Розамунда Пилчер

Штормовой день

Rosamunde Pilcher

THE DAY OF THE STORM

Copyright © 1975 by Rosamunde Pilcher

© Е. В. Осенева, перевод, 2003

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

1

Все это началось в понедельник в конце января. Унылый день и унылое время года. Рождество и новогодние праздники остались позади, и как будто не было их, а весной еще и не пахло. Лондон был сырым и холодным, магазины манили пустыми надеждами и «Товарами в дорогу». Деревья в парке стояли голые, и сквозь их кроны, как кружево, просвечивало низкое небо; прибитый газон выглядел унылым и мертвым, и невозможно было поверить, что когда-нибудь он вновь расцветится коврами лиловых и желтых крокусов.

Словом, день как день. Будильник прозвенел в темноте, начавшей бледнеть в широких квадратах незашторенных окон, в которых уже обозначилась верхушка платана, высвеченная оранжевыми отблесками далеких уличных огней.

В моей комнате не было другой мебели, кроме кушетки, на которой я лежала, и кухонного стола, который я все собиралась, когда будет время, отшкурить и отполировать воском. Даже пол в комнате был ничем не прикрыт: голые доски упирались в светлые панели деревянной стенной обшивки. Ящик из-под апельсинов служил ночным столиком, а второй такой же ящик исполнял роль стула.

Вытащив руку из-под одеяла, я включила свет и с полнейшим удовольствием обозрела безотрадную картину. Вот он, мой первый дом. Я переехала сюда всего три недели назад, и принадлежало все это мне одной. В комнате я могла делать, что мне заблагорассудится: хочешь – развесь на белых стенах постеры, хочешь – выкраси стены в оранжевый цвет. Можешь отциклевать пол, а можешь разукрасить его полосками. У меня уже начал проявляться зуд приобретательства – не могла пройти мимо лавок подержанных вещей и антикварных магазинов, все выглядывая в витринах какое-нибудь сокровище, что было бы мне по карману. Именно таким образом я стала обладательницей стола и теперь замахивалась на старинное зеркало в золоченой раме, но никак не могла решиться войти в магазин и узнать цену. Может быть, я повешу его над камином или напротив окна, чтобы в нем отражались небо и верхушка платана, и тогда получится картина в богатой раме.

Эти приятные мечты отняли у меня некоторое время. Я опять взглянула на циферблат будильника, поняла, что поздно, и, выкарабкавшись из постели, босиком прошлепала по голому полу к крохотной кухоньке, где зажгла газ и поставила на плиту чайник. Так начался этот день.

Квартира моя располагалась в Фулеме на верхнем этаже маленького однотипного особнячка в ряду других таких же особнячков и принадлежала Джону и Мэгги Трент. С ними я познакомилась на Рождество, которое встречала со Стивеном Форбсом, его женой Мэри и целым выводком неопрятных детишек в их большом неопрятном доме в Патни. Стивен Форбс был моим хозяином, владельцем книжного магазина на Уолтон-стрит, в котором я уже год как работала. Он проявлял ко мне неизменное внимание, был крайне добр и предупредителен, и когда узнал от одной из девушек-продавщиц, что на Рождество я остаюсь одна, от них с Мэри тут же последовало настойчивое приглашение, больше даже похожее на приказ, погостить у них три праздничных дня. «Места у нас полно, – путано уговаривал он, – и на чердаке комната есть, и в комнате у Саманты лишняя кровать, да где угодно, вы же не будете привередничать, правда ведь? А кроме того, поможете Мэри управиться с индейкой и подмести клочки оберточной бумаги, раскиданные по всему дому».

Посмотрев на ситуацию под таким углом зрения, я в конце концов согласилась и прекрасно провела время. Что может быть лучше семейного Рождества, когда кругом дети, и шум, и оберточная бумага, и подарки, и хвойный запах рождественской елки, сверкающей игрушками и кривоватыми самодельными украшениями!

На второй день Рождества, когда детей наконец уложили спать, Форбсы устроили вечеринку для взрослых, при этом детские забавы так и продолжались, и тут-то подоспели Мэгги и Джон. Тренты были молодоженами. Она – дочь оксфордского профессора, хорошего знакомого Стивена еще со студенческих лет, хохотушка, девушка веселая и открытая. Стоило ей появиться – и вечеринка оживилась, гости встряхнулись, и веселье пошло-поехало. Нас представили друг другу, но поговорить удалось, лишь когда начались шарады и мы очутились бок о бок на диване и совместно попытались понять, что означает странная жестикуляция Мэри, старавшейся в пантомиме изобразить нам название фильма. «„Розмари“! – неизвестно почему вопил кто-то из гостей. – „Заводной апельсин“!»

Мэгги закурила сигарету и безнадежно откинулась на спинку дивана.

– Нет, мне это не по силам! – воскликнула она, и темноволосая ее головка повернулась ко мне. – Вы работаете у Стивена в магазине, да?

– Да.

– Я загляну к вам на той неделе: надо потратить книжные талончики, у меня их много накопилось.

– Вам повезло.

– Мы только что вселились в наш первый дом, и надо же что-то кинуть на кофейные столики, так, чтобы друзья думали, что я жуть какая умная!

Тут кто-то выкрикнул:

– Мэгги! Теперь твоя очередь.

– Вот черт! – прошипела она и, вскочив, отправилась узнать, что ей предстоит разыгрывать.

Не помню ее роли, помню только, что, глядя на то, как она весело дурачится, я чувствовала к ней большую симпатию и радостно предвкушала новую встречу с ней.

Встреча не замедлила состояться. Как и обещала, Мэгги заглянула в магазин через день-другой после праздников, одетая в куртку-дубленку и длинную лиловую юбку и с сумочкой, набитой книжными талонами. В тот момент клиента у меня не было, и я выглянула из-за аккуратной стопки книг в глянцевых обложках.

– Привет.

– О, вот и вы, как хорошо. Я надеялась вас увидеть! Вы мне поможете?

– Да, конечно.

Вместе мы отобрали кулинарную книгу, новую автобиографию, о которой было много разговоров, и впечатляюще дорогой альбом импрессионистов для пресловутого кофейного столика.

Покупка немного превысила стоимость всех ее талонов, и она, порывшись в сумочке, извлекла оттуда чековую книжку, с тем чтобы уплатить разницу.

– Джон будет в ярости, – сказала она счастливым голосом, выписывая чек красным фломастером. Чек был ярко-желтый, веселенький. – Он говорит, что мы жутко транжирим деньги. Вот. – На обороте чека она написала адрес: «Бракен-роуд, 14, SW6». Она произнесла это вслух на случай, если я не разобрала почерк. – Никак не привыкну писать этот адрес. Ведь мы только что там поселились. Потрясающе, что мы теперь полные владельцы, хотите верьте, хотите нет. Конечно, с первым взносом нам помогли родители, но Джон ухитрился выклянчить у какой-то там строительной фирмы ссуду на остальное. Правда, чтобы выплачивать ссуду, придется сдать верхний этаж, но, думаю, все как-нибудь устроится. – Она улыбнулась. – Вы должны прийти к нам и посмотреть, как мы живем.

– С удовольствием. – Я упаковывала ее книги, старательно выравнивая бумагу и аккуратно подгибая острые уголки. Она наблюдала за мной.

– Простите, это жутко невежливо, но я не помню вашего полного имени. Знаю только, что Ребекка, а как дальше – не знаю.

– Ребекка Бейлис.

– Вы случайно не слышали о каком-нибудь симпатичном тихом человеке, которому требуется квартира без мебели?

Я взглянула на нее. Наши мысли двигались в одном направлении, так что мне даже почти не пришлось говорить. Завязав узелок на свертке, я перерезала бечевку.

– Ну а я подойду?

– Вы? Вы разве ищете жилье?

– До этого момента не искала, а теперь ищу.

– Но это всего одна комната и кухня. А ванной нам придется пользоваться сообща.

– Не возражаю, если вы не возражаете. А также если осилю плату. Ведь я не знаю, сколько вы просите.

Мэгги назвала цену. Я судорожно глотнула и, сделав в уме несколько математических выкладок, сказала:

– Это я осилю.

– А мебель у вас найдется?

– Нет. Я снимаю меблированную квартиру вместе с еще двумя девушками. Но мебель я раздобуду.

– Вы говорите так, словно вам не терпится съехать оттуда, где вы живете.

– Мне терпится, но хочу пожить сама по себе.

– Что ж, но, прежде чем решать, вам неплохо бы зайти и посмотреть квартиру. Как-нибудь вечером, потому что днем мы с Джоном на работе.

– А сегодня вечером? – Я не смогла скрыть нетерпения и произнести это спокойным голосом, и Мэгги рассмеялась.

– Ладно, – сказала она. – Сегодня вечером. – Она взяла изумительно запакованный сверток с книгами и собралась уходить.

Я вдруг запаниковала:

– Но я… я не знаю адреса.

– Да знаете вы адрес! Вот глупышка! Он же есть на обороте чека. Сядете на двадцать второй автобус. Буду ждать вас около семи.

– Приеду, – пообещала я.

Трясясь на неспешном автобусе по Кингс-роуд, я сознательно старалась притушить в себе энтузиазм. Ведь еду я покупать кота в мешке. Квартира может мне совершенно не подойти, оказавшись чересчур большой, или чересчур маленькой, или неудобной в тысячах отношений, которые и представить себе невозможно. Лучше немного скепсиса, чем последующее разочарование. И действительно: снаружи домик показался мне крайне невзрачным – краснокирпичный особнячок в ряду таких же краснокирпичных особнячков с затейливым входом и удручающей имитацией витража. Но внутри номер 14 радовал глаз свежей краской и новыми коврами и самой хозяйкой, облаченной в старые джинсы и синий свитер.

– Простите, что я в таком неприглядном виде, но на мне все хозяйство, так что, приходя с работы, я обычно переодеваюсь. Давайте поднимемся, и вы посмотрите что к чему… Повесьте пальто вот сюда, на перила. Джона еще нет, но я сказала ему, что вы придете, и он был в восторге от идеи…

Так болтая без умолку, она провела меня по лестнице наверх в пустую комнату в задней части дома. Она включила свет.

– Выходит на юг в маленький парк. Прежние владельцы пристроили внизу веранду, так что у вас из ее крыши получится балкон.

Она открыла стеклянную дверь, и мы ступили в холодную черную ночь. Я вдохнула лиственный запах парка, запах сырой земли и увидела окаймленную уличными огнями раскинувшуюся внизу пустую черноту. Внезапно подул холодный порывистый ветер, и черная листва платана зашелестела, а потом звук этот утонул в гуле пролетевшего реактивного самолета.

– Прямо как за городом! – сказала я.

– Да, почти, и это тоже преимущество. – Она поежилась. – Пойдемте-ка лучше в дом, пока совсем не закоченели.

Мы опять прошли через стеклянную дверь внутрь, и Мэгги показала мне крохотную кухоньку, переделанную из чулана, а потом, на полуэтаже, куда мы тут же спустились, ванную, которой нам предстояло пользоваться сообща. Наконец мы опять очутились внизу в теплой и неприбранной гостиной Мэгги, и она извлекла бутылку хереса и картофельные чипсы, по ее уверениям засохшие, но мне они показались в самый раз.

– Все еще собираетесь переселяться?

– Больше прежнего.

– Когда бы вы хотели переехать?

– Как можно скорее. На следующей неделе, если вы не против.

– А что будет с вашими товарками по квартире?

– Найдут себе кого-нибудь еще. У одной из них сестра скоро переезжает в Лондон. Наверное, она займет мою комнату.

– А где мебель возьмете?

– О… ну как-нибудь исхитрюсь.

– Надеюсь, – благодушно сказала Мэгги, – тут добрыми гениями окажутся ваши родители, как это обычно водится. Когда я только-только переехала в Лондон, моя мама чего только не надавала мне с чердака и из комода, так что я… – Голос ее замер. Я глядела на нее в грустном молчании, и кончилось тем, что она посмеялась над собой: – Ну вот, опять я разболталась, раскрыла рот и лезу, куда не следует. Простите меня, я, видимо, сказала какую-то идиотскую бестактность.

– Отца у меня нет, а мать живет за границей. Она сейчас на Ибице. Вот почему я и хочу пожить сама по себе.

– Простите. Могла бы без вашей подсказки сообразить, раз вы проводите Рождество с Форбсами. То есть должна была бы догадаться.

– Стоило ли догадываться.

– А ваш отец умер?

По-видимому, она была любопытна, но любопытство проявляла так откровенно и по-дружески, что мне внезапно показалось смешным запираться и скрытничать, как я обычно делала, когда окружающие начинали приставать ко мне с расспросами о семье.

– Не думаю, – сказала я, постаравшись, чтобы это прозвучало легко и как бы между прочим. – Наверное, живет себе в Лос-Анджелесе. Он был актером. Мать сбежала с ним, когда ей было восемнадцать лет. Но вскоре семейный очаг ему наскучил, а возможно, он решил, что карьера для него важнее семьи. Так или иначе, брак их продлился всего несколько месяцев, после чего он взял да смылся, а мать тем временем родила меня.

– Какой кошмар!

– Да, наверное, вы правы. Я старалась над этим не задумываться. Мать никогда о нем не говорила. И не потому, что это ей было очень уж горько или что-нибудь в этом роде, просто то, что прошло и осталось позади, она обычно забывала. Такое у нее свойство. Смотреть лишь вперед и с оптимизмом.

– А что было потом, после вашего рождения? Она вернулась к родителям?

– Нет, так и не вернулась.

– Вы хотите сказать, что никто не прислал телеграмму со словами: «Вернись, мы все простим»?

– Не знаю. Честное слово, не знаю.

– Вероятно, когда ваша мама сбежала, разразился ужасный скандал, но даже если и так… – Голос ее дрогнул. Видимо, она просто не могла взять в толк ситуацию, которую я хладнокровно воспринимала как данность всю свою жизнь. – Что же это за люди, если они могли так поступить с собственной дочерью?

– Вот уж не знаю.

– Вы, наверное, шутите!

– Нет, серьезно, я не знаю.

– Вы хотите сказать, что не знакомы с собственными дедом и бабкой?

– Я не знаю даже, кто они такие или кем они были. Не знаю, живы ли они еще.

– Неужели вам ничего-ничего не известно? Разве ваша мама совсем вам ничего не рассказывала?

– О, конечно… какие-то обрывки прошлого то и дело возникали в разговорах, но общая картина не складывалась. Ну, знаете, как обычно матери говорят с детьми – вспоминают случаи из жизни или что-то из собственного детства.

– Но Бейлис… – Она нахмурилась… – Фамилия ведь не совсем обычная. И что-то она мне напоминает, а что – не могу вспомнить. Неужели и у вас нет ни одной зацепки?

Мне была смешна ее настойчивость.

– Вы говорите так, словно я очень хотела узнать. Но, видите ли, я этого вовсе не хотела. Не знаешь деда с бабкой – и скучать потом не будешь.

– Но неужели вам не было интересно узнать, где они жили?

– Я знаю, где они жили. Они жили в Корнуолле. В каменном доме, там холмы и луга спускаются к морю. А у матери был брат Роджер, но он погиб на войне.

– Но как она жила после вашего рождения? Наверное, ей пришлось устраиваться на работу.

– Нет, у нее были кое-какие деньги. Наследство старой тетушки или что-то в этом роде. Автомобиля мы, конечно, не имели и в роскоши не купались, но концы с концами сводили. Она поселилась в Кенсингтоне, на первом этаже дома, принадлежавшего каким-то ее друзьям. Мы прожили там, пока мне не исполнилось восемь, когда меня отправили в школу-интернат, а потом мы, как бы это сказать, стали колесить…

– Интернаты – штука дорогостоящая.

– Этот интернат был не из лучших.

– Ваша мама вышла замуж вторично?

Я взглянула на Мэгги. Ее лицо было оживлено, и в нем читалось жадное любопытство, но любопытство добродушное. Я решила, что, рассказав ей так много, могу поведать и остальное.

– Она… не из тех, кто создан для брака. Но она была очень, очень привлекательна, и я не помню времени, чтобы вокруг нее не увивался какой-нибудь обожатель. А поскольку я была в интернате, ей не было особой нужды проявлять осмотрительность. Я никогда не знала, где проведу следующие каникулы. Однажды это была Франция, Прованс. Иногда – Англия. А как-то раз на Рождество мы даже махнули в Нью-Йорк.

Услышав это, Мэгги поморщилась:

– Не большая радость для ребенка.

– Зато развивает. Я давно научилась относиться к такой жизни с юмором. И подумать только, где я не побывала, в каких удивительных местах не приходилось мне жить. То это был парижский отель «Риц», а то – какая-то омерзительная, холодная дыра в Денбишире. Там жил поэт, вздумавший разводить овец. Самым счастливым днем моим был день, когда кончился этот роман.

– Она, наверное, очень красива.

– Нет, но мужчины считают ее красивой. И она очень веселая, непредсказуемая, неуловимая и, можно сказать, совершенно аморальная. Вопиюще. Все для нее «забавно». Это ее словечко. Неоплаченные счета – забавны, и потерянные сумочки, и письма, оставшиеся без ответа. Она никогда не считала денег и не имела представления о том, что такое обязательства. Ужасно неудобный человек для общежития.

– Что она делает на Ибице?

– Живет с каким-то шведом, с которым там познакомилась. Поехала со своими знакомыми, семейной парой, встретила этого типа, и очень скоро я получила письмо, в котором сообщалось, что она собирается с ним остаться. Она писала, что он ярко выраженный нордический тип и очень суров, но дом его – просто прелесть.

– А давно вы с ней не виделись?

– Года два. Я освободила ее от себя в семнадцать лет. Окончила секретарские курсы, стала устраиваться на временные работы и наконец поступила к Стивену Форбсу.

– Вам там нравится?

– Да. Нравится.

– А сколько вам лет?

– Двадцать один год.

Мэгги опять улыбнулась и, удивленная, тряхнула своими длинными волосами.

– Сколько же всего вы успели, – сказала она без всякого сочувствия к моей печальной участи и даже с легкой завистью. – В двадцать один год я краснела в подвенечном платье с обтягивающим лифом под старой, пропахшей нафталином вуалью. Я вовсе не такая уж традиционалистка, но у меня есть мама, которая придерживается традиционных взглядов, а я очень ее люблю и привыкла ей угождать.

Я сразу представила себе мать Мэгги и сказала, прибегая к удобному клише, так как не могла придумать ничего лучше:

– Ну да, люди разные бывают.

В эту минуту мы услышали скрежет ключа в замке – это вернулся Джон, и больше мы не возвращались к теме матерей и семейной теме вообще.

День был как все другие, за одним приятным исключением. До этого в четверг я допоздна задержалась на работе со Стивеном – хотела закончить январскую инвентаризацию, – и в качестве вознаграждения он в это утро дал мне отгул, свободные часы до обеда. Я потратила их на уборку квартиры (что заняло никак не больше получаса), сделала ряд покупок и отволокла в прачечную ворох одежды. К половине двенадцатого я закончила все свои домашние дела и могла, надев пальто, не спеша, прогулочным шагом двинуться в направлении работы, намереваясь часть пути проделать пешком и, может быть, где-нибудь перекусить, устроив себе ранний обед до прихода в магазин.

Был один из тех холодных, тусклых, промозглых дней, когда кажется, что темнота никогда не отступит. Поднявшись по унылой и мрачной Нью-Кингс-роуд, я повернула на запад. Здесь каждый второй магазин торгует либо антиквариатом, либо подержанными кроватями и рамами для картин. Все эти магазины я, по-моему, знала наизусть, но внезапно мое внимание привлекла лавка, которую я раньше не замечала. Фасад ее был выкрашен белой краской, витрины окаймлены черным, а от начинавшейся мороси их защищал уже приспущенный красно-белый навес.

Я подняла глаза, чтобы посмотреть, как называется лавка, и прочла имя «ТРИСТРАМ НОЛАН», выведенное над дверью аккуратными черными заглавными буквами. По обеим сторонам двери в витринах были выставлены всякие упоительные разности, и я приросла к тротуару, изучая содержимое витрины, подсвеченное многочисленными лампами, горевшими внутри лавки. Мебель была по большей части викторианская – заново обитая, отреставрированная и отполированная. Диван в чехле на пуговицах, с широкой каймой и на резных ножках; шкатулка для рукоделия; бархатная подушка с изображением болонок.

Я заглянула за витрину, в самую лавку, и там-то увидела эти кресла вишневого дерева – парные, с овальной спинкой, на гнутых ножках, с розами, вышитыми на сиденьях.

Мне их безумно захотелось. Именно безумно. Я тут же представила их у себя дома и отчаянно пожелала, чтоб так и было. Секунду я поколебалась. Ведь это же не лавка старьевщика, здесь цена может оказаться мне не по зубам. Но, в конце концов, спросить-то можно! И чтобы не растерять отвагу, я быстро открыла дверь и вошла.

Лавка была пуста, но, когда дверь открывали или закрывали, звенел колокольчик, поэтому вскоре послышались шаги – кто-то спускался по лестнице в глубине лавки, – потом отдернули суконную портьеру, прикрывавшую внутреннюю дверь, и появился человек.

Думаю, я ожидала, что хозяин лавки окажется пожилым и строго одетым господином, что было бы уместно для местоположения и специализации лавки, но внешность хозяина опрокидывала эти мои туманные априорные представления. Потому что он был молод, высок и длинноног, в обтягивающих джинсах, выцветших до бледной голубизны, и синей матерчатой куртке, не менее старой и тоже выцветшей, с деловито засученными рукавами, под которыми виднелись манжеты клетчатой рубашки. Шея у мужчины была обвязана хлопчатобумажным платком, а на ногах его были мягкие мокасины с узорами и бахромой.

В ту зиму в Лондоне кто только не одевался под ковбоя, но на этом человеке такая одежда выглядела уместной и шла ему. Мы стояли и глядели друг на друга, а потом он улыбнулся, и почему-то улыбка эта застала меня врасплох. Я не люблю, когда меня застают врасплох, и потому сказала «Доброе утро» суховатым тоном.

Он поправил за собой портьеру и мягко шагнул ко мне.

– Чем могу быть полезен?

Если вначале он мог показаться натуральнейшим, самым что ни на есть американцем, то стоило ему открыть рот, и в ту же минуту впечатление это рассеялось. Почему-то меня это задело. Жизнь, прожитая рядом с матерью, воспитала во мне изрядную долю скептицизма в отношении мужчин вообще, а притворщиков и обманщиков в частности. Этот же молодой человек, как я с ходу решила, был именно обманщиком.

– Я… я хотела спросить про вон те креслица. С овальной спинкой.

– А, понятно… – Приблизившись к креслам, он положил руку на спинку одного из них. Кисть руки была длинная, красивой формы, с округлыми ногтями пальцев, загорелая кисть. – Это парные кресла.

Я глядела на кресла, старательно игнорируя его присутствие.

– Интересно, сколько они стоят?

Он присел на корточки, разглядывая этикетку с ценой, и я увидела его волосы – густые и длинные, они достигали воротничка, были очень темными и глянцево поблескивали.

– Вам повезло, – сказал он. – Они идут по дешевке, потому что ножка одного из них была сломана, а потом починена не слишком квалифицированно. – Он внезапно распрямился, удивив меня своим ростом. Глаза у него были чуть раскосые, темно-темно-карие, и выражение их меня смущало. Мне было неловко в его присутствии, и легкая антипатия к нему стала превращаться в прямую неприязнь. – Пятнадцать фунтов за пару, – сказал он. – Но если вы готовы подождать и чуть-чуть приплатить, то я могу укрепить ножку и, пожалуй, отфанеровать стык. Тогда кресло будет прочнее, да и красивее.

– А таким, как сейчас, разве оно не годится?

– Вам годится, – пояснил молодой человек, – но если к ужину вы пригласите какого-нибудь грузного толстяка, то ужин свой он может закончить на полу.

Последовала пауза, во время которой я смерила его взглядом, как я надеялась, холодным. Глаза его искрились злорадным весельем, которое я вовсе не стремилась с ним разделить. Предположение, что на ужин ко мне станут приходить лишь грузные толстяки, меня не порадовало.

Наконец я выговорила:

– А сколько будет стоить починить ножку?

– Скажем, пять фунтов. И значит, вы приобретете кресла по десятке за штуку.

Подсчитав в уме, я решила, что могу себе это позволить.

– Я их беру.

– Хорошо, – сказал молодой человек; подбоченясь, он приветливо улыбнулся мне, как бы желая сказать, что сделка заключена.

Я подумала, что продавец он попросту никудышный.

– Вы хотите, чтобы я сейчас оплатила покупку или оставила залог?..

– Не важно. Запла́тите, когда будете забирать.

– А когда они будут готовы?

– Примерно через неделю.

– Вы не хотите спросить мою фамилию?

– Только если вы сами хотите ее назвать.

– А что, если я больше не появлюсь?

– Тогда, полагаю, кресла будут проданы кому-нибудь другому.

– Не хотелось бы прошляпить их.

– Не прошляпите, – сказал молодой человек.

Я сердито нахмурилась, но он лишь улыбнулся и направился к двери – открыть ее, чтобы выпустить меня. В дверь ворвался холод, снаружи моросило, и на улице стояла сумеречная темнота.

– До свидания, – сказал он, а я, постаравшись изобразить на лице ледяную улыбку благодарности, прошла мимо него во мрак и услышала, как зазвенел колокольчик, когда за мной закрывалась дверь.

День сразу стал хуже некуда. Удовольствие, которое доставила мне покупка кресел, было испорчено досадой на молодого человека. Я не склонна испытывать к людям неприязнь с первого взгляда, но тут я злилась и на него, и на себя за то, что оказалась столь уязвимой. Я все еще переживала в душе этот случай, когда шагала по Уолтон-стрит и потом входила в магазин Стивена Форбса. Даже уютное тепло внутри и приятный запах бумаги и типографской краски не могли развеять моего паршивого настроения.

Магазин располагался на трех этажах: на первом – новые книги, на втором – букинистический отдел со старыми гравюрами и в полуподвале – кабинет Стивена. Увидев, что Дженнифер, вторая девушка-продавщица, обслуживает покупателя, а кроме него, в поле зрения находится лишь еще один клиент – пожилая дама в твидовой пелерине, поглощенная изучением книг в секции садоводства, я завернула было в маленькую гардеробную, на ходу расстегивая пальто, но тут же услышала характерную тяжелую поступь Стивена, поднимающегося из своего кабинета вверх по лестнице, и почему-то задержалась, дожидаясь его. Через секунду он появился – высокий, сутуловатый, в очках, с обычным своим выражением подспудной общей доброжелательности. Он был, как обычно, в одном из своих костюмов, всегда выглядевших на нем так, словно они нуждаются в хорошей глажке, галстук же его, даже сейчас, в первой половине рабочего дня, уже успел сбиться на сторону и обнажить верхнюю пуговицу рубашки.

– Ребекка, – проговорил он.

– Да. Я пришла.

– Рад, что перехватил вас. – Он подошел ко мне вплотную и понизил голос, чтобы не мешать клиентам: – Там внизу для вас письмо, его переслали с вашей прежней квартиры. Так что сбегайте-ка вниз и заберите его.

Я нахмурилась:

– Письмо?

– Да. Авиа. И все обклеено иностранными марками. Не знаю почему, но оно производит впечатление срочного.

Мое раздражение вкупе с мечтами о новых креслах отошло куда-то, уступив место внезапной тревоге.

– Это от мамы?

– Не знаю. Почему бы вам не пойти и не узнать?

По крутым, не покрытым ковровой дорожкой ступеням я спустилась в полуподвал, освещенный в этот хмурый день длинными полосками ламп дневного света, вделанных в потолок. Кабинет был, как всегда, вопиюще неопрятен: завален какими-то письмами, свертками, папками, кипами старых книг, картонными коробками и пепельницами, которые забыли вытряхнуть. Но адресованное мне письмо, положенное на самую середину торговой книги Стивена, было видно сразу.

Я взяла его в руки. Авиаконверт, испанские марки, почтовый штемпель Ибицы. Но почерк незнакомый – заостренный и колючий, как будто писали очень тонким пером. Письмо было послано на прежнюю квартиру, но адрес перечеркнут и заменен адресом книжного магазина, написанным крупным девчачьим почерком. Я прикинула, сколько это письмо пролежало на столике возле входной двери, прежде чем попалось на глаза одной из девушек и прежде чем она удосужилась направить его мне.

Сев в кресло Стивена, я вскрыла конверт. Внутри находилось два листочка хорошей почтовой бумаги, а в начале письма была проставлена дата: 3 января. Почти месяц назад. В мозгу моем зазвучала тревожная нота; чувствуя внезапный страх, я стала читать.

Дорогая Ребекка!

Надеюсь, Вы не обидитесь, что я обращаюсь к Вам по имени – ведь Ваша мама так много мне о Вас рассказывала. Пишу Вам, потому что мама Ваша очень больна. Она недомогала уже давно, и, конечно, лучше было бы написать Вам раньше, но она не разрешала.

Однако теперь уж я настоял на своем и, с одобрения доктора, хочу известить Вас, что, мне кажется, Вам стоит прилететь повидаться с ней.

Если это возможно, телеграфируйте, пожалуйста, номер рейса, чтобы я мог встретить Вас в аэропорту.

Я знаю, что Вы работаете и путешествие это для Вас может оказаться трудноосуществимым, но я настоятельно советую Вам поторопиться. Боюсь, что Вы найдете маму сильно изменившейся, хотя дух ее по-прежнему бодр.

С наилучшими пожеланиями, искренне Ваш

Отто Педерсен

Я сидела, недоверчиво уставясь на письмо. Формально вежливые слова мне ничего не говорили и одновременно говорили мне все. Мама больна, может быть, при смерти. Месяц назад мне советовали поторопиться, немедленно повидаться с ней. Прошел уже целый месяц, а я только сейчас получила письмо. Может быть, она умерла, а я не приехала! Что же должен думать обо мне этот Отто Педерсен, которого я никогда в жизни не видела, чье имя даже впервые слышу!

2

Я перечитала письмо снова, потом еще раз. Тоненькие бумажные листки шелестели в моих руках. Я все еще сидела там, в кресле Стивена, когда, разыскивая меня, он спустился наконец вниз.

Я повернулась к нему, глядя на него вполоборота. Он увидел мое лицо и спросил:

– Что случилось?

Я попыталась сказать ему, но не смогла. Вместо этого я сунула ему в руки письмо и, пока он разворачивал его и читал, сидела, облокотясь на его стол, и грызла ногти больших пальцев; расстроенная, сердитая, я старалась побороть мучительное беспокойство.

Очень быстро прочтя письмо, он кинул его на разделявший нас стол и спросил:

– Вы знали, что она больна?

Я покачала головой.

– Когда в последний раз вы получали от нее известия?

– Месяца четыре-пять назад. Она не любит писать писем. – Я подняла на него глаза и сказала с ожесточением, глотая комок в горле: – Этому письму почти целый месяц. Оно пролежало в квартире, и никто не потрудился переслать его мне. Может быть, она умерла, а меня не было там, и она думала, что я просто наплевала на нее!

– Если б она умерла, – сказал Стивен, – мы бы об этом непременно узнали. А сейчас перестаньте плакать, для этого нет времени. Первейшая наша задача – это чтобы вы как можно скорее вылетели на Ибицу, а перед тем сообщить… – он опять взглянул на письмо, – …мистеру Педерсену, что вы прибудете. Все прочее не важно.

Я сказала:

– Я не могу лететь, – и рот мой приоткрылся, а нижняя губа задрожала, как у десятилетней девочки.

– Почему вы не можете лететь?

– У меня нет денег на билет.

– Ну, детка, это уж моя забота.

– Но я не могу позволить…

– Прекрасно можете, а если уж вас так распирает от гордости, отдадите мне долг лет через пять, а я с вас взыщу проценты, чтобы доставить вам удовольствие. Теперь же, ради всего святого, хватит об этом! – Он уже тянулся к телефонному справочнику, проявляя совершенно на него не похожую деловитость. – Паспорт у вас при себе? Так, приставать со всякими глупостями, вроде прививки от оспы, к вам не будут… Алло? «Бритиш эйрвейз»? Я хочу забронировать место на первый же рейс до Ибицы! – Он улыбнулся мне, все еще боровшейся со слезами и собственным характером, но уже значительно приободрившейся. Что может быть лучше в минуты душевного кризиса, чем передать все на волю и попечение большого и доброго мужчины?

Взяв карандаш и придвинув к себе бумагу, он стал записывать:

– Да. Когда? Прекрасно! Забронируйте, будьте любезны! Мисс Ребекка Бейлис. А на Ибицу он когда прибывает? И номер рейса, пожалуйста. Большое спасибо. Спасибо. Да, в аэропорт я отвезу ее сам.

Он положил трубку и стал не без удовольствия разглядывать неудобочитаемые каракули, оставленные его карандашом.

– Значит, так. Вы вылетаете завтра утром, в Пальме пересаживаетесь на другой самолет, на Ибицу прибываете около половины восьмого. Я отвезу вас в аэропорт. Нет, только не начинайте опять спорить! Мне будет спокойнее, если я собственными глазами увижу, что вы идете к трапу. А сейчас мы пошлем телеграмму мистеру Отто Педерсену… – он опять взял в руки письмо, – на виллу «Маргарета» в Санта-Катарине, сообщим ему, что вы вылетаете.

И он опять улыбнулся мне так весело и ободряюще, что я внезапно преисполнилась надеждой.

Я сказала:

– Не знаю, как благодарить вас.

– Вот и хорошо, и не надо, – заметил Стивен. – Уж такую-то малость я могу сделать!

На следующий день я была в самолете, наполовину заполненном оптимистически настроенными зимними туристами. Они даже прихватили с собой соломенные шляпы на случай невероятно жгучего солнца, и лица их, когда мы ступили на мокрую от мелкого назойливого дождя землю Пальмы, несколько вытянулись, хотя и демонстрировали настойчивое желание весело улыбаться в надежде, что уж завтра-то все наладится.

Дождь лил не переставая все четыре часа, что я провела в зале для транзитных пассажиров, а на вылете из Пальмы нас здорово трясло, потому что самолет продирался сквозь густые дождевые облака. Но потом, когда, набрав высоту, мы поднялись над облаками и полетели над морем, погода прояснилась. Облака разредились, в просветах показалось вечереющее небо цвета голубых яиц малиновки, а далеко внизу обозначилась морщинистая гладь моря, пронизанная розовыми полосами закатного солнца.

Приземлились мы в темноте. В темноте и сырости. Спускаясь по трапу под южным, полным ярких звезд небом, я ощущала только запах авиационного бензина, но, когда по бетонированному, покрытому лужами полю я шла к огням аэровокзала, в лицо мне повеял ласковый ветерок. Он был теплым, пахнул сосновой хвоей и привел мне на память множество летних каникул, которые я провела за границей.

В это тихое, нетуристское время года самолет был неполон, и пройти таможенный и иммиграционный контроль не составило труда. Мне шлепнули штамп в паспорте, я подхватила чемодан и направилась в зал прибытия. Там, как обычно, мелкими группками кучковались люди – стояли или понуро и безучастно сидели на длинных пластиковых скамьях. Я остановилась и огляделась в надежде, что меня окликнут, но не нашла никого, кто хотя бы отдаленно напоминал приехавшего встретить меня шведского писателя. А потом мужчина, покупавший газету в киоске на другом конце зала, обернулся. Взгляды наши встретились, и он двинулся в мою сторону, сложив газету и на ходу запихивая ее в карман, как вещь, отныне ему совершенно не нужную. Он был высок и худощав, с волосами не то белокурыми, не то седыми – в ярком и безликом электрическом свете понять это было невозможно. Когда по полированному паркету он прошел почти полпути, я попробовала улыбнуться, и он, приблизившись, назвал мое имя «Ребекка?» с вопросительной интонацией, не вполне уверенный, что это я.

– Да.

– Я Отто Педерсен.

Мы обменялись рукопожатием, при этом он церемонно отвесил мне легкий поклон. Волосы у него, как я разглядела вблизи, были светло-русыми и седоватыми, он был строен и костист, с лицом, покрытым густым загаром, а кожа его от постоянного пребывания на солнце стала сухой, с сеткой тонких морщинок. Глаза – очень светлые, скорее серые, чем голубые. Одет он был в черный свитер-водолазку и легкий бежеватый, цвета овсяных хлопьев костюм со складчатыми, как на рубашке-сафари, карманами и незатянутым, с болтающейся пряжкой поясом. От него веяло лосьоном после бритья и чистотой, безупречной, как после отбеливателя.

Обретя друг друга, мы секунду не знали, что сказать, внезапно оба остро ощутили трагические обстоятельства нашей встречи, и я поняла, что он испытывает ту же неуверенность, что и я. Но, будучи человеком воспитанным и вежливым, он справился со смущением, подхватил мой чемодан и осведомился, весь ли это багаж.

– Да, больше ничего нет.

– Тогда пойдемте к машине. Хотите – постойте здесь у выхода, а я подгоню ее, чтобы вам не делать лишних движений.

– Нет, я пойду с вами.

– Автостоянка близко, через дорогу.

Мы вышли вместе, опять нырнув в темноту. Он привел меня к полупустой автостоянке, где остановился возле большого черного «мерседеса», открыл его и закинул на заднее сиденье мой чемодан. Потом он придержал дверцу, усаживая меня, после чего, обогнув машину, сел рядом на водительское место.

– Надеюсь, вы хорошо перенесли дорогу? – вежливо поинтересовался он, когда, отъехав от аэровокзала, мы очутились на дороге.

– Немного потрясло в Пальме. И ждать пришлось четыре часа.

– Да. В это время года прямые рейсы отменяют.

Я судорожно глотнула.

– Мне надо объяснить вам, почему я не ответила на ваше письмо. Я переехала и письмо получила лишь вчера утром. Понимаете, мне его не переслали. Вы так любезно написали мне и, наверное, удивлялись, почему я не ответила.

– Я предполагал нечто подобное.

Его английский был безукоризнен, лишь шведская четкость гласных и некоторая церемонность выражений выдавали его происхождение.

– Когда я получила ваше письмо, я так испугалась… что могу опоздать…

– Нет, – сказал Отто. – Вы не опоздали.

Что-то в его голосе заставило меня бросить на него взгляд. Его профиль, освещенный желтым светом пролетающих за стеклами огней, был острым как нож, выражение лица – неулыбчивое, суровое.

Я спросила:

– Она умирает?

– Да, – сказал Отто. – Да, она умирает.

– Что с ней такое?

– Рак крови. Так называемая лейкемия.

– Давно она болеет?

– Примерно год. Но плохо ей стало перед самым Рождеством. Доктор решил, что следует попробовать переливание крови, и я отвез ее в больницу. Но ничего хорошего не вышло, потому что, как только ее отпустили домой, у нее началось ужасное носовое кровотечение. Пришлось вызвать «скорую» и опять отвезти ее в больницу. Рождество она провела там, и выписали ее далеко не сразу. Тогда я и написал вам.

– Жаль, что я не получила письма вовремя. Она знает о моем приезде?

– Нет, я не сказал ей. Вам хорошо известно, как она обожает сюрпризы и как ненавидит разочаровываться. Я решил, что может случиться так, что этим рейсом вы не прилетите. – Он холодно улыбнулся. – Но вы, конечно, прилетели.

Мы остановились на перекрестке, пропуская деревенскую фуру; копыта мула приятно шлепали в дорожной пыли, а на задке фуры раскачивался фонарь. Отто воспользовался остановкой, вытащил из нагрудного кармана сигару с обрезанными концами и закурил от зажигалки на приборной доске. Фура проехала, и мы двинулись дальше.

– Вы давно не видели маму?

– Два года.

– Вы должны быть готовы к тому, что она очень изменилась. Боюсь, перемена поразит вас, но постарайтесь, пожалуйста, не подать вида. Она все еще крайне тщеславна.

– Вы так хорошо ее знаете.

– А как же иначе?

Мне очень хотелось спросить его, любит ли он мою мать. Вопрос этот вертелся у меня на языке, но я понимала, что на этой стадии нашего знакомства спросить о такой личной и интимной вещи было бы сущей наглостью. А кроме того, какая разница? Он встретил ее, захотел быть с ней, он дал ей дом и теперь, когда она так больна, нежно заботится о ней в этой своей внешне суховатой манере. Если это не любовь, то что же?

Вскоре мы заговорили о вещах посторонних. Я спросила, давно ли он живет на острове, и он ответил, что пять лет. Впервые он приплыл сюда на яхте, и место так ему понравилось, что на следующий год он вернулся на остров, купил дом и обосновался здесь.

– Вы писатель?

– Да, но, кроме того, профессор истории.

– Вы пишете исторические труды?

– Писал. А сейчас работаю над исследованием мавританского завоевания и периода владычества мавров здесь, на островах, и на юге Испании.

Эти слова произвели на меня впечатление. Насколько мне помнилось, раньше среди маминых любовников не было ни одного, хоть отдаленно напоминавшего интеллектуала.

– Далеко еще до вашего дома?

– Около пяти миль. Когда я впервые очутился здесь, деревня Санта-Катарина была совершенно первозданной и нетронутой. Однако теперь намечается строительство гостиничного комплекса, и, боюсь, место это испортят, как испортили и весь остров. Нет, я неверно сказал. Как испортили и некоторые другие места на острове. Здесь пока еще возможно полное уединение, если знаешь, где его искать, и вдобавок располагаешь машиной, а может быть, еще и моторной лодкой.

В машине было тепло, и я опустила стекло в окошке. В лицо мне повеяло мягкое вечернее дуновение, и я увидела, что вокруг нас уже раскинулся сельский ландшафт, а мимо пробегают оливковые рощи и мерцают огоньки крестьянских домов, выглядывая из-за раскидистых и колючих опунций.

– Я рада, что она здесь, – сказала я. – То есть я хочу сказать, что, если уж ей суждено заболеть и умереть, я рада, что произойдет это в таком месте, на юге, где пригревает солнышко и пахнет сосновой хвоей.

– Да, – сказал Отто и добавил, как всегда четко: – Думаю, она была здесь очень счастлива.

Мы ехали в молчании по пустынной дороге, и навстречу нашим фарам бежали телеграфные столбы. Я видела теперь, что мы мчимся по берегу моря, раскинувшегося до невидимого темного горизонта и усеянного там и тут огоньками рыбацких шхун. Вскоре перед нами обозначились неоновые огни и показался силуэт деревеньки. Мы миновали дорожный знак с названием «Санта-Катарина» и теперь катили по главной улице, где витали запахи лука, растительного масла и жаренного на рашпере мяса. Из распахнутых дверей к нам рвались звуки фламенко. Смуглые лица обращались в нашу сторону и провожали взглядами, полными рассеянного любопытства. Через минуту деревня осталась позади, а мы врезались в черноту за ней лишь затем, чтобы почти сразу же, притормозив и сделав крутой поворот, въехать на узкую аллею, шедшую вверх между миндальными деревьями по обочинам. Наши фары прорезали темноту, и я увидела впереди виллу – белый квадрат фасада, который разнообразили лишь маленькие замкнутые оконца и зажженный фонарь, раскачивавшийся над украшенной шляпками гвоздей входной дверью.

Отто нажал на тормоз и заглушил мотор. Мы вышли из машины. Отто достал с заднего сиденья мой чемодан и через вымощенную гравием площадку пошел впереди меня к дому. Он открыл дверь и посторонился, пропуская меня вперед.

Мы очутились в прихожей, освещенной люстрой из кованого железа, а из мебели там стояла длинная кушетка, покрытая пестрым одеялом. Возле двери стоял сине-белый кувшин с тростями, увенчанными набалдашниками из слоновой кости, и с зонтиками от солнца. Как только Отто притворил входную дверь, напротив открылась другая, внутренняя, выпустив маленькую темноволосую женщину в розовом халате и разболтанных ношеных тапочках.

– Señor[1].

– Мария.

Женщина улыбнулась, обнажив ряд золотых зубов. Отто заговорил с ней по-испански – задал какой-то вопрос, она ответила, после чего он представил ей меня.

– А это Мария, которая ведет все наше хозяйство. Я сказал ей, кто вы такая.

Я протянула руку, и Мария пожала ее. Мы дружелюбно заулыбались, кивая друг другу. Потом Мария опять повернулась к Отто и еще что-то сказала. После этого он передал ей мой чемодан, и она удалилась.

Отто объявил:

– Ваша мама спала, но сейчас проснулась. Разрешите мне помочь вам с пальто.

Я расстегнула пуговицы, а он снял с меня пальто и положил его на край кушетки. Затем он направился к еще одной двери, сделав мне знак следовать за ним. Я повиновалась, внезапно занервничав, боясь того, что предстояло мне увидеть. Он ввел меня в гостиную – длинную комнату с низким потолком и стенами, белеными, как и весь дом. Обставлена она была приятной смесью современной скандинавской и старинной мебели. По плиточному полу были разбросаны ковры, кругом было множество книг и картин, а круглый стол посередине манил обилием аккуратно разложенных журналов и газет.

В большом камине горели настоящие дрова, а напротив была постель с низким столиком возле нее; на столике стояли стакан с водой и кувшин, кружка с несколькими стебельками розовой герани, лежали книги и горела лампа.

Комната была освещена только этой лампой и мерцающим огнем в камине, но от самой двери я увидела хрупкую фигуру под розовыми одеялами и исхудалую руку, протянувшуюся к Отто, едва он приблизился и встал на ковре у камина.

– Милый, – сказала она.

– Лайза.

Он взял ее руку, поцеловал.

– Тебя так долго не было!

– Мария сказала, что ты спишь. Ты в силах принять гостью?

– Гостью? – тоненько сказала она. – Кого же?

Отто покосился на меня, и я выступила вперед, встав рядом с ним.

Я сказала:

– Это я, Ребекка.

– Ребекка! Детка дорогая! О, какая радость и как забавно!

Она протянула мне обе руки, и я встала на колени, целуя ее. Тело ее не сопротивлялось и не давало опоры – такой она была худой, и когда я коснулась губами ее щеки, это было как прикосновение к пергаменту. Щека ее напоминала засохший листок, давно сорванный с родного дерева, скрученный, гонимый ветром.

