь. Но ведь для тебя моя неустроенность не препятствие для брака? Правда же? — и внезапно испугавшись того, что она может ответить, развернул девушку, чтобы заглянуть ей в глаза.

- Нет, — спокойно ответила Любава. — Это для меня не препятствие, — и она снова положила голову ему на плечо.

И они так и просидели, обнявшись, до самого вечера. Говорить ни о чем серьезном в такой счастливый день не хотелось, хотелось в молчании сохранить это счастье, воспоминание о котором будет греть их обоих в те тяжелые и горькие дни, которые неотвратимы для каждого человека, живущего на земле.

Легкий вечерний ветерок шевелил верхушки деревьев, солнце на западе садилось в облачные горы, заливая весь подсолнечный мир пронзительно яркими, слепящими закатными лучами, когда они шли обратно в лагерь. Внезапно Любава, шедшая впереди, остановилась. Всеслав замер сзади нее.

- Ты права, Ростиша, — прозвучал впереди мягкий голос Сольмира. — Я провожу тебя в Муромль. Только зачем тебе туда возвращаться?

Любава позволила Всеславу обнять себя и не шевелилась, как и он. Мешать серьезному разговору не хотелось, а пройти к лагерю другой дорогой было нелегко.

- Подумай, какая тебя жизнь там ждет. Родители выдадут тебя замуж, не спрашивая твоего согласия. Хорошо, если первой женой. И наверняка не единственной.

- А что мне, по-твоему, делать? — после нескольких минут томительного молчания горько спросила Ростила. — Кому я еще нужна?

- Выходи замуж за меня.

- Что?!

- Послушай, Ростиша, и поверь. Я никогда не обижу тебя. Никогда. И никогда не обижал в Муромле, если ты сомневаешься. Мы с тобой очень похожи. Мы оба из Муромля, оба на чужбине, нас обоих никто не ждет в родном краю. У нас обоих души обожжены несчастной любовью. Давай поможем друг другу залечиться. Тебе понадобится мужская защита, а мне нужен родной дом, куда я мог бы возвращаться из путешествий. Я понял, что очень важно, чтобы у человека был родной очаг, где его ждут, где ему рады. Место, куда он всегда возвращается. Понимаешь?

- Да.

- Я тебе обещаю, что помогу вырастить сына Харальда, буду тебя защищать изо всех своих сил. Если захочешь, у нас будут свои дети. Ты согласна стать моей женой?

- Да.

- Ну что же ты плачешь? Ты не плакала даже после известия о смерти Харальда. Подожди.

Сквозь деревья было смутно видно, как Сольмир наклонился к сидящей на поваленном стволе дерева Ростиле, поднял ее на ноги и осторожно вытер ей слезы рукавом своей рубахи.

- Ну что же ты…

- Я не знаю. Так душа болит.

- И у меня тоже. Оттого, что не тот человек сказал тебе эти заветные слова?

- Да. Ты все понимаешь. Понимаешь лучше, чем я сама.

- Пойдем в лагерь, Ростиша, Уже холодает. Будем надеяться, что с годами нам станет полегче. У нас же еще вся жизнь впереди, так ведь?

- Я понял, — сказал Всеслав, когда муромцы скрылись за деревьями, — что мы теперь все направляемся в Новгород. В Киев больше никому не нужно. Значит, наш путь лежит по Западной Двине в Варяжское море. И в твое родное, Любава, Ладожское приозерье.

* * *

По берегам рек, по которым торговый караван шел к Варяжскому морю, медленно, но неуклонно лиственные леса сменялись на суровые северные ельники. Всеслав с грустью, справляясь с тоской, как умел, смотрел, как южное синее небо над его головой становится лазурно-голубым, северным. Он, вместе со своим отрядом присоединившийся к купцам, внимательно слушал их разговоры и рассуждения о том, как переменятся в ближайшем будущем торговые пути в связи со смертью императора Василия, железной рукой правившего Империей Ромеев, и короля Болеслава, великого правителя, изменившего карту мира. Люди весов и меча, как многие называли купцов, да они и сами не возражали против такого прозвища, не любили войн и политических неурядиц. Не любили, хотя немногие княжеские воины владели оружием лучше купцов, и многие князья доверяли им посольские поручения к иноземным правителям. Они многое повидали, и их стоило послушать. Всеслав слушал караванщиков, потому что умел ценить житейскую мудрость и опытность, хотя впервые он слушал, делая выводы лично для себя, а не для своего князя. И это было неприятно. Одиночество тяжелыми холодными оковами сковывало душу.

Сольмир тоже постоянно общался с караванщиками. Он собирался влиться в их ряды в самом ближайшем времени.