– Но что ты делаешь здесь? – Она поглядела через плечо на Отто, потом перевела взгляд на меня, притворно нахмурилась: – Это не ты велел ей приехать?

– Я подумал, что тебе будет приятно повидать ее, – сказал Отто, – подумал, что тебя это взбодрит.

– Но, милый, почему ты ничего не сказал мне?

Я улыбнулась:

– Мы хотели, чтобы это был сюрприз.

– Лучше бы мне было знать заранее, тогда я могла бы предвкушать встречу с тобой. Ведь мы именно так и думали до Рождества. Предвкушение – это же половина удовольствия! – Она отпустила меня, и я откинулась назад, сев удобнее. – Ты у нас остановишься?

– На день-другой.

– О, как замечательно! Мы сможем всласть посплетничать! Отто, а Мария знает, что Ребекка остается?

– Конечно.

– А как насчет сегодняшнего ужина?

– Мы обо всем договорились – ужинать мы будем здесь, втроем.

– Ну давайте тогда сейчас что-нибудь придумаем. Выпьем. В доме есть шампанское?

Отто улыбнулся:

– Думаю, найдется бутылочка. Помнится, я припас одну на такой случай и держу ее во льду.

– Ах ты, хитрюга!

– Так принести сейчас?

– Пожалуйста, милый. – Ее пальцы скользнули в мои, и это было все равно что держать цыплячий скелетик. – Мы выпьем за встречу!

Отто вышел за шампанским, и мы остались вдвоем. Найдя низенькую табуретку, я пододвинула ее к постели, чтобы можно было сесть возле нее. Мы глядели друг на друга, и она все улыбалась. Ее ослепительная улыбка и блестящие темные глаза остались прежними, как и темные волосы, пятном черневшие сейчас на снежно-белой наволочке. Остальное в ней было страшно. Трудно было вообразить себе, что живой человек может быть таким худым. А в довершение нереальности этой совершенно невообразимой картины кожа матери была вовсе не бледной или бескровной, а покрытой густым загаром, словно она и теперь еще проводила дни, нежась на пляже. Но возбуждение не покидало ее. Она все говорила и, казалось, не могла остановиться:

– Какая прелесть, что мой дорогой догадался, до чего мне хотелось видеть тебя! Только вот со мной стало так скучно, мне ничего не хочется, и все так трудно. Ему бы подождать, пока мне станет лучше, тогда бы мы могли повеселиться вместе, поплавать, походить на яхте, и пикники устраивать, и все такое…

– Я могу приехать еще раз, – сказала я.

– Да, конечно, можешь. – Она коснулась рукой моего лица, словно ей необходимо было этим прикосновением убедиться в реальности моего присутствия. – Ты великолепно выглядишь, тебе это известно? Мастью ты в отца – эти большие серые глаза, эти волосы пшеничного цвета… Они пшеничные или золотистые? И мне нравится твоя прическа. – Ее рука потянулась к моей косе, и коса упала мне на плечо, толстая, как канат. – Она делает тебя похожей на принцессу из сказки – знаешь эти старые книжки с чудесными картинками? Ты очень хорошенькая.

Я покачала головой:

– Нет, это не так.

– Ну, выглядишь хорошенькой, а это почти одно и то же. Милая, что ты делала все это время? Мы так давно не переписывались, и я не имела от тебя вестей. Чья это вина? Наверное, моя, ведь я в смысле писем человек безнадежный.

Я рассказала ей о книжном магазине и о новой квартире. Последнее ее позабавило.

– Какая же ты чудачка – вить гнездышко и не иметь никого, с кем это гнездышко разделить! Неужели ты не встретила человека, за которого захотела бы выйти замуж?

– Нет. И того, кто захотел бы жениться на мне, – тоже.

В лице ее промелькнуло выражение коварства.

– А как насчет твоего хозяина?

– Он женат, у него прелестная жена и целый выводок детей.

Она фыркнула:

– Вот уж что никогда меня не смущало! О, милая моя, какой же ужасной матерью я была, самым непозволительным образом таскала тебя по всему свету! Удивительно еще, как в тебе не развился целый букет неврозов, маний или как там их теперь называют? Но по тебе не скажешь, что они у тебя есть, так что, возможно, это было не так уж плохо.

– Конечно неплохо. Просто я росла с открытыми глазами, а это вовсе не вредно. – И я прибавила: – Мне нравится Отто.

– Ну разве он не чудо? Такой корректный, пунктуальный, такой северянин. И такой ярко выраженный интеллектуал… Какое счастье, что он не требует и от меня интеллекта! Только любит, когда я его смешу.

Где-то в глубине дома часы пробили семь, и с последним ударом в комнате опять возник Отто с подносом, на котором в ведерке со льдом высилась бутылка шампанского, а рядом с ведерком стояли три бокала. Мы глядели, как он опытной рукой раскупорил бутылку, разлил по бокалам золотистую пену, и мы взяли бокалы и подняли их с улыбками, потому что неожиданно у нас получилась вечеринка. Мать сказала:

– Ну, за нас троих и за счастливые времена! О, как восхитительно забавно!

Позже меня проводили в мою спальню, которая была не то просто роскошна, не то роскошно проста – я так и не смогла подобрать ей точного определения. К ней примыкала отдельная ванная, и я приняла душ, после чего переоделась в брюки и шелковую блузку, причесалась, переплела косу и вернулась в гостиную. Мама и Отто уже ждали меня там. Отто тоже переоделся к ужину, а на маме была свежая пижамная кофта дымчато-голубого цвета, а на коленях шелковая шаль, расшитая палевыми розами; длинная бахрома шали касалась пола. Мы выпили еще, а потом Мария подала ужин, сервировав его на низеньком столике возле камина. Мама болтала без умолку и то и дело возвращалась в прошлое, ко времени моего детства. Я сначала подумала, что Отто будет этим шокирован, но он ничуть не был шокирован – проявлял интерес, много смеялся и задавал вопросы, побуждая маму продолжать ее рассказы.

– …а этот кошмарный дом в Денбишире… Ребекка, помнишь этот ужасный дом? Мы помирали от холода, а камин дымил как сумасшедший. Это было у Себастьяна, – пояснила она Отто. – Мы все считали, что из него выйдет знаменитый поэт, но оказалось, что в стихах он смыслит не больше, чем в овцеводстве. По правде говоря, даже меньше. И я все не могла придумать, как бы расстаться с ним так, чтобы не ранить его чувств, и тут, по счастью, Ребекка подхватила бронхит, и у меня появился прекрасный повод.

– Но для Ребекки это не было особым счастьем, – предположил Отто.

– Да было, было! Она, как и я, ненавидела тот дом; вдобавок там была страшная собака, которая все норовила ее укусить. Милый, есть еще шампанское?

Она почти не ела, зато пила бокал за бокалом ледяное шампанское, в то время как мы с Отто усердно поглощали приготовленный Марией вкуснейший ужин из четырех перемен. Когда ужин был окончен и тарелки убраны, мать захотела музыки, и Отто поставил на проигрыватель концерт Брамса, приглушив звук. Мама все продолжала говорить, как заводная игрушка с закрученной до отказа пружиной, бестолково мечущаяся по полу, пока не сломается.

Вскоре Отто извинился, сказав, что ему надо работать, и оставил нас вдвоем, предварительно подкинув в камин еще поленьев и удостоверившись, что нам больше ничего не нужно.

– Он, что, работает каждый вечер? – спросила я, когда он ушел.

– Почти каждый. И каждое утро. Он очень пунктуален. Думаю, поэтому нам и было так хорошо вместе, что мы такие разные.

– Он обожает тебя, – заметила я.

– Да, – согласилась мать. – И самое лучшее, что он никогда не пытался превратить меня в кого-то другого, просто принимал такой, какая я есть, со всеми моими дурными привычками и пестрым прошлым. – Она опять потрогала мою косу. – Ты стала больше похожа на отца… Я всегда считала, что ты пошла в меня, но нет, сейчас ты стала похожа на него. Он был очень красивый.

– Знаешь, я ведь даже имени его не знаю.

– Сэм Беллами. Но фамилия Бейлис гораздо лучше, ты не считаешь? А потом, поскольку воспитывала тебя я одна, я привыкла считать тебя только своей дочерью – своей, и больше ничьей.

– Интересно было бы, если б ты что-нибудь рассказала о нем. Ты никогда не рассказывала.

– О нем мало что можно рассказать. Он был актером и красоты неописуемой.

– А как ты с ним познакомилась?

– Он приехал в Корнуолл с труппой летнего театра на паях играть Шекспира на открытой площадке. Ужасно романтично: темно-синие летние вечера и влажный запах росы на траве, и божественная музыка Мендельсона, и Сэм в роли Оберона:

Осветите спящий дом

Сонным мертвенным огнем.

Каждый эльф и крошка-фея,

Легче птичек всюду рея…[2]

Волшебно. И влюбиться в него было частью волшебства.

– А он в тебя влюбился?

– Мы оба тогда думали, что да.

– Но ты сбежала с ним из дома, вышла за него замуж…

– Да. Но только потому, что родители не оставили мне другого выхода.

– Не понимаю.

– Он им не нравился. Они не одобрили его. Сказали, что я слишком молода. А мама сказала, почему бы мне не выйти замуж за какого-нибудь симпатичного молодого соседа, не остепениться, не перестать что-то вечно из себя корчить. А если я выйду за актера, что скажут люди? Порой я думаю, что единственной ее заботой было, что скажут люди. Как будто это имеет хоть какое-то значение!

Невероятно, но лишь тогда она впервые в разговоре со мной упомянула о своей матери. И я рискнула подсказать ей:

– Ты не любила ее?

– О, милая, все это было так давно. С трудом вспоминается. Но она давила на меня, угнетала. Иногда я просто физически чувствовала, как она душит меня условностями. А Роджера убили, и я так ужасно по нему скучала. Все было бы иначе, будь рядом Роджер. – Она улыбнулась. – Он был такой милый. Невозможно милый. Настоящий стерлюб с головы до пят.

– Что такое стерлюб?

– Любитель стерв. Вечно влюблялся в каких-то жутких девиц. И в конце концов женился на такой же. Куколка-блондинка с волосами, как у куклы, и с голубыми фарфоровыми кукольными глазками. Я ее не выносила.

– Как ее звали?

– Молли. – Мать поморщилась, словно даже произнести это имя ей было гадко.

Я рассмеялась:

– Ну неужели уж до такой степени она была противна!

– Я считала, что да. Омерзительно аккуратна. Вечно то сумочку разбирает, то набойки ставит, то дезинфицирует детские игрушки…

– Значит, у нее был ребенок?

– Да, мальчик. Несчастный младенец, она настояла, чтоб его назвали Элиот.

– По-моему, хорошее имя.

– Как можешь ты так говорить, Ребекка! Тошнотворное имя! – Было ясно, что все, связанное с Молли, – будь то слова или поступки – в глазах матери не могло иметь оправдания. – Мне всегда так жаль было этого ребенка – обременить на всю жизнь таким жутким именем! Ну и ребенок получился под стать имени, знаешь, как это бывает. А когда уж Роджер погиб, бедный малыш стал совсем невыносим: не слезал у матери с рук и требовал, чтобы по ночам в комнате не гасили свет.

– По-моему, ты слишком к нему сурова.

Она засмеялась:

– Да. Знаю. И он не виноват. Может быть, он и вырос бы вполне благопристойным юношей, если б мать не испортила все сама.

– Интересно, что стало с Молли.

– Не знаю. И знать не хочу. – Мама всегда умела рубануть с плеча. – Все это как сон. Как будто вспоминаешь персонажей сна или призраки. А может быть… – Голос ее замер. – Может быть, они как раз реальные люди, а призрак – это я.

Мне стало не по себе, настолько это было похоже на правду, которую я пыталась от нее скрыть. Я быстро спросила:

– А твои родители живы?

– Мать умерла в то Рождество, когда мы были в Нью-Йорке. Помнишь то Рождество в Нью-Йорке? Холод и снег, и из всех лавок несется мелодия «Звон колокольный», помнишь, к концу праздников я уже слышать ее не могла! Отец написал мне, но письмо, разумеется, я получила лишь месяц спустя, когда оно наконец нашло меня, облетев полсвета. А тогда отвечать было поздно, да и что тут было сказать? Потом письма – это настолько не моя стихия… Он, наверное, решил, что мне попросту наплевать.

– Ты так и не написала?

– Нет.

– Ты и его не любила? – Картина вырисовывалась безнадежная.

– О нет, его я обожала. Он был замечательный. Ужасно красивый, любимец женщин, такой суровый, мужественный, так что даже страшно. Он был художником. Разве я тебе не говорила?

Художник. Я представляла себе кого угодно, но только не художника.

– Нет, никогда не говорила.

– Ну, если бы ты получила мало-мальское образование, ты, возможно, сама бы догадалась. Гренвил Бейлис. Тебе это имя ничего не говорит?

Я скорбно покачала головой. Какой ужас – слыхом не слыхивать о знаменитом деде!

– Что ж, ничего удивительного. Я не слишком усердствовала в таскании тебя по галереям и музеям. Подумать, так я вообще не слишком усердствовала. Чудо еще, что ты выросла такая, какая ты есть, на строгой диете материнского невнимания.

– Как он выглядел?

– Кто?

– Твой отец.

– А ты каким его себе представляешь?

Поразмыслив, я представила себе некое подобие Огастеса Джона[3].

– Богемного вида, бородатый, с львиной гривой.

– Все не так, – сказала мать. – Он был совершенно другим. Начинал он морским офицером, и это наложило на него неизгладимый отпечаток. Видишь ли, в художники он пошел, когда ему было уже под тридцать – бросил свою многообещающую карьеру и поступил в Слейд[4]. Мать была в отчаянии. А уж когда они переехали в Корнуолл и обосновались в Порткеррисе, к ее отчаянию прибавилась и обида. Думаю, она так и не простила ему его эгоизма. Ведь она-то готовилась блистать на Мальте, и возможно, в качестве супруги главнокомандующего. Должна признать, что для роли главнокомандующего он подходил идеально: голубоглазый, представительный, пугающе суровый. Он до конца не утратил качество, которое тогда называли «флотской выправкой».

– Однако тебя его суровость не пугала?

– Нет, я обожала его.

– Тогда почему же ты не вернулась домой?

Лицо ее замкнулось.

– Не могла. И не хотела. Были сказаны ужасные вещи с обеих сторон. Всплыли старые обиды, правды и неправды, прозвучали и угрозы, и ультиматумы. И чем больше они возражали, тем упрямее я становилась, и тем невозможнее потом, по прошествии времени, было для меня признать, что они оказались правы и что я совершила вопиющую ошибку. И потом, если бы я вернулась домой, оттуда мне было бы уже больше не вырваться. Я это знала. И ты принадлежала бы не мне, тобой завладела бы бабушка. А это уж было бы слишком. Ты была такая прелестная крошка. – Мать улыбнулась и добавила чуть грустно: – И ведь мы весело проводили время, правда?

– Конечно!

– Мне очень хотелось вернуться. Несколько раз я чуть было не вернулась. Дом у нас был такой красивый. Боскарва – так называлась усадьба, она была очень похожа на эту виллу, тоже дом на высоком холме, над самым морем. Когда Отто привез меня сюда, мне сразу вспомнилась Боскарва. Только здесь тепло, и ветерок тихий, теплый, а там жуткие штормы и ветры, и сад весь был перегорожен высокими живыми изгородями, чтобы уберечь клумбы от морских ветров. По-моему, моей матери ветры эти были особенно ненавистны. Она вечно закупоривала все окна и старалась не вылезать из дома – играла в бридж с приятелями или вышивала гарусом по канве.

– А тобой она занималась?

– Скорее нет.

– Кто же тебя нянчил?

– Петтифер. И миссис Петтифер.

– Кто это такие?

– Петтифер тоже раньше служил на флоте. Он был отцовским лакеем, чистил серебро и иногда водил машину. А миссис Петтифер стряпала. Не могу передать, до чего мне с ними было уютно: сидишь, бывало, у камелька на кухне, они гренки поджаривают, а ты слушаешь, как ветер стучит в окно, но знаешь, что внутрь ему не пробраться, и чувствуешь себя в полной безопасности. А еще мы гадали на спитом чае… – Голос матери замолк, она погрузилась в какие-то неясные воспоминания. Потом вдруг сказала: – Нет, это была София.

– Кто это – София?

Она не ответила. Она глядела на огонь, и лицо ее было отрешенным. Может быть, она и не слышала моего вопроса. Наконец она опять заговорила:

– После смерти матери мне надо было вернуться. Я дурно поступила, что не вернулась, но от природы я не была наделена, что называется, переизбытком добродетели. И знаешь, в Боскарве осталось кое-что из моих вещей.

– Какие вещи?

– Насколько помню, бюро. Маленькое, с выдвижными ящиками до самого пола с одной стороны и закрывающейся крышкой. Так называемый давенпорт. Потом нефритовые статуэтки, которые отец привез из Китая, венецианское зеркало. Это все мне принадлежало. С другой стороны, я столько колесила по свету, что таскать их с собой было бы затруднительно. – Она взглянула на меня, чуть нахмурившись. – Но, может быть, тебе бы они пригодились. У тебя есть мебель в этой твоей квартире?

– Нет. Практически нет.

– Тогда, возможно, мне стоит попытаться раздобыть это для тебя. Вещи, должно быть, еще в Боскарве, если только дом не продан или не сгорел. Хочешь, я попробую это сделать?

– Очень хочу. И не потому только, что мне так нужна мебель, а потому, что это твои вещи.

– О милая, как славно и как забавно, что ты так тянешься к своим корням! А я вот их терпеть не могла. Мне всегда казалось, что они привязывают меня к месту!

– А мне всегда казалось, что с ними я обрету родословную, семью.

– Твоя семья – это я, – сказала она.

Мы проболтали чуть ли не всю ночь напролет. Часов в двенадцать она попросила налить ей в кувшин воды, и я отправилась на кухню, где никого не было, сделала то, что она просила, и поняла, что Отто с присущим ему мягким тактом, наверное, тихо лег, чтобы мы могли побыть вдвоем. А когда наконец в мамином голосе появилась усталость и речь ее стала нечеткой и вялой, оттого что она совершенно выдохлась, я сказала, что тоже хочу спать, и это было правдой, потом встала, вся затекшая от долгого сидения, потянулась и подбросила в камин еще поленьев. Затем я вынула у нее из изголовья вторую подушку, чтобы она могла лечь и заснуть. Шелковая шаль соскользнула на пол. Я подняла ее, сложила и повесила на кресло. Оставалось только наклониться, чтобы поцеловать ее, выключить лампу в комнате, освещаемой теперь лишь огнем в камине. И когда я была уже в дверях, она сказала, как всегда говорила мне в детстве:

– Спокойной ночи, деточка. До свидания и до завтра.

На следующее утро я проснулась рано от солнечных лучей, пробивавшихся сквозь щели в ставнях. Вскочив, я распахнула ставни навстречу сияющему средиземноморскому утру. Через открытое окно я выбралась на каменную террасу, опоясывающую дом, и не больше чем в миле от дома увидела спуск к морю. Там все было песочно-желтым, окутанным нежной розовой дымкой зацветавшего миндаля. Вернувшись в комнату, я оделась и опять через окно вылезла наружу на террасу и потом по ступенькам спустилась в аккуратно возделанный сад. Я перемахнула через низкую каменную ограду и направилась в сторону моря. Вскоре я очутилась в рощице миндальных деревьев. Остановившись и подняв голову, я любовалась на пенно-розовый цветущий миндаль и просвечивающую за ним бледную голубизну безоблачного неба.

Я знала, что каждый цветок должен принести драгоценный плод, который со временем будет бережно снят с ветки, но все-таки не могла удержаться, чтобы не сорвать веточку, и все еще несла ее в руке, когда час или два спустя, побродив по берегу, тем же путем стала подниматься к вилле.

Подъем оказался круче, чем я предполагала. Приостановившись, чтобы перевести дух, я взглянула вверх, на дом, и увидела, что Отто Педерсен, стоя на террасе, смотрит, как я поднимаюсь в гору. С минуту мы оба не двигались, а потом он сделал движение к ступенькам и стал спускаться по лестнице. Он вышел в сад навстречу мне.

Я замедлила шаг, не выпуская из руки цветущей ветки. Но я все поняла. Поняла раньше, чем он приблизился настолько, что можно было разглядеть выражение его лица, однако я продолжала свой путь через сад, и встретились мы наконец у низкой, сложенной без цемента каменной ограды.

Он произнес мое имя. Больше ничего.

– Я знаю. Можете не говорить, – сказала я.

– Она умерла ночью. Когда Мария утром зашла будить ее… все было уже кончено. Так тихо, мирно.

Я подумала, что мы не очень-то стараемся найти друг для друга слова утешения. А может быть, в этом и не было нужды. Он подал мне руку, помогая преодолеть ограду, и потом не выпускал ее, пока мы шли по саду к дому.

Похоронили ее по испанскому обычаю в тот же день на маленьком деревенском кладбище. Кроме священника присутствовали только Отто, Мария и я. Когда все кончилось, я положила на могилу веточку цветущего миндаля.

Следующим утром я улетала обратно в Лондон, и Отто отвез меня в аэропорт на своей машине. Почти все время мы ехали молча, но когда приблизились к аэропорту, он внезапно проговорил:

– Ребекка, не знаю, имеет ли это значение, но я хотел жениться на Лайзе. И я женился бы на ней, если бы в Швеции у меня не было жены. Мы с ней живем врозь, и давно, но она не дает мне развода, потому что это не позволяет ей ее вера.

– Вам не стоило мне этого объяснять, Отто.

– Я хотел, чтобы вы знали.

– Она была так счастлива с вами. Вы так о ней заботились.

– Я рад, что вы прилетели. Рад, что вы повидали ее.

– Да. – У меня неожиданно перехватило горло, а глаза налились горькими слезами. – Да, я тоже рада.

На аэровокзале проверили мой билет и багаж, после чего мы остались вдвоем, друг напротив друга.

– Не ждите, – сказала я. – Теперь идите. Я ненавижу прощания.

– Хорошо… но сначала… – Он нащупал что-то в кармане пиджака и вытащил оттуда три серебряных ношеных браслета прекрасной работы. Мама никогда не снимала их. Они были на ней и в последнюю ее ночь. – Вы должны их взять. – Он поднял мою руку и надел браслеты мне на запястье. – И еще это. – Из другого кармана он вынул сложенную пачку британских банкнот и сунул мне в руку, сдавив вокруг нее мои пальцы. – Они были в ее сумочке… так что они ваши.

Я знала, что в сумочке денег не было. В ее сумочке никогда нельзя было найти ничего, если не считать мелочи для телефона-автомата и старых, с закрученными уголками счетов, давно просроченных. Но в лице Отто было нечто такое, что я не смогла отказаться, я взяла деньги и поцеловала его, а он молча повернулся и пошел к выходу.

Я летела в Лондон в состоянии грустной нерешительности. Опустошенная, я не имела сил даже для скорби. Я была совершенно измучена физически и не могла ни заснуть, ни есть завтрак, принесенный стюардессой. Она принесла мне чаю, и я попыталась выпить, но чай показался горьким, и я оставила его остывать.

Как будто открылась давно запертая дверь, но открылась не полностью, а лишь образовав узкую щель, и мне предстояло самой распахнуть эту дверь, хотя за ней были лишь темнота и неопределенность.

Возможно, мне следует отправиться в Корнуолл и разыскать мамину родню, но то немногое, что я узнала о тамошней обстановке, не слишком вдохновляло. Мой дед, наверное, очень стар, одинок и, видимо, зол. Я сообразила, что не условилась с Отто Педерсеном о том, чтобы он сообщил деду о смерти мамы, так что не исключена ужасная возможность, если я поеду туда, стать первой вестницей печального события. К тому же я не снимала с него толики вины за то, что он позволил дочери так исковеркать свою жизнь. Мне были известны бездумная импульсивность матери, и ее упрямство, но все же дед мог проявить в отношениях с дочерью бо́льшую мудрость. Он мог разыскать ее, предложить ей помощь, познакомиться со мной, своей родной внучкой. Ничего подобного он не сделал, и это, несомненно, воздвигнет между нами преграду.

И все-таки я тянулась к своим корням. Необязательно жить с родней, достаточно обрести ее. В Боскарве есть вещи, принадлежащие моей маме, и теперь они принадлежат мне. Она хотела, чтобы они перешли ко мне, и успела это сказать, так что теперь я обязана съездить в Корнуолл и предъявить на них свои права, но ехать лишь ради этого – значит проявлять бездушие и жадность.

Я откинулась на спинку кресла и, задремав, услышала голос матери: «Я его не боялась, я любила его. Мне надо было вернуться».

А еще она назвала имя София, но я так и не узнала, чье это имя.

Наконец я заснула, и мне приснилось, что я там. Но во сне дом в Боскарве не имел ни формы, ни очертаний, и единственной реальностью в нем был шум ветра, пробивающего себе путь вглубь суши, – свежего и холодного морского ветра.

Вскоре после полудня я была в Лондоне, но хмурый день потерял форму и предназначение, и я не могла вспомнить, чем собиралась занять остаток дня. В конце концов я села в такси и отправилась на Уолтон-стрит повидаться со Стивеном Форбсом.

Я нашла его наверху – он разбирал ящик с книгами, полученными из одного старого проданного дома. Он был один и, когда я появилась на лестнице, поднялся и направился ко мне навстречу, решив, что это потенциальный покупатель. Когда же он понял, что это я, он совершенно преобразился.

– Ребекка! Вы вернулись!

Я стояла, не вынимая рук из карманов пальто.

– Да. Прилетела около двух часов дня.

Он смотрел на меня с вопросительным выражением.

– Моя мать умерла вчера рано утром, – сказала я. – Я как раз успела. Мы провели с ней весь вечер и все говорили, говорили…

– Ясно, – сказал Стивен. – Я рад, что вы повидали ее. – Он очистил от книг край стола и облокотился на него, скрестив руки и глядя на меня через очки. – Ну и что вы собираетесь делать теперь?

– Не знаю.

– Вы выглядите крайне усталой. Почему бы вам не взять несколько дней отпуска?

Я опять сказала:

– Не знаю.

Он нахмурился:

– Не знаете чего?

– Не знаю, что делать.

– Ну а что вас смущает?

– Стивен, вам приходилось слышать о художнике по имени Гренвил Бейлис?

– Господи, конечно! А почему вы спрашиваете?

– Это мой дед.

На лице Стивена появилось испытующее выражение.

– Боже мой! Когда же вы это обнаружили?

– Мне сказала мама. Должна признаться, я и имени-то этого не знала.

– А должны были бы.

– Он очень известен?

– Был. Лет двадцать назад, когда я был мальчишкой. В нашем старом доме в Оксфорде у отца над камином в гостиной висел Гренвил Бейлис. Так что, можно сказать, он был частью моего детства и моего воспитания. Картина изображала серое бурное море и рыбацкую шхуну под коричневым парусом. При одном взгляде на нее, помнится, меня начинало подташнивать, как во время качки. Он был маринистом.

– Ну да, как бывший моряк. Он ведь служил в военно-морских силах.

– Тогда понятно.

Я ждала, что еще он скажет, но он молчал. Тогда я спросила:

– Что мне делать, Стивен?

– В каком смысле, Ребекка?

– У меня никогда в жизни не было семьи.

– Это так важно?

– Вдруг стало важным.

– Тогда поезжайте и повидайтесь с ним. Что может вам помешать?

– Я боюсь.

– Чего?

– Не знаю. Наверное, оскорблений. Или равнодушия.

– Там происходили жуткие семейные баталии?

– Да. И разрыв. «Чтоб ноги твоей здесь больше не было» – и прочее в том же духе.

– Это мама предложила вам туда съездить?

– Нет. Не так определенно. Но она сказала, что там остались вещи, ей принадлежавшие. Она посчитала, что мне надо их забрать.

– Что за вещи?

Я сказала:

– Понятно, что особых ценностей там нет. Возможно, все это и не стоит путешествия, но мне хотелось бы получить что-нибудь из ее бывших вещей. А потом… – Я попыталась перевести это в шутку: – Они помогут мне хоть как-то заполнить пустоты моего нового жилища.

– Думаю, вещи не могут стать основной целью вашей поездки в Корнуолл. Главное для вас – подружиться с Гренвилом Бейлисом.

– Ну а что, если он не захочет подружиться со мной?

– Тоже ничего страшного. Всего лишь легкий удар по самолюбию, но это можно перенести.

– Вы толкаете меня на это знакомство, – сказала я.

– Если вам не нужен мой совет, то зачем вы пришли ко мне?

Он был прав.

– Не знаю, – призналась я.

Он рассмеялся:

– Вы слишком много чего не знаете, правда? – А когда наконец я тоже выдавила из себя улыбку, он сказал: – Послушайте, сегодня четверг. Отправляйтесь домой, выспитесь. И если сочтете, что завтра еще слишком рано, то поезжайте в Корнуолл в субботу-воскресенье. Поезжайте, и все. Посмотрите тамошние места, повидаете старика. На это может потребоваться несколько дней, не важно! И не торопитесь в Лондон, пока не сделаете там все, что в ваших силах. Ну а если сможете заполучить к тому же кое-какие вещички, тоже будет неплохо, только запомните, что это задача не первоочередная.

– Запомнила.

Он поднялся.

– Ну, тогда в путь! – сказал он. – У меня дел по горло, не могу больше тратить время, ведя доморощенную рубрику «А скажи-ка, тетушка…» и учить вас уму-разуму.

– А проделав все это, я смогу вернуться на работу?

– Да уж, пожалуйста. Без вас мне не справиться.

– Тогда до свидания, – сказала я.

– Au revoir[5], – сказал Стивен и, секунду помедлив, подался вперед и неловко поцеловал меня. – Удачи вам!

Я уже и так потратила на такси слишком много денег, поэтому, волоча чемодан, добралась до автобусной остановки, дождалась автобуса и потрюхала к себе в Фулем. Рассеянно глядя из окошка автобуса на серые, кишащие народом улицы, я попыталась составить план на будущее. По совету Стивена, в понедельник я поеду в Корнуолл. В это время года, наверное, нетрудно взять билет на поезд или найти пристанище в Порткеррисе, когда я наконец туда доберусь. А Мэгги приглядит за моей квартирой.

Мысль о квартире привела на память кресла, которые я присмотрела до отлета на Ибицу. С того дня, казалось, прошла целая вечность. Однако, если я не появлюсь в лавке, кресла будут проданы, как грозился тот несносный молодой человек. Вспомнив об этом, я сошла на несколько остановок раньше своей, с тем чтобы наведаться в лавку, заплатить за кресла и получить гарантию, что они будут ждать моего возвращения.

Я собралась с духом для новой серии переговоров с молодым человеком в синей матерчатой куртке, но, войдя в лавку под аккомпанемент колокольчика над дверью, я не без облегчения увидела, что из-за стола в глубине лавки поднялся не он, а другой мужчина, постарше, седоватый и с темной бородкой.

Он выступил вперед, на ходу снимая очки в роговой оправе, а я с наслаждением опустила на пол свой чемодан.

– Добрый день.

– О, добрый день. Я по поводу кресел, которые выбрала в прошлый понедельник. Вишневого дерева, с овальными спинками.

– Да-да, знаю.

– Одно из них требовало ремонта.

– Его починили. Хотите забрать их сейчас?

– Нет. Сейчас я с чемоданом. Мне не утащить их. И я уезжаю на несколько дней. Я подумала, что если оплачу сейчас покупку, то, может быть, вы подержите их до моего возвращения.

– Конечно. – У него был очень приятный низкий голос, и когда он улыбнулся, мрачноватое лицо его осветилось.

Я засуетилась, открывая сумочку:

– Могу я расплатиться чеком? У меня есть банковская карточка.

– Хорошо, хорошо. Хотите сесть за мой стол? Вот ручка.

Я начала заполнять чек:

– На чье имя писать?

– На мое. Тристрам Нолан.

Я порадовалась, что этим милым заведением владеет он, а не мой невоспитанный знакомец-ковбой. Заполнив чек и прочеркнув на нем, как положено, оставшееся пустым место, я вручила чек хозяину. Он стоял и, опустив голову, рассматривал чек так долго, что я даже решила, будто что-то упустила при заполнении.

– Я не забыла поставить дату?

– Нет, все в полном порядке. – Он поднял глаза. – Просто у вас такая фамилия… Бейлис… Не очень распространенная.

– Да, не очень распространенная.

– Вы не родственница Гренвила Бейлиса?

Услышать внезапно эту фамилию именно в тот момент было удивительно, и вместе с тем ничего удивительного в этом не было – разве не так же внезапно бросается в глаза нужная информация, выпрыгивая на нас нежданно-негаданно с газетного листка, из убористой колонки типографского шрифта?

– Да. Родственница, – сказала я и, не придумав причины дольше скрывать от него правду, добавила: – Он мой дед.

– Потрясающе, – сказал он.

Я была озадачена.

– Почему же?

– Сейчас покажу.

Положив на стол мой чек, он вытянул из-за громоздкого дивана с откидным столиком большую, написанную маслом картину в золоченой раме. Он приподнял ее, уперев одним углом о стол, и я увидела, что это картина моего деда: в углу стояла его подпись, а под ней дата: 1932.

– Я только что купил ее. Конечно, ее надо почистить, но, по-моему, картина превосходная.

Я подошла поближе, чтобы внимательнее рассмотреть картину, и увидела песчаные дюны на закате и двух мальчиков – обнаженные, они склонились над собранными раковинами. Живопись картины была, возможно, и старомодной, но композиция замечательная, колорит – нежный и в то же время мощный – подходил для изображения этих мальчиков, беззащитных в своей наготе, но крепких, – с такими в жизни обычно считаются…

– Хороший художник, правда? – сказала я, и в голосе моем невольно прозвучала нотка гордости.

– Правда. Чудный колорист. – Он убрал картину. – Вы его хорошо знаете?

– Я вообще его не знаю. Ни разу не видела.

Он промолчал. Просто ждал, пока я закончу эту странную фразу. Чтобы заполнить паузу, я продолжила:

– Но сейчас я решила, что пора, наверное, нам повидаться. И вот как раз в понедельник еду в Корнуолл.

– Но это же прекрасно! Дороги в это время года будут пустые, и поездка доставит вам удовольствие.

– Я поеду поездом. У меня нет машины.

– Все равно вам предстоит замечательная поездка. Надеюсь, погода вам улыбнется.

– Большое спасибо.

Мы направились к двери. Он распахнул ее. Я подхватила свой чемодан.

– Приглядите за моими креслами, пока меня не будет?

– Конечно. До свидания. И пусть у вас все хорошо сложится в Корнуолле.

3

Но погода мне не улыбнулась. Утро понедельника выдалось серое, унылее некуда, а мои слабые надежды, что погода улучшится по мере того, как поезд будет дальше и дальше мчаться в западном направлении, вскоре рассеялись, так как небо с каждой минутой становилось темнее, ветер крепчал и хмурый день в конце концов разразился проливным дождем. За струями дождя в окнах поезда ничего не было видно, кроме неясных очертаний холмов, фермерских построек и лишь изредка нагромождения крыш какой-нибудь деревеньки или же проносившейся мимо полупустой станции заштатного, никому неведомого городка.

Доедем до Плимута, успокаивала я себя, и все изменится. За мостом в Салташе мы очутимся в другом графстве, в другом климате, где будут чистенькие розовые домики, пальмы и жидкое зимнее солнце. Но, разумеется, единственной переменой стало лишь то, что дождь припустил еще резвее, и, глядя на затопленные поля и на деревья, клонящиеся под порывами ветра, я почувствовала, что надежды окончательно покинули меня, и пала духом.

Когда поезд добрался до конечного пункта, было уже почти четверть пятого, и хмурый день стал темнеть, переходя в сумерки. Поезд замедлил ход, и на перроне я увидела совершенно неуместную здесь пальму – на фоне дождевых струй она торчала, как сломанный зонтик, а капли дождя, мерцая и приплясывая, устремлялись вниз перед освещенной табличкой указателя: «Сент-Эбботс, на Порткеррис сюда». Поезд наконец встал. Я взвалила на плечи рюкзак и открыла тяжелую дверь, которую мгновенно вырвал из моих рук ветер. От холодного шквала, принесшегося на сушу со стороны темного невидимого моря, занялось дыхание, и я, невольно заспешив, подхватила сумку и спрыгнула на платформу. Вместе с толпой пассажиров я двинулась к деревянной эстакаде и по ней – к зданию вокзала. Большинство пассажиров встречали друзья, другие с озабоченным видом устремились в кассовый зал, словно уверенные, что там дальше их ждут машины. Я последовала за ними, чувствуя свою странную обособленность, но надеясь, что толпа выведет меня к такси. Но возле вокзала никакого такси не было. Я постояла, ожидая, что кто-нибудь предложит подвезти меня, но не решалась сама попросить об этом. Я стояла так, пока хвостовые огни последней машины с неотвратимостью не исчезли за холмом, уносясь в направлении шоссе, и мне ничего не оставалось делать, как вернуться в кассовый зал за помощью и советом.

Там, в остро пахнувшем отделе посылок, какой-то носильщик устанавливал одну на другую клетки с курами.

– Простите, мне надо в Порткеррис. Такси туда ходит?

Носильщик медленно и безнадежно покачал головой и вдруг слегка просветлел лицом:

– Есть автобус. Ходит каждый час. – Он взглянул на медленно тикающие часы, расположенные высоко на стене. – Но на автобус вы уже опоздали. Придется подождать.

– Разве нельзя заказать такси по телефону?

– В это время года заказов не принимают.

Я дала соскользнуть на пол своему тяжеленному рюкзаку, и мы с носильщиком уставились друг на друга, оба придавленные огромностью неразрешимой проблемы. Промокшие мои ноги постепенно леденели. И пока мы стояли так, в шуме ветра послышался звук мчавшейся с холма от шоссе машины.

Я сказала, слегка повысив голос, чтобы показаться настойчивее:

– Но мне необходимо такси. Откуда я могу позвонить?

– Прямо у входа есть будка.

Я отправилась на поиски телефонной будки, волоча за собой рюкзак, и в это время услышала, как возле здания остановилась машина, хлопнула дверца, раздались торопливые шаги, и в следующую же секунду в зал вошел человек; от порыва ледяного ветра распахнутая дверь тут же захлопнулась за ним. Он по-собачьи стряхнул с себя капли дождя, затем пересек зал и исчез в открытой двери отдела посылок. Я слышала, как он сказал:

– Привет, Эрни. Наверное, для меня есть посылка из Лондона.

– Здрасте, мистер Гарднер. Паршивый вечерок!

– Хуже некуда. Дорогу развезло. Вот и посылка, кажется… вон там. Да, она самая. Мне надо расписаться за нее?

– Да-да, вам надобно расписаться. Вот здесь…

Я представила себе клочок бумаги на столе, огрызок карандаша, вытащенный Эрни из-за уха. Но я никак не могла вспомнить, где слышала этот голос и почему он мне так знаком.

– Вот и чудно! Большое спасибо.

– Пожалуйста.

Телефон, такси – обо всем этом я на время забыла. Я наблюдала за дверью, ожидая, когда незнакомец появится вновь. Он появился с большой коробкой в руках, обклеенной красными этикетками с надписью: «Стекло», и я увидела его длинные ноги, голубые джинсы, в грязи до колен, и черную непромокаемую ветровку, всю в дождевых каплях, сбегавших по ней струйками воды. Он был без головного убора, и черные волосы его прилипли к голове. Бросив взгляд на меня, он замер, прижимая к груди посылку, словно бесценный дар. В темных глазах мелькнула легкая озадаченность, сменившаяся узнаванием. Он заулыбался и воскликнул:

– Господи боже!

Это был тот молодой человек, который показывал мне два кресла вишневого дерева.

Я стояла с открытым ртом, смутно чувствуя, что со мной сыграли шутку, злую и несправедливую.

В момент, когда больше всего на свете мне нужна была помощь друга, судьба решила послать мне того, кто был мне менее всего приятен, кого мне меньше всего хотелось бы видеть. А то, что именно он увидел меня такой – промокшей, отчаявшейся, – являлось последней каплей, переполнившей чашу.

Улыбка его стала шире.

– Фантастическое совпадение! Что вы здесь делаете?

– Только что сошла с поезда.

– А куда направляетесь?

Пришлось сказать ему:

– В Порткеррис.

– Вас встречают?

Я чуть было не соврала, не сказала, что да, встречают. Надо же как-то от него отделаться! Но лгунья я никудышная, и он все равно бы догадался. И я сказала:

– Нет. – А затем, чтобы выглядеть уверенной и предприимчивой, добавила: – Я собираюсь вызвать по телефону такси.

– Долго же вам придется дозваниваться. Я еду в Порткеррис и подброшу вас.

– О, не беспокойтесь…

– Какое беспокойство? Все равно же я туда еду. Это весь ваш багаж?

– Да, но…

– Тогда идем.

Я все еще колебалась, но он, видимо, посчитав вопрос решенным, двинулся к двери, чтобы открыть ее передо мной, и, придержав плечом, подождал, пока я пройду. В конце концов я так и сделала, протиснувшись мимо него в ветреную мглу.

В сумраке виднелся неясный силуэт мини-грузовичка, припаркованного с непогашенными бортовыми огнями. Сильно громыхнув дверью, он бросился к машине, осторожно поставил посылку в кузов, а потом, взяв у меня рюкзак, бросил его туда же, небрежно прикрыв обе вещи куском старого брезента. Я стояла, наблюдая за его действиями, но он поторопил меня:

– Идемте же, садитесь, какой смысл нам промокнуть до нитки?

Я повиновалась и села на место, рядом с водительским, поместив сумку в ноги. Не медля ни минуты, он тоже сел в машину, захлопнув дверцу и заведя мотор так быстро, словно промедление было смерти подобно. Мы с ревом взлетели на холм и уже через секунду были на шоссе и катили в Порткеррис.

– А сейчас расскажите мне все поподробнее, – сказал он. – Я считал, что вы живете в Лондоне.

– Я там и живу.

– Вы что, погостить приехали?

– Можно сказать и так.

– Звучит очень мило и очень уклончиво. Вы остановитесь у друзей?

– Да. Нет. Не знаю.

– Что это значит?

– То и значит. Это значит, что я не знаю.

Ответ получился грубый, но что поделаешь. Казалось, что слова рвутся из меня безотчетно.

– Вообще говоря, вам лучше определиться до приезда в Порткеррис, иначе вы рискуете скоротать ночь на берегу.

– Я… Я собиралась остановиться в отеле. На одну ночь.

– Ну и чудесно. А в каком именно?

Я бросила на него возмущенный взгляд, но он заметил вполне рассудительно:

– Видите ли, если я не буду знать названия отеля, то не смогу отвезти вас туда. Так ведь?

Похоже, он припер меня к стенке. Я сказала:

– Номера я нигде не забронировала. То есть я думала сделать это по приезде. Ведь отели здесь имеются, не правда ли?

– О, в Порткеррисе куча отелей. Что ни дом, то отель. Но в это время года они по большей части закрыты.

– А вы знаете какие-нибудь открытые?

– Да. Но все зависит от того, какой суммой вы собираетесь обойтись.

Он покосился на меня, оглядел латаные джинсы, потертые башмаки, старую кожаную куртку на меху, надетую мной для тепла и уюта. Сейчас изделие это видом своим и запахом напоминало мокрую собаку.

– Рассмотрим альтернативы. Отель «Замок», расположенный на холме. Там переодеваются к ужину и танцуют фокстроты под маленький оркестрик. А у подножия холма, в доме номер два по Фиш-лейн, существует миссис Керноу с ее «Приютом и завтраком». Ее я могу рекомендовать. Она окружала меня заботой три с лишним месяца, пока я не перебрался к себе в дом, и цены у нее очень умеренные.

Но я отвлеклась вопросом:

– К себе в дом? Вы хотите сказать, что живете здесь?

– Сейчас да. Вот уже шесть месяцев, как я живу здесь.

– А как же… как же лавка на Кингс-роуд, где я купила кресла?

– Я просто помогал там день или два.

Подъехав к перекрестку, он притормозил и повернулся ко мне:

– Ну а кресла-то вы заполучили?

– Нет. Но деньги я заплатила, и кресла будут меня ждать.

– Хорошо, – сказал молодой человек.

Некоторое время мы ехали молча. Проехали деревню, миновали пустошь высоко над морем, потом дорога опять устремилась вниз и пошла между деревьями. Попетляв между корявых древесных стволов и причудливых, изуродованных ветрами ветвей, мы увидели далеко внизу мелькающие огоньки городка.

– Это Порткеррис?

– Он самый. И вам дается минута, чтобы сказать мне, куда ехать – в «Замок» или на Фиш-лейн.

Я поперхнулась. «Замок» явно исключался, но, сказав «Фиш-лейн», я признаю этого предприимчивого юнца своим благодетелем, в то время как единственной целью моей поездки было знакомство с Гренвилом Бейлисом, а меня обуревало неловкое чувство, что, дав молодому человеку приблизиться к себе, от него уже не отцепиться.

– Нет-нет, не «Замок», – сказала я, предпочитая какое-нибудь другое, более скромное место, но он оборвал меня.

– Ну и превосходно, – заметил он, осклабившись, – значит миссис Керноу с Фиш-лейн, о чем вы не пожалеете.

Первое мое впечатление от Порткерриса, темного, дождливого, сотрясаемого порывистым ветром, было смутным, чтобы не сказать большего. В этот скверный вечер городок казался безлюдным, улицы мокро блестели отсветами огней, в канавах журчала вода.

На большой скорости мы углубились в путаницу каких-то тупичков и закоулков, потом выскочили на шоссе, окаймлявшее гавань, чтобы тут же за поворотом опять очутиться посреди беспорядка мощенных булыжником улиц и случайного скопления кривых домишек.

Наконец мы свернули в узкую улочку с одноквартирными серыми домиками, двери которых выходили прямо на тротуар.

Все было подобающе приличным. Кружевные занавески на окнах, за которыми кое-где можно было различить статуэтки девочек с собаками и большие зеленые кадки с фикусами.