Однажды впереди плеснуло волнами холодное море с песчаными берегами и соснами, с криками чаек и беспредельным простором. Всеслав попрощался с караванщиками, и путешественники быстро оказались среди болот и темных ельников Ладожского приозерья.

С того времени, как в маленьком, никому не известном Троицком скиту проходило Любавино детство, рядом с ним возник большой монастырь. Умножившимся монахам не хватало места в маленькой боровине, скрытой от людей поясом болот, они поселились на возвышенности по соседству, построили большую церковь в честь Успения Божией Матери, разбили огороды, развели хозяйство. Поначалу местные селянки просто приворовывали у них с огородов невиданную здесь ранее капусту и свеклу, известную, но редкую репу. Затем поняли, что странным мужикам не жалко для них ни капусты, ни репы. И вообще, они готовы поделиться и семенами и советами, как это лучше все вырастить. Постепенно местные бабы заинтересовались, а что эти странные люди тут делают, и что это за Бог, которому они служат. То, что Бог добрый, было ясно из поведения монахов. За матерями потянулись дети и некоторые отцы этих детей, потянулись за утешением в скорбях, за лекарственными травами и мудрыми советами. И к моменту, когда Всеслав со своим отрядом высадился в заливе возле Любавиной родной деревеньки, ее жители, ладожские рыболовы, сами были уже благополучно уловлены в Христовы сети мудрыми «ловцами человеков». Над бывшей глухой деревенькой возвышались маковки деревянного Преображенского храма, а дорогу в Троицкий монастырь мог показать любой ребенок в селе.

Всеслав напряженно молчал. Он всю дорогу размышлял еще и том, что он скажет Любавиному духовному отцу, игумену Игнатию, при их судьбоносной для него встрече. «Каждый кулик свое болото хвалит». Вполне можно ожидать от монаха того, что тот будет всячески направлять свою духовную дочь на тот путь, который ему хорошо понятен. Как его можно будет убедить, что им с Любавой неплохо бы пожениться?

Но встреча произошла неожиданно. Дорога, извиваясь, вела вверх. Внезапно из ельника впереди им навстречу вышел седой высокий человек в длинном одеянии, опирающийся на посох. Ветер слегка шевелил полы его одеяния, длинные седые волосы и бороду. Любава радостно вскрикнула и бегом побежала навстречу. Добежав, она упала на колени и прижалась лбом к руке старца. Слезы текли из ее глаз. Отец Игнатий положил вторую руку ей на голову.

- Полно, детка, — ласково сказал старец, отвечая ей на невысказанные мысли, — не так уж все и плохо. Отец Феофан умер вполне достойно и сейчас за нас с тобой молится Богу. А ты… Ты хорошая девочка, но какая из тебя монахиня, — он ласково погладил ее по голове. — Не вини себя. То, что ты выросла в монастыре, не значит, что тебе на роду написано, стать монахиней.

При этих словах отец Игнатий повернул голову и встретился взглядом со Всеславом. И столько было в этом проницательном взгляде нежной любви, что воин забыл все приготовленные слова и застыл, чувствуя, что еще немного, и он упадет на колени пред этим человеком как Любава, а может даже зарыдает. Душа переворачивалась и сотрясалась.

Старец скользнул взглядом по остальным спутникам Всеслава, особенно кивнув Сольмиру, который, так же как и Всеслав, видел игумена впервые.

- Пойдемте, гости дорогие, — приветливо сказал отец Игнатий. — Мы вас ждали, баньку истопили. Отдохнете с дороги. Потом уж и поговорим.

Только на следующий день Всеслав оценил, сколько любви было в том, что отец игумен встретил приехавших путников возле своего монастыря. Во-первых, отца Игнатия никто не извещал о скором прибытии Всеславова отряда. А во-вторых, старец был очень болен и ходил с помощью своих келейников. Большую часть времени он сидел.

Так, сидя на лавке, он и принял Всеслава в своей келье.

- Я обещал Любаве креститься, — с порога выдал Любавин жених заготовленную фразу.

- Проходи, Всеслав, садись, — отец Игнатий похлопал по скамейке рядом с собой.

Воин подошел и осторожно сел. Полумрак кельи разгоняли лампадки перед иконами и неяркий свет из маленького окошка под потолком.