Машина замедлила ход и наконец встала.

– Приехали. – Он выключил зажигание, и стало слышно завывание ветра, а сквозь него – близкий шум прибоя. На песок накатывались огромные волны и со свистом отступали.

Он сказал:

– Знаете, мне ведь даже имя ваше неизвестно.

– Ребекка Бейлис. А я вашего имени тоже не знаю.

– Джосс Гарднер… это сокращенно от Джослин, а не от Джозеф.

Поделившись этой ценной информацией, он вылез из машины, позвонил в звонок у входной двери и, дождавшись ответа, вытащил из-под брезента мой рюкзак. Пока он доставал рюкзак, дверь открылась, и, когда он повернулся, его осветил пучок мягкого света, падавшего из двери.

– Джосс!

– Приветствую вас, миссис Керноу!

– Что вы здесь делаете?

– Вот привез к вам постоялицу. Сказал, что вы держите лучший отель Порткерриса.

– О господи, не ждала я в это время года постояльцев! Но входите, чего же на дожде-то стоять! Ну и погода, да? Том ушел в береговую охрану, у них там сигнал поступил со стороны Тревоза, но из ракетницы вроде не стреляли.

Кое-как мы протиснулись в дверь и захлопнули ее, после чего все трое оказались замкнуты в тесном пространстве холла.

– Проходите к огню, садитесь, здесь хорошо, тепло. Я приготовлю вам по чашке чая, если хотите.

Вслед за хозяйкой мы прошли в крохотную, заставленную мебелью уютную гостиную. Миссис Керноу склонилась к камину, чтобы расшевелить в нем огонь и подбросить угля, и я впервые смогла как следует рассмотреть ее. Я увидела маленькую женщину в очках, очень немолодую, в шлепанцах и фартуке, надетом поверх строгого темного платья.

– Нет, не надо чая, – обратился к женщине молодой человек. – Мы только хотели узнать, не смогли бы вы приютить Ребекку на ночь или две.

Женщина разогнулась, подняв голову от камина.

– Ну, не знаю, я…

Она с сомнением глядела на меня, и я со своим видом, в куртке, пахнущей собакой, не могла ее винить. Я уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но Джосс опередил меня:

– Она девушка в высшей степени приличная и не сбежит с вашими серебряными ложками. Я за нее ручаюсь.

– Что ж… – Миссис Керноу улыбнулась. У нее были красивые глаза – очень светлые, светло-голубые. – Комната пустует, так что ее можно занять. Но вот покормить ее вечером я не смогу: я ведь никого не ждала. В доме шаром покати, ничего нет, кроме двух пирожков.

– Ничего, – сказал Джосс, – накормлю ее я.

Я было запротестовала, но сопротивление мое снова было подавлено.

– Я оставлю ее здесь – устроиться, разложиться – и вернусь за ней… – он взглянул на часы, – в половине восьмого. Хорошо? – небрежно бросил он в мою сторону. – Вы настоящий ангел, миссис Керноу, и я люблю вас как родную мать.

Он обнял ее и поцеловал, к ее видимому удовольствию, потом напоследок весело улыбнулся мне: «До скорого» – и уехал. Мы слышали, как машина с ревом рванула по улице.

– Чудный парень, – сообщила мне миссис Керноу. – Прожил у меня три месяца или даже больше… А теперь пошли. Возьмите свою сумочку, и я покажу вашу комнату. Там, конечно, будет холодновато, но у меня есть электронагреватель, вы можете его взять… и горячей воды припасено вдоволь, так что если хотите принять ванну – пожалуйста, я всегда говорю, что грязь в этих поездах ужасная, выпачкаешься вся, пока доедешь.

Комнатка была крохотная, как и все другие комнаты в этом небольшом доме. Почти всю ее занимала необъятная двуспальная кровать. Но в комнате было чисто и пока что тепло. Показав мне ванную, миссис Керноу спустилась вниз, предоставив меня самой себе.

Склонившись к низкому окну, я раздвинула шторы. Щели старых рам были плотно закупорены от ветра резиновыми жгутами, снаружи по темным стеклам стекали водяные струи. В окне ничего не было видно, но я все-таки постояла там, недоумевая, что я делаю здесь, в этом домике, и пытаясь понять, чем так смутило меня неожиданное вторжение в мою жизнь Джосса Гарднера.

4

Я нуждалась в защите, в том, чтобы восстановить в себе уверенность, укрепиться в чувстве собственного достоинства, избавившись от неожиданной для меня роли спасенной беспризорницы. Горячая ванна и свежая одежда, в которую я переоделась, в значительной степени вернули мне присутствие духа. Я причесалась, подкрасила глаза, выплеснула на себя из пузырька остатки дорогих духов и была почти готова вновь поступить под покровительство. Из своего верного рюкзака я уже успела достать платье и повесила его в надежде, что оно отвисится; потом я надела его – хлопчатобумажное, темного тона, с длинными рукавами, надела к нему темные чулки, очень тонкие, и туфли на каблуках со старомодными пряжками. Туфли эти я раздобыла давным-давно на толкучке на Портобелло-роуд. Когда я вставляла в уши мои жемчужные сережки, то за грохочущим шумом ветра услыхала, как подъезжает грузовичок Джосса Гарднера – по булыжной мостовой застучали колеса. У входа взвизгнул тормоз, и через секунду снизу раздался голос, призывавший сначала миссис Керноу, а затем меня.

Я продолжала медленно закреплять сережку, потом взяла сумку и кожаную куртку. Куртку я повесила возле электронагревателя, надеясь высушить ее, чего так и не случилось. Жар лишь усилил исходивший от нее запах спаниеля, мокрым вернувшегося с прогулки, запах, тяжело повисший в воздухе. С курткой на руке я спустилась по лестнице.

– Ага, привет, – при виде меня сказал Джосс уже из холла. – Вот это называется преобразилась! Теперь лучше себя чувствуете?

– Да.

– Ну давайте вашу куртку.

Он взял у меня куртку, чтобы помочь мне одеться, и в ту же секунду нарочито качнулся под ее тяжестью и согнул колени, смешно изображая штангиста-неудачника.

– Вы не должны носить такое! Куртка эта вас в гроб вгонит! А потом, она еще мокрая.

– Но другой у меня нет.

Он засмеялся, все еще сгибаясь под тяжестью куртки. Мое чувство собственного достоинства начало постепенно таять, что, видимо, отразилось на моем лице, потому что он внезапно перестал смеяться и кликнул миссис Керноу. Когда та появилась с видом раздраженным и одновременно добродушно-ласковым, он вручил ей мою куртку и, попросив высушить, расстегнул и снял свою собственную черную ветровку и не без изящества накинул ее мне на плечи.

Под ветровкой он оказался в мягком сером свитере и с хлопчатобумажным платком на шее.

– Вот теперь, – сказал он, – можно идти. Он распахнул дверь прямо в завесу дождя.

Я запротестовала:

– Вы же промокнете!

Но он лишь сказал:

– Ну, ноги в руки!

И я взяла ноги в руки, а за мной и он, и уже через минуту мы были в кабине машины, почти сухие, и дверцы были захлопнуты и надежно задраены от непогоды, хотя маленькие потеки возле моих ног вызывали подозрение, что крепкая эта машина не столь непромокаема, какой была некогда, и что поездка с водой снаружи и внутри будет иметь сходство с путешествием в моторной лодке.

– Куда мы едем? – поинтересовалась я.

– В «Якорь». Это недалеко, за углом. Не очень шикарное место. Не возражаете?

– Почему бы мне возражать?

– Почему бы и нет? А вдруг вы предпочли бы «Замок»?

– И танцевать там фокстроты под маленький оркестрик?

Осклабившись, он сказал:

– Я не умею танцевать фокстрот. Меня не научили.

Рванув по Фиш-лейн, срезав один или два прямых угла и проскользнув под каменную арку, мы очутились на маленькой площади, одну сторону которой составляла приземистая и неровная стена старой харчевни. Из маленьких окон и с покосившегося крыльца лился теплый свет, а вывеска над входом болталась и поскрипывала на ветру. Возле харчевни уже было припарковано четыре-пять машин, и Джосс, умело и аккуратно втиснув свой грузовичок в свободное пространство между двумя машинами, выключил мотор и скомандовал:

– Раз, два, три – бегом!

Мы выскочили из машины и со спринтерской скоростью преодолели дистанцию между машиной и спасительным навесом у входа.

Здесь Джосс слегка отряхнулся, стер капли дождя с мягкой шерсти свитера, снял с моих плеч ветровку и, открыв дверь, пропустил меня вперед.

Внутри под низким потолком харчевни было тепло и пахло, как всегда пахнет в старых пабах. Это был запах пива, трубочного табака и засаленных деревянных стенных панелей. В баре стояли высокие табуреты, по краю шли столы. В углу два старика играли в дартс.

Бармен, подняв на нас глаза, сказал:

– Привет, Джосс.

Джосс повесил на крюк ветровку и провел меня через зал, чтобы представить бармену.

– Томми, это Ребекка. Ребекка, это Томми Уильямс. Он живет здесь с самого детства; если вы захотите что-нибудь узнать о Порткеррисе или его обитателях, приходите сюда и расспросите Томми.

Мы поздоровались. Томми был седоват и морщинист. Его можно было принять за рыбака-любителя. Мы уселись на табуреты, и Джосс заказал виски с содовой для меня и виски с простой водой для себя, и пока Томми готовил напитки, я слушала разговор, который завязался у них, разговор, похожий на все разговоры, которые так легко завязываются в пабах.

– Как делишки? – спросил Томми.

– Идут помаленьку.

– Когда открываешься?

– Может быть, к Пасхе, если сложится удачно.

– Помещение готово?

– Более или менее.

– Кто столярные работы делает?

– Сам делаю.

– Так, конечно, выгоднее.

Я рассеянно глядела по сторонам. Сидела с зажженной сигаретой и с удовольствием смотрела вокруг. Двое стариков играли в дартс, молодая пара – он и она длинноногие, в джинсах, склонились над столом с двумя пинтами горького, обсуждая с жадным интересом и вниманием – обсуждая что? Экзистенциализм? Конкретную живопись? Как уплатить ренту? Обсуждая что-то. И это что-то было крайне важно для обоих.

А вот компания из четырех человек – эти постарше, одеты в дорогую одежду, мужчины – со скромной небрежностью, женщины – непреднамеренно строго. Я решила, что это постояльцы «Замка», заскучавшие в непогоду, отправились развлечься в городок и ради разнообразия завернули в эту нору. Кажется, они чувствовали себя неловко и, словно понимая свою здесь неуместность, только и ждали, когда можно будет укрыться в плюшевом уюте своего фешенебельного отеля на холме.

Я блуждала глазами по залу и вдруг увидела собаку. Это был красивый крупный рыжий сеттер с густой лоснящейся шерстью и шелковистым веером хвоста, на серых плитах пола казавшегося совершенно красным. Пес вел себя очень тихо, сидел у ног хозяина и то и дело слегка постукивал хвостом – жест, выражавший у него то же, что и у людей одобрительные аплодисменты.

Заинтригованная, я обратила взгляд на человека, которому, судя по всему, принадлежало это восхитительное животное, и нашла его почти столь же занятным, как и его собака. Он сидел, опершись локтем о стол и уронив подбородок на сжатую в кулак руку, и профиль его был ясно и четко обращен ко мне, словно он специально его мне демонстрировал. Голова его была хорошей формы, а густые волосы имели тот черно-бурый эффект, который нередко отличает рано поседевшие шевелюры. Единственный видимый мне в профиль глаз был глубоко посажен и окружен тенью, крупный орлиный нос, приятный рот, подбородок, свидетельствующий о сильном характере. По длине его запястья, выступавшего из манжеты клетчатой рубашки, по рукаву серого твидового пиджака и по тому, как скрещивал он ноги под столиком, я догадалась, что он высокого роста, может быть, выше шести футов.

В то время как я разглядывала его, он внезапно рассмеялся какой-то реплике приятеля, что заставило меня переключить внимание с него на его собеседника и крайне удивиться, как мало они подходили друг другу. Если один был строен и элегантен, то второй был толстым коротышкой, краснолицым, в тесном темно-синем блейзере и рубашке с таким тугим воротничком, что казалось, тот его душит. В пабе было вовсе не жарко, но раскрасневшееся лицо толстяка блестело от пота. Что до его прически, то я заметила в ней следы некой обдуманности и изощренности – длинная набриолиненная прядь была взбита и начесана на то, что иначе выглядело бы сплошной лысиной.

Хозяин собаки не курил, толстяк же внезапно вдавил свою сигарету в и без того переполненную окурками пепельницу, словно подчеркивая этим какой-то свой довод в разговоре, и, почти без промедления потянувшись в карман за серебряным портсигаром, достал из него новую сигарету.

Однако хозяин собаки решил, что пора идти; он оторвал от руки подбородок, одернув манжету, взглянул на часы и прикончил свой стакан. Толстяк, видимо подлаживаясь под приятеля, торопливо зажег сигарету и залпом выдул свой виски. Оба начали подниматься, с ужасающим скрежетом отодвигая стулья. Собака вскочила, возбужденно крутя хвостом.

Стоя, эти мужчины, один высокий и стройный, второй маленький и толстый, выглядели еще менее под стать друг другу: тонкий потянулся к дождевику, висевшему на спинке стула, и, накинув его себе на плечи наподобие пелерины и повернувшись к нам лицом, направился к двери. На секунду я была разочарована – худое и благообразное лицо его оказалось анфас не столь интригующе красивым, как обещал его интересный профиль. Но тут же разочарование мое было забыто, потому что он внезапно заметил Джосса. А Джосс, наверное, почувствовав на себе чей-то взгляд, прервал разговор с Томми Уильямсом и повернулся посмотреть, кто стоит у него за спиной. На секунду оба, кажется, смутились, а потом высокий улыбнулся, отчего худое загорелое лицо его пошло морщинами вокруг сощуренных глаз.

Устоять против очарования этой улыбки было невозможно.

Он сказал:

– Джосс. Долгонько не виделись. – Тон был приятный, дружеский.

– Привет, – сказал Джосс, не поднимаясь с табурета.

– Я думал, ты в Лондоне.

– Нет. Вернулся.

Внимание мое привлекла скрипнувшая дверь. Толстяк тихонько ретировался. Я решила, что у него срочное дело, и больше о нем не думала.

– Скажу старику, что тебя встретил.

– Да. Валяй.

Взгляд глубоко посаженных глаз метнулся в мою сторону и тут же был отведен. Я ждала, что меня познакомят, но этого не произошло. Почему-то такую неучтивость со стороны Джосса я восприняла как пощечину.

Наконец высокий сказал:

– Ну, увидимся, – и пошел к выходу.

– Конечно, – сказал Джосс.

– Спокойной ночи, Томми, – бросил высокий бармену, распахивая дверь и пропуская перед собой собаку.

– Спокойной ночи, мистер Бейлис, – отозвался бармен.

Голова моя дернулась, как на шарнире. Но человек уже исчез, и лишь чуть покачивалась неплотно им прикрытая дверь. Машинально я соскользнула с табурета, чтобы последовать за ним, но меня схватила и не пустила чья-то рука, и, оглянувшись, я увидела, что удержал меня Джосс. На одно удивительное мгновение взгляды наши сцепились в схватке, а потом я вырвалась. Снаружи послышался шум отъезжающей машины. Поздно.

– Кто это? – спросила я.

– Элиот Бейлис.

Элиот. Сын Роджера. Ребенок Молли. Внук Гренвила Бейлиса. Мой кузен. Моя родня.

– Это мой кузен.

– Не знал.

– Вам же известна моя фамилия. Почему вы не сказали ему? Почему не разрешили мне побежать за ним?

– Вы скоро с ним встретитесь. А сейчас слишком поздно, темно и сыро для семейных воссоединений.

– Гренвил Бейлис – это ведь и мой дед.

– Мне приходило в голову, что между вами есть какая-то связь, – холодно сказал Джосс. – Выпейте еще.

Тут я окончательно рассвирепела:

– Не хочу больше пить!

– В таком случае пойдемте поедим.

– И есть я не хочу!

Мне казалось, что это так. Не желаю я дольше оставаться в обществе этого наглого грубияна! Я смотрела, как он допивает виски и слезает с табурета, и на секунду подумала, что он и вправду принял мои слова всерьез и сейчас отвезет меня на Фиш-лейн, чтобы бросить там голодную. Но, к счастью, он не попался на мой обман и, расплатившись за виски, сопроводил меня в дальний угол бара, где, поднявшись на один лестничный пролет, мы очутились в маленьком ресторанном зальчике. Я безропотно шла за ним, потому что это было единственное, что мне оставалось делать. К тому же я проголодалась.

Почти все столики были заняты, но, заметив Джосса, официантка узнала его, подскочила, поздоровалась и подвела к столику, видимо считавшемуся лучшим в зале и занимавшему узкий эркер окна. За окном можно было различить очертания мокрых крыш, а дальше темную воду гавани, отблески фонарей на набережной и движущиеся огоньки рыбачьих шхун.

Мы сидели друг против друга. Я все еще очень сердилась и не хотела глядеть на него. Я сидела, чертя пальцем узоры на салфетке и слушая, как он заказывает еду. По всей видимости, даже тут права выбора я не имела. Я слышала, как официантка сказала: «И для молодой леди тоже?» – словно и она была удивлена этой небрежной манерой, на что Джосс ответил: «Да, и для молодой леди тоже», после чего официантка отошла и мы остались одни.

Мы помолчали немного, и я подняла глаза. Взгляд его темных немигающих глаз скрестился с моим. Пауза затянулась, и, как это ни смешно, у меня возникло чувство, что он ждет от меня извинений.

Я услышала собственные слова:

– Если уж вы не разрешили мне поговорить с Элиотом Бейлисом, то, может быть, сами расскажете мне о нем.

– Что бы вам хотелось о нем узнать?

– Он женат? – Это был первый вопрос, пришедший мне в голову.

– Нет.

– У него привлекательная внешность.

Джосс согласился со мной.

– Он живет один?

– Нет, с матерью. Их дом в Хай-Кроссе, милях в шести отсюда, но примерно год назад они переехали в Боскарву к старику.

– Дед болен?

– Вы не слишком-то осведомлены про ваши семейные дела, не так ли?

– Нет. – Ответ прозвучал вызывающе.

– Лет десять назад Гренвилу стало плохо с сердцем. Тогда-то он и бросил писать. Но он всегда был здоров как бык и чудесным образом выкарабкался. Он не захотел покидать Боскарву, и за ним стала присматривать эта парочка.

– Петтиферы?

Джосс нахмурился:

– Откуда вам известно про Петтиферов?

– Мама рассказывала. – Мне вспомнились их давние чаепития у камелька на кухне. – Но что Петтиферы все еще в Боскарве, я и вообразить не могла.

– Миссис Петтифер скончалась в прошлом году, так что Петтифер с вашим дедом остались одни. Гренвилу Бейлису восемьдесят лет, а Петтифер, видно, тоже немногим моложе. Молли Бейлис хотела перевезти их в Хай-Кросс и продать Боскарву, но старик был непоколебим, так что в конце концов она и Элиот сами переехали. Без большой охоты, смею вас уверить. – Он откинулся на спинку стула, оперевшись о краешек стола своими длинными чуткими кистями. – Вашу матушку… зовут Лайза?

Я кивнула.

– Я знал, что у Гренвила имеется дочь, у которой, в свою очередь, имеется дочь, но когда вы сказали, что ваша фамилия Бейлис, – это слегка спутало карты.

– Мой отец бросил маму до моего рождения. Она никогда не носила его фамилию.

– А сейчас где ваша мама?

– Она умерла, только на днях. На Ибице. – И я повторила: – Только на днях, – потому что мне вдруг показалось, что с тех пор прошла целая вечность.

– Простите. – (Я сделала неопределенный жест, словно отмахиваясь, – так как что тут скажешь?) – А дедушке вашему об этом известно?

– Не знаю.

– Вы приехали, чтобы сообщить ему?

– Наверное, придется.

Идея показалась мне чересчур смелой.

– А он знает, что вы здесь? В Порткеррисе?

Я покачала головой:

– Он и меня не знает. То есть мы незнакомы. Я здесь раньше никогда не бывала. – И я сделала последнее признание: – Я даже не знаю, как найти его дом.

– Так или иначе, – сказал Джосс, – но для него это будет шоком.

Я заволновалась:

– Что, он очень слаб?

– Нет, не слаб. Он потрясающе крепок. Но он стареет.

– Мама говорила, что он пугающе мужественный. Он все еще может испугать?

Джосс сделал страшное лицо, что никак меня не успокоило.

– Еще как может! – заверил он меня.

Официантка принесла наш суп. Он был из бычьих хвостов – густой, коричневый, очень горячий. Я была так голодна, что, не отрываясь и не произнося ни слова, прямо вылизала тарелку. Когда я наконец положила ложку и подняла глаза от тарелки, то увидела, что Джосс посмеивается надо мной.

– Для девушки, которая совершенно не хочет есть, вы справились совсем неплохо!

На эту провокацию я не поддалась, лишь отодвинула пустую тарелку и оперлась локтями о стол.

– Откуда вам так много известно о семействе Бейлисов? – спросила я.

Джосс ел суп не с такой жадностью, как я. А сейчас он не спеша, с раздражающей медлительностью намазывал маслом булочку.

– Все очень просто, – сказал он. – Я кое-что делаю в Боскарве.

– В каком смысле – делаете?

– Ну, я реставрирую там старую мебель. Не надо так широко открывать рот, вам это не идет.

– Реставрируете старую мебель? Да вы шутите, наверное?

– Ничуть. У Гренвила Бейлиса полным-полно всякого старого и очень ценного хлама. В свое время он зарабатывал неплохие деньги, которые вкладывал в основном в антиквариат. Конечно, сейчас вещи эти в ужасающем состоянии и остро нуждаются в ремонте. К тому же их ни разу в жизни не полировали, а когда он поставил в доме центральное отопление – это вообще для старой мебели гибель: ящики скукоживаются, лак слезает и трескается, ножки у стульев отваливаются… Между прочим, – добавил он, вдруг вспомнив о другом, – это я починил ваши кресла вишневого дерева!

– А давно вы этим занимаетесь?

– Давайте подсчитаем. Школу я окончил в семнадцать, сейчас мне двадцать четыре. Выходит, около семи лет.

– Но этому надо было еще обучиться.

– Да, конечно. Вначале я четыре года плотничал и столярничал, обучаясь в училище в Лондоне, а когда я освоил азы ремесла, я еще года два служил подмастерьем у старого мастера-краснодеревщика в Суссексе. Я жил в доме у него и его жены, выполнял всю черную работу в мастерской и выучился всему, что знаю.

Сделав маленький подсчет, я сказала:

– Но это только шесть лет, а вы сказали «семь».

Он засмеялся:

– Я сделал годичный перерыв на путешествие. Мои родители заявили, что мне грозит узость кругозора. А двоюродный брат отца владеет ранчо в Скалистых Горах на юго-западе штата Колорадо. Вот я и поступил к нему рабочим и проработал там месяцев девять, если не больше. – Он нахмурился. – Что вас так веселит?

Я сказала ему:

– Когда я впервые увидела вас в лавке… вы показались мне очень похожим на ковбоя… настоящего. И почему-то меня жутко возмутило, что никакой вы не ковбой.

Он улыбнулся:

– А знаете, на кого тогда походили вы?

Я насторожилась:

– На кого?

– На старосту образцового приюта для девочек-сирот.

А это уж меня возмутило.

Маленький обмен колкостями – и мы опять очутились по разные стороны баррикад.

Я с неодобрением глядела, как он весело доедает свой суп; появившаяся официантка забрала у нас грязные тарелки и поставила на стол графин красного вина. Я не слышала, чтобы Джосс заказывал вино, но он уже разливал его, щедро наполняя оба бокала, а я глядела на его длинные, с овальными ногтями пальцы; приятно было воображать, как эти пальцы трудятся над деревом, над старинными прекрасными изделиями, как щупают их, ворочают, измеряют, покрывают морилкой, приводят в божеский вид. Я подняла бокал с вином. На свету оно было рубиново-красного цвета и сверкало. Я сказала:

– И это все, чем вы занимаетесь тут, в Порткеррисе? Реставрируете мебель для Гренвила Бейлиса?

– Господи, нет, конечно. Я открываю здесь магазин. Полгода назад мне удалось снять тут помещение возле гавани. С тех пор я постоянно наезжаю сюда. Вот сейчас я пытаюсь привести там все в порядок еще до Пасхи или до Троицы, одним словом, примерно к лету…

– Будете продавать антиквариат?

– Нет, современные товары – мебель, стекло, мануфактуру. Но и реставрацию не брошу. Должен признаться, что у меня и мастерская имеется. И маленькая каморка на верхнем этаже, где я сейчас и обретаюсь, почему и смог вам уступить свою комнату у миссис Керноу. В тот день, когда вы все-таки сочтете меня достойным доверия, вы сможете подняться по шаткой лесенке ко мне на верхотуру, и я вам все там покажу.

Этот новый легкий выпад я проигнорировала.

– Если вы работаете здесь, то что вы делаете в той лондонской лавке?

– У Тристрама? Я же говорил вам. Он мой друг, и я частенько заглядываю к нему, когда бываю в городе.

Я нахмурилась. Слишком много совпадений. Наши жизни словно связаны ими, как прочно перекрученный бечевкой сверток. Я глядела, как он допивал вино, и опять, как в самом начале вечера, меня охватило чувство неловкости. Я понимала, что должна задать ему много вопросов, но, прежде чем я успела сформулировать хотя бы первый, к нашему столу опять подошла официантка с подносом, на котором были бифштексы и овощи, и жареный картофель, и тарелки с салатами. Я выпила еще вина, глядя на Джосса, а когда официантка ушла, спросила:

– А чем занимается Элиот Бейлис?

– Элиот? У него гараж в Хай-Кроссе, он специализируется на мощных машинах, но подержанных – «мерседесах», «альфа-ромео». Если у вас с чековой книжкой все в порядке, он может достать вам практически все.

– Вам он не очень нравится, правда?

– Не сказал бы, что он мне не нравится.

– И тем не менее это так.

– Возможно, правильнее будет сказать, что ему не нравлюсь я.

– Почему?

Он поднял на меня глаза, в которых плясали смешинки:

– Вот уж не знаю. А почему бы вам не съесть этот бифштекс, пока он не остыл окончательно?

Он отвез меня домой. Дождь все еще лил, и я вдруг поняла, что смертельно устала. Перед дверью миссис Керноу Джосс остановил машину, но мотора не заглушил. Я поблагодарила его, пожелала спокойной ночи и уже открывала дверь, но, прежде чем успела открыть ее, он протянул руку и остановил меня. Я повернулась, посмотрела на него.

Он сказал:

– Насчет завтрашнего дня. Вы ведь собираетесь в Боскарву?

– Да.

– Я могу вас отвезти.

– Да я и одна справлюсь.

– Вы не знаете, как туда добраться, и дорога на холм крутая и длинная. Я отвезу вас. Заеду около одиннадцати, хорошо?

Спорить с ним было все равно что спорить с паровым катком, я же была измучена. Я сказала:

– Хорошо.

Он открыл мне дверь, широко распахнув ее.

– Спокойной ночи, Ребекка.

– Спокойной ночи.

– Утром увидимся.

5

Всю ночь не утихал ветер. Но когда я проснулась, в маленьком окошке миссис Керноу виднелся квадрат бледной голубизны, по которому проворно плыли пухлые белые облака. Было очень холодно, но я храбро встала, оделась и спустилась вниз в поисках миссис Керноу. Нашла я ее в заднем дворике, где она вешала на веревку белье. Занятая борьбой с бившимися на ветру простынями и полотенцами, она поначалу не заметила меня, и, лишь когда я вынырнула между рубашкой и скромной нижней юбкой из трикотажа, она вздрогнула от неожиданности. Собственное удивление так позабавило ее, что она разразилась визгливым хохотом – так приветствуют друг друга клоуны на арене.

– Вы застали меня врасплох. Я думала, вы еще спите! Вам было удобно? Этот проклятый ветер все никак не угомонится, но, слава богу, хоть дождь кончился. Завтракать будете?

– Ну, может быть, чашку чая.

Я помогла ей развесить оставшееся белье, и она, подхватив пустую корзину, повела меня в дом. Я села за кухонный стол, а она вскипятила чайник и начала жарить бекон.

– Хорошо поужинали вчера? Вы в «Якоре» были? Томми Уильямс дело наладил, у него всегда полно – зимой ли, летом ли. Я слышала, как Джосс привез вас. Чудный парень. Когда он съехал от меня, я очень по нему скучала. Но я и сейчас к нему захаживаю – прибираю немного, стираю здесь и приношу ему белье. Жаль, что такой хороший молодой человек живет один. Неправильно это, что некому о нем позаботиться.

– По-моему, Джосс вполне в состоянии сам о себе позаботиться.

– Негоже мужчине выполнять женскую работу. – Видно, идеи феминизма и эмансипации женщин миссис Керноу никак не разделяла. – А потом, он ведь так занят у мистера Бейлиса.

– Вы знаете мистера Бейлиса?

– Кто же его не знает! Он здесь добрые полвека прожил. Что называется, старожил. И такой замечательный художник был, пока не заболел. Каждый год выставку устраивал, и кто только не приезжал сюда из Лондона, и всякие знаменитости, и все-все… Конечно, в последнее время мы его не часто видим. Нелегко ему теперь спускаться и подниматься в гору, как раньше, а Петтиферу возить его по узким улочкам в такой огромной машине одна морока. К тому же летом на улицах здесь не протолкнуться – столько машин и приезжих. Иной раз кажется, что полстраны сюда наезжает, а городок-то крохотный.

Вывалив бекон на подогретую тарелку, она поставила ее передо мной:

– Вот, пожалуйста. Ешьте, пока не остыло.

– Миссис Керноу, мистер Бейлис – это мой дед, – сказала я.

Она уставилась на меня, нахмурилась:

– Ваш дед?

Потом сказала:

– Чья же вы дочь?

– Лайзы.

– Дочка Лайзы. – Она потянулась к стулу, опустилась на него. Я видела, что она потрясена.

– Джосс знает?

Вопрос показался мне неуместным.

– Да, я сказала ему вечером.

– Такая прелестная была девочка… – Она вгляделась в меня. – Вы похожи… только она была темненькая, а вы белокурая. Мы очень горевали, когда она уехала и так и не вернулась. А где она сейчас?

Я рассказала ей. Когда я замолчала, она спросила:

– Мистер Бейлис знает, что вы здесь?

– Нет.

– Вам надо немедленно пойти к нему. Прямо сейчас. О, хотелось бы мне видеть его лицо… Он обожал вашу маму!

На щеке ее блеснула слеза. И пока обеих нас не затопили волны сентиментальных чувств, я поспешила сказать:

– Но я не знаю, как туда пройти.

Она попыталась объяснить мне это, но мы обе так путались, что в конце концов она отыскала старый конверт и огрызок карандаша и нарисовала примерную карту маршрута. Глядя, как она это делает, я помнила, что Джосс обещал приехать к одиннадцати и отвезти меня в Боскарву на своей дребезжащей развалюхе, но мне вдруг показалось, что поехать туда сразу же и одной гораздо предпочтительнее. К тому же накануне вечером я проявила слишком большую кротость и покладистость. От непомерного самомнения Джосса не убудет, если, приехав, он обнаружит, что я его не дождалась. Вообразив такой поворот событий, я очень развеселилась и отправилась наверх за курткой.

Снаружи на меня мгновенно накинулся ветер, задувавший в узкую улицу, как в каменную трубу. Ветер был холодный и пах морем, но когда из-за мчавшихся наперегонки облаков проглядывало солнце, сияние его было ярким и ослепительным, а высоко в небе с криком парили чайки, распростерши на синеве белые крылья.

Я шла пешком, и вскоре дорога круто пошла в гору – вверх, по узким мощенным булыжником улицам между беспорядочно раскиданными домами. То карабкаясь по ступеням, то устремляясь под откос. Чем выше я поднималась, тем сильнее дул ветер. И тем ниже подо мной оказывался город и открывался океан, темно-синий, с нефритово-зелеными и лиловыми полосами, испещренный барашками волн. Он тянулся до самого горизонта, где смыкался с небом, а городок и гавань подо мной сжимались до игрушечных размеров и полной незначительности.

Я стояла, глядела на все это затаив дыхание, и неожиданно произошла странная вещь: новая эта картина показалась мне вовсе не новой, а знакомой и родной. Я была дома, словно вернулась в места, близкие мне сызмальства. И хотя, решив отправиться в Порткеррис, я почти не вспоминала о матери, она внезапно возникла рядом со мной – мы вместе карабкались вверх на крутизну, и она, длинноногая, как и я, ловила ртом воздух, раскрасневшись от усилия.

Возникшее ощущение дежавю успокоило меня. Мне стало не так одиноко, и я заметно приободрилась. Я шла, радуясь, что не дождалась Джосса. Его общество меня нервировало, хотя я совершенно не могла понять почему. В конце концов, он был со мной вполне откровенен и отвечал на все мои вопросы ответами, которые производили впечатление правды.

Было ясно, что он и Элиот Бейлис недолюбливают друг друга, но и это я легко могла объяснить. Элиот хотя и против воли, но жил теперь в Боскарве. Он был Бейлисом, и дом этот на время стал его гнездом. Джоссу же, напротив, профессия и связь его с домом давали свободу приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Он мог приходить нежданно-негаданно в самые разнообразные и неподходящие часы, в том числе когда его присутствие было и неудобно, и нежелательно. Я могла легко представить его себе – со всеми вокруг запанибрата, иногда вмешивается и лезет, куда не следует, и, что хуже всего, не сознает, что портит всем настроение. Такого человека, как Элиот, это, несомненно, раздражает, а Джосс, в свою очередь, раздражается на это его раздражение.

Поглощенная размышлениями и карабканьем в гору, я не обращала внимания на окрестности, но затем дорога под ногами стала ровнее, и я остановилась, оглядываясь и расправляя плечи. Я забралась на вершину – это было ясно. За мной и внизу лежал город, а впереди виднелась извилистая, убегавшая за поворот линия берега. Она окаймляла зеленую равнину с лоскутьями мелких ферм и крохотных полей, пересекаемых глубокими лощинами, которые густо поросли боярышником и невысокими вязами; между ними тут и там струились неширокие ручьи.

Я огляделась. Местность была деревенская. Вернее, год тому назад она была деревенской. Но с тех пор ферму, должно быть, перекупили, навезли бульдозеров, снесли старые изгороди, разрыли и разровняли плодородную землю и начали возводить новые дома: все вокруг было свежеструганым, голым и безобразным. Работали бетономешалки, грузовик пробирался через непролазную грязь, высились груды кирпичей и бетона, а на переднем плане, как знамя, щит с именем человека, учинившего этот разгром:

ЭРНЕСТ ПЭДЛОУ ПРОДАЮТСЯ ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ ДОМА НА ВСЕ ВКУСЫ ОБРАЩАТЬСЯ НА СИ-ЛЕЙН, В ПОРТКЕРРИСЕ ТЕЛЕФОН В ПОРТКЕРРИСЕ: 873

Вне всякого сомнения, дома эти были индивидуальными, но лишь весьма условно. Они отстояли друг от друга не более чем на три фута, и окна одного упирались в окна другого.

Я грустила по погибшим полям и погибшим возможностям. Пока я стояла, рисуя в воображении проект в целом, за моей спиной на вершину холма въехал автомобиль, заставив меня прижаться к щиту с объявлением. Это был старый темно-синий «ягуар». Водитель вышел из машины, звучно хлопнув за собой дверцей. На нем была спецовка, а в руках дощечка с зажимом и какими-то бумагами, которые трепал ветер. Повернувшись, человек увидел меня и после секундного колебания направился в мою сторону, на ходу приглаживая волосы и прикрывая ими лысину.

– Здрасте! – Он улыбнулся улыбкой старого знакомца.

– Доброе утро.

Я уже встречала этого человека. Накануне вечером. В «Якоре». Он беседовал с Элиотом Бейлисом.

Человек взглянул на щит с объявлением:

– Дом подумываете купить?

– Нет.

– А надо бы. Здесь чудный вид.

Я нахмурилась:

– Мне не нужен дом.

– Хорошее вложение капитала.

– Вы что, подрядчик?

– Нет. – Он не без гордости покосился на щит с объявлением над нашими головами. – Я Эрнест Пэдлоу.

– Понятно.

– Место здесь чудесное. – Он с заметным удовольствием оглядел картину разрушения. – За ним кто только не охотился, но старушка-землевладелица – вдова, и мне удалось ее охмурить, так что земля досталась мне.

Я удивилась. Говоря это, он достал и зажег сигарету; не предложив мне, закурил. Пальцы его были желтыми от никотина, и я подумала, что он на редкость непривлекателен.

Потом он опять обратился ко мне:

– Я вас здесь не встречал, верно?

– Да.

– Отдохнуть приехали?

– Возможно.

– Не в сезон здесь лучше. Нет этой толпы.

– Я ищу, как пройти в Боскарву, – сказала я.

Слова мои застали его врасплох, и маска добродушия моментально слетела с него. Глаза его на румяном лице стали зоркими.

– В Боскарву? В усадьбу старого Бейлиса?

– Да.

В глазах собеседника мелькнула хитринка.

– Элиота разыскиваете?

– Нет.

Он подождал, не скажу ли я чего-нибудь еще. Но когда этого не произошло, попробовал обратить все в шутку:

– Что ж, я всегда говорю: меньше слов, меньше хлопот. Если вам в Боскарву, спуститесь здесь по тропинке. Туда с полмили, не больше. Дом с видом на море. Шиферная крыша, кругом большой сад. Не пропустите.

– Спасибо. – Я вежливо улыбнулась. – До свидания.

Я повернулась и начала спускаться вниз, чувствуя за спиной его взгляд. Он опять заговорил, и я оглянулась на него. Он улыбался с дружеским видом:

– А если все-таки соберетесь с покупкой, то советую не мешкать. Дома здесь нарасхват.

– Да, я уверена, что так оно и есть, но дом мне не нужен. Благодарю вас.

Тропинка шла под гору к огромной синей чаше морской воды, и я увидела, что пейзаж вокруг стал теперь по-настоящему деревенским – луга, а на них гернзейские коровы с добрыми мордами. В изножье живых изгородей росли фиалки и первоцветы, а проглянувшее солнце превратило густую траву в изумрудно-зеленый ковер. Я завернула за угол – за поворотом потянулись низкие, сложенные без раствора каменные ограды с белыми воротами. Вниз устремлялась подъездная аллея, а в высоких изгородях я различила эскаллонию и вязы, от жестоких ветров принявшие самые причудливые формы.

Дома видно не было. Пока я стояла возле открытых ворот, глядя на подъездную аллею, храбрость моя начала исчезать, как исчезает вода из ванны, если выдернуть пробку. Я не представляла себе, что должна сделать и что при этом сказать.

Но, к счастью, неожиданно все решилось само собой. От невидимого дома раздались звуки мотора двигавшейся в мою сторону машины. Машина приближалась. Когда она была совсем близко, я увидела низкий и открытый спортивный автомобиль, не новый, стильный. Я посторонилась, давая ему мелькнуть между воротных столбов и дальше вверх, на холм, туда, откуда спустилась я, но все же мне удалось разглядеть человека за рулем и большого рыжего сеттера на заднем сиденье. Морда сеттера была обалдело-счастливой, как у всякой собаки, которую взяли на прогулку в автомобиле.

Я подумала, что меня не заметили, но ошиблась. Спустя мгновение машина со скрежетом затормозила, и из-под колес так и брызнул фонтан мелких камешков. Потом машина дала задний ход, подкатив почти с той же стремительностью к месту, где находилась я. Она встала, мотор заглох, и Элиот Бейлис, опершись рукой на руль, воззрился на меня через пустоту сиденья, предназначенного для пассажира. Он был без головного убора, в автомобильной куртке-дубленке и выглядел так, словно увидел что-то забавное, даже интригующее.

– Привет, – сказал он.

– Доброе утро. – Я чувствовала себя глупо в своей старой куртке, с растрепавшимися на ветру и липшими к лицу прядями волос. Я попыталась отвести от лица эти пряди.

– Похоже, вы заблудились.

– Вовсе нет.

Он все разглядывал меня, слегка нахмурясь:

– Я видел вас вчера вечером, да? В «Якоре». С Джоссом.

– Да.

– Вы ищете Джосса? Насколько мне известно, он еще не приезжал. Это в случае, если он решил сегодня приехать.

– Нет. В том смысле, что я ищу не его.

– Тогда кого же вы ищете? – мягко поинтересовался Элиот Бейлис.

– Я… я хотела встретиться со старым мистером Бейлисом.

– Для этого еще слишком рано. До полудня он не выходит.

– Ах вот как… – Об этом я не подумала. Видимо, на лице моем отразилось разочарование, потому что тем же мягким и дружеским тоном он поспешил прибавить:

– Возможно, я могу помочь. Я Элиот Бейлис.

– Знаю. То есть… Джосс мне сказал это вчера.

Между его бровями пролегла легкая морщинка. Видимо, мое знакомство с Джоссом его озадачивало, что было вполне естественно.

– Зачем вам понадобился мой дед?

Но когда вопрос этот остался без ответа, он, потянувшись через пустое сиденье, открыл мне дверцу и сказал с холодной решимостью:

– Залезайте.

Я влезла в машину, захлопнула за собой дверцу. Я чувствовала на себе его взгляд, от которого не укрылись ни бесформенная куртка, ни залатанные джинсы. Наклонившись вперед, собака сунула нос мне в ухо, нос был холодный. В ответ я, не оборачиваясь, погладила длинную и шелковистую шерсть животного.

– Как его зовут? – спросила я.

– Руфус. Руфус Рыжий. Но вы не ответили на мой вопрос.

Спасло меня внезапное появление еще одной машины, на этот раз – почтового фургона, поводившего алыми боками и весело громыхавшего по дороге в ту же сторону, что и мы. Фургон остановился, и почтальон опустил стекло, чтобы беззлобно сказать Элиоту:

– Как прикажете мне проезжать и провозить почту, если будете останавливаться и загораживать мне дорогу?

– Простите, – нимало не смутившись, ответил Элиот. Он вылез из машины и взял у почтальона ворох писем и газету со словами:

– Я заберу это и тем самым избавлю вас от лишней ездки.

– Вот и ладно, – сказал почтальон. – Всем бы так выполнять за меня мою работу. – И, весело осклабившись и махнув рукой, он поехал дальше, по всей вероятности, на какую-нибудь отдаленную ферму.

Элиот опять сел в машину.

– Ну, – с улыбкой сказал он, – что прикажете мне с вами делать?

Но я едва слышала его слова. На коленях у него валялись письма, а сверху лежал авиаконверт со штампом Ибицы, адресованный мистеру Гренвилу Бейлису. Этот колючий почерк я не спутала бы ни с каким другим.

Машина – подходящее место для доверительных бесед. Здесь нет телефона и никто не может внезапно оторвать вас от разговора.

Я сказала:

– Вот это письмо… Вот это, наверху… Оно от человека по имени Отто Педерсен. Он живет на Ибице.

Нахмурясь, Элиот взял в руки письмо. Посмотрев на обратную сторону конверта и прочитав там фамилию Отто, взглянул на меня:

– Как вы узнали?

– Я знаю его почерк. И его знаю. Он пишет… вашему дедушке, сообщает ему о смерти Лайзы. Она умерла неделю назад. Она жила с Отто на Ибице.

– Лайза. Вы имеете в виду Лайзу Бейлис?

– Да. Сестру Роджера. Вашу тетку. И мою маму.

– Вы дочь Лайзы?

– Да. – И повернувшись, я посмотрела прямо ему в глаза. – Я ваша двоюродная сестра. А Гренвил Бейлис – и мой дед тоже.

Глаза у него были странного цвета: серовато-зеленые, как камешки на дне быстрого ручья. Они не выразили ни удовольствия, ни изумления, лишь разглядывали меня спокойно и бесстрастно. Наконец он выговорил:

– Черт меня побери!

Такую его реакцию предположить было трудно. Мы сидели молча, потому что я не знала, что сказать, а потом, словно приняв внезапное решение, он кинул письма и газету мне на колени, вновь завел мотор и опять вырулил машину в сторону подъездной аллеи.

– Что вы делаете? – спросила я.

– А вы как думаете? Разумеется, везу вас домой!

Домой. В Боскарву. Мы свернули за новый поворот, и вот он передо мной, ждет меня. Дом – не маленький, но и не большой. Серый, каменный, густо оплетенный плющом, черная шиферная крыша, полукруг каменного крыльца, дверь открыта навстречу солнечным лучам, а внутри красная плитка и множество цветочных горшков – розовые и алые герани и фуксии. Окно на втором этаже открыто, и занавеска трепещет на ветру, а из трубы вьется дым. Когда мы вышли из машины, из-за облаков пробилось солнце, и дом распростер руки навстречу ему; укрытый от северных ветров, он внезапно показался мне очень теплым.

– Идем, – сказал Элиот и пошел впереди, за ним – собака. Миновав крыльцо, мы ступили в темный, обшитый панелями холл, освещенный лишь большим окном на лестничной площадке. Я представляла себе Боскарву меланхолически погруженной в прошлое, пронизанной холодной памятью былого. Но оказалось – ничего подобного. Все в усадьбе говорило о жизни и кипучей деятельности. На столе лежали бумаги, пара рукавиц для работы в саду, собачий поводок. За дверью слышались голоса и звон посуды из кухни. Сверху доносилось гудение пылесоса. И запах в доме был сложный: чисто выскобленного камня, натертых полов и многолетней золы дровяных каминов.

Стоя у подножия лестницы, Элиот крикнул:

– Мама! – Но, услышав в ответ лишь все то же гудение пылесоса, сказал: – Вам лучше пройти сюда.