- Тебе нужно креститься совсем не потому, что ты обещал это Любаве, — ласково произнес старец, разворачиваясь на лавке так, чтобы смотреть в лицо собеседнику. — Ты выбрал в жизни очень нелегкий путь. Напрасно надеешься отсидеться в северной глуши. Князь Ярослав очень скоро станет князем Киевским. Они с князем Мстиславом Тмутараканским, конечно же, вторгнутся в земли Польского королевства. А ты будешь дружинником князя Ярослава, — отец Игнатий помедлил, затем порывистым движением обхватил голову Всеслава ладонями, притянув воина к себе поближе. У него были удивительные, молодые глаза. И взгляд пристальный, встревоженный, любящий. Душа Всеслава не выдержала напряжения, и слезы все же потекли из глаз. Он закрыл лицо руками. Тогда старец обнял его и прижал к своей груди, овевая запахом диких трав и ладана.

- Тебе потребуется могущественный покровитель в жизни. Тот, перед невероятным могуществом Которого равны и князь этих земель и простая рыбачка с озера. Тот, Кто никогда не предаст тебя, не обманет и всегда поможет. Ты понимаешь?

Всеслав молчал не в силах выговорить ни слова.

- Сейчас в твоей душе достаточно веры, чтобы вступить в общение с Иисусом Христом, Господом нашим.

- Веры?

- Согласно нашему Священному Писанию, вера — это возможность души увидеть невидимое для остальных людей. Есть, знаешь ли, в нашем мире сущности, которые человеческий глаз не воспринимает. Мы никак не можем их увидеть телесными очами. Но очами веры — можем. Понимаешь? Единственное условие — душа должна постоянно стремиться к очищению от внутренней скверны, — отец Игнатий медленно опустил руки, Всеслав выпрямился, не отнимая ладоней от своего лица. — Это очень-очень сложно. Именно поэтому крещеных много, а вот Верующих среди нас — единицы.

Наступило молчание, молчание глубокое, плотное, как бы соединяющие миры. Всеслав успокоился, отнял руки от лица. Старец рядом молча молился. В этом молчании воин обдумал то, что ему было сказано, и согласился с каждым словом мудрого игумена.

- Когда мне можно креститься?

Отец Игнатий поднял на него сияющий радостью взгляд.

- Да хоть сейчас.

* * *

Любава дожидалась возвращения Всеслава из Троицкого скита, поселившись в маленькой бане на пасеке. Отец Игнатий сразу после крещения забрал Всеслава и Негорада с собой в скит на несколько дней, чтобы те лучше прониклись тем великим таинством, которого они коснулись, пребывая в молчании, созерцая Реку Вечности, на берегу которой стоял скит, стоял так близко к воде этой удивительной, невидимой для большинства людей Реки, что затоплялся во время разливов.

Негорад сказал, что он пообещал креститься Оллисаве, которая в видении явилась к нему после тяжелого ранения в последнем бою. Она сказала, что он выживет, а он дал ей обет, что тогда крестится. Настоящий воин должен держать обещание, не так ли? Он остался, а Творимир, забрав с собой Добровита, Сольмира и Ростилу, ускакал в Новгород, не в силах больше оттягивать встречу со своей семьей. С ним вместе уехали и двое из воинов Всеслава. А трое их товарищей ушли в скит со Всеславом, потрясенные встречей с отцом Игнатием.

Любава осталась ждать жениха. Она, то работала на монастырских огородах, то ходила на службы, то просто сидела одна в баньке на дальней медосборной поляне, даже поздним летом радующей цветущим клевером. Ульи отсюда уже унесли, и банька с маленьким предбанником со скамьей и столом пустовала. Вокруг маленького домика шелестели насаженные монахами вокруг пасеки молодые липы, рябины с гроздьями оранжевых ягод, кусты калины с яркими красными ягодами, желтели соцветия пижмы, наступающей осенью пахла полынь. По ночам шуршали мыши и охотящиеся за ними ежики. Поляна находилась в глухом лесу, местные жители сюда не хаживали.

- Любава, ты там? Мне можно войти?

Любава бросила свое шитье и устремилась навстречу Всеславу. Они встретились на пороге и замерли, глядя друг на друга, внезапно очень остро осознав, что больше между ними никаких преград нет. Все, что их разделяло, исчезло.

- Еле тебя нашел, полдня добирался.

- Но там же всего одна тропинка от дальнего огорода… — она отступила на шаг, он сделал шаг вперед, не отрывая от нее взгляда.

- Я не ждала тебя сегодня, иначе бы встретила.

- Я больше не смог. Уже вчера все о тебе думал. Как ты, дождешься ли меня?

- Я бы ждала до конца.

- А если бы князь прислал гонцов с приказом вернуться в Новгород? — он горячо ее обнял, крепко прижав к себе.

- Послали бы за тобой в скит, зря ты беспокоился. Благословение отца Игнатия — это сила, — проговорила она ему в ухо, закрывая глаза.

- Милая, еще немного, и я не смогу удержаться, — прошептал он, чувствуя себя на удивление молодым и здоровым.