Из холла дверь вела в длинную гостиную с низким потолком. Комната была обшита светлым деревом и радовала глаз и обоняние обилием ярких и благоухающих весенних цветов. В одном конце комнаты в камине, отделанном резным сосновым деревом и голландскими изразцами, весело мерцало только что разожженное пламя, а три высоких окна, окаймленные тускло-желтыми шторами, выходили на террасу с плиточным полом, за балюстрадой которой я различила синюю полоску моря.

Я стояла, застыв посреди всей этой прелести, когда Элиот Бейлис, закрыв дверь, сказал:

– Ну вот и пришли. Почему бы вам не снять вашу куртку?

Я повиновалась. Мне было очень жарко. Куртку я повесила на спинку кресла, где она стала походить на тушу какого-то дикого зверя.

Он спросил:

– Когда вы приехали?

– Вчера вечером. Лондонским поездом.

– Вы живете в Лондоне?

– Да.

– А здесь раньше не бывали?

– Нет. Я понятия не имела о Боскарве. И о том, что Гренвил Бейлис – мой дед. Мама рассказала мне об этом только накануне своей смерти.

– А как вы напали на Джосса?

– Я… – Объяснить это было затруднительно. – Я познакомилась с ним в Лондоне. А потом случайно увидела его на станции. Простое совпадение.

– Где вы остановились?

– У миссис Керноу на Фиш-лейн.

– Гренвил очень немолод. И нездоров. Вам это известно, не так ли?

– Да.

– По-моему… с этим письмом Отто Педерсена… нам лучше проявить осторожность. Может быть, самая подходящая кандидатура тут – это моя мать…

– Да, конечно.

– Счастье еще, что вы увидели это письмо.

– Да. Я предполагала, что Отто может написать, но все-таки боялась, что весть о смерти придется принести сюда мне.

– А теперь вас от этого избавили. – Он улыбнулся и сразу же словно скинул много лет, в противовес этим его странного цвета глазам и черно-бурой серебристой шевелюре. – Знаете, подождите меня здесь, а я пойду разыщу маму и попробую ввести ее в курс дела. Хотите кофе или чего-нибудь в этом роде?

– Только если это вас не затруднит.

– Не затруднит. Я скажу Петтиферу. – Он вышел, а потом, снова приоткрыв дверь, сказал: – Располагайтесь как дома.

Дверь мягко захлопнулась, и он исчез.

Петтифер. «Петтифер тоже раньше служил на флоте, он был отцовским лакеем и иногда водил машину. А миссис Петтифер стряпала» – так рассказывала мама. А Джосс сказал, что миссис Петтифер умерла. А давным-давно Лайза с братом сидели у нее на кухне и она угощала их гренками с маслом. Она задергивала шторы, и ни мрак, ни дождь за окном не пугали детей. Они были в безопасности, и их любили.

Оставшись одна, я внимательнее оглядела комнату. В застекленном шкафу стояли восточные безделушки и среди них маленькие фигурки из нефрита, и я подумала, уж не о них ли говорила мне мама. Я озиралась в надежде с той же легкостью отыскать и венецианское зеркало, и бюро-давенпорт, но тут мое внимание переключилось на картину над камином, и я подошла к ней, забыв об остальном.

Это был портрет девушки, одетой по моде начала 30-х годов, стройной, плоскогрудой, в белом прямом платье; темные, коротко остриженные волосы очаровательно и непредумышленно открывали взору длинную гибкую шею. На картине она сидела на высоком табурете, держа в руках розу на длинном стебле, но лица ее не было видно, так как она отвернулась от художника и смотрела в невидимое окно на льющиеся оттуда солнечные лучи. Она вся была розовая и золотистая, и солнце просвечивало сквозь тонкую ткань белого платья девушки. Картина завораживала.

Позади меня внезапно распахнулась дверь. Я испуганно повернула голову навстречу входившему в комнату высокому старику. Он был величествен, лыс и, кажется, сутуловат. Ступал он очень осторожно. На нем были очки без оправы, полосатая рубашка со старомодным твердым воротничком, а поверх нее – сине-белый мясницкий фартук.

– Это вы молодая леди, которая ждет кофе?

Голос у него был низкий и грустный, и все это вместе с хмурой его манерой делало его похожим на почтенного гробовщика.

– Да, пожалуйста, если вам не трудно.

– С молоком и сахаром?

– Без сахара. Но с молоком. Я любовалась портретом.

– Да. Очень приятный портрет. Он называется «Дама с розой».

– Но лица не видно.

– Да, не видно.

– Это мой… это мистер Бейлис написал портрет?

– О да, портрет выставлялся в Академии, его можно было продать сотни раз, но командир ни за что не желал расстаться с ним. – Говоря это, старик аккуратно снял очки и теперь внимательно меня рассматривал. Глаза его были бледными, выцветшими. Он сказал: – Когда вы заговорили, вы на секунду кое-кого мне напомнили. Но вы молоды, а она теперь уже немолода. И волосы у нее были черные, как перья у дрозда. Так всегда говорила миссис Петтифер: черные, как перья у дрозда.

– Вам Элиот ничего не сказал? – спросила я.

– Чего мне не сказал мистер Элиот?

– Ведь вы говорите о Лайзе, да? Я Ребекка, ее дочь.

– Так.

Немного суетливо он опять нацепил очки. Угрюмые черты его осветились слабым отблеском удовольствия.

– Значит, правильно. Я в таких вещах ошибаюсь редко. – Он выступил вперед и протянул мне корявую руку. – Очень, очень приятно видеть вас. Приятно и так неожиданно. Я думал, вы так и не приедете. Ваша мама с вами?

Я пожалела, что Элиот никак не облегчил мне эту встречу.

– Мама умерла. На прошлой неделе. На Ибице. Потому я и приехала.

– Умерла. – Взгляд его затуманился. – Простите. Мне очень жаль. Она должна была вернуться. Вернуться домой. Мы все так скучали по ней. – Вытащив внушительных размеров платок, он высморкался. – А кто… – спросил он, – сообщит командиру?

– Думаю… Элиот пошел позвать мать. Видите ли, по почте пришло письмо для деда. Утром пришло. Оно с Ибицы, от человека, который был… который заботился о маме. Но если вы считаете, что идея не очень удачная…

– Что я считаю, значения не имеет, – сказал Петтифер. – И кто бы ни сообщил это командиру, скорбь его меньше не станет. Но вот что я вам скажу. Ваше присутствие здесь очень облегчит все дело.

– Спасибо.

Он опять высморкался и спрятал платок.

– Мистер Элиот и его мать… ну… это не их дом. Но вопрос стоял так – либо мы с командиром переселяемся в Хай-Кросс, либо им придется сюда переезжать. Они бы ни за что не переехали, если бы доктор не настоял. Я все время говорил, что мы с командиром и одни справимся. Ведь сколько лет вместе! Но, правду сказать, с годами мы моложе не стали, а у командира и сердце больное.

– Да, я знаю.

– А после того как скончалась миссис Петтифер, стало некому готовить. Должен сказать, что готовить я умею, и неплохо, но у меня много времени отнимают заботы о командире. Допустить, чтобы он ходил небрежно одетый, я не могу…

– Ну конечно же…

Слова мои прервал грохот – кто-то вломился в дверь. Раздался громкий мужской голос:

– Петтифер!

– Простите, мисс, я на минутку… – сказал тот и вышел узнать, в чем дело, оставив дверь открытой.

– Петтифер!

Я услышала, как Петтифер произнес:

– Привет, Джосс! – Судя по его тону, он был рад пришедшему.

– Она здесь?

– Кто «она»?

– Ребекка.

– Да, здесь. Сидит в гостиной… Я как раз собирался подать ей кофе.

– Сделай и вторую чашку, для меня, будь другом. Черного, и покрепче.

В холле раздались шаги, и через секунду он был уже в гостиной, стоял в дверях – длинноногий, черноволосый и, вне всякого сомнения, сердитый.

– Какого черта… что вы себе позволяете! – возмущенно начал он.

Я почувствовала, как ощетиниваюсь – шерсть моя начала подниматься на загривке, как у собаки, изготавливающейся для нападения. «Домой» – так сказал Элиот. Я в Боскарве, я у себя дома, а к Джоссу это не имеет никакого отношения.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Я заехал за вами, а миссис Керноу сказала, что вы уже ушли!

– Ну так и что?..

– Я же велел вам ждать!

– Я решила не ждать.

Он молчал, кипя от гнева, но в конце концов вынужден был принять это как данность.

– В доме знают, что вы здесь?

– У ворот я встретила Элиота. Он привез меня сюда.

– А куда он делся?

– Пошел искать мать.

– А еще кого-нибудь видели? Гренвила видели?

– Нет.

– Гренвилу сказали о вашей маме?

– С утренней почтой сюда пришло письмо от Отто Педерсена. Но не думаю, что Гренвилу о нем известно.

– Пусть Петтифер отнесет ему письмо. Он должен быть в комнате, когда Гренвил прочтет его.

– Петтифер так не считает.

– А я считаю, – сказал Джосс.

От такого вопиющего и возмутительного нахальства я буквально онемела, но, пока мы испепеляли друг друга злобными взглядами поверх красивого ковра и огромной вазы благоухающих нарциссов, со стороны голой, не застеленной ковром лестницы и из холла раздались голоса и шаги, приближавшиеся к нам. Я услышала, как женский голос спросил:

– Она в гостиной, Элиот?

Пробормотав какие-то слова, показавшиеся мне нецензурными, Джосс перешел к камину, где, повернувшись ко мне спиной, стоял и смотрел на пламя, а через секунду в дверях показалась Молли. Слегка запнувшись на пороге, она двинулась ко мне, протягивая руки.

– Ребекка!

Значит, было решено оказать мне теплый прием. Вошедший за ней следом Элиот прикрыл дверь. Джосс даже не повернулся.

По моим подсчетам, Молли должно было теперь перевалить за пятьдесят, но поверить в это было трудно. Она была пухленькая, хорошенькая, с тщательно уложенными волосами неяркой блондинки, голубоглазая. На свежем ее лице заметны были веснушки, что еще больше молодило ее. Одета она была в синюю юбку, шерстяной жакет и кремовую шелковую блузку; у нее были стройные, изящной формы ноги и руки с наманикюренными пальчиками – овальные розовые ногти, пальцы в кольцах и на запястьях чудесные золотые браслеты. Надушенная, безукоризненно ухоженная, она почему-то напомнила мне очаровательную пеструю кошечку, аккуратно свернувшуюся на самой середине своей атласной подушки.

– Боюсь, мое появление поразило вас, – сказала я.

– Нет, не поразило, но было неожиданным. А ваша мама… Мне так ужасно жаль… Элиот сказал мне о письме.

При этих словах Джосс круто повернулся, оторвавшись от камина.

– Где письмо?

Молли перевела на него взгляд, по которому невозможно было догадаться, только ли в этот момент она осознала его присутствие в комнате или же видела его и раньше, но решила не замечать.

– Джосс, я считала, что сегодня утром тебя не будет на работе.

– Да, я только что подъехал.

– Думаю, ты знаком с Ребеккой.

– Да, мы уже познакомились. – Он колебался в нерешительности, словно делая усилие, чтобы не вспылить. Потом он улыбнулся невеселой улыбкой и, прислонившись к каминной полке широкими плечами, вдруг извинился: – Простите. Я знаю, что это не мое дело… но то письмо, которое пришло утром… где оно?

– У меня в кармане, – сказал Элиот, впервые подав голос. – А в чем дело?

– Только в том, что я подумал, не лучше ли будет, если это известие старику передаст Петтифер. По-моему, именно он должен это сделать.

Ответом ему было молчание. После паузы Молли выпустила мои руки и повернулась к сыну.

– Он прав, – сказала она. – Петтифер – самый близкий Гренвилу человек.

– Я не против, – ответил Элиот, но глаза его глядели на Джосса с холодной враждебностью.

Я и сама испытывала сходное чувство. Я была солидарна с Элиотом.

Джосс опять повторил:

– Простите.

Молли была сама вежливость:

– Ах, за что? Наоборот, очень предусмотрительно с твоей стороны проявить такое внимание.

– Это и вправду не мое дело, – сказал Джосс.

И Элиот, и его мать выжидали с подчеркнутым терпением. Наконец Джосс понял намек и, оторвавшись от каминной полки, сказал:

– Ну, если вы меня извините, я пошел – надо поработать.

– Ты будешь здесь обедать?

– Нет. В моем распоряжении всего два часа. Надо будет вернуться в магазин. Съем сэндвич в пабе. – Он кротко улыбался всем присутствующим, не обнаруживая и следа своего норова. – Но все равно – спасибо.

И он ушел – скромный, сознающий свою вину, видимо поставленный на место. Вновь лишь молодой служащий, наемный работник, которого ждет неотложная работа.

6

Молли проговорила:

– Вы его извините. Он не отличается особым тактом.

Элиот хмыкнул:

– Чтобы не сказать больше!

Обращаясь ко мне, Молли начала объяснять:

– Он реставрирует нам кое-какую мебель. Мебель старая, с ней много возни. Мастер он прекрасный, но не угадаешь, ни когда он придет, ни когда соберется уйти.

– В один прекрасный день, – заметил ее сын, – я не выдержу и сверну ему шею. – Он одарил меня очаровательной улыбкой, вокруг глаз у него собрались морщинки, а выражение их совершенно не сочеталось со свирепостью только что сказанного. – Но и мне пора. Я и так задержался и теперь безнадежно опаздываю. Ребекка, вы меня извините.

– Конечно. Это вы меня простите. Боюсь, что всему виной тут я. Спасибо, вы были так любезны…

– Я рад, что остановил машину. Наверное, почувствовал, что дело важное. Ну, увидимся.

– Конечно увидитесь, – живо отозвалась Молли. – Как можно ей уйти, едва найдя нас!

– Ну, оставлю вас вдвоем. Надеюсь, вы справитесь…

Он направился было к двери, но мать мягко окликнула его:

– Элиот.

Он обернулся.

– Письмо!

– Да-да, конечно. – Он вынул из кармана злополучное письмо, теперь несколько смятое. – Не давай Петтиферу очень уж это рассусоливать. К старости он стал сентиментальным.

– Не дам.

Он опять улыбнулся и попрощался с нами обеими:

– Увидимся за ужином.

Он направился в холл, свистом приказав собаке следовать за ним. Мы услышали, как хлопнула входная дверь, потом взревел мотор. Молли повернулась ко мне.

– А теперь, – сказала она, – давайте сядем у камина, и вы мне все расскажете по порядку.

Я так и сделала – рассказала то, что уже рассказывала Джоссу и миссис Керноу, с единственным отличием: мне было почему-то трудно рассказать об отношениях Лайзы и Отто, словно я стыдилась этих отношений, хотя это было не так. Ведя свой рассказ, который Молли внимательно слушала, я пыталась обойти эту тему, одновременно стараясь понять, за что мама так не любила Молли. Возможно, это была инстинктивная неприязнь. Но было ясно, что сойтись они не могли. Мать терпеть не могла женщин, с которыми ей было скучно. Мужчины – дело другое. В них она всегда могла отыскать забавное. Женщине же надо было отличаться какими-нибудь потрясающими достоинствами, чтобы мама могла терпеть ее общество. Нет, нельзя было во всем винить Молли. Сидя с ней возле камина, я решила подружиться с Молли и, возможно, хоть в малой степени компенсировать ей ту суровость, которую проявляла к ней Лайза.

– И сколько же вы сможете пробыть в Порткеррисе? Ваша работа… Когда вы возвращаетесь?

– Мне дали нечто вроде отпуска на неопределенный срок.

– Вы у нас остановитесь?

– Ну, вообще-то, я остановилась у миссис Керноу.

– Но здесь в доме вам будет гораздо удобнее. Правда, у нас довольно тесно и спать вам придется в мансарде, но комнатка там очень милая, если вы не имеете ничего против скошенных потолков и не будете набивать себе шишки. Видите ли, мы с Элиотом занимаем гостевые комнаты, а тут еще племянница моя приехала. Надеюсь, вы с ней подружитесь. Ей будет приятно, что в усадьбе появился кто-то помоложе.

Интересно, что это за племянница.

– А сколько ей лет?

– Всего семнадцать. Это трудный возраст, и, по-моему, мать ее посчитала, что девочке будет полезно на время уехать из Лондона. Ведь в Лондоне такая жизнь, а у нее, конечно, полно знакомых и кругом столько всего происходит… – Видимо, она затруднялась найти слова, чтобы объяснить ситуацию. – Так или иначе, Андреа приехала сюда на неделю-другую, чтобы переменить обстановку, но, боюсь, она скучает.

Я представила себя, семнадцатилетнюю, на месте этой незнакомой Андреа – в гостях в этом теплом, красивом доме, где меня всячески обихаживают Молли и Петтифер, а рядом за порогом море и скалистый берег, и красота, так и манящая на долгие прогулки, и кривые закоулочки Порткерриса, ждущие своего исследователя. Да для меня это был бы рай, где скука просто исключается! Маловероятно, что я найду с этой племянницей общий язык.

– Разумеется, – продолжала Молли, – как вы, должно быть, догадались, мы с Элиотом здесь только потому, что миссис Петтифер скончалась и нельзя было оставить двух стариков без всякой помощи. К нам сейчас по утрам ходит миссис Томас, она возится по хозяйству, но готовлю я и за домом смотрю тоже я – стараюсь, как могу, чтобы здесь было уютно и красиво.

– Здесь у вас чудесные цветы.

– Для меня дом без цветов – не дом.

– Ну а ваш собственный дом?

– Господи, воображаю, какой он сейчас пустой! Надо будет однажды взять вас в Хай-Кросс, показать дом. После войны я купила там две старые развалюхи и привела их в божеский вид. Нехорошо хвастаться, но там сейчас очаровательно. И конечно, очень удобно для Элиота – недалеко от его гаража. А живя здесь, он все время в разъездах.

– Да, могу себе представить.

В холле раздались шаги, и через минуту дверь распахнулась и в нее опасливо шагнул Петтифер с подносом, уставленным всем необходимым для дневного кофе, включая большой серебряный кофейник, из носика которого шел пар.

– О, Петтифер, спасибо…

Он приближался к нам, сгибаясь под тяжестью подноса, и Молли встала, чтобы быстро подставить под поднос табуретку и тем облегчить задачу старику, боровшемуся с подносом, который грозил накрениться, сбросив все содержимое на пол.

– Вот прекрасно, Петтифер!

– Одна из чашек – для Джосса.

– Он работает. Наверное, забыл про кофе. Не важно, я выпью за него. И знаете, Петтифер…

Тот распрямился медленно, с усилием, словно превозмогая боль в суставах. Молли взяла письмо с Ибицы с каминной полки, куда перед тем положила его для сохранности.

– …Мы тут подумали, что самое лучшее, если командиру о смерти дочери сообщите вы, после чего дадите ему это письмо. Пусть это известие он услышит из ваших уст. Вы не возражаете?

Петтифер взял в руки голубой тонкий конверт:

– Не возражаю, мадам. Я сделаю это. Я как раз иду будить командира и помогать ему одеваться.

– Вы такой добрый, Петтифер.

– Не стоит благодарности, мадам.

– И скажите ему, что Ребекка здесь. И что она остается у нас погостить. Придется поместить ее в мансарде, но, думаю, там ей будет вполне удобно.

И опять лицо Петтифера просветлело. Интересно, улыбается ли он когда-нибудь по-настоящему или же лицо его постоянно бороздят эти угрюмые морщины, так что веселое выражение просто недоступно ему физически.

– Я рад, что вы остаетесь, – сказал он. – Командиру это будет приятно.

Когда он вышел, я сказала:

– У вас масса дел. Мне, наверное, стоит уйти и не путаться у вас под ногами.

– Так или иначе, вам надо забрать ваши вещи от миссис Керноу. Но интересно знать, каким образом. Вас мог бы отвезти туда Петтифер, но он занят с Гренвилом, а мне нужно дать распоряжения миссис Томас насчет вашей комнаты и позаботиться об обеде. Что же нам делать?

Что делать – я ума не могла приложить. Не тащиться же мне пешком с вещами из города, да еще в гору! К счастью, Молли сама ответила на свой вопрос.

– А, знаю. Джосс. Он отвезет вас в город и привезет обратно на своем грузовике.

– Но ведь Джосс работает, разве не так?

– Ну, раз в жизни работу можно и прервать. Не так часто мы его о чем-то просим, и я уверена, что он согласится. Идемте, надо его разыскать.

Я решила, что она направится со мной к какому-нибудь заброшенному флигелю или сараю, где скрылся Джосс, – в укромном месте, среди деревянной стружки и запахов горячего клея. Но, к моему удивлению, она повела меня наверх, и я позабыла о Джоссе, потому что это было мое первое знакомство с Боскарвой – усадьбой, где выросла мама, – и я не хотела пропустить ни единой мелочи. Лестница не была застелена ковром, стены до половины покрывали деревянные панели, а сверху – темноватые обои, на которых были развешаны написанные маслом полотна. Все это разительно отличалось от уютной и женственной нижней гостиной. На втором этаже налево и направо от площадки отходили коридоры. Там стояли высокий комод, полированный, орехового дерева, и книжные шкафы с внушительным собранием книг. Пройдя по коридору, мы опять вышли на лестницу и поднялись еще выше. Здесь лежал красный половик, а стены были выкрашены в белый цвет. И здесь тоже в обе стороны шли коридоры, и Молли свернула в правый. Коридор оканчивался открытой дверью, из которой доносились голоса – мужской и девушки.

Казалось, Молли колеблется, входить ли, но потом, видно, решившись, ускорила шаг. Сзади фигура ее внезапно показалась мне устрашающей. Молли прошла в конец коридора, я – за ней, а затем, войдя в открытую дверь, мы очутились в чердачном помещении, преображенном с помощью круглого окна в подобие мастерской художника или бильярдной, потому что к одной ее стене был прислонен массивный кожаный диван на дубовых ножках и с дубовыми же подлокотниками. Теперь эта просторная и холодная комната была превращена в столярку, где царил Джосс в окружении кресел, сломанных картинных рам, стола с гнутыми ножками, кусков кожи, инструментов, гвоздей, а также газовой плитки, на которой грелась неряшливого вида кастрюлька с клеем. Облаченный в поношенный синий фартук, Джосс был поглощен обивкой одного из кресел. Он тщательно натягивал кусок красной кожи на сиденье кресла, одновременно беседуя с развлекавшей его разговором девушкой, которая без всякого интереса взглянула, кто вошел, и моментально прервала свой приятный тет-а-тет.

Молли сказала:

– Андреа! – И тут же, уже не столь резко: – Андреа, я не знала, что ты встала.

– О, я уже несколько часов как на ногах!

– Ты завтракала?

– Мне не хотелось есть.

– Андреа, это Ребекка. Ребекка Бейлис.

– А, да. – Она внимательно посмотрела на меня. – Джосс рассказал мне о вас все.

– Здравствуй, – сказала я.

Она была очень молоденькая, очень тонкая, с длинными русалочьими волосами, свисавшими по обеим сторонам лица – хорошенького, если не считать глаз, слишком светлых и выпученных, чего никак не скрывала неумело наложенная косметика. На ней были неизбежные джинсы и хлопчатобумажная рубашка, производившая впечатление не совсем свежей и, без сомнения, надетой прямо на голое тело. На ногах у нее были сандалии, похожие на ботинки хирурга, в полоску: зеленую и лиловую. На шее у нее висел ботиночный шнурок, а на нем – тяжелый серебряный крест, отдаленное подобие кельтского. Вот и Андреа, подумала я. Андреа, которой так скучно в Боскарве. Было неприятно думать, что они с Джоссом обсуждали меня. Интересно, что он ей сказал.

Она не шелохнулась – продолжала сидеть, оседлав стул и облокотившись на тяжелый стол красного дерева.

– Привет, – сказала она.

– Ребекка остается здесь, у нас, – сообщила Молли.

Джосс поднял глаза. Во рту у него торчали обивочные гвоздики, глаза сверкали любопытством, клок черных волос упал на лоб.

– Где же она будет спать? – спросила Андреа. – По-моему, дом полон под завязку.

– В спальне в конце коридора, – решительно сказала ее тетка. – Джосс, сделай мне, пожалуйста, одолжение.

Он аккуратно выплюнул гвоздики в ладонь и поднялся, запястьем смахнув волосы с лица.

– Отвези Ребекку сейчас к миссис Керноу и скажи ей, что Ребекка переезжает к нам. Потом помоги ей вернуться с вещами обратно в Боскарву, хорошо? Тебя это не очень затруднит?

– Ничуть, – сказал Джосс, при этом лицо Андреа приняло скучающе-отстраненное выражение.

– Я понимаю, что тебе это очень некстати – ведь ты работаешь, – но это настолько облегчит дело…

– Меня это вовсе не затруднит. – Положив свой молоточек, он принялся развязывать узелок на фартуке. Он бросил взгляд на меня: – У меня уже входит в привычку возить Ребекку туда и обратно.

Андреа фыркнула пренебрежительно или нетерпеливо – было трудно сказать, – быстро встала и вышла из комнаты с таким видом, будто нам еще повезло, что она не хлопнула изо всех сил дверью.

А я опять вернулась к началу, оказавшись с Джоссом, втиснутая в его колымагу. Мы молча выехали из Боскарвы, пересекли строящийся участок мистера Пэдлоу и, очутившись на склоне холма, направились в город.

Молчание нарушил Джосс:

– Ну, вот все и устроилось.

– Да.

– Как вам понравились ваши родичи?

– Я не всех видела. Я не встретилась с Гренвилом.

– Он вам понравится, – сказал Джосс, словно подразумевая, что уж он-то понравится.

– Мне все они понравились.

– Это хорошо.

Я смотрела на него. На нем была его синяя матерчатая куртка и сине-белый свитер с высоким отложным воротником. Профиль его был непроницаемым. Я чувствовала, что легко могу вспылить.

– Расскажите мне об Андреа, – попросила я.

– Что вы хотите знать об Андреа?

– Не знаю. Просто хочется, чтобы вы мне рассказали.

– Ей семнадцать лет, и она думает, что влюблена в одного парня, знакомого по художественной школе; ее родители его не одобряют, поэтому ее и сослали к тете Молли. И ей здесь дико скучно.

– Похоже, она выбрала вас в свои конфиденты.

– Здесь ей не с кем больше поговорить.

– А почему бы ей не вернуться в Лондон?

– Потому что ей только семнадцать. У нее нет денег. И думаю, что не хватило храбрости пойти наперекор родителям.

– Чем же она заполняет свое время?

– Не знаю. Я же здесь не целыми днями нахожусь. По-моему, она поднимается не раньше чем к обеду, а потом слоняется и смотрит телевизор. Боскарва населена стариками. Трудно винить ее за то, что она скучает.

Я машинально сказала:

– Скучают только скучные люди.

Изречение это некогда вдолбила в меня из самых лучших побуждений одна мудрая директриса.

– Боже, как жутко назидательно! – заметил Джосс.

– Я случайно.

Он улыбнулся:

– Неужели вам никогда не было скучно?

– Рядом с моей мамой скучно не было никому.

– «У тебя плохой характер, но не скучно мне с тобой», – пропел он.

– Вот именно.

– Судя по всему, она была женщина что надо. В моем вкусе.

– Так считало большинство мужчин.

Когда мы прибыли на Фиш-лейн, выяснилось, что миссис Керноу нет дома, но у Джосса оказался ключ. Мы вошли в дом, и я поднялась наверх уложить мой рюкзак, а Джосс занялся написанием записки миссис Керноу, в которой все ей объяснял.

– Может быть, надо ей заплатить? – спросила я, спускаясь с рюкзаком в руке.

– Я это улажу при следующей встрече. Так и в записке сказано.

– Но я сама могу заплатить.

– Конечно можете, но разрешите это сделать мне. – Подхватив мой рюкзак, он пошел открывать дверь, и спорить дальше не представилось возможности.

И опять мои пожитки были брошены в кузов грузовика, и опять мы двинулись в Боскарву, но на этот раз Джосс выбрал приморскую дорогу.

– Хочу показать вам мой магазин. То есть место, где он расположен. Теперь, если я вам понадоблюсь, вы будете знать, где меня найти.

– Зачем это вдруг вы можете мне понадобиться?

– Не знаю. За добрым советом, или чтобы денег одолжил, или просто если захотите всласть посмеяться. Вот он. Пропустить его трудно.

Дом был высокий, с узким фасадом, втиснутый между двумя приземистыми домиками. Трехэтажный, с окном на каждом этаже, нижний этаж все еще в процессе перестройки: свежее некрашеное дерево, зеркальное стекло витрины заляпано известью.

Когда мы, громыхая по булыжнику, промчались мимо, я сказала:

– Магазин в хорошем месте, люди, желающие потратить деньги, сюда потянутся.

– На это и надеюсь.

– Когда мне можно будет осмотреть его?

– На следующей неделе милости прошу. К тому времени работы будут в основном закончены.

– Хорошо. Значит, на следующей неделе.

– Договорились, – сказал Джосс, заворачивая за угол возле церкви. Он включил вторую скорость, и грузовичок взлетел на холм с тарахтением плохо отлаженного мотоциклетного мотора.

В Боскарве мы сразу же были встречены Петтифером, который, услышав, что мы подъехали, вышел из передней двери, как раз когда Джосс доставал из кузова мой рюкзак.

– Джосс, командир внизу в кабинете. Он велел привести к нему Ребекку, как только она вернется.

Джосс внимательно взглянул на него:

– Как он?

Петтифер наклонил голову:

– Не так уж плохо.

– Очень расстроился?

– Он в порядке… а вы оставьте рюкзак, я отнесу его наверх.

– Ни в коем случае, – сказал Джосс, и впервые я порадовалась его властной манере разговора. – Наверх рюкзак отнесу я. Где она будет спать?

– На чердаке… напротив бильярдной. Но командир велел сейчас же…

– Я знаю, – прервал его Джосс. – И знаю, что морской обычай велит всегда приходить на пять минут раньше. Но все равно у нас еще есть время показать этой девушке ее комнату. И перестаньте суетиться, уж будьте так любезны.

Оставив все еще слегка протестующего Петтифера, мы поднялись наверх – я вслед за Джоссом – на два пролета лестницы, по которой я уже карабкалась в то утро; шум пылесоса смолк, зато в воздухе пахло жареной бараниной. Я поняла, что очень голодна, и рот мой наполнился слюной. Длинные ноги Джосса так и мелькали передо мной, и когда я наконец добралась до предназначенной мне комнаты со скошенным потолком, Джосс успел уже поставить рюкзак и широко распахнуть окно, так что встречена я была порывом холодного и соленого морского ветра.

– Подойдите и взгляните в окно.

Я встала рядом с ним. Я увидела море, скалы, золотистый папоротник и первые желтые свечки утесника. А внизу раскинулся сад Боскарвы, который я не могла разглядеть из гостиной за террасой с ее каменной балюстрадой. Сад был разбит террасами по склону холма, а внизу в углу каменной ограды примостился каменный флигель под шиферной крышей, даже не флигель, а подобие сарая с вместительным сеновалом.

– А что это за здание? – спросила я.

– Это мастерская, – объяснил мне Джосс. – Здесь ваш дед обычно писал.

– На мастерскую не похоже.

– С той стороны похоже. Северная стена вся стеклянная. Он сам спроектировал мастерскую, а местный каменщик ее выстроил.

– Кажется, она заперта.

– Так и есть. Заперта и заколочена. Ее не открывали с тех пор, как ему стало плохо с сердцем и он бросил писать.

Меня вдруг пробрала дрожь.

– Холодно? – спросил Джосс.

– Не знаю.

Я отошла от окна, расстегнула куртку и кинула ее на спинку кровати. Комната была белой с темно-красным ковром. Встроенный шкаф, книжные полки, заставленные книгами, умывальник. Я подошла к умывальнику и, прежде чем помыть руки, подержала мыло под теплой струей, поворачивая его разными сторонами. В зеркале над умывальником отразилась я – растрепанная и нервная. Впервые я поняла, как беспокоюсь перед встречей с Гренвилом и как важно мне произвести на него хорошее впечатление.

Я вытерла руки и, раскрыв пряжку рюкзака, извлекла оттуда гребень и щетку.

– Он был хорошим художником, а, Джосс? Как вы считаете?

– Да. Старой школы, конечно, но художник прекрасный. И чудесный колорист.

Сняв с кончика косы резинку, я распустила волосы и, опять встав перед зеркалом, стала расчесывать их щеткой. В зеркале я видела Джосса у себя за плечом – он наблюдал за мной. Пока я орудовала щеткой и расческой, а потом переплетала косу, он не произнес ни слова. Лишь когда я закрепила кончик, он сказал:

– Чудный цвет волос. Как спелая пшеница.

Я опустила щетку и расческу.

– Джосс, нехорошо заставлять его ждать.

– Хотите, я пойду с вами?

– Пожалуйста!

Я осознала, что впервые вынуждена была попросить его о помощи.

Вслед за ним я спустилась вниз, прошла через холл, мимо гостиной к двери в конце коридора. Открыв эту дверь, Джосс сунул туда голову и огляделся.

– Доброе утро, – сказал он.

– Кто там? Джосс? Входи же. – Голос был выше, чем я предполагала, голос человека куда более молодого.

– Я привел вам кое-кого…

Он широко распахнул дверь и, мягко подтолкнув меня в спину, выдвинул вперед, в комнату. Комната была маленькой, с французскими окнами во всю стену, ведущими на плиточную террасу и в потайной сад, согретый солнечными лучами и укрытый со всех сторон живыми изгородями и густой зеленью эскаллонии.

Я заметила мерцающий за каминной решеткой огонь, обшитые деревом стены, увешанные книжными полками и картинами, и стоявшую на каминной полке модель крейсера былых времен. Еще там имелись фотографии в серебряных рамках, стол, заваленный газетами и журналами, и сине-белая китайская ваза с нарциссами.

При моем появлении Гренвил с помощью палки начал подниматься из красного кожаного кресла, стоявшего наискосок от зажженного камина. Я изумилась, что Джосс никак не пытался помочь ему, и тут же запротестовала: «О, пожалуйста, не надо… не трудитесь», но он уже встал, распрямился, и взгляд синих его глаз спокойно обратился ко мне – он разглядывал меня из-под нависших и кустистых седых бровей.

Я поняла, что была готова увидеть его в жалком виде – старым, немощным, может быть, даже с трясущейся головой. Но Гренвил Бейлис и в восемьдесят внушал почтительный страх: очень высокий, совершенно прямой, выутюженный и выбритый, накрахмаленный, слегка попахивающий туалетной водой с лавандовой отдушкой, он выглядел так, что это делало честь его лакею Петтиферу. Одет он был в темно-синий блейзер наподобие морского кителя и серые фланелевые брюки с безукоризненной складкой, на ногах его были бархатные домашние туфли с вышитыми золотом инициалами. К тому же он прекрасно загорел, и лысый череп, проглядывающий из-под редких седых прядей, был коричневым, как кожура каштана, и я представила себе, как он нежится на солнце в потайном саду, читая утреннюю газету, со вкусом покуривая трубку, следя за полетом чаек и бегом высоких белых облаков на небе.

Мы глядели друг на друга. Мне хотелось, чтобы он сказал что-нибудь, но он лишь глядел на меня. Оставалось надеяться, что вид мой ему понравится, и я порадовалась, что успела причесаться. А потом он сказал:

– Никогда не был в такой ситуации. Не знаю, как нам следует поздороваться.

– Я могла бы поцеловать вас, – сказала я.

– Так за чем же дело стало?

И я поцеловала его, шагнув вперед и потянувшись к нему вверх. Он слегка наклонился, и губы мои коснулись его гладко выбритой щеки.

– Ну а теперь, – сказал он, – почему бы нам не присесть? Почему ты стоишь, Джосс? Проходи и садись.

Но Джосс, извинившись, ответил, что должен приниматься за работу, иначе день пропадет впустую. Однако он задержался, чтобы помочь старику усесться обратно в кресло, а также чтобы налить нам из графина, стоявшего на столике, по рюмке хереса, после чего сказал:

– Ну, покидаю вас. Уж, наверное, вам есть о чем поболтать. – И, весело махнув рукой, ускользнул. Дверь за ним бесшумно закрылась.

Гренвил сказал:

– По-моему, ты успела с ним подружиться.

Я подвинула скамеечку так, чтобы сесть напротив него.

– Нет, не то чтобы очень подружилась… но он такой любезный и… – Я не сразу подобрала нужное слово: –…такой сподручный. Я хочу сказать, что он удивительно умеет появляться тогда, когда он нужен.

– И не появляться, когда не нужен, не правда ли? – (Я несколько усомнилась, что могу согласиться с подобной характеристикой.) – И к тому же он весьма сноровист. Он мебелью моей занимается.

– Да, я знаю.

– Он хороший специалист. У мальчика чудесные руки. – Старик отставил рюмку, и я опять подверглась атаке пристального взгляда его синих глаз. – Твоя мать умерла?

– Да.

– Я получил письмо от этого парня… Педерсена.

– Да.

– Ты с ним знакома?

Я рассказала ему о своем прилете на Ибицу и о вечере, проведенном с Отто и мамой.

– Так он приличный парень? Хорошо к ней относился?

– Да. Он проявлял к ней необыкновенную доброту. Он обожал ее.

– Рад, что хоть под конец она нашла себе кого-то поприличнее. По большей части ее тянуло к пройдохам.

Я улыбнулась, услышав это не часто употребляемое теперь слово. Мне вспомнился фермер, разводивший овец, а потом американец в рубашках от «Братьев Брукс». Интересно, как понравилось бы им зваться пройдохами. Возможно, они бы даже не поняли, что это такое.

– По-моему, она была склонна чересчур увлекаться, – сказала я.

В глазах его мелькнули насмешливые искорки.

– Мне кажется, ты научилась быть к ней снисходительной.

– Да. Научилась. И давно.

– Ее было трудно выносить. Но в детстве она была само очарование. Я часто писал ее портреты. Один-два портрета Лайзы в детском возрасте сохранились в доме и сейчас. Надо будет сказать Петтиферу, чтобы он разыскал их, показать их тебе. А потом она выросла, и все переменилось. Роджер, мой сын, был убит на войне, и Лайза стала не ладить с матерью, вечно срывалась с места и уезжала куда-то в своем автомобильчике, возвращаясь за полночь… Кончилось тем, что она влюбилась в этого актеришку, и тут все и произошло.

– Но она его действительно любила.

– Любила… – В голосе его было пренебрежение. – Какое напыщенное слово! Словно в жизни нет иных ценностей, кроме любви!

– Есть, конечно. Только надо суметь отыскать их самостоятельно.

Слова мои, кажется, его позабавили.

– Ну и ты сумела?

– Нет.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один.

– Ты достаточно зрелая для своих лет. И мне нравятся твои волосы. Ты не похожа на Лайзу. Но и на своего отца ты не похожа. Ты похожа на саму себя.

Он потянулся к своей рюмке, осторожно поднес ее ко рту, отпил глоток и поставил на столик возле кресла. Только в этой осторожной выверенности движений сказывались его возраст и недуги.

– Ей надо было вернуться в Боскарву. Что бы там ни было, мы бы с радостью приняли ее. Кстати, а почему ты не приезжала?

– Я ничего не знала о Боскарве. И о вас не знала до того вечера накануне ее смерти.

– Похоже, она вычеркнула из жизни прошлое. И когда ее мать умерла и я написал ей, она даже не ответила.

– В то Рождество мы были в Нью-Йорке. Она получила ваше письмо только через несколько месяцев. Тогда ей показалось, что отвечать уже поздно. И она так не любила писать письма.

– Ты ее защищаешь? А тебя не обижает, что она лишила тебя гнезда? Ведь ты могла вырасти здесь. Боскарва могла быть твоим домом.

– Она была моей матерью. И это самое главное.

– Похоже, ты со мной споришь. Со мной теперь никто не спорит. Даже Петтифер. Такая тоска!

И он опять пригвоздил меня взглядом своих синих глаз.

– Ты с Петтифером познакомилась? Мы с ним вместе служили на флоте лет сто назад. А с Молли и Элиотом? С ними познакомилась?

– Да.

– Им поселяться здесь было, конечно, совершенно излишне, но доктор настаивал. Мне-то это все равно, а вот для бедняги Петтифера это трудное испытание. А Молли еще племянницу сюда притащила, эту жуткую девчонку с болтающимися сиськами. Ты ее видела?

Я сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

– Да, мельком.

– Даже мельком ее видеть – и то чересчур. Ну а Боскарва? Как тебе Боскарва?

– Она замечательная! То, что я успела увидеть, очень понравилось.

– Город теперь на холм вполз. Раньше наверху была ферма одной старой леди, некой миссис Грегори. Так этот застройщик уломал ее продать ему ферму, и теперь они бульдозером поля ровняют, делают все плоским, как блин, чтобы напечь новые дома.

– Я знаю. Видела.

– Но продвинуться дальше они не могут. За фермой – уже мои земли. По обе стороны дороги. Я купил их вместе с Боскарвой еще в тысяча девятьсот двадцать втором году за смешную сумму. Сказать какую – не поверишь. Но владеть клочком земли – значит обрести уверенность. Ты это запомни.

– Запомню.

Он нахмурился:

– Как тебя зовут? Скажи-ка еще раз, а то я уже забыл.

– Ребекка.

– Ребекка. А как ты собираешься меня называть?

– Не знаю. Как бы вам хотелось, чтобы я вас называла?

– Элиот зовет меня Гренвилом. Вот и ты зови меня так же. Так больше по-приятельски получается.

– Хорошо.

Мы допили херес и обменялись улыбками, довольные друг другом. Потом из недр дома разнесся звук гонга. Гренвил поставил рюмку и, превозмогая боль, поднялся. Я бросилась открыть перед ним дверь. Вместе мы двинулись по коридору к столовой и семейной трапезе.

7

Усталость сморила меня под конец этого долгого, наполненного событиями дня и, к несчастью, в разгар ужина. Обед, сытный и вкусный домашний обед, был сервирован на большом круглом столе, стоявшем в оконной нише. За обедом скатерть была постелена клетчатая, сервировка была каждодневной – фарфор и стекло, ужин же отличался от обеда, как небо от земли.

Длинный полированный стол посередине комнаты был сервирован на пять персон. На нем лежали чудесные льняные салфетки, а старое серебро и стекло искрились, отражая свет свечей.

Оказалось, что к ежевечернему этому ритуалу здесь принято переодеваться. Молли спустилась к столу в парчовой свободной курточке сапфирового цвета, подчеркивающего цвет ее глаз. На Гренвиле был не новый уже бархатный смокинг, а на Элиоте светлый фланелевый костюм, придававший ему элегантность породистой борзой. Даже Андреа, возможно после долгого сопротивления, надела другие брюки и блузку, расшитую английским шитьем, рождавшую, правда, мысль, что ей не помешала бы глажка, а возможно, и стирка, а лучше и то и другое вместе. Ее длинные патлы были перетянуты обрывком бархотки, но на лице по-прежнему читались сдержанное возмущение и скука.

Непривычная к тонкостям званых ужинов, я все-таки догадалась прихватить с собой наряд, которому, как я поняла, суждено теперь было красоваться на мне каждый вечер во все время моего пребывания в этом доме, потому что другого вечернего туалета у меня не было. Это был мягкий трикотажный казакин коричневого цвета в восточном стиле с широкими рукавами и серебряным позументом у ворота и на манжетах. К нему я надевала серебряные браслеты и серьги в виде колец, подаренные мне мамой. Сейчас тяжесть этих колец придавала мне уверенности и странно успокаивала, а спокойствие и уверенность – это было как раз то, чего мне в этот момент особенно не хватало.

Я не хотела ужинать в кругу своих новообретенных родственников. Не хотела поддерживать разговор, слушать, делать умное лицо, быть приветливой, очаровательной. Мне хотелось забраться в постель и перекусить чем-нибудь простым и непритязательным, вроде бутерброда с паштетом или крутого яйца. Мне хотелось остаться одной.

Но подали суп, утку и красное вино, которое Элиот принялся разливать. Утка была вкусной и сочной, в комнате было жарко. Ужин шел медленно, неспешно, и чем дальше, тем больше мне становилось не по себе – кружилась голова, я словно парила в воздухе. Я пыталась сосредоточить внимание на пламени горевших передо мной свечей, но свечи тоже плыли, двоились, и голоса вокруг сливались в общий гул, смутные, неразличимые, как будто доносились издалека. Я инстинктивно резко отодвинула от себя тарелку, опрокинула ею бокал и с безнадежным ужасом увидела, как растекается между осколками лужица красного вина.

В каком-то смысле происшествие очень мне помогло, потому что разговор за столом прекратился и все взоры обратились на меня. Наверное, я сильно побледнела, так как Элиот, вскочив, бросился ко мне со словами:

– Вам нехорошо?

– Нет, ничего, – сказала я. – Простите.

– О господи… – Молли кинула салфетку и отодвинулась от стола.

Глаза сидевшей напротив Андреа сверлили меня с холодным любопытством.

– Бокал… Простите…

Тут подал голос сидевший во главе стола Гренвил:

– Не волнуйся ты об этом бокале. Забудь. Девочка измучена, Молли. Проводи ее наверх и уложи.

Я попыталась воспротивиться, но сделала это не очень настойчиво. Элиот отодвинул мой стул и помог мне подняться, твердо подхватив меня под оба локтя. Молли открыла дверь, впустив прохладу из холла. Мне уже и так стало лучше, и было понятно, что сознание я, возможно, и не потеряю.

Проходя мимо Гренвила, я извинилась и в третий раз сказала:

– Простите меня, пожалуйста. Спокойной ночи.

Наклонившись, я поцеловала деда и вышла. Молли прикрыла за нами дверь и проводила меня наверх. Она помогла мне раздеться и лечь, и я заснула, прежде чем она успела выключить свет.

Я проспала четырнадцать часов, проснувшись в десять. Так допоздна я не спала уже многие годы. За моим окном синело небо, а кривые белые стены комнаты отражали холодный и ясный свет северного дня. Я встала, натянула халат и отправилась принять ванну. Одевшись, я почувствовала себя прекрасно, если не считать томительного воспоминания о вечернем моем позоре. Оставалось надеяться, что они не приняли меня за пьяную.

Внизу я в конце концов обнаружила Молли в буфетной – она ставила в расписной цветочный горшок лиловые и розовые первоцветы, держа в руках целую охапку.

– Как спалось? – тут же поинтересовалась она.

– Спала как убитая. Простите меня за вчерашнее.

– Голубушка, просто вы были ужасно усталая. Это вы меня простите за то, что я не сразу это поняла. Вы, должно быть, хотите позавтракать?

– Только кофе.

Она увела меня в кухню, подогрела кофе, а я приготовила себе несколько гренков.

– Где все? – спросила я.

– Элиот, разумеется, в гараже, а Петтифер уехал на машине в Фоберн за какими-то покупками для Гренвила.

– А чем мне заняться? Наверное, я тоже могла бы сделать что-нибудь полезное, помочь…

– Ну… – Она прикидывала.

Я разглядывала ее. В это утро на ней были свитер из козьей шерсти цвета жженого сахара и изящная твидовая юбка; безукоризненно подкрашенная, причесанная волосок к волоску, Молли казалась почти немыслимо, нечеловечески опрятной.

– Вы могли бы съездить в Порткеррис за рыбой для меня. Владелец рыбного магазина позвонил мне, сказал, что они получили партию палтуса, и я думаю, что неплохо было бы приготовить на ужин рыбу. Могу дать вам мою малолитражку. Вы водите машину?

– Да, но не могла бы я пройтись туда пешком? Я люблю пешие прогулки, а утро такое чудесное.

– Конечно, если вы так хотите. Можете пройти коротким путем через поля и потом по тропинке над скалами. Я знаю… – Вдруг ее осенило: – Послушайте, возьмите с собой Андреа! Она вам и дорогу покажет, и рыбный магазин. К тому же она совсем не гуляет, торчит дома безвылазно. Будь ее воля, она бы вообще не двигалась. Прогулка ей будет очень полезна.

Так можно было бы говорить о собаке, ленивой, не желающей двигаться. Идея провести целое утро в обществе Андреа не слишком мне улыбалась, но я пожалела Молли, взвалившую на себя обузу в виде этой малосимпатичной девушки, и сказала, что сделаю, как она предложила, а закончив завтрак, отправилась на поиски Андреа, которую в последний раз Молли видела на террасе.

Я нашла ее в плетеном кресле. Завернувшись в плед, она возлежала, греясь на солнце и брюзгливо оглядывая окрестности, как страдающий от морской болезни пассажир на палубе.

– Сходишь со мной в Порткеррис? – спросила я ее.

Она пригвоздила меня взглядом своих выпученных глаз:

– Зачем это?

– Да Молли попросила меня сходить туда купить рыбы, а я не знаю, где магазин. И потом, утро такое хорошее, и она подумала, что мы могли бы прогуляться к скалам.

Обдумав мое предложение, она сказала «ладно», выпуталась из пледа и встала. На ней были все те же грязные джинсы, что и накануне, и белый свитер, прикрывавший ее худые бедра. Вернувшись в кухню, мы взяли корзинку и через террасу и сад на холме начали спускаться к морю.

В нижней части сада по ступенькам можно было перебраться через каменную стену, и Андреа первой влезла на нее, но остановилась, потому что я захотела еще раз бросить взгляд на мастерскую, открывшуюся под новым ракурсом. Мастерская, как и говорил Джосс, была заперта, стояла с замкнутыми ставнями, выглядела грустной, запущенной. Знаменитая северная стена была плотно затянута шторами, так, чтобы ни единой щели не осталось для глаз любопытных прохожих.

Андреа стояла на стене и смотрела туда же, куда и я.

– Он больше не работает, – сказала она мне.

– Я знаю.

– Никак не пойму почему. Он хорошо себя чувствует.

Волосы ее развевались на ветру. Она спрыгнула со стены и скрылась из глаз. Бросив последний взгляд на мастерскую, я последовала за ней и, пройдя утоптанной тропинкой по склону через пестрые клочки полей, а потом, пробравшись сквозь заросли высокого, до пояса, утесника, мы наконец вышли к ступенькам, от которых начиналась дорожка над скалами.

Видимо, это был излюбленный прогулочный маршрут всех приезжавших в Порткеррис, потому что здесь были уютные скамейки, стояли урны для мусора и таблички, предостерегавшие гуляющих подходить слишком близко к краю скалы, чтобы не стать жертвой оползня.

Андреа, недолго думая, тут же бросилась к самому краю и, перегнувшись, заглянула вниз. Вокруг нее с криком кружили чайки, ветер рвал ее волосы и мешковатый свитер, а снизу доносился далекий гул – это волны с грохотом бились о скалы. Широко раскинув руки, она легонько качнулась вниз, словно желая броситься со скалы, но, увидев, что эта самоубийственная попытка не произвела на меня впечатления, вернулась на дорожку, и мы друг за дружкой продолжили путь. Андреа – впереди.

За уступом скалы нам открылся вид на городок, чьи серые домики теснились в излучине залива и карабкались в гору до самой вересковой пустоши. Пройдя через ворота, мы вышли на настоящую дорогу, пошире, где уже могли идти рука об руку.

Андреа разговорилась.

– У вас только что умерла мать, да?

– Да.

– Тетя Молли рассказывала мне о ней. И сказала, что она была шлюхой.

Я изо всех сил постаралась сохранить невозмутимость, иначе для Андреа это было бы слишком легкой победой.

– Она ее толком не знала. Много лет они вообще не виделись.

– Но она была шлюхой?

– Нет.

– Молли говорила, что она жила с разными мужчинами.

Я поняла, что Андреа не просто хотела меня уколоть, ей было искренне интересно, и в тоне ее чувствовалась даже некоторая зависть.

– Она была очень веселая, влюбчивая и очень красивая, – сказала я.

Андреа приняла это к сведению.

– Где вы живете?

– В Лондоне. У меня там маленькая квартирка.

– Одна живете или с кем-то?

– Одна.

– Ходите на вечеринки и всякое такое?

– Хожу, когда приглашают и когда хочется.

– Вы работаете? У вас есть работа?

– Работаю. В книжном магазине.

– Господи, ну и скучища!

– Мне нравится.

– А с Джоссом вы как познакомились?

Вот наконец, подумала я, мы и подошли к делу.

– Познакомилась с ним в Лондоне, когда он чинил мне кресло.

– Вам он нравится?

– Я не так хорошо его знаю, чтобы он мог мне не нравиться.

– Элиот его ненавидит. И тетя Молли тоже.

– За что?

– Потому что им не нравится, что он вечно торчит в доме. И они обращаются с ним так, словно он должен говорить им «сэр» и «мадам», ну а он, конечно, так не считает. И он болтает с Гренвилом и развлекает его. Я слышала их разговор.

Я представила себе, как она крадется к закрытой двери и подслушивает у замочной скважины.

– Очень мило, что он развлекает старика.

– У него с Элиотом однажды был ужасный скандал. Из-за какой-то машины, которую Элиот продал приятелю Джосса. Джосс сказал, что она негодная, а Элиот назвал его наглым выродком, сующим нос не в свое дело.

– Ты и это слышала?

– Как было не услышать. Я зашла в уборную, окно было открыто, а они стояли перед домом на дорожке.

– Ты давно гостишь в Боскарве? – спросила я. Мне было интересно узнать, сколько времени ей потребовалось, чтобы выволочь из семейного шкафа все эти скелеты.

– Две недели. А кажется, что уже полгода прошло.

– А я думала, что ты здесь хорошо проводишь время.

– Что я, ребенок, что ли? Чем мне здесь заниматься? Куличики печь на пляже?

– А в Лондоне чем ты занимаешься?

Она пнула ногой камешек со злостью ко всему корнуолльскому.

– Я училась в художественной школе, но родители не одобрили… – голос ее стал делано сладким, – …некоторых из моих друзей. Они забрали меня из школы и отправили сюда.

– Но это же не навечно. Что ты собираешься делать, когда вернешься?

– Это уж их забота, не так ли?

Мне стало жаль этих родителей, хотя они и воспитали такую вредную девчонку.

– Я имела в виду, что ты хочешь делать.

– Да просто убраться куда-нибудь. Жить самостоятельно и как мне хочется! У моего парня, Дануса – отличный парень, – есть друг. Он завел себе гончарную мастерскую на острове Скай, так он приглашал и меня туда подмастерьем… Я была в восторге… Такая заманчивая идея… жить там в коммуне… кругом ни души. Но моя стерва-мамочка влезла своей лапищей и все изгадила!

– А где теперь Данус?

– Ну, он-то уехал на Скай.

– Он пишет тебе? Рассказывает, как там и что?

– Да, конечно. Длиннющие письма пишет. Шлет их пачками. И все уговаривает меня приехать. И я поеду туда, как только мне стукнет восемнадцать и родители будут мне не указ.

– А почему бы тебе сначала не восстановиться в художественной школе, не получить профессию… пока суд да дело?

Резким движением она повернулась ко мне:

– Знаете что? Вы говорите, как все они! Вообще, сколько вам лет? Вас послушать, так кажется, что вы уже одной ногой в могиле!

– Дикая глупость портить свою жизнь, даже не успев ее начать!

– Это моя жизнь, не ваша!

– Да уж! Никак не моя!

После того как мы столь крупно повздорили, остаток пути мы проделали молча, и первыми словами, с которыми обратилась ко мне Андреа, были:

– Вот рыбный магазин. – Она махнула рукой в сторону магазина.

– Спасибо.

Я пошла за палтусом, она же с подчеркнуто вызывающим видом осталась стоять на тротуаре. Когда я вернулась, ее на месте не было, а через секунду я увидела, как она вынырнула из соседнего канцелярского магазина, держа под мышкой купленный там глянцевый журнал под названием «Секс как он есть».

– Домой? – спросила я ее. – Или ты хочешь еще что-нибудь купить?

– Не могу я ничего покупать. У меня нет денег. Несколько пенсов, и все!

Внезапно, неизвестно почему, мне стало ее жаль.

– Хочешь, я угощу тебя кофе?

Во взгляде ее промелькнуло удовольствие, и я решила, что она с жадностью ухватится за скромное мое предложение, но вместо этого она сказала:

– Пойдем к Джоссу!

Этого я не ждала.

– Зачем нам идти к Джоссу?

– Да так просто. Я часто хожу к нему повидаться, когда бываю в городе. Он мне всегда рад и заставил пообещать, что я всегда буду заходить, когда я в городе.

– Да откуда ты знаешь, что он дома?

– Ну, в Боскарве его сегодня нет, значит он у себя в магазине. Вы у него там не были? Там здорово, супер! Наверху у него классная берлога, прямо как из модного журнала – диван там, подушек масса, штучки всякие и камин с настоящими дровами. А ночью… – Голос ее стал мечтательным. – Там так уютно, укромно и темно, только камин горит…

Мне стоило большого труда не разинуть рот от изумления.

– Ты хочешь сказать… что ты и Джосс…

Она пожала плечами, тряхнув волосами.

– Ну, было разок-другой, никто этого не знает. Сама не понимаю, зачем это я вам проболталась. Но вы ведь им всем не расскажете, правда?

– Но разве они… разве Молли… не интересовалась, куда ты идешь?

– Я говорила ей, что иду в кино. Против кино она никогда не возражает. Ну давайте пойдем в гости к Джоссу!

Но после такого открытия меня довольно трудно было заманить в гости к Джоссу, к его магазину мне не хотелось даже приближаться.

Я сказала:

– Но Джосс сейчас работает, ему не понравится, если мы его отвлечем. А потом, и времени нет, пора домой. Да и не хочу я к нему идти.

– Если, как вы говорили, есть время для кофе, то почему его нет для Джосса?

– Андреа, я уже сказала тебе, что идти туда я не хочу.

На лице ее заиграла улыбка.

– Я думала, Джосс вам нравится.

– Это к делу не относится. Ему будет неприятно, если мы станем вечно болтаться у него под ногами.

– Вы имеете в виду меня?

– Я сказала: «мы». – Я начинала терять терпение.

– Он всегда рад меня видеть. Я это точно знаю.

– Да, я в этом уверена, – мягко сказала я, – но нам пора в Боскарву.

Я напомнила себе, что невзлюбила Джосса с самого начала. Несмотря на его внимание и очевидное дружелюбие, он вызывал во мне какое-то странное беспокойство, словно кто-то крался у меня за спиной. Вчера я начала забывать свою первоначальную к нему неприязнь, он даже показался мне милым, но после откровенности Андреа было легче легкого, подхлестнув, возродить прежнее к нему недоверие. Уж слишком он хорош собой, слишком обаятелен. Может быть, Андреа и лгунья, но уж никак не дура. Как лихо, с какой удивительной точностью и проницательностью охарактеризовала она своих домашних, и если в ее словах насчет Джосса была хоть доля правды, то увольте меня от него!

Будь наше знакомство с ним поосновательнее, симпатизируй я ему больше, я отвела бы его в сторону и выпытала все как есть. Но он мне безразличен. И потом, мне есть над чем поразмышлять и кроме него.

В тот день Гренвил к обеду не вышел.

– Он устал, – сказала мне Молли. – Хочет полежать. Может быть, к ужину он отдохнет и присоединится к нам. А пока Петтифер отнесет ему обед на подносе.

Итак, обедали мы втроем. Молли переоделась в изящное шерстяное платье, украшенное двойной ниткой жемчуга. Она объяснила, что собирается к друзьям в Фоберн поиграть в бридж. Она надеется, что я найду, чем себя занять.

Я сказала, что разумеется и что все в порядке. Мы улыбались друг другу через стол, а я все думала, неужели действительно она сказала Андреа, что моя мать – гулящая, или это сама Андреа так истолковала какое-то ее туманное и полное намеков высказывание о моей матери. Я надеялась, что правда – второе, но все же нехорошо, что Молли посчитала нужным обсуждать Лайзу с Андреа. Сейчас мамы нет, а была она такой очаровательной, такой занятной. Почему бы ей не остаться именно такой в памяти тех, кто ее знал?

Пока мы сидели за столом, погода снаружи переменилась. Поднявшийся западный ветер с огромной скоростью нагнал тучи, голубое небо заволокло серым, солнце скрылось, а потом начался дождь. На бридж Молли уезжала на своей малолитражке, когда дождь уже лил. Уходя, она пообещала быть дома к шести. Андреа, возможно, утомленная утренними физическими усилиями, а скорее, изнывая от скуки в моем обществе, удалилась к себе в комнату с новым своим журналом. Оставшись в одиночестве, я стояла у лестницы, размышляя, чем бы себя занять. Тишину пасмурного дня нарушало лишь тиканье дедовых часов и негромкие хлопотливые звуки, шедшие из кухни и производимые, как это выяснилось после моего расследования, Петтифером: сидя за деревянным столом в буфетной, он чистил серебро.

Когда я сунула голову в дверь, он поднял взгляд.

– Привет. Не слышал, как вы вошли.

– Как дед?

– О, он чувствует себя неплохо. Просто устал немного после всех волнений вчерашнего дня. Мы подумали, что ему будет полезно чуть-чуть расслабиться. Что, миссис Роджер уехала?

– Да. – Я пододвинула стул и уселась напротив Петтифера.

– То-то я слышал, как отъезжает машина.

– Хотите, я вам помогу?

– Это было бы очень любезно. Знаете, эти ложки приходится тереть и тереть замшей. Просто непонятно, откуда берутся все эти пятна и грязь. Впрочем, понять можно. Это все морская сырость. Нет ничего хуже для серебра, чем эта сырость.

Я принялась за серебряную ложку, старую, истончившуюся от времени. Петтифер взглянул на меня поверх очков.

– Забавно видеть вас здесь после стольких лет. Ваша мама пропадала у нас в кухне. Когда Роджера отправили в пансион, ей и поболтать-то стало не с кем. Вот она и пристрастилась здесь время проводить. Училась пироги печь. Миссис Петтифер ее учила. И висту учила тоже. Мы славно здесь время коротали. А вот в такие дни она на плите все гренки жарила. Той плиты сейчас нет, новую купили, хорошую плиту… только старая была уютнее – конфорки с решетками, ручки медные, всегда начищенные…

– Сколько вы уже здесь, в Боскарве, а, Петтифер?

– Да с самого начала, как только командир купил это имение в тысяча девятьсот двадцать втором году. В том году он из флота демобилизовался, решил художником стать. Старой миссис Бейлис это было как нож острый. Три месяца или даже больше она с ним не разговаривала.

– Почему же она так к этому отнеслась?

– Вся ее жизнь была связана с флотом. Ее отец командовал «Неодолимым», когда наш командир был всего только старшим лейтенантом. Так они и познакомились. И поженились на Мальте. Красивая была свадьба – скрещенные мечи и все такое. Для миссис Бейлис флот – это было все. Когда командир объявил, что уходит из флота, такое началось, такие пошли скандалы, но даже это не могло заставить его изменить свое решение. И мы покинули Мальту на веки вечные, как говорится, и командир нашел этот дом, и мы все сюда переехали.

– И вы здесь жили безвылазно?

– Почти. Командир поступил в Слейд, и, значит, ему приходилось работать в Лондоне. Он приобрел себе маленькую гарсоньерку возле Сент-Джеймсского дворца, и когда он отправлялся в Лондон, я ехал с ним, ну, чтобы за ним ухаживать, приглядывать, а миссис Петтифер оставалась здесь с миссис Бейлис и Роджером. Вашей мамы тогда еще на свете не было.

– Но когда он окончил Слейд…

– Вот тогда он совсем сюда перебрался и построил мастерскую. Тогда он лучшие свои картины написал. Чудесные картины – морские пейзажи, там краски такие яркие, холодные, прямо чувствуется ветер и соль на губах…

– В доме много его картин?

– Не так уж и много. Та, что с рыбачьей шхуной, – над камином в столовой, один-два черно-белых рисунка в верхнем коридоре. И в кабинете найдется картины три-четыре, да еще есть несколько в той комнате, где спит миссис Роджер.

– И еще одна в гостиной.

– Да, конечно. Дама с розой.

– Кто была эта дама?

Он не ответил, возможно сосредоточившись на своей работе – он тер вилку с таким усердием, словно вознамерился стереть с нее узор.

– Кто же она была? Та девушка на картине?

– А, – сказал Петтифер. – Это София.

София. С того мгновения, когда мама вскользь упомянула это имя, мне хотелось разузнать о Софии, а сейчас Петтифер таким тоном заговорил о ней, так буднично…

– Эта девушка позировала командиру. Кажется, она начала ему позировать в Лондоне, когда он был еще студентом, а потом она иногда приезжала сюда летом. Останавливалась в Порткеррисе и позировала всем художникам, кто готов был ей платить.

– Она была очень красивая?

– На мой вкус – нет. Но очень живая, а говорунья, каких мало. Она была ирландка, родом из графства Корк.

– А как относилась к ней бабушка?

– Их пути не очень пересекались. Ну часто ли ваша бабушка общалась, к примеру, с мясником или с девушкой из парикмахерской?

– Значит, в Боскарве София не бывала?

– О нет, бывала: приходила и уходила. Все больше в мастерской с командиром. А когда он уставал или она ему надоедала, он объявлял, что на сегодня хватит, она шла в сад, и потом от задней двери неслось: «А чайком я здесь не разживусь?» Это была София, и для нее миссис Петтифер всегда держала наготове чайник.

– Она умела гадать на спитом чае.

– Откуда вы знаете?

– От мамы.

– Верно. Умела. И предсказывала нам судьбу, удивительные всякие вещи. Ничего из этого, конечно, не сбылось, но все равно ее приятно было слушать. Она очень дружила с вашей мамой. София брала ее с собой на море, и миссис Петтифер давала им вкусные вещи для пикника. А если на море штормило, они уходили в дальнюю прогулку на пустошь.

– А чем в это время занималась бабушка?

– Ну, чаще всего играла в бридж или маджонг. У нее были друзья, очень изысканное общество. Она была довольно милая женщина, только вот детям не слишком-то уделяла внимание. Удели она Лайзе в детстве побольше внимания, они бы ближе сошлись потом, и, может быть, тогда мама ваша и не сбежала бы из дому, причинив всем нам столько горя.

– А что потом сталось с Софией?

– Ну, она вернулась в Лондон, вышла замуж и, насколько я знаю, родила ребенка. А в тысяча девятьсот сорок втором году ее убило бомбой во время налета. Ребенок ее был в деревне, муж – за границей, а София оставалась в Лондоне, потому что работала там в госпитале. Мы долго ничего не знали, узнали с большим опозданием. Для нас с миссис Петтифер тогда словно свет померк.

– А дедушка?

– Он тоже, конечно, очень огорчился. Но он не видел ее много лет. Для него она была всего лишь натурщица – девушка, которая когда-то ему позировала.

– А есть другие ее портреты?

– Где их только нет, по всей стране в галереях. Одна картина с ее изображением есть в местной галерее в Порткеррисе. Если хотите, можете пойти взглянуть. И у миссис Роджер в комнате тоже найдется кое-что.

– А можно взглянуть на эти картины сейчас?

В моем голосе прозвучало такое нетерпение, что Петтифер посмотрел на меня удивленно, словно я проявила некоторую бестактность.

– Я хочу сказать, миссис Роджер не стала бы возражать, не так ли?

– О, конечно, не стала бы. Не вижу причины, почему бы она могла… пойдемте.

Он с трудом поднялся на ноги, и я прошла за ним наверх – по лестнице и дальше по коридору второго этажа в комнату над гостиной, большую, обставленную старинной викторианской мебелью, с тускло-розовым с бежевым ковром на полу. Там в простенке между окнами висели в ряд два небольших, писанных маслом полотна. На одном было изображено каштановое дерево, а под ним в тени лежала девушка; на другой картине эта же девушка развешивала белье на ветру. По существу, это были эскизы, и я почувствовала разочарование.

– Я и теперь не понимаю, как выглядела эта София!

Петтифер хотел было ответить, но в недрах дома прозвенел колокольчик. Петтифер накренил голову – так слушает собака.

– Это командир. Услышал нас через стенку. Простите, я отлучусь.

Вслед за ним я вышла из комнаты Молли и прикрыла за собой дверь. Он прошел дальше по коридору, распахнул дверь, и я услышала голос Гренвила:

– Что вы там бормочете все время?

– Я показывал Ребекке те две картины, что висят в комнате миссис Роджер.

– Ребекка здесь? Скажи ей, пусть войдет.

Петтифер посторонился, пропуская меня в дверь. Гренвил не лежал в постели, а сидел в глубоком кресле, поставив ноги на скамеечку. Он был одет, но колени прикрыл пледом, а в камине весело мерцало пламя. В комнате царила истинно корабельная чистота и попахивало туалетной водой, которой он смачивал волосы.

– Я думала, вы в постели, – сказала я.

– Петтифер поднял меня после обеда. Скучно целый день лежать как бревно. Так о чем вы там беседовали?

– Петтифер показывал мне некоторые ваши картины.

– Ты, наверное, сочла их очень старомодными. Но знаешь ли, сейчас у молодых художников происходит откат к реализму. Я знал, что это время наступит. Можешь взять себе одну из моих картин. В мастерской их тьма-тьмущая, так и стоят неразобранные. Я запер мастерскую десять лет назад и с тех пор там не был. Петтифер, а где ключ?

– Спрятан для пущей верности, сэр.

– Надо будет тебе взять ключ у Петтифера, пойти туда и хорошенько там порыться – посмотреть, что там тебе понравится. У тебя найдется, куда повесить картину?

– У меня квартирка в Лондоне. Картины там очень не хватает.

– Я тут сидел и еще кое о чем подумал. Внизу в кабинете есть нефритовые статуэтки. Я привез их когда-то из Китая и подарил Лайзе. Так вот, теперь они твои. И зеркало, которое ей бабушка оставила, – где оно, Петтифер?

– В маленькой столовой, сэр.

– Надо снять его, почистить. Ты ведь хочешь взять это зеркало, да?

– Да. Хочу. – У меня как будто гора спала с плеч. Я все время думала, как мне затронуть тему принадлежащих маме вещей, и вот теперь Гренвил без всякой моей подсказки облегчил мне задачу. И после секундного колебания, решив ковать железо, пока горячо, я сказала: – Там было еще бюро…

– Гм! – Он пронзил меня сердитым взглядом. – А ты откуда знаешь?

– Мама сказала мне о нефритовых статуэтках и о зеркале, а также о бюро. – Он не сводил с меня злобного взгляда, и я даже пожалела, что упомянула об этом. – То есть это не так важно, но если другим оно не нужно… если им не пользуются…

– Петтифер, ты помнишь бюро?

– Да, сэр, теперь, когда вы заговорили о нем, вспомнил. Оно было наверху, в комнате на чердаке, но в последнее время мне оно что-то не попадалось на глаза.

– Будет время, не в службу, а в дружбу, разыщи его. И подбрось полено в камин. – Петтифер повиновался, а Гренвил, наблюдая за ним, вдруг спросил: – А где все? Дом как вымер. Только дождь шумит.

– Миссис Роджер поехала поиграть в бридж. А мисс Андреа, по-моему, у себя в комнате.

– Как насчет чашки чая? – Гренвил стрельнул в меня глазом. – Ты ведь не против чашечки чая, правда? А то у нас с тобой не было случая познакомиться поближе – то ты в обморок падаешь посреди ужина, то меня немощи одолели и я валяюсь в постели. Два сапога пара, верно?

– Я буду рада выпить с вами чаю.

– Петтифер принесет нам поднос.

– Нет, – сказала я, – поднос принесу я. Петтифер и без того устает целый день бегать вверх-вниз по лестнице. У него больные ноги. Пусть отдохнет.

Слова мои, видимо, позабавили Гренвила.

– Ладно. Ты принесешь поднос. И захвати побольше гренков с маслом.

Я еще не раз потом пожалела, что заговорила о бюро, потому что найти его не удалось. Пока мы с Гренвилом пили чай, Петтифер начал поиски. К тому времени, как он поднялся к нам забрать поднос, он перерыл весь дом, но бюро так и не обнаружил.

Гренвил не поверил ему:

– Ты просто не разглядел. Глаза у тебя стали плохие, не лучше моих!

– Но бюро-то я разгляжу! – Петтифер был очень расстроен.

– Возможно, – сказала я, желая как-то помочь, – его отправили на реставрацию или куда-нибудь…

Они оба поглядели на меня так, словно я сморозила глупость, и я поспешно заткнулась.

– Может быть, оно в мастерской? – рискнул предположить Петтифер.

– Чего ему там делать? В мастерской я картины писал, а не письма. Оно только бы мешалось мне там! – Гренвил совсем разволновался.

Я встала.

– О, ну найдется оно, – сказала я самым беззаботным своим голосом и, подхватив поднос, отправилась вниз. Ко мне присоединился обескураженный произошедшим Петтифер.

– Командиру нехорошо волноваться, а он так раскипятился, весь прямо напружинился, как терьер, когда учует крысу!

– Это все я виновата. И угораздило же меня заговорить об этом!

– Да помню я прекрасно это бюро. Только в последнее время не помню, чтобы оно попадалось мне на глаза. – Я принялась мыть чашки с блюдцами, и Петтифер потянулся за полотенцем, чтобы вытирать их. – И еще одно… кресло-чиппендейл к этому бюро… Оно не очень к нему подходило, но всегда стояло возле него. У него ковровое сиденье, довольно старенькое, птицы, цветы там вышиты… Так вот, оно тоже исчезло… Но командиру я уж про это не скажу, и вы не говорите.

Я пообещала молчать.

– Так или иначе, – сказала я, – для меня это не столь важно.

– Но для командира это важно. Художнику рассеянность простительна, однако памятлив он, как слон, и в жизни еще ничего не терял и не забывал. А может, лучше было бы забыть, – вдруг хмуро добавил он.

Вечером, переодевшись опять в свой коричневый с серебром казакин и спустившись вниз, я застала в гостиной только Элиота, если не считать его неизменного спутника – собаку. Элиот сидел у огня со стаканом и вечерней газетой, Руфус же распростерся на коврике возле камина подобно какой-то роскошной шкуре, брошенной на пол. В комнате, освещаемой лампой, царили лад и взаимопонимание, но мое появление нарушило эту мирную картину – Элиот встал, уронив газету на кресло.

– Ребекка. Как вы себя чувствуете?

– Все в порядке.

– Вчера вечером я уж испугался, что вы заболели.

– Да нет, я просто устала. И проспала до десяти часов.

– Да, мама говорила. Хотите выпить что-нибудь?

Я ответила, что не откажусь, и, пока он наливал мне хереса, присела на корточки у камина, лаская шелковистые собачьи уши.

Когда Элиот принес мне хереса, я спросила:

– Ваш пес всегда следует за вами?

– Да. Всегда. И в гараж, и на обед, и в пабы, всюду, куда меня только не занесет. Его здесь все знают.

Я устроилась на каминном коврике, а Элиот опять уселся в кресло со своей рюмкой.

Он сказал:

– Завтра мне надо по делу в Фальмут, повидаться там с одним человеком по поводу машины. Я подумал, может, вы захотите поехать со мной, обозреть окрестности. Как вы на это смотрите?

Я так обрадовалась этому приглашению, что даже сама удивилась.

– С огромным удовольствием!

– Может быть, вам будет не так уж весело. Но постарайтесь не скучать часок-другой, пока я буду заниматься делами, а на обратном пути мы завернем в один кабачок. Там подают вкуснейшие дары моря. Вы любите устриц?

– Да.

– Отлично. Я тоже. На обратном пути проедем через Хай-Кросс, и вы увидите, где мы обычно обитаем, мама и я.

– Ваша мама рассказала мне о Хай-Кроссе. Судя по всему, это восхитительное место.

– Уж получше здешнего мавзолея!

– О, Элиот, никакой это не мавзолей.

– Я не большой любитель викторианских древностей.

Но прежде чем я успела выступить с возражениями, появился Гренвил. По крайней мере, мы услышали его шаги: шаг за шагом вниз по лестнице, услышали, как он говорит что-то Петтиферу – высокий голос и низкое бормотание, – потом из холла донеслось постукивание палки Гренвила по натертому паркету.

Элиот, тут же приняв смиренный вид, поднялся, чтобы распахнуть дверь, и Гренвил вошел в комнату – так вплывает в порт нос огромного непотопляемого судна.

– Всё, Петтифер. Теперь я уж как-нибудь сам.

Я встала с коврика, намереваясь подвинуть к огню кресло, в котором он сидел накануне, но это лишь раздражило старика: по-видимому, он был не в духе.

– Ей-богу, девочка, хватит суетиться! Ты что, считаешь, что я привык сидеть внутри камина?

Я отодвинула кресло к первоначальным рубежам, и Гренвил наконец достиг его и опустился в кресло.

– Пить что-нибудь будешь? – спросил его Элиот.

– Да, виски.

На лице Элиота выразилось удивление.

– Виски?

– Да. Мне известно, что сказал этот кретин-доктор, но сегодня вечером я выпью виски.

Элиот промолчал, лишь кивнул с терпеливым смирением и отправился наливать виски. Когда он еще был занят этим, Гренвил, повернувшись на краешке кресла и подавшись вперед, спросил:

– Элиот, ты помнишь, в доме стояло бюро?

Душа моя ушла в пятки.

– Ой, Гренвил, опять ты за свое…

– Что значит «за свое»? Необходимо разыскать эту проклятую штуковину. Я только что велел Петтиферу искать, пока не найдется.

Элиот вернулся со стаканом виски. Придвинув столик, он поставил стакан так, чтобы Гренвил мог до него дотянуться.

– О каком бюро речь? – терпеливо поинтересовался он.

– Маленькое бюро, которое всегда стояло наверху в одной из спален. Оно принадлежало Лайзе, а теперь переходит к Ребекке. Она хочет его забрать. У нее квартира в Лондоне, она там его поставит. А Петтифер не может его найти. Тебе оно не попадалось?

– Я его в глаза не видел. Даже не представляю, какое оно из себя.

– Маленький столик с ящиками сбоку. На крышке тисненая кожа. Думаю, сейчас такие вещи редки. И стоят порядочно.

– Может быть, Петтифер сам его куда-то передвинул и забыл.

– Петтифер ничего не забывает.

– Ну, может быть, это сделала миссис Петтифер и забыла ему сказать.

– Повторяю, Петтифер ничего не забывает.

И тут в комнату впорхнула Молли, улыбаясь с самозабвенной решительностью, словно, услышав из-за двери сердитые голоса, захотела пролить умиротворяющий елей на бурлящие воды.

– Привет всем! Боюсь, я немного запоздала. Надо было заняться восхитительным палтусом, которого утром купила для меня Ребекка. Элиот, дорогой… – Она поцеловала сына, с которым, видимо, вечером еще не виделась. – И Гренвил… – Она наклонилась, целуя заодно и свекра. – Вы выглядите получше, отдохнувшим. – И не дав ему возразить, она через его голову улыбнулась мне. – Как провели день, хорошо?

– Да, спасибо. А как бридж?

– Неплохо. Выиграла двадцать пенсов, Элиот, дорогой, налей мне чего-нибудь, очень выпить хочется. Андреа сейчас идет. Через минуту-другую.

Но, держа оборону, она исчерпала темы болтовни, и Гренвил тут же открыл огонь:

– Мы потеряли одну вещь, – возгласил он.

– Что же вы потеряли? Опять запонки?

– Мы потеряли бюро.

Это прозвучало смехотворно.

– Потеряли бюро?

Вводя Молли в курс дела, Гренвил снова изложил все детали. Когда Молли узнала, что бучу эту подняли из-за меня, она бросила на меня укоризненный взгляд, словно говоря: «Так-то ты отплатила мне за мою доброту и мое гостеприимство». Я была склонна с этим согласиться. Но должно же оно где-то быть!

Взяв из рук Элиота стакан, она придвинула к себе табурет и села, готовая во все вникнуть и все разъяснить.

– Петтифер искал его.

– Думаю, он его не заметил. Наверняка ему следует сменить очки. Очевидно, его куда-нибудь передвинули, а Петтифер забыл.

Гренвил стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

– Петтифер ни о чем не забывает!

– Вообще-то, – холодно заметил Элиот, – он забывает, и забывает постоянно.

Гренвил бросил на него злобный взгляд:

– Ты на что намекаешь?

– Ни на что я не намекаю и не хочу его обижать. Он стареет, вот и все.

– Кажется, ты обвиняешь Петтифера!

– Я никого не обвиняю.

– Ты только что сказал, что Петтифер слишком стар, чтобы отвечать за свои действия! Если он слишком стар, то воображаю, какого ты мнения обо мне!

– Я ничего подобного не говорил.

– Ты обвиняешь его!

Тут терпение Элиота лопнуло.

– Если уж кого-то обвинять, – сказал он, возвышая голос и чуть ли не перекрикивая Гренвила, – то неплохо бы задать несколько вопросов вашему драгоценному Джоссу Гарднеру! – Эти слова повисли в наступившей тишине, после чего уже более спокойным и рассудительным голосом Элиот продолжал: – Ладно, конечно, кому охота обвинять ближнего в воровстве! Но Джосс постоянно курсирует в дом и из дома, околачивается повсюду, во всех комнатах. Лучше, чем кто-либо другой, он знает, где что находится. И он специалист, разбирается в ценах.

– Но зачем бы Джоссу понадобилось бюро? – удивилась Молли.

– Ценное бюро. Не забывайте об этом. Редкая антикварная вещь и, конечно, дорогая. Гренвил сам только что это сказал. Возможно, ему нужны были деньги. Судя по его виду, лишние деньги ему не помешали бы. Он постоянно наезжает в Лондон. Он понимает в мебели. И сообразил бы, как продать это бюро. – Элиот резко оборвал свою речь, как будто догадавшись, что и без того наговорил лишнего. Он допил виски и молча налил себе еще.

Пауза начинала быть тягостной. Чтобы прервать ее, Молли вскользь сказала:

– Не думаю, чтобы Джосс…

– Чушь собачья! – резко и яростно бросил Гренвил.

Элиот со стуком поставил на место бутылку виски.

– Откуда ты знаешь? Откуда ты вообще знаешь хоть что-нибудь про этого Джосса Гарднера? Прибился к нам, явившись неизвестно из каких мест, как хиппи, сказал, что хочет открыть здесь магазин, и – пожалуйста! Тут же ему отдают чинить и реставрировать всю мебель, какая есть в доме! Что ты знаешь про этого Джосса? Да и что мы все знаем о нем?

– Я знаю, что могу ему доверять. В людях я разбираюсь.

– Но ты можешь и ошибаться!

Гренвил заговорил громко, повысив голос, перекрывавший теперь голос Элиота:

– А вот тебе не мешало бы поучиться большей разборчивости и не якшаться с кем попало!

Элиот прищурился:

– Ты это о чем?

– О том, что, если тебе угодно и дальше выставлять себя дураком, можешь продолжать водить дружбу с этим подонком Эрнестом Пэдлоу!

Мне хотелось провалиться сквозь землю, бежать из этой комнаты куда глаза глядят, но это было невозможно, я была, как в капкане, зажата в угол за креслом Гренвила.

– Да что ты можешь знать про Эрнеста Пэдлоу!

– Я знаю только, что ты с ним дружбу водишь… шляешься с ним по барам.

Элиот стрельнул в меня глазами и тихонько пробормотал:

– Все эта сволочь Джосс Гарднер!

– Мне не Джосс рассказал, а Харгривс из банка. Он заезжал ко мне выпить рюмку хереса. И миссис Томас, когда утром мне камин разжигала, тоже говорила, что видела тебя с Пэдлоу на этом мерзком пустыре, который он зовет участком застройки.

– Кухонные сплетни!

– Порядочные люди обычно говорят правду. А где они при этом обитают, значения не имеет. А если ты думаешь, что я продам свою землю этому выскочке – мусорщику с помойки, то ошибаешься!

– Земля не вечно будет твоей.

– Ты не сомневаешься, что она достанется тебе. Но я должен тебе напомнить, что цыплят по осени считают. И ты, дорогой мой мальчик, не единственный мой внук!

И в этот драматический момент, как это бывает в хороших спектаклях, дверь открылась и вошедшая Андреа сказала, что Петтифер попросил ее передать, что ужин подан.

8

В эту ночь мне не спалось. Я крутилась и ворочалась в постели, пила воду, ходила взад-вперед по комнате, глядела из окна, потом опять забралась в постель и постаралась успокоиться, но стоило мне закрыть глаза, и вновь, как кадры старого, не раз виденного фильма, в памяти всплывал минувший вечер, в ушах звучали голоса, назойливые, неумолчные.

«Ладно, конечно, кому охота обвинять ближнего в воровстве. Разве кто-нибудь из нас знает, кто такой этот Джосс? Да и что мы все знаем о нем?»

«Если тебе угодно и дальше выставлять себя дураком, можешь продолжать водить дружбу с этим подонком Эрнестом Пэдлоу! А если ты думаешь, что я продам свою землю этому выскочке – мусорщику с помойки, то ошибаешься… Земля не вечно будет твоей… Ты, дорогой мой мальчик, не единственный мой внук».

Ужин прошел ужасно. Элиот и Гренвил сидели как в рот воды набрав. Молли, чтобы нарушить молчание, тараторила безостановочно, болтая всякую ерунду, а я пыталась ей отвечать. Андреа наблюдала эту сцену, победно блестя своими вытаращенными зоркими глазами, в то время как Петтифер тяжело сновал взад-вперед, убирая тарелки и обнося сидящих за столом лимонным суфле с большим количеством взбитых сливок – никому не нужное сладкое.

Когда наконец ужин окончился, все сотрапезники тут же рассыпались кто куда. Гренвил удалился к себе в спальню, Андреа отправилась в маленькую столовую, откуда вскоре до нас донеслись вопли телевизора, Элиот надел куртку и, свистнув собаку, хлопнул передней дверью. Я поняла, что он отправился в кабак, за что особенно винить я его не могла. Мы с Молли закончили вечер в гостиной, сидя по обе стороны камина. В руках у Молли была какая-то ткань, она шила и, казалось, была готова довольствоваться полным молчанием, но тишина тяготила, и я с места в карьер принялась извиняться перед ней, решив, что это необходимо:

– Простите меня за этот вечер. Мне, право, жаль, что так вышло, что я заговорила об этом бюро.

– Что поделаешь, – сказала она, не глядя на меня.

– Это все из-за того, что мама мне говорила об этом бюро, и когда Гренвил упомянул статуэтки и зеркало… но я вовсе не хотела поднимать всю эту бурю в стакане воды!

– Гренвил – старик с причудами. Он такой упрямый в отношении людей, совсем не учитывает, что у всего есть своя оборотная сторона.

– Вы имеете в виду Джосса.

– Не понимаю этого его странного увлечения. Меня оно просто пугает. Джосс прямо как будто околдовал его. Нам с Элиотом никогда не нравилось, что тот вечно шныряет по дому. Если мебель Гренвила нуждается в реставрации, почему бы не приехать и не забрать ее в фургоне в мастерскую, как это сделал бы любой торговец? Мы пытались склонить Гренвила к тому, чтобы так и было, но он уперся как бык, а в конце концов этот дом его. Не наш.

– Но однажды он перейдет к Элиоту.

Она бросила на меня ледяной взгляд:

– После сегодняшнего вечера это проблематично.

– О Молли, я вовсе не хочу заполучить Боскарву, а Гренвил никогда и не оставит мне этот дом. Он сказал это в сердцах, может быть, просто как первое, что пришло ему в голову. Он сказал это не всерьез.

– Он обидел Элиота.

– Элиот поймет. Надо делать скидку на возраст.

– Я устала делать скидки для Гренвила, – сказала Молли, злобно щелкнув ножницами. – Он искорежил мою жизнь. Мог бы с Петтифером перебраться в Хай-Кросс, как мы и хотели. Дом там меньше и удобнее, и для всех так было бы лучше. А Боскарву еще давным-давно надо было переписать на Элиота. А так, когда все произойдет, ему придется платить зверские налоги. Элиот их в жизни не осилит! Крайне бессмысленно все вышло.

– По-моему, трудно ожидать особого смысла в действиях восьмидесятилетнего старика, к тому же почти прожившего здесь всю свою жизнь.

Слова мои она пропустила мимо ушей.

– А что касается всей этой земли и фермы, то Элиот просто старается сделать как лучше, но Гренвил этого не видит. Он не проявляет к Элиоту ни малейшего интереса, никогда ни в чем не поощряет его. Даже свой гараж в Хай-Кроссе Элиот содержит целиком на собственные деньги. Поначалу он попросил деда помочь, но Гренвил заявил, что не собирается хоть каким-то боком лезть в торговлю подержанными автомобилями, и произошел скандал, после чего Элиот взял ссуду у кого-то другого и с того дня и шиллинга у старика не попросил. Тот мог бы ему за это спасибо сказать!

Она даже побледнела от гнева и обиды за Элиота. «Миниатюрная женщина, – подумала я, – а как тигрица кидается на защиту своего детеныша!» – и я вспомнила, с каким пренебрежением говорила мама о том, как отвратительно баловала Молли маленького Элиота. Возможно, привычка эта оказалась стойкой и с годами въелась у обоих в плоть и кровь.

Чтобы отвлечь Молли, я рассказала ей о приглашении на следующий день, которое сделал мне Элиот.

– Он сказал, что на обратном пути покажет мне Хай-Кросс.

Но если Молли и отвлеклась, то ненадолго.

– Вам надо будет заглянуть внутрь, осмотреть дом. У Элиота есть ключ. Я почти каждую неделю туда езжу, проверяю, все ли в порядке, но мне так горько бывает каждый раз покидать мой милый маленький дом и возвращаться сюда, в эту угрюмую махину… – Она сухо усмехнулась, потешаясь над собой. – Не украшает меня, правда? Надо будет взять себя в руки. Но, признаться, я жду не дождусь, когда все это кончится!

Когда все это кончится. То есть когда Гренвил наконец умрет. Думать о смерти Гренвила было столь же неприятно, как и представлять Джосса в объятиях этой малосимпатичной Андреа или же, допуская, что он спер бюро и чиппендейловское кресло в придачу, воображать, как он грузит их в свой грузовичок с намерением продать первому же торговцу, который предложит ему хорошую цену.

«Что ты знаешь про этого Джосса? Да и что мы все знаем о нем?»

Что касается меня, то я и знать не хочу. Я ворочалась в постели, то и дело взбивая подушки, и все ждала с некоторой безнадежностью, что засну.

Ночью шел дождь, но утро было ясным, небо – бледно-голубым, омытым дождем, все вокруг было мокрым и сияло на нежарком весеннем солнце. Я высунулась в окно и вдохнула влажную и благоуханную мшистую сырость. Море казалось гладким и синим, как отрез шелка. Чайки лениво парили над скалой, рыбачья лодка спешила выйти из гавани, направляясь к дальним местам лова, а кругом стояла такая тишина, что я расслышала издали даже гул лодочного мотора.

Настроение у меня поднялось. Вчерашний день позади, и сегодня будет лучше, чем вчера. Я рада была выбраться из этого дома, подальше от упреков Молли, от раздражающего присутствия Андреа. Я вымылась, оделась и спустилась вниз, где в столовой застала Элиота за яичницей с беконом, к счастью, вполне веселым.

Он поднял глаза от утренней газеты.

– А я думал, – сказал он, – не стоит ли мне пойти вас разбудить. Я боялся, уж не забыли ли вы.

– Нет, не забыла.

– Мы первыми спустились вниз. Если повезет, улизнем из дома раньше, чем появятся другие. – Он невесело усмехнулся, как раскаявшийся озорник-школьник. – В такое лучезарное утро мне меньше всего хотелось бы выслушивать упреки.

– Это все я виновата, зачем-то завела речь об этом проклятом бюро! Я уж извинялась перед вашей мамой.

– Это все пройдет и забудется, – сказал Элиот. – Маленькие разногласия неизбежны.

Я налила себе кофе.

– Мне только жаль, что вы оказались в это втянуты.