Она открыла глаза, их взгляды встретились. Весь мир за стенами этой избушки снова стал исчезающе несущественным.

- А твоя свадьба? А князь Ярослав? Ингигерд? — эти имена будили его задремавшую ответственность за происходящее.

- А нам с тобой нужна свадьба? — спросила Любава, нежно перебирая пряди его волос, вглядываясь в близкие серые глаза, чтобы увидеть ответ. — Не нужна. У нас же есть благословение на брак нашего Старца. Так какая теперь разница?

Она и вправду с удовольствием пренебрегала тем, что многие люди сочли бы очень важным. И ради того, что сама считала важным, отступала и от человеческих правил и от старинных обычаев. Этого у Любавы было не отнять. Но!

- Но нам нужно венчание, — прошептал Всеслав, вспомнив, что именно это сказал ему отец Игнатий на прощание, ни с того, ни с сего.

Любава убрала пальцы из его волос.

- Пойдем, попросим отца Ивана нас прямо сейчас обвенчать. Как на душе хорошо-то! Приедем в Новгород уже состоящими в браке. А то мало ли какие планы на меня у Инги. Какие-то точно были. Не помню. Еще скажет, что она согласна, но только пусть я сначала присмотрюсь, мол, к такому-то…

- Пойдем, милая, — Всеслав, счастливо улыбаясь, потянул свою уже почти жену к выходу из избушки. — Показывай, где здесь самая короткая тропинка в монастырь.

* * *

Творимир со спутниками несколько дней добирался до Новгорода, потом он, понятно, поехал не отчитываться княжескому воеводе Гостомыслу о проделанной работе, он поехал к себе домой. Гостомысл далеко не в тот же день узнал о его возвращении. Конечно, когда он узнал, то сразу послал своих людей за Любавой. Но те, направляясь в Троицкий монастырь, нечаянно заехали не на ту тропинку, пришлось возвращаться. Одним словом, когда посланные Гостомыслом люди нашли Любаву и передали ей личный приказ княгини Инги, немедленно вернуться, та уже могла только блаженно улыбаться, все время держать за руку своего мужа, не отрываясь глядеть ему в глаза. И никаких вопросов не слышала. И ее счастливый муж тоже. В Новгород они все же поехали, но от счастья мало что замечали вокруг. Не только воевода Гостомысл, но и княгиня Ингигерд, и даже князь Ярослав пытались спустить новобрачных с небес на землю, но ни у кого ничего не вышло. В конце концов, эта пара имела право на толику безоблачного счастья, после всего, что им пришлось выстрадать. Даже древние Израильские цари законодательно запрещали только-только вступившим в брак воинам участвовать в войнах.

Пришлось новгородским властителям довольствоваться тем, что рассказывали Творимир с Сольмиром. Те, хотя и не были центральными участниками событий, но хотя бы слышали, о чем их спрашивают. И излагали события внятно и по порядку, не замолкая посреди фразы с невероятно счастливым, но отсутствующим видом. Творимир был женат давно, поэтому вполне мог совладать с собой особенно в присутствии князя, хотя счастлив он был ничуть не меньше, чем его молодой друг и крестник. Впрочем, даже меньше чем через месяц и Всеслав справился с оглушившим его поначалу семейным счастьем, и смог все, что счел нужным, изложить князю Ярославу. Эта временная задержка ему даже в чем-то помогла лучше сориентироваться в новгородской жизни. Князь Ярослав отлично понял, что многое Всеслав ему не договаривает. Но торопить события он не стал, понимая, что полное доверие такого человека, как тот, что стоял сейчас перед ним, любому властителю еще нужно заслужить. Но, по его мнению, эта овчинка стоила своей выделки, этот опытный воин мог бы очень ему пригодиться. Следовало только подождать, пока он сам не убедится в том, что, когда старое в жизни заканчивается, нужно найти в себе мужество, принять то новое, что начинает по-своему перекраивать судьбу. И принять это новое лучше не только умом, но и сердцем. Ждать осталось не долго, Всеслав уже сделал достаточно шагов по новому пути. Князь с радостью принял его и его воинов к себе на службу. Ну и поскольку через несколько месяцев стало ясно, что Любава ждет ребенка, то вопрос, оставаться ей дружинницей или нет, сам собой отпал. Что ни Любаву, ни, тем более, Всеслава ни капли не расстроило. В Новгороде у замужней женщины было множество интереснейших занятий и без тесного участия в жизни княгининой дружины. Особенно, если у этой женщины такой чудесный муж, которого мечтает приспособить к своим грандиозным замыслам князь ее земли, и не менее чудесные друзья.

Content

Татьяна Иванова
ОХОТНИКИ И ЛОВЦЫ РЫБ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