Мы выехали сразу же после завтрака, и нас охватило чудесное чувство облегчения. Приятно было ехать в машине и с Руфусом, расположившимся на заднем сиденье, ехать куда глаза глядят, оставив позади этот дом. Машина с ревом взбиралась на холм. Боскарва исчезала из глаз, в лужах на дороге отражалось небо, а в воздухе пахло первоцветами. Когда, въехав на холм, мы миновали пустошь, пейзаж перед нами распахнулся шире, открывая вид и с холма вниз: вокруг были холмы, увенчанные древними надгробьями и каменными глыбами, воздвигнутыми в честь каких-то давних битв; в расщелинах ютились крохотные богом забытые деревушки, бежали ручьи, а возле узких горбатых мостиков виднелись купы дубовых рощ и старых вязов.

Но я знала, что мы не сможем наслаждаться совместным отдыхом и чувствовать себя вполне легко и свободно, пока я не установлю между нами мир.

– Я уверена, что все это забудется и не так уж важно, но нам необходимо обсудить вчерашнее, – сказала я.

Он улыбнулся, отводя от меня глаза:

– И что же нам необходимо сказать друг другу?

– Только то, что если Гренвил заявил, что имеет и других внуков, это вышло у него случайно. Он ничего дурного не хотел сказать, я это знаю!

– Может быть, и не хотел. Просто пытался стравить нас, как стравливают собак.

– Он никогда не оставит мне Боскарву. Ни за что в жизни. Он толком и не знает меня. Ведь я лишь только что появилась в его жизни.

– Ребекка, выкиньте это все из головы. Я, по крайней мере, так и сделаю.

– Но если, в конце концов, Боскарва все равно когда-нибудь будет вашей, почему бы вам не начать подумывать уже сейчас о том, что вы собираетесь с ней делать?

– Вы говорите про Эрнеста Пэдлоу? Ну и сплетники же эти старики! Переносят на хвосте всякие россказни, одни неприятности от них! Если это все не от менеджера банка исходит, значит от миссис Томас, а если не от нее, тогда следует благодарить Петтифера.

Постаравшись говорить как бы между прочим, я спросила:

– Вы хотели бы продать землю?

– Сделав это, я, может быть, смог бы остаться в Боскарве. Мне пора зажить собственным домом.

– Но… – Я тщательно подбирала слова. – Не будет ли это… уже не прежняя жизнь… с этими коттеджами мистера Пэдлоу, когда они обступят вас со всех сторон?

Элиот рассмеялся:

– Вы совершенно не так все себе представляете. Это было бы вовсе не похоже на застройку на вершине холма. Здесь выстроили бы первоклассные дома с участками в два гектара, с соблюдением стиля, отвечающие самым высоким требованиям и дорогостоящие. Никаких порубок деревьев, никакого вреда среде и ущерба комфорту. Богатые дома для богатых людей, для избранных, а их бы оказалось немного. Как вам такой проект?

– А вы Гренвилу это рассказали?

– Он не дал мне рассказать. Не желал слушать. Ему неинтересно – и все!

– Но, конечно, если б вы объяснили…

– Всю мою жизнь я только тем и занимаюсь, что пробую ему объяснить, и никогда мне это не удается. Ну, есть еще что-нибудь, что вы хотели бы со мной обсудить?

Я решила, что ни при каких обстоятельствах не хочу обсуждать с ним Джосса, и сказала:

– Нет.

– В таком случае почему бы нам не забыть о вчерашнем вечере и не начать радоваться жизни?

Идея показалась мне заманчивой. Мы обменялись улыбками.

– Хорошо, – наконец выговорила я.

Мы проехали по мосту к подножию крутого холма, и Элиот мастерски сбавил скорость, действуя своим старым переключателем. Машина с громким урчанием стала взбираться по крутому откосу, длинный элегантный ее капот задрался, казалось, в самое небо.

До Фальмута мы добрались часам к десяти. Пока Элиот занимался делами, я могла не спеша и в охотку осмотреть городок, обращенный к югу, укрытый от северных ветров, с садами, в которых уже вовсю цвели камелии и пахло волчеягодником. Увиденная картина напомнила мне какой-то средиземноморский порт, и впечатление еще усугубляли в эти первые весенние дни синева моря и высокие мачты яхт, стоящих на якоре в бухте.

Меня почему-то ужасно потянуло делать покупки. Я купила фрезии для Молли с плотными нераспустившимися бутонами и стеблями, обернутыми влажным мхом, чтобы они не завяли по дороге, коробку сигар для Гренвила, бутылку чудесного, пахнувшего фруктами хереса для Петтифера, диск для Андреа. На конверте была изображена группа трансвеститов с блестками на веках. Диск показался мне вполне в духе Андреа. Что же до Элиота, то я заметила, что у него износился ремешок для часов, и выбрала темный ремешок из крокодиловой кожи, очень дорогой ремешок, как раз для Элиота. Себе я купила тюбик зубной пасты – у меня она кончалась. Ну а Джоссу… Джоссу – ничего.

С Элиотом я встретилась, как мы и договорились, в вестибюле гостиницы в центре городка. Мы тут же на большой скорости выехали из Фальмута и, проехав Труро, очутились в путанице и пересечениях каких-то дорог, проулков и тенистых ручьев, пока не достигли деревни, называвшейся Сент-Эндон, с белыми домиками, пальмами и цветущими палисадниками. Дорога, извиваясь, сбегала к ручью, и там, возле его устья, располагался маленький паб. Он стоял у самой кромки воды, так что во время прилива волны лизали парапет и стену террасы.

На этот парапет усаживались птицы – моевки. Они дружелюбно поблескивали бусинками глаз, такие непохожие на жадных, прожорливых и чуравшихся людей чаек Боскарвы.

Мы посидели на солнышке, потягивая херес. Именно там и тогда я и вручила Элиоту свой подарок, приведя его в безудержный восторг. Он тут же сорвал с часов старый ремешок и приладил новый, проделав отверстия лезвием перочинного ножа.

– Как это вам на ум пришло сделать мне такой подарок?

– Я заметила, что старый ремешок износился, и подумала, что вы можете потерять часы.

Он откинулся на спинку стула, разглядывая меня через столик. Было так тепло, что я стянула свитер и закатала рукава хлопчатобумажной рубашки.

– Вы всем накупили подарков? – поинтересовался он.

Я смутилась:

– Да.

– То-то я подумал, что у вас так много свертков. Вы так любите дарить подарки?

– Приятно, когда есть кому дарить.

– А что, в Лондоне некому?

– В общем, да.

– И друга сердца нет?

– И никогда не было.

– Не могу поверить.

– Но это так.

Мне самой казалось странным, что я так с ним разоткровенничалась. Возможно, виной тому был теплый день, какой-то удивительно ласковый, располагающий, из-за чего я и ослабила бдительность, а возможно, свою роль сыграл херес. А возможно, то просто была откровенность и доверительность двух людей, вместе переживших некую бурю, как это случилось с нами накануне за ужином. Какова бы ни была причина, но разговаривать в тот день с Элиотом мне было легко.

– Но почему это так? – продолжал расспрашивать он.

– Не знаю. Может быть, это из-за того, в какой обстановке я росла… мама все время меняла мужчин, жила то с одним, то с другим, так что и мне пришлось жить при них. А что как не тесное общение губит прекраснодушные мечты и романтические иллюзии.

Мы посмеялись.

– Это, может быть, хорошо, – сказал Элиот, – а может быть, и плохо. Не стоит замыкаться в себе, а не то к вам вообще будет страшно приблизиться.

– Я своей жизнью довольна.

– Вы собираетесь назад в Лондон?

– Да.

– И скоро?

– Вероятно.

– А почему бы еще не побыть здесь?

– Боюсь злоупотребить гостеприимством.

– Этого не произойдет. А я так с вами и словом не успел перемолвиться. И вообще, как вы можете уехать в Лондон и покинуть все это?.. – Он обвел рукой все окрест – небо, солнце, тишину, плеск воды, приметы наступающей весны.

– Могу, если приходится. Меня ждут работа, квартира, в которой надо делать ремонт, и вся жизнь, которую надо налаживать заново.

– А подождать все это не может?

– Не до бесконечности же.

– Все ваши причины – неосновательные.

Я промолчала.

– Если только, – продолжал он, – вас не обескуражил вчерашний инцидент…

Я улыбнулась и покачала головой:

– Ведь мы же решили больше не упоминать о вчерашнем.

Элиот облокотился о стол, опираясь подбородком о кулак.

– Если вам действительно была бы нужна работа, ее и здесь можно найти. И квартиру снять, если захотите жить отдельно.

– Да зачем мне оставаться? – Но мне были приятны его уговоры.

– Затем, чтоб было хорошо Гренвилу, и Молли, и мне. Затем, что, по-моему, мы все этого хотим. В особенности я.

– О Элиот…

– Это правда. От вас исходит какая-то умиротворяющая ясность. Не замечали? А я заметил еще в тот вечер, когда впервые увидел вас и еще не был с вами знаком. Мне нравится форма вашего носа и ваш смех, и как вы умеете преображаться: то выглядите настоящей оборванкой – в джинсах, растрепанная, а через секунду – сказочной принцессой с этой вашей косой через плечо и в этом царственном вечернем туалете. У меня ощущение, что я с каждым днем узнаю в вас что-то новое. И вот поэтому мне не хочется, чтобы вы уезжали. По крайней мере, сейчас.

Я поняла, что совершенно не знаю, чем ответить на эту его длинную речь. Так я была растрогана и в то же время смущена. Но все же мне льстило, что я нравлюсь, что мной восхищаются, и льстило еще больше, что мне говорят об этом.

Глядя на меня через стол, он принялся смеяться.

– Видели бы вы, какое у вас лицо! Глаза бегают, вся красная… Давайте допивайте ваш херес и поедем есть устриц. Обещаю, что больше комплиментов говорить вам не стану.

Мы не спеша, со вкусом пообедали в маленьком зале с низким потолком, за столиком, таким шатким, что Элиоту пришлось подложить под ножку сложенный клочок бумаги. Мы ели устриц, бифштексы, свежий зеленый салат и выпили чуть ли не целую бутылку вина. Чашечки кофе мы взяли с собой на солнышко, где, усевшись на краешек парапета, стали смотреть, как двое загорелых и босоногих мальчишек, спустив на воду шлюпку, плывут по синей глади ручья. Полосатый парус надувался неизвестно откуда взявшимся неощутимым ветерком, а потом, накренившись, шлюпка скрылась за лесистым мысом. И Элиот сказал, что, если я останусь в Корнуолле, он раздобудет яхту и научит меня ходить под парусом, мы поедем ловить макрель возле Порткерриса, и он покажет мне укромные бухточки и всякие уютные потайные места, до которых простым туристам не добраться.

Потом нам пришло время трогаться в путь. День тянулся, раскручиваясь, как длинная сверкающая лента.

Мы медленно двинулись в обратный путь, к Хай-Кроссу, выбрав длинную дорогу через богом забытые деревеньки в глубине полуострова, и я была сонной и сытой.

Когда мы въехали в Хай-Кросс, стало ясно, что расположился он на самой оконечности полуострова, так что деревенька выходила одним своим северным краем на Атлантический берег, другим же, южным, на Ла-Манш. Попавший туда чувствовал себя как на острове, овеваемый свежим ветром, доносившим шум прибоя. Гараж Элиота находился в самом центре – на главной улице селения, чуть в стороне от дороги, мощеный передний дворик украшали кадки с цветами, а внутри, за стеклом демонстрационного зала, блестели своими боками аристократического вида машины. Все несло отпечаток новизны, дороговизны и безупречного ухода. Когда по переднему дворику мы шли к демонстрационным залам, я гадала, сколько денег, должно быть, вбухал Элиот в свое предприятие и почему он счел разумным открыть свой прекрасный гараж в таком захолустье.

Он отодвинул в сторону створку стеклянной двери, и я вошла – шаги мои тонули в блестящем каучуковом покрытии.

– Почему вы решили поставить гараж именно здесь, Элиот? Не лучше ли было сделать это в Фоберне, или в Фальмуте, или в Пензансе?

– Вы не учитываете психологию покупателя, голубушка. К продавцу с хорошей репутацией покупатель едет хоть за тридевять земель, чтобы купить у него то, что тот предложит. А потом, – с обезоруживающим чистосердечием признался он, – мне здесь принадлежит земля, вернее, не мне, а маме, но все равно это неплохой стимул для того, чтобы завести дело именно здесь.

– И все эти машины продаются?

– Да. Как вы видите, мы специализируемся на марках континентальных и спортивных. У нас на прошлой неделе здесь и «феррари» был, но пару дней назад его продали. Он побывал в аварии, но молодой механик, который у меня здесь работает, починил его так, что машина стала как новенькая.

Я положила руку на глянцевый желтый капот:

– А это что за марка?

– «Ланчиа-загато», а это «альфа-ромео-спайдер», которому всего два года. Прекрасная машина.

– А это «дженсен», – сказала я, сама узнав марку.

– Пойдемте посмотрим мастерскую.

Через другую раздвижную дверь в глубине демонстрационного зала я прошла вслед за Элиотом в помещение, которое больше отвечало моему представлению о гаражах. Здесь повсюду были разобранные двигатели и части машин, стояли канистры с маслом, с потолка свешивались какие-то длинные шланги и голые электрические лампочки, на рабочих столах лежали инструменты, валялись старые покрышки, по углам громоздились вагонетки.

Посередине всего этого над развороченным двигателем разобранной машины склонилась фигура. Лицо человека было прикрыто сварочной маской, что делало его похожим на чудовище, а в руках его гудело синее пламя сварочного аппарата. Шум сварки перекрывала безостановочная грохочущая музыка из крохотного транзистора, стоявшего на полке над ним.

Видел ли человек, как мы вошли, об этом оставалось только догадываться, потому что маску свою он сдвинул с лица, лишь когда Элиот выключил транзистор. Я увидела худого и смуглого молодого человека, запачканного машинным маслом, небритого, длинноволосого, с острым взглядом поблескивающих глаз.

– Привет, Морис, – сказал Элиот.

– Привет.

– Это Ребекка Бейлис. Она гостит в Боскарве.

Доставая сигарету, Морис поглядел в мою сторону и кивнул. Я сказала «привет», желая проявить дружелюбие, но ответа не получила. Он закурил, после чего сунул свою затейливую зажигалку обратно в карман перепачканного маслом комбинезона.

– Я ждал тебя утром, – сказал он Элиоту.

– Я же говорил, что еду в Фальмут.

– Удачно?

– «Бентли» тысяча девятьсот тридцать третьего года.

– В каком состоянии?

– С виду ничего. Проржавел немного.

– Нужна старая краска. Тут на днях одному парню понадобилась такая машина.

– Я знаю, потому и купил. Подумал, что мы наладим перевозку завтра или послезавтра и заберем машину.

Помолчали. Морис потянулся к транзистору и опять включил его громче прежнего. Поглядев на останки машины, над которыми он трудился, я спросила у Элиота, что это было первоначально.

– «Ягуар икс шестнадцать» тысяча девятьсот семьдесят первого года на сорок два литра, если вам так интересно. И будет точно таким же «ягуаром», когда Морис закончит работу. Эта машина тоже побывала в аварии.

Подойдя, Морис встал между нами.

– А что именно вы с ней делаете? – спросила я.

– Поправляю шасси, пригоняю руль.

– А тормозные башмаки? – спросил Элиот.

– Можно было бы новые поставить, но я наладил старые, чтобы гарантию использовать… и мистер Кембек звонил из Бирмингема…

Они принялись говорить о делах, и я удалилась, несколько оглушенная ревом транзистора и несшейся оттуда мелодией рока, и, пройдя опять через демонстрационный зал, вышла во двор, где за рулем машины Элиота с достоинством и терпением восседал Руфус. Вдвоем с ним мы посидели в машине, пока Элиот не присоединился к нам.

– Простите за задержку, Ребекка, но пришлось заняться еще одной работой. Морис прекрасный механик, но сердится, когда его отвлекают телефонными звонками.

– А кто этот мистер Кембек? Очередной клиент?

– Не совсем так. Он отдыхал здесь прошлым летом. Владеет гостиницей и гаражом возле трассы М-шесть. Он собрал неплохую коллекцию старых машин. Хочет музей открыть, не все же яичницу с беконом жарить, знаете ли. Так он вроде не прочь, чтобы я стал там директором.

– Это значит, вам нужно переселиться в Бирмингем?

– Не слишком завлекательное предложение, не правда ли? Но так или иначе, оно поступило. А теперь пойдемте посмотрим мамин дом.

Мы отправились, пройдя немного дальше по улице, а потом свернув в какой-то переулок. За двойными белыми воротами начиналась тропинка, взбиравшаяся в гору и подводившая к дверям длинного и низкого белого здания, видимо переделанного из двух старинных деревенских домов, каменных, с толстыми стенами. Вынув из кармана ключ, Элиот открыл дверь, и внутри нас охватил холод, но без сырости и затхлости. Убранство дома напоминало дорогую лондонскую квартиру – палевые толстые ковры гармонировали друг с другом и с палевыми же стенами и бледно-бежевой парчовой обивкой диванов. Кругом было множество зеркал, а с низких балок потолка свешивались шарообразные хрустальные люстры.

Все это было прелестно, именно так, как я себе представляла, и все это было как бы мимо – и кухня, как в рекламном проспекте, и столовая с ее полированным красным деревом, и второй этаж, где помещались четыре спальни, три ванны, уборная и комод для белья, гигантских размеров и пахнувший мылом.

Позади дома располагался маленький внутренний дворик, а за ним начинался сад, взбиравшийся по склону к живой изгороди. Я глядела на этот внутренний дворик и так и видела в нем Молли, принимающую гостей, рассаживающую их в прелестные кресла и разливающую мартини, привезенный на дорогой стеклянной тележке.

– Превосходный дом, – сказала я искренне, но в сердце, как проникла в него Боскарва, мне этот дом не проник. Возможно, потому, что он был так превосходен.

Мы стояли в неуместно элегантной гостиной, глядя друг на друга. Наш день вдвоем, кажется, подходил к концу. Наверное, и Элиот это чувствовал и желал отсрочить этот конец, потому что сказал:

– Я могу поставить чайник и угостить вас чаем, только вот знаю, что молока в холодильнике нет.

– Думаю, нам надо возвращаться.

Меня вдруг охватила неодолимая зевота, и Элиот засмеялся. Он взял меня за плечи:

– Вам спать хочется!

– Свежего воздуха наглоталась, – ответила я. – И слишком много вина выпила.

Я слегка откинула назад голову, заглядывая ему в глаза. Лица наши были очень близко, и я почувствовала, как пальцы его сжали мои плечи. Больше он не смеялся, а в глубоко посаженных его глазах была нежность – явная и несомненная.

– Это был чудесный день… – сказала я, но продолжить не сумела, потому что он принялся целовать меня, и несколько минут я не способна была вымолвить ни слова.

Когда наконец он отступил от меня, я была так потрясена, что могла лишь слабо опираться на него; мне хотелось плакать, и я чувствовала себя дура дурой из-за того, что ситуация так быстро выходила из-под моего контроля. Щека моя прижималась к его куртке, его руки обнимали меня так крепко, что я слышала удары его сердца – громкие, как барабанная дробь.

И над головой моей раздавались его слова:

– Не надо возвращаться в Лондон. Не надо уезжать отсюда.

9

Подарки, привезенные мной из Фальмута, оказались, как выяснилось, настоящим Божьим благословением. Сделанные бездумно и, видимо, в порыве вдохновения, они стали именно тем, чем надо: темой для беседы, необходимой, чтобы сгладить произошедшее накануне и уничтожить неловкий осадок, оставшийся у всех после случившегося за ужином. Молли безмерно понравились фрезии – ей никак не удавалось вырастить такие в Боскарве, объяснила она, – слишком холодно, сад здесь открыт всем ветрам. Она сделала мне комплимент по поводу моего исключительного мастерства аранжировки цветов и в конце концов поместила их на почетное место – на самую середину каминной полки в гостиной. Цветы тут же наполнили комнату романтическим благоуханием, а их кремово-лиловые и темно-розовые оттенки с совершенной естественностью привлекали взгляд к портрету Софии. Цветы словно дополняли тон румяной кожи девушки на портрете и подчеркивали нежное мерцание ее белого платья.

– Прекрасно, – сказала Молли, отступив на шаг, но я так и не поняла, к чему это относилось, к цветам или к портрету. – Как мило, что вы их привезли! Элиот показал вам дом? – Она бросила на меня задумчивый и чуть прищуренный взгляд. – Знаете, по-моему, этот день пошел вам на пользу. Мне кажется, вы даже загорели. У вас теперь другой цвет лица. Видно, здешний воздух для вас благотворен.

Петтифер воспринял херес с достоинством, но было понятно, что он доволен. А Гренвил испытал злорадный восторг по поводу сигар, так как доктор предостерег его против курения и Петтифер спрятал его обычный запас. Я догадалась, что сигары ему выдают очень скупо. Гренвил тут же вытащил одну и принялся попыхивать с огромным удовольствием, откинувшись в своем кресле как человек, беззаботно наслаждающийся жизнью. Даже Андреа я в кои-то веки угодила.

– «Криперс»! Как вы угадали, что это моя любимая группа? Ух, если бы здесь был проигрыватель… но здесь его нет, а я свой в Лондоне оставила. Потрясающе. Обалденно! – И тут же, спустившись с небес на землю, она принялась искать на конверте цену. – Вы, наверное, здорово вытряхнулись…

Казалось, что, распределив эти мирные дары, мы заключили негласный договор: злосчастный ужин больше не обсуждался. Не упоминались ни бюро, ни Эрнест Пэдлоу, ни возможная продажа земли. И Джосса не упоминали. После ужина Элиот разложил ломберный столик, Молли вытащила ящичек розового дерева с костями маджонга, и мы начали играть и просидели так до позднего вечера. Андреа села с Молли, чтобы поучиться.

Я поймала себя на мысли, что если бы в дом сейчас неожиданно проник посторонний, то он был бы очарован представившейся картиной: как мухи в куске янтаря, мы застыли в кружке света от торшера, поглощенные своим занятием, позабыв о времени. Выдающийся художник, помягчевший с годами, на закате дней в кругу семьи; его хорошенькая невестка, красивый внук, и даже Андреа, наконец-то чем-то заинтересованная, внимательная, следящая за тонкостями игры.

В детстве я играла в маджонг с мамой, а иногда вчетвером – с двумя ее друзьями, и меня приятно успокаивало прикосновение к игральным костям, бамбуковому дереву и слоновой кости; мне нравилось, как они шуршат, когда их кидают на середину стола, – словно галька на морском берегу, когда ее шевелит прибой.

В начале каждой игры мы строили из костей домик – четыре стены в две кости вышиной – и сдвигали их в тесный квадрат, «чтобы прогнать злых духов», как сказал Гренвил, обучившийся маджонгу в Гонконге еще молодым младшим лейтенантом и знавший всевозможные суеверия, связанные с этой древней игрой. Я подумала, каким было бы облегчением, если бы все злые духи и все сомнения, все скелеты в шкафу могли быть таким образом обезврежены и устранены.

В рекламных проспектах и на открытках с видами Порткерриса небо над ним неизменно изображалось ясным, а море – безупречно синим, белые домики там освещало солнце, а нелепая пальма на переднем плане приводила на память глянцевое сияние средиземноморских курортов. И тут же воображение уносилось к омарам, поедаемым в кабачках на свежем воздухе, к бородатым художникам в запачканных краской блузах, к рыбакам с обветренными лицами, живописным, как пираты, посиживающим на швартовных тумбах с трубками в зубах и обсуждающим свой недельный улов. Но в феврале под порывами северо-восточного ветра Порткеррис ничуть не походил на этот заоблачный рай.

Море, небо, да и сам город были серыми, а по хитросплетению закоулков и узких улочек гулял жестокий ветер. Море штормило, волны бились о камень набережной, заливая дорогу, покрывая стекла домов пленкой соли и заполняя сточные канавы желтой пеной, похожей на хлопья стирального порошка.

Городок был словно в осаде. Отправляясь за покупками, жители кутались, застегивались на все пуговицы, обматывались всевозможными шарфами, прятали лица в капюшоны и воротники и становились похожи на какие-то бесформенные кули на резиновом ходу без всяких различий мужской и женской одежды.

Ветер тоже был серым, как и небо; он гнал по улицам всякий мусор – сухие листья, сучья, нес клочки бумаги, срывал даже черепицу с крыш. В лавках люди забывали, зачем пришли, говорили о погоде и о том ущербе, который причинит шторм.

Вновь отправляясь за покупками для Молли, я спустилась вниз, идя против ветра, в чужом дождевике и резиновых сапогах, потому что сочла прогулку пешком безопаснее поездки в слишком легком автомобильчике Молли. На этот раз я уже лучше ориентировалась в городке и не нуждалась в сопровождении Андреа. К тому же я вышла из Боскарвы, когда Андреа еще была в постели, и в такую погоду винить ее за это я не могла. Погода не располагала к прогулкам, и было трудно поверить, что еще накануне я в рубашке с короткими рукавами грелась на солнышке, почти майском.

Сделав последнюю из покупок, я вышла из булочной, когда часы на башне старой нормандской церкви пробили одиннадцать. Логично в такую погоду было бы немедленно начать подъем обратно в Боскарву, но у меня были другие планы. Согнувшись под тяжестью перекинутой через руку корзинки с покупками, я направилась в сторону гавани.

Картинная галерея, как я знала, была расположена в бывшей баптистской часовне, где-то в путанице улочек северной части городка. Я хотела просто пойти и поискать ее, но, одолевая приморскую дорогу под порывами ветра, несущего в лицо водяные брызги, вдруг увидела рыбацкую хижину, превращенную в справочное бюро для туристов, и решила, что сэкономлю время и силы, наведя справки.

Внутри я обнаружила безразличную девицу, скорчившуюся над керосинкой. В сапогах, замерзшая, дрожащая, она была похожа на чудом уцелевшего участника какой-нибудь арктической экспедиции. Когда я вошла, она не шелохнулась и не привстала со стула, а лишь сказала: «Да?», уставившись на меня сквозь стекла очень не шедших ей очков.

Я постаралась побороть раздражение жалостью к ней.

– Я ищу картинную галерею.

– Которую?

– Я не знала, что здесь она не одна.

За моей спиной открылась и опять закрылась дверь, и в бюро нас стало трое. Девушка взглянула через мое плечо, и за толстыми стеклами ее очков мелькнуло подобие интереса.

– Есть городская галерея и есть галерея новой живописи, – пояснила она очень оживленно.

– Не знаю, какая из них мне нужна.

– Может быть, – раздалось позади меня, – я могу вам помочь?

Я резко обернулась и увидела Джосса – в резиновых сапогах, черной ветровке, по которой стекала вода, и в рыбацкой панаме, нахлобученной по самые уши. Лицо его было мокрым от дождя, руки он засунул глубоко в карманы куртки, а темные глаза насмешливо поблескивали. С одной стороны, я прекрасно понимала, чем пробудил он к жизни вялую девушку за конторкой. С другой же – меня возмущала эта его невероятная способность являться, когда я меньше всего его жду.

Я вспомнила про Андреа, вспомнила про бюро и кресло и холодно сказала:

– Привет, Джосс.

– Я видел, как вы вошли. Что это вам здесь понадобилось?

Тут вмешалась девица:

– Ей надо в художественную галерею.

Джосс ждал от меня более развернутых пояснений, и, припертая таким образом к стенке, я эти пояснения дала:

– Я подумала, что, может быть, там есть какие-нибудь картины Гренвила.

– Вы совершенно правы, там три его картины. Я провожу вас…

– Меня не надо провожать. Единственное, о чем я прошу: объясните, как туда добраться.

– Но я бы предпочел вас проводить. Дайте-ка сюда…

Он снял с моей руки тяжелую корзинку, одарил улыбкой девицу и первым пошел к двери, чтобы открыть ее. Воющий порыв ветра вместе с поднятым в воздух мусором ворвался в помещение, и тут же с конторки посыпались, полетели рекламные листовки, сразу усеявшие пол. Чтобы не причинить еще большего ущерба, я поспешила поскорее закрыть за нами дверь. Джосс как ни в чем не бывало подхватил меня под руку, и мы пошли по середине мостовой. Джосс весело болтал, хотя ветер затыкал ему рот. Это обстоятельство, а также его рука, сплетенная с моей, мешали мне продвигаться вперед, несмотря на все мои усилия.

– Какая причина могла погнать вас в город в такой денек?

– Причину вы несете в корзинке. Покупки для Молли.

– Вы что, не могли взять машину?

– Я подумала, что в машине меня снесет с дороги.

– А мне нравится, – сказал он. – Нравится такая погода. – Вид у него и вправду был довольный: исхлестанный ветром, мокрый, Джосс излучал энергию. – Хорошо вчера провели день?

– Откуда вы знаете про вчерашнее?

– Я заехал в Боскарву, и Андреа сказала мне, что вы отправились в Фальмут с Элиотом. Не воображайте, что здесь можно что-то удержать в секрете. Если бы Андреа мне этого не сказала, я узнал бы от Петтифера, или от миссис Томас, или от миссис Керноу, или от мисс Вострушки из справочного бюро. Это одна из привлекательных сторон жизни в Порткеррисе – каждый точно знает планы другого.

– Я начинаю в это верить.

Отойдя от гавани, мы стали взбираться по мощеной дороге в гору. По обеим сторонам от нее теснились дома, дорогу нам перебежала кошка – мелькнула, как молния, и исчезла в отверстии окна. Какая-то женщина в шляпке горшком и синем фартуке скребла ступени крыльца. Подняв глаза, она увидела нас и сказала Джоссу: «Привет, котик!» Пальцы ее от горячей воды и холодного ветра были похожи на связку розовых сосисок.

Улица заканчивалась небольшой площадью, на которой я раньше не бывала. Одну сторону ее занимало громоздкое здание, похожее на амбар с арками окон, расположенных высоко в стене. Возле двери виднелась вывеска: «Художественная галерея Порткерриса», и Джосс, отпустив мою руку, плечом толкнул дверь и посторонился, давая мне пройти первой. Внутри было ужасно холодно, промозгло и совершенно пусто. Белые стены были увешаны полотнами всевозможных стилей, размеров и форм, а посередине зала одиноко возвышались две абстрактные скульптуры, как две скалы, обнажившиеся после отлива. Возле двери стоял стол с кипами каталогов, проспектов и экземпляров журнала «Студио», но, несмотря на весь этот декор, от галереи густо веяло безрадостной атмосферой давно прошедшего праздника.

– Ну вот. – Джосс поставил мою корзинку и, сдернув панаму, стряхнул с головы дождевые капли – так собака стряхивает капли со шкуры. – Что вы хотите посмотреть?

– Я хочу посмотреть на Софию.

Он бросил на меня зоркий взгляд, резко повернув ко мне голову, но тут же улыбнулся, опять нацепил свой головной убор и надвинул его на лоб, как гвардеец медвежью шапку.

– Кто вам рассказал о Софии?

Я мило улыбнулась:

– Возможно, миссис Томас, возможно, миссис Керноу, а возможно, мисс Вострушка из справочного бюро.

– Развязность вам не идет.

– Но здесь есть портрет Софии. Мне Петтифер сказал.

– Да, есть. Вот сюда, пожалуйста.

Я пошла за ним, шаги нашей прорезиненной обуви гулко отдавались в пустоте.

– Вот здесь, – сказал он.

Я остановилась возле него и взглянула вверх – она была там, сидела в лучах лампы с каким-то рукоделием в руках.

Я долго изучала портрет, после чего издала протяжный вздох разочарования. Джосс бросил на меня сверху вниз взгляд из-под своей нелепой панамы:

– О чем вздыхаете?

– И здесь лица не видно! Никак не разгляжу ее внешность. Почему он никогда не писал ее лица?

– Писал. И часто.

– Ну а мне никак не удается его увидеть. Всегда это либо затылок, либо руки прикрывают лицо, либо план такой общий, что лица у фигуры вообще нет. Просто пятно.

– Разве важно, как она выглядела?

– Не важно. Но мне хочется знать.

– Откуда вы впервые узнали про Софию?

– Мама рассказала. А потом Петтифер. И потом этот ее портрет, что в гостиной в Боскарве, – фигура такая прелестная, женственная, и кажется, что лицо должно быть очень красивым. Но Петтифер говорит, что она вовсе не была красивой. Вот прелестной – была, и привлекательной. – Мы опять стали разглядывать картину. Я смотрела на руки модели и видела, как лучи от лампы играют на темных волосах. – Петтифер говорит, что по всей стране в галереях развешаны портреты Софии. Придется проехаться от Манчестера до Бирмингема, в Ноттингем, в Глазго, может, тогда я и отыщу портрет, где был бы не один затылок.

– Ну и что тогда?

– Ничего. Просто буду знать, какая она.

Я разочарованно повернулась и пошла к двери, где меня ожидала моя тяжеленная корзинка, но Джосс опередил меня и, быстро нагнувшись, поднял корзинку, не дав ее мне.

Я сказала:

– Мне пора возвращаться.

– Но сейчас только… – Он сверился с часами. – Половина двенадцатого. А вы так и не видели моего магазина. Пойдемте со мной, дайте мне возможность похвастаться, угостить вас кофе, а потом отвезти домой. Вы не можете идти в гору с такой тяжестью на руке.

– Вовсе нет. Могу.

– Но я не могу этого допустить. – Он распахнул дверь. – Пошли!

Возвращаться без корзинки я не могла, а он, судя по всему, не собирался мне ее отдавать, так что, сдержанная и негодующая, я шла с ним, держа руки в карманах, чтобы он не мог взять меня под руку. Он, казалось, ничуть не был обескуражен моей нелюбезностью, которая сама по себе должна была бы его смутить. Когда мы опять завернули к гавани и на нас снова набросился ветер, а я чуть не упала от неожиданности, Джосс засмеялся и, вытянув мою руку из кармана, взял ее в свою. Жест этот меня обезоружил, настолько покровительственным и великодушным он выглядел.

Как только показался магазин – высокое узкое здание, зажатое между двумя приземистыми, я поняла, что ремонт действительно происходит. Рама витрины была покрашена, само стекло вымыто, а над дверью красовалась вывеска: «ДЖОСС ГАРДНЕР».

– Ну, как вам? – Он так и светился гордостью.

– Внушительно, – вынуждена была признать я.

Он вытащил из кармана ключ, отпер дверь, и мы вошли в магазин. Плиточный пол был весь уставлен ящиками, а на стенах до потолка висели полки самой разнообразной ширины и конфигурации. В центре комнаты было воздвигнуто сооружение, немного напоминающее проволочный снаряд для лазания на детских площадках. Там уже стояли современное датское стекло и фарфоровая посуда, яркие кастрюли, вниз свешивались пестро-полосатые индийские покрывала. Стены были побелены, дерево же оставлено в своем естественном виде, и это – в сочетании с полом серого цвета – создавало простой и эффектный фон для пестроты предназначенных к продаже товаров. В глубине помещения на второй этаж и выше уходила лестница, а под ней за еще одной дверью, которая была приоткрыта, находилась другая лесенка, ведущая, по-видимому, в темноту подвала.

– Поднимемся наверх…

И он пошел вперед.

Я последовала за ним.

– А что это за дверь?

– Это моя мастерская. Там жуткий беспорядок. Мастерскую я вам покажу в другой раз. Ну вот…

Мы очутились на втором этаже, где путь нам преградили какие-то корзины и плетенки.

– Здесь еще не все готово, но, как видите, продаваться будут корзины – для дров, прищепок, для провизии, младенцев класть, белье, – словом, все, что вам только будет угодно туда положить.

Назвать все эти помещения просторными было никак нельзя. Узкий этот дом, по существу, представлял собой лестницу с площадками на каждом этаже.

– А теперь поднимемся повыше. Как, не устали? Мы подходим к самому главному – любимым хозяйским апартаментам.

Мы миновали маленькую ванную, втиснутую в закоулок за лестницей. С трудом поспешая за длинноногим Джоссом, я поймала себя на том, что вспоминаю восторги Андреа по поводу его квартирки и искренне надеюсь на то, что описание ее не будет соответствовать действительности – что все там окажется совершенно иным и я сразу пойму, что девушка дала волю воображению и просто насочиняла. «Классная берлога… прямо как из модного журнала – диван там, подушек масса, штучки всякие и камин с настоящими дровами…»

Но все оказалось именно так, как она говорила. Я поднялась по последним ступенькам, и слабая моя надежда испарилась. В квартирке и вправду было что-то от берлоги, таинственной и скрытой от посторонних глаз. Потолок в ней был скошен, а под слуховым окном, вделанным в щипец крыши, стояла скамейка. За подобием стойки я приметила кухоньку, похожую на бар, пол был покрыт турецким ковром, а к стене придвинут обитый красной тканью диван. Как и сказала Андреа, на нем было множество подушек.

Джосс поставил мою корзинку и уже снимал с себя мокрую одежду, вешая ее на старомодную плетеную вешалку.

– Раздевайтесь, пока не замерзли окончательно, – сказал он мне. – Я разожгу камин.

– Я не могу задерживаться, Джосс…

– Но это еще не причина, чтобы не разжигать камин! И пожалуйста, снимите эту вашу куртку!

Я повиновалась, замерзшими пальцами расстегнула пуговицы, стянула с головы промокшую вязаную шапочку и отряхнула капли дождя с косы. Пока я развешивала свои вещи рядом с вещами Джосса, он хлопотал возле камина: ломал прутики, комкал бумагу, сгребал в кучу золу и подносил ко всему этому длинный фитиль. Когда огонь занялся, он бросил в камин несколько смолистых поленьев из корзинки, стоявшей тут же, и принялся ворошить дрова. Поленья трещали и шипели, быстро разгораясь, и комната, наполнившись теплом, ожила. Джосс поднялся и повернулся ко мне:

– Ну, что вам предложить? Кофе? Чай? Шоколад? Бренди с содовой?

– Можно кофе?

– Два кофе немедленно!

Он стал орудовать за прилавком – налил воды в чайник, зажег газ. Пока он доставал поднос и чашки, я подошла к окну и, встав на скамейку коленями, стала глядеть на бушевание ветра внизу на улице, на брызги, летевшие с набережной, когда волна разбивалась о парапет. Шхуны в гавани прыгали на волнах, как обезумевшие поплавки, а огромные серебристые чайки кружили над кренящимися мачтами, и крики их разносил ветер. Поглощенный приготовлением кофе, Джосс сновал по кухоньке, двигаясь экономно и точно, ловкий и независимый, как яхтсмен на одиночной яхте. Сейчас он казался человеком вполне мирным и безопасным, но все-таки меня смущало, что в откровениях Андреа была доля истины.

История нашего знакомства с Джоссом насчитывала всего несколько дней, но я уже наблюдала его во всевозможных настроениях. Я знала, что он умеет быть очаровательным, но способен проявлять упрямство, злость, даже откровенную грубость. Было нетрудно представить его себе страстным и яростным любовником, но воображать его с Андреа было омерзительно.

Внезапно он поднял глаза и встретился со мной взглядом. Я смутилась, как будто он мог прочитать мои мысли, и поспешила сказать:

– В хорошую погоду здесь, наверное, чудесный вид из окна!

– До самого маяка видно.

– Летом, должно быть, здесь похоже на заграницу.

– Летом здесь похоже на станцию метро «Пикадилли» в час пик. Но длится это всего два месяца.

Он вышел из-за стойки, держа в руках поднос с дымящимися чашками кофе, сахарницей и молочником. Пах кофе чудесно. Ногой он выдвинул длинную скамейку и, поставив на один ее край поднос, сам сел на другой. Таким образом, мы оказались друг напротив друга.

– Мне хочется узнать, как вы провели вчерашний день, – сказал Джосс. – Где были помимо Фальмута?

Я рассказала ему о Сент-Эндоне и маленьком пабе у самой воды.

– Да, я слышал о нем, но никогда там не был. Хорошо пообедали?

– Да. И было так тепло, что мы сидели на террасе и грелись на солнышке.

– Ну, берег-то южный. А потом что было?

– Ничего не было. Мы вернулись домой.

Он передал мне чашку с блюдцем.

– Элиот отвез вас в Хай-Кросс?

– Да.

– И показывал гараж?

– Да. И дом Молли.

– Как вы отнеслись к этим элегантным и заманчивым машинам у него в гараже?

– Так и отнеслась. Как к элегантным и заманчивым.

– Был там кто-нибудь из парней, что на него работают?

Он спросил это с таким деланым безразличием, что я насторожилась.

– Кто вас интересует?

– Морис Тетком был?

– Джосс, вы не кофе пить меня пригласили, да? А чтобы все у меня выведать?

– Нет-нет. Не буду. Обещаю. Просто мне было интересно, правда ли, что Морис работает у Элиота.

– А что вам известно об этом Морисе?

– Только то, что он подонок.

– Он хороший механик.

– Верно. Все это знают, и это единственное, что можно поставить ему в заслугу. Потому что вдобавок к этому он еще бесчестен и порочен до мозга костей.

– Если он так бесчестен, почему он не в тюрьме?

– Он был там. Недавно вышел.

Такой ответ меня обескуражил, но я храбро продолжала пикировку, говоря уверенно, хотя уверенности не чувствовала.

– И откуда вы знаете, что он порочен?

– Потому что в один прекрасный вечер повздорил с ним в пабе. Мы вышли, и я ткнул его кулаком в нос, и мне еще повезло, что я нанес удар первым, так как при нем был нож.

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Но вы ведь спросили. Если не хотите знать чего-то, не задавайте вопросов.

– Ну и что мне теперь с этим делать?

– Да ничего не надо делать. Абсолютно ничего. Напрасно я об этом заговорил. Просто я слышал, что Элиот взял его на работу, и надеялся, что это не так.

– Вы не любите Элиота, правда?

– Не то чтобы не люблю и не то чтобы люблю. Я к нему не имею касательства. Но вот что я вам скажу: он выбирает себе плохих друзей.

– Вы имеете в виду Эрнеста Пэдлоу?

Джосс бросил на меня взгляд, в котором сквозило невольное восхищение.

– Могу сказать, что даром времени вы не теряли! Молодец! Вы уже в курсе дела!

– В курсе, потому что видела этого Эрнеста Пэдлоу с Элиотом в тот вечер, когда вы угощали меня в «Якоре».

– Точно. Еще один проходимец. Дать ему волю, он весь Порткеррис изроет бульдозерами и превратит в машинную свалку. Ни одного дома не оставит! А нам придется лезть на холм и жить в его идиотских курятниках, которые через десять лет начнут протекать, крениться, трескаться и оседать.

На этот взрыв эмоций я ничего не ответила. Я пила кофе и думала, как бы было хорошо, если бы наш разговор не сворачивал то и дело на какие-то местные застарелые вендетты, не имеющие ко мне ровно никакого отношения. Надоело слушать, как люди, к которым я расположена, поносят других.

Я прикончила кофе, поставила чашку и сказала:

– Мне пора возвращаться.

Джосс, явно пересиливая себя, извинился:

– Простите.

– За что?

– За то, что вспылил.

– Элиот мне кузен, Джосс.

– Знаю. – Он потупился, вертя в руках чашку. – Просто, сам того не желая, и я оказался втянутым в местные дела.

– Только не надо обрушивать все это на меня.

Взгляды наши скрестились.

– Я не на вас сердился.

– Знаю. – Я встала. – Мне пора, – повторила я.

– Я вас отвезу.

– Это совершенно лишнее…

Но он, не обращая внимания на мои протесты, лишь снял с крюка мою куртку и помог мне одеться. Я натянула на уши мокрую шапку и подняла свою тяжелую корзинку.

Раздался телефонный звонок.

Джосс, уже в ветровке, бросился к телефону, а я начала спускаться по лестнице. Я услышала, как, прежде чем взять трубку, он крикнул: «Ребекка, подождите меня. Я сейчас!» – и потом уже в телефон: «Да? Да, это Джосс Гарднер».

Я спустилась на первый этаж в магазин. Дождь все еще шел. Наверху Джосс, как я слышала, продолжал беседу и вешать трубку не собирался.

Заскучав от ожидания, а может быть, и из любопытства, я толкнула дверь, ведшую в мастерскую, включила свет и спустилась вниз по каменной лесенке в четыре ступени. Внизу был обычный беспорядок – верстаки, стружка, доски, инструменты, струбцины, над всем этим витал запах клея, свежей древесины и политуры. Кучей громоздилась старая мебель, такая пыльная и ветхая, что невозможно было определить, представляет она ценность или же нет – комод без единой ручки на выдвижных ящиках, ночной столик без ножки. И тут, в самом дальнем темном углу, я их увидела – бюро в прекрасном состоянии, судя по всему отреставрированное, и чиппендейловское кресло в китайском стиле с ковровым сиденьем, расшитым цветами.

Меня затошнило, словно кто-то мне дал под дых. Отпрянув, я бросилась к лесенке, выключила свет и захлопнула дверь. Через магазин я вышла на жестокий, продуваемый ветром февральский холод.

«Это моя мастерская. Там жуткий беспорядок. Мастерскую я вам покажу в другой раз».

Я шла, а потом поняла, что бегу в сторону церкви, в переплетение улочек, где он меня никогда не найдет. Я бежала все время в гору, корзинка с покупками, тяжелая, словно налитая свинцом, оттягивала руку, сердце бешено колотилось, а во рту я чувствовала вкус крови.

Элиот оказался прав. Для Джосса это было проще простого, и он лишь воспользовался случаем. Это мое бюро, мое, но выкрал он его из дома Гренвила, наплевав на доверие старика и не постеснявшись так отплатить ему за его доброту.

Я готова была растерзать Джосса – рука моя не дрогнула бы. Я твердила себе, что больше не скажу ему ни слова, близко к нему не подойду. Никогда еще я не была так взбешена. Зла на него, а больше на себя, что купилась на его обаяние, что так ужасно ошиблась. Я была вне себя от ярости.

Спотыкаясь, я карабкалась на холм.

Но если я так взбешена, почему же я плачу?

10

Обратный путь в Боскарву был долгим и изнурительным, а я никогда не умела копить в себе то или иное сильное чувство долее десяти минут. Постепенно, одолевая подъем и борясь с непогодой, я успокоилась, вытерла перчаткой слезы, взяла себя в руки. Даже в самой, казалось бы, невыносимой ситуации почти всегда есть выход, и задолго до того, как впереди показалась Боскарва, выход этот был найден. Я решила вернуться в Лондон.

Оставив корзину на кухонном столе, я поднялась к себе наверх, сняла мокрую одежду, надела другую обувь, вымыла руки, тщательно переплела косу. Успокоившись таким образом, я отправилась на поиски Гренвила и застала его в кабинете у камина за чтением утренней газеты.

Когда я вошла, он опустил газетный лист и поверх него посмотрел на меня:

– Ребекка.

– Привет. Как самочувствие в такое кошмарное утро? – Я сказала это нарочито весело, эдакая бодренькая медсестра, от чьей бодрости выть хочется.

– Все болит и ноет. Этот ветер доконает любого, даже если сидеть взаперти. Где была?

– В Порткеррис ходила. Надо было купить кое-что для Молли.

– Который час?

– Половина первого.

– Тогда надо выпить рюмку хереса.

– А это разрешается?

– Мне наплевать, разрешается или нет. Ты ведь знаешь, где графин.

Я налила две рюмки, принесла их и поставила на столик возле его кресла. Потом придвинула скамеечку и села напротив него.

– Гренвил, – сказала я, – мне надо возвращаться в Лондон.

– Что?

– Мне надо возвращаться в Лондон.

Синие глаза прищурились, сильная челюсть выпятилась вперед. Я поспешила сделать козла отпущения из Стивена Форбса:

– Сколько можно отлынивать от работы. Я и так отсутствую там уже почти две недели, а Стивен Форбс, мой хозяин, проявил ко мне такое великодушие. Нехорошо так беззастенчиво пользоваться его добротой и щедростью. Я только сейчас поняла, что уже пятница. Мне надо вернуться в Лондон на этой неделе, чтобы в понедельник быть на работе.

– Но ты только что приехала. – Он был явно очень раздосадован.

– Я здесь уже три дня, а три дня – это крайний срок как для рыбы, так и для гостя.

– Ты здесь не гостья. Ты дочка Лайзы.

– Но это не освобождает меня от моих обязанностей. Я люблю свою работу и дорожу ею. – Я улыбнулась, пытаясь его развеселить. – А теперь, когда я знаю дорогу в Боскарву, я могу приехать потом, когда у меня будет побольше времени, чтобы провести его с вами.

Он не ответил – сидел нахохлившийся, сердитый, сразу словно постаревший, и глядел в огонь.

– Потом ты можешь меня здесь не застать, – хмуро сказал он.

– Ну что вы, как такое возможно!

Он вздохнул, медленно, неверными движениями взял в руки рюмку, отпил и повернулся ко мне, видимо смирившись.

– Когда ты едешь?

Я была удивлена, но одновременно почувствовала облегчение оттого, что он так быстро сдался.

– Наверное, завтра вечером. Поеду в спальном вагоне. Тогда в моем распоряжении будет воскресенье, чтобы разложить вещи и прибраться в квартире.

– Ты не должна жить в лондонской квартире одна. Ты не для этого создана. Ты создана для того, чтобы жить с мужчиной, иметь дом, детей. Будь я на двадцать лет моложе и в силах еще писать, я бы тебя так и представил миру – на лугу или в саду, среди лютиков, в окружении детей.

– Может быть, в один прекрасный день так и будет. Тогда я пришлю за вами, и вы приедете.

Лицо его внезапно исказила гримаса боли. Отвернувшись от меня, он сказал:

– Лучше бы ты осталась.

Мне очень хотелось сказать, что я остаюсь, но это было невозможно по тысяче причин.

– Я вернусь, – пообещала я.

Он делал огромные и трогательные усилия, чтобы взять себя в руки – откашлялся, поерзал в кресле.

– Эти твои статуэтки нефритовые… Надо, чтобы Петтифер запаковал их в коробку, и ты возьмешь их. И зеркало… Ты сможешь захватить его в поезд или оно чересчур громоздкое? Надо бы тебе машину, тогда все было бы проще. Ты возьмешь машину?

– Нет, но это не имеет значения.

– И по-моему, бюро так и не…

– И бюро это совершенно не имеет значения! – прервала я его так громко и внезапно, что Гренвил даже удивился, словно не ожидал от меня такой невоспитанности. – Простите, – поспешила извиниться я, – но это на самом деле не имеет значения. Я не могу допустить, чтобы опять начались эти ссоры из-за бюро! Пожалуйста, ради меня, не поднимайте больше этих разговоров, забудьте о бюро!

Он задумчиво смотрел на меня долгим немигающим взглядом, и я опустила глаза.

– Ты считаешь, что я несправедлив к Элиоту? – произнес он.

– Я лишь считаю, что вы с ним, наверное, мало общаетесь и ничего не рассказываете друг другу.

– Он был бы иным, если б Роджер не погиб на войне. Он из тех мальчиков, которым нужен отец.

– Разве вы не могли заменить ему отца?

– Молли не подпускала меня к нему. В нем не выработали постоянства, привычки к систематическому труду. Вечно скачет по верхам, занимается то одним, то другим. Вот три года назад гараж этот затеял.

– Тут он, кажется, преуспел.

– Да, с подержанными автомобилями. – В тоне его прозвучало безмерное презрение. – Он должен был бы стать морским офицером!

– Ну а если он не хотел становиться морским офицером?

– Он стал бы им, если б мать его не отговорила! Ей важно было удержать его дома, привязанным к ее юбке!

– О Гренвил, по-моему, ваши рассуждения старомодны и вы крайне несправедливы.

– Разве я спрашивал твоего мнения? – Он уже развеселился. Хороший спор Гренвила взбадривал не хуже укола.

– Спрашивали или не спрашивали, все равно я вам его высказала!

Тут он засмеялся и, потянувшись ко мне, ласково ущипнул меня за щеку.

– Если б только я еще писал! – сказал он. – Ты не передумала взять с собой одну из моих картин?

А я-то боялась, что он позабыл о своем предложении!

– Конечно же нет! Мне этого так хочется!

– Можешь взять у Петтифера ключ от мастерской. Скажешь ему, что я разрешил. Пойди и порыскай там, посмотри, что там есть.

– А разве вы со мной не пойдете?

И опять на лице его отразилась боль.

– Нет, – резко сказал он и отвернулся, чтобы взять рюмку с хересом. Он сидел, опустив взгляд, уставясь на свой янтарный напиток, и вертел в руках стаканчик. – Нет, я не пойду с тобой.

За обедом он сообщил новость остальным. Андреа, разозлившись, что я уеду в Лондон, в то время как она вынуждена торчать в этом мерзком и занудном Корнуолле, совсем скуксилась. Все прочие встревожились, что мне польстило.

– Вам действительно необходимо ехать? – Это спросила Молли.

– Да, действительно. Меня ждет работа, и я не могу бесконечно отсутствовать.

– Нам так приятно ваше общество!

Молли умела быть очаровательной, когда не проявляла агрессивности, защищая Элиота, и не отстаивала своих прав на него, нападая на Гренвила и Боскарву. И мне она вновь показалась похожей на хорошенькую кошечку, но теперь я знала, что в мягких и бархатистых ее лапках скрыты длинные и острые коготки и что при случае она, не колеблясь, ими воспользуется.

– Мне тоже здесь было очень приятно.

Петтифер высказался с большей прямотой. После обеда я зашла на кухню помочь ему с посудой, и он не постеснялся в выражениях.

– Что это вы вздумали уезжать, не успев приехать, расположиться, как следует познакомиться с командиром! Это дело не мое, но не ожидал от вас!

– Я вернусь. Я же сказала, что вернусь.

– Ему восемьдесят лет. Он не вечен. Как вам понравится – приехать, а его уже нет? Умер и похоронен, и на могилке маргаритки растут!

– Ой, Петтифер, бросьте!

– Конечно «бросьте» – и была такова! И что мне остается делать, как не бросить!

– У меня работа. Мне надо вернуться.

– По-моему, это эгоизм, и больше ничего.

– Вы несправедливы!

– Он столько лет не видел дочку, и вот вы приехали и пробыли здесь три дня! Хороша внученька, нечего сказать!

Я ничего не ответила, ибо что же тут скажешь? Было крайне неприятно чувствовать себя виноватой и к тому же знать, что обвиняют тебя напрасно. В молчании мы вымыли посуду, но когда дело было сделано и Петтифер влажной тряпкой вытирал подставку, я попробовала помириться с ним.

– Простите меня. Честное слово, мне очень жаль. Уезжать и так грустно, а тут еще вы меня какой-то неблагодарной свиньей выставляете! Но я вернусь. Я сказала, что вернусь, и вернусь! Может быть, летом… До лета ведь ничего с ним не случится! Будет тепло, и мы сможем много времени проводить вместе, и вы, может быть, будете возить нас на автомобильные прогулки… – Голос мой замер.

Петтифер аккуратно повесил свою тряпку на край раковины и сказал нелюбезным тоном:

– Командир велел дать вам ключ от мастерской. Не знаю, что вы там отыщете. Страшную пыль и стаю пауков, как я думаю.

– Он разрешил мне взять картину. Сказал, что я могу пойти и выбрать.

Петтифер медленно вытер свои натруженные, с распухшими суставами руки.

– Мне придется поискать этот ключ. Он спрятан для пущей верности. Я не хотел, чтобы ключ болтался там, где каждый, кому не лень, может прибрать его к рукам. Там много ценного, в мастерской этой.

– Пожалуйста. Я подожду столько, сколько надо. – Неодобрение Петтифера просто убивало меня. – О Петтифер, не сердитесь!

Это смягчило его.

– Да я не сержусь. Может быть, эгоизм проявляю как раз я. Может, это просто я не хочу, чтобы вы уезжали.

Внезапно посмотрев на него другими глазами, я увидела не вездесущего Петтифера, главную ось всего домашнего уклада, а старика, почти одних лет с моим дедом и, наверное, столь же одинокого. Я почувствовала комок в горле и в какой-то страшный момент решила, что сейчас расплачусь, второй раз за этот день, но тут Петтифер сказал:

– Только не надо выбирать какую-нибудь голую фигуру. Неудобно это. – И опасный момент остался позади, и мы опять по-приятельски улыбались друг другу.

В тот же день Молли одолжила мне машину, и я проехала пять миль до железнодорожной станции, где купила билет на ночной субботний поезд до Лондона и зарезервировала себе спальное место. Ярость ветра немного поубавилась, но все равно погода была жуткая: штормило, повсюду валялись поваленные деревья и виднелись следы разрушения – раскуроченные теплицы, обломанные ветви и весенние посадки луковичных растений, сровненные с землей.

Вернувшись в Боскарву, я застала Молли в саду, закутанную от холода (даже Молли в такой день не удалось сохранить элегантность) и пытавшуюся поднять, подвязать и тем самым спасти наиболее нежные из росших возле дома кустарников. Увидев машину, она, похоже, решила, что на сегодня хватит, потому что, когда, поставив машину, я шла к дому, то встретила ее, шагавшую мне навстречу. На ходу она стягивала рукавицы и убирала под косынку выбившуюся прядь.

– Ни секунды больше не выдержу, – сообщила она мне. – Ненавижу ветер, я от него ужасно устаю. Но мой милый волчеягодник поломан в щепки, и все камелии пожухли от ветра. Стоят прямо черные. Идемте в дом и давайте выпьем чаю.

Пока она переодевалась, я поставила чайник и приготовила чашки и поднос.

– Где все? – спросила я, когда она опять появилась, волшебно преобразившаяся и вновь безупречно аккуратная в каждой детали туалета, от жемчужных колец на руках до изумительно подходящих к этим кольцам серег.

– Гренвил вздремнул, а Андреа у себя в комнате. – Молли вздохнула. – Признаться, она девочка не самая легкая в общежитии. Если бы только она попробовала хоть чем-нибудь себя занять, вместо того чтобы дуться и утомлять собой окружающих. Боюсь, пребывание здесь не пошло ей на пользу. Признаться, я подозревала, что так и будет, но моя бедная сестра была в таком отчаянии. – Молли оглядела удобную кухню. – Здесь уютно. Давайте тут пить чай. В гостиной такие сквозняки, когда ветер с моря дует, а ведь не зашторишь же окна раньше половины пятого!

Она говорила правду, в кухне действительно было уютно. Молли нашла скатерть и сервировала чай: поставила на стол кексы и бисквиты, сахарницу и серебряный молочник. Даже для кухни она не спустила планку требований безупречной элегантности. Она подтянула к столу два кресла-качалки и уже взялась за чайник, как вдруг дверь распахнулась, явив Андреа.

– О Андреа, дорогая, как раз вовремя! Мы сегодня пьем чай в кухне. Выпьешь чашечку?

– Сожалею, но у меня нет времени.

Этот неожиданно учтивый ответ заставил Молли вскинуть на нее острый взгляд.

– Ты что, уходишь?

– Да, – сказала Андреа. – Я иду в кино.

Мы обе по-дурацки воззрились на нее, ибо случилось невозможное – Андреа вдруг решила уделить внимание своей внешности! Она вымыла голову и зачесала волосы назад, убрав их с лица, нашла где-то чистую водолазку и даже, что я с удовольствием отметила, надела под водолазку лифчик. Кельтский крест ее висел на кожаном шнурке, обвивавшем шею, черные джинсы были тщательно выглажены, бульдожьи ботинки вычищены. На руке у нее висели плащ и кожаная сумка с бахромой. Я еще ни разу не видела ее в таком пристойном виде. И, что самое удивительное, лицо ее было не злобным и не хмурым, а… смиренным, что ли?

– Я хочу сказать, – продолжала она, – если ты не против, тетя Молли.

– Ну конечно не против. На какую картину собралась?

– «Мария Шотландская». В «Плазе» идет.

– Ты идешь одна?

– Нет, я иду с Джоссом. Он позвонил мне, когда ты работала в саду. А потом он хочет, чтобы я с ним поужинала.

– Ой, – слабо пискнула Молли и, чувствуя, что от нее ждут более пространных комментариев, сказала: – Как же ты туда доберешься?

– Спущусь пешком, а обратно, надеюсь, Джосс меня привезет.

– У тебя есть деньги?

– Пятьдесят пенсов. Хватит.

– Ну… – Молли была положена на обе лопатки. – Удачного тебе вечера.

– Думаю, так и будет. – Андреа сверкнула улыбкой, предназначавшейся нам обеим. – До свидания!

И дверь за ней закрылась.

– До свидания, – сказала Молли. Она бросила взгляд на меня. – Поразительно, – произнесла она.

Я не сводила глаз с чашки чая.

– Что же такого поразительного? – бесстрастно спросила я.

– Андреа и… Джосс. Нет, он всегда был с ней очень любезен, но… пригласить ее на свидание…

– Вас это не должно так удивлять. Она вполне привлекательна, когда вымоется и даст себе труд улыбнуться. Возможно, Джоссу она улыбается не переставая.

– Как вам кажется, это ничего, что я ее отпустила? Я хочу сказать, что на мне лежат определенные обязательства…

– Честно говоря, я не представляю, как можно было ее не пустить. А потом, ей семнадцать лет и она уже не ребенок. Она теперь способна сама о себе позаботиться…

– В этом-то и беда, – сказала Молли. – Как, впрочем, и всегда было с Андреа.

– Все будет хорошо.

Хорошим и не пахло, и я это знала, но не могла лишать иллюзий Молли. А кроме того, какая разница? Не мое это дело. Если Джосс решил проводить вечера в объятиях этой нимфетки – пусть. Они одного поля ягода и стоят друг друга. Туда им и дорога.

Мы допили чай, и Молли, обвязав талию чистеньким фартучком, занялась приготовлением ужина. Я убрала чашки с блюдцами и вымыла их. Когда я вытирала и убирала последнюю тарелку, в кухню вошел Петтифер, держа в руке ключ, такой огромный, что им впору было отпирать тюремный застенок.

– Я знал, что я его надежно припрятал. Он оказался в самом дальнем ящике командирского секретера.

– Что это, Петтифер? – спросила Молли.

– Ключ от мастерской, мадам.

– Господи, кому он мог понадобиться?

– Мне, – сказала я. – Гренвил позволил мне пойти туда, выбрать картину и увезти ее в Лондон.

– Деточка, милая, я вам не завидую. В мастерской, должно быть, ужасная грязь, дневной свет не проникал туда лет десять.

– Ничего, – сказала я. И взяла ключ, тяжелый, словно сделан он был из свинца.

– Вы сейчас хотите идти? Но уже темнеет.

– Там что, нет света?

– Нет, свет там, конечно, есть, но от этого не легче. Дождитесь утра.

Но мне хотелось пойти тотчас же.

– Ничего со мной не случится. Я надену куртку.

– В холле на столе фонарик. Прихватите и его тоже, тропинка в саду крутая и скользкая.

Итак, застегнув на все пуговицы свою кожаную куртку и вооруженная ключом и фонариком, выйдя из дома в сад, я пустилась в путь. С моря все еще дул очень яростный шквалистый ветер, обдававший фонтанами мелких холодных брызг, и я не без труда закрыла за собой дверь. Хмурый день быстро превратился в ранние сумерки, но света было достаточно, чтобы различать тропинку, шедшую под уклон, и я не зажигала фонарика до самой мастерской, где он мне понадобился, чтобы вставить ключ в замок.

Я приладила ключ, и он неохотно повернулся: замку требовалась смазка. Пахнуло сыростью и затхлостью, и, вспомнив о паутине и плесени, я быстро просунула руку в темноту, нащупывая выключатель. На высоком потолке тут же зажглась одинокая голая лампочка, пробудившись к безрадостной своей и еле теплящейся жизни, и вокруг меня заплясали тени, потому что сквозняком шнур раскачивало туда-сюда, как маятник часов.

Я вошла, прикрыла за собой дверь, и тени мало-помалу угомонились. Вокруг меня в сумраке маячили какие-то пыльные предметы, но в глубине мастерской я заметила торшер со сломанным кривым абажуром. Осторожно пробравшись к нему, я отыскала выключатель, зажгла торшер, и сразу же помещение стало казаться не таким безнадежно заброшенным.

Я увидела, что мастерская выстроена как бы в два этажа. В южной ее части находилось подобие балкона – спальная часть, куда вела лесенка, похожая на корабельный трап.

Поднявшись до середины лесенки, я разглядела кушетку под полосатым покрывалом. Окно над ней было плотно закрыто ставнями, а из подушки лезли перья – возможно, результат мышиного мародерства. В углу на полу валялась птичья тушка, высохшая, почерневшая, похожая на сучок. Эта картина запустения вызвала у меня легкое содрогание, и я спустилась вниз.

В огромное, во всю стену, северное окно барабанил и бил ветер. Шторы раскрывались при помощи сложной системы шнуров и блоков, с которыми я попыталась сразиться, но, потерпев, в конце концов, поражение, оставила их задернутыми.

В середине был сооружен подиум для натурщиков, и на нем высилось нечто зачехленное простыней, что на поверку оказалось позолоченным креслом с резной спинкой. Мыши и здесь потрудились. Они изгрызли сиденье, и вокруг кресла в густой пыли валялись клочья красного бархата и конский волос, перемешанный с мышиным пометом. Под другой простыней я обнаружила рабочий уголок Гренвила – стол с инструментами, кисти, ящички с красками, палитры, мастихины, шпатели, бутылочки с льняным маслом, кипы чистых холстов, потемневших от времени, засаленных. Там же была маленькая коллекция objects trouves[6], вещиц, чем-то, наверное, дорогих хозяину: камушек, отполированный морем, с полдюжины раковин, пучок чаечьих перьев, возможно припасенных с практической целью – чистить трубку. На фотографиях с загнутыми и обтрепанными краями я никого не могла узнать; в китайском обливном сине-белом кувшине торчали карандаши, рядом с кувшином – бутылочки засохшей туши, кусочек сургуча.

Я словно подглядывала в замочную скважину или читала чужой дневник. Прикрыв все простыней, как это было раньше, я занялась тем, за чем пришла, направившись к находившимся возле стены холстам без рам. Холсты стояли в ряд друг за другом и каждый лицом к стене. Все они тоже были в густой пыли – покрывала с них упали и валялись здесь же на полу; а когда я стронула первую груду, пальцы мои коснулись паутины, и огромный мерзкий паук заспешил от меня прочь по полу и исчез в темном углу.

Дело шло не быстро. Я брала по пять-шесть картин и расставляла их вокруг, прислоняя к креслу натурщика; шаткий торшер я установила так, чтобы свет падал прямо на них. На некоторых картинах значилась дата, но располагались работы без малейшего учета хронологии, и чаще всего я не могла определить, ни когда, ни где картина была написана. Единственное, что было ясно, так это то, что картины охватывали собой всю жизнь Гренвила-художника, являясь средоточием и смыслом всей его профессиональной деятельности.

Здесь были просто пейзажи и пейзажи морские – море в самых разнообразных настроениях, прелестные интерьеры, несколько парижских эскизов, несколько видов, как мне показалось, Италии. Здесь были лодки и рыбаки, улицы Порткерриса; в ряде набросков, сделанных углем, изображались двое детей. В них я признала Роджера и Лайзу. Портретов я не увидела.

Я стала выбирать себе картину, отставляя в сторону те, которые мне особенно приглянулись. Когда подошла очередь последней груды, у меня уже было отобрано с полдюжины картин – они стояли рядом, прислоненные к продавленному дивану, я же, грязная, с измазанными руками и вся в липкой паутине, коченела от холода. С приятным чувством приближения к поставленной задаче я принялась разбирать последнюю груду. Там оказалось три перьевых рисунка, выполненных в туши, вид гавани с яхтами на якорях. А затем…

Это был последний, самый большой холст. Чтобы вытащить его из темного угла и повернуть к свету, потребовались обе мои руки и максимум усилий. Придерживая холст одной рукой в вертикальном положении, я отступила на шаг, и перед глазами моими вдруг возникло лицо девушки – смуглое, с чуть раскосыми глазами, улыбающимися, полными жизни, – не померкшей ни от прошедших лет, ни от толстого слоя пыли, покрывавшего холст. Я видела темные волосы, выступавшие скулы, чувственные губы: на них не было улыбки, но они словно подрагивали на грани ее. И на девушке было то же самое нежное белое платье, в котором художник запечатлел модель на картине, висевшей над камином в гостиной Боскарвы.

София.

С первого же мгновения, едва мама назвала это имя, я была заинтригована. А досада, что я никак не могу понять, как она выглядела, лишь разжигала во мне страстное желание увидеть ее. Но теперь, когда я нашла портрет и очутилась наконец с ней лицом к лицу, я почувствовала себя Пандорой, открывшей шкатулку и выпустившей наружу тайны, которые теперь невозможно было спрятать, убрать назад, под крышку, под замок.

Я знала это лицо. Я говорила с ним, спорила, видела его злым и раздраженным, видела улыбающимся, видела, как щурятся от гнева темные глаза, как поблескивают они от сдерживаемого смеха.

Это было лицо Джосса.

11

Меня вдруг пробрала холодная дрожь. С наступлением темноты в мастерской и вправду стоял теперь ледяной холод, но, помимо этого, я чувствовала, как кровь отливает от лица – так уходит вода из раковины, если вытащить пробку. Я слышала тяжкие удары собственного сердца, меня сотрясала дрожь. Первым моим побуждением было убрать портрет туда, откуда он явился, завалить другими холстами, запрятать его, скрыть, как скрывает преступник мертвое тело или что-нибудь еще того похуже.

Но потом я достала стул и поставила его так, чтобы портрет Софии стоял на нем как на мольберте; отойдя на дрожащих ногах, я тихо опустилась на продавленный ветхий диван.

София и Джосс. Очаровательная София и этот несносный Джосс, которому, как в конце концов выяснилось, и доверять-то нельзя.

Она вернулась в Лондон, вышла замуж и, насколько я знаю, родила ребенка. Так поведал мне Петтифер. А потом, в 1942 году, ее убило во время бомбежки.

Но Джосса он ни словом не упомянул. И тем не менее связь Джосса с Софией совершенно отчетлива и нерасторжима.

И мне припомнилось мое бюро, мамино бюро, которое она предназначила мне, спрятанное в углу мастерской Джосса.

И я услышала голос Молли: «Не понимаю этого его странного увлечения. Меня оно просто пугает. Джосс прямо как будто околдовал его».

София и Джосс.

Было абсолютно темно. Часов я не имела и потеряла счет времени. Вой ветра заглушал прочие звуки, поэтому я не услышала шагов Элиота на тропинке, когда он шел к мастерской, – шагов осторожных, потому что фонарик забрала я. Я не слышала ничего, пока дверь не распахнулась, словно от порыва ветра, и шнур лампочки тут же не пришел в движение, начав бешено раскачиваться, а я чуть с ума не сошла от страха. В следующую же секунду в мастерскую весело вбежал Руфус и распростерся рядом со мной на диване, и я поняла, что не одна.

Мой кузен Элиот обозначился в дверном проеме на фоне темноты. На нем были замшевая куртка и бледно-голубой свитер с высоким воротом, а плечи его, как плащ, драпировал дождевик внакидку. От резкого света тонкое лицо его казалось очень бледным, а глубоко посаженные глаза выглядели черными дырами.

– Мама сказала мне, что вы здесь. Я пришел, чтобы…

Он осекся, и я поняла, что он заметил портрет. Я не могла шевельнуться. Я окаменела от холода, к тому же все равно предпринимать что-нибудь было уже поздно.

Он вошел, закрыл дверь. Опять заплясавшие было тени постепенно угомонились.

Мы оба молчали. Я гладила голову Руфуса, инстинктивно ища успокоения в прикосновениях к мягкой и теплой собачьей шкуре, и смотрела, как Элиот, скинув дождевик, бросил его на стул и, медленно направившись ко мне, уселся рядом. Все это время он не сводил глаз с портрета.

Наконец он заговорил.

– Господи боже, – сказал он.

Я молчала.

– Где вы это отыскали?

– В углу… – Голос мой прозвучал хриплым карканьем. Я прочистила горло и сделала новую попытку: – В углу, заваленном другими холстами.

– Это София.

– Да.

– Вылитый Джосс Гарднер.

Так и он этого не отрицает.

– Да.

– Наверное, внук Софии, как вы считаете?

– Да. Судя по всему, так и есть.

– Да, пропади я пропадом!

Откинувшись на спинку дивана, он скрестил свои длинные элегантные ноги, внезапно расслабившись, – эдакий искушенный знаток живописи на закрытом просмотре.

Явное удовольствие, написанное на его лице, меня озадачивало – я не хотела, чтобы он думал, будто и я это удовольствие разделяю.

– Я не искала портрет, – сказала я. – Мне было интересно узнать, как выглядела София, но я понятия не имела, что здесь можно найти ее портрет. Я пришла отобрать себе картину, потому что Гренвил сказал, что я могу взять себе в Лондон какую-нибудь из его картин.

– Я знаю. Мама говорила.

– Элиот, не надо нам это обсуждать.

Но он не обратил внимания на мои слова.

– Знаете, всегда в этой истории с Джоссом была какая-то странность, нечто необъяснимое. То, как он появился в Порткеррисе, неизвестно откуда и почему. И то, что Гренвил не удивился этому появлению и дал ему работу, позволил распоряжаться в Боскарве. Я никогда не доверял Джоссу. Чем он занимается вне Боскарвы, покрыто тайной. И эта пропажа бюро, того, которое должно было перейти к вам. Все это крайне подозрительно.

Я знала, что должна рассказать Элиоту о том, что обнаружила бюро у Джосса в мастерской. Я уже открыла рот, чтобы сделать это, но тут же опять закрыла его: фразы не выговаривались. А кроме того, Элиот не умолкал, не замечая моей попытки вставить хоть слово.

– Мама считает, что он каким-то образом околдовал Гренвила, получил над ним власть.

– Вы намекаете на шантаж?

– Возможно, не впрямую, но в известной степени. Ну, знаете, как это бывает: «Вот я, внук Софии, посмотрим, чем вы можете мне помочь!» И Петтифер, должно быть, в курсе. У Петтифера и Гренвила друг от друга секретов нет.

– Элиот, мы не должны никому говорить, что нашли этот портрет.

Повернув голову, он посмотрел мне в глаза:

– Вы так взволнованы, Ребекка. Беспокоитесь за Джосса?

– Нет. За Гренвила.

– Но Джосс вам нравится.

– Нет.

Он притворно изумился:

– Но Джосс так нравится всем. Кажется, нет человека, который не подпал бы под его веселое обаяние, – и Гренвил, и Петтифер. Андреа так просто от него без ума, ни на секунду не оставляет его в покое. Думаю, что здесь не без физического влечения. Я считал, что и вы присоединитесь к большинству. – Он нахмурился. – Но он вам все-таки нравился.

– Раньше да, но не теперь, Элиот.

Последнее его заинтриговало. Он слегка изменил позу, сел ко мне лицом и закинул руку на изогнутую спинку дивана, за мое плечо.

– А что случилось? – спросил он.

Что случилось? Да ничего. Просто Джосс чем-то всегда смущал меня, смущали эти странные совпадения, переплетения, словно связавшие воедино наши жизни. И он украл мамино бюро. И сейчас, в эту самую минуту, он продолжает свой тайный роман с этой малоаппетитной Андреа. От одной мысли об этом все в душе моей переворачивалось, а воображение неслось вскачь.

Элиот ждал моего ответа, но я лишь пожала плечами и, безнадежно покачав головой, сказала:

– Я изменила мнение о нем.

– А вчерашний день к этому отношения не имеет?

– Вчерашний день?

Я вспомнила, как сидела с Элиотом на прогретой солнцем террасе маленького паба, вспомнила двух мальчишек, пускавших свою шлюпку по синим водам ручья, и, наконец, вспомнила руки Элиота, обнимавшие меня, вкус его поцелуев и ощущение, что теряю контроль над событиями и словно падаю вниз со скалы.

Меня опять пробрала дрожь. Руки мои, холодные и грязные, лежали у меня на коленях, и Элиот, прикрыв их ладонями, сказал с некоторым удивлением:

– Да вы замерзли.

– Ну да. Я здесь уже много часов.

– Мама сказала мне, что вы собираетесь вернуться в Лондон. – Кажется, оставив в покое Джосса, мы переменили тему, за что я была очень благодарна.

– Да, мне надо ехать.

– Когда?

– Завтра вечером.

– А от меня вы это скрыли.

– Я только утром приняла решение.

– Вы и мнения меняли, и решения принимали, и все это за один день.

– Я не заметила, как пролетело время. Почти две недели, как меня нет на работе.

– Вчера я просил вас остаться.

– Но мне приходится ехать.

– Что могло бы вас остановить?

– Ничего не могло бы… то есть… я не могу… – Я по-идиотски запиналась. Замерзшая, грязная, усталая, я не была готова к такому разговору. Может быть, позднее я бы что-нибудь сообразила.

– А если я попрошу вас выйти за меня замуж, вы останетесь?

Меня как током ударило. На лице моем, наверное, отразилось подобие ужаса, потому что он, тут же остыв, рассмеялся.

– Не надо так пугаться. Брак – это вовсе не страшно.

– Но мы двоюродные брат и сестра!

– Это не важно.

– Но мы не… То есть… вы меня не любите!

Услышать такое, наверное, было ужасно, но Элиота мои слова не смутили.

– Ребекка, вы мямлите и запинаетесь, как застенчивая школьница. А что, если я люблю вас? Что, если я собирался долго за вами ухаживать, прежде чем сделать вам предложение, но вы сами обострили ситуацию, неожиданно, ни с того ни с сего объявив, что возвращаетесь в Лондон? И если я собирался вообще когда-нибудь сказать это, то уж лучше мне поторопиться и сделать это сейчас. Я хочу, чтобы вы стали моей женой. Я думаю, что брак наш окажется очень удачным.

Помимо воли я растрогалась. Никто еще не предлагал мне руки и сердца, и слова Элиота мне польстили. Но в то время, как одна часть моего существа слушала Элиота, другая металась кругами, как белка в клетке, потому что я помнила о Боскарве, о земле, которую Элиоту так хотелось продать Эрнесту Пэдлоу.

«Ты не единственный мой внук».

– …по-моему, смешно вдруг распрощаться и расстаться навсегда, когда мы только что встретились и когда впереди нас ждет столько хорошего.

– Например, Боскарва, – тихо сказала я.

Улыбка слегка застыла на его губах. Он поднял брови:

– Боскарва?

– Давайте все начистоту, Элиот. По той или иной причине вам понадобилась Боскарва, и вы думаете, что Гренвил может завещать ее мне.

Он набрал в рот воздуха, чтобы, как казалось, все отрицать, но вдруг заколебался и ограничился долгим вздохом. Он грустно улыбнулся. Провел рукой по макушке.

– Какая же вы хладнокровная! Прямо в Снежную королеву вдруг превратились.

– А понадобилась вам Боскарва, чтобы продать ее Эрнесту Пэдлоу для застройки.

– Да, – осторожно сказал он и замолчал. Я ждала. – Мне нужны были деньги на строительство гаража. Гренвил устранился, и я обратился к Пэдлоу. Тот согласился под обеспечение Боскарвы. Джентльменское соглашение.

– Но Боскарва вам не принадлежала.

– Я был уверен, что будет принадлежать. Не было ничего, что могло бы этому воспрепятствовать. Гренвил был стар и болен. Финал мог наступить в любую минуту. – Он простер руки. – Кому пришло бы в голову, что три года спустя он все еще будет с нами?

– Вы говорите так, словно желаете его смерти.

– Старость – ужасная штука. Она печальна и одинока. Он прожил хорошую жизнь. Но теперь разве осталось в ней хоть что-нибудь, за что ему стоило бы цепляться?

Я чувствовала, что не могу согласиться с Элиотом. Старость, как это было в случае с Гренвилом, способна сохранять достоинство и смысл. Лишь недавно познакомившись с Гренвилом, я успела его полюбить, он стал частью меня. Мысль о его смерти была для меня невыносима.

Стараясь оставаться на почве практической, я сказала:

– А вы не могли бы расплатиться с мистером Пэдлоу как-нибудь иначе?

– Я мог бы продать гараж. По тому, как идут дела, все равно этим кончится.

– Я думала, что дела там у вас идут прекрасно.

– Пусть все так и думают.

– Но если продать гараж, что вы будете делать?

– Ну а что бы вы могли мне предложить? – Он сказал это весело. Так говорят с ребенком-фантазером, подыгрывая ему.

– А как насчет мистера Кембека и музея старых автомобилей в Бирмингеме? – спросила я.

– У вас обременительно хорошая память.

– Разве работать у мистера Кембека было бы так плохо?

– И оставить Корнуолл?

– Думаю, что это стоило бы сделать. Начать новую жизнь. Расстаться с Боскарвой и… – Я осеклась, а потом, подумав, эх, была не была, торопливо добавила: –…и вашей мамой.

– С мамой? – Опять та же веселость, словно я подстроила ему какую-то глупую каверзу.

– Вы знаете, что я имею в виду, Элиот.

Последовала долгая пауза. А затем:

– Думаю, – сказал Элиот, – вы пообщались с Гренвилом.

– Простите.

– Но ясно одно: либо я, либо Джосс, но кто-то из нас должен отсюда убраться. Как говорят в ковбойских фильмах, «в городке стало слишком тесно для нас двоих», но я предпочел бы, чтобы убрался Джосс.

– Не преувеличивайте значение Джосса. Из-за него не стоит копья ломать.

– А если я продам гараж и уеду в Бирмингем, вы поедете со мной?

– О Элиот…

Я отвернулась от него и встретила взгляд Софии на портрете. Глаза ее смотрели прямо на меня, и было такое впечатление, словно Джосс сидит здесь, слушая каждое наше слово и посмеиваясь. А потом Элиот взял меня за подбородок и повернул мою голову так, чтобы я опять смотрела на него.

– Слушайте меня!

– Я слушаю.

– Любовь – это не обязательное условие. Вы это знаете, не так ли?

– Я всегда считала, что это важное условие.

– Она приходит не ко всем. Возможно, к вам она и не придет.

Мрачная, однако, перспектива!

– Возможно.

– А в таком случае, – тон его был ласков и рассудителен, – разве так уж плох будет компромисс? И разве он не предпочтительнее работы с девяти до пяти до скончания дней и пустой квартиры в Лондоне?

Он нащупал мою больную точку. Я так долго была одна, что перспектива одиночества до скончания дней очень меня пугала. А Гренвил сказал: «Ты создана для того, чтобы жить с мужчиной, иметь дом, детей». И вот теперь все это приблизилось, ждет меня. Стоит только руку протянуть, принять то, что предлагает Элиот.

Я произнесла его имя, и он обнял меня, крепко прижал к себе, целуя в глаза, щеки, губы. София глядела на нас, но я не обращала на это внимания. Я говорила себе, что она давно мертва, а Джосса я уже вычеркнула из своей жизни. Зачем же мне обращать внимание на то, что думает обо мне он или она?

Наконец Элиот сказал:

– Нам пора. – Он слегка отстранил меня со словами: – Тебе надо принять ванну, смыть всю эту грязь с лица, а я должен достать лед из холодильника и заготовить все необходимое, чтобы выступить в роли усердного виночерпия для Гренвила и матушки.

– Да. – Я высвободилась из его объятий, отвела прядь волос с лица. Я чувствовала жуткую усталость. – Который час?

Он взглянул на часы. Ремешок на них, который я ему подарила, был еще совсем новенький и поблескивал.

– Почти половина восьмого. Мы могли бы здесь хоть всю ночь оставаться, но, к несчастью, жизнь продолжается.

Я устало поднялась. Не глядя на портрет, я подняла его и поставила обратно – в укромный пыльный угол с его паутиной и пауками, опять повернув лицом к стене. Потом я взяла наугад еще несколько холстов и поставила их так, чтобы завалить, загородить портрет. Вот теперь, говорила я себе, все стало как прежде. Кое-как мы прибрали в мастерской и прикрыли холсты упавшими и пропыленными простынями. Элиот выключил торшер, я взяла фонарик. Мы вышли, погасив верхний свет, закрыв и заперев дверь мастерской. Элиот взял у меня фонарик, и вместе, вслед за прыгающим кружком света, мы пошли по тропинке, то и дело оскальзываясь, спотыкаясь о притаившиеся кочки и камушки бордюра; а потом взобрались на блестящие от дождя мокрые ступени террасы. Над нами высился дом, за задернутыми шторами которого горел свет, а вокруг бушевал ветер и гнулись, раскачивались безлистые деревья.

– Вот уж не знал, что непогода может так долго длиться, – сказал Элиот, открывая боковую дверь, и мы опять очутились в доме. Холл встретил нас теплом и ощущением безопасности, и пахло в нем вкусно: тушеной курицей, которая готовилась на ужин.

Мы расстались. Элиот направился в кухню, я же поднялась наверх, чтобы скинуть с себя грязную одежду, налить ванну и понежиться в теплом ароматном пару. Я смогла наконец расслабиться и ни о чем не думать. Я слишком устала, чтобы думать. Вот засну сейчас, мелькнуло в голове, и, наверное, захлебнусь. Почему-то перспектива эта меня не слишком встревожила.

Но я не заснула, потому что, лежа в ванной, вдруг услышала звук, перекрывающий шум ветра: к дому приближалась машина. Из окна ванной, находившейся в задней части дома, были видны подъездная аллея и передняя дверь. Я не потрудилась задернуть шторы, и фары машины на секунду осветили темноту окна. Хлопнула дверь, раздались голоса. Потревоженная, я вылезла из ванны, вытерлась и направилась через площадку к себе в комнату, но замерла на месте, потому что из холла на лестницу донеслись взволнованные голоса:

– …нашел ее на полпути вверх по холму… – говорил незнакомый мужской голос.

И голос Молли:

– …но деточка, дорогая… – И тут же чьи-то дикие, душераздирающие рыдания.

Я услышала, как Элиот сказал:

– Ради бога, девочка…

А потом опять голос Молли:

– Иди же сюда, к огню… скорее… все хорошо… все в порядке… теперь ты в безопасности…

Я прошла к себе в комнату, оделась, застегнула ворот своего коричневого казакина, расчесала щеткой волосы, заплела косу – все это за считаные минуты. Мазнула губы помадой – на более тщательный макияж не было времени, – сунула в сандалии голые ноги и сбежала по лестнице вниз, на ходу вдевая в уши серьги.

Уже внизу я столкнулась с Петтифером: он шел из кухни с лицом, как грозовая туча, и с рюмкой бренди в руке. Только очень серьезные события могли заставить Петтифера забыть о серебряном подносе под рюмку.

– Петтифер, что случилось?

– Не знаю, что именно случилось, но, кажется, у девочки истерика.

– Я слышала, как подъехала машина. Кто привез Андреа?

– Морис Тетком. Говорит, что ехал из Порткерриса и нашел ее на дороге.

Я ужаснулась:

– Вы хотите сказать, лежащей на дороге? Ее сбило машиной или как?

– Не знаю. Может быть, просто упала.

В глубине холла распахнулась дверь гостиной, и к нам торопливо, почти бегом бросилась Молли.

– О Петтифер, не стойте с разговорами, несите скорее бренди! – Тут она увидела меня, совершенно растерянную. – О Ребекка, дорогая, какой ужас! Право, ужаснее не бывает! Я хочу позвонить доктору. – Она была уже возле телефона и листала телефонную книгу вслепую, потому что куда-то задевала очки. – Посмотрите, пожалуйста, будьте так добры! Телефон доктора Треваскиса… он где-то здесь записан, но я не могу найти…

Петтифер ушел. Я взяла телефонную книгу и стала искать номер телефона.

– Что случилось с Андреа? – спросила я.

– Бред какой-то… Просто не верится! Какое счастье, что Морис нашел ее! Она могла пролежать там всю ночь… могла умереть…

– Вот. Нашла. Лионель Треваскис. Порткеррис, восемьсот семьдесят три.

Молли схватилась за щеку:

– О, ну конечно. Я же наизусть его знаю. – Подняв трубку, она набрала номер. Дожидаясь ответа, быстро проговорила: – Пойдите туда, посидите с ней, а то от мужчин толку мало, никогда не знают, что надо делать!

Теряясь в догадках, но почему-то не желая узнать детали произошедшего с Андреа несчастья, я тем не менее послушалась Молли и сделала, как она просила. В гостиной я застала чуть ли не хаос. Гренвил, по всей видимости крайне озадаченный, молча стоял перед камином, заложив руки за спину. Остальные толклись возле дивана. Элиот, налив выпить Морису, вместе с ним наблюдал, как Петтифер с похвальным терпением пытается заставить Андреа глотнуть бренди.

Андреа же… вид ее невольно изумил и испугал меня. Свежая водолазка и отглаженные джинсы, в которых она так весело отправлялась на свидание, были мокрыми до нитки и все в грязи. На коленке джинсы были продраны, и виднелась ссадина, из которой сочилась кровь, – так разбивают коленки дети. Судя по всему, один ботинок она потеряла. Волосы ее прилипли к голове, как липнет тина, лицо было в красных пятнах и вспухло от слез, а когда я окликнула ее и она повернулась ко мне, я увидела, что из глаз ее ручьем льются горькие слезы. На виске ее я с ужасом разглядела огромный, как от сильного удара, синяк. Кельтский крест на кожаном шнурке тоже отсутствовал, возможно сорванный в каком-то немыслимом и диком противоборстве.

– Андреа!

Она издала громкий вопль и, рванувшись, вжала лицо в спинку дивана, попутно расплескав бренди и выбив рюмку прямо из рук Петтифера.

– Я не хочу об этом говорить! Я не хочу об этом говорить!

– Но это необходимо!

Петтифер сердито подобрал осколки и удалился. Я вспомнила, что девочка эта никогда ему не нравилась. Заступив на его место, я присела на краешек дивана и попробовала, взяв Андреа за плечи, повернуть ее к себе.

– Тебя кто-то обидел?

Резким движением Андреа оторвала лицо от диванной спинки, тело ее судорожно дернулось.

– Да! – И она крикнула мне – громко, словно глухой: – Джосс! – После чего опять разразилась потоком слез и рыданий.

Я подняла глаза на Гренвила и встретила его немигающий, суровый и холодный взгляд. Черты его были словно вырезаны из дерева. Я подумала, что с этой стороны помощи ждать не приходится, и обратилась к Морису Теткому:

– Где вы ее нашли?

Он переступил с ноги на ногу. Я заметила, что он нарядно одет, как для выхода в город: кожаная куртка с вышитыми узорами и потеками дождя на ней, облегающие джинсы и сапожки с высокими каблуками. Даже на высоких каблуках он едва достигал плеча Элиота, а длинные влажные его волосы жидко обвисли.

Он откинул их назад жестом вызывающим и в то же время застенчивым.

– На полдороге вверх по Порткеррис-Хилл. Ну, знаете, там, где дорога сужается и кончается тротуар. Она была частью на обочине, а частью в кювете. Счастье еще, что я ее заметил, ей-богу… подумал, что ее сбило машиной, но это не так. Похоже, она поцапалась с Джоссом Гарднером.

– Он пригласил ее в кино, – сказала я.

– Ну, с чего все это начиналось, не знаю, – сказал Морис.

– Но вот чем, как кажется, все кончилось, – сурово заметил Элиот.

– Но… – «Должна же быть какая-то причина», – хотела я сказать, но тут Андреа испустила новый вопль, как старуха-плакальщица на ирландских похоронах, и я вспылила: – Заткнись ты, ради бога! – Взяв ее за плечи, я легонько встряхнула ее, так что голова девочки, лежавшая на шелковой подушке, мотнулась, как у тряпичной куклы. – Перестань вопить, как сумасшедшая, и расскажи нам, что случилось!

И слова медленно, с трудом потекли из ее рта, безобразно искривленного рыданиями. (В голове промелькнуло: по крайней мере, у нее зубы целы, и я тут же ужаснулась собственной черствости.)

– Я… мы… пошли в кино, и ког… когда картина кончилась… пошли в паб и…

– В который из пабов?

– Не знаю.

– Но ты же должна знать, куда вы по… – Я нетерпеливо повысила голос, и за моей спиной Молли – я не услышала, как она вошла, – сказала:

– О, не кричите на нее! Будьте же великодушны!

Пересилив себя, я сделала новую попытку, более мягкую:

– Ты не можешь вспомнить, куда вы пошли?

– Нет. Было т… темно… и мне… не было видно. А потом… потом…

Я крепко держала ее, стараясь успокоить.

– Да. И потом?

– Джосс выпил много виски. И не хотел везти меня домой. Хотел, чтобы я… в… верну… пошла опять к нему… и…

Уголки ее рта поползли вниз, черты расплылись в безудержном рыдании. Я отпустила ее и, встав, отошла в сторону. Место мое заняла Молли.

– Ну-ну, – говорила она. – Все. Все! – С Андреа она была ласковее, чем я, и голос ее был по-матерински нежен. – Не надо больше ни о чем беспокоиться. Доктор уже выехал, а Петтифер готовит тебе в постель чудесную теплую грелку. Не надо больше ничего нам рассказывать. Не надо говорить.

Но, возможно успокоенная тоном Молли, Андреа, кажется, сама захотела признаться во всем начистоту и, прерывая рассказ рыданиями и всхлипами, довершила свою историю:

– А я не хотела идти… Я… хотела домой. И я… ушла. А он пошел следом. И… я попыталась убежать и споткнулась, зацепилась ногой за тротуар… и ботинок с… соскочил. И тогда он сх… схватил меня и н… начал кричать… а я завизжала, и он меня ударил!

Я смотрела на лица окружающих – на них на всех запечатлелась та или иная степень застылого ужаса. Лишь один Гренвил был холоден и, видимо, глубоко рассержен, но он не двигался и не произносил ни слова.

– Ну все, – повторила Молли. Голос ее слегка дрожал. – Все. Хватит. Теперь все хорошо. Идем наверх.

Грязная, мокрая, ослабевшая, Андреа с трудом поднялась с дивана, но ноги не держали ее, и она начала падать. Стоявший рядом Морис первым бросился к ней и успел подхватить ее, вскинув с неожиданной силой на хилых своих руках.

– Так, – сказала Молли. – Вот Морис и отнесет тебя наверх. И все будет хорошо… – Она двинулась к двери. – Сюда, пожалуйста, Морис…

– Ладно, – сказал Морис, которому, по-видимому, ничего другого не оставалось делать.

Я наблюдала за лицом Андреа. Когда Морис шел к двери, глаза ее открылись, и взгляды наши встретились, схлестнувшись. И я поняла, что она лжет. А она поняла, что я поняла это.

Приникнув к груди Мориса, она опять начала вопить. Ее быстро уволокли прочь.

Мы слушали тяжелые шаги Мориса из холла и потом вверх по лестнице. И Элиот с непередаваемым и мастерским подтекстом проговорил:

– История эта дурно пахнет. – Он покосился на Гренвила. – Сейчас позвонить в полицию или позже?

Тут Гренвил наконец нарушил молчание:

– Кто говорил хоть слово о полиции?

– Но ты же не собираешься спустить ему это с рук!

– Она лжет, – сказала я.

Оба мужчины с некоторым удивлением посмотрели на меня. Гренвил прищурился. Вот такого его взгляда можно было действительно испугаться. Элиот нахмурился:

– Что ты сказала?

– Может быть, доля истины в ее объяснениях есть. Даже большая доля. Но все-таки она лжет.

– Как это лжет?

– Ты же сам говорил, что она без ума от Джосса… не оставляет его в покое. Она мне рассказала, что часто бывает у него дома, и, видимо, так и есть, потому что описала она мне его квартиру правильно во всех деталях. Я не знаю, что произошло вечером. Но я твердо знаю, что, если бы Джосс захотел, чтобы она пошла с ним, она не просто бы пошла, а побежала бы. Без всяких возражений.

– Тогда каким образом, – ровным голосом спросил Элиот, – ты объяснишь синяк на ее лице?

– Не знаю. Я и говорю, что остального не знаю. Но вот в начале истории все выдумано.

Гренвил шевельнулся. Слишком долго он стоял неподвижно. Он медленно направился к своему креслу и осторожно опустился в него.

– Мы можем узнать, что произошло на самом деле, – наконец проговорил он.

– Как? – выпалил Элиот. Вопрос прозвучал резко и был похож на ружейный залп.

Гренвил повернул голову и внимательно посмотрел на Элиота:

– Мы можем спросить Джосса.

Элиот издал звук, который раньше в классических романах имитировали как «пфу»…

– Мы спросим его. И он скажет нам.

– Да он не знает, что это такое – правда!

– У тебя нет оснований это утверждать!

Элиот вышел из себя:

– Господи боже, да что, тебе правду под самый нос сунуть надо, чтобы ты ее признал?

– Не смей повышать на меня голос!

Элиот притих и только глядел на старика негодующим и недоверчивым взглядом. Когда он наконец заговорил, это был почти шепот:

– Довольно с меня Джосса Гарднера! Я никогда ему не доверял и не испытывал любви к нему. Я считаю, что он шарлатан, вор и лжец, и я знаю, что прав. Когда-нибудь и ты убедишься, что я прав. Дом этот – твой. Я это признаю. Но вот чего я не могу признать, так это его права распоряжаться в этом доме и помыкать всеми нами только потому, что ему случилось быть…

Мне пришлось его остановить:

– Элиот!

Он повернулся и взглянул на меня так, словно совершенно забыл о моем присутствии.

– Элиот, пожалуйста, не надо больше ничего говорить.

Он опустил взгляд в стакан, залпом допил виски.

– Ладно, – наконец выговорил он. – Временно молчу.

И он пошел налить себе еще виски. Он наливал, а мы с Гренвилом молча смотрели на него. В гостиную вернулся Морис Тетком.

– Ну, тогда я поехал, – сказал он в затылок Элиоту.

Повернувшись, Элиот увидел его:

– Как там она, ничего?

– Она наверху. С вашей мамой.

– Выпейте еще на дорожку.

– Нет, я уж поеду.

– Просто не знаем, как вас благодарить. Страшно подумать, что могло бы быть, если б вы не… – Он замолчал, но оборванная эта фраза рождала в сознании ужасные видения: Андреа, умирающая от переохлаждения, утомления, потери крови.

– К счастью, тут подвернулся я. – Морис попятился к двери, видимо желая поскорее ретироваться, но не зная, как лучше это сделать.

Элиот сунул пробку в графин и, отставив только налитый виски, пришел Морису на выручку:

– Я провожу вас.

Морис неопределенно кивнул в нашу с Гренвилом сторону:

– Спокойной всем ночи.

Однако Гренвил грузно, с достоинством поднялся:

– Вы все очень толково сделали, мистер Тетком. Мы вам признательны. И будем крайне признательны, если вы к тому же не станете разглашать девочкиной версии того, что произошло. По крайней мере, прежде, чем факты не будут проверены.

К этому предложению Морис отнесся скептически:

– Все равно просочится.

– Но, надеюсь, не через вас.

Морис пожал плечами:

– Дело ваше.

– Именно. Дело это наше. Спокойной ночи, мистер Тетком.

Элиот пошел впереди Мориса к двери.

Гренвил с трудом опять опустился в кресло. На секунду он прикрыл рукой глаза, и я подумала, что такие сцены губительны для его здоровья.

– Вы себя плохо чувствуете?

– Ничего. Все в порядке.

О, если бы я могла быть с ним откровенной, могла признаться, что мне известно про Софию и что Джосс – ее внук! Но я знала, что если заговаривать об этом, то инициатива должна исходить от него.

– Хотите выпить чего-нибудь?

– Нет.

Я оставила его в покое и стала поправлять подушки на диване, придавленные и сбитые Андреа.

Элиот вернулся не сразу, но когда он появился, то казался опять бодрым и веселым, а внезапная ссора, вспыхнувшая между ним и Гренвилом, была забыта. Элиот принялся за виски.

– Твое здоровье! – сказал он деду, поднимая стакан.

– Я считаю, мы в долгу перед этим молодым человеком, – сказал Гренвил, – и надеюсь, будет случай отдать ему этот долг.

– Насчет Мориса я не стал бы слишком беспокоиться, – бросил Элиот. – Думаю, он вполне способен сам о себе позаботиться. А Петтифер просил меня передать вам обоим, что ужин готов.

Ужинали мы втроем. Молли оставалась с Андреа, а в середине ужина приехал доктор, и Петтифер повел его наверх. Позже мы услышали, как доктор и Молли спустились в холл и разговаривают, после чего, распрощавшись с доктором, Молли вошла в столовую, чтобы сообщить нам, что сказал доктор.

– Шок, конечно. Он дал ей успокоительное и велел полежать в постели день-другой.

Элиот отодвинул стул для нее, и она села, изможденная и потрясенная.

– Подумать только, что такое могло произойти! Как мне сказать это ее матери, ума не приложу!

– Не думай об этом, – сказал Элиот. – Отложи до завтра.

– Но такая кошмарная история! Она ведь совсем ребенок… Ей всего семнадцать. И о чем только думал Джосс! Он просто с ума сошел.

– Может быть, пьяный был, – сказал Элиот.

– Да, вероятно. Пьяный и буйный.

Ни я, ни Гренвил ничего не сказали. Мы словно заключили между собой безмолвное соглашение, не означавшее, однако, что я простила Джосса или как-то извинила его поступок. Возможно, потом, когда Гренвил его расспросит, правда всплывет наружу и мы узнаем все как есть. Но к тому времени я, наверное, уже буду в Лондоне.

Но если бы я оставалась здесь… Я медленно общипывала гроздь винограда и клала в рот виноградины. Наверное, это мой последний ужин в Боскарве, но я так и не знала, рада я этому или нет. Казалось, я стою на перепутье и понятия не имею, какую дорогу выбрать. Но скоро мне так или иначе придется решиться.

Элиот назвал это компромиссом, и прозвучало это холодно и не слишком завлекательно. Но после всей дурной театральщины этого вечера его предложение кажется основательным, разумным, солидным, имеющим достаточную опору в реальности. «Ты создана для того, чтобы жить с мужчиной, иметь дом, детей».

Я потянулась за своей рюмкой и, подняв глаза, перехватила взгляд Элиота с другого конца полированного стола. Он заговорщически улыбнулся мне. На лице его читались уверенность и торжество. Возможно, в то время как я прикидывала, могу ли, в конце концов, выйти за него, он уже знал, что так и будет.

Мы вернулись в гостиную и, сидя у камина, пили кофе, когда раздался телефонный звонок. Я думала, что к телефону подойдет Элиот, но он так плотно уселся в кресле с виски и газетой и так не спешил встать, что на звонок в результате ответил Петтифер. Мы услышали, как скрипнула кухонная дверь, услышали его старческие шаги в холле. Звонок прекратился. Не знаю почему, но я взглянула на каминные часы. Было уже без четверти десять.

Мы ждали. Потом дверь приоткрылась, и в нее просунул голову Петтифер. Очки его сверкнули в лучах света от лампы.

– Кто это, Петтифер? – спросила Молли.

– Спрашивают Ребекку, – сказал Петтифер.

Я удивилась:

– Меня?

– Кто это звонит тебе в такой поздний час? – спросил Элиот.

– Понятия не имею.

Я встала и вышла. Возможно, это Мэгги, что-нибудь насчет квартиры. Или Стивен Форбс интересуется, когда я все-таки выйду на работу. Я почувствовала угрызения совести, что не звонила ему, не сообщала ни о своих делах, ни о том, когда намереваюсь вернуться.

Присев на сундук в холле, я взяла трубку:

– Алло?

Тоненький слабый голосок запищал по-мышиному, как будто с другого конца земли:

– О мисс Бейлис, мы проходили, а он лежит… муж сказал… мы втащили его по лестнице в квартиру… не знаю, что произошло… весь в крови, еле говорит… Хотела доктора позвать… так он не велел… боязно оставлять его одного… надо, чтобы был кто-то рядом… а он сказал, что справится…

Не вдруг и с некоторым трудом, но довольно быстро я сообразила, что это миссис Керноу и что звонит она мне из автомата на Фиш-лейн сообщить о том, что случилось что-то с Джоссом.

12

Я была приятно удивлена, что сохраняю почти неколебимое спокойствие и невозмутимость. Казалось, я была подготовлена к такому повороту событий, что мне будут даны распоряжения и станет ясно, что делать. Сомнения, неуверенность – все осталось позади. Я должна ехать к Джоссу.

Поднявшись к себе, я достала куртку, надела, застегнулась, спустилась вниз. Ключи от машины Молли лежали там, где я их оставила, на середине стола в холле, на медном подносе.

Когда я брала ключи, дверь распахнулась, и ко мне подошел Элиот. Мне даже в голову не могло прийти, что он попытается меня остановить. Что кто-нибудь или что-нибудь способно остановить меня.

Он увидел, что я кутаюсь в кожаную куртку.

– Куда это ты собралась?

– По делу.

– Кто это звонил?

– Миссис Керноу.

– Что ей надо?

– Джосс ранен. Она и мистер Керноу шли домой дорогой возле гавани, были в гостях у ее сестры. Они нашли его.

– Ну и?.. – Он сказал это холодно и очень тихо. Видимо, тон его должен был меня испугать, но я не испугалась.

– Я хочу взять машину твоей мамы. Я еду к нему.

Тонкое лицо стало жестким, кожа натянулась, резче обозначились кости.

– Ты спятила?

– Ничуть.

Он промолчал. Я сунула ключи в карман и направилась к двери, но Элиот опередил меня, в два счета преградив мне дорогу. Он встал спиной к двери и положил руку на дверную ручку.

– Нет, ты не поедешь, – весело сказал он. – Неужели ты воображаешь, что я пущу тебя?

– Но он ранен, Элиот!

– И что из этого? Ты видела, как он повел себя с Андреа? Он негодяй, Ребекка. Ты знаешь, что это так. Его бабка была ирландской шлюхой. Отец вообще неизвестно кто. А сам он выродок и распутник.

Ужасные слова, которыми он собирался меня шокировать, слетали с меня, не проникая внутрь, как капли воды слетают с утки. Элиот это увидел, и такое равнодушие взбесило его.

– Зачем тебе понадобилось к нему ехать? Чем ты можешь помочь? Он и не поблагодарит тебя за вмешательство, если ты ожидаешь благодарности. Оставь его в покое, он не имеет к тебе отношения и не должен тебя заботить.

Я стояла, смотрела на него, слушала, не понимая смысла его слов. Но сразу и неожиданно мне стало ясно, что эта страница перевернута, что кончены неуверенность и сомнения, и я почувствовала невероятное облегчение, словно скинула с плеч какую-то тяжесть. Я все еще по-прежнему находилась на перепутье. Жизнь моя по-прежнему представляла собой неразбериху. Но одно я поняла четко: выйти замуж за Элиота я не могу.

Он назвал это компромиссом. Но для меня это попросту не годится. Дело не в том, что у него слабый характер и бизнесмен он, должно быть, не из самых удачливых. Эти черты в нем я давно разглядела и была готова с ними смириться. Но гостеприимство, которое он мне оказал, его радушие, обаяние, которое он мог включать и выключать по усмотрению, как кран в ванной, загородили от моих глаз другое – его мстительность и ужасную пугающую ревнивость.

– Пусти меня, Элиот, – сказала я.

– А если я скажу, что не пущу? А если я стану тебя здесь держать вот так? – Он стиснул руками мне голову с двух сторон, так крепко стиснул, что казалось, еще секунда, и череп мой треснет, как расколотый орех. – А если бы я сказал, что люблю тебя?

Он был мне омерзителен.

– Ты никого не любишь. Кроме Элиота Бейлиса. Для других в твоей жизни нет места.

– По-моему, мы выяснили, что это ты не знаешь, что такое любовь.

Он сжал мне голову еще сильнее. В висках застучало, и я зажмурилась от боли.

– Я это узнаю, – сквозь стиснутые зубы сказала я, – но не с тобой.

– Ладно, тогда иди.

Он выпустил меня из рук так неожиданно, что я чуть не упала, потеряв равновесие. Он яростно крутанул дверную ручку и распахнул дверь, и тут же в нее ворвался ветер, как дикий зверь, весь вечер выжидавший, когда можно будет совершить нападение. Снаружи были дождь и мрак. Не говоря больше ни слова и даже не замедлив шаг, чтобы взглянуть на Элиота, я ринулась мимо него прочь из дома, в темноту, как в некое убежище.

Предстояло еще добраться до гаража, одолеть в темноте его двери, найти малолитражку Молли. Я была уверена, что Элиот притаился у меня за спиной, страшный, как привидение, готовый прыгнуть на меня, схватить, не дать ускользнуть. Я с грохотом захлопнула дверцу машины, а руки у меня так дрожали, что я никак не могла вставить ключ в зажигание. С первого оборота зажигание не включилось, двигатель не завелся. Я сама услышала, как тихонько скулю, выдвигая заслонку, и попробовала снова. На этот раз мотор заработал, я включила передачу и помчалась сквозь дождь и мрак по лужам подъездной аллеи, брызгая гравием, пока не выехала наконец на дорогу.

За рулем мне частично удалось вернуть первоначальное спокойствие. Я сбежала от Элиота, я еду к Джоссу. Надо вести машину осторожно и чутко, не поддаваться панике, не рисковать, опасаясь заноса или внезапного столкновения. Я сбавила скорость до тридцати миль в час. Постаралась расслабить руки, судорожно сжимавшие руль. Дорога шла вниз, черная и мокрая от дождя. Огни Порткерриса поднимались мне навстречу. Я ехала к Джоссу.

На море был пик отлива. Выехав к гавани, я увидела, как мерцают огни, отражаясь в мокром песке, увидела лодки, перемещенные на берег повыше, чтобы их не достал шторм. По небу еще мчались клочки туч. Попадались отдельные прохожие.

В магазине было темно. Лишь в верхнем окне светился одинокий огонек. Я припарковала машину к тротуару, вылезла и, подойдя, открыла дверь. На меня пахнуло свежеструганым деревом, ноги утонули в неубранной стружке. Свет уличного фонаря освещал лестницу. Я осторожно стала подниматься на второй этаж.

– Джосс! – позвала я.

Ответа не было. Я прошла дальше, к неяркому свету впереди. Камин был погашен, и было холодно. Порыв ветра с дождем пронесся надо мной по крыше.

– Джосс!

Он лежал в постели, кое-как прикрытый одеялом. Запястьем он прикрывал глаза, словно загораживаясь от нестерпимо яркого света. Когда я произнесла его имя, он опустил руку и слегка приподнялся, силясь увидеть, кто пришел. И опять откинулся на подушку.

– Господи боже, – услышала я. – Ребекка!

Я подошла к его постели.

– Да, это я.

– Я подумал, что слышу ваш голос и что мне это снится.

– Я позвонила, но вы не ответили.

Его лицо было в ужасном состоянии: левая сторона – сплошной синяк и опухла, глаз заплыл, кровь из рассеченной губы засохла; костяшки пальцев на правой руке были ободраны чуть ли не до мяса.

– Как это вы здесь очутились? – Он говорил невнятно, может быть, из-за пораненной губы.

– Мне позвонила миссис Керноу.

– Я велел ей молчать.

– Она беспокоилась за вас. Что случилось, Джосс?

– Да вот бандиты напали.

– Пострадало не только лицо?

– Пострадало все.

– Дайте-ка посмотреть.

– Супруги Керноу меня забинтовали.

Но я склонилась над ним и осторожно отвела одеяло. Он был голый до пояса, а ниже аккуратно забинтован в какие-то лоскутья, похожие на обрывки старой простыни. Но кровоподтеки распространились и выше, на грудь, а из красного пятна на правом боку через материю сочилась кровь.

– Кто это сделал, Джосс?

Но Джосс мне не ответил. Вместо этого он с силой, неожиданной для раненого, потянул меня вниз, заставив сесть на краешек постели. Моя длинная светлая коса упала мне на плечо, а он, удерживая меня правой рукой, принялся левой снимать с косы резинку, а потом пальцами, как гребешками, растрепал косу и распустил пряди. Теперь шелковистые завитки щекотали его голую грудь.

– Мне всегда хотелось сделать это, – прошептал он. – С первой минуты, как я вас увидел, а вы были похожи на старосту… как я тогда выразился.

– На старосту образцового приюта для девочек-сирот.

– Вот именно. Удивительно, что вы это помните.

– Что я могу для вас сделать? Чем помочь?

– Просто остаться со мной. Просто остаться, девочка моя дорогая…

В его голосе была нежность. И это у Джосса, всегда такого резкого, решительного… И я растаяла, потеряла самообладание. На глаза навернулись слезы, и он увидел это и притянул меня к себе так, что я очутилась у него на груди и почувствовала его руку у себя на затылке, под волосами, и как смыкаются его пальцы на моей шее.

– Джосс, тебе будет больно…

– Молчи, – пробормотал он, ища ртом мои губы. А потом: – И это тоже мне всегда хотелось сделать.

Было ясно, что никакие недуги – ни синяки, ни кровоподтеки, ни кровь из раны, ни рассеченная губа не остановят его, не отвратят от того, к чему он стремится.

И я, которая всегда воображала, что любовь подобна фейерверку или взрыву чувств, открыла для себя, что это вовсе не так. Она теплая, как внезапно прокравшийся солнечный луч. Она не имеет ничего общего с жизнью моей мамы и вереницей мужчин, вторгавшихся в эту жизнь. Весь мой циничный скепсис, все мои предубеждения развеялись в дым, вылетели в окно. И последняя линия обороны рухнула. Вот он, Джосс.

Он произнес мое имя, и в его устах оно показалось мне удивительно прекрасным.

Потом, гораздо позже, я разожгла камин, навалив в него побольше дров, так что комната осветилась мерцающим пламенем. Я не позволяла Джоссу двигаться, и он лежал, оперев темноволосую голову на руки, и я чувствовала на себе его взгляд – он не сводил с меня глаз, провожая каждое мое движение.

Я разогнулась и отошла от камина. Распущенные волосы свисали по обеим сторонам моего лица, а щеки мои раскраснелись. Мне было уютно и легко.

– Нам надо поговорить, верно? – произнес Джосс.

– Да.

– Дай мне выпить.

– Чего ты хочешь?

– Виски. Он в кухоньке, в шкафу над раковиной.

Я пошла за виски и двумя стаканами.

– С содовой или просто с водой?

– С содовой. Пробочник на крючке.

Я нашла пробочник, сняла крышечку с бутылки. Я действовала неуклюже, и крышечка упала на пол, покатилась и, как всегда бывает, закатилась в самый темный и неудобный угол. Я стала доставать ее, и внимание мое привлек другой маленький блестящий предмет под раковиной, еле видный за педалью мусорного ведра. Я подняла его и увидела, что это кельтский крест Андреа, тот самый, что был на кожаном шнурке у нее на шее.

Я сжала его в ладони. Я нашла виски и отнесла стаканы Джоссу. Дав ему в руки стакан, я встала на колени перед постелью и показала ему крест.

Заплывший глаз плохо видел. Джосс болезненно щурился:

– Это еще что за штука?

– Это крест Андреа.

– Да ну его к черту! – сказал он. – Подложи под меня еще подушек, будь добра. Никогда не умел пить виски лежа.

Подобрав с пола несколько подушек, я подложила их ему под спину. Сесть ему оказалось мучительно больно, и у него вырвался стон.

– Ты ничего?

– Конечно ничего. Где ты нашла эту штуку?

– Я уже сказала. На полу.

– Она заявилась сюда сегодня вечером. Сказала, что была в кино. Я работал внизу, доканчивал полки. Я сказал ей, что занят, но она все равно поднялась сюда, как будто не слышала. Я тоже поднялся вслед за ней и велел ей идти домой. Но она не уходила. Сказала, что хочет выпить, поговорить со мной… ну, ты знаешь всю эту околесицу.

– Она и раньше здесь бывала.

– Да, была один раз. Утром. Я пожалел ее, угостил кофе. Но сегодня вечером мне было некогда, недосуг болтать с ней, и жалости она не вызывала. Я сказал, что пить не хочу. Велел отправляться домой. А она заявила, что не хочет домой, что все ее ненавидят, никто не желает с ней разговаривать. Что я единственный, с кем можно поговорить, единственный, кто ее понимает.

– Может быть, это правда.

– Ну так вот, я ее жалел. Позволял ей приходить и мешать мне, когда я работал в Боскарве, что же мне еще оставалось делать, не вышвыривать же ее всякий раз из комнаты…

– Но сегодня вечером ты, кажется, сделал именно это? Вышвырнул ее?

– Ну, это слишком громко сказано. Но в конце концов мне надоело слушать весь этот бред, надоело ее ни на чем не основанное убеждение, что я только и мечтаю затащить ее в постель. Я потерял терпение и не стал этого от нее скрывать.

– И что было потом?

– Чего только не было! Крики, слезы, обвинения, классическая истерика. Какими только словами меня не честили. И даже пощечины давали. Целая серия пощечин. Вот тут я все-таки и прибегнул к силе. Я выставил ее на лестницу, а вслед за ней полетели ее плащ и эта ее мерзкая сумочка.

– Андреа не пострадала?

– Нет, но, должно быть, я ее испугал, потому что она кинулась от меня как сумасшедшая. Я услышал, как застучали по ступенькам тяжеленные бутсы, которые она носит, а потом она, наверное, поскользнулась, потому что раздался ужасный грохот, как будто последние несколько ступенек она пересчитала. Я крикнул ей вниз, желая убедиться, что ничего страшного не произошло, и услышал, что она выбежала из магазина, хлопнув дверью, из чего я понял, что все в порядке.

– А могла она ушибиться? Поставить себе синяк на лицо, когда упала?

– Да. Думаю, могла. Там, внизу, на нижней площадке, стоит ящик с фарфором. Она могла наткнуться на него. А почему ты спрашиваешь?

Я рассказала. Когда я кончила свой рассказ, он издал свист – протяжный и недоверчивый. Но он и рассердился тоже:

– Вот сучка! Думаю, она нимфоманка. А ты как считаешь?

– По-моему, это не подлежит сомнению.

– Она все толковала о каком-то парне по имени Данус, вдавалась во всякие мерзости, интимные детали. И еще имела наглость рассказывать всем и каждому, кричать на всех углах, что я пригласил ее в кино. Да я с ней на помойку постеснялся бы сходить! А как, кстати, она сейчас?

– Ее уложили в постель. Молли вызвала доктора.

– Если он не даром получил свой диплом, то определит у нее самоиндуцированную истерию и отправит ее назад в Лондон. Чтобы не путалась у всех под ногами.

– Бедная Андреа! Она так несчастна!

Как будто повинуясь неодолимому порыву, он протянул руку и дотронулся до моих волос. Я повернулась к нему и поцеловала тыльную сторону его руки, ободранные костяшки пальцев.

Он спросил:

– Ты ведь не поверила ей, правда?

– По-настоящему – нет.

– А другие поверили?

– Молли и Элиот поверили. Элиот хотел вызвать полицию, но Гренвил не разрешил.

– Это интересно.

– Почему?

– А кто привез домой Андреа?

– Я думала, что сказала тебе. Морис Тетком… Знаешь, тот парень, что работает у Элиота.

– Морис? Но это же… – Он осекся и опять повторил: – Морис Тетком…

– Что в этом такого?

– О Ребекка, давай-ка соберись и пораскинь мозгами! Кто, по-твоему, так избил меня?

– Неужели Морис? – Я отказывалась верить.

– Он и еще трое его дружков. Я пошел в «Якорь» выпить кружку пива и съесть кусок пирога на ужин, а когда возвращался, они накинулись на меня.

– И ты узнал Мориса?

– Кто же еще это мог быть? Он давно затаил на меня злобу, еще с тех пор, как мы повздорили и драка кончилась тем, что я спихнул его в канаву. Я думал, что сегодняшний вечер – это лишь продолжение нашей старой вражды. Но выходит, что это не так.

Я невольно произнесла:

– Элиот… – и тут же замолчала, но было поздно.

– Что – Элиот? – негромко спросил Джосс.

– Я не хочу говорить об Элиоте.

– Это он велел Морису выследить меня?

– Не знаю.

– Видишь ли, он вполне способен на такое. Меня он ненавидит до глубины души. Все сходится.

– Я… я думаю, что он ревнует тебя. Ему не нравится твоя близость с Гренвилом. Не нравится, что Гренвил так тебя любит. И… – Я опустила глаза, повертела стакан в пальцах, внезапно занервничав. – Есть и еще кое-что.

– Судя по выражению твоего лица, ты, наверное, хочешь признаться в убийстве. Так что же это?

– Бюро… Бюро, которое стоит внизу, у тебя в мастерской. Утром я его увидела, когда ты говорил по телефону.

– А я все думал, что это ты вдруг выбежала на дождь как ненормальная. Ну и что это бюро?

– Бюро и чиппендейловское кресло. Они из Боскарвы.

– Да. Знаю.

Его невозмутимость поразила меня.

– Ты не взял их, Джосс, ведь правда?

– Не взял? Нет, не взял. Я их купил.

– У кого?

– У владельца антикварного магазина за Фоберном. Месяц назад я был там на распродаже и на обратном пути заглянул к нему повидаться, и в его магазине стояли это кресло и бюро. Я уже успел к тому времени изучить всю мебель Гренвила и понял, что это мебель из Боскарвы.

– Но кто же их взял?

– Мне жаль наносить удар по вашему невинному простодушию, но это сделал ваш кузен Элиот.

– Но Элиот не знал, где эта мебель.

– Знал, и отлично, вне всякого сомнения. Мебель эта, помнится, была в одном из чердачных помещений, и он, наверное, решил, что ее не хватятся.

– Но почему?..

– Это похоже на игру в вопросы и ответы. Потому что Элиот, девочка моя дорогая и любимая, по уши в долгах. На гараж этот первоначально деньги дал Эрнест Пэдлоу, на него ушла уйма денег, и уже год как гараж последовательно прогорает. Один Господь знает, чем помогли бы Элиоту пятьдесят фунтов – капля в море, как решил бы всякий, но, может быть, он нуждался в наличности, чтобы заплатить по счету или поставить на лошадь на скачках, или еще зачем-нибудь… Не знаю. Между нами говоря, я не думаю, что он должен заниматься собственным бизнесом. Ему больше подходит работать под чьим-то началом и получать регулярное жалованье. Возможно, в какой-нибудь вечерок, сидя с ним в Боскарве за стаканчиком, ты попробуешь убедить его в этом.

– Сарказм тебе не к лицу.

– Знаю. Но Элиот раздражает меня. И всегда раздражал.

Я смутно почувствовала необходимость заступиться за Элиота, как-то оправдать его.

– Вообще-то, он думает, что Боскарва и все, что находится в ней, уже как бы его. Может быть, он не считал это кражей.

– Когда они там поняли, что вещи пропали?

– На днях. Видишь ли, бюро это принадлежало моей маме. Теперь оно мое. Потому-то мы и принялись его искать.

– К несчастью для Элиота.

– Да.

– Наверное, Элиот заявил, что это я взял мебель.

– Да, – понуро призналась я.

– И что сказал Гренвил?

– Сказал, что ты в жизни не мог бы этого сделать.

– И произошла очередная крупная ссора.

– Да.

Джосс глубоко вздохнул. Мы помолчали. Огонь в камине угасал, и в комнате опять стало холодно. Я встала, чтобы подбросить в камин еще одно полено, но Джосс остановил меня.

– Пусть будет как есть, – сказал он.

Я удивленно вскинула на него глаза. Он допил виски, поставил на пол возле постели пустой стакан и, откинув одеяло, стал осторожно подниматься.

– Джосс, тебе нельзя…

Я бросилась к нему, но он отстранил меня и медленно, с превеликой осмотрительностью, встал на ноги. Встав, он победно улыбнулся мне. Странное и причудливое зрелище являл он собой: в синяках, избитый, забинтованный, в мятых джинсах.

– Ну, труба зовет, – сказал он.

– Джосс, что ты собираешься делать?

– Если ты найдешь мне рубашку и ботинки, я оденусь. А потом мы спустимся вниз, сядем в машину и покатим в Боскарву.

– Но ты не можешь сесть за руль в таком состоянии!

– Я могу делать все, что хочу делать, – сказал он, и это прозвучало убедительно. – А теперь разыщи мою одежду и прекрати спорить. – Он не разрешил мне даже взять автомобильчик Молли: – Оставим его здесь, ничего с ним не будет, а утром кто-нибудь его заберет.

Его грузовичок стоял в закоулке за углом. Мы сели, он включил двигатель и, развернувшись, выехал на дорогу, следуя моим указаниям, так как самому поворачиваться и смотреть ему было трудно. Мы проехали по городу, по улицам, ставшим мне родными, выехали на развилку, и оттуда дорога пошла вверх на холм.

Я сидела, глядя прямо перед собой, крепко сцепив руки на коленях. Я знала, что нам необходимо выяснить еще кое-что и сделать это сейчас, до того, как приедем в Боскарву.

Ни с того ни с сего, радостно и словно в полном восторге от жизни, Джосс вдруг запел:

– Когда увидел я твое лицо,

Увидел солнце я в твоих глазах,

Луна светила там, сияли звезды…

– Джосс…

– Ну, что теперь?

– Осталась еще одна вещь.

Он как будто изумился:

– Надеюсь, не новый скелет в шкафу?

– Не смейся.

– Прости. Так в чем дело?

Я проглотила странный комок в горле.

– Это касается Софии.

– И при чем же тут она?

– Гренвил дал мне ключ от мастерской, чтобы я могла пойти туда и выбрать себе картину, чтобы взять ее в Лондон, и я обнаружила там портрет Софии. Настоящий портрет анфас. А Элиот пришел туда за мной и тоже увидел портрет.

Последовало долгое молчание. Я покосилась на Джосса, но профиль его был как каменный, а внимание целиком и полностью поглощено дорогой.

– Ясно, – сказал он наконец.

– Она вылитая ты, вернее, ты вылитый она.

– Ничего удивительного. Она моя бабка.

– Да, я и подумала, что, видимо, это так.

– Стало быть, портрет находился в мастерской?

– Так… так вот почему ты очутился в Порткеррисе, да?

– Да. Такова была договоренность между моим отцом и Гренвилом. Гренвил снабдил меня половиной денег на магазин.

– Твой отец…

– Ты его знаешь. Тристрам Нолан Гарднер. Владелец антикварной лавки на Нью-Кингс-роуд. Ты купила у него пару кресел с овальными спинками. Помнишь?

– И он понял из моего чека, что я Ребекка Бейлис.

– Верно. И хитроумно выведал у тебя, что ты внучка Гренвила Бейлиса. Вот так. И узнал, что в понедельник ты собираешься на поезде в Корнуолл. Понятно?

– И он позвонил тебе и велел встретить поезд?

– Верно.

– Но почему?

– Потому что чувствовал, что это касается и его. Потому что понял, что ты одинока и растеряна. Потому что хотел, чтобы я приглядел за тобой.

– И все-таки я не понимаю…

– Знаешь что? – вдруг сказал Джосс. – Я очень тебя люблю.

– За мою тупость?

– Нет, за твою чудесную наивность. София была не только натурщицей Гренвила, но также и его любовницей. Отец мой родился в самом начале их романа, задолго до того, как на свет появилась твоя мама. В конце концов София вышла замуж за старого друга детства, но больше детей у нее так и не было.

– Значит, Тристрам?..

– Тристрам – сын Гренвила. А Гренвил – мой дедушка. И я собираюсь жениться на моей кузине со стороны отца.

– Петтифер говорил мне, что София для Гренвила ничего не значила. Что она была просто девушкой, которую он писал.

– Если надо защитить Гренвила, Петтифер будет клясться, что черное – это белое.

– Да. Наверное, это так. Но Гренвил в сердцах оказался далеко не столь сдержанным: «Ты не единственный мой внук»!

– Это Гренвил так сказал?

– Да. Элиоту. А Элиот решил, что это он про меня.

Мы въехали на вершину холма. Городские огни остались позади. Перед нами за нагромождением построек Эрнеста Пэдлоу протянулась темная береговая полоса с редкими огнями ферм, а за ней – черная безбрежность моря.

Я сказала:

– Я что-то не помню, чтобы ты просил моей руки.

Грузовичок тряхнуло, и он съехал на дорогу, ведущую в Боскарву.

– Просить, вообще-то, не в моих привычках, – сказал Джосс. Сняв руку с руля, он накрыл ею мою руку. – Обычно я просто говорю.

Как и в первый раз, встретить нас вышел Петтифер. Едва Джосс заглушил двигатель, в холле зажегся свет, и Петтифер открыл дверь, словно интуитивно знал о нашем прибытии.

Он увидел, как Джосс открывает дверцу и вылезает из машины, с явным трудом превозмогая боль. Он увидел лицо Джосса.

– Господи, что это с вами?

– Да вот не сошлись во мнениях с нашим старым знакомцем Морисом Теткомом. Возможно, я выглядел бы лучше, не будь с ним трех его приятелей.

– Тяжких повреждений нет?

– Нет. Все прекрасно. Кости целы. Давайте войдем в дом.

Мы вошли, и Петтифер закрыл за нами дверь.

– Рад видеть вас, Джосс, честное слово. У нас тут такое делалось, ей-богу…

– Как Гренвил? В порядке?

– Да, все хорошо. Он еще не ложился. Сидит в гостиной, ждет возвращения Ребекки.

– А Элиот?

Петтифер перевел взгляд с Джосса на меня.

– Уехал.

Джосс сказал:

– Расскажите-ка лучше нам все поподробнее.

Мы переместились в кухню и расселись вокруг стола.

– Когда Ребекка уехала, Элиот пошел в мастерскую и вернулся оттуда с портретом Софии. Тем самым, который мы так искали, Джосс. Но так и не нашли.

– Не понимаю, – сказала я.

Джосс объяснил:

– Петтифер знал о том, что София – это моя бабушка, но он был единственный, кто это знал. Остальные ее не помнили. Все это было так давно. И Гренвил не хотел, чтобы об этом знали.

– Но почему же в доме всего одна картина, где видно лицо Софии? Наверняка Гренвил писал множество ее портретов. Что сталось с другими портретами?

Наступила пауза, во время которой Джосс с Петтифером переглянулись. Теперь пришла очередь Петтифера давать объяснения, что он и сделал с большим тактом.

– Это все из-за старой миссис Бейлис. Она ревновала к Софии… не потому, что на самом деле что-то знала… просто София была частью той жизни Гренвила, которая не имела к ней отношения.

– Вы подразумеваете его живопись?

– Она не хотела знаться с Софией, а если случайно сталкивалась с ней в городе, ограничивалась лишь ледяным приветствием. А командир это знал и не хотел ее огорчать, вот он и распродал все портреты Софии, кроме того, что вы отыскали. Мы знали, что портрет этот где-то рядом. Мы с Джоссом однажды целый день его проискали, но так и не нашли.

– А что бы вы сделали с портретом, если бы нашли?

– Ничего. Но мы не хотели, чтобы на портрет наткнулся кто-нибудь другой.

– Не понимаю, почему это было так важно.

– Гренвил не хотел, чтобы о его отношениях с Софией стало известно, – сказал Джосс. – Он не стыдился этой связи, потому что очень любил Софию. А после его смерти все это вообще потеряло бы значение, и хоть трава не расти. Но он человек гордый и прожил жизнь, придерживаясь неких принципов. Может быть, сейчас принято считать, что принципы эти устарели, но для него-то это не так. Понимаете, о чем я толкую?

– Думаю, да.

– Современные молодые люди, – веско сказал Петтифер, – кричат о свободе нравов, как будто они эту свободу изобрели. Но разве ж это новость? Испокон веков существовала эта свобода, только во времена командира у людей скромности побольше было и они свободу эту напоказ не выставляли.

Мы покорно приняли сентенцию Петтифера, после чего Джосс сказал:

– Мы, кажется, отвлеклись от темы. Петтифер рассказывал нам об Элиоте.

Петтифер сосредоточился.

– Да, хорошо. Итак, Элиот сразу же направился в гостиную, ворвался туда, я вошел следом за ним, а он – прямиком к каминной полке и бряк туда портрет рядом с другой картиной. Командир молчит и только смотрит на него. А Элиот ему: «Ну и какая тут связь с Джоссом Гарднером»? Тогда командир рассказал ему. Все рассказал. Спокойно, достойно. В присутствии миссис Роджер, с которой только что припадка не случилось. Она заявила, что все эти годы командир водил их за нос, делал вид, что Элиот его единственный внук, которому и перейдет Боскарва после смерти Гренвила. Командир сказал, что ничего подобного он никогда не говорил, что все это были их домыслы и что никто не виноват, если они забыли о том, что цыплят по осени считают. Тогда Элиот спросил его очень холодно: «Может быть, сейчас ты все-таки поведаешь нам о своих планах?» – на что командир сказал, что планы его – это дело личное и в них отчета он давать никому не намерен, и правильно сказал, разве не так? – Этот свой защитный маневр Петтифер сопроводил внушительным ударом кулака по кухонному столу.

– И что же сделал Элиот?

– Элиот сказал, что в таком случае он умывает руки, и отныне глаза бы его не глядели на всех нас, то есть на все семейство конечно, и что у него тоже есть личные планы, и что, слава богу, он теперь от нас избавится. И с этими словами он собрал какие-то бумаги, сунул их в портфель, надел куртку, свистнул собаку и был таков. Слышно было, как машина двинулась по подъездной аллее, и больше мы его не видели.

– Куда же он уехал?

– Наверное, в Хай-Кросс.

– А Молли?

– Она ударилась в слезы… пробовала его остановить, не глупить, как она говорила. Умоляла его остаться. Напускалась на командира, крича, что он во всем виноват. Но, конечно, сил остановить Элиота у нее не было. Да и что можно сделать, если взрослый человек уходит из дома, никто не может ему помешать, будь то даже его собственная мать.

Я преисполнилась мучительной жалости и сочувствия к Молли.

– Где она сейчас?

– У себя. – И Петтифер хмуро добавил: – Я понес ей наверх чай на подносе, а когда вошел, она сидела за туалетным столиком как изваяние.

Я была очень рада, что все это происходило в мое отсутствие. Судя по рассказу Петтифера, вечер был тяжким. Я встала. Бедняжка Молли.

– Я поднимусь к ней. Поговорю.

– А я… – сказал Джосс, – пойду повидаю Гренвила.

– Скажи ему, что и я очень скоро к нему зайду.

Джосс улыбнулся.

– Мы будем ждать тебя, – заверил он меня.

Молли, бледную, заплаканную, я застала все за тем же нарядным туалетным столиком. (В этом была вся Молли: даже самая жестокая скорбь не могла бы заставить ее броситься на постель. Ведь так можно смять покрывало!) Когда я вошла, Молли подняла голову, лицо ее трижды отразилось в створках трюмо, и мне впервые показалось, что выглядит она на свой возраст.

– Как вы себя чувствуете? – спросила я.

Она потупилась, комкая в руке мокрый платок. Я подошла к ней.

– Петтифер мне рассказал. Мне так жаль.

– Это все ужасно несправедливо. Гренвил всегда недолюбливал Элиота, безумно на него раздражался, и вот теперь мы, конечно, поняли почему. Он всегда пытался руководить Элиотом, встать между Элиотом и мной. Что бы я ни делала для сына, все было не так.

Опустившись перед ней на колени, я обхватила ее руками.

– Я искренне верю, что он делал это из самых добрых побуждений. Попытайтесь и вы в это поверить.

– Я даже не знаю, куда он поехал. Он не сказал мне. И не попрощался.

Я поняла, что взволновали ее не столько открытия этого вечера относительно Джосса, сколько внезапный отъезд Элиота. И это хорошо. По поводу Элиота я могу ее чем-то утешить, а вот что касается Джосса – тут уж ничего не поделаешь.

– Думаю, – сказала я, – что Элиот отправился в Бирмингем.

Она с ужасом взглянула на меня:

– В Бирмингем?

– Там один человек предлагал ему работу. Элиот поделился со мной. Что-то связанное с подержанными машинами. Элиот, по-видимому, считает предложение интересным.

– Но я не могу переселиться в Бирмингем!

– О Молли, вы и не должны! Элиот вполне способен жить отдельно. Отпустите его. Дайте ему шанс что-то предпринять в жизни самому.

– Но мы никогда не расставались!

– Вот, может быть, как раз и наступила пора вам пожить отдельно. У вас есть дом в Хай-Кроссе, ваш сад, друзья…

– Я не могу оставить Боскарву. Оставить Андреа. Оставить Гренвила.

– Нет, можете! И мне кажется, Андреа стоит вернуться в Лондон, к родителям. Вы сделали для нее все, что могли, но здесь ей было плохо. Все и произошло, потому что она здесь чувствовала себя одинокой и несчастной. А что до Гренвила, то с ним останусь я.

Я спустилась наконец вниз, прихватив с собой поднос. Я внесла поднос в кухню, поставила на стол. Сидевший за столом Петтифер поднял на меня взгляд из-за вечерней газеты.

– Как она? – спросил он.

– Сейчас ничего. Она согласилась с тем, что Андреа лучше уехать домой, вернуться в Лондон. А ей самой отправиться в Хай-Кросс.

– Она всегда к этому стремилась. Ну а вы куда?

– Я остаюсь здесь. Если вы не против.

На лице Петтифера промелькнуло выражение сдержанного удовлетворения – выразить радость яснее он не умел. Да мне и не надо было от него никаких слов. Мы поняли друг друга.

Петтифер перевернул газетный лист.

– Они в гостиной, – сказал он. – Ждут вас.

И он углубился в отчет о скачках.

Войдя в гостиную, я увидела их на фоне двух портретов Софии в белом платье – Джосса, стоявшего у камина, и Гренвила в его глубоком кресле. Оба они вскинули на меня глаза – длинноногий молодой человек, черноглазый и раскосый, и старик, от усталости не сумевший подняться мне навстречу. И я направилась к ним, двум моим самым дорогим на свете людям.

Примечания

1

Сеньор (исп.).

2

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

3

Огастес Джон (1878–1961) – английский рисовальщик и живописец, в чьем творчестве отразились идеи символизма и постимпрессионизма.

4

Имеется в виду художественное училище при Лондонском университете; основано в 1871 г., носит имя коллекционера Феликса Слейда.

5

До свидания (фр.).

6

Найденных предметов, находок (фр.).

Content

Розамунда Пилчер
Штормовой день

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания