Трое

1

Секунды, ребята! Это ваш запас патронов на всю жизнь. Вам не дано права расходовать их попусту. Мы не простим тому, кто превратит свою жизнь в бесцельное времяпрепровождение!

Капитан

С высоты альпинария, где они сидели на скамейке, была видна почти вся котловина. Она походила на гигантскую борозду, на дне которой лежал город.

— Хороший город! — говорит после продолжительного молчания Младен и размышляет: «Да, я должен во что бы то ни стало остаться здесь, начать отсюда! Едва ли где-нибудь мне представятся лучшие возможности. Такой город мне и нужен! Ни большой, ни маленький!»

Другой желчно улыбается.

— Что это за город! — хочется сказать ему. — Дыра, а не город!

Он молчит. Будто его нет. Он там, откуда все кажется ему в одинаковой степени разумным и бессмысленным. Ему надоело спорить, доказывать (каждый прав по-своему), надоело рассуждать и принимать решения, чтобы в следующую минуту отказаться от них. Он предпочитает просто стоять вот так и смотреть вдаль.

«Как манит простор… успокаивает. Можно менять масштабы… Единица, деленная на единицу, а теперь — единица деленная на бесконечность и… моя собственная ценность сводится к нулю… Неужели только женщины придают значение нулям!» Из его груди вырывается злой смех. Опять горько пошутил над собой.

— И парк мне нравится, — продолжает Младен, увлеченный своими планами. Нигде мне не встречались такие парки.

Парк! Разве это парк! Учебно-показательная оранжерея. Образцы ботаники. Разве эти серые уродики с латинскими названиями — цветы? А эти чахлые декоративные кустарники — деревья? И кому нужен этот принаряженный, скучный альпинарий?

Иван раздраженно оглядывается кругом.

А бесчисленные этикетки? Только уничтожили живую красоту природы, чтобы подделать ее разными садовыми украшениями. Так оно и бывает, когда люди не знают, что делают.

Ну а он… Ему ясно, что делать? Письмо не было для него неожиданностью. Даже в минуты самых больших надежд ему всегда казалось, что такое письмо придет, непременно придет, на то были веские причины. И хотя он приготовился к этому, он все же испытывал мучительную боль при мысли, что потерял нечто бесконечно дорогое.

Красивая женщина? Есть и красивее! Хорошая жена? Не такая уж хорошая! Большая, преданная любовь? Не было и этого! Хороший друг? Нет!

Нелегко признаться, что он сожалеет об иллюзиях. Не о том, что было, а о том, на что надеялся. И вот выдумывает теперь разные оскорбительные причины — неверность, бесчестие, подлость, — приписывает их жене, обвиняет ее во всем, наливается гневом. Однако, от этого ему не становится легче. Несмотря на ненависть, недоброжелательство, он все же продолжает ее любить.

Только время от времени робкий, но настойчивый внутренний голос пытается ему подсказать:

«Так лучше. Спектакль окончен. Теперь ты свободен, совсем свободен. Кончено с твоими иллюзиями — лучше поздно, чем никогда. Радуйся, что узел развязан, что больше не будешь испытывать страха перед неизвестностью. Кончилась безнравственная комедия счастливого брака. Зачем же волноваться, истязать себя и страдать? Зачем сердиться на людей, на парк?

Парк назойливо напоминал ему прежнюю жизнь, до казармы. Тот же внешний порядок — посыпанные песочком аллеи, колышки с дощечками, крашеные скамейки.

Как невыносимо противен этот прилизанный садик на фоне величественной красоты гор! Не была ли такой же ничтожной и жалкой его жизнь в сравнении с тем, чего он хотел, о чем мечтал? И не отступил ли он от самого сокровенного, чистого и святого, превращая свою жизнь в театр, где четыре года подряд игралась одна и та же бессмысленная комедия о мнимом счастье и фальшивой любви, чему он — одновременно актер и зритель — пытался верить?

Разве не смирял он ненависти к такой жизни, которая была по нраву его жене, ради болезненной любви к ней? Не боролись ли в нем два противоположных взаимоисключающих друг друга чувства: тихая врожденная мечтательность, идеализм, стремление к возвышенной цели с бурной, влекущей к себе силой женской любви со всеми ее прозаическими, ничтожными и неприятными последствиями. Почему у него не хватило сил порвать со всем этим, ведь он сознавал, что дальше так продолжаться не может…

Любовь!

Трудно примириться с ее полным банкротством. Сейчас.

— Как каждый воскресный вечер! — говорит как ни в чем не бывало Младен. — Посмотри на шоссе!

Точно в середине котловины белеет шоссе. Солдатам оно хорошо знакомо, оно ведет на запад, к казарме. Это прямое мощное шоссе. По его обеим сторонам шпалерами выстроились молодые тополя с побеленными известью стволами. По шоссе ползет человеческий муравейник.

«Как каждый воскресный вечер!»

Да. Важно смотреть «сверху». Эта скамейка дает им преимущество: они могут созерцать мир «сверху», видеть его у своих ног, могут пренебречь его масштабами и даже почувствовать себя равными ему, миру. Этот взгляд «сверху» стал для них необходимостью. Вот уже второй год он им дороже любых удовольствий и развлечений, которые им может предложить солдатская увольнительная.

— Дачникам пора возвращаться! — Младен достаточно хорошо изучил нравы жителей города.

По шоссе скользят легковые машины, их владельцы возвращаются в город. Тщеславие заставит их несколько раз проехать по главной улице, прежде чем вернуться домой.

Младен зорко наблюдает за машинами:

— Москвич! Рено! Опять Москвич… Волга…

Что он, завидует владельцам? Нет. Просто обдумывает свои реальные возможности обзавестись машиной, хотя весь его капитал помещается в кармане и составляет всего-навсего один лев семьдесят пять стотинок. Однако это его не смущает. Младен убежден, что у него будет столько, сколько понадобится. Разумеется, не скоро, но терпения у него хватит. Конечно, он смог бы приобрести необходимые средства быстрее, но стоит ли разрушать принятый план из-за такого дешевого соблазна? Разве не говорил командир роты, этот особенный капитан: «Самая большая победа — это побороть себя!» Младену понравились эти слова.

Через месяц он скинет с себя солдатское обмундирование с нашивками ефрейтора. Однако не вернется больше в деревню, а поступит на работу здесь, на военный завод. Все предусмотрено до мельчайших подробностей. Он два года охранял этот завод и два года представлял свое будущее на этом заводе. Теперь в почете те, кто умеет работать. И где не поработать, как на этом заводе! Он начнет с профессии сборщика — это, как будто, самый слабый участок — и овладеет ею так, чтобы не было второго такого сборщика, как Младен. Потом сядет за книги. Днем и ночью будет читать, но не просто так, ради удовольствия, и не ради диплома, а чтобы получить настоящие знания. В свои двадцать два года он убежден, что от знаний зависит все. Он будет идти вперед осторожно, обдуманно, действовать наверняка, чтобы выдвинуться. У него нет связей, нет привилегий, никаких заслуг. Он просто обыкновенный парень из деревни, окончивший гимназию. Он читал и думал немного больше, чем другие его сверстники. Да. Он выдвинется! Будет, будет имя Младена значить кое-что в этом городе. От него будут зависеть люди, важные дела, события… До какой высоты он поднимется, пока что сказать трудно. Но ясно одно — как можно выше! А для этого нужен труд, невероятный, упорный труд. Все равно, что пробить туннель в горах голыми руками! Если люди сделали что-то, то он должен сделать в десять раз, во сто раз больше… Только тогда этот город со всей своей неведомой заманчивостью будет принадлежать ему…

«Еще только месяц, — думает Иван. — И я покину этот город, чтобы уже никогда больше не возвращаться. Ранним утром я приеду в Софию, и прямо с вокзала на «единице» — домой. Открываю двери, и она кидается в мои объятия… Бред! Дома никого не будет. Оконные занавески спущены, всюду пыль… наверное все забрала с собой… вещи, пианино? Эта квартира всегда была полна звуков, а теперь в ней царит тишина… и на столе ее ключ… Чего я так боюсь? Неужели я так постарел, что любая перемена меня пугает? Разве я виноват в чем-нибудь? Присяду с дороги отдохнуть (наверное в голову нахлынут воспоминания), согрею воду в ванной и выкупаюсь…

Послышится телефонный звонок… может, она? И вместо жены окажется какой-нибудь недотепа, неправильно набравший номер конторы артели грузчиков… А потом? Продолжение неоконченной истории. Суд, оформление развода, отметка в паспорте. И мы чужие… Будто никогда ее не знал и не встречал… словно она мертвая. (Неужели я желаю ее смерти?)… Придется начинать снова. Легко сказать — снова! Нужно просто внушить себе, что ты сызнова родился… переустроить всю жизнь, найти истину, какой-то смысл, как когда-то до того, как впервые встретил ее».

Иван смотрит на небо. Он с детства любит смотреть на небо. Может, потому, что нет простора необъятнее, а в грезах можно летать высоко, высоко, насколько позволяет воображение… Но с годами все ниже полет. Детские грезы, мечты юности уступили место спокойной созерцательности.

«Как много красок! — невольно восклицает он словно только сейчас открыл, что небо может быть красочным. — Самый яркий цвет красный. Цвет тревоги, напряжения, цвет моей сущности. И, может, цвет нависшей надо мной опасности? Цвет зари и цвет заката. Самый жизненный из жизненных. Благодаря ему оживает небосвод. Его детище — фиолетовые силуэты гор — цвет незыблемости, безопасности. Это не мой цвет. А там, на востоке — серовато-зеленая полоса — покой, примирение; они приведут с собой ночь. Может быть, это мне подходит! Интересно, каков цвет иронии? Наверное, это цвет желчи!»

Взгляд его скользит по эллипсу неба.

«Смотрела ли она когда-нибудь на небо? Нет, едва ли! Ведь для нее все существовало только на земле!»

Младен начинает насвистывать. Он неспокоен.

Того, кого они ждут, еще нет. Он должен был прийти еще пятнадцать минут тому назад.

— Снова что-нибудь затеял! — нервничает Младен. — Не может он жить, как люди! Я еще тогда, на матче, понял! Несерьезный парень!

— Кто? — прошел в себя Иван.

— Да Сашо! — Младен удивленно смотрит на него. Иван сегодня что-то не того. Ходит, как во сне. Что случилось с ним? Не стоит спрашивать. Если будет нужно, сам скажет. Мог бы только быть повнимательнее немного.

— Ты случайно не болен?

— Что ты! — буркает тот. Ему явно не хочется говорить.

— Еще немного подождем? — предлагает Младен. — Кстати увидим кое-кого. — Он уже заметил кого-то на другом конце парка.

Как и каждый воскресный вечер, жители провинциального города прогуливаются по аллеям парка. Внизу, в ресторане, оркестр играет модный мотив сезона — «Марину». Визгливая певица пытается перекричать оркестр и гомон публики. Как в каждый воскресный вечер, заняты все столики, а свежий горный ветерок разносит запах мяса, жаренного на мангале.

Младен с серьезным видом наблюдает картину вечернего парка, словно этнограф, приехавший из-за границы, чтобы изучить быт и нравы болгарской провинции. Он разглядывает прохожих, всматривается в их лица, прислушивается к словам, пытается отгадать, кто они и что собою представляют.

Некая романтическая традиция связывает жителей города с этим парком. Может быть, поэтому они появляются здесь в лучшем своем платье; суетятся. Приходят встретиться со старыми друзьями и завязать новые знакомства. Буйные гимназисты, подстриженные под «калипсо», молчаливые солдаты, отбывающие военную службу и принесшие с собой нравы различных уголков страны; офицеры; рабочие и служащие военного завода — такова мужская половина гуляющих. У многих из них на лице можно прочесть серьезность, сознание собственного достоинства. Им совсем не безразлично, какое впечатление они производят на других. Говорят тихо, сосредоточенно. И как истые современные болгары, вечером в воскресенье больше всего говорят о своей работе, спорят, что-либо обсуждают и решают.

Женщины шумнее. Может, оттого, что их больше, а может, причиной их врожденная непосредственность. Это задорные, веселые текстильщицы, школьницы старших классов — тихие или дерзкие, элегантно одетые молодые девушки с тонким, ядовитым юмором, матери и супруги, целую неделю ожидавшие этого дня.

Острый, язвительный смех бросает мужчин в недоумение, заставляет поправлять галстуки, осматриваться и отвечать… недоумением.

Резвятся дети, нашедшие здесь, в людской гуще, самое подходящее место для игр.

В центре всей этой веселой воскресной «ярмарки» торчит огромная каменная рыба, изо рта которой бьет фонтан. Его брызги краснеют в лучах заходящего солнца.

Младен замечает:

— Смотришь на них, и по одежде можно узнать любого. Где работает, что собой представляет. Как все это просто. Трудно найти мир более простой, чем наш. Сложные вещи выдуманы людьми для оправдания своего бессилия… Да… Самое важное — не разбрасываться! Что скажешь?

— Да! — отвечает Иван, не зная, о чем идет речь. Вещи никогда не казались ему простыми.

«Пустота… Словно все платят еженедельный налог за свою будничную пустоту, которую оставили вчера и которую снова встретят завтра. А, может быть, это вовсе не так, может это только мне… пусто!..»

Да, ему еще сегодня надо было ответить жене. Она пишет, что покидает его. Он не может не ответить, не может сидеть сложа руки. Но что ей написать!

Удивительно, что дни его до сих пор были заполнены. У него совершенно не оставалось свободного времени, так как ему нужно было сделать многое. Кое-что вспомнить, ознакомиться с новейшей литературой, чтобы не отстать и вернуться хорошо подготовленным. Только в таком случае ему удастся занять свое прежнее место в институте. Он выписал книги и регулярно занимался. Были у него и другие дела. И вдруг — все рухнуло. Перед ним открылась необъятная пустыня свободного времени. Не нужно ли кому времени? Он может одолжить. Сколько угодно!

Младен продолжает обшаривать взглядом толпу. Толкнув в бок Ивана, он неожиданно вскакивает с места и становится навытяжку перед высоким мужчиной с красноватым лицам и смешно съехавшими на нос очками.

— Секретарь горсовета! — тихо говорит Младен и продолжает стоять, пока секретарь, видимо довольный, не удаляется, ответив на приветствие.

— Жена у него! Артистка!

Иван улыбается снисходительно. Для ефрейтора Младена самые красивые женщины в мире артистки. Не пришлось бы ему разочароваться!

Младен садится на скамейку, но сразу же вскакивает. На этот раз проходит директор МТС.

— Много у тебя знакомств! — замечает Иван, которого не покидает чувство полной бессмысленности всего происходящего.

— Нужны связи! — деловито отвечает Младен.

— Зачем они тебе? — по инерции, не думая, спрашивает Иван.

— Как зачем! Это важные люди. Сегодня я в армии, а завтра службе конец. У меня нет высшего образования, как у тебя. Значит, нужны связи. Понятно?

Иван не отвечает. Что сказать ему на это. У каждого свои планы, желания. Только у него, Ивана, лет никаких планов, никаких желаний. Доводилось ли вам видеть когда-нибудь человека без желаний? Он на все смотрит сверху, презрительно, не бунтует, не шумит, ни о чем не мечтает и ничего не желает… только существует. Он похож на мнимое алгебраическое число. Это было давно, много лет назад, когда Иван учился в школе. Он помнит, как учитель алгебры, говоря об этих числах, закончил свое объяснение следующим образом: «Мнимые числа — это такие числа, которые и существуют, и не существуют!»

Точно так, мнимым числам ни тепло, ни холодно!

Младен продолжает говорить. Он уже обосновал нужность связей с важными людьми и рассказал, как ему удалось познакомиться с некоторыми из них. Связи для него — это вещь весьма существенная, и он уже давно хотел посоветоваться с Иваном кое о чем.

— Ты ведь знаешь мои намерения?

Что же знает Иван? То, что этот, окончивший сельскую школу, парень с умными глазами и твердым взглядом, с бьющей через край энергией человека из народа хочет выдвинуться. Что он не хочет быть мелкой сошкой, разнорабочим, рассыльным или чем-нибудь подобным. Не желает, потому что полон сил и энергии, потому что у него достаточно воли, чтобы управлять собой. Еще он знает, что у этого крепыша с вросшей в плечи шеей, с краснощеким скуластым лицом крепкая хватка и что он действует наверняка. Когда он пришел в казарму, то решил непременно получить нашивки — и получил их. А если бы захотел, мог получить и еще. Затем он решил стать первым среди первых. И стал. Только он один во всем подразделении был награжден медалью за героизм, проявленный во время зимних учений.

Ни один солдат не изменился за эти два года так резко, как Младен. От его грубых манер, отсутствия воспитания, наивного крестьянского акцента северянина не осталось и следа…

Иван поражался упорству, с каким его сосед по койке добивался намеченной цели. Это не был дешевый карьеризм. Во-первых, потому, что он никогда не выезжал за счет других. Во-вторых, потому что у Младена, по крайней мере до сих пор, не было ничего нечестного, демагогического, и в-третьих, потому что ему действительно нельзя было отказать в способностях. Прямой и открытый, Младен сознает свою силу. Пример для него — люди, портреты которых часто появляются в газетах, те, которых Коммунистическая партия выдвигает из низов на руководящую работу.

Нет, это не болезненное самолюбие честолюбца, не страсть избитого литературного героя и не голый расчет. В нем просто бьет ключей энергия, которая ищет своего применения и которая может сделать как чудеса, так и опустошения.

Недаром командир роты сказал:

— Младен — человек с зарядом!

Тогда Иван невольно задал себе вопрос: «А я какой?» И забыл про мнимые числа.

Вот уже час, как они ждут.

— Еще минута — и трогаемся! — сердито заявляет Младен. — Сашо — осел! Как положиться на такого? Ведь предупредил его не задерживаться у Данче! Терпеть не могу таких!..

В намерения Младена не входило часами сидеть без дела на скамейке. Если б не Сашо, он давно был бы у Марты, к которой обещал прийти вместе с приятелем. Впервые он шел в гости к девушке, и надо же этому Сашо так опаздывать. И зачем ему нужно было связываться с Сашо. Другое дело Иван!

— Я не пойду! — Иван качает головой. — Мне неудобно, говорил ведь!

«В гости к девочкам! Только этого не хватало! Лучше уж вернуться в казарму. А, может, податься в пивнушку… Глупости! Ему нужнее отрезветь, чем выпить. Да у него никогда и не было особенного влечения к спиртному.

— Прошу тебя, Ваня! — Младен весь тянется к нему. Глаза его светятся такой мольбой, что отказать ему просто невозможно.

«Этот упрямый мальчишка и меня хочет оседлать!» — Ивану решительно не хочется идти. В кармане у него письмо с плохими и важными вестями… а может, именно поэтому и следует пойти?

— Пошли! — отвечает он из чувства противоречия.

Они встают, стягивают ремни, оглядывают друг друга. Младен поправляет пилотку. Едва ли найдется солдат во всем гарнизоне, которому так шла бы пилотка.

— Профессор! Эй, профессор!

Из кустов за их спинами неожиданно выскакивает низенький коренастый солдат с красным, почти круглым лицом, растянутым в улыбке до ушей.

Он подбегает к Ивану, хватает его за руку и с неестественной горячностью трясет. Глядит в лицо и таким же неестественно взволнованным голосом говорит:

— Целый час ищу тебя, профессор… Туда, сюда — нету! Когда будем бузу пить?

Это Желязко, тоже из отделения Младена, совсем неграмотный парень. Еще в первый день по прибытии в казарму он написал свое имя и фамилию — Джилязку Джилязкув. Он другого набора, но попал к ним в отделение. Неясно, как это произошло, но, как часто бывает, несмотря на большую разницу в образовании и положении, он с первого же дня подружился с Иваном. Как-то непроизвольно; каждому что-то нравилось в другом. Иван решил помочь этому неотесанному сыну Котленских гор овладеть грамотой и постепенно узнал всю его жизнь. И даже стал активно вмешиваться в нее. Желязко был в тяжбе со своими старшими братьями из-за части дома, сородичи лишь подливали масла в огонь.

Однажды Иван ему сказал:

— Есть тебе где жить?

— У меня новый дом.

— А дети у твоих братьев есть?

— Десять!

— Откажись от своей доли ради детей! Ну, зачем тебе с братьями как с врагами? Ты парень здоровый, сильный, хорошие деньги зарабатываешь, чего тебе еще не хватает? Да ты еще один такой дом построишь!

Желязко только заморгал и ушел. Через час вернулся и, хлопнув Ивана по плечу, сказал своим, как всегда счастливым, голосом:

— Так и сделаю, профессор!

Лесоруб с детских лет, он всю жизнь провел в лесу и очень редко выбирался куда-нибудь.

— Чист, как агнец! — говорил о нем Иван, и иногда ему казалось, что он завидует этому простому крестьянскому пареньку.

— Извини меня, Желязко, забыл! — дружески отвечает ему сейчас Иван. — Давай отложим на следующее воскресенье, хорошо?

— Что так, профессор? — восклицает с нескрываемым огорчением Желязко.

Он всматривается в товарища и удивленно спрашивает:

— Не весело на душе, а?

«Зачем обманывать парня. Зачем с молодых лет приучить его к лжи и лицемерию?..»

— Точно так, Желязко. Сегодня у меня что-то нет настроения.

— Ничего. В другой раз пойдем, профессор! — Он трогается, но тут же останавливается. — Тебе ведь мало еще служить осталось, профессор? Жена небось ждет, а? Скоро свидитесь!

— Не ждет, Желязко! — отвечает Иван, пронзенный острой болью.

Понял ли Желязко. Да. Это видно по его поблекшей улыбке.

«Эх, профессор, почему с хорошими людьми случаются плохие вещи!»

Младен, отошедший в сторону, ждет. И надо же было появиться этому Желязко! Не успел он отойти, как навстречу показался другой солдат, худощавый, высокий, точно жердь. Все в полку называют его из-за роста не иначе как «Без пяти два». Он — из западных окраин и слывет мудрецом, потому что готов часами болтать о чем угодно и по любому поводу.

— Осень, — говорит он Младену, словно продолжая давно начатый разговор, — неважный сезон. Глядишь, как будто все на месте, а все не так. И смех вкривь, и радость. Наверное, потому что земля вкривь…

— Это в голове у тебя криво! — осаживает его Младен и, схватив Ивана за руку, тащит вниз.

«Без пяти два» обосновывается на их скамейке и, придав себе глубокомысленный вид, с чувством личной солидности и серьезности изрекаемых идей, продолжает рассуждать о причинах искривления мира.

— Долго задерживаться не будем! — предупреждает Иван. — Интересно, что случилось с Сашо! Надо узнать! Ведь он не упустит случая познакомиться с девушками.

— Разумеется! — Младен готов обещать, что угодно, лишь бы Иван не раздумал. Для него теперь это самое важное. Он даже доволен, что Сашо не пришел.

На аллее они встречают товарищей по роте. Вот в центре целой ватаги идет любимец роты, балагур Митко. Он что-то рассказывает. И, конечно, смешное. Подмигнув друг другу, солдаты проходят мимо.

Вскоре друзья оказываются среди густой толпы гуляющих. С трудом пробившись через нее, они выходят, наконец, на глухую аллею, еле освещенную далекими люминесцентными лампами.

Неожиданно Иван застывает на месте. На одинокой скамейке в конце аллеи сидит и курит… командир роты!

— Смотри! — шепчет Иван. — Командир роты вышел в парк!

Капитан сидит на скамейке, неподалеку от многолюдной толпы гуляющих. Суровый капитан оставил свою мрачную холостяцкую квартиру и вышел погулять. Неужели этот необщительный человек почувствовал необходимость в людском гомоне…

Впервые они видели своего командира в такой обстановке.

«Нашей эпохе нужны мужчины! Оставьте интимный мир женщинам!»

«Неужели вам доставляет удовольствие шляться по парку!»

«Секунды, ребята! Это ваш запас патронов на всю жизнь! Вам не дано права расходовать их попусту! Мы не простим тому, кто превратит свою жизнь в бесцельное времяпрепровождение!»

Капитан, ему нет и сорока, но у него сорок морщин на лице. Капитан, с орлиным носом, узкими прищуренными по-восточному глазами, тонкими губами и неестественно острым подбородком. Капитан, взгляд которого властно приковывает, подчиняет себе. Капитан, на его аскетически суровом лице есть что-то властное, замкнутое.

Иван отдает честь. Не только командиру. Также и маленькой трещине в граните его философии.

— Дойчинов! — догоняет его резкий голос командира.

— Слушаю, товарищ капитан!

— Если вернетесь пораньше, зайдите ко мне, сыграем партию в шахматы!

— Так точно, товарищ капитан!

Прищуренные глаза пристально смотрят на него.

Взгляд капитана все такой же твердый, самоуверенный. Никакой трещины. Просто он вышел подышать чистым воздухом.

— Опять в шахматы? — спрашивает Младен, когда они немного отходят.

— Да.

— Не понимаю нашего капитана. Человек как будто способный, серьезный, а только капитан… Он мог бы добиться большего!

— Чего, например?

— Создать себе положение, не торчать на одном месте! Выдвинуться. У него связи — его уважают…

Иван не согласен с этим. Величина человека не в положении или звании, и не в карьере, а совсем в другом. Но ему сейчас все кажется бессмысленным и не хочется говорить.

«Интересно, почему капитан так смотрел на меня? Понял что-то? А может, из-за Сашо?»

— Думаю, они тебе понравятся, — говорит Младен.

— Кто?

— Марта! Красивая девушка, блондинка. Лаборанткой работает на заводе. А другая — Виолетта, дочь директора! Директора завода!

— Ну и комбинатор же ты! Значит, из-за директорской дочки меня тащишь! Хороша ли хоть?

— Слепая!

— Гм! Как это? От рождения?

— Кажется, от бомбардировок Софии.

Иван пытается представить себе слепую девушку. Ее существование кажется ему странным. На миг мелькнуло: что бы было, если бы сейчас ему сообщили, что его жена ослепла! Неужели он ей желает этого? Нет! Пусть себе живет на здоровье, какая есть!

Младен говорит невозмутимым тоном:

— Я должен познакомиться с Виолеттой! Может, завтра в чем-нибудь поможет, — он говорит таким тоном, будто сказал: «Дай на папироску».

— А ты женись на ней! — бросает неожиданно Иван. — На всю жизнь будешь иметь преданную и верную жену. Любящую, признательную. Никакая другая такого тебе не даст. Будешь счастливый!

По лицу Младена пробегает улыбка: «К чему эти глупости? Это невозможно!»

— Может, другая нравится?

— Совсем нет! Ты не знаешь Марты! Вот увидишь ее вблизи, тогда поймешь, что между нами ничего быть не может!

Ага! Значит и для этого парня с пробивной силой есть что-то невозможное. Марта! Наверное, какая-нибудь эксцентричная провинциалка, наглотавшаяся цитат из «правил хорошего тона», писанных дураками; ей известны интимные подробности из жизни знаменитостей, курит она через мундштучок и воображает, что этим делает революцию в общественной морали…

Над городом спустились сумерки, и его обитатели начинают расходиться по домам. Под неоновой рекламой спортивного тотализатора довольно-таки большая группа людей проверяет цифры.

И так каждый воскресный вечер.

«Какой смысл в этом повторяющемся однообразии? Не выдает ли это страха людей перед переменами, не говорит ли о посредственности желаний обыкновенного человека? Уютная квартирка, приличный заработок, хорошая профессия, уважение общества. И непременная воскресная прогулка с женой под руку?»

Только капитан гордо стоит над всем этим.

Раньше и Иван старался вырваться, нарушить этот порядок. Даже считал дни, остающиеся до конца службы и радовался, что покинет этот город… стремился походить на своего командира!

А сейчас? Странно. Ему хочется вцепиться в это постоянство, найти опору…

Неужели его жизнь до такой степени лишена смысла, что письмо жены вовсе выбило его из колеи? Или, может, это просто неосознанная, болезненная страсть настрадаться и наконец поверить в это горе, а на самом деле никакого горя нет.

Младен говорит:

— Остается еще только месяц! Даже как-то не верится!

— Да! Не верится! — глухим голосом отвечает другой.

2

Родиться только для того, чтобы почувствовать себя сытым и одетым, только чтобы продолжить род? Мало! Отвратительно мало!

Марта

Младен идет впереди. Его походка свободна, но не небрежна, четка, но не механична. Он шагает так твердо, уверенно, будто ничто не в силах его поколебать. О том же говорят его спокойные темные глаза, самоуверенное, полуулыбающееся лицо. Так идет в наступление борец, не пренебрегая силой противника, не рассчитывая на его слабость, но веря в себя.

Даже на улице Младен не теряет времени. Приглядывается к прохожим, оценивает:

— Вот они, здешние! Благодушные мещане, избалованные, глупые парни, дисциплинированные усердные работяги, педантичные служащие и несколько начальников, старающихся казаться большими. Доволен ты судьбой или нет, а никто ничего не предпринимает, чтобы ее изменить, и дни у таких одинаковы и мелки, как просяные зернышки. Куда им!

Он хорошо изучил этих людей, и его совсем не радует, что он их превосходит. Он только еще раз убеждается, что на правильном пути.

«Зачем так прозябать, когда у тебя достаточно сил пойти дальше!»

Он рассматривает освещенные витрины. Вилки, ложки, ботинки, ткани, радиоприемники, магнитофоны, пылесосы…

Приятно обдумать будущие покупки. Пусть кто попробует обвинить его в мещанстве и некультурности. Когда он достигнет своей большой цели, тогда люди оправдают и не только это. Может, еще назовут некультурность хорошим вкусом, а мещанство — тактом…

Вилки, ложки, ботинки…

Иван тащится за ним. Неожиданно подступившая усталость подкашивает силы. Ноги дрожат, руки оттягивают плечи, голова отяжелела.

Сколько можно идти? Какого черта он связался?

Мимо витрин или мимо кладбища проходить — ему все равно. Спать хочется. Вы слыхали когда-нибудь, чтобы человеку хотелось спать от ревности? Жена предпочла какую-нибудь испитую морду, не все ли равно кого. Может, того слюнявого музыкантишку, который бегал за нею, когда Иван еще был в городе. Или того, праздношатающегося артиста, который пытался ошарашить ее своим громовым голосом и напускной развязностью, а за ними пряталась лишь никчемная душонка. В конце концов, это не интересно, а противно… Да и не в поклонниках причина. Нет! Они только следствие, главное в другом…

Нет ли конца этой дороге?

Время от времени в его неясном сознании родятся странные вопросы:

«Значит, она больше не будет со мной обедать?»

«Если я встречу ее, должен ли я здороваться?»

Ответов не было.

Он видит перед собой Младена, длинный бульвар, базальтовые плитки тротуаров и нелепо освещенные витрины — сочетание продовольственной бережливости и провинциальной безвкусицы. Все ему чуждо, противно…

Неожиданно Иван оказывается перед открытым светлым окном. Он невольно заглядывает. В комнате молодая женщина одевает пижаму дочурке трех-четырех лет, укладывая ее спать. Девочка, румяная и растрепанная, целует мать и говорит что-то, Иван не слышит что…

Он стоит перед окном, как нищий перед богатой витриной. Оттуда веет теплом, а ему до дрожи холодно.

Разве это сентиментально мечтать о доме, о любимой, о детях?

Младен остановился перед цветочным магазином.

— Возьмем цветов?

— Бери, что хочешь! — Иван дает деньги.

— Для впечатления! — рассуждает вслух Младен. Все женщины страдают одной и той же болезнью — хотят нравиться!

Он входит в магазин:

— Белые гладиолусы! — а сам думает: «Какое значение имеет цвет для слепой?»

Продавщица, встретившая их с улыбкой снисхождения (разве солдаты покупают цветы!), быстро заворачивает два букета белых гладиолусов.

Идут дальше, каждый занят своими мыслями…

Один обдумывает планы наступления, другой — отступления. Они близкие друзья.

Вот наконец и дом! Обыкновенный дом, каких много в провинциальных городах: с железной оградой, садиком, водопроводным краном и неизменной виноградной лозой. Отец Марты был бедняком, но зато видным мужчиной. Он женился на некрасивой дочери бакалейщика, которая принесла ему в приданое этот дом.

— Компромиссы между красотой и уродством приносят дома! Один мой коллега, ассистент, сделал такой компромисс!

— Что в этом плохого! — замечает Младен. — Некоторые целую жизнь строят на таких компромиссах! Жертвуешь одной частью своей красоты, чтобы сохранить другую. Все равно, что появился прыщик на лице!

— Значит, ты так сделаешь?

Младен задумывается.

— Если нет другого выхода…

— Никогда, и под ножом не соглашусь! — говорит Иван. К нему неожиданно вернулась энергия. Даже фигура как-то расправилась.

Вошли в садик.

— Чувствовать, что продался!

— Мы постоянно продаемся… — один дороже, другой дешевле. — Младен нажимает кнопку звонка. — Все дело получить побольше цену!

Иван смотрит на него. До чего докатился парень!

За дверью слышится звон гитар. Мужские и женские голоса поют тягучую песню на гавайский лад. Получается что-то, похожее на мяуканье.

— Я думал, будем только мы! — пытается увильнуть Иван, раздраженный музыкой.

— Если не понравится, долго не останемся! — успокаивает его Младен. «Кто знает, может, среди гостей есть важные и интересные люди! Не следует упускать случая. Если компания окажется распоясанной, то двое подтянутых военных произведут отличное впечатление!»

Дверь бесшумно открывается. Запах жилья, кухни.

Иван замечает в полумраке темно-зеленые, искрящиеся глаза. Они смотрят, не замечая. В них лунный блеск, озаряющий красивое античное лицо с изломанными бровями, чувственными губами, нежным овалом и еле заметными ямочками на щеках. Необыкновенно выразительные глубокие глаза. Иван чувствует, как тонет в них…

Потом он замечает, что за этим лицом кроется дерзкий вызов, безрассудство. Человек с таким лицом в любой момент может поступить неожиданно.

Девушка знает Младена. Выражение ее глаз сразу же меняется — теперь это большой ребенок, которому хочется поиграть.

— Это Марта! — говорит Младен. — А это Иван!

— А это Младен! — удачно передразнивает она. — Милости просим, товарищи генералы!

Ироническая торжественность. Голос, приятный и звонкий, нравится Ивану. Когда-то ему пришло в голову, что ничто лучше не характеризует человека, чем его собственный голос. По голосу можно определить и характер и настроение. Как различны, например, голоса хитреца и честного человека! И какая огромная разница между человеческими голосами. Просто не встретишь двух одинаковых.

Только теперь он разглядывает ее.

На девушке узкое платье — такое лучше подчеркивает формы, — черное — чтобы лучше выделить красоту лица.

Еще раз они встречаются глазами. И снова его охватывает смущение, растерянность. Он сердится на себя. Марта продолжает держаться, как ребенок. Ее руки тянутся к цветам.

— Очень мило с вашей стороны, спасибо! — она улыбается одному, потом другому. — Вы заслуживаете награды за галантность!

Младен подает один из букетов.

— А другие! — спрашивает она разочарованным голосом маленькой девочки.

— Виолетте!

— О-го! — Марта смеется, глядя на спокойное лицо Младена. — Для начала хорошо! Ей никто до сих пор не дарил цветов!

Она оставляет букет в прихожей и игриво берет их под руки. Втроем они входят в комнату. Сильная, теплая рука. Ничего больше Иван пока сказать не может.

В комнате шумно. Младену известна привычка Марты окружать себя ватагой поклонников, таскать их за собой по улицам, чтобы подразнить старых дев. И все же во всем этом есть какая-то особая атмосфера. Всюду рюмки с вином, тарелки с запусками, сигареты.

— Ты что, помолвку празднуешь? — спрашивает ее Младен.

— Отгадал! — и, смеясь, тихо говорит ему на ухо. — Если только найдется жених! Ты случайно не хочешь?

— Нет!

— Почему? Я тебе не нравлюсь… Ах да! Ведь мой отец не директор!

Младен пожимает плечами. Ему все равно. Женские капризы.

Почти все гости с завода. Даже Ивану, не отличавшемуся хорошей памятью, кажется, что лица знакомы — хорошо одетые молодые люди, на первый взгляд похожие друг на друга. Быть может потому, что от вина и от музыки на всех лицах написана чувствительность. Всякий вздыхает о чем-то безвозвратно ушедшем и дорогом. Вот один затягивает сердцещипательный романс о вине и любви. Бессмысленный набор слов, растянутая, затейливая мелодия. Голос его осип и для большей выразительности певец трясет головой. Остальные подтягивают в ленивом опьянении.

— Привет армейцам! — вскакивает навстречу вошедшим рыжеволосый молодой человек. Гости еще не успевают сесть, как он подносит им рюмки.

Марта берет свою и чокается с ними.

— Пожелайте мне что-нибудь, товарищи генералы! — шепотом произносит она, разглядывая Ивана. Она не очарована его внешностью. Некрасив. И все же было бы приятно вскружить ему голову.

— Подходящего жениха! — Младен отпивает вина и ставит рюмку на столик.

— А вы? — она наклоняется к Ивану. — Что вы мне пожелаете?

Иван улыбается.

— Ничего. У вас как будто все есть.

Марта останавливает на нем удивленный взгляд. Она ожидала услышать какой-нибудь смущенный банальный ответ.

— Мне этого мало! — в глазах ее блеснули игривые огоньки.

— Пустое пожелание может ли что-нибудь прибавить? — добродушно спрашивает он.

— Зачем пустое! Вы пожелайте что-нибудь полное. Ну! — она волнуется.

— Чтобы вас никогда не обманывали! — говорит он с неожиданной холодностью и опускает голову.

Марта две-три секунды смотрит на него. Потом, вспомнив о чем-то, хватает Младена за руку и тянет его в другой конец комнаты.

Там, спиной ко всем, сидит у окна молодая девушка в голубом платье.

— Виолетта! — громко обращается к ней Марта. — Разреши мне представить одного твоего обожателя… он пожаловал с цветами!

Девушка поворачивается. На миловидном личике большие черные очки. За ними прячется улыбка. Какая улыбка! «Я знаю, вы пришли не из-за меня, а из-за кого-то другого или просто так! И все же хорошо, что пришли!»

Она грациозно подает свою тонкую руку с длинными пальцами и говорит, как все в таких случаях:

— Очень приятно…

Рука ее попадает в огромную горячую ладонь — исцарапанную, с загрубевшей, почти бесчувственной кожей, но в ладонь надежную, сильную. По всему ее телу пробегает теплая трепетная волна, и кажется ей, будто она превратилась в маленькую птичку, укрывшуюся под крылом могучего покровителя. Нежными кончиками пальцев она ощупывает широкие борозды на этой руке, и от этого ей становится еще теплее.

Это ее знакомство. С неизвестной ладонью.

Младен дает ей цветы. Она уверенно берет их из его рук и подносит к лицу. Белые гладиолусы, девичье лицо и черные очки связываются в странную картину — на фоне нежных цветов и милого бледного лица поблескивают черные стекла очков.

— Я давно хотел вас видеть поближе, — с чудесной уверенностью начинает Младен. — До сих пор я видел вас только в машине отца, когда стою на посту.

Приятный мягкий голос, без сочувственных интонаций, без сожаления. Ей надоело слышать сочувственные лицемерные голоса. Это первый человек, который держится так, словно ничего не знает.

— Почему вы хотели меня видеть? — спрашивает она с робким любопытством, сама удивляясь своей дерзости.

Младен не смущается.

— Не знаю, поймете ли вы меня правильно… Я обыкновенный солдат и не всегда могу точно выразить свои мысли, и потом, у нас слишком мало времени для того, что я хочу сказать.

Маленькая головка подается вперед. Опять участие, сожаление? Опять кто-то хочет полюбоваться на свое собственное благородство? А, может быть, это коварная игра испорченного человека?

Младен садится рядом с нею, и в эту минуту ему кажется, будто она его видит. Лицо у него точно такое, каким ему хочется выглядеть — застенчивое, наивное, доброе. Младен внимательно обдумывает слова. Может быть, сейчас решается все его будущее. Что ей сказать?

Рядовой солдат стоит на посту. Кругом — ни души. Ворота, шлагбаум, будка и шоссе. Медленно тянется время. Чем его заполнить? Смена придет не скоро, ничего интересного вокруг. Человек невольно мечтает. Выдумывает разные приятные вещи, хотя и сознает, что все это — так… фантазия. Какая-нибудь чудесная женщина с чудесным характером; или какое-нибудь тяжелое испытание, и ему удается одержать победу, его награждают; или особый поступок, и все им восторгаются. — И так днем и ночью. Ночью и днем. И вдруг! Среди призрачной игры воображения проносится настоящая машина. И в ней живая, настоящая милая девушка. Она прильнула к окну и смотрит. Смотрит и улыбается. Кому? Может, ему? А почему бы и не ему? Все меняется, как по мановению волшебной палочки. Фантазия спускается на землю, и вот выдумка уже не выдумка, а возможность! Исчезают пустота, усталость — вместо них — счастливое ожидание… Проходят дни, месяцы. Солдат так привык к этой девушке в машине, которая приезжает за отцом, чтобы взять его домой на обед. И кажется ему, будто это самые приятные, самые счастливые минуты его службы. Теперь приближается окончание службы. Он уедет. И ему захотелось ближе увидеть свою героиню, познакомиться с ней. Она наверное и не подозревает об его существовании. Наверное, все это ей покажется смешным, наивным, но он чувствует, что она его поймет. Ему так дорого, что они встретились.

Виолетта молчит. Значит, она героиня солдатской легенды. Она!

Только в его голосе есть что-то такое, что пугает. Очень связно он говорит, очень ясны его слова. Искренни ли? А почему бы нет? Может, это тот, которого она давно ждет? Глупости! Тот никогда не придет. ТОТ — это свет.

— Значит, через месяц вы уезжаете? — с сожалением говорит она. Девушка не научилась скрывать своих чувств.

— Да, — лицо его выражает огорчение, — должен уехать, хотя и привык…

— …к товарищам… к городу, — кивает она головой. Она понимает.

— …к будке на шоссе!

Наступает краткое молчание. Улыбка на ее губах дрогнула, но не угасла.

— Тогда… почему вы не останетесь! — очень тихо говорит она, почти замерев от волнения. На ее лице появляется румянец, который делает ее еще милее, прелестнее. — Наш город неплох… чудесная природа, осень прекрасная… Вы не были на озере? Говорят, там уже и лодки есть…

Младен непринужденно смеется.

— Остаться? Хорошо бы! Только это не так легко. Масса трудностей. Квартира, работа, вероятно и прописка… А, кроме Марты, я никого не знаю!

— И кроме меня! — замечает она.

Если бы только она могла видеть его лицо в этот момент! Нет, лучше уж так как есть. Он еще слишком молод и не умеет прятать торжество. На сегодня — он своего добился.

— И кроме вас!

За их спинами раздается взрыв хохота. Гости корчатся от смеха, кто-то валится на пол, звенят рюмки.

— Почему смеются?

Ничего особенного. Ах, эта Марта! Когда она образумится! Она только что объявила, что подала заявление на первый космический полет. А тот, с осипшим голосом, заметил, что для этого придется сконструировать особый космический корабль для большого груза дамского белья.

— Не смейтесь! — старается перекричать всех Марта, ей тоже смешно. — Совсем серьезно! Я сегодня послала письмо. Хотите, прочту! Не верите?

— Прочти! — говорит кто-то. — Смеяться, так смеяться!

— Вот! — она вынимает из ящика листок и размахивает им. — Коротко и ясно: «Товарищи, от всего сердца и от души прошу включить меня в число тех, кто готовится к первому полету! Готова перенести все трудности и опасности, а если потребуется, то пожертвую жизнью!» На русском языке послала!

— Браво!

— Выпьем по этому случаю! — поднимает рюмку осипший. — Но если ты, Марта, действительно готова пожертвовать жизнью, то зачем тебе лететь в космос? Лучше выходи замуж за меня!

— Ты, верно, думаешь, что на Луне устраивают танцульки, — острит рыжий.

— Ярмарка земных красавиц!

— Ничего я не думаю, друзья! Ничегошеньки! — она щурит глаза. — Но разве не лучше умереть на небе, в бесконечном просторе, чем в какой-нибудь земной дыре!

Иван с восхищением смотрит в лицо девушки. Такая и в самом деле полетит! Его жена никогда не сказала бы такого. Только усмехнулась бы с тонким презрением, приняла бы это как глупость или как детскую выходку…

— Зачем вам в космос? — спрашивает он ее. — Чтобы в газетах писали?

У Марты готов ответ. Она в настроении держать целую речь.

— Хочу увидеть другой мир! Встретить других людей! Зажить другой жизнью! — она почти декламирует. Потом резко наклоняется вперед к гостям. — Это все равно, что родиться второй раз, только выросшими!..

— Или протянуть ноги, так и не выросши! — подбрасывает кто-то.

Марта не обращает внимания на шуточки. Она вся отдалась любимой идее.

— Это самое стоящее, ребята! Как вы не можете понять этого?

Куда им понять, они и не хотят понимать. Для них Марта «тронутая». Они никогда бы не пошли на такую глупость. Им и на земле хорошо. Разве домашнее вино не чудесно? Или закуска! Что за коленца выкидывает Марта! Ну да впрочем так всегда бывает с девушками, которым пора замуж, все их заносит куда-то! Оригинальничают. Все мы можем, все знаем! Да только кто ее возьмет такую!

Иван наблюдает. Ему все интересно. Сравнения навевают новые мысли.

Паренек слева — бухгалтер. Кроткий, сдержанный юноша, с чувством собственного достоинства (у всех достоинство!). Наверное он из почтенной семьи, где отец — тоже бухгалтер или кассир и где всю жизнь ему внушали уважать цифры. Цифры, отражающие объективную, но не и действительную сущность явлений, цифры, выражающие физические и математические зависимости, но не нравственные. Цифры, похожие на вешки, намечающие будущую трассу дороги… Что для него Марта? Лаборантка с приемлемой цифрой заработной платы, с хорошими цифровыми перспективами в штате, с соблазнительной цифрой приданого, с подходящей цифрой возраста…

А этот рыжий! Он работает контролером на заводе. Что-то вроде диспетчера. Он наблюдает, распределяет и проверяет, следит за качеством продукции. Постепенно эти навыки он перенес и в жизнь. Здесь, в компании, он распределяет вино, следит, чтобы тарелки и блюда не были пустыми, невольно контролирует разговоры. Одним словом смотрит на все с точки зрения распределения и контроля. А желания Марты вне его контроля. Нет, ему не подойдет жена, которую он не сможет контролировать…

Третий — тот, что с осипшим голосом. Этот просто-напросто бабник или негодяй. И неизбежный придаток всех вечеринок и гулянок. Его должность на заводе — лучше не надо, и поэтому все его ищут, когда хотят покутить, погулять, посмаковать женские истории, поохотиться за женщинами. Каким взглядом он смотрит на Марту, на ее тело! Глаза его прищурены под набухшими веками, лицо сморщено, будто почуял что-то. И за всем этим зубоскалит сладострастник. Пусть она другим рассказывает сказки! Какая любовь на луне? Никакого удобства, одни скалы. А невесомость? Дожили! Сиди себе дома, Марта! Пора тебе обзавестись любовником (я готов!) или выйти замуж (здесь меня нету!).

Никто из гостей не смотрит на Марту такими глазами, как Алексей. Милый юноша с пушком на лице. Он верит ей во всем, и ему даже нравится, что она такая беспокойная, необыкновенная. Он готов всегда ей верить, потому что любит ее. Все в нем говорит об этом. Это в руках, трепетно берущих гитару, и в зачарованном выражении лица, и в улыбке счастливого одобрения и восторга. Она страшно хороша — ведь правда? И умная очень! Если б вы знали, сколько книг прочла Марта! И смелая! Все в ней так прелестно! Если она ему скажет: «Алеша, пойдем со мной!», он с готовностью пойдет всюду. Полетит. Марта, хочешь еще одну песню?..

Пятый — молодой инженер, только что приехавший из Софии. Он смущен. Эта девушка в состоянии свести с ума кого угодно, но из нее вряд ли выйдет жена инженера. Ах, эти вечно недовольные жизнью, вечно экзальтированные молодые мечтатели (и что их так мало!), они ищут, ищут и, не найдя приложения своим восторгам, падают. Почему бы им не направить свою энергию на что-нибудь полезное, а не на бесцельные грезы? Почему Марта не поступит в институт, не получит настоящей профессии, а работает лаборанткой и увлекается художественной самодеятельностью? А, может быть, за ее бьющей через край энергией скрывается что-нибудь совсем посредственное! И все ж она очень мила!

А Марта, подняв руки, стоит посреди комнаты, словно модель для рисования, и говорит:

— Ну, кто меня пригласит!

Трое одновременно вскакивают, но первым оказывается Алексей.

Две гитары затягивают душещипательное танго. Сиплый выключает свет. Инженер запевает.

В слабом мерцании ночной лампочки медленно покачиваются два слитых силуэта.

Для Виолетты эта картина остается тайной. Ее мир — мир звуков.

— Вы любите музыку? — спрашивает она мертвое пространство.

— Очень! — отвечает ей рядом знакомый голос. Она снова улыбается. ТОТ непременно должен любить музыку.

Танец продолжается. Здесь играют столько, сколько захотят танцующие. Марта видимо хочет блеснуть своим искусством. Она прирожденная танцовщица. Ивану никогда до сих пор не доводилось видеть такое гибкое, пластичное тело, такое чувство ритма.

Алеша совсем растерян. Он больше не выдерживает.

— Марта!

Она улыбается. Кому?

— Выходи за меня, Марта! Завтра распишемся!

Девушка словно не слышит его.

— Давай, Марта! Знаешь, что ты для меня! На руках носить буду!

Девушка безмолвна.

— Не мучь меня, Марта! Я с ума сойду! Ну скажи… да! Ведь да, Марта! — он встряхивает ее.

Будто ток прошел по ее телу. Она вырывается из рук партнера и бежит к гостям.

— Друзья, — звонко раздается ее голос, — Алеша хочет жениться на мне!

Бедный Алексей! Он готов сквозь землю провалиться. К тому же кто-то зажег свет. Наверное, покраснел до ушей. Ах, эта Марта, она действительно сумасшедшая! Разве так можно! Как все смотрят на него!

— А почему бы и нет! Такого парня ты нигде не найдешь! — защищает Алексея сиплый.

— И я так думаю! — продолжает она.

Как блестят у нее глаза! Тигрица! Нет, добром это не кончится.

— Но мне сначала хотелось бы знать некоторые вещи! Хочу, чтобы их знали и вы, может кто другой сделает мне предложение! — кричит она.

— Какие вещи, говори!

Алексей уже взял себя в руки. Что ж, говори Марта. Спрашивай. В моей жизни, в моих намерениях нет ничего такого, что надо было бы скрывать.

— Если я уйду с тобой сегодня вечером, что мы будем делать? — спрашивает Марта.

Ну и девушка! Действительно — веселый вечер. Умереть можно со смеху.

Сиплый подбрасывает циничные реплики.

Голос Алексея дрогнул. Не унизительно ли это?

— Сначала пойдем домой…

— А потом?

— Потам поужинаете! — сиплый становится невыносимым.

— Завтра с утра пойдем в ЗАГС.

— Потом?

Как можно задавать такие вопросы! До конца света она будет спрашивать, что ли.

— Потом сыграем свадьбу, — терпеливо отвечает Алексей. — Отремонтируем комнату, сделаем ее удобнее… — Алексей хочет сказать, что сделает ее лучшей в городе.

— Потом…

— Будем жить семьей, как все… Будем работать, зарабатывать…

— И дальше?

— Это уж слишком, Марта!.. Купим хороший дом, начнем обзаводиться… Много вещей купим… Может, и машину — всю страну объедем…

— Потом? — она смотрит ему прямо в глаза. И сразу же как-то понижает голос: — Потом, Алеша?

— У вас будут дети! — подсказывает ему кто-то.

— Дети!

— А после?

Молчание. Ни смеха, ни улыбки. Потом?

— Потом могила! — говорит контролер.

Губы ее болезненно вздрагивают.

— Это все, что я могу получить от тебя?

— Еще и дачку на Луне! — ухмыляется сиплый.

Алексей не знает, что ответить. Что он еще может сказать?

— Мало, очень мало! — говорит она с отчаянием ребенка. — Даже не стоит жить! Родиться только для того, чтобы почувствовать себя сытым и одетым, только чтобы продолжить род! Мало! — почти плачет она. — Отвратительно мало!

— Революции кончились, — острит контролер. — Нет штатных мест для героинь!

Инженер встает.

— Разве вам мало того, что он любит вас?

Она резко оборачивается.

— Не любит! Это не любовь! Это какое-то влечение, предпочитание, симпатия, что угодно, но это не любовь!

— Что же такое любовь?

— Любовь?.. — она встряхивает головой, ее губы полуоткрыты. Лицо еще более хорошеет. — Это… самопожертвование… Готовность целиком отдать себя! В школе нас учили, что это сердце Данко! Это… жертва героев! Фанатизм! Это — себеотрицание!

— …Бабушкины сказки, — подсмеивается контролер.

— Да! Бабушкины сказки, для вас, — вскипает она. — После того как заполучите нас, когда мы вам опостылим. Потому что вместо любви у вас чувство собственности! Ни за кого из вас не пойду! Ни за кого!

Все, даже сиплый, чувствуют себя неловко. Такой был удачный вечер, хорошее вино, музыка. А эта Марта все портит. Нужна она Алексею! Не по Ваньке санки.

Чтобы спасти положение, контролер начинает бренчать на гитаре. Приятная атмосфера восстанавливается.

Марта опускает руки и подходит к одиноко сидящему задумавшемуся Ивану. Подсаживается к нему.

— Солдатик! — говорит она шепотом. — Хорошее пожелание вы мне дали! Никто никогда меня не обманет!

— Вы сама себя обманете! — спокойно говорит он.

Марта внимательно смотрит на него. Сейчас он совсем не кажется некрасивым. Наоборот — одухотворенное умное лицо.

— Знаете что! — смеется она задорно. — Совершите что-нибудь большое! Подвиг! И я пойду за вас! Честное слово! — Она встает и гордо удаляется.

Иван задумывается.

«Способен ли я на подвиг? Легче мечтать и укорять себя, иронизировать и страдать в воображении».

У окна Виолетта говорит Младену:

— Приходите к нам в гости на следующей неделе!

3

Не учите меня! Для вас время — ноша, ею вас нагружают каждое утро, пока не подогнутся колени!

А для меня — это вино, которому не нужен сосуд.

Сашо

Есть ли на свете что-нибудь богаче здоровой молодости, красоты и силы, собранных воедино? Есть ли что-нибудь приятнее, чем сознавать, что всем этим обладаешь, и окружающие, кто с радостью, кто с завистью, признают это? Этого вполне достаточно, чтобы у тебя появилось самое победоносное самочувствие.

При этом ты уже забил гол в ворота противника, и не какой-нибудь, а «с лёта». Команда тебя уже расцеловала, весь гарнизон кричал «ура» и, самое главное, — там где-то, на трибуне, среди зрителей, на знакомом тебе лице мелькнула улыбка!

«Смотри, Данче! Смотри, какой я сильный и ловкий! Кто меня догонит? Кто отнимет мяч? Пятерых могу обвести! Так могу играть, хоть до самого вечера, то есть не до вечера, а до четырех тридцати! Я не забыл, как видишь!»

И наверное те, что пришли впервые, спрашивают: «Кто этот красавец? Кто этот седьмой номер из команды военных? Какой рывок!» И наверное им хором отвечают:

— Да это наш Сашо! Сашо Баров!

Сегодня — традиционная встреча между футбольными командами завода и местного гарнизона. Заводские сыграннее. Ребята уже несколько лет работают вместе, привыкли друг к другу. Военные ежегодно обновляют состав, но, случается, играют хорошо. Иногда в гарнизоне отбывают службу опытные футболисты.

Мяч снова в центре поля. Замешательство среди защитников военной команды — и счет выравнен: один — один!

Сашо вне себя от ярости. Сравняли счет, когда он уже считал результат матча решенным. Притом они слабее! И Сашо с новой силой бросается вперед, в атаку.

«Ребята, борьба до последней капли крови»!

Вдобавок ко всему еще и ухмылочка «этого». Левым защитником заводской команды по какой-то случайности играет Марин, прозванный Лавочником. Худощавый, черноволосый, с неприятным лицом, всегда нервный, всегда что-то подозревающий. Муж Данче. Вместо того, чтобы следить за мячом, он следит за Данче, вместо того, чтобы не упустить игры, он не упускает Сашо. Самое худшее, что он не знает как быть, и это больше всего его мучает. Сбить с ног Сашо? Прогнать жену домой? Самому покинуть поле? А, может, просто сделать вид, что ничего не замечаешь. Он очень устал. Легкое ли дело сдерживать такого черта! — правого края военных. И когда кончится этот матч! Зачем ему надо было играть сегодня! Куда лучше сидеть спокойно на трибуне и смотреть, как другие стараются. Но и ему сегодня повезло! Центральный нападающий сравнял счет. Ну и гол!

Марин пробегает под самым носом Сашо, ухмыляется ему. Затем шлет такой же взгляд на трибуны жене, которая продолжает улыбаться.

Мяч у Сашо. Он проходит с ним по боковой линии поля, ловко обводит двух игроков противника. Теперь он всего лишь в трех метрах от Данче. Перед ним Марин — пыхтящий, злой, готовый сломать шею противнику на глазах у жены.

Лицо Данче ничем не выдает символического смысла поединка. Она только улыбается. Данче не красавица. Обыкновенная молодая женщина; ее лицо напоминает будни этого маленького городка, с его простым и размеренным ритмом жизни, мирным неярким небом. Ее карие бархатные глаза, улыбающиеся и ясные, напоминают погожий, осенний день. Чувствуешь зрелую обильную молодость. Такие осенние дни манят своим щедрым богатством, обещанием нежной, теплой ночи.

В ее улыбке — врожденная ласка, трепетное ожидание чего-то близкого, прилетающего вместе с поэтической вольностью; именно с ней прилетают эти вещи…

Данче не следит ни за игрой, ни за поединком двух мужчин, так наивно воображающих, будто они в центре ее внимания. Нет, она смотрит со счастливой рассеянностью на все вокруг.

Марин неосторожно расставил ноги. Сашо ловко пробивает мяч между его ногами. Взрыв смеха на трибунах.

Марин гневно оборачивается к жене, но ее лицо невозмутимо. Сашо тоже смотрит на нее. Ну да, конечно! Она ничего не заметила, не оценила его мастерства. Сашо дает возможность Марину снова вступить в борьбу за мяч. Начинает обводить его, восхищаясь своей изобретательностью. Разве может тонконогий, неуклюжий Марин помешать сильному, как скала, Сашо. Марин все больше ярится. Он несколько раз пытается ударить противника по ногам. Публика свистит, улюлюкает, но судья, бесстрастный, как все футбольные судьи, не считает нужным замечать это.

Только Данче ничего не видит.

Сашо решает кончать с Маринам. Он делает обманное движение и неожиданно устремляется к воротам. Ничто не может его удержать. Гол!

Снова объятия, поцелуи, рев трибун. Сашо не идет, а словно плывет по полю. Его так и распирает. Для него игра уже кончена. Он останавливается, уперев руки в бока, и смотрит на Данче, не обращая внимания на ее мужа, который стоит всего лишь в нескольких метрах от него. Сашо долго смотрит на молодую женщину.

Достаточно увидеть его красивое и мужественное продолговатое лицо, эти синие глаза, их дерзкий многозначительный взгляд, чтобы понять многое. Когда эти глаза встречают красивую женщину, они загораются, губы с тонкими усиками полуоткрываются в чистосердечном восторге. Затем идет в ход его самое сильное оружие — дерзость, удивляющая, смущающая, пленяющая. Остальное завершает женское воображение, превращающее банальную физиономию беспечного ловеласа в единственный кумир любви.

Данче вздрагивает. Она забывает, где находится. Брови поднимаются в немом удивлении, в глазах загорается новый огонек, и это сразу же делает ее лицо по-настоящему красивым. Ее охватывает глубокое, опьяняющее волнение, словно давно ожидаемое наступило…

Публика остается верна игре и не обращает внимания ни на Сашо, ни на Данче. Только Марин видит все. Он бежит к боковой линии и кричит:

— Чего притащилась? Мало дел у тебя дома!

Данче смотрит на него с недоумением. Что хочет от нее этот человек? Ах, да! Это муж! Она покорно наклоняет голову и уходит, не оборачиваясь.

Марин бегом возвращается на свое место, ни на кого не глядя.

Сашо весело.

«Ну и дурак! — думает он, принимая мяч. — Через час-два все будет ясно», — смотрит он с вызывающей улыбкой на несчастного супруга.

Раздается финальный свисток судьи. Победители приветствуют зрителей и бегут в казарму. Это последний матч команды военных. Половина игроков через месяц увольняется.

Сашо выходит из душевой чистым, свежим. По дороге в казарму его встречают солдаты.

— Молодец, Сашо! Вот это удар! Золотой парень, Сашо!

Он уже привык к похвалам и только улыбается.

На лестнице его догоняет Младен.

— Погоди-ка!

Сашо удивлен. В чем дело? Младен — командир его отделения.

— До каких пор ты будешь дурить? — спрашивает его ефрейтор Младен начальственным тоном.

Сашо ничего не понимает.

— Ты зачем задеваешь жену Марина? Мог выйти скандал! Позоришь ее публично. Этот совсем взбесился.

— Взбесился? — невинно удивляется Сашо.

— Не хватало, чтобы вы еще сцепились!

— Ты хочешь сказать, чтобы я ему наклал!

— И еще! — Младен вздыхает. — Слушай, я не хочу тебе читать мораль, твои похождения меня не интересуют, но советую, не суй своего носа, куда не надо!

— А если суну! — Сашо смотрит на него с насмешкой. — Что тогда будет с твоим отличным отделением? Как проживешь без похвал и наград?

Младену приходится проглотить это, хотя ему так и хочется влепить, как следует.

— Слушай, — говорит он спокойным тоном, — вечером мы в гостях у Марты! Придешь?

— У Марты! — Сашо искренне удивлен. — Приду, почему же нет! Это — высший сорт!

— Тогда идем вместе!

— Сейчас не могу, устал! — врет Сашо. — Встретимся в городе!

Младен подозрительно раздумывает. А другой прикидывает, сколько времени у него отнимет Данче. Уславливаются встретиться в городском парке…

В помещении роты тихо. Никого нет. Те, кто получил увольнительные, ушли в город, другие смотрят кино.

В углу, у окна сидит Иван. Облокотившись на подоконник, он смотрит через окно.

Заметив его, Сашо направляется к нему.

— Был на матче, профессор? — Сашо бесцеремонно подсаживается рядом.

Иван вздрагивает.

— Нет, не был… Говорят, ты забил два красивых гола! — улыбается он виноватой улыбкой, словно извиняясь за то, что не пошел на матч.

Сашо машет рукой.

— Это не так интересно! — и, помолчав немного, неожиданно спрашивает: — Знаешь Данче? Ну, что в металлическом работает! Не может быть, чтобы ты ее не знал… Ему хочется добавить «жену лавочника», но он удерживается.

— Жену лавочника? — вместо него говорит Иван.

— Да! Она была на стадионе… Эх, профессор! С головы до ног женщина! Знаешь, что значит настоящая женщина! На прошлой неделе заметил ее в первый раз, а сейчас у меня встреча с нею! — Он встает. — Думаю, что будет порядок!

— А муж? — Иван продолжает смотреть в окно.

— Какое мне до него дело! Раз не может жену удержать, мне что ли ее сторожить? Она по мне с ума сходит!

— А потом?

— Что потом? Нынче здесь, завтра там! Она это знает. Обманывать не собираюсь. Чем я виноват, что жизнь у них нескладная! Этот пентюх не заслуживает такой жены! — Сашо снова подсаживается к Ивану и смотрит на него смущенно, с полувиноватой улыбкой. — Знаю, что не одобряешь. Ведь правда?

Иван молчит.

— Видел бы ты ее! Один мой друг говорил мне, что у женщин два лица. Одно — «на каждый день», для домашних, для мужа, для службы, перед людьми. Другое лицо — «для праздника». Сегодня лицо у Данче было как раз такое, праздничное. Видел когда-нибудь лицо для праздника? И почему ей не праздновать? Разве она не права?

— Не знаю! — Иван испытующе смотрит на него.

Сашо фыркает.

— Эх, профессор, профессор! Много ты знаешь!

4

Приди, приди, свет мой золотой!

Не оставляй меня в тени этой спины, потому что мне страшно слушать тиканье часов!

Приди, молю тебя, приди…

Данче

Сначала — взгляд разведчика в сторону расположения противника. Нужно любой ценой избежать столкновения, так как во всех случаях пострадает солдат. Сашо разглядывает жилые дома, где живет Данче. В третьем окне висит белое полотенце. Это значит: «Приду». Лицо Сашо самодовольно улыбается. Со стороны домов не слышно никакого шума, не видно прохожих. Тем лучше, никто не увидит.

Еще взгляд; на этот раз в сторону тыла. Солдатам запрещено ходить в заводской лесок, и приказа до сих пор никто не нарушал. Путь к леску просматривается часовыми, стоящими на постах у входа в завод и у складов. Да и как пройдешь, когда запретная зона ограждена колючей проволокой. Попробуй, если можешь? А почему нет! У Сашо появляется дерзкая мысль, словно он снова озорной мальчишка. Там, напротив, Данче. Он должен быть там! Другой на его месте поступил бы более осмотрительно. Воспользовался бы увольнительной, вышел бы на шоссе и, обойдя территорию завода вокруг, спокойно вошел бы в рощу с другой стороны. Другой — но только не Сашо!

Сашо притворяется будто что-то потерял и, нагнувшись, приближается к ограде, идет вдоль нее. Потом возвращается назад, озирается вокруг, ищет что-то в карманах, хотя поблизости никого нет. Наконец, он обнаруживает то, что нужно. В одном месте проволока ослабела, и при его гибкости он мог бы перебраться.

— Вперед! — с воодушевлением командует сам себе Сашо и наклоняется, чтобы перелезть.

— Рядовой Баров! — раздается знакомый резкий голос.

Сашо застывает на месте. Капитан!

Командир стоит под деревьями. Он все понял.

— Я, товарищ капитан!

Командир испытующе смотрит на него.

— Что ты здесь делаешь?

Сашо умеет находить выход из таких положений. Нельзя колебаться ни минуты, иначе плохо. Капитан ценит искренность.

— Думаю, как бы незаметно выбраться из казармы, товарищ капитан!

На сумрачном лице капитана мелькает улыбка и сразу же угасает.

— А тебе известно, что солдатам запрещено ходить в лес?

— Так точно, товарищ капитан… Но так получилось, что у меня там встреча!

Сашо продолжает спекулировать искренностью.

— Что, опять безнадежная любовь! — капитан с иронией напоминает Сашо об его недавнем оправдании, когда он сослался на «безнадежную любовь».

— Никак нет, товарищ капитан! Это любовь вполне надежная!

Ответ, будто, неплох, но игра в искренность сокрушительно рушится.

— Рядовой Баров! — командует капитан, понявший комедию мнимого признания. — Кру-гом! В помещение роты, шагом марш!

— Есть, в помещение роты, товарищ капитан! — Сашо ничего не остается, как шагать, проникнувшись уважением к своему командиру.

Для любого другого встреча с капитаном послужила бы основательной причиной отказаться от своих намерений. Но Сашо даже и не думает сдаваться. Он помышляет только о Данче. Представляет ее себе в расстегнутой кофточке, со спутанными волосами, высокой грудью. Видит ее «праздничное лицо», улыбку лучистых глаз… «Приду, Данче! Даже если все капитаны полка выстроятся вдоль ограды!» Он бросает небрежный взгляд назад и поворачивает к помещению роты. Однако вместо того, чтобы идти туда, он прячется за низкое и длинное строение столовой и снова выходит к проволоке, но уже в ста метрах дальше от прежнего места.

Капитана нигде не видно.

Теперь Сашо действует, как полагается действовать в боевой обстановке. Он ползком подбирается к проволоке, внимательно приподымает ее, вынимает гвоздь и легко перебирается. Здесь даже оказалось удобнее, чем на прежнем месте. По ту сторону — луг с низкими ракитовыми кустами — он их использует как прикрытие…

Рядовой Баров ползет мастерски и только, достигнув ракитника, позволяет себе отдохнуть. Это уже победа! Кто сказал, что он не сможет пройти! Теперь уже легче! Что бы ни было — Данче сейчас для него важнее всего.

Ему доставляет подлинное удовольствие, приподнимаясь на локтях, выбрасывать тело вперед, чувствовать неистощимую силу своих мускулов, спокойный, размеренный ритм сердца. Если бы кто-нибудь видел его со стороны, то наверное бы подумал, что примерный солдат добросовестно упражняется в ползании…

Он достиг высокой нескошенной травы. И сразу на него повеяло чем-то чистым, зрелым. Как манит к себе земля… Ляг мне на грудь, передохни… Здесь так спокойно, так ясно… Подыши моим воздухом, вдохни мои ароматы… Ничего от тебя не уйдет… Ляг…

Он видит над головой на высоком стебельке кузнечика. Его огромные глаза смотрят на него совсем удивленно. Сашо протягивает руку, но кузнечик ловко отскакивает в сторону. Солдат весело бросается за ним. Подожди, малявка! Стой! Кузнечик снова отскакивает. Сашо все больше нравится эта игра. Кто сказал, что не поймает! Это кузнечика-то! Ах ты хитрец! Погоди, погоди, гоп! Опять убежал!..

И кузнечику нравится такая игра. Развлечение после долгих часов осенней полуденной скуки. Он скачет предварительно, не дожидаясь броска своего преследователя.

В конце концов отступает Сашо. Не потому, что устал, и не потому что затея вдруг показалась ему детской, не подходящей для него… Совсем нет. Он готов гнаться за кузнечиком хоть до вечера… Вот, он опять бросается за скакуном, но поскальзывается и падает лицом вверх на мягкую нескошенную траву.

Солдат видит небо. Голубое ясное осеннее небо, чистое и просторное… Золотой солнечный дождь… И воробьев, игриво летающих над его головой.

— Какое небо! — восклицает Сашо, вспоминал небо над своим родным городом. — Это, над ним, гораздо красивее!

И какое-то чудесное, вольное и счастливое настроение возникает в душе солдата. Его охватывает неожиданная, беспричинная радость, голова свободна от мыслей, и ничто не тревожит…

Он запевает.

Неоформившийся, полумужской, полуюношеский голос. Ничего, что он не помнит слов песни. Так будто? Нет, не то! Сойдет! Хорошая песня! Почему это он так громко распелся? Ведь его могут заметить. Все равно! Пошлют на гауптвахту? Пусть! Опять сбился… Это уже, вроде, другая песня. Валяй, что получится!

— Какое небо! — снова восклицает он посреди песни, и в ту же минуту кто-то отнимает у него небо.

Тонкие, немного загрубевшие, исцарапанные жестью пальцы закрывают ему глаза. Он обхватывает мягкие запястья рук и легко отводит их в стороны. На голубом фоне неба — лицо Данче.

Как подходит цвет этих коричневых, бархатных глаз к небу! А еще говорят, что коричневый и голубой цвета негармоничны. Все, что красиво — гармонично.

— Ты чего это расшумелся, глупенький!

Право, удивительны женщины, когда они еще и матери.

Сашо приподымается и обнимает ее.

— Зачем ты прыгал по траве? — спрашивает она.

Такие упреки принимаются поцелуями.

— Гонялся за кузнечиком, — отвечает он. Ему хочется всем поделиться с нею.

— Один кузнечик гнался за другим, — говорит она с милым снисхождением и качает головой.

— Один кузнечик поцеловал другого! — в восхищении от удачных слов Сашо притягивает ее к себе.

— Нет! — Она закрывает ладонью его губы. — Не… здесь!

Он встает, а она остается в его ногах. Солдат расправляет плечи, нагибается и берет ее на руки. Несет в глубь леска.

Данче слабеет. Она не чувствует тяжести своего тела. Ей кажется будто она на качелях, легких, очень легких качелях. Данче видит красивое лицо, солнечные глаза, свисающие пряди волос…

«Знать ничего не хочу…» — И она припадает к его щеке, не закрывая глаз…

Нет ничего пленительнее взаимности, бескорыстной взаимности двух отдавшихся друг другу сердец.

В наш век, век соображений и оговорок, это — одно из исключений.

Женщина хочет жить. У нее есть очаг, муж, ребенок? Но мало этого! Ей не хватает!

Это потому, что она распущена, да? Не правда ли, товарищ редактор? Ведь так, товарищ читатель?

Не спешите! Я вас озадачу. Она ударница, лучшая работница в цехе, лучшая из лучших! У нее законченное среднее техническое образование, и ее часто можно видеть в библиотеке. Машина, на которой она работает, великолепно поддерживается, она лучше всех ухаживает за ребенком, а ее жилище может служить примером!

Тогда в чем дело?

Мы, которые во имя прогресса разрушаем все старое, в таких случаях ссылаемся только на традицию. Долой любовь! Да здравствуют моральные устои!

— Я гулящая? — на счастливые глаза ложится тень.

Может, он ей ответит.

Нет. Такой сложный вопрос не по его уму.

— Ты чудесная! — ласкает он ее.

Молодая женщина краснеет. И вдруг приходят новые мысли… Зачем искать оправдания? Виновна ли, нет ли — не все ли равно! Разве это имеет какое-нибудь отношение к их любви? Важно другое — то, что произошло и что действительно было прекрасно.

— А знаешь… я это в первый раз! — со смущением и счастьем признается она. И целует его, но уже совсем по-другому. Губы ее совсем слегка касаются его лица, и их легкое прикосновение передает какое-то новое, обжигающее чувство.

Сашо восхищенно смотрит на Данче. Разве она не самая красивая из всех, каких он знал.

Ей хочется сказать ему что-нибудь приятное… необыкновенно приятное. Что у нее в жизни самое приятное? Золотой свет. Да, да, золотой свет! Он принес с собой эту любовь.

Снилось ли ей? Или только так… представлялось. Почти каждый вечер, как закроешь глаза, пробуешь представить что-то. Все равно, усталая или нет. Она свыклась с этим, как привыкают к алкоголю, к табаку. Конечно, думалось только о хорошем. Если ты не находишь этого в действительности, можно найти в мечтах. Иногда и этого достаточно.

Лежа с полусомкнутыми глазами, Данче ждала. Придет ли золотой свет? Если нет, просто старалась уснуть…

Впервые она увидела этот свет много лет назад. Когда была маленькой девочкой. Однажды она бегала вокруг дома за черным котенком. Котенок, играя, побежал к пригорку, Данче за ним. Так оба оказались наверху, и там девочка в первый раз увидела золотой свет. Ее маленькое сердечко забилось сильно-сильно, а душонка наполнилась неведомой, ликующей радостью. Девочка забыла про котенка, но навсегда запомнила ато золотое сияние. Сев на пригорок, она смотрела на все вокруг восторженными глазами.

Нет, оно не шло прямо от солнца. Это шло отовсюду, со всех уголков необозримого простора — волшебное золотистое сияние, несущее миру радость и счастье. Его излучали и веселая светлая зелень лугов, и маленькие островки орешника, и расплывчатые массивы гор, и река. Его излучали земля и небо.

Золотой свет! — так назвала его девочка.

Потом, через много лет, она открыла, что золотой свет излучают еще и музыка, и поэзия, и все красивое. И не раз еще золотой свет заставлял биться ее сердце, вселяя в душу радость… Придет ли это сегодня вечером?

Томительные минуты ожидания, она дышит медленнее…

Вот, кажется… Белый домик у пригорка… Орешник… Вот, вот и он… Золотые волны начинают трепетать подле нее… Что они принесут ей сегодня?..

Звенят рассыпавшиеся монеты.

Все сразу исчезает. Данче открывает глаза…

Тусклый свет настольной лампы приближает предметы друг к другу — и просторная комната будто превращается в маленькую душную коробку…

Что еще?

Что может увидеть молодая женщина в плотной тени, за спиной мужа?

Вот он сидит, согнувшись над столом: узкие плечи, тонкая женская шея, маленькая мышиная голова, которая только сопит и подстерегает.

Спина, которая вот уже целый час не шевельнется, только разве чтобы подобрать стотинки.

А еще?

Тиканье часов. Страшное, неумолимое, говорящее о приближении чего-то неизбежного, рокового. Сколько раз ей, неисправимой мечтательнице, думалось:

— Ну вот! Еще одна секунда пришла и ушла. И уже никогда больше не вернется. Она уходит все дальше и дальше… Прощай, моя секунда! Я прожила тебя за этой спиной!

Данче снова прикрывает глаза. В который раз? Золотой свет! Придет ли он снова?

— Нужно очень, очень захотеть. Надо очень попросить. И он придет!

Тихая, молчаливая мольба! Никакая молитва не отправлялась так настоятельно!

И снова милые золотые волны…

Среди них улыбающееся мужское лицо. Худощавое, но одухотворенное, благородное… И самое главное — рот. Самая живая часть лица. А эти сияющие глаза, словно золотой свет превратился в эти глаза. И острый подбородок…

На этот раз это не вымышленный человек, а часовой у заводских ворот — Сашо. Как она его не замечала раньше. Разве отличишь одного солдата из тысячи? Теперь, да!..

Что-то белеется. Это рубашка Сашо. Она очень испачкана, на ней свежие желтые пятна от масла.

Когда случилась авария, и лифт неожиданно остановился, все прекратили работу. Позвали солдата, проходившего мимо. Спросили, сможет ли он спуститься в шахту и соединить поврежденный кабель?

Она тогда по его лицу поняла, что дело ему совсем незнакомое. Но он, будто отгадал ее мысли и ответил:

— Могу!

Она знала, что он сам не верит в то, что сказал.

Сашо спустился на веревке в шахту, полчаса провисел в воздухе, но устранил неисправность.

Тогда Данче вызвалась постирать ему рубашку. Когда она терла мылом эту грязную, с пятнами солдатскую рубашку, то она невольно подумала, что ее трусливый муж никогда бы не спустился в шахту тридцатиметровой глубины, даже если бы его заставили. Он бы визжал, молил и хныкал…

Сашо что-то ей говорил. Что именно? Все равно она не помнит. Это могло быть что угодно, она не понимала, так как вся покорилась его голосу, будто впервые слышала человеческий голос…

— …Пятью семь… тридцать пять… плюс двадцать четыре… плюс… плюс…

Нет, это другой голос, не тот! Она открыла глаза. И снова видит неподвижную спину. Испугалась, как бы золотой свет не ушел, и поспешила зажмуриться. Золотой свет остался с нею.

В поле они были только вдвоем… Он шел по своим солдатским делам. А она? Чего ей здесь надо? Нужно было что-то придумать в оправдание. Нельзя же было признаться, что она бежала целый километр, чтобы его догнать… Она боялась, как бы он не принял ее за гулящую женщину, как бы другие не узнали, не узнал бы Марин… И вдруг, все эти мысли ушли куда-то, и она осталась в трепетном ожидании. Она почувствовала, что перед нею еще мальчик. Все у него было детским, наивным. Это неправда, будто все мужчины одинаковы, и вообще неправда, что все люди одинаковы.

Он послал ей письмо глупое-преглупое! Наверное он переписал из какого-нибудь старого альбома… Пышные затейливые фразы, шаблонные уверения в любви и куча других глупостей. Как она смеялась. И, конечно, поняла: переписал он эти слова не потому, что у него не было своих, а оттого, что так ему казалось убедительнее…

На прошлой неделе давали зарплату. После обеда в цехе неожиданно разревелась Недка. Она потеряла кошелек со всей зарплатой. А может быть, его просто украли. Данче искренне ей сочувствовала. Если бы не этот скряга Марин, то она наверное отдала бы ей половину своей получки. И в этот момент она снова увидела Сашо. Он шел за водой. Она подбежала к нему и все рассказала.

Он ничего не ответил. Но на следующий день пришел.

— Возьми, — сказал он, протягивая ей деньги. — Передай Недке! Наши в складчину собрали!

Ей хотелось расцеловать его на виду у всех…

Плотный хруст.

Это муж ее встал и потягивается. Заметив, что она не спит, обращается к ней.

— В выручке на тридцать три лева больше! Это от воды с сиропом! — говорит он с самодовольной улыбкой. — Тридцать три лева! Дневной заработок инженера!

Словно кто-то облил постель ледяной водой. Ее стало знобить от холода под одеялом.

Марин снимает ботинки.

— Ничего нечестного в этом нет! — спокойно говорит он. — Может недостача случится, а тут уже готова экономия… Никто не может придраться. Только нужно каждый день проверять выручку.

Раздевается.

И так каждый вечер. Проверяет счета, подсчитывает выручку. Все лишнее прячется в гардероб, в ботинок. Сколько раз Данче снился этот странный ботинок…

И так каждый вечер…

Она останавливает на муже свой взгляд. И не видит ничего, кроме его груди… волосатой, нескладной, противной груди…

Наступает какая-то странная тишина. Она цепенеет, грудь замирает, невозможно дышать.

Остаются только часы.

Тик-так… тик-так… Данче видит стрелки. Они сошлись точно на цифре двенадцать. В двенадцать часов начинается новый день! В двенадцать часов кончается старый!

Ей в голову приходит яркая мысль:

— Почему в жизни человека нет двенадцати часов, когда бы отбрасывалось все старое и приходило бы новое?

Он приближается к кровати в расстегнутой пижаме.

Данче не дожидается его. Она вскакивает с постели, быстро набрасывает платье и, пока он изумленно застывает, быстро выбегает из комнаты.

С этого и началось.

5

«В воображаемом мире красоты никто еще не встречал мух.

Поэтому мухи так яростно оплевывают любую красоту, которой коснутся!»

Эту истину Данче вычитала откуда-то или открыла сама.

— Данче! — зовет Марин и потягивается. — Дай сигареты!

Никто не отвечает.

Он вскакивает с постели.

— Данче!

В комнате никого нет. Марин вскипает.

— Опять пошла куда-то! Шлюха! — он быстро одевается, заглядывает в гардероб, чтобы определить, в каком платье вышла жена. Ищет и туфли. Ничего особенного. Он раздражается еще больше. — Значит, вот почему она отдала ребенка матери! Ну ладно! — он угрожающе машет рукой. — С завтрашнего же дня ребенок будет тут! Пусть только посмеет снова его отвести!

Не расчесывая сбившихся волос, он идет на кухню. Но и там ничего, что навело бы его на след жены.

Марин задумывается. Куда же она могла пойти? К соседям в гости? В дом напротив! Поболтать, погулять, а может… Он уверен, что она там, где не следует.

Он вспоминает сцену на футбольном матче. Сашо! Страшное дело! Сашо!

Как она только посмела! Если с ним, он сразу же ее прогонит! Навсегда! Кормить больше не будет! Вон!

Он тоже, как большинство мужей, убежден, что кормит жену, хотя ее зарплата больше его собственной.

Марин надевает шлепанцы и звонит к соседям. Он знает, к кому обратиться. Соседка — бесплатное справочное бюро всего городка.

— Данче? Нет, не у нас! Кажется, полчаса назад видела ее возле лесочка… Такая хорошая погода, мы тоже думаем выйти с детьми… прогуляться! — кончает она с недвусмысленной интонацией.

Это уж чересчур.

Марин возвращается к себе, сует в карман большой кухонный нож, мучаясь от сознания, что не решится пустить его в дело, выбегает из дому и спешит к леску.

Выскочив на улицу, он соображает: «Что это я кинулся! Эта сплетница, наверное, растрезвонила уже, и все выйдут смотреть спектакль. Раз случилось — случилось. Как ни бегай, как ни мечись, все то же!»

Ему кажется, что самое лучшее — вернуться домой и положить нож на место. Но, вспомнив насмешливую ухмылочку Сашо, он раздумывает. Снова идет к лесу. Но теперь не спеша, насвистывая. Ему даже странно, как это его трясущиеся губы могут еще свистеть.

— Если застану ее с этим, убью!.. — предвкушает он. — Отделаю на славу.

Ему уже ясно, что «тот» не может заступиться. Если будет одна, осмотрю как следует… Узнать легко…

Если же застанет их на месте преступления в прелюбодеянии, то рявкнет:

— Поймал тебя, шлюха!.. Вон! Пошла вон из моего дома! Уличница!

Выражения ему очень нравятся. Так и скажет. Потом подбавит:

— Дай ключ от дома! Отдавай ключ и посылай ваших, чтоб забрали твои манатки! Сука! Давай ключ, говорю!

Он представляет себе, как вернется домой и выбросит ее вещи. Нет, не все. Так, кое-какие тряпки. Больше ничего. Потом сменит замок. Найдет свидетелей для развода, чтобы брак был расторгнут по ее вине. Это нужно, чтобы жилплощадь осталась за ним… И тогда — сам себе хозяин! А ребенок? Ребенка он отдаст своей матери и будет жить один!.. И Данче больше не будет… Не будет с ним рядом в кровати, не будет…

— Убью! — кричит он, сжимая рукоятку ножа, хотя наперед знает, что никогда не убьет ее.

— А того… посажу в тюрьму! К самому генералу пойду!

Такое возмездие кажется ему вполне подходящим. Он немного успокаивается.

Со стороны леска медленно идет ротный командир Сашо.

Капитан не любит продавца заводского киоска и не собирается с ним разговаривать. Однако Марин преисполнен страхопочитания к этому офицеру. Он его боится и уважает. Всегда продает ему самые хорошие сигареты.

— Товарищ капитан, — останавливает он его. — Вы случайно не видели моей жены… К нам пришли гости, а ее нет. Сказала, что выйдет прогуляться… К лесу…

— Нет! — уверенно отвечает капитан. — Я оттуда иду… там никого нет!

— Интересно, куда она могла пойти! — Марин облегченно вздыхает. Он боялся того, что могло произойти в леске.

— Не знаю! — отвечает капитан. — Но в лесу ее нет!

— Тогда нет смысла туда идти! — Марин возвращается вместе с капитаном.

— Вы, наверное, будете курицу резать для гостей, — замечает капитан.

— А… почему… — бормочет Марин.

— У вас нож выпадет из кармана! — и капитан уходит, не скрывая презрения.

Марин смотрит ему вслед и возвращается домой. Те, кто знает капитана, заметили бы, что он бледнее, чем всегда, и настроение у него совсем плохое. Стиснув зубы, он обходит район казармы, несколько раз заходит в помещение роты, хотя и не является дежурным. Он ищет кого-то.

Наконец, видит Сашо, беззаботно возвращающегося в казарму.

— Рядовой Баров! — останавливает его капитан.

— Я, товарищ капитан.

— Трое суток гауптвахты, марш!

— Есть трое суток гауптвахты, товарищ капитан!

Сашо удивляется, что такое случилось с капитаном. Чего он так злится на него! Но времени на размышления нет. Он поворачивается, идет к караульному помещению, а оттуда — на гауптвахту.

На нарах сидит только один солдат. Робкий, трусливый парень. Коротыш.

— Привет! — говорит Сашо, усаживается рядом и чувствует себя превосходно.

После того, что произошло в леске, ничто не в состоянии испортить ему настроения. Сашо задирает ноги на стену, рассказывает Коротышу веселые истории и расплывается от удовольствия.

Тот смотрит на него пугливо и удивленно. Что с этим Сашо? Неужели ему так весело на губе?

— Знаешь, — рассуждает Сашо. — Никто в полку за эти два года не был столько на гауптвахте, сколько я! А что толку? Какой был, такой и остался. Только капитан не может этого понять. Гауптвахта гауптвахтой, а женщины меня любят! Интересуются! Видал, сколько их ко мне приходит повидаться. Каждая старается, гостинцы несет.

Сашо очень хочется рассказать о сегодняшней истории, но что-то его удерживает. Ему кажется, что сегодня было что-то другое, необыкновенное.

Поэтому он предпочитает заняться капитаном.

— Он от зависти меня сюда послал! Тоже мне, моралист! За всю свою жизнь, небось, на женщину не глянул! И танцевать, наверное, не умеет. Хочешь спорим, что танго у него не выйдет. А пользы от маршировки никакой. Только пятки набивать. Эх, Коротыш! — потягивается он, и лицо блаженно и презрительно улыбается. — Если бы чины давали за это дело, то я б давно генералом был, а наш капитан, ну, в лучшем случае, в новобранцах бы ходил. И то, если бы медицинская комиссия одобрила.

Он ловко кувыркается, чуть не ударив голову о выступ нар. Однако и это не может испортить ему настроения.

— Еще один месяц! — говорит Сашо. — И конец! Все столбики на плаце перецелую!

Коротыш свертывается в углу, чтобы дать возможность вытянуться Сашо.

— Лучший свой костюм надену! Темно-синий, из заграничного дубле, как у лорда, плащ английский… порядочек… заявляюсь в роту и ауфвидерзеен! Будьте здоровы, свидимся ли, нет ли, неизвестно. Только, вот, о профессоре жалеть буду… В гости к нему в Софию поеду! Стоящий человек! Последним куском хлеба с тобой поделится, денег даст, заступится… душа-парень! И не важничает, как другие, образованные. И умен! Математик, физик! — Сашо улыбается, представляя себе, как будет прощаться с Иваном.

— Может и о Младене буду жалеть. Только он парень себе на уме.

Коротыш недоверчиво моргает. У него достаточно забот, а тут еще слушать глупости Сашо.

— Младен — жила! — продолжает Сашо. — Не люблю таких! Живыми нас продаст, если получит от этого выгоду. Интересно, что у него с Мартой? Гм!.. И капитана, может, вспоминать буду… Наказывал, конечно, на гауптвахту посылал, но служить у него хорошо! Ловкачей и хитрюг не любит. За это я здорово его уважаю. И ни перед чем не пасует. Только вот по той самой части слаб. Если б не это, цены б ему не было!

Вернусь домой, сразу же выложу матери: «Мама, так и так, исчезай недельки на две! Давай ключи от квартиры! Эх, брат, развернусь я! Что еды, что питья и всякого прочего… За все два года нагуляюсь!

Коротыш, наконец, понимает, что следует принять участие в разговоре.

— Ну, а потом что делать будешь?

— Возьмусь за что-нибудь. Знаешь, ведь, после школы все равно что без профессии. Может, служащим стану в банке, знакомый один у меня там есть… а, может, в мастерскую. Есть у нас такая, наждачную бумагу делает. А лучше вообще бы не работать. Жить себе припеваючи!

Снаружи слышны тяжелые шаги.

— Идет кто-то! — приподымается испугавшийся Коротыш.

— Кто-нибудь вроде нас! — спокойно потягивается Сашо. — Счастливчик!

Дверь открывается. На пороге капитан. Наказанные вскакивают и застывают в стойке смирно.

Пристальный взгляд капитана останавливается на Сашо. Губы солдата вздрагивают в улыбке. Он понял, что несмотря на случившееся, капитан не презирает его.

— Слушай! — тяжело говорит офицер. — Один тип, вроде тебя, воспользовался тем, что друг твой Дойчинов отбывает службу… теперь у того жена уходит.

— У профессора! — восклицает Сашо.

— Вот это я и хотел тебе сказать! — отрезает капитан и выходит.

Сашо поражен.

«Эх, профессор, профессор! С тобой — и такое! А я по пять километров отмахивал, чтобы опускать твои письма к ней!»

— Здорово это он тебе вколол! — смеется Коротыш.

Сашо не отвечает.

6

Все сходилось в один-единственный вопрос — как жить? Как?!

Иван

Воскресные вечера… Опустевший во второй половине дня район казармы с ее длинными, почти безлюдными строениями, пыльным сквериком, заброшенным и унылым, пустой и прибранной столовой, затянутым в плюш скучноватым военным клубом сразу же оживает. Вместе с сумерками отовсюду появляются солдаты. Они строятся, ужинают, входят в помещения, прогуливаются — делают все то же, что делали и вчера, и позавчера, но как-то громче, свободнее, потому что сегодня воскресенье.

К доносящимся из одиноких репродукторов звукам легкой музыки примешиваются резкие голоса и тяжелые шаги возвращающихся из города солдат.

Слышен топот ног о бетон. Солдаты выбивают пыль из сапог перед тем, как войти в ротные помещения. Делают они это с видимым удовольствием, весело переговариваясь и стараясь перекричать друг друга. Некоторые, очертя голову, несутся по лестницам, другие, раздевшись до пояса, вваливаются в умывальню, обливаются холодной водой, кричат и поют каждый, что знает. Голоса их, усиленные эхом, гремят и раскатываются.

С другого конца городка, оттуда, где первая рота, несется скандирование:

— Бра-то-ев! Бра-то-ев! Бра-то-ев!

Это приветствуют ефрейтора Братоева.

У забора прилегли двое солдат и тянут на губных гармониках тихую, заунывную песню.

И вдруг все тонет в мощном, все поглощающем грохоте тягача, проезжающего где-то за зданиями. Гусеницы грозно и тревожно лязгают, напоминая о чем-то ином.

Перед вечерней поверкой возникают разговоры. Они ведутся на лестницах, под окнами, на скамейках — всюду, где поблескивают огоньки зажженных сигарет. Кто где был, что делал, с кем встречался. Купил ли конверты и бумагу, повидался ли с кем-то, видел ли «ее» и с кем, есть ли в кондитерской халва, известно ли, что к Мишке-Гвоздю приходили на свидание и что жена Додю родила мальчика. Слыхали ли, что Сашо на гауптвахте, а у капитана настроение — хуже не бывает, завтра может и не угостить «специальными» тех, кто пойдет в наряд…

У самой двери раздается громкий, заразительный смех. Это хитрый крестьянский парень Мите рассказывает обступившим его солдатам свои дневные приключения в городе. Стоит он у лужи. И вдруг — грузовик. С головы до ног обдал его грязью. Куда теперь? А тут еще показывается вечно сердитый старшина роты Казимир. Неожиданно к Мите подходит молодая женщина и говорит:

«Пойдем, паренек, вымою!»

Солдаты смеются, интересуются, как это она его обмывала.

Во всей этой истории нет и капли истины. Все это знают. Знают, что Мите врет, но им приятно — бесплатное представление…

Ушел еще один день.

«Воскресный вечер… Как всегда! Если б могло быть, как всегда! Забыть бы все, снова быть со всеми! И ни о чем не думать, ни о чем!»

Пока Иван был во дворе, ему казалось, что шум его раздражает, что наедине ему полегчает. Но сейчас, в тишине канцелярии, за игрой в шахматы с капитаном ему не легче.

Его раздражает острый запах мастики, идущий от полов, веселая беззаботность и грубоватость товарищей, плоские остроты Мите, кощунственное безразличие всего мира к нему.

И вместе с этим он понимает, что иначе быть не может, что стыдно искать сочувствия, что он должен пережить все один, по-мужски. Но это не притупляет боли. Чем больше он сознает свое бессилие, тем сильнее гложет его тоска…

Иван старается думать сразу о многом.

Едва лишь сосредоточится на одном, как сразу же приходит другое, третье. Все смешивается в какую-то кашу глупых сравнений и ненужных воспоминаний. То ему хочется встать и поехать куда-то, выяснить положение, то он, махнув на все рукой, укоряет себя в сентиментальной чувствительности…

И при этом играет в шахматы.

Он смотрит на знакомое лицо капитана, и его охватывает желание довериться ему, рассказать все. Самое интимное и дорогое. Потому что ему так хочется поговорить с кем-нибудь. Но не будет ли его порыв остановлен мрачной строгостью этого лица? Не оскорбит ли его ирония? Не унизит ли его суровая мужественность командира?

Иван делает короткую рокировку. Капитан неожиданно уводит своего короля на другой фланг, делая длинную рокировку. Очевидно, он ищет осложнений, и потому обостряет борьбу. Таков у него характер.

Иван всегда предпочитает спокойную позиционную игру. Без напряжения, без риска, с шансами на ничью.

«Способен ли я на осложнения, на борьбу? — невольно спрашивает он себя, разглядывая создавшуюся позицию. — Способен ли на особенный, сильный поступок? И вообще, могу ли я решиться на что-нибудь большое в любой игре?»

В хаосе этих новых вопросов он ясно слышит навязчивый, насмешливый голос:

«Да, дорогой! Уж очень обыкновенная у тебя жизнь! Слишком обыденны у тебя желания, ограниченны намерения. Может, у тебя нет характера, а в душе твоей пусто! Разве не прав Сашо? Раз сам не можешь ее удержать, кто тебе поможет! Даже не знаю, что делать, как жить! Кручусь и удивляюсь, что у других своя жизнь, а у меня — ничего; это потому что не знаю, что мне надо! У меня все не так, как должно было бы быть. Даже вот сейчас! Не подтверждает ли это, что мое чувство к ней было только внешним, поверхностным, как поверхностны все мои чувства?»

«Но тогда почему мне так больно? — спрашивает он себя. — А может, и это ложь?»

И еще:

«Что же я такое? Где правда? Существует ли она вообще? И кто мне скажет, что я собой представляю?»

Мертвые шахматные фигуры на доске разыгрывают свою судьбу. Каждая из них получила свое; то, что определил ей человеческий разум. И будущее фигур зависит от проницательности этого разума.

Подперев голову руками, капитан сидит неподвижно, молчит. Игра целиком захватила его.

Снаружи снова доносится громкий смех.

«Как играть» — пытается сосредоточиться Иван. Ему кажется, что связь между ним и шахматным полем полностью прервана. Перед ним пропасть, которую он не может преодолеть. Нет сил. Или не знает «как»… И чувствует, что те, смеющиеся во дворе, очень хорошо знают «как», что самый плохой ход, сделанный ими, был бы удачнее, чем лучший ход, выбранный им…

Капитан терпеливо ждет. Даже не смотрит на него.

«Каждый ход должен вести к простой и ясной цели — к победе! У каждой фигуры — своя сила, свое назначение! — вдруг улыбается он. — Для того, чтобы понять себя, откуда начинать, с сотворения мира, что ли?

Он делает первый, пришедший в голову ход.

Капитан играет белыми. Иван — черными. После бурных атак в центре игра становится спокойнее. Иван продвигает вперед пешку, она оторвалась от своих, глубоко вклинилась в расположение противника, она идет неизвестными и опасными дорогами. Все внимание солдата сосредоточивается на судьбе этой пешки.

«Если я ее продвину еще, то потеряю, — думает он. — А защитить ее надежно нечем… Может, оставить пешку на произвол судьбы. Она в стороне от главной битвы, ей ничто не угрожает, пусть себе стоит на месте. Может, до конца игры не двинется!»

Хорошо бы было не возвращаться после увольнения в Софию, а поехать в какой-нибудь небольшой городок или деревню, или куда-нибудь на завод, где его никто не знает и ни о чем не спросит.

Спокойная, простая жизнь. Зима, снег и заиндевевшее окно, из которого ничего не видно. Станет охотником или рыболовом. Но один, без других — ни друзей, ни врагов. И адреса никому не оставит. С ним будут только книги. Этого ему достаточно…

Человек и пешка!

Человек может стать пешкой, но пешка человеком — никогда!

О чем думает капитан? Видит ли он пешку? Капитан видит человека. И тот, и другой понимают — мысли их в этот момент сошлись.

«Да, не из-за шахмат мы встретились сегодня. Нам есть что сказать друг другу, только мы не знаем, с чего начать! Обоим нам ясно — то, о чем пойдет разговор, не будет обычным разговором между командиром и рядовым. Не будет беседой двух знакомых, симпатизирующих друг другу и желающих поделиться своими тайнами, не будет беседой друзей, потому, что между ними различие не только в чинах!»

Каково их действительное отношение друг к другу? Что бы сказал каждый из них о другом?

Капитан:

«У меня служило много солдат. Приходят и уходят. Униформа одна, а люди разные. Заметил тебя — ты старше, образованнее, воспитаннее. Думал, будешь сторониться товарищей — интеллигентщина. А ты — молодец! Стал, как все!»

Иван:

«Ваше лицо сразу же произвело на меня сильное впечатление. Подумал, что внушительная внешность — это поза, но потом понял, что ошибаюсь. Сегодня не часто встретишь людей, у которых слова не расходятся с делом. Среди людей моего круга мало таких, которые обладали бы такой твердостью и честностью убеждений!»

Капитан:

«Я солдат. Точка. Вы все должны быть солдатами. Точка. Есть два вида людей — годные и негодные для службы!»

Иван:

«Перед тем, как прийти в казарму, до встречи с вами, у меня было другое представление о военных и военной службе. Для меня все это было печальной необходимостью. Вы изменили мои представления».

Капитан:

«Если твои представления изменил только я, то жалко!»

Иван:

«Я служил и служу у вас! Как у других — не знаю».

Капитан:

«Наверное, как положено!»

Иван:

«Мало сказать, что вы завладели нами. Не люблю хвалебствий и славословий, в этом можете мне поверить. Мы, современная молодежь, вступая в жизнь, очень чувствительны к принципам нашей правды и чаще всего встречаем «в штыки» тех, кто пытается на них посягнуть. Мы были счастливы оттого, что для вас не было разницы между нами и сыном первого секретаря окружного комитета или сыном генерала. Что вы не смотрели сквозь пальцы на любые нарушения дисциплины в роте, что ни разу не приписали вины другому. Вы были честным!»

Капитан:

«Это не мое, это наше правило! Наша сила не в парадной дисциплине, а в этом простом правиле! Точка! Ты признаешь его, но ты должен и поступать так! Кто не понял этого, потерял два года здесь!»

Иван:

«Это служило нам опорой. Здесь был эталон правильности наших поступков. «Что сказал бы капитан?», спрашивали мы себя и всегда старались поступать, как вы. Мораль сама по себе, как что-то абстрактное, бессмысленна, как стрельба в воздух…»

Капитан:

«Стрелять надо по цели! И попадать в цель!»

Иван:

«Сначала вы поставили мишени достаточно близко, чтобы их было видно. И достаточно далеко, чтобы не казались легкими. Потом вы научили нас прицеливаться, чтобы не дрожали руки, когда спускаешь курок. У вас все это получалось уверенно, ясно, безошибочно. Вы будто знали ответы на все вопросы. Это больше всего меня поразило. Заставило задуматься».

Капитан:

«Отлично!»

Иван:

«Я никогда не подбирал себе друзей специально. Сближение происходило как-то незаметно, по необъяснимой внутренней симпатии. Так вышло и с вами. Я приблизился к вам, не думая, что из этого получится».

Капитан:

«Ты мне понравился».

Иван:

«И тогда я понял, что мне многого не хватает».

Капитан:

«Это верно! Большинство может тебе позавидовать — образование, работа, положение! А внутри — пусто! Нет целей, идеалов! Институтская лаборатория была узкой! Дом — маленьким!»

Иван:

«Идеалы! Как легко произносится это слово!»

Капитан:

«Смотря кем».

Иван:

«Хочу быть честным. Я не знаю, какие у меня идеалы. Утверждение собственной личности? Совершенствование красоты? Коммунизм? Легко приклеить ярлычок прекрасного идеала. Но скажите мне, как слить идеал со своей кровью, чтобы он получил плоть, физическую массу, стал родным!»

Капитан:

«Не спеши! Такая возможность предоставляется каждому! Будет она и у тебя!

Иван:

«Когда я вас узнал, мне захотелось походить на вас, хоть немного. Может, это Желание вам покажется странным».

Капитан:

«Лучше всего, если бы ты походил на самого себя!»

Иван:

«Человек видит себя, благодаря другим, товарищ капитан! Другие — это зеркало! Изображение зависит от зеркала!»

Капитан.

«Верно. Но кроме таких зеркал, есть и зеркало эпохи, истории! Посмотри на себя в такое зеркало! Или ты боишься?»

Иван:

«Не знаю, может быть. У меня нет вашей смелости. Всегда, когда я представлял, что мы на войне, я знал, что вы будете сражаться до конца!»

Капитан:

«Каждый должен хорошо выполнить свою работу!»

Иван:

«И это все?»

Шахматная партия продолжается. Со двора уже не слышно разговоров и смеха. Наступает властная казарменная тишина. Четверть часа до вечерней поверки. А где-то в Софии в это время его жена веселится в шумной компании — свободная, беспечная. И кто-нибудь шепнет соседу. «Интересно, что делает тот дурак, ее муж?..

— Ошибка! — говорит капитан, — Сделай другой ход, теряешь королеву!

— «Уже потерял!» — думает Иван, возвращая ход.

Да, в дружеской партии можно вернуть ход.

— Если бы и в жизни было так, то — конец! Все превратилось бы в ошибки и поправки! — тонкие губы капитана дрогнули. Непривычная для него улыбка делает лицо некрасивым. Он говорит медленно, твердо. Он наклоняется вперед, долго смотрит на доску и показывает на одинокую пешку.

— Потеряешь!

— Пусть сама постоит за себя! — отвечает Иван.

— Вряд ли!

Капитан переставляет коня ближе к пешке и неожиданно спрашивает:

— Жалко тебе двух лет в казарме?

Иван ожидал подобного вопроса. Их разговор должен был, наконец, принять какое-то направление.

— Не знаю, товарищ капитан… Иногда жалею, иногда нет… Может, я выиграл, а может, потерял… Подвести баланс не могу…

— И не нужно! — говорит капитан. — Бухгалтерию подведешь на кладбище! Я спрашиваю, потому что ты сам, добровольно пошел служить! Мог бы и не пойти, так ведь?

— Да, в институте могли похлопотать!

Постепенно игра обостряется. Капитан переводит поближе к пешке второго коня.

Ивану ясно, что готовится атака на пешку, но он ничего не предпринимает. Продолжает играть в центре.

— Дома не повезло, а? — капитан колеблется, делать следующий ход или нет. — Говорят, жена у тебя красивая?

Иван краснеет. Это что, намек на то, что они друг другу не подходят. Ему с этим не хочется согласиться.

— Да, неприятности, товарищ капитан. Но человек всегда надеется на лучшее. Со временем. Если на другое опереться нельзя, то хотя бы — на время… и потому, — он смотрит на свои фигуры, стараясь припомнить, как надо было пойти. Он потерял нить игры.

— И потому? — спрашивает его капитан.

— Надо было уехать, на известное время… — отвечает Иван скорее себе самому.

— …чтобы отрезветь! — старается продолжить его мысль капитан. — Ты мог бы поехать в командировку!

Клещи вокруг пешки неумолимо стягиваются. Еще немного, и капитан заберет ее без сопротивления.

— Из командировки можно вернуться, когда угодно, для военной службы есть срок.

— Ты ждал результата?

Лицо Ивана темнеет. Двадцать три месяца переписывался он с женой, даже когда приехал в отпуск, жена встретила его очень ласково. Последние ее письма были еще ласковее, и он уже надеялся, что все поправится. Сомнения и тревоги рассеивались. Он жил в тревоге счастливого ожидания. Наконец-то она его оценила, почувствовала, что его нет, приняла его любовь…

— Результат пришел сегодня, товарищ капитан!

Еще один подготовительный ход капитана. Уверенный в победе над одинокой пешкой, он обдумывает следующие ходы.

— Знаю! Комбат ездил в Софию. Кто-то из вашего института сказал ему об этом.

К черту эту игру, пешки, вообще все фигуры! Она сожгла за собой все мосты!

— Значит, там все знают!..

— Да, знают!

Хода назад нет. Последние робкие надежды на объяснение рушатся. Всё!

— Твой ход! — напоминает ему капитан и бросает на него взгляд. «Парень совсем растерялся. Так и должно быть. Лучше здесь, чем там. Жена у него, наверное, умная. А тут мы его поддержим».

Иван встает.

— Не имеет смысла, товарищ капитан. Партия проиграна.

— А по-моему нет! — капитан смотрит на него в упор. — Не проиграна. Хочешь поменяемся?

«К чему все это? Зачем эти глупости! И вообще, почему я здесь? Стоит ли продолжать? Не все ли равно, кто выиграет?»

Он боится потерять самообладание. Все же они меняются местами. Капитан уступает почти выигранную позицию.

— Да, нелегко, брат! — говорит капитан, оглядывая доску, но Иван понимает его по-своему.

Неожиданно подступают слезы, горло сжимает. Изменившимся голосом он говорит:

— Пусто, товарищ капитан, совсем пусто!

— А знаешь, когда ты больше всего мне понравился? — улыбается капитан, словно речь идет о ком-то другом. — Когда ты вывихнул ногу, и врач тебе вправлял ее. Ты даже не охнул, а ведь боль нешуточная! Вот тогда ты мне и понравился!

«Не хочу слушать, нравоучения! Уйти бы! Но куда?»

— Пешку я спасу! — говорит капитан. Он уже успел проанализировать позицию. — И партия закончится вничью!

Не слишком ли самоуверен этот человек? Что спасать? Чепуха! Попади он в мое положение… Ах, да, ведь мы сменились!

— Не спасете! — насмешливо замечает Иван.

— Увидишь! — и жертвует конем в центре.

Иван принимает жертву и вдруг увлекается игрой.

Следует новая жертва и… вечный шах!

Капитан смотрит на партнера и смеется от всей души.

Иван проверяет положение на доске. Он тоже смеется.

Капитан встает. Строгий, торжественный.

— Слушай, брат, — говорит он. — Я всегда любил проверку… Настоящую проверку человеческой стоимости, Дойчинов!

— Иногда это дорого обходится, товарищ капитан!

— Тем лучше!

Он молча выходит. Иван остается, склоненный над шахматной доской.

7

Как можно стрелять и попадать в цель, когда дрожат руки…

Сашо и Младен

Осенний дождь моросит незаметно, монотонно. Нет ни гор, ни облаков, ни неба. Все растворилось в отчаянно одинаковой серости. Покоренная, примирившаяся природа готова принять даже безотрадное господство сумрака.

По грязной тропе, ведущей к полигону, растянулась цепочка солдат. Они здесь неожиданны. Их уверенная походка, шум песни и громкий говор не вяжутся с настроением природы!

Сегодня проводятся последние стрельбы перед увольнением старого набора. И поэтому нет напряжения и сосредоточенности. На лицах у всех можно прочесть уверенность: «Мы знаем свое дело! Нам не впервой! Нашли гавриков!»

Командиры рот чувствуют настроение солдат, и это их тревожит. Наметанный глаз подмечает за внешней уверенностью расхлябанность. Перед началом стрельбы — залп эффектных слов. Командир второй роты, темпераментный южанин, требует только отличных показателей. Он пробегает перед фронтом своей роты, что-то говорит, машет руками, подскакивает, будто без всех этих движений нельзя привести в действие большую ротную машину. Командир первой роты произносит почти целую речь и заканчивает ее лозунгом:

«Ни одной пули мимо цели!»

Капитан, как всегда, краток.

— Стреляете в последний раз!

Он медленно обходит роту, словно ищет кого-то, вглядывается в каждое лицо. Это не просто обход командира. Глаза капитана говорят:

«Ребята, каждый должен хорошо закончить свою службу!»

Перед Иваном он задерживается немного дольше. Солдат смущенно улыбается. «Будьте спокойны, товарищ капитан!» А капитан смотрит на его дрожащие пальцы. Может, лучше отправить его к врачу?

Первый взвод занимает позицию на линии огня. Стрельба из положения лежа. Горнист дает сигнал. Наблюдатели скрываются за мишенями. Отрывистые, громкие выстрелы разбивают сентиментальную осеннюю тишину. Солдаты залегают тройками, стреляют, — наблюдатели засчитывают очки.

Остальные отдыхают. Многие расположились на влажных камнях, подле защитной насыпи. Мите организовал игру — под гром выстрелов раздаются хлопки.

Капитан на одном краю, Сашо — на другом. Срок его наказания истек вчера. Он вернулся в роту подавленным, недовольным. Повздорил с несколькими товарищами и затеял с Младеном длинный разговор, который продолжается и сейчас на полигоне.

— Миллион раз я решал, что женитьба — глупость! Ерунда! Мы еще телята, потому и попадаемся на удочку. Вот, посмотришь, те, которые будут жить после нас, плевать будут на брак и прочие поповские глупости! Мы по существу узаконили поповщину!

Стоящий подле Сашо сержант Стоил слушает его, разинув рот. Младен же видимо не слышит. Но Сашо это безразлично.

— Женщина сама не знает, чего хочет. Смотришь, муж, как муж — здоровый, статный, красивый — так нет еще непременно надо изменять. Со мной, с ним, с кем угодно. Почему, спрашивается? Люблю, скажет. Почему любишь? «Муж меня не понимает»!.. ее поймет! Вечно недовольные, вечно непонятные. Вот они какие! Бабы! Вот деды наши жили, это да. Семьи у них были настоящие. Потому, что он был бог! А она — рабыня! Были разводы лет пятьдесят — сто назад? Черта с два!

Сашо ищет взглядом Ивана.

— Да что говорить! Вот профессор, золотой человек, а что баба ему выкинула? Да разве только ему? Эх, был бы я на его месте…

— И что бы сделал? — с холодным снисхождением спрашивает его Младен.

— Да я бы ей, бабе этой, такую любовь задал, век бы помнила!

— Это зачем же?

— А так. Показал бы я ей любовь. Я не такой, как ты. Женщина должна понять, что она ничтожество.

Младен пожимает плечами.

Чепуху мелет Сашо, так… воздух сотрясает. Спросить бы его, скольким он наставил рога! И как счастливы многие оттого, что он уехал на два года отбывать службу. Сказал бы ему Младен пару слов, но предпочитает помолчать. Зачем спорить без толку?

Сашо продолжает:

— Я никогда не женюсь! Хоть режь меня, не женюсь. Найду такую, чтобы мне родила. Заплачу ей, заберу ребенка и точка.

Он вскакивает с места, считая разговор оконченным, но сделав всего лишь несколько шагов, спрашивает себя:

— Почему он все-таки ее любит? И вообще, что такое любовь?

Сашо припоминает нескольких женщин. Жил с ними. Были встречи, удовольствия, наслаждение и в конце концов… облегчение оттого, что они ушли!

«Никогда я из-за них не страдал! Чем быстрее уходят, тем лучше!»

Его озлобление переходит в угрозы. Он не может найти себе места.

«Вот кончится служба, я им покажу! Топтать буду, унижать, пусть знают, что такое мужчина! Ради Ивана я и в Софию поехал бы. Показал бы ей!»

И он представляет, как незнакомая женщина падает ему в ноги и умоляет. А Сашо, толкнув ее ногой, презрительно проходит дальше, не обернувшись.

Младен не теряет времени. Он использует и перерыв между стрельбами — читает… краткий музыкальный словарь!

Новые тройки солдат выходят на линию огня. Мишени превратились в решета. Капитан, побывав в других ротах, возвращается, пряча торжествующую улыбку. Его солдаты пока что на первом месте.

Иван видит эту улыбку и вспоминает вчерашний разговор.

«Это ваш очаг, товарищ капитан, но не мой!»

Капитан тогда сказал ему:

«Плохо, если она твоя единственная любовь! Тогда у тебя был единственный огонек и его украли! Может быть, он тебя и не грел, грело сознание, что он у тебя есть!»

Иван промолчал. Боялся сознаться в этом. Боялся насмешки.

А капитан добавил еще:

«У нас, у людей странная привычка. Мы любим уносить из большого очага жизни маленькие огоньки, прятать их подальше, поклоняться им и даже забывать о тепле и свете большого очага. Вот и может так получиться, что ты всю жизнь радовался «собственному огоньку», а в конце концов обнаруживаешь, что радовался погаснувшему огоньку!

«Но где же большой очаг, товарищ капитан! — воскликнул Иван.

«Глаза выжжет!» — с сарказмом заметил капитан. И будто затем, чтобы подсказать, обвел взглядом казарменные помещения, солдат перед ними, идущих по шоссе рабочих, небо, мир…

Понял ли его Иван?

Где тот очаг, который заменит ему ласки жены? Какой очаг может улыбнуться, как она, волновать его, притягивать? Может, это обычный прием агитатора-коммуниста? Нет, товарищ капитан, меня это не согреет, как не греют лучи Венеры или Марса!

«Если не ошибаюсь, тебе предлагают работу на нашем заводе!» — заметил капитан.

Иван откровенен:

«Не люблю военщины, товарищ капитан! Всегда, когда я в строю, думаю: «Вот они — самые молодые, самые здоровые, самые сильные мужчины — цвет республики, стоят здесь и напрасно теряют время! Сколько пользы мог бы принести каждый из нас. Вместо этого, мы сжимаем винтовки! Зачем? Скажете — это необходимость! Надо защищать Родину! Надо…

«Надо стать мужчинами!» — прервал его капитан. — Будущее не создается трусами и эгоистами с дряблой душой и умственной немощью! Его строят мужчины!»

Капитан тогда ушел.

Сейчас он стоит на линии огня и наблюдает стрельбу. Вся его фигура производит сильное впечатление на Ивана. Человек, устремленный вперед. Какой художник мог бы передать эту невидимую стремительность?

«Очаг, — вспоминает Иван. — Да, мой огонек действительно угас».

Не лучше ли ему наплевать на всю эту историю, не мучаться, не переживать, а просто взять и зажить по-новому. Что значит «по-новому»? И вообще, возможно ли полное обновление человеческой личности, или он это нафантазировал, как когда-то.

Когда он кончал школу, ему все казалось, что он на пороге новой жизни. А она не наступала. Напротив, последовали события, вернувшие его к тому, к чему он привык в школе. Когда он окончил университет, ему снова показалось, что его ждет перемена. И снова — разочарование. Все то, что ждало его дальше, было тесно связано с университетской жизнью. Он женился и вообразил, что вот она — «новая» жизнь — подступает. Но скоро открылся и этот последний обман. Ему не приходило в голову, что новая жизнь не начинается оттого, что в нем самом не было ничего нового, преобразующего и претворяющего. Новая жизнь должна строиться не на новых обстоятельствах, а на новых идейных и нравственных началах, двигаться в новом направлении, к новым горизонтам. Каковы они? Не требует ли все это большого героизма, фанатической преданности и непреклонности? Есть ли у него это? Потому что новая жизнь требует борьбы с убийственной инертностью все еще старого мира!

— Три тысячи семьсот семьдесят три на три тысячи четыреста двадцать девять.

Люди по-разному гонят неприятные чувства, одни пьют, другие работают, третьи стараются веселиться, а Иван… умножает в уме четырехзначные числа. Не подумайте, что это легкое дело! Нужна хорошая память. Умножение заставляет сосредоточиться, приковывает все внимание, не оставляя места для неприятного настроения. Притом Иван убежден, что умножение многозначных чисел — полезная умственная гимнастика.

Начинает стрелять его взвод. Первая тройка — Сашо, Иван, Младен. Правда, один из них попадал в другую тройку. Но недаром Младен — командир отделения — устроил. Ложатся. Раздается сигнал горна. Наблюдатели прячутся.

И вдруг волнение охватывает Ивана. Все ему кажется торжественным и строгим.

Другие двое стреляют быстро, а Иван колеблется, примеривается долго, мишень начинает прыгать перед глазами.

Каждому положено по пять выстрелов. Сашо уверенно отсылает четвертый и невольно бросает взгляд на Ивана. Он видит, как дрожат его руки. Выстрел. Мимо. Пуля забивается где-то у основания мишени, земля поднимается фонтанчиком. Снова выстрел. Опять промах.

Младен тоже не опешит с пятым патроном. Сашо подмигивает ему. Из четырех выстрелов Ивана, наверное, только один попал в цель. Два дула слегка меняют направление и посылают по последнему патрону в мишень Ивана. Звучит сигнал. Наблюдатели считают. В каждой из мишеней по четыре попадания. Сашо самодовольно усмехается. Вдруг он замечает за спиной командира роты.

Капитан смеется.

8

Ночью было одно, днем — другое.

В котором из двух правда?

Иван

Но сейчас ночь!

Солдаты не должны сдаваться, солдаты должны держаться до конца, солдаты должны быть сильными. Только сильные могут стать победителями…

Но сейчас ночь!

Обмундирование снято, солдаты спят, как все люди. И один из них может опустить отяжелевшую голову на жесткую подушку, расслабить натянутые скулы лица. Иван, самый сдержанный из всех, не может остановить слез. Если бы вспыхнул свет, он удивленно открыл бы залитое слезами, смешное, жалкое лицо мужчины, блестящие щелки глаз, дрожащие губы. Свет удивленно открыл бы в помещении роты на месте спокойного радушно улыбающегося, немного флегматичного «профессора» другого, незнакомого человека.

Но сейчас ночь!

Свет — для того, чтобы рассеять надежду, что случившееся сон. Темнота — для того, чтобы человек остался один.

За окном — ветер, усталый осенний ветер. На белых стенах комнаты играют тени деревьев. Странные, причудливые тени на фоне леденящего сияния луны — предвестник неизведанного и невыносимого одиночества. Их ли это учащенное дыхание?

Тихий храп, сонное бормотанье, невнятные слова?

Кто-то поворачивается, скрип кровати, покашливание — и снова тишина, насыщенная безучастным дыханием. Сотня уснувших мужчин не может прогнать одиночества. А с тенями не разговоришься!

Сашо лежит на животе с простертыми вперед руками, словно боец, залегший в поле. Подушка закрывает голову. Младен спит на спине — так полезнее для здоровья, дыхание правильное, не утомляется сердце… Иван приподнимается.

Лучше всего думается ночью. Лучше всего вспоминается ночью. Глубже всего чувствуется ночью. Разве не ночью искреннее всего человек?

Днем он сказал себе:

«Она поступила подло. Знала, что я люблю ее и воспользовалась этим. Разбила жизнь и бежала в конце концов. Не хотела семьи, не хотела детей. Бог знает о чем думала. Даже не уважала. Стоит ли жалеть о таком человеке? Найду варианты получше!»

Но сейчас ночь!

«Все это так, но я люблю ее. И никто не может убить во мне эту любовь. Любовь — это не премиальные для положительных людей; ее не дают за заслуги. Может, все это самовнушение, сумасшествие, или другая болезнь, но я не могу возненавидеть, хотя на то причин достаточно. Если она вдруг захочет вернуться, я наверное буду самым счастливым человеком в мире. Что из того, что у нее был другой, что люди меня осудят!»

Днем он вспомнил:

Это было в последнее утро, перед его уходам в армию. Он укладывал вещи в чемодан. Она лежала на диване и спокойно наблюдала. Даже не пошевельнулась, чтобы помочь ему. Ей все было безразличным.

— До свидания! — сказал он в большом волнении. Он чувствовал, что расстается с ней навсегда. Знал, что когда вернется, ее уже не будет.

— До свидания! — ответила она.

Ему хотелось в последний раз попытаться поговорить с ней. Но он понял, что разговор бессмыслен, его песня спета.

Никогда он не ненавидел ее так сильно.

Но сейчас ночь!

Точно такой же была ночь тогда в горах. Они остались одни на горной станции. Сторож спустился в город и оставил их ночевать. К полуночи ветер разогнал облака, очистил дорогу луне и усталый затих.

— Хочешь погуляем? — спросила она.

И повернулась к нему. Ее глаза сияли в полумраке. Какая улыбка, полная печального очарования! С каким восхищением, преисполненный невероятного счастья и нежности смотрел он на эти глаза, полуоткрытый маленький рот, смешные детские зубы, нежный овал лица…

Они идут.

Если вечер в горах был незнакомой сказкой, то ночь превратилась в фантазию. Мир предстал в новых красках. Лунное серебро растворилось в темном изумруде лугов, серовато-зеленом бархате неба, в полумраке леса.

Под ногами — буйная трава, дышащая весенней силой и страстью, живущая стрекотом цикад. Над ними — лес распустившихся буковых деревьев-исполинов, в роскошных шумящих кронах которых пели бесчисленные птичьи голоса, тоже буйно, в экстазе. И воздух, напоенный ароматом весны — ласкающий, опьяняющий, пробуждающий… И ясно различимый впереди гребень гор, и одинокие, словно ожидающие кого-то деревья, и далекий приглушенный звон колокольцев овечьих стад, и утопающая внизу, в светлой прозрачной дымке долина, и еще… и еще…

Никогда мир не казался ему таким прекрасным, таким щедрым, таким восторженным!

Разве это можно забыть?

— Скажите, может ли человек иметь две противоположные сущности? И даже если так, то почему он должен предпочесть темную светлой?

Днем его душу терзала ревность. Он жаждал возмездия. Отбросить мысли о ней? Заплевать ее? Побить? Убить?

Но сейчас ночь!

Осталось только страдание. Одно. И тем сильнее, тем мучительнее!

Нет, уснуть невозможно. Лежать — тоже. Надо что-то сделать. Почему сейчас нет войны? Какого-нибудь страшного сражения. Он бросился бы вперед, в атаку. Пусть ему дадут самое опасное задание, пусть его убьют, пусть изуродуют, пусть… Как прекрасна такая картина — он умирает, а она приходит сокрушенная, раскаивающаяся, влюбленная. Как бы выглядело ее лицо, когда бы она получила повестку о его смерти!

Но сейчас ночь! И войны нет!

Я должен ее видеть. Мы можем быть вместе! — говорит он себе. — Я должен ее видеть, пока еще не поздно!

Светящиеся стрелки часов показывают два. В три десять есть поезд в Софию. Времени как раз, чтобы добраться до станции. Но кто его сейчас пустит? Капитан! Он спит у себя дома! Может, пойти, разбудить? Нет, он просто убежит! Хватит рассуждать! Ему надоели рассуждения и соображения. Не всю же жизнь быть дисциплинированной точной скотинкой! К черту! Сейчас для него самое важное — она! Ну же!

Иван откидывает одеяло. Его обдает ночной холод, начинается дрожь, но все же он встает. Теперь уже ничто не сможет его остановить. Дезертир ли он? Вечером он уже будет снова тут. Просто нарушение дисциплины.

А капитан? Ему легко давать советы и рассказывать басни.

Дневальный удивленно смотрит на него. Те, которые идут в уборную, не надевают на себя столько. Эти ученые, иногда — того.

Иван молниеносно одевается, не успевает застегнуть пуговицы и быстро выскакивает наружу. На освещенной территории казармы никого нет.

Его решительность вдруг исчезает.

— Зачем? Зачем? — спрашивает он себя и замедляет шаг.

Он представляет себе, как застает ее дома, сладко спящей… с другим. И снова спрашивает себя:

— Зачем? Зачем?

Где пройти? За арсеналом? Опасно. Он может сделать «обходный маневр». Времени до поезда достаточно. Можно пройти и мимо штаба. Его не заметят. Кому придет в голову бежать из казармы? В последний момент он может сесть без билета.

— Зачем? Зачем?

Чтобы убить ее и себя. Пусть они оба перестанут существовать, отягчать землю. Он сделает это без колебаний.

— Зачем? Зачем?

Его шаги становятся все медленнее. Словно кто-то высасывает силы.

Быстрая тень летит за ним.

— Ванко! — Это Сашо. Он преграждает ему дорогу, босой, в трусах. Его разбудил дневальный.

Словно плотина прорвалась в груди Ивана. Он весь дрожит, силы уходят. Он падает в руки товарища.

— Брось, Ванко! Не стоит! — говорит Сашо, а сам весь кипит. — Слушай браток, это же самые последние твари! Подметки твоей не стоят!

Бесконечная преданность другу выливается во взрыв:

— Кожу с нее сдеру!

Но Иван не слышит и не помнит.

Сашо ведет его обратно, раздевает, укладывает в постель и сам ложится рядом. Он не может понять, что именно собирался натворить «профессор» и действительно ли все это из-за жены?

Но сейчас ночь!

9

Твердость! С этого начинается возмужание!

Капитан

Незадолго до заката, на западе вдруг появилась большая фиолетово-черная туча. Она походила на огромную взъерошенную птицу с растопыренными крыльями, хищно устремившуюся на город. Вскоре туча закрыла добрую половину горизонта. Кажется, еще немного — и она закроет солнце, безмятежно приближавшееся к нему.

Не часто в конце сентября можно наблюдать такую картину. К тому же день, как будто, выдался не душный, ничего не предвещало внезапной перемены погоды. Над долиной плыло блаженное осеннее спокойствие. Все отдыхало, укрощенное, смиренное. Словно люди и природа по-стариковски задумались о неизбежном.

А туча, нагрянувшая так неожиданно, все приближалась и приближалась, огромная и страшная. Вот мрачные тени закрыли озаренные солнцем гребни гор и поползли вниз, к городу.

Первую тревогу принес ветерок: поднял пыль на дорогах, раскачал деревья, погнал воду в речке. Природа пробудилась ото сна. Но поздно. Атака была стремительной и неудержимой; без сомнения — еще полминуты, и светлая власть солнца уйдет бесследно. Закружились над кровлями стайки птиц, женщины бросились к окнам, прохожие заспешили домой. Ветер усиливался. Лес испуганно зашумел.

Туча, как хищник, подобралась к огненному шару и протянула к нему свои лохматые черно-фиолетовые лапы. Но они расплавились в солнечных лучах.

Туча, будто удивлена. Затем она снова протянула лапы — решительно и властно, но снова солнце плавит их в своем неистощимо ярком огне. Что это! Туча неистовствует. Она собирает силы, обрастает новыми черными хищными крыльями. Всей своей громадой она налетает на безмятежное, улыбающееся солнце. Закрывает его.

Над землей нависает зловещий мрак. Разогнался ветер — непокорный бунтовщик против всяких туч. Паника и страх начались в лесу. Помутнели воды мирной речки, укрылись люди.

И вдруг, когда казалось, что уже ничто не сможет остановить победоносного шествия мрака, острая блестящая сабля рассекла тучу, и где-то внизу, на дне долины, на старой иве вспыхнул неожиданный свет.

Это был фантастический миг!

Прорыв расширялся. Разорванная пополам, смертельно раненная туча уползает к горам, оставляя за собой потоки крови.

Но и горы не могут ее принять. Бездонное небо, смеясь, поглощает ее в своей пучине.

В последний раз, перед закатом солнце озаряет землю. И это — самые теплые, самые живительные его лучи.

Иван размеренно шатает перед воротами завода. Теперь он чувствует себя, как человек, который сбросил с плеч тяжелое, хотя и дорогое, бремя и может вздохнуть полной грудью, почувствовать легкость в движениях.

Никакого самообольщения. Он навсегда разделался с тяжелым грузом прошлого. И, пожалуй, не с меньшей тяжестью рисовавшегося ему впереди и теперь отброшенного будущего. Идет новое будущее. Какое оно? Его это не интересует. В его душе — твердость.

Стоя на посту, Иван по привычке наблюдает просторы неба, смертельную схватку солнца и тучи. Но этот поединок нисколько не взволновал его. Он знает, чем бы ни закончилась схватка, придут новые тучи, а потом снова заблестит солнце. Он не думает о том, что ждет его; он знает: что-нибудь да будет.

«Все в жизни надоедает. И самое большое счастье, и самое глубокое горе. Надо, чтобы это менялось, нужно сбросить старую власть слабеющего чувства и сменить ее более сильной властью нового, свежего чувства. И потребность эта наступает не от соображений разума, а от естественного стремления человека к новому».

Это самая успокоительная философия.

Для часового Ивана уже нет жестокой боли, причиненной письмом жены. Последнее, что еще связывало его с нею, было презрение. Так же, как он презирал жену за ее бесконечные слабости и глупые выходки, так теперь он вдвойне презирал себя за то, что позволил себе расхныкаться, поддаться недостойным мыслям и чувствам, за то, что так глупо выдал себя перед капитаном и товарищами. Двух дней ему было достаточно, чтобы окончательно выбраться из трагического водоворота мыслей, выбраться на спасительный берег и уснуть.

А когда он проснулся, то все уже было другим.

Никогда еще его сознание не было таким ясным. Никогда прежде он не чувствовал себя таким спокойным и уверенным. Никогда раньше у него не было такой решимости и силы.

Его уже больше не раздражало сочувствие Младена и Сашо. Друзья по-прежнему были внимательны с ним, особенно после той ночи. Только капитан, словно угадав его состояние, продолжал держаться с ним так, будто ничего не случилось. Ивану становилось неприятно при мысли, что капитан, может быть, в душе смеется над его слабостью.

Жизнь в казарме продолжала идти своим чередом, мужественно строгая, грубоватая, шумная, подчиненная командам и дисциплине. Мите продолжал выдумывать свои истории. «Без пяти два» не упускал случая поразмышлять над самыми обычными явлениями, а солдаты продолжали называть его горе-философом. Желязко продолжал усердно читать книги, которые ему давал Иван, хотя и не понимал ничего в них. Младен не переставал интересоваться работой на заводе и обдумывал дальнейшие «шаги» своей карьеры. Также и Сашо, он три дня удерживался от встреч с Данче, а затем они снова стали видеться.

Все двигалось своей дорогой. Нужно было идти своей дорогой и Ивану. Кто-то посоветовал ему сохранить письмо жены в качестве вещественного доказательства при разводе. Он так и сделал. Другой дал ему совет больше ей не писать, и он не писал. Иван чувствовал, что окружающие как-то более реально, относятся к его истории, и он им доверился. На этом и закончились его муки и мысли о жене.

В часы одиночества, рассматривая в новом свете свои отношения с женой, Иван удивлялся, как это он мог так глубоко переживать размолвку, как мог ее так любить и так страдать от этого? Вспоминая некоторые моменты, он удивлялся, что мог принимать их так близко к сердцу, так их переживать.

Он был глубоко убежден, что совершенное им просто самообман. Достигнув вершины трезвости, он восклицал:

— Любви нет! Нет! Есть только половое влечение, приукрашенное иллюзиями, которые человек создаст сам, чтобы удовлетворить свою потребность в разнообразии, придать элементарному животному чувству какой-то духовный, достойный человека смысл! Любви нет! Все на свете, если его увидеть в настоящей стоимости, ясно и просто, очень логично. Мы пасуем перед этой простотой, боимся ее, вот и выдумываем различные глупости! — и далее:

— Вот я солдат, отбывающий военную службу. Стою здесь и охраняю завод, потому что у моей родины, у всего нашего лагеря есть враги. Если бы врагов не было, я бы завода не охранял! Что романтичного или поэтического в этой простой истине? А какими только красотами она ни разукрашена? Командир батальона в состоянии прочесть целую лекцию в доказательство того, что наша войсковая часть — центр мира! Капитан считает, будто наше пребывание здесь делает из нас настоящих мужчин, а фантазеры, вроде Марты, готовы принять каждого стоящего на посту солдата с автоматом в руках за героя или, по крайней мере, за будущего героя. Да и нам самим тоже иногда кажется, что мы совершаем что-то особенное…

Поединок в небе кончился. Все вокруг утопает в мягком зареве заката. Окровавленные останки могучей тучи тонут за горизонтом и постепенно исчезают.

Иван думает о толщине слоя атмосферы, о космических лучах и о новых достижениях науки, о которых читал.

«Теория столкновения двух проходящих близко галактических систем так же произвольна, как и теория образования новых галактик. Мы не знаем, что происходит за пределами нашей системы. Что там есть? И раз не знаем, то еще долго будем воспринимать природные явления с внешней стороны, а не со стороны их действительной сущности! Если для разных сентиментальных душ закат символизирует какую-то поэтическую идею, если другие способны ахать от восторга при виде раскрашенного горизонта, то для меня это всего лишь изменение угла падения солнечных лучей вследствие вращения Земли вокруг своей оси. Отсюда и цвета неба. И ничего больше. И, если бы я так же рассуждал о моих отношениях с женой, если бы за красивой внешностью и драматическими состояниями смог бы увидеть сущность ее характера, я бы не обманулся и ничего бы подобного не произошло! Ну вот, опять она! Как все это противно!»

Дежурный по полку в сопровождении начальника караула делает проверку. Иван отвечает четко, громко, ясно, абсолютно по уставу. Дежурный, не ожидавший такого усердия от старого солдата, удивлен.

«Да, — думает дежурный, — серьезные люди в любом деле на месте!»

Только они отошли, как в глубине заводского двора показалась женская фигура. Иван узнал ее издалека.

Марта.

Сегодня она проходит в шестой раз и всегда, когда на посту Иван. Марта идет легко, покачивающейся походкой, словно движется в танце.

Вчера в заводской лаборатории вышел из строя металлограф. Инженеры испугались, засуетились, решили было разобрать его и отправить в Софию, но кто-то (может быть, Марта) заметил, что у военных есть физик, сотрудник научного института. Ивана сразу вызвали. Он пошел, осмотрел прибор и обнаружил неисправность. Это не было очень сложным делом, но Иван занялся им с радостью и долго работал. Вдруг ему стало приятно снова вернуться к своей прежней работе, почувствовать, что он может выполнить все это. Марта все время вертелась поблизости. Она всячески хотела напомнить, что они некоторым образом друзья, что он должен проявить внимание к ней: улыбнуться, восхититься. Но Иван поправил аппарат, испробовал его и ушел. В дверях она подала ему руку. Он пожал ее, будто знакомился впервые.

— Почему вы не смотрите на меня! — прошептала она.

Он не знал, что ответить. Ему хотелось сказать, что она его не интересует, что у него достаточно своих забот, чтобы обращать на нее внимание, но только посмотрел на нее. И снова почувствовал, как влекут его к себе ее милое лицо, глубокие прекрасные глаза. И сразу же рассердился. Она будто знала это и будто посмеивалась над ним.

— До свидания!

Он вышел. Ему казалось, что она смотрит вслед. У ворот он обернулся. Марта стояла на прежнем месте и смотрела на него. Она сняла халат. Издали в своем розовом платье она походила на маленький нежный цветок, неизвестно откуда появившийся на огромном серо-зеленом фоне зданий завода. Он вернулся в казарму в хорошем настроении.

Ему встретился командир роты:

— Ну как, поправил? — он вроде сомневался.

— Так точно, товарищ капитан! — каким-то новым голосом отрапортовал Иван.

Командир роты удивленно посмотрел на него. Эта молодежь очень уж непостоянна!

Через два часа им снова овладело прежнее чувство отчужденности, и он не преминул посмеяться над собой. Снова ему все опротивело, все, что прямо или косвенно связывалось с его историей…

Марта медленно проходит мимо него своей неизменной танцевальной походкой. Она старается встретиться с ним глазами.

«Зачем создавать новые иллюзии!» — думает Иван и не смотрит на нее.

Она останавливается в шаге от него, поднимает голову и с загадочной улыбкой говорит:

— До свидания!

Иван неопределенно кивает. «Иди своей дорогой, девушка! Найди кого-нибудь другого! Спасибо за внимание, но мне оно поперек горла. Попробовал и меду, и яду! Хватит с меня!»

Она опустила глаза, в которых мелькнула грустная улыбка. Словно поняла его состояние.

Поняла — ничего не поняла! Эти женщины всегда делают вид, что понимают, а никогда ничего не понимают.

Девушка уходит.

«Жизнь должна быть ясной и простой! — продолжает думать Иван. — Только тогда она может быть целеустремленной! Человек должен не разбрасываться, а сосредоточиваться. Так же, как очищают корабли, обрастающие десятками тонн морских водорослей и раковин, так нужно освобождаться и от ненужного балласта предрассудков, ложных чувств. Надо изменить условности, установленные человеком и обществом. Человек будущего освободиться от условностей и сохранит истину!»

Раздается глухой выстрел. Иван поворачивает голову. Из глубины двора к воротам бежит человек с портфелем и револьвером в руках. Он уже в десяти метрах. Низкорослый брюнет лет тридцати, с красивыми вьющимися волосами, смертельно бледным лицом и блестящими от страха темными глазами. На лице выражение отчаянной решимости, и это заставляет Ивана вздрогнуть.

— Руки вверх! — неистово кричит бегущий часовому, натравляя револьвер прямо на него.

В ту же минуту, справа, из другого цеха, выскакивают еще двое неизвестных, тоже в гражданском, с револьверами в руках. Иван не может разглядеть их лица.

Часовой понимает, что он может сделать только одно — закрыть ворота. Железные, обитые листовым железом ворота, с засовом снаружи. Как у него появилась эта мысль, как она превратилась в приказ и как он бросился вперед — Иван не помнил. Он знал только, что стрелять нельзя, потому что уже поздно, но даже если он застрелит первого, другие двое убьют его, и пройдут через ворота, а этого допускать нельзя. Нужно только толкнуть ворота со стороны шоссе и задвинуть их на засов.

Он хватает засов, толкает его со всех сил, не выпускает его из рук. Он не чувствует, как его пронизывают пули, как по ту сторону ворот начинается перестрелка, как он теряет сознание.

Все происходит невероятно быстро и невероятно легко. В его размышления о новом, совершенном человеке врываются пули.

Последнее, что он видит, это брусок сиенита, плотно вросший в землю, отделенный от остальных узкой песчаной полосой. На ней — несколько поникших от осенних дождей стебельков травы. Самый высокий стебелек касается его губ, изо рта течет кровь, нарастает ощущение слабости и жгучего тепла.

«Наверное я умираю! — думает он, и тот голос, который всегда ему возражал, говорит: «Так лучше!»

Иван не знает, что после первого же выстрела трое его товарищей по караулу выскочили на двор, что Сашо, циничный легкомысленный Сашо, ветром вылетел из караульного помещения и, увидев происходящее, крикнул:

— Профессора убили! — и яростно бросился с голыми руками на незнакомцев, пытавшихся открыть ворота и стрелявших в него. Иван не знает, что если бы не Сашо, то те наверное успели бы открыть ворота и пристрелить Ивана окончательно. Что раненный в руку Сашо повалил на землю одного и начал его душить, в то время, как подоспевшая заводская охрана наповал убила второго; третьего — брюнета с испуганными черными глазами и вьющимися волосами — схватил Младен и привязал его к двери около караульного помещения.

Иван ничего не знает.

До него доносится странный запах.

— «Озон!» — определяет он, хотя ему совершенно непонятно, откуда взялся этот озон.

Это его последнее ощущение.

Первым к ламу подбегает Сашо, приподымает голову друга и, увидев кровь, рыдает, как ребенок.

«Все у тебя получается по-детски, Сашо!»

Вскоре подходит Младен. Он нагибается, поднимает безжизненное тело часового и несет его. Младен знает, что все другое излишне.

«Иногда случайность спутывает все планы, Младен! Поэтому не спеши!»

С молниеносной быстротой прибыла скорая помощь, неизвестно кем вызванная. Среди толпы рабочих было слышно:

— Одного из наших убили! Жаль парня! Через три недели кончался срок! Говорят, женат! Бедная жена!

Все подразделение поднято по тревоге. Рабочим приказано вернуться в цеха.

Люди у ворот уже расходятся, когда появляется капитан.

Он нагибается над залитой кровью брусчаткой, над стебельками травы.

Капитан привык все проверять!

10

Вижу! Вижу все, что захочу! Для такого света не нужны глаза!

Виолетта

В этих уединенных комнатах, полных атмосферы тихого уюта и запаха осенних цветов, почти всегда слышна музыка. Старинная гармония, единственно подходящая для этих комнат. Мечтательное созерцание, молитвенность, чистая радость и чистая скорбь. Ничто так не примиряет, не ласкает, как это старинное созвучие трепещущих струн. Этой музыкой люди приближались к богу, этой музыкой двадцатилетняя девушка приближается к свету.

Удовлетворяет ли такая близость, которая долго, слишком долго остается только близостью? Как много раз этой музыке удавалось помочь людям, пусть обманом. Не потеряла ли она своей чудодейственной силы? Это все равно, что потерять половину мира, половину жизни.

Она сидит у окна, откуда приходит свет. Всегда сидит лицом к окну, к свету. Она верит, что этот всесильный свет, проникающий во все уголки мира, когда-нибудь, совсем неожиданно, внезапно проникнет и в ее глаза. Это не надежда, это вера.

Кроме музыки, у нее есть пальцы, они читают безошибочно. Пальцы, чувствительные ко всякой поверхности, с первого прикосновения угадывающие предмет. Иногда с их помощью она пытается потрогать свет, почувствовать его поверхность! Ей кажется, что у него есть своя тонкая, эфирная поверхность. Иногда же ей представляется, будто у света есть свой особый вкус и запах. Сильнее всего она волнуется, когда почувствует на лице солнце!

И если перед ее глазами расстилается пустыня, то ее воображение — это живой мир, населенный осязаемыми образами, которые заменяют ей зрение. Образы, которые ярче любых зрительных представлений.

Она сидит у окна и ощущает рядом весь мир. Она улавливает самый тихий шепот, самый тонкий запах, хотя не раз чувствует себя умирающим от жажды путником, нагнувшимся над колодцем, из которого нельзя напиться.

Для нее нет дня, нет ночи. Есть только тиканье часов и определенный светом порядок жизни людей.

Иногда ее охватывает оцепенение, которое ничто не может рассеять, даже музыка. В такие минуты все ее чувства сливаются в безграничную, неодолимую тоску. Тогда ей кажется, что она лишняя, что продолжает жить лишь по какой-то страшной, ужасной ошибке, не имея права на жизнь. Ей хочется покончить с собой, но ни разу она не решалась сделать этого. Кто-то когда-то сказал:

«Дети слепых зрячие!»

Она ухватилась за эту мысль, как утопающий за соломинку. Потому что только это опровергало ее чувство ненужности.

«Дети слепых зрячие!»

Иногда неожиданно ею овладевала радость. В ней закипало веселое чувство, будто вот-вот, в следующий момент случится что-то неповторимо красивое, преобразующее. Она смеялась, прыгала, пела. Любила выдумывать шутки, которые заставляли отца смеяться, а тетю — плакать.

Но вот уже несколько дней все по-другому. Впервые она не сидит у окна. Она выбрала себе другое, лучшее место. Пальцы нежной красивой руки бесшумно скользят по холодной поверхности зеркала. Большое зеркало, когда-то служившее ее трагически погибшей матери. Теперь оно служит дочери.

Она часами стоит перед ним, будто к ней только что вернулось зрение, и в изумлении, не может наглядеться на свое лицо.

Зеркало вызывает новый образ — совсем бесплотный, но яркий и близкий. Он появляется не на гладкой серебристой поверхности, где она не может его увидеть, он стоит в черном плаще ее воображения, и она может созерцать его сколько угодно.

Звуки старинной музыки, запах осени, гладкая холодная поверхность и девушка с закрытыми, словно и забытьи, глазами…

Кто ей помешает мечтать! Для этого не нужны глаза.

— Это я, Летта! — говорит он. — Я не надеялся, что когда-нибудь приду в этот дом, но вот я здесь!

Лицо ее светлеет. Беспредельное, ничем не помраченное счастье; открытая, широкая радость.

— И не уйдешь скоро! Я не отпущу тебя! — отвечает она и сжимает ему руки. Грубые исцарапанные ладони.

— Не уйду! — обещает он.

Она склоняет голову к зеркалу.

— Ты единственный вошел сюда! Это необыкновенно?

— Что ж необыкновенного? Все так, как и должно быть!

Виолетта отодвигается от зеркала.

— Да, верно, ничего особенного! Может, только твоя рука будет нужна мне немного больше, чем другим женщинам. Я буду смотреть твоими глазами! Правда, хорошо так жить — один в другом!

— Так и должно быть у тех, кто любит. Во всем!

— Они становятся единым целым, правда?

— Да!

— Тогда, прошу тебя, скажи мне, как я выгляжу! Расскажи, какая я? Мне хочется увидеть себя!.. Я тебе нравлюсь в этом платье… голубом! — и она делает характерное, нетерпеливое движение, которое присуще всем женщинам, когда они показывают новое платье: в нем радостное ожидание.

— Ты прекрасна, Летта! И платье тебе идет, потому что волосы у тебя светлые, золотые…

— Светлые! Как звон золота?

— Лицо у тебя милое, нежное, как у русалки…

— Как песня русалки… А ты знаешь, что она околдовывает?

— И тело у тебя стройное, точеное… плечи чуть сжатые как веточки молодой осинки…

— Как шепот осинки! — переводит она на свой язык и сразу же добавляет: — Он приходит волнами, то усиливается, то замирает, то гонит тебя, то зовет, он всегда слышен… Не много ли ты меня хвалишь, милый?

— Я не умею говорить и потому говорю мало. Ты красивее моих снов! Красивее всех девушек!

— И Марты?

— И Марты!

— Ты счастлив, что я красивая? Достаточно ли этого?

— Я счастлив и всегда буду счастлив, Летта. Твоей красоты мне будет достаточно!

— А теперь расскажи мне, какой ты?

— Вот это, не знаю! Разные люди видят по-разному. Например, у одного и того же человека могут увидеть разные лица!

— А на самом деле бывает у одного разные лица?

— Нет, у человека всегда одно лицо. Только у одних глаза сильнее, они видят лучше, а у других — слабее и видят хуже.

— Значит, зеркало видит лучше всех?

— Нет, зеркало не видит ничего. Зеркала только отражают. Они отражают все лица и все предметы такими, как они выглядят в данный момент, но никогда не передают, какие они на самом деле.

— Ты не сердишься, что я так много спрашиваю?

— Нет! Мы же будем жить один в другом. Всегда спрашивай, что хочешь, и я тебе буду отвечать.

— Потому что любишь меня… Да?

— Потому что люблю тебя, Летта.

— Я хочу, чтобы ты очень меня любил! Я слушала по радио передачу. Там говорили: «Любовь — это свет». Это верно?

— Любовь — это все, Летта! Она еще и тепло, и музыка, она — во всем прекрасном, она начало всего. Всюду, где что-нибудь рождается, есть любовь! Любовь — это жизнь. Где нет любви, там нет и жизни!

— А знаешь… — она еще больше отодвигается от зеркала, поворачивается к нему спиной, закусывает палец и неожиданно спрашивает полушепотом:

— Знаешь, что дети слепых зрячие!

— Знаю, Летта!

— Это самое прекрасное, правда? — восклицает она в восторге. — Самое лучшее!

— Ты не слепая, Летта! — говорит он ей. — У тебя просто нет зрения. А это совсем другое! Почти всем людям чего-нибудь не хватает!

Она смеется, ритмично покачивая головой.

Неожиданно раздается острый металлический звонок. Виолетта разочарованно опускает руки.

Зачем телефон! Все было так хорошо!.. Будет ли так на самом деле?

Ее тетя выходит из кухни и идет к телефону. Звонит ее отец, директор завода.

— Ужинать не приду! — говорит он. — Ничего не присылайте. Вернусь, тогда поем.

— Почему это? — тетя всегда сердится, когда брат забывает поесть вовремя.

— Ничего особенного! Не беспокойтесь! Маленькая перестрелка!

— Какая перестрелка? — тетя разволновалась.

— Ликвидировали диверсантов.

— А! — восклицает она упавшим голосом. — Убитые есть?

— Один из диверсантов и наш часовой! Ну, всего! Опоздаю! Если кто будет меня спрашивать, пусть звонит на завод!

Тетя кладет трубку и думает:

— Еще одно материнское горе!

Виолетта тихо приближается. Как ей хочется, чтобы ее безупречный слух на этот раз… изменил бы ей…

— Что сказал папа? Кто-то убит?

Тетя из той породы людей, которые ничего не умеют скрыть.

— Часовой!

— Кто? — лицо ее сразу же становится безжизненным, как и глаза.

— Что с тобой? — пугается тетя. — Что случилось, Летта?

— Часовой, тетя?

— Не делай такого лица, ты меня пугаешь! Ты не слыхала, папа сказал, что ничего особенного, все в порядке. Их ликвидировали… Нечего пугаться…

— Тетя! — говорит она неестественным голосом. — Выключи радио!

Девушка опускается на стул у окна.

«Да, Летта. Наше счастье было выдуманным, так же, как ты выдумывала свет!»

Раздаются быстрые, нервные звонки. Это может быть только Марта.

В расстегнутом рабочем халате, с лихорадочно возбужденным лицом, Марта прямо с завода прибежала к подруге. Она часто дышит, глаза горят ярким зеленоватым светом и от этого выглядят еще красивее, волосы на голове спутаны. В руках неизвестно почему стеклянная разбитая трубка.

— Вы знаете? Слышали? Что там было! Ужас! Ох, отдышусь! Прямо не верится! Такая пальба, настоящее сражение. Пули так и свистят! Ликвидировали бандитов. Одного убили как раз перед окном лаборатории! Ивана убили, часового… Того молчаливого. Который приходил к нам с Младеном на прошлой неделе, помнишь? Пожелания мне не захотел делать! Такой особенный! — Еще тогда Марта почувствовала, что с ним произойдет что-то необыкновенное! — Его скорая помощь увезла. Как страшно… Подумать только, полчаса назад стоял себе на посту и вдруг… И его уж нет. Говорят, успел закрыть ворота, а те стреляли в него с трех метров. Всего изрешетили! Но он успел, не пустил… И теперь его нет…

Марта говорит и плачет. Такого человека убили. И банку с серной кислотой разбили, и пол в лаборатории дымится. Войти нельзя. А народу, народу… Все высыпало на улицу…

— Иван! — произносит Виолетта.

— Это герой, Летта. Не как наши из бухгалтерии! Человека всего изрешетили, а он не пустил все-таки! — Марта охвачена грустным восторгом. — Всегда должно случиться что-то особенное, чтобы узнать человека!

Виолетта понимает, что спрашивать сейчас о Младене неудобно. И все же ей не дает покоя мысль, что Марта могла спутать имена…

Ее подруга не может оставаться на месте. Она сейчас вернется на завод узнать новые подробности, а потом снова придет и все расскажет.

И еще — из-за всего этого репетиция хора откладывается, так что Виолетте не за чем приходить в клуб.

Марта вылетает также быстро, как и пришла.

— Как страшно! — думает Виолетта и снова подходит к окну.

11

Пули — это всегда серьезно!

Капитан

В приемной больницы капитан видит у окна незнакомую женщину. Она стоит спиной, не оборачивается, будто ей неприятно все окружающее.

«Она!» — он совершенно уверен в своем предположении, хотя и не смог бы объяснять, почему узнал ее, не видев до этого ни разу.

Он решительно направляется к ней.

— Вы к Дойчинову? — он смотрит на нее в упор своим пристальным взглядом. Голос его резок, категоричен, несколько неучтив.

Женщина испуганно вздрагивает. Погруженная в свои мысли, она не ожидала, что с нею могут заговорить. Ей не нравится бесцеремонный тон этого невоспитанного человека. Но лицо капитана внушает уважение.

— К Дойчинову! — спокойно отвечает она и в свою очередь рассматривает капитана.

Она ему кажется холодной, необщительной, хорошо умеющей скрывать притворство, гордой, чуть презрительной. В блеске ее глаз ему показалось что-то неестественное, болезненное. Интеллигентный лоск. Наверное умеет говорить об искусстве и читать иностранных поэтов в оригинале! Красивая.

Она печальна, но как-то по-своему, не как женщина, муж которой тяжело ранен. Будто причина в ней самой, а не в случившемся с мужем.

— Я его командир роты, Дойчинов служит у меня! — твердо говорит он. — Вам следует сделать лишь одно — уйти! Он вне опасности.

Взгляд капитана скользит поверх ее головы.

Она догадывается — этому незнакомому, странному офицеру известно все. Не стоит устраивать театр, не для кого. Ее обжигает мысль — эти люди хотят встать между ней и им, они отбросили ее.

— Я хочу его видеть! — она просит тихим умоляющим голосом, который нравится капитану.

— Зачем! — капитан присвоил себе самое главное право и теперь может смело присвоить все остальные.

Женщина опускает глаза.

— Сама не знаю… Так надо… — бормочет она, путаясь в собственных мыслях. Он прерывает ее:

— Так следовало бы!

Она вся дрожит; может, нервная лихорадка. Будто капитан — вездесущий судья.

— Как вам сказать… Товарищ капитан, — она с трудом произносит «товарищ капитан»… — Как подумаю, что все это из-за меня!

Он идет до конца.

— Ошибаетесь! Вы здесь ни при чем! — бросает капитан. — То, что произошло, не имеет к вам никакого отношения!

Она совсем растеряна. Лицо ее становится совсем другим.

— Может быть, он хочет видеть меня? — это ее последняя надежда.

Капитан отрицательно качает головой.

— Уходите! И не возвращайтесь! — он поворачивается к двери. Она автоматически следует за ним.

На глазах у нее слезы. Она останавливается на минуту, может быть, хочет уйти по-другому.

— Пусть так и будет! — и быстро спускается вниз.

Капитан смотрит ей вслед.

— Да, — говорит он себе. — Теперь я вполне его понимаю!

В палате он застает Сашо и Младена. Полчаса тому назад раненому сделали переливание крови. От Сашо. Капитан объявил перед строем, что нужен донор для Ивана. Вперед вышел только Сашо. Это удивило командира. Нет ли других? Оказалось, что Сашо запугал всех других желающих.

Взяли от него.

Раненый еще не может прийти в себя. Так много потеряно крови. Врач только что ушел. У кровати осталась дежурная сестра. Миниатюрная, миловидная. Она улыбается двум бритым солдатам. Но они ее не замечают.

«Неужели все это правда?» — думает Сашо, всматриваясь в синевато-бледное лицо раненого.

Еще вчера они отбывали службу, жили своей жизнью, сердились, смеялись, хранили тайны, через двадцать дней должны были вернуться домой, радовались. Правда «профессор» получил неприятное письмо от жены о том, что она уходит. И Сашо тоже досталось, но по другому случаю, и ему было обидно от слов капитана… И Иван уже успокоился, прошло бы время, женился бы снова, и наверное было бы много других новых событий, еще лучше, еще интереснее… и вдруг появились эти бандиты и чуть не убили их! Случайно попали Сашо в руку, а не в сердце. По другой случайности Иван не был убит на месте, но еще неизвестно будет ли жить. И для них могло бы быть все кончено. Сразу, вдруг. Безвозвратно и навсегда! А он, Сашо, думал, что жизнь — это сплошное удовольствие, чтобы любить и чтобы тебя любили, чтобы веселиться и играть в футбол, чтобы всегда было весело, смешно и приятно. Он считал также, что солдатская служба — это терять время, и чуть не потерял жизнь! Может, оттого что любит ее! А сейчас, хотя он цел и невредим, многое переменилось. Отравлена его радость; и когда случится снова быть веселым, эта радость не будет уже такой полной и прекрасной, как та, прежняя, потому что с ним всегда останется то, что случилось…

«Дорогой профессор, браток, тебе больше всех досталось — восклицает про себя Сашо. — Сначала в тебя выстрелила жена, а потом эти! За что? Чем ты виноват? Чего они хотели от тебя? Что им было надо на нашем заводе, на нашей земле? Хорошо нам или плохо, счастливы мы или нет — это наше дело, а не их. Что им надо от твоей жизни, от твоей математики и моих девушек! Эх, профессор, выходит, жизнь — это не математика и не женщины, а еще и пули! Нам надо было узнать об этом! Но и те тоже узнали!

Сашо вздрагивает.

«Ты не должен умереть, профессор! Не должен!»

Ему хочется броситься на кровать рядом с другом и каким-нибудь образом влить в него часть своей жизни.

Только капитан позволяет себе нарушить молчание. Что скажет он своим солдатам?

— Это могло случиться с каждым! — он ищет их глаза.

— Лучше случилось бы со мной! — не может удержаться Сашо.

В его глазах слезы.

— Да, — тихо говорит Младен. — Так все может кончиться!

Ничто никогда в такой степени не перечеркивало его планов, желаний, стремлений. Младен ненавидит смерть. Он чувствует ее присутствие, но не боится ее. Ему кажется, что смерть — это какой-то шантажист, который использует свою страшную власть, чтобы глумиться надо всем.

— Так все может кончиться!

Он невольно вспоминает слова Ивана, когда он впервые вел его к Марте и рассказывал ему о слепой.

«Женись на ней».

Сейчас это уже не кажется ему таким странным. Нет ничего более странного, чем смерть.

Его взгляд снова останавливается на лице раненого.

«Он был моим единственным, лучшим другом! Никогда у меня такого не было! И наверное никогда не будет! — вздыхает он. — Неужели допустят, чтобы умер! Неужели они такие слабые! Доктора, спасите его!»

Ему в голову приходит фантастическая идея.

Если они (доктора) не могут его спасти, почему бы ему, Младену, не попробовать, пусть он ничего не понимает в медицине, пусть не знает, что делать! Он верит, что спасет друга!

Сестра удивленно смотрит на троих мужчин. Как непохожи они на других посетителей… будто пришли сюда за другим!..

Иван шевелит головой и неожиданно открывает глаза.

Все четверо обступают кровать.

— Тише! — шепчет сестра.

Что с ним происходит?

Покинув было свой дом, жизнь неохотно, медленно возвращается. Но смерть не отступает. Живительная свежая кровь делает свое дело. Атаки жизни с каждой минутой становятся все более мощными, неудержимыми. Они уже достаточно сильны, чтобы вывести человека из плоской пустыни ничто на орбиту бытия.

Из кратких полубессознательных пробуждений, Иван еще не в состоянии понять, что с ним произошло и где он находится. Кто это с ним рядом? Почему они здесь? Он не знает, и нет сил узнать… Каждый раз, когда сознание проясняется, когда в глазах рождается мысль, когда он хочет вспомнить, какая-то нить в голове обрывается, и он опять погружается в неизвестность, где ничего узнать нельзя.

В моменты такого пробуждения он чувствует себя невероятно слабым и легким, легче соломинки, раскачиваемой со странными интервалами. То качели далеко-далеко, то вернутся и задрожат, ослабевшие и бессильные. Иногда ему кажется, что это не он, а кто-то другой, с которым он поменялся местами, и что этот другой в любой момент может вернуться. Но не возвращается.

После второго переливания крови он открывает глаза, и вдруг все восстанавливается. Это похоже на пробуждение ото сна, когда первый же предмет порождает и первую мысль, а затем начинает работать весь мозг. Он видит лица друзей, капитана и сразу же их узнает. Потом понимает, что он в больнице, припоминает случившееся. Не чувствуя боли, он улыбается и говорит:

— Все в порядке!

Чтобы доказать это, он пытается приподняться. Снова что-то обрывается, и его голова падает на подушку. Снова качели относят куда-то далеко. А тот, с кем он поменялся местами, все не приходит.

Когда он снова открывает глаза, на стене, против окна, играет оранжевое пятно. Комната наполнена каким-то необыкновенным, полупрозрачным туманом, далеким и холодным.

— Светает! — думает он отчетливо. — Светает!

Белый круглый шар, белые стены, белые двери, тумбочки, задремавшая на стуле сестра. Не вчерашняя. Эта похожа на уставшую домохозяйку. Раз она здесь, значит его состояние… он припоминает… плачущие глаза Сашо, потрясенное лицо Младена, мрачную торжественность капитана, легкость в голове и его слова: «Все в порядке!»

«Все началось с того, когда он стоял на посту… Нет, раньше… туча хотела закрыть солнце… Потом прошла Марта… Потом выстрел… сумасшедшие глаза того, кучерявого и двое с револьверами. Мог ли я их заметить раньше? Откуда они появились? Потом засов… Тяжелый, ржавый, неподвижный. Успел он или не успел? Упустил ли тех? Наверное успел, раз он здесь!.. Брусчатка… Стебелек травинки и запах озона… и это жгучее, разливающееся по всему телу странное тепло… Потом… «качели»…

— Жив! — произносит он вслух. — Жив!

Голос его звучит как-то странно, глухо, мужественно. Он улыбается.

Сестра вздрагивает, просыпается, подходит к нему.

— Не говорите! — предупреждает она. — Вам нельзя разговаривать! — и она наклоняется, поправляет одеяло.

Он чувствует ее дыхание. Видит ее губы — маленькие, миловидные, сонные.

Нечаянно она коснулась его раны. Он сразу же почувствовал боль. И только сейчас замечает, что все его тело в бинтах.

— Сильно я ранен? — спрашивает он, не отводя взгляда от ее губ.

— Не знаю! — сестра словно поймала этот взгляд и теперь рассматривает его с любопытством. — Доктор говорит, что вам повезло! Через месяц все заживет!

Он понимает, что это неправда, но сестра должна говорить именно так.

— Наши придут опять?

— Придут! Только, прошу вас, не разговаривайте! Попробуйте уснуть! — она снова поправляет одеяло и отходит. Ей приятно пользоваться своей маленькой властью. Она ждет нового вопроса, чтобы пожурить больного. Но у него нет желания спрашивать дальше.

Ему не спится. Ведь он до сих пор спал.

— Я жив! — мысленно повторяет Иван. — В этом нет никакого сомнения! А мог бы быть мертвым, мог быть тем, чем был еще вчера… Качели могли отлететь и не вернуться никогда… Что такое я был? Ничто!..

В комнате стало совсем светло. Предметы выглядят теперь более близкими, но холодными и чужими в своей непривлекательной белизне. Слышен сигнал горна. Затем доносится лай собаки, где-то неподалеку проходит поезд. По коридорам начинают ходить люди. Слышны разговоры.

Его охватывает возбуждение.

Если не сегодня, то завтра или самое позднее послезавтра он встанет на ноги, выйдет на улицу, будет говорить с людьми, ездить в поезде. Он пойдет в казарму, затем домой. Потом… Как много «потом» предстоит ему. И все это потому, что он жив. А могло бы… Впрочем главное это то, что есть!

Вдруг стена напротив озаряется солнцем. Свет так ярок, что Иван прикрывает глаза. В памяти всплывает особое воспоминание.

Поезд шел по Искрскому ущелью. Иван возвращался издалека, усталый, измученный плохим настроением. Еще в начале дороги в нем что-то будто померкло, его охватила знакомая беспричинная и потому безнадежная непреодолимая тоска. Полупустые купе, чужие лица, мерный стук колес, человек, лузгающий семечки и выплевывающий шелуху в окно, женщина в чулках со спущенными петлями, (зачем ей чулки посреди лета!), три школьницы, болтающие о школьных мелочах, собственная тревожная рассеянность — все это наполняло его безысходной неподвижной тоской, ощущением того, что это невыносимое состояние навсегда останется с ним. В дополнение к этому — чувство полной бессмысленности всего. Может быть причиной такого настроения была его обостренная чувствительность, усталость, однако никогда он не чувствовал себя так плохо, не впадал в такое отчаяние.

День был солнечный. Всю ночь лил дождь, прибывшая в реке вода неслась быстрая и мутная, зеленый мир вокруг казался чистым, умытым.

Подъезжали к Лакатнику. Чтобы как-нибудь рассеяться, он вышел в коридор и стал у окна. Ни о чем не хотелось думать. Перед ним высились белесые, с коричневатыми оттенками по вершинам, скалы Лакатника — величественные, первозданно монументальные, по-дикому неприступные и, как ему показалось, гордые, полные вечного презрения ко всему, что ползет внизу, у их подножия. Над ними распростерлось небо — безоблачное, чистое. И ничего больше. Скалы и небо. В сочетании этих двух несоизмеримых стихий была удивительная гармония, поразительная ошеломляющая красота. Синее, серовато-белое, с коричневатым оттенком, и золотая пыль солнца. Было что-то поразительное в дикой хаотической красоте скал и этой прельстительной чистоте неба…

Иван высунул голову в окно. Глаза его широко открылись, он дрогнул, и в груди его закипел восторг. Ему хотелось соскочить с поезда, задержать это мгновенье, приблизиться к этому миру, слиться с ним, утонуть в этой красоте…

Неожиданно он погрузился в фанатическое благоговение перед жизнью. От мучительной тоски, от безысходного отчаяния не осталось и следа. Благоговение породило радость, неудержимую радость. Куда бы он ни посмотрел, он встречал новую, незнакомую радость, беспричинную и такую светлую. Поезд уже давно миновал скалы, а восторгу его все не было границ. Так продолжалось и на следующий день, и на третий…

Вернувшись домой, он начал размышлять о случившемся, как-то естественно, непосредственно, будто не он, а другой, глубоко живущий в нем человек воскликнул:

— Не чудесно ли, что углерод, кислород, водород, сера и другие химические элементы среди несметных биллионов всевозможных комбинаций сочетались таким образом, что на земле появился я, человек Иван Дойчинов! А не какой нибудь другой предмет, организм, существо! И как велико мое преимущество перед этими биллионами комбинаций, которые так и не осуществились, чтобы появился именно я! Чтобы я выплыл из небытия и прожил жизнь высшего порядка! Не достаточно ли этого, чтобы по-новому осмыслить всю свою жизнь, независимо от того, что в ней произошло или произойдет в будущем? Разве не верх безобразности и ничтожества забыть об этом великом преимуществе!

Для Ивана это было откровением. Вырисовывались горизонты новой, как ему казалось — безграничной свободы.

«Я живу!»

Это давало ответ на все странные вопросы, мучительные и нелогичные вопросы, которые возникали в его сознании, когда с высоты физико-математических законов он пытался подсмеяться над жизнью.

Через несколько месяцев Иван почувствовал, что его открытию чего-то не достает. И поэтому, несмотря на всю свою огромную силу, оно не так безоговорочно удовлетворяет. Но чего именно не доставало, Иван понять не мог. Постепенно дни его вернулись в прежнюю колею, и он почти забыл о чувстве, взволновавшем его в поезде при виде скал Лакатника. И вот теперь он вспомнил о пережитом тогда, выбираясь из лап смерти.

— Да, — подумал он, снова охваченный волнением. — Теперь я знаю, чего мне не доставало! Это то же, о чем говорил капитан: «Нельзя быть только живой тварью, которая радуется, что существует, все время предусмотрительно помнит о своих ничтожных размерах и довольна, что может размножаться!» Человек должен обладать способностью жертвовать собой во имя великой и прекрасной жизни! Или, как говорила эта фантастка Марта, — уметь отдать всего себя целиком, без остатка. До сих пор именно этого мне не доставало. Когда я тогда закрывал ворота, у меня еще этого сознания не было, я делал все автоматически, по инстинкту! Теперь другое дело! И если мне теперь надо будет сделать то же, то я закрою ворота, зная, что могу потерять жизнь, которую так люблю! Этого во мне не было, но зато было у Сашо, у Младена и, конечно, у капитана! Это не просто смелость. Это способность!

— Я живу! — продолжает он. — И сознаю все преимущества, всю прелесть жизни. Но тем больше я счастлив и тем больше горд, что в любую минуту готов пожертвовать жизнью! А это уже высшее проявление человеческой свободы!

Сестра смотрит на него с недоумением. Что за человек! Глаза так блестят, будто не боль он испытывает, а самые приятные, восторженные чувства.

— Сестра, — просит раненый. — Приподнимите мне голову! Дайте еще одну подушку!

Сестра молчаливо подкладывает ему под голову вторую подушку.

Теперь он может смотреть в окно.

В первый момент голова у него кружится, но затем все проясняется, и ему как-то вдруг становится легко, очень легко. Такое было, когда он заканчивал институт. Защита диплома была трудной, тема сложной, профессора увлеклись подробностями, засыпали его вопросами. Но все кончилось благополучно. Он направился домой. Пошел парком, и ему было легко, как никогда в жизни.

Он походил на человека, сбросившего балласт и летящего, подобно воздушному шару, все выше и выше, в естественном стремлении набрать высоту.

— Это должно было произойти! — думает он.

— Видимо, только ощущение смерти позволяет человеку постичь ту природную, изначальную простоту, которая помогает ему найти ясный, удовлетворяющий смысл жизни! Может, отсюда и возникает подвиг? — продолжает он. — Но это совсем не та плоская, бедная простота, о которой я размышлял тогда, стоя на посту, это не те, вызванные отчаянием примитивные представления, бытующие в каждодневной жизни людей! Это должно было произойти со мной!

— Сестра, — снова зовет Иван. — Когда я смогу подняться?

Сестра смеется.

— Это зависит от вас!

— Тогда я встану совсем скоро!

Входит врач, совершающий утренний обход. Он поражен необыкновенно хорошим видом больного.

— Мы вас быстро выпишем! — говорит он ласковым, дружелюбным тоном.

Потом следует целая вереница людей. Санитары, открывающие окна, моющие пол, оправляющие постели. Сестра со спринцовкой делает ему венозное вливание, затем какой-то мужчина в белом халате записывает данные о его состоянии… Ему кажется, что все они веселы, радостны, что все разделяют его радость, и ему становится тепло и уютно с ними.

При обходе главного врача появляется командир батальона. И снова все удивлены хорошим видом раненого. Он догадывается, что в тот день, когда его привезли сюда, он был уже как бы «списан». Командир батальона, известный энтузиаст, покачивает его кровать:

— Молодец, сынок! Что ему можно прислать поесть, доктор? Он голодный!

Среди сопровождающих главного врача и вчерашняя сестра, он ее сразу же узнает. Она мило ему улыбается, словно говорит: «Я очень счастлива, что вы себя хорошо чувствуете, поправляетесь и что вы среди нас!»

— Хочу есть! — неожиданно заявляет Иван главному врачу и смущается от своего плотного голоса.

Главный врач шутливо перечисляет, что принести больному.

Подполковник после нескольких шуток сообщает Ивану, что банда диверсантов разгромлена и что его поступок высоко оценен…

Но Ивану кажется, что хотя все это и имеет прямое отношение к нему, оно от него как-то гораздо дальше того, что произошло в действительности. А то, что произошло в действительности, в сущности, — самое важное. Ему хотелось бы поделиться этим с подполковником, но он не успел. Впрочем, это уж не так необходимо. Врачи удаляются, уходит и сестра.

Оставшись один, он сразу же засыпает. Впервые за много лет он спит глубоко, без кошмаров, без тревожных мыслей во сне.

После обеда в палату врываются Сашо и Младен. Он слышит их шаги в коридоре, и когда они открывают дверь, встречает их блестящими от радости глазами. Сашо бросается к товарищу:

— Жив, черт! А я думал — конец физике! А меня, знаешь, чмокнули в руку! Тебе-то досталось, разукрасили, как Пипина Короткого!

«Пипин Короткий» — это маленькая мишень на стрельбище.

— Сколько будет тридцать один на тридцать два? Вот тебе — икс, вот тебе — игрек, вот тебе — зет! Только Младен уберегся! — Сашо целует Ивана в небритую щеку и тут же замечает: — Почему не скажешь сестре, чтобы побрили?

Младен вынимает конфеты, фрукты, другие вещи, которых хватило бы Ивану дней на десять.

— Это от всей роты! — говорит он.

«От всей роты» — Иван быстро припоминает имена, лица… Желязко, Коротыш, Кирилл из Камарцев, Стоян, вечно насвистывающий песенки, «Без пяти два», Дойчо, Рангел, Ефтим… От всей роты…

Дежурная сестра хмурится, потому что оба посетителя сели на его кровать.

Сашо подробно рассказывает историю с перестрелкой, думая, что раненому ничего об этом неизвестно. Он говорит увлеченно и похож на тех мальчишек, которые случайно оказались участниками необыкновенных событий. Заканчивает он прямым хвастовством. Его никто не прерывает. Ивану и Младену приятно слушать.

— А знаешь, — говорит Сашо, будто Иван мог об этом знать, — как мы с командиром роты сцепились… из-за переливания крови. Он мне говорит:

— Хорошо, что с кровью не передается и характер! — А я ему сразу:

— Разрешите возразить, товарищ капитан. Ивану бы была только польза от этого!

«Все прекрасно… И это солнце, которое светит мне в глаза, и болтовня Сашо, и снисходительная улыбка Младена, и это мое легкое, радостное чувство! Все прекрасно! — думает Иван. — Потому что я только что открыл самое важное в жизни, то, что целиком ее изменит…»

Пока Сашо рассказывает о случившемся за это время в роте, Иван продолжает свое:

«Я даже не знаю, что будет дальше! Может, навсегда останусь инвалидом, может, ампутируют что-нибудь, может, буду неизлечимо больным, но, несмотря на все это, ясно одно — я буду счастлив! И не могу не быть счастливым! Даже в свои самые трудные минуты я все равно буду счастлив!»

Он переводит глаза с одного на другого. Сашо гримасничает, изображая долговязого «Без пяти два», который сказал:

«Был парень — во! На всю роту один! И кокнули. Которое хорошее — тому жизни нет. Потому хорошее. Коли он выдюжит и жить пожелает, должон стать хамлом, вроде как я».

Теперь рассказывает Младен, как Данче упала в обморок, когда ее разыграли, что Сашо убит.

— В обморок, ерунда! — бормочет Сашо, но ему приятно.

Ивану удивительно, как это для них троих счастливый конец превращает страшную историю в веселое происшествие и как всем им приятно вспомнить подробности.

Солдаты уходят. Вернее — их прогоняет сестра. Сашо целует Ивана в щеку и издали показывает, что уладит вопрос с бритьем.

Младен машет ему рукой.

— Милые и прекрасные ребята! — восклицает Иван, оставшись один. — Они любят меня, и я люблю их! Не оттого, что они кинулись меня спасать, а потому что они на самом деле милые и хорошие! И все в роте милые и хорошие!

Вдруг он вспомнил свою мать. Это было давно. Он учился в первом классе, а школа находилась далеко, совсем в другом районе. И была зима, и очень холодно, и туман. Он вышел из школы, а сердце сжималось от страха. Но какая-то женщина взяла его на руки, завернула в шубку и отнесла на руках домой. Мать. Она пришла за ним в школу.

Он прижался к ней, и ему было так хорошо, так приятно.

— Боже мой! — восклицает раненый. — А я поддался самому отвратительному чувству! Как это — нет любви! Любовь — это не отношения мужчин и женщин, не очарование природы! Любовь — это сущность взаимоотношений между богатыми натурами! Это — раскрытие богатства, естественное стремление поделиться с другим этим богатством! Настоящая основа любви — это отдать всего себя! Здесь ее начало, — самое сильное, самое прочное!

Он вспоминает о чувствах к жене. Она не приехала. И он не удивлен, не чувствует себя покинутым ею.

— Вот, — думает он, — и у нас была любовь! Я ее любил, был готов на все ради нее. И эта моя любовь была искренней, чистой, святой. Ради этого я был готов ей все простить, быть снова вместе с ней. Но такая любовь не может быть большой, настоящей!

Снова вечер. Совсем другой вечер! Все ясно, спокойно, определенно. И мягкий свет лампы, и тихие шаги сестер, и уверенная улыбка врача, и ритм сердца, и необыкновенная ясность ума.

— В шахматы играете? — спрашивает он сестру, которая приносит ужин.

Та недоумевает. Она впервые в этой палате и, ей сказали, у тяжелораненого.

— Пожалуйста, сестра, — говорит Иван, — принесите завтра шахматы. Наверное найдется кто-нибудь, чтобы поиграть!

12

Мне нужно завязать знакомства с новыми людьми. Самое важное пока — произвести на них хорошее впечатление.

Младен

Наконец наступил и этот день!

По дороге на завод, окаймленной стройными рядами тополей, спешат люди. Штатские и военные, мужчины и женщины. Проносятся мотоциклы, тянутся вереницей сверкающие ободками велосипеды, тяжело ползет переполненный автобус — живая река, устремившаяся к открытым воротам завода.

У большого портала стоит часовой. Это Желязко, в красивой пилотке Младена. Он с любопытством оглядывает проходящих. Заметив юношу в зеленых хлопчатобумажных брюках и белой рубахе с засученными рукавами, Желязко входит в караульное помещение, берет приготовленный букетик цветов, возвращается на пост и ждет, пока Младен поравняется с ним.

— Желаю успеха! — Сует цветы ему в руки.

Младен смотрит на простодушное лицо часового, в его дружелюбно улыбающиеся глаза, на букетик полевых цветов.

— И тебе того желаю, браток!

В штатском Младен неузнаваем. Его вид уже не так внушителен, как в форме. В задумчивом, сосредоточенном взгляде его глаз сквозит не свойственное ему возбуждение. Желязко морщится — Младен в штатском ему не нравится.

Вчерашний часовой проходит ворота завода, как проходил до этого тысячу раз, но теперь все кажется ему новым, странным.

Новая, незнакомая ему обстановка бросает в его душу семена сомнения, беспокойства. Как его примут? Все ли он хорошо обдумал? Не случится ли что-нибудь не предусмотренное?

Перед тем, как войти к начальнику цеха, солдат Младен прогоняет беспокойство, рассеивает сомнения штатского гражданина Младена; к нему возвращается хладнокровие:

— Все в порядке!

Начальник цеха — инженер, совсем молодой человек представительной наружности. И хотя Младену доводилось видеть его и раньше на территории завода, только сейчас молодость инженера производит на него впечатление.

«В такие годы, — говорит он себе, — начальник и инженер! Почему бы и мне не стать таким?»

Младен щелкает каблуками и по-военному вытягивается перед начальником.

Начальник, занятый какими-то бумагами, рассеянно смотрит на него.

— Присаживайтесь! — говорит он. — Присаживайтесь!

Младену приятно, что к нему обращаются на «вы». Садится. И сразу же начинает осматривать обстановку. Ковер, кресла, картина на стене, большой шкаф с образцами металлов. И как много книг! На столе чернильница из кованого железа…

«Пожалуй, ему нет и тридцати…»

Начальник цеха, подперев руками голову, пытается сосредоточиться. Он думает, но о чем, Младен не знает, однако, ему нравится это выражение лица начальника.

— Вы, если не ошибаюсь… — обращается он к Младену, и прежде чем тот успевает что-нибудь сказать, восклицает: — Да! Наш часовой! Директор говорил мне о вас! Правильно поступили, что пришли к нам на завод.

Младен улавливает озабоченность и любопытство во взгляде инженера и чувствует себя польщенным.

— На какую работу вы хотели бы пойти?

У вчерашнего солдата уже заготовлена дюжина ответов. На этот вопрос следует:

— Куда пошлете, товарищ начальник!

Инженер не скрывает своего удивления. Такое проявление готовности всегда заставляло его настораживаться. Впрочем, парень действительно может быть энтузиастом, как настоящий комсомолец!

— Все-таки, что бы вы предпочли? — он хотел спросить, не испытывает ли Младен влечения к какой-либо профессии.

Именно так Младен и понимает вопрос. Он отвечает, что его влечением станет любая работа, которую на него возложат. Он пойдет куда угодно, где требуется старательный рабочий. Зарплата его не интересует, важна сама работа.

Инженер удивлен. Давно он не встречал таких рабочих, согласных на любые условия. Обычно интересуются заработком, ищут работу полегче, повыгоднее.

— А что вы умеете делать!

И на это ответ готов.

— Ничего не умею, товарищ начальник! — Младен скрывает кратковременную работу в МТС, скрывает свою, все же немалую подготовку, которую получил в армии. Так легче сразу, неожиданно блеснуть. Где-то он вычитал: «Если хочешь, чтобы тебя больше уважали, никто не должен замечать твоего роста. Просто нужно блеснуть».

— Мы вас обучим! — успокаивает его инженер, который по своему толкует блеск в глазах Младена. Потом деловым тоном говорит:

— Поступите в третью бригаду сборщиков! Поработаете месяц, сдадите экзамен на разряд! Если освоите профессию раньше, приходите ко мне! А сейчас вы пойдете к начальнику участка инженеру Папазову, потом в отдел кадров, затем вам выдадут спецодежду, талоны на питание в столовой… Деньги у вас есть?

— Никак нет.

— Выдадим аванс. А как с жильем?

— Временно устроился.

Начальник встает, подает руку:

— Желаю успеха!

Младен собирается уходить, но инженер считает, что разговор еще не окончен.

— Побывали в переделке, а? — говорит он. — Не испугались?

— Как вам сказать, товарищ начальник… — Младен никогда не думал о страхе.

— Видел вас отсюда, — инженер кивает в окно, — как схватили того… он кажется ударил вас ногой…

— Никак нет… товарищ начальник, я ему двинул в морду, он и растянулся! — Младен ничем не выдает того, что польщен вниманием своего будущего начальника. Лицо его говорит: «Ничего особенного не было!»

— Думали ли вы когда-нибудь, что может случиться подобное?

— В голову никогда не приходило!

— То-то, теперь будете помнить!

— И они хорошо запомнили, товарищ начальник! — Младен произносит это с гордостью победителя.

Инженер провожает его до дверей.

«Какая сила!» — думает он.

Наконец, Младен останавливается перед дверью сборочного цеха. Раздаются удары молотков, шумят машины, пахнет ржавчиной. Там ждет его нечто таинственное, неведомое. Там его ждет другая жизнь.

Кто-то свистит. Марта — из окна лаборатории машет ему рукой. Привет.

Младен кивает ей и переступает порог.

— Ну вот! — говорит он себе. — Значит, отсюда! Вот моя стартовая площадка, отсюда начнется мой полет!»

Останавливается в преддверии.

«Я должен добиться цели!»

Должен!

Может быть ему чего-нибудь не хватает, но перед его выдержкой каждый может снять шляпу.

«Главное в жизни — ориентиры! Потеряешь их — собьешься с дороги!»

«Постараюсь не сбиться — товарищ капитан!»

«Хотеть — значит мочь!» Он сам пришел к этой не новой истине. Весь вопрос только в том, как захотеть. Разве мало таких, которые хотят занять высокое общественное положение, хорошо зарабатывать, обеспечить себя, добиться большего, чем они имеют? Хотят, но так, как хотели бы иметь к чаю овечью брынзу вместо коровьей, как хотели бы иметь десерт к обеду, или поехать на курорт! Самые обыкновенные, мелкие желания и только».

Младен презрительно улыбается.

«Захотеть по-настоящему, это значит иметь достаточно воли изменить себя, отбросить все ненужное, владеть собой, и все свои силы, ум и сердце направить на достижение цели. Твоя душа, тело, должны хотеть, должны гореть, жаждать того, что ты поставил перед ними. Быть готовым пожертвовать всем! И, наконец, умное, целесообразное проведение похода, следовать известному принципу, «все силы собрать в кулак»… Походишь на полководца, которому предстоит выиграть большое сражение, с той лишь разницей, что от самого тебя зависит много больше, чем от полководца. И, наконец, терпение. Выдержать все, не успокаиваться на достигнутом, не радоваться маленьким успехам, а упорно ковать большую победу…»

Это тебе не детские мечты!

«В никакую деревню я не вернусь! — продолжает он, и глаза его загораются торжествующим блеском. — Только здесь!»

Все это произошло вчера.

Его привела Марта, Младен знал, что за приглашением скрывалась Виолетта.

Он попал в просторный холл, празднично освещенный большой люстрой, обставленный легкой модной мебелью, с двумя картинами на стенах, выдержанными в пастельных тонах и громадной пальмой у окна. Во всем была некая холодная официальность, которая смутила его. Он был одет в хлопчатобумажные брюки и простую белую рубашку. Помогла бесцеремонность Марты. Она чувствовала себя, как дома.

Пока Младен осваивался, с трудом втягивая чужой воздух, пока с непонятным беспокойством разглядывал обстановку, ему вспомнились слова капитана, сказанные им утром, перед строем увольняемых в запас солдат.

«Будьте мужчинами!»

Полный решимости, он ждет. Рядом играет магнитофон. Одинокий голос грустит над чьей-то судьбой. Нет, ему не надо слушать такую музыку. Она разнеживает, порождает ненужные чувства, никак не вяжется с его стремлениями.

«Что тебе здесь надо? Зачем пришел сюда? Почему входишь в этот чужой тебе мир? Чтобы смутить его, потревожить, использовать в своих целях?» — спрашивали звуки.

— Ты что-то невесел! — заметила Марта.

Он не ответил.

Тогда она заговорила об Иване. Младен знал, что она навещает его в больнице. Любовь это или просто увлечение? Ему казалось невероятным, чтобы такой серьезный человек, как Иван, увлекся Мартой. И все же у обоих есть что-то общее…

Дверь открылась. Быстрыми, уверенными шагами к нему приблизилась Виолетта. Младен встал, пожал протянутые маленькие ручки, немного задержал, ощущая их трепет.

Виолетта была очень оживлена. От ее печальной скованности тогда у Марты не осталось и следа. Она ждала его с нетерпением.

Почему он не пришел? Ведь обещал, а не пришел. Она не примет извинений! Он должен загладить чем-то свой поступок! Наверное, ему не нравится музыка?

— Дай ему послушать марш! — язвительно сказала Марта.

Даже в черных очках Виолетта была очаровательна, даже со своим неизменным выражением лица, словно непрерывно прислушивалась к чему-то. Вряд ли есть у кого, такие выразительные губы! Они говорят все, чего не могут сказать глаза.

Голубое платье, золотые босоножки, золотой пояс… Интересно, как она представляет себе золото?

Девушка села рядом с ним. Ее высокая грудь быстро поднималась и опускалась.

Марта отложила журналы в сторону и тоже подсела к ним. Никогда до сих пор она не видела свою подругу в таком настроении.

«Влюблена на все сто! — подумала Марта. — И в кого? В этого бездушного комбинатора. Кто знает, каким его рисует ее воображение?»

Младен уловил эти вопросы и сам себе ответил:

«Я не виноват».

Виолетта расспрашивала гостя, как он провел последние дни. Страшная ли была перестрелка? Как чувствует себя его друг? Она хотела бы навестить его в больнице! Рад ли он окончанию срока службы и, что ему снилось ночью?

Младен не знал с чего начать и о чем говорить. Серьезный, важный разговор должен был состояться только после прихода ее отца — директора, а до того момента ему не следовало разбрасываться мыслями и расходовать силы.

Положение спасла тетя. Она сразу же бросилась к нему, сердечно обняла, поцеловала (как ни досадно это было Младену) и начала болтать о привычке брата опаздывать. С неистощимым женским любопытством она расспросила Младена о перестрелке. Это было серьезное испытание.

«Хотят проверить мою искренность», — подумал он.

Младен рассказал обо всем так, что слушатели восхитились им. Даже Марта начала смотреть на него по-иному. Виолетта время от времени перебивала его, интересовалась подробностями, делая это тонко и с таким тактом, что он даже удивился. Младен остерегался, как бы не сказать лишнего. Самые хорошие вещи говорил об Иване, потом о Саше, начальнике караула Стоиле, а о себе почти ничего.

Виолетта даже запротестовала. Младен понял, что у нее уже есть определенное, свое представление о нем, очень хорошее, очень лестное, очень обязывающее. Ему стало ясно, что его поведение должно быть и впредь таким, чтобы это представление о нем прочно утвердилось в ее сознании. Он понял также, что девушка не знает жизни так, как знает ее он, но в то же время констатировал и нечто общее между ними — оба они отбрасывают все побочное, стараются проникнуть в суть явлений. Он заметил, что ее волнует только сущность, но не и связанные с нею обстоятельства.

Он постарался скрыть от нее свое намерение обосноваться в городе. Он предпочитал, чтобы Виолетта уговаривала его остаться здесь, предлагая ему дружеское содействие и помощь. Младен с удовольствием предоставлял ей роль своей покровительницы. Так и получилось. Виолетта долго и с увлечением говорила ему о преимуществах города перед родным краем Младена, снова демонстрируя свою удивительную осведомленность. С детской наивностью она рисовала ему картины здешней жизни, которые, по ее мнению, должны были его привлечь. Время от времени от позволял себе осторожно возражать. Марта улыбалась. Хитрая игра Младена и наивность подруги развеселили ее.

Вдруг ему стало как-то неудобно, неловко. Он обвел взглядом гостиную, девушек, болтливую тетю… и, кто знает почему, ему вдруг вспомнился случай с горбатой Пенкой, его односельчанкой.

Он учился с ней в одном классе. Дело было зимой. Однажды они возвращались из гимназии. Девушке трудно было без посторонней помощи спуститься по обледеневшей тропинке, и она попросила Младена помочь ей. Он притворился, будто не слышит ее. Нарочно постарался отстать. Младен считал для себя зазорным идти с ней рядом, опасаясь, что люди, увидя их вместе, подумают, что между ними что-то есть. Беспомощная девушка заплакала. Начала спускаться сама, отчаянно махая руками, чтобы удержаться на ногах. Младен с беспокойством наблюдал за ней и видел, как она покатилась вниз, упала в сугроб. В этот момент он заметил неподалеку директора гимназии и сразу же подбежал к плачущей девушке, помог ей подняться. Она всхлипывала от пережитого страха, но увидев директора, все поняла. Сжав губы, она резким движением отстранилась от Младена и посмотрела ему в глаза таким взглядом, что у него мурашки забегали по телу. Во взгляде ее можно было прочесть отвращение, ненависть и презрение, которое словно обожгло его, оставив неизгладимый след…

До полуночи он беспокойно вертелся тогда в постели и спрашивал себя:

— Не подлец ли я?

И что самое ужасное, на следующий день директор вошел в класс и перед всеми похвалил его за товарищеский поступок… До самого конца учебного года он не смел после этого взглянуть Пенке в глаза.

И это было самое неприятное чувство, какое он когда-либо испытывал…

Ему захотелось извиниться и уйти.

Однако пришлось остаться.

Вошел директор. Младен часто видел его на заводе, но теперь ему показалось, будто это совсем незнакомый человек. Это был уже не строгий, властный директор, с суровым лицом воина…

Отец.

Темные глаза смотрели кротко, страдальчески улыбаясь. Голос был тихий, полуласковый, полуиронический, словно он подсмеивался над собой. Только взметнувшиеся крыльями брови внушали другие чувства.

Он вопросительно взглянул на Младена. Парень смутился и это было в его пользу.

Директор обнял дочь, поцеловал в голову и шутливо спросил Марту:

— Что слышно нового насчет фотонных кораблей?

Девушка присвистнула.

— Я прочла очень интересную статью… — с удовольствием подхватила она тему.

Виолетта вся повернулась к Младену.

«Нравится тебе мой дом, мой отец, обстановка?» — спрашивала она.

Младен должен был что-то сказать. Чтобы не сочли его невеждой. Но что? Он не имел ни малейшего представления о фотонных кораблях, и что бы он не сказал — эта Марта сразу поймет, что его интерес фальшив.

Рассказал, как неудобно почувствовал себя в штатском. Переоделся и не мог себя узнать. Разговор сразу же стал общим, забавным.

Директор в свою очередь рассказал о своих веселых приключениях, то и дело посматривая на Младена, и притом, как тому показалось, благожелательно.

Во время ужина он часто обращался к Младену, расспрашивал его о военной службе. Гость отвечал кратко, ясно. Какой дисциплинированный и честный парень! Хозяин хорошо отозвался о его командире роты.

«Побольше бы таких людей!» — воскликнул он, и лицо его приобрело особенное выражение — высшая похвала капитану.

«Очень любит дочь! — сказал себе Младен. — Это нужно иметь в виду!»

— О чем вы думаете? — улыбаясь спросила Виолетта.

— Никак не могу освоиться, — ответил он. — Вчера было одно, сегодня другое.

— Вы не стесняйтесь! — сказала Виолетта. — Почаще заходите к нам!

И, обращаясь к отцу:

— Папа, получится из Младена рабочий?

— Все зависит от него самого! — ласково ответил директор, словно не подозревая, как важен его ответ для гостя. — Хоть завтра может поступить!

Младен взволновался. Он с нетерпением ожидал этого и был рад, что все обошлось так просто и естественно.

— Благодарю вас! — промолвил он с непривычным для себя стеснением.

— Это за что же? — воскликнул директор. — Если не я, то вас другой возьмет! В нашем городе нехватка рабочих рук!

— А особенно нам нужен специалист-физик, — продолжал директор. — Поговорите с вашим другом. После выздоровления он может остаться у нас. Дадим ему хорошую зарплату, подходящую квартиру!

— Мне кажется, что Марте легче будет уговорить его, — сказал Младен.

Марта вздрогнула, ироническое выражение сразу же исчезло с ее лица, которое стадо подчеркнуто серьезным, озабоченным.

— Его никто не сможет уговорить! — сказала она.

— Почему?

— Иван не из тех, кто гонится за высокими заработками! — пояснил Младен. — Только работа могла бы его увлечь, но после случившегося, он вряд ли проявит интерес к военным делам и вообще к этому городу…

— Не в этом дело! — прервала его Марта. — Он особенный человек! — последние слова она произнесла с таким восхищением, что Младен даже подумал, как было бы хорошо, если бы кто-нибудь сказал и о нем, что он «особенный».

Директор пожал плечами.

Младен и Марта вскоре встали. На пороге Виолетта сказала с грустной улыбкой:

— Приходите чаще! Теперь вы знаете, где мы живем. Ведь я почти не выхожу.

— Заходите, заходите! — сказал директор. Его лица не было видно.

Младен был доволен. Но Марта по дороге испортила ему настроение. Она сказала:

— Слушай, не хочу быть замешанной в неприятной истории, подумай хорошенько, что делаешь!

Все это произошло вчера.

А сегодня Младен уверенно входил в цех.

13

Жизнь дается только раз…

Сашо

Ого! Десятый час! Пора вставать! Зачем? Ведь теперь нет ни горна, ни начальства, ни нарядов. Дай-ка лучше повернусь на другой бок. Эх, до чего же приятно потягиваться в своей старой кровати… Суставы похрустывают!.. О чем же это он думал?.. Да! Что будет, если он выиграет десять тысяч в тото![1] Десять тысяч — это куча денег. Пожалуй, нелегко будет прогулять… Он купит десять костюмов! Таких, что закачаешься. Оденется франтом, купит машину и будет разъезжать целыми днями. Будет ездить в Софию, в Пловдив, будет ночевать, где придется, и жить себе припеваючи! Будет катать друзей и девушек. Будет их угощать. Он всегда был щедрым, поэтому у него денег нет. А подвал он уставит бутылками. Пишут же в книгах, что в домах у богачей подвалы полны бутылок. Это звучит очень заманчиво: «подвал, полный бутылок…» Ему не нужно будет шататься по пивнушкам и ресторанам в поисках хорошего вина… Вчерашнее, как будто, не было плохим… Как блестели глазки у Лили! Пусть говорят что хотят, а в этой девочке что-то есть… Соня просто места себе не могла найти от ревности! Было бы очень интересно, если бы они стали таскать друг друга за волосы!..

Эх, и припекает же! Словно июль, а не начало октября. Тоже мне мать, нарочно отдернула занавеску. «Заглянет солнце — проснется». Гм! Пахнет коржиками. Золото, а не мама! Только она его любит по-настоящему. Наверное встала в четыре, чтобы испечь их. Потом — на работу. Ничего, вот он устроится, начнет зарабатывать, тогда она будет сидеть дома. Отец уехал в командировку. Нет его портфеля. Как спокойно дышится дома, когда его нет!.. Хорошо, если на этот раз проболтается целый месяц… Почему не пошлют в командировку отца Лили?..

А вот Верче очень пополнела. И чем это ее так откормили? Все же она, пожалуй, соблазнительнее Доры, та — ходячий скелет. А это дура Сия вышла замуж за какого-то врача. Что ж, и врачу можно наставить рога. Попу наставил, врача ли жалеть? Вот, Райну жаль. Уехала в Видин. В такую даль! А может, съездить к ней? Перед этим можно заехать по дороге к Ивану, в Софию. Наверное, живет один. Разве ему плохо. Если бы не это ранение… Надо бы поговорить с матерью, пригласить его сюда, в гости… Много не ест, не пьет, спокойный… И отцу наверное, понравится, потому что серьезный… Разве Иван ровня его теперешним приятелям? Если бы их увидел капитан!.. Наверное схватился бы за голову… Вот мы какие, товарищ капитан!.. Наслаждаемся жизнью…

Ну и печет же. Пора вставать. После обеда отосплюсь… Да, ведь должны были прийти к нему, позвать. Они сегодня собирались пойти на реку… Может, приходили, стучали, а он не услышал, спал… С завтрашнего дня нужно начать тренироваться. Здешние играют на первенство зоны. Значит, поездим по разным местам… Гм, просто не верится, как Замби сумел забить три гола? Наверное в воротах стоял не вратарь, а какой-нибудь инвалид. Что ни говори, ни у кого из них нет такого удара как у него. — Мяч, вратарь, сетка — все в кашу!.. Хорошо бы освоить «сухой лист» Диди. Это тебе почище десяти тысяч с тотализатора. Матч. До конца остается одна минута. У тех перевес на один гол. Мяч у него. Резаный удар. Вратарь бросается в один угол, а мяч проходит в другой! Он бог!..

Кто-то тяжело поднимается по лестнице. Весь дом трясется. За ним еще один, его шаги легче. Первый может быть только Сандо Верзила, второй — Пепи Бандера.

Сандо Верзила — безнадежный дурак, которого можно «настропалить» на что угодно. Пить, драться, играть в карты и даже работать. Ввиду этой своей исключительной покладистости, он так и не смог окончить гимназию. И считал это своим большим преимуществом.

Никто, однако, не в состоянии «настропалить» Бандеру. Он мыслитель, идеолог городских бездельников, теоретик лентяйства. Если бы время, проведенное Бандерой в «подпирании» уличных столбов засчитывалось в трудовой стаж, то его давно уже можно было бы перевести на пенсию.

Вся его жизненная философия основывалась на трех непреложных для него формулах:

«Сколько хлеба, столько и брынзы!» — концентрированная форма выражения всех его желаний, а также основательная причина для недовольства.

«Лазейку в амбар мы вам укажем, но сами будем стоять в сторонке!» — образ действий, не лишенный хитрости и предусмотрительности.

«Попробуй, сунься!» — вызывающее проявление самоутверждения, разумеется, когда нет никакой опасности пострадать.

Бандера в этом году кончает гимназию и пойдет служить в армию.

— Еще валяешься? — рычит Сандо Верзила, просовывая в дверь свою лохматую голову. Он посматривает на Бандеру — не добавит ли что-нибудь?

Тот отчаянно зевает. Входят. Бандера садится на кровать, в ногах у Сашо, а Верзила предпочитает стоять.

— Ушли! — рыдающим голосом говорит Сандо, которого этим утром «настропалили» на любовные похождения.

Сашо догадывается, что речь идет о вчерашних девушках, с которыми они договорились пойти на реку.

— Есть время! — успокаивающим тоном отвечает он, даже не пошевельнувшись в кровати.

Помимо бремени репутации общепризнанного, добродушного дурачка, Сандо Верзила должен нести еще вдвойне более тяжелое бремя пренебрежения приятелей.

— Ясно, у вас есть время! А у меня нет! Я сегодня выхожу в ночную смену, — протестует он с горечью, свойственной всем пренебрегаемым. Из трех приятелей только Сандо работает — грузчиком на заводе электромоторов. — Вот начнете работать, тогда посмотрю я на вас!

Бандера подобрал губы. Слово «работа» всегда вызывало у него отвращение.

— Вкусно пахнет! — говорит он недвусмысленным тоном.

— Иди на кухню, возьми! — Сашо продолжает лежать, разглядывая с интересом первооткрывателя пальцы ног.

Бандера возвращается с тарелкой, полной еще теплых коржиков.

— Моя тетя посыпает их сахаром! — жует он.

Мало кто знает, что когда Бандера сердится, то он называет свою мать тетей.

Напрасны отчаянные взгляды Сандо. Приятели не торопятся.

— Ешь! — потчует его Сашо.

Но Сандо Верзила не хочет коржиков. Он жаждет любви.

— Нет у вас интереса, а то давно бы пошли! — таков вечный аргумент пренебрегаемых.

Сашо воспринимает эти слова, как необоснованную критику его представлений о товариществе, как покушение на свой авторитет.

Не считаясь с любовными вожделениями Сандо Верзилы и с гурманскими склонностями Бандеры, Сашо говорит:

— Покурим и пойдем. Комната наполняется дымом.

Неожиданно Сашо вскакивает с постели и босиком, в одних трусиках (он всегда считал пижаму признаком старости или стопроцентного мещанства), выбегает во двор и бежит вокруг дома. Он делает рывки, прыгает, кувыркается, выполняет гимнастические упражнения и, под конец, использует ветвь старого ореха во дворе в качестве перекладины. Сандо смотрит на него из окна с явным неудовольствием, Бандера — равнодушно.

Каждый город имеет свою природную достопримечательность. Если для Софии это гора Витоша, для Плевена — местность Кайлыка, для Русе — новый парк, то для городка, в котором живет Сашо, это луга с тенистыми ивами у реки.

В воскресные дни сюда приходит добрая половина населения городка. В будни же эти места превращаются в бесплатную общественную прачечную. На обоих берегах сохнут на солнце белоснежные квадраты простынь, распростертых на темно-зеленой траве, домотканые коврики и дорожки, покрывала и наволочки во всей своей ярмарочной пестроте, а женщины с сильными бедрами и руками, усердно стучат вальками. Вода здесь теплая до самого ноября. Под вечер женщины, выкупавшись в каком-нибудь укромном месте под тенью ив, идут домой, нагруженные бельем.

Нелегкое дело пройти четыре километра до города с тяжелой ношей на плечах. Но даже для идущих налегке Сандо и Пепи Бандеры это более чем слишком. Уже на полпути у Сандо полностью испаряется жажда любовных приключений, а Бандеру с набитым коржиками желудком тянет ко сну.

Они втроем идут босиком по пыльной дороге. Впереди, обливаясь потом, вышагивает Сандо без рубашки, в широченных старомодных брюках. За ним тащится Пепи Бандера в рубахе в желтую и красную клетку и широкополой соломенной шляпе, уникальной по своим размерам во всем городе. Последний — Сашо, почти обнаженный, со стройным загорелым телом и вечной улыбкой на лице.

Вначале ведут оживленную беседу:

— Кольо все еще ухлестывает за Таней? — спрашивает Сашо.

— Жениться будут! — гримасничает Сандо.

— Это еще не известно, — замечает Бандера таким тоном, словно он собаку съел в матримониальных вопросах.

— Как это неизвестно! — возражает Сандо Верзила. Два года ходят взявшись за руки, точно слепые, все заборы в городе пообтерли. А Кольо, как какой-то джентльмен, все время цветы ей дарит!

— Меис! — для Бандеры содержание этого, неизвестного в болгарском языке слова или понятия, включает не менее двух десятков самых обидных эпитетов.

— Значит, еще неизвестно! — заключает Саше.

— Зачем она тебе! — догадывается Сандо о намерениях приятеля. — Что в ней хорошего! Лучше Куклой займись. Хочешь приведу?

Необыкновенная услужливость — специфическая черта тех, с которыми никто не считается.

Это предложение, словно второе солнце, озаряет не особенно ясно в это утро сознание Сашо.

— Кукла, говоришь! — произносит он, стараясь проникнуть в смысл этого прозвища. С другой стороны, услужливость Сандо отнюдь не льстит его самолюбию.

— Кукла — бесенок! — высказывает свое мнение Бандера.

— Небось здорово пришлось попоститься в казарме? — спрашивает Сандо, подтягивая свои сползающие брюки.

Неизвестно почему, но из всех любовных приключений за время службы, Сашо помнит только историю с Данче. Ему хочется рассказать о ней, похвастаться, но что-то его удерживает, и он не решается… ему неудобно… потому что…

— Разговлялся иногда, — отвечает он и сразу же меняет тему разговора. — Хотелось бы знать, почему Кокки не пошел с нами?

— А потому, что он не такой дурак, как я! — отвечает Сандо. — Кокки не поступается своими интересами.

— Лили! — вставляет Бандера. Жара предрасполагает его к лаконичности.

Вот уже десять минут как он ощупывает свои карманы и, нужно сказать, что отыскать в них что-нибудь — нелегкое дело, так как в рыбацких брюках Бандеры — точно десять карманов. Наконец, то, что он ищет, обнаруживается в переднем нижнем кармане левой штанины. Это завернутая в бумажку, уже употреблявшаяся, жевательная резинка «Жемчужина».

Есть что-то неповторимое и величественное в медленном движении нижней челюсти Бандеры. Молчаливая непокорность, полное презрение ко всему и всем, мудрое созерцание своего внутреннего мира. Он знает все, что надо знать, делает все, что надо делать.

— Значит, Лили! — восклицает Сашо. — Быть этому Кокки битым!

— Ну, вот, из-за тебя ни к одной девчонке не подступишься! — выражает робкое возмущение Сандо Верзила.

Сашо польщен. Теперь он может проявить и снисхождение.

— Ну, положим! У приятелей девушек я не отбивал.

Далее разговор принимает отрывочный характер. Жара лишает какого-либо смысла их слова.

Постепенно шаги шести, покрытых серой пылью босых ног становятся более вялыми и короткими. Наконец приятели достигают излучины реки и останавливаются на берегу.

Трепещущие волны выкидывают веселую шутку с их физиономиями.

Сандо Верзила с небритым лицом, волосатой грудью и своим чудовищным ростом похож на еще не вполне созревшее режиссерское решение образа Мефистофеля.

Пепи Бандера, при небольшом старании, мог бы найти много общего с образом Уоллеса Бири, каким он выглядел на экране первого телевизора.

Что касается Сашо, то он очень напоминал молодого человека с размытого дождем плаката, рекламирующего крем «Юность».

По обеим берегам реки, словно на водопой, собрались стада плакучих ив. Под их кронами призывно улыбается пестрая тень.

Молчат. Ничего интересного.

— Что будем делать? — задает Сандо вопрос, который в сущности является и ответом.

Бандера вынимает двумя пальцами резинку изо рта и, снова завернув ее в бумажку, весьма живописно плюет в воду.

В качестве вожака компании, Сашо обязан что-нибудь придумать.

— Пойдем к домику! — решает он. — Пить хочется.

— Там и виноград найдется! — добавляет Сандо Верзила.

— Если застанем тех, сможем и подзакусить! — высказывает свое мнение Бандера.

Единство мнений подкрепляется единством действий. Шесть босых ног, подарив воде облепившую их по дороге пыль, вылезают на другой берег чистыми. Огромные пауки свисают с обрывков сплетенных ими сетей. Толстые жабы, очертя голову, бросаются в воду. Маленькие птички, перескакивая с ветки на ветку, куда-то исчезают. Шесть босых ног бесшумно оставляют отпечатки ступней на упругом иле в тени деревьев. Выделяется своей грубой рельефностью сорок четвертый номер долговязого Сандо, изяществом — сорок второй номер Сашо, сомнительной мужественностью — сороковой Бандеры. Пожалуй, специалист-хиромант мог бы найти в этих отпечатках больше данных для определения характера их владельцев, чем по линиям ладоней.

— Шш! — идущий впереди Сандо Верзила поднимает руку вверх, словно регулировщик, подающий знак «внимание». Двое других недоверчиво приближаются. У них нет никакого желания оказывать кому-либо внимание.

— Мадемуазель! — демонически произносит долговязый Сандо.

Перед ними в воде белеет дюжина ног.

Одни из них тонкие, с красивыми линиями и нежной кожей, другие мосластые, кривоватые с синеющими жилками.

Словно ток прошел по телам приятелей. Ток, заставивший их преобразиться. С удивительной ловкостью они в ту же минуту оказываются в кустах и бесшумно раздвигают ветки.

— Мадемуазель! — с глубоким презрением подтверждает Бандера.

— Два года ждал этого часа! — Сашо дрожит от волнения, душевные источники которого можно считать самыми чистыми.

В двадцати шагах от них, в воде, фотографируются юноши и девушки. В центре всей компании торчит высокий и худой рыжеволосый юноша с неопределенным цветом глаз. Трудно можно себе представить более непривлекательное лицо. Некая смесь лакейского угодничества, честолюбия и подлости, злобы и трусости. И еще — болезненная изнеженность маменькиного сыночка.

— Снимайся, снимайся, — бормочет Сандо Верзила. — Увековечь свою физиономию.

Мадемуазель — таково прозвище Семерджиева — парня с неприятным лицом. Он бывший однокашник приятелей. Учится в университете в Софии. Этих двух обстоятельств достаточно.

— Помнишь, — трагическим шепотом говорит Сандо Верзила, — когда на уроке истории я выпустил воробья; эта ябеда пошла к директору…

— А помнишь, анонимное письмо отцу, с указанием, где находится тайник с сигаретами! — прерывает его Сашо.

— А история с Райной! — припоминает Бандера. — Когда он к себе домой ее затащил…

— А тот гнусный донос в министерство на Душеньку (учителя по географии)! Комиссия приезжала…

— А…

Десять минут, насыщенных отвратительными воспоминаниями, разжигают жажду мести. И после всех этих пакостных дел — студент!

— Хорошую баню мы тебе устроим! — говорит Бандера, энергичный, как никогда.

— Утоплю его! — вскакивает Сашо. — Избавлю мир от подлеца!

Бандера властно его удерживает. Его осенила прекрасная идея. Подлецам надо платить той же монетой.

Приятели тихо отступают. Поле мщения находится только в ста метрах от них. Там постлано одеяло, на котором разбросано содержимое двух больших рюкзаков. Еда, одежда, шахматы, карты, футбольный мяч…

— Может, заберем, пригодятся? — подмигивает Сандо. Пренебрегаемые люди известны также своей алчностью.

— Ноги тебе вырву! — приглушенно рычит Сашо, понявший гениальный замысел Бандеры.

Месть начинается с банки джема. Густая липкая жидкость вытряхивается в полный разных вещей рюкзак Мадемуазели.

— От джема ему будет очень сладко! Положим теперь туда чего-нибудь кисленького, — и Бандера подает Сашо туристскую коробку, полную свежеприготовленной баклажанной икры.

Неожиданно, во всей своей разрушительной силе, начинает работать воображение Сандо Верзилы.

— Баклажанную икру надо залить маслом, вкуснее будет! — говорит он, и сам нетерпеливо выливает янтарную жидкость из бутылки в рюкзак.

Роясь в другом рюкзаке, Бандера обнаруживает баночку с майонезом, который, как известно, является неотъемлемой частью многих салатов и ассорти.

— Дай салат!

— А теперь песок и камни!

Рюкзак Мадемуазели становится похожим на помойное ведро, вынесенное из какого-нибудь первоклассного ресторана.

Но на этом месть не кончается. Достается и туфлям подлеца. Они набиваются остатками брынзы, смешанными с пахучей подсолнечной халвой.

Особенно отличается долговязый Сандо. Он решил вымазать повидлом все попавшие ему под руки книги. И выполняет он это с удивительным искусством, словно всю свою жизнь только и делал, что мазал книги повидлом.

Остается еще дорогой, из чистой мериносовой шерсти, свитер Мадемуазели. На нем вымещает свою злобу Бандера. Он находит в остальном багаже с десяток свежих яиц, заворачивает их в свитер и прыгает на нем.

Теперь следует заключительная часть отмщения. Небольшой футбольный матч. Трое приятелей разбрасывают багаж так, что под конец совершенно невозможно понять, что произошло, — побывало ли здесь стадо павианов или промчался смерч.

Чтобы избавить потерпевших от подобных сомнений, Бандера поступает по-рыцарски — находит лист бумаги, карандаш и пишет:

«Мерзкая блоха цыплячья… (остальной текст явно не подлежит воспроизведению на нормальном человеческом языке)… мы ждали и дождались!»

Листок прикалывается на видном месте.

— А теперь давай спрячемся и посмотрим! — предлагает Сандо Верзила, воображение которого исчерпано.

— Это мне не интересно! — заявляет Бандера, как человек, имеющий реальный подход ко всему.

— Пошли! — особенным тоном произносит Сашо.

Идут и снова ведут оживленную беседу. Сандо всхлипывает от радости, словно осуществилась сокровенная мечта его жизни. Бандера улыбается сдержанной улыбкой человека искусства, которого публично похвалили.

Только Сашо испытывает странные чувства. Его улыбка угасает, щеки горят.

— Поделом ему! — пытается убедить он себя, точно кадровик, сочинивший объективную характеристику своему любимому другу.

И все же настроение у него портится. Он чувствует себя униженным.

«Эх, Сашо, Сашо!»

14

Я испытывал новое, удивительное чувство полной гармонии, которое шло от тепла моего собственного тела, от моих движений, от невероятной ясности мысли, от картины окружающего мира — всего, что вливалось в мою душу.

Иван

Его перевязанная рука лежит на раме окна. Ветер слабеет, рельсы со стуком разбегаются, множатся… пара… вторая… третья… перрон, конец пути. И двум годам жизни? Нет! Никаких начал и концов! Есть жизнь. Кто хочет, пусть ставит вешки на ее пути, пусть даже отсчитывает секунды…

Вокзал.

Его встречает носильщик в поношенной синей спецовке. Он сообразителен — пассажир с перевязанной рукой не может сам нести багаж. Иван вручает ему свой чемодан, сообщает адрес. Остается один.

В поезде ему было легко и радостно. Так он чувствовал себя все время, начиная с того момента, когда пришел в сознание в больнице. И во время лечения, и потом, куда бы он ни ходил, что бы ни делал — он чувствовал себя хорошо. Полное, неизведанное им до сих пор удовлетворение владело его умом и сердцем.

А теперь при первой встрече с городом его охватило и другое чувство — трепетного ожидания чего-то милого, чистого, близкого.

На станцию его пришли провожать только Марта и Младен. Капитан не любит «подобных церемоний» и не пришел. Это только лишний раз убедило Ивана в искреннем благорасположении командира роты к нему. Последние слова, которые капитан сказал ему в больнице, были:

— Хорошо мы поиграли в шахматы с тобой!

Младен нес багаж друга. Он был поглощен мыслями о новой работе на заводе и всю дорогу говорил Ивану только о ней, посвящая его в различные технические подробности. Очевидно он полагал, что это не может не интересовать друга.

— Слушай, — неожиданно перебил его Иван, — давай лучше об этом в другой раз!

Марта молчала. В своем черном выходном платье, сидевшем на ней слегка небрежно, она выглядела еще более привлекательной. Иван подумал, что она надела его нарочно, чтобы напомнить ему об их первой встрече. Всю дорогу Марта избегала его взгляда и, что редко бывало с ней, испытывала явное смущение. В глазах ее можно было прочесть беспокойство, какую-то детскую робость.

Иван улыбнулся. Все шло так, как должно быть. Он чувствовал, что на прощанье Марта непременно выкинет что-нибудь. И, может быть, все ее существо теперь было поглощено подготовкой какого-нибудь сюрприза.

«Поиски необыкновенного!» — подумал он.

Вошли в пустое купе. До отхода поезда было достаточно времени, и они сели. Младен сказал что-то вроде: «…кончилась наша служба… расстаемся, и кто знает, встретимся ли когда-нибудь снова… Жизнь…» Наверное, ему хотелось заручиться будущей поддержкой друга.

Иван не ответил ему. Подошел к открытому окну вагона, посмотрел на город и удивился, что большое здание горсовета еще не закончено. Почему замешкались строители?

Мимо окна прошел продавец мороженого. Иван хотел угостить друзей, но они отказались. Младен — потому, что не подобает серьезному человеку лизать мороженое в публичном месте. Марта — потому, что не желает отвлекаться, когда должно произойти нечто необыкновенное. Иван взял себе порцию мороженого, уселся против них и спокойно разделался с ним. Они смотрели на него с немым удивлением.

— Если бы здесь был Сашо, — заметил Иван, — то наверное ликвидировал бы целый поднос.

Младен воспользовался этим упоминанием и сказал, что получил от Сашо письмо. Тот писал ему, как гулял с друзьями три дня и три ночи подряд и как добирался домой на четвереньках. Младен говорил о друге, не скрывая своего снисхождения, он не знал, что Сашо нарочно написал ему об этом.

— Жаль, — заметил Иван, — я погулял бы еще и четвертый денек.

«Да, думает Младен, сбросив солдатскую форму, люди становятся другими».

Иван вытер руки и посмотрел на Марту. В полумраке купе лицо ее приобрело свое прежнее очарование. Эфирно-нежный цвет этого лица, маленький подбородок, забавная серьезность слегка нахмуренных бровей и постоянный, странный блеск в глазах, неожиданно ставших глубокими, снова, с еще большей силой, заставили его почувствовать влечение к ней. Ему захотелось поцеловать ее.

Младен вышел выпить воды.

— Возьми меня с собой! — сказала Марта, глядя в окно, очевидно, стыдясь собственных слов.

— У меня дома кукол нет! — впервые резко ответил он.

Марта еще больше нахмурила брови.

— Но если захочешь, приезжай! — добавил он, дружески улыбаясь.

— Не люблю ездить в гости! — вскрикнула Марта, не в силах сдержать гнева.

Он только пожал плечами.

Глаза девушки вдруг озарились новым блеском. Она бросилась к Ивану и страстно обняла его, не пощадив перевязанной руки.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу! — почти кричала она, вся дрожа от волнения.

Вот оно «необыкновенное»!

В следующий миг, обхватив обеими руками его голову, она повернула ее к себе и посмотрела прямо ему в глаза, пытаясь проникнуть в их взгляд, угадать, что скрывается за их улыбкой.

Ее зрачки показались Ивану огромными.

Она поцеловала его и выскочила из купе.

Он засмеялся. Вышел и купил еще мороженого…

Как жаль, что в такую пору в Софии утром не купишь мороженого. Да и кому захочется есть мороженое в такой холод? Пожалуй, было бы неплохо обзавестись специальной машинкой, и зимой самому делать мороженое. И Иван представил себе. Он сидит за столом у радиатора парового отопления. На столе — журналы, с обложек которых на него смотрят красивые женщины — кинозвезды, сборники избранных шахматных партий и… мороженое… И трубка. Все, что нужно для «академического» пятнадцатиминутного перерыва между делами. Десяти минут, пожалуй, не хватит, а двадцать — транжирство.

Боже мой, как удивились бы некоторые его старые друзья, если бы только узнали, что это его единственное конкретное желание в отношении будущего.

Все остальное подернуто туманной дымкой и не волнует его. «Будет так, как должно быть. Во всяком случае не хуже, чем прежде!» Здравствуй, София!

Продавщица подметает тротуар подле своего киоска. Халатик у нее короткий, не скрывает голых ног — загорелых, упругих, от них веет здоровьем и нежностью, непретенциозностью и красотой.

Иван любит смотреть на вещи вблизи и на расстоянии. Продавщица кажется крохотной на фоне огромных зданий, вдоль длинного бульвара, упирающегося в серый горб церкви св. Воскресенья, под закопченным куполом неба и мрачной Витошей, словно решившейся, наконец, предпринять свое наступление на город.

Здравствуй, София!

Что сейчас делается в городском парке? Опавшая влажная листва мягко приглушает звуки шагов. Молчат невозмутимые философы — деревья. На скамейках — безнадежно влюбленные гимназисты, печальные отшельники в плащах. По аллее бодрым шагом идет молодой солдатик… раз, два, раз два… пожилой человек с рюкзаком за спиной, по виду завзятый турист, старики-пенсионеры, собирающие шишки…

Здравствуй, София!

Он пойдет на последний сеанс в кино «Молодая гвардия» и, выйдя оттуда в полночь, направится вниз к площади Славейкова. Как деготь блестит асфальт после дождя, гаснут окна, замирает вдалеке шум последнего трамвая…

Он будет шагать, засунув руки в карманы плаща, останавливаться перед витринами магазинов, и ему будет все также хорошо и легко на душе, потому, что чувствует себя богатым, сказочно богатым и знает, что никто не сможет посягнуть на его богатства…

Здравствуй, София!

Утром промчится троллейбус с еще полусонными пассажирами. И какой-нибудь кондуктор-балагур в очках громко объявит на остановке перед зоопарком:

— Желающие повидать родичей, сходите, не стесняйтесь!

И люди оживятся.

Ивану кажется, будто за всем этим знакомым и близким прячется другое, подлинное содержание вещей и явлений, которое всегда существовало, но только было неведомо ему…

Продолжительная ходьба уже не утомляет его. В последние дни он часто выходил из больницы на прогулку с Мартой. Силы уже вернулись к нему, и, если бы не эта, еще ее вполне зарубцевавшаяся рана, то он даже мог бы пойти на экскурсию.

Когда он проходил мимо крытого рынка, его окликнул женский голос:

— Ванко!

Стройная темноволосая женщина с большой челкой, спадающей до самых бровей, и красивым улыбающимся лицом. На ней ярко-красная блузка, юбка в красную, зеленую и желтую клетку. Есть нечто чувственное и вместе с тем экстравагантное во всем облике молодой женщины — и не только в прическе и одежде, но и в рельефных формах ее фигуры, широких плечах, выступающей груди и больше всего в умело подведенных ресницах.

Когда-то гимназистка Дора писала пламенные любовные письма неопытному в таких делах студенту Ивану.

— Ванко, — говорит она приглушенным покровительственным тоном, — с каких пор мы не виделись. В ее словах звучат и упрек за прошлое, и радость встречи, и надежда на будущее.

Наверное, Сашо всплеснул бы руками от восхищения и запел:

«Спроси, где меня осветило впервые светом прекрасной зари!»

Иван подает ей руку и с любопытством рассматривает.

Она улыбается — уличная торговка, выложившая товар лицом.

— Куда идешь?

— Домой!

— Проводи меня, ищу материал на приклад. Нигде не могу найти льняную бортовку, — и она берет его под руку.

Свернули на улицу Жданова. Иван чувствует теплоту ее тела и думает, что неплохо бы пригласить ее домой. Несколько ничего не значащих слов по поводу перевязанной руки Ивана. Это ее интересует ровно столько же, сколько состояние аппендикса у абиссинского императора.

— Значит, — говорит она радостно-печальным голосом, — значит, мы с тобой друзья по несчастью.

Ему известна слабость красивых, но малокультурных женщин выражаться звучными фразами. Все же он недоумевает.

— Я теперь свободна, — говорит она, — месяц тому назад развелась.

— Так вот по какому несчастью мы друзья, — смеется Иван, который даже не знал, что она была замужем.

Дора придает однако его словам совсем другой смысл. По ее полуоткрытым губам скользнула улыбка.

— Я так хотела тебя видеть, — говорит она. — Ведь я часто думала о тебе.

— А я, признаться, совсем тебя забыл, — бросает он не без удовольствия.

Дора смотрит на него с удивлением. Смотри ты, наш Ванко, как изменился. Не краснеет, не смущается…

— Но сразу вспомнил, не так ли? — Эта женщина верит в силу своих прелестей.

Он молчит. Разговор с нею кажется ему совсем излишним, так как и без того все ясно.

«Все следует принимать таким, каким оно есть в действительности, а не таким, каким нам хотелось бы его видеть!»

Магазины еще не открылись. Она провожает его вверх по улице, бросая любопытные взгляды на витрины. Иван замечает, что высокие, по меньшей мере восьмисантиметровые тонкие каблучки, делают ее ноги стройными.

— Ну, как жизнь? — спрашивает он без особого интереса.

— Теперь все наоборот! — отвечает она. — Теперь пишут мне, но я не отвечаю.

— Жаль! — говорит Иван. — А я как раз решил написать тебе хорошее письмо.

— Что ж, напиши! — подает она ему руку на прощанье. — Может быть, тебе отвечу.

На лице ее — полупрозрачная улыбка. Эта женщина, кажется, владеет улыбкой всевозможных оттенков. Что ж, от этого она только выигрывает. И гораздо больше, чем когда говорит пустыми фразами своего бедного словаря.

Дора возвращается обратно. Иван замечает, что многие проходящие по тротуару мужчины оборачиваются на нее.

— Недурна, — говорит он себе и идет дальше.

Подойдя к площади Ленина, Иван вспоминает, что нужно выполнить досадную обязанность — зайти к сестре. Он не раз задумывался над тем, почему непременно нужно поддерживать связь с родными, к которым не питает абсолютно никаких чувств. Но так, как ему было трудно ответить и на другой вопрос — почему следует порвать уже существующую связь, то решил зайти, как заходил время от времени и прежде. Сестра его была замужем за важным банковским служащим и жила в просторной квартире, значительную часть времени уделяя детям.

Жизнь сестры не была лишена разнообразия. Она принадлежала к той категории наших современников, которые все умеют и все знают, которые могут дать самую авторитетную оценку событиям и готовы занять любую, даже самую высокую должность, которые вечно жалуются, будто пожертвовали личными интересами во имя общего блага. Для этих все умеющих и все знающих людей область торговли и область науки или искусства совершенно равнозначное поле действия. И они «действуют».

Сестра его окончила Зоотехнический институт, однако поступила на работу в литературный отдел радиовещания. Потом работала секретарем в физико-математическом факультете университета (Иван был ей обязан знакомством с некоторыми математиками), затем начала «действовать» в качестве журналистки, литсотрудника в какой-то ежедневной газете, пока, наконец, не осела на какой-то штатной должности в профсоюзе. Одновременно с этим сочиняла стихи, писала очерки и рассказы и даже успела издать небольшую книжку для детей с картинками, о которой двое весьма солидных и авторитетных рецензентов писали, что «перед автором открывается новое широкое поле деятельности».

Такая предприимчивость сестры только увеличила расстояние между ними. Ему было совсем не трудно догадаться, что в основе всей ее бурной «общественно-полезной деятельности» лежат причины материального порядка. Но если раньше он шел к ней с чувством отвращения, то теперь испытывал полное безразличие. Сестра ничего не знала о его ранении. По его просьбе ей сообщили, что он задержится месяца на полтора по служебным делам. Он не сомневался, что если бы сестре стала известна истинная причина его задержки, то по меньшей мере полмиллиона людей узнало бы, что брат ее «геройски сражался с врагом и был ранен», а такое обстоятельство она никогда не упустит, чтобы не извлечь из него материальную выгоду.

Надпись на дверях тоже была характерной. Девичья фамилия сестры следовала первой. Иван знал, что этим она хочет поддержать репутацию свободной, независимой женщины.

Встретила его сама сестра, крашеная блондинка с завитыми волосами и лицом цвета белой пшеничной муки, одетая в голубой пеньюар.

То, что она была моложе брата на два года, совсем не мешало ей смотреть на него покровительственно. Это право она себе присвоила, и Иван не оспаривал его. В ее глазах брат был безнадежно потерянным человеком, без какого бы то ни было реального понятия о жизни, без «дополнительных» способностей для того, чтобы сделать карьеру. Часто она говорила ему: «Это просто недоразумение, мужчиной нужно было родиться мне, а тебе — женщиной».

Встретились так, как всюду на свете встречаются брат и сестра:

— Где это тебя так? — сразу же спросила она тоном, свидетельствующим о том, что перевязанная рука еще одно доказательство непрактичности брата.

— Пустяки, упал и ушибся… — спокойно солгал он, усаживаясь в новое кресло.

Она садится против него.

— И что ты думаешь теперь делать? — ему кажется, что взгляд ее глаз совершенно равнодушен.

— Ничего!

— Как ничего? — она похожа на гипнотизера.

— А так! Смотря по обстоятельствам.

— Может быть, еще квартиру оставишь ей в придачу. Только знай, что я тебя к себе не возьму. Нет, до каких же это пор будет водить тебя за нос. Думаешь, я ничего не знаю?

И она принялась за его жену. Рассказала, как та часто не ночевала дома, как знакомые видели ее в разных ресторанах, как она выезжала за город на машине с каким-то франтоватым мужчиной, не то скульптором, не то еще кем-то. Известно ли ему, что она низкая, подлая женщина и, что пока он служил в армии, она…

Иван не слушает. Все это нужно сестре только для того, чтобы выразить свою точку зрения, так как у людей подобных ей должна быть по любому вопросу своя точка зрения. Все, что касается жены, теперь его совершенно не интересует. Пока сестра бушует, он спокойно смотрит в окно на гору Витошу, стараясь вспомнить, кому отдал свои лыжи — ведь через пару месяцев он сможет помчаться по «Стене».

— Вот какая твоя жена, ясно? — кончает сестра.

— Ясно!

— И что ты думаешь делать теперь? — властно спрашивает она, готовая дать тысячу советов.

— Ничего! — снова отвечает он.

— И не будешь возбуждать дело? — настораживается она.

— Наверное придется возбудить!

— Я тебе соберу доказательства, найду свидетелей, проучим эту гадюку, — снова входит в раж сестра.

А Иван недоумевает, почему она так ненавидит его жену, к которой он совсем не питает ненависти, и которая ничего плохого не сделала ей.

— И чтоб не вздумал с ней больше видеться, слышишь! Никаких встреч! Никаких объяснений! Если вернется домой, прогонишь. Милицию позовешь, если будет нужно. Или, лучше всего, позвони мне! — продолжает она.

Ивану снова непонятно, почему он не должен ее видеть, почему должен прогонять, почему не должен встречаться.

«Оба мы существуем на этом свете, разошлись потому, что не сошлись характерами, зачем же тогда ненавидеть и преследовать друг друга? Кому это нужно? Зачем мстить? Что было — то было. Точка!»

Он понимает, что говорить это сестре совершенно бесполезно.

— Подлая тварь! — не унимается она. — Использовала тебя, кормил ее, одевал, а она щеголяла своими туалетами перед любовниками. Все у нее заберешь! Голой, голой выгонишь на улицу! Чтоб знала в другой раз!

— Слушай, — резко прерывает ее он. — Прекратим этот разговор!

Сестра насупясь смотрит на него. Она немного удивлена его решительным тоном.

— Все устроится, — говорит он.

Это вызывает обратную реакцию.

— Как так устроится! — кричит она. — Уж не думаешь ли ты простить ее, жить с ней? Что ж, корми ее, одевай, а она пусть развлекается, как хочет!.. Кто знает, может, это тебе доставляет удовольствие…

Иван не может удержаться. Смеется громко, от всей души.

— А почему бы и нет, сестрица!

Он встает, собираясь уходить.

Она приглашает его остаться на обед, однако он предпочел бы неделю голодать, чем слушать во время обеда разглагольствования зятя о розничных ценах на мебель.

— Есть у тебя кому убирать квартиру? — задает последний вопрос сестра.

— Есть! — отвечает он уверенно, словно всю жизнь только и занимался домработницами и уборщицами.

Идет дождь. Прохожие жмутся к стенам зданий. Иван решает, что ему лучше вернуться домой на трамвае.

Только теперь он чувствует усталость. В то время, как пол трамвая сотрясается у него под ногами, он думает — не пригласить ли к себе Сашо? Пусть поживет немного у него.

— Ему будет интересно! — заключает он.

А вот и его дом. Старое желтое здание с облупившимися желтыми стенами. Оно выглядит еще более неприветливым и жалким в сетке дождя… Бетонное крыльцо, простое и грубое, словно сердится на прохожих.

— Дойчиновы! — читает он надпись на двери, словно почтальон.

Квартира северная, однокомнатная, с верандой, выходящей на восток.

Пахнет чем-то старым, залежавшимся. И еще другой особый запах — каждая квартира, как и всякий человек, имеет свой запах. Свет еле пробивается сквозь опущенные шторы. Ему кажется, будто он спустился в подвал. Зажег свет.

Почти все на своем месте. Две кровати, стоящие рядом, радиоприемник, телефон, письменный стол в глубине, гардероб. Нет пианино. В углу паук уже вполне закончил свое жилище, в сетке которого висит огромная муха, поблескивающая синеватым, фосфоресцирующим блеском.

Недостает и портрета на стене. Ее портрета.

На письменном столе лежит письмо. Он берет его и снова кладет на место, не читая. С трудом раздевается. Ему очень мешает рана в левом плече. Он вдруг ощутил острую боль. Все же раздевается. Чувствует себя счастливым, что ему удается это сделать без посторонней помощи. Обувает домашние туфли, напевая песенку, которую выучил еще первоклассником: «Трехцветное наше знамя…»

В ритме песенки проходит в кухню и оттуда в ванную. Включает электрический бак для нагревания воды. Затем решает затопить печь в кухне. Находит спички, но бумаги нет и ему приходится вернуться в комнату. Берет с письменного стола письмо жены и, чиркнув спичкой, разжигает им дрова в печке. Дрова шипят, потрескивают, внося оживление в мертвую атмосферу.

Его обдает теплом.

15

Мне нужны хорошие покровители.

Младен

— Мастер, можно посмотреть? — с почтительной улыбкой спрашивает Младен, нагибаясь над верстаком.

Мануш даже на поднимает головы. На лбу у него поблескивают капельки пота. Мастер занят сборкой механизма с ударной пружиной. Его пальцы, покрытые царапинами, с посиневшими от ударов ногтями, сгибаются так, словно они без костей. Мануш тужится, пыхтит. Большие, почти совсем круглые глаза выражают холодное пренебрежение. К кому? К людям, которые не могут сделать и десятой доли того, что может он? К пружине, дерзнувшей так сопротивляться опытному мастеру? А, может, к чему-нибудь другому?

Младен не смотрит мастеру в лицо. Он только наблюдает за его пальцами и, подражая, шевелит своими, стараясь не пропустить ни единого движения.

«Трудно!» — думает он. — Страшно трудно!»

Мануш не любит, когда за ним наблюдают во время работы. Не то, что он скрывает секреты своего мастерства, а просто не может терпеть людей подле себя во время работы. Мануш принадлежит к той категории людей, которые считают свою профессию наиболее важной. Все те, кто не умеют работать так как он, являются, по его мнению — жалкими дилетантами. Ему даже обидно работать вместе с ними.

Наконец Манушу удается зацепить один конец пружины. Самая важная часть работы окончена. Он смотрит на Младена. Его взгляд наталкивается на железную непроницаемость лица новичка. Глаза мастера мигают. Интересно. Многозначительная пауза. Неожиданно он говорит:

— Держи другой конец!

Младен давно этого ждет.

Мануш не только великолепный знаток своего дела, но и большой чудак. Первое заставляло людей преклоняться, а второе — потешаться. Не было на заводе такого человека, который бы не слышал о нем какой-нибудь забавной истории, или не был бы свидетелем его необъяснимого фатализма, смешного поступка или выходки. Один, например, видел его стоящим в течение часа на одной ноге, другой — как он измеряет пядью протяженность стен цеха, третий — как завязывает красные нитки на ручки дверей, четвертый — ходящим в разноцветных носках и прочее. Все это интересовало рабочих гораздо больше, чем другое — его мастерство.

Одной недели работы было достаточно Младену, чтобы оценить обстановку. И он решил — расположение недоступного мастера-чудака должно быть завоевано. С первых же дней работы он открыл важное правило — не строить из себя всезнайку, а всегда и во всем видеть неисчерпаемый источник знаний. Впоследствии Младен сможет убедиться в практической ценности этого правила. Сколько способных людей, добившись известных результатов в своей области, тешились мыслью, будто все знают и учиться им больше нечему. И что же? В конечном счете, после многообещающего начала, они останавливались где-нибудь на полпути, так и не достигнув настоящего совершенства.

И в то время, как пять членов бригады чувствовали себя в цеху, как дома, для шестого — Младена, цех продолжал оставаться таинственным, незнакомым миром. Если каждый из них знал другого как родного брата и удивить друг друга им было нечем, то Младен при всей своей близости к ним, продолжал приглядываться к отдельным членам бригады, к их работе, изучать их с возрастающим интересом. Если другим все было ясно, и все они знали как «свои пять пальцев», то Младен, сравнявшись с ними, продолжал считать, что знает мало и что ему надо еще учиться. Если для многих из них рабочий день тянулся долго, то Младену казалось, что восьми часов работы недостаточно, и он был не прочь еще задержаться в цеху.

Только Мануш был исключением. Он с полным правом мог считать себя достаточно квалифицированным. Младен заметил, что старый мастер постоянно учится и всегда последним покидает цех. Оставаясь работать посла смены, Младен наблюдал, как Мануш проверял работу сборщиков или же, притащив откуда-то поврежденные детали станков и механизмов, садился на покрытую войлоком низенькую металлическую табуретку, закуривал сигарету и задумывался.

Интерес к нему со стороны новичка мастер встретил с тем же пренебрежением, с каким вообще относился к интересу сторонних наблюдателей. Младен сразу же почувствовал это. Инстинкт подсказал ему, что он должен быть осторожным. В первые дни от только чистил детали и молчаливо уходил. Это повторялось каждый день. Он понимал, что упорство мастера может быть преодолено вдвойне большим упорством.

Десятью днями позже мастер смотрел на него уже с некоторым любопытством. А еще через несколько дней попросил прикурить.

Младен был уверен в своей победе и поэтому не торопился. Для того чтобы не вызвать неприязни товарищей по работе, недолюбливающих слишком старательных, он удачно разыгрывал роль человека, ничего не понимающего, стесняющегося, которому надо еще многому научиться. Люди очень любят, когда кто-нибудь признает их превосходство. И Кичо, и Стефчо, и Перван, и Наско — все были благосклонны к нему.

Восхищаясь искусной работой Мануша (как до этого восхищался капитаном), Младен и теперь не мог понять, почему при своих блестящих способностях Мануш только бригадир, а не начальник цеха, участка, смены или еще чего-нибудь более значительного. Именно это казалось ему странным, а не чудачества мастера.

Постепенно мастер привык видеть новичка в цехе после работы. Однажды он попросил Младена подержать конец вала со шкивом, который ему надлежало отремонтировать, в другой раз дал ему выравнять помятый лист железа. Младен выполнял возложенную на него работу и уходил. Так, принеся в жертву любопытство, ему удавалось сохранять свое достоинство. Мастер начал постепенно его уважать.

И вот, сегодня Младен решил, что ему нужно сделать решительный шаг. Еще задолго до конца смены, он понял, что мастер сегодня будет возиться с пружинным механизмом. Поэтому он предварительно подготовился, изучил его устройство.

— Держи крючок! — говорит Мануш, не глядя на него. Младен хватает крючок и держит его. Мастер начинает накручивать пружину. Неожиданно острие крючка впивается в ладонь Младена, и пока мастер накручивает пружину, рвет кожу. Младен, стиснув от боли зубы, терпит, ничем не показывает виду. Наконец, мастеру удается зацепить пружину. Он вздыхает. Младен теперь может отпустить крючок.

Мануш замечает кровь на цилиндре. Поднимает глаза на Младена. Это уже совсем другой взгляд.

— Железный ты, — говорит мастер. — Железо побеждает железо. Иди, пусть руку тебе перевяжут! Пойдем вместе!

Младен мог поздравить себя с первой победой. Что стоит одна царапина в сравнении с нею? Тысячи таких царапин?

Асфальтированное шоссе озарено холодным светом люминесцентных трубок. Мануш идет с непокрытой головой, одетый в блестящую кожаную куртку, делающую его маленькую фигуру еще забавнее.

Младен шагает рядом с ним, уже пережив торжество первого успеха. Его интересует дальнейшее. Мануш пользуется авторитетом на заводе. Его часто вызывают, когда нужно решить какую-нибудь трудную задачу, его уважают, обращаются за советом, постоянно премируют. Похвала Мануша значит много…

— Выпьем по стопке! — говорит мастер и, не дожидаясь согласия Младена, сворачивает на аллею, ведущую к небольшому ресторану. Младен не пьет, но сегодня он готов выпить, составляя компанию мастеру, не то что стопку, а целый литр, если это только будет нужно.

Ресторан с террасками расположился на самом берегу искусственного озера. Водоем построили с обводнительной целью, но когда вода заполнила впадину и на окрестных холмах расцвела буйная зелень, людям пришли в голову и романтичные идеи. Так появился ресторан, как воплощение одной из таких идей на практике, наиболее частыми посетителями которого стали рабочие с завода.

Мастер Мануш и Младен спускаются по ступенькам на нижнюю террасу. Младен не знает, что у мастера есть здесь «свой» столик.

Мастер важно усаживается. Сверху из репродуктора льются звуки грустной мелодии. Внизу плещут волны.

Мастер поворачивает голову и смотрит на озеро. Его лица не видно.

Смотрит долго. Младен не удивляется и не думает спрашивать, о чем тот думает. Ему важно только одно — укрепить дружбу с мастером.

Наверху кто-то выключил радио. И сразу же наступает тишина. Только слышится плеск волн.

— Знаешь, — говорит Мануш, — как мне хочется путешествовать. Пешком. Всю землю бы обошел! — вздыхает он. — Подумать только, сколько вещей есть на свете, о которых мы не знаем и не слыхали, и о которых ничего не узнаем и не услышим.

Младен понимает, что ему нужно молчать. Мастер говорит это себе.

— Обидно даже как-то. Как говорится, ты живой, а многие вещи в мире для тебя мертвы! Представь себе, этим вечером ты надеваешь фрак и идешь на какой-нибудь важный прием. Вокруг тебя все блестит… Или принимаешь парад… Раз-два, раз-два, раз…

Мануш смеется.

— Лучше всего, пожалуй, дома на балконе! — неожиданно заявляет он. — Люблю спать на балконе. Только одно небо над головой! Это по мне… Смотри! Обыкновенная вода, а как красиво…

И он хватается за столик обеими руками.

— Все в мире красиво. Только люди не понимают этого. Им дай только деньги. Деньги! Деньги! Хотят иметь квартиры, машины, дачи! Хотят славы — подавай им звания, медали да ордена. В газете хотят видеть свою физиономию. Хотят иметь власть — руководить, командовать, наказывать, расправляться! Хотят! Все им давай. А сами? Что дают они, те самые, которые хотят?

Младен кивает головой. Мастер чудак, может говорить все, что ему взбредет в голову, и Младен будет его слушать.

— Фрак и парад! — кончает он.

Официант знает свое дело. Он приносит ракию. Мануш пьет, не чокнувшись с компаньоном, после чего занимает свою обычную в таких случаях позу. Сидит согнувшись, свесив руки, а подбородком почти касается скатерти. На ее белом фоне особенно рельефно выделяется его лицо, словно сотканное из нервов. Каждый мускул на нем подрагивает.

— Мастер, — говорит Младен, — я тогда смотрел на твои пальцы! Просто поразился. Вот, если бы и мои стали такими!

Мануш удивленно посматривает на свои пальцы.

— Пальцы, как пальцы! — сопит он. — Как у жестянщика! — и сразу же повышает голос. — Вы, молодые, ничего не понимаете! Годы проходят, мне уже пятьдесят пять. Когда уйду, у кого научитесь ремеслу? У кого? Все портачи. Такими они и останутся! Может, и вы мечтаете о фраках и парадах? Нет, дорогой, кончено с этим! Пошумели, помитинговали, хватит! Теперь работать надо. И не кое-как, а крепко! — Мануш ожесточается, голос его хрипит, он весь волнуется. — Некоторые думают, что при коммунизме потекут молочные реки, что люди будут разъезжать на машинах и кейфовать. Ошибаетесь, милые! При коммунизме придется работать. На совесть. Каждый должен будет что-нибудь создавать, ценное для всех. Так будет справедливо, так я понимаю коммунизм!

Мастер умолкает, тяжело дыша. Младен выслушал его с почтительной улыбкой на лице. Он похож на покупателя, который давно уже выбрал себе товар и теперь только из вежливости выслушивает советы продавца.

После второй рюмки мастер переходит на другую тему. Рыба. Ведь он завзятый рыболов и охотник.

— Но не из тех горемык! — предупреждает Мануш.

Завтра вечером он пойдет на рыбалку. А в воскресенье — на охоту. Если Младен хочет, то он может взять его с собой.

Младен говорит, что уже давно мечтает о вылазке в горы и, если они будут только вдвоем, то он ничего не имеет против.

Мастер удивленно смотрит на него.

— Вдвоем, так вдвоем! — весело восклицает он.

Младен задумывается над тем, что скажет Виолетта. Ведь в воскресенье он приглашен к ним. Что ж, поохотиться с мастером дело поважнее — таковы обстоятельства. Бывшему ефрейтору ясно, что при мастере вакантно место друга, приятеля.

Мануш допивает ракию и ставит стопку на столик кверху дном. Затем откидывается на спинку стула и смотрит на озеро.

Снова молчание.

Наблюдательность подсказывает Младену — пора уходить.

— Спокойной ночи, мастер!

Мануш кивает в ответ.

Уходя, Младен слышит, как мастер разговаривает сам с собой:

— Царь Калоян разбил крестоносцев и взял в плен их предводителя Балдуина, а царь Мануш сделал из железа озеро…

Выйдя на аллею, Младен ускоряет шаг. Он возбужден, чувствует прилив новых сил. Даже боль раны присоединяется к ощущению полного удовлетворения тем, что нечто важное доведено до благополучного конца.

— А теперь, — говорит он себе, — необходимо: во первых, так сблизиться с мастером, чтобы он дышать без меня не мог! Во-вторых, чтобы никто не догадывался о нашей дружбе — ведь будут завидовать, а от этого пользы мало. В третьих, не допускать слишком большой близости, не интимничать, а держаться на расстоянии. Так наша дружба будет длиться долго! И в-четвертых — пальцы!

Он смотрит на свои пальцы!

— Все переломаю, но будут они у меня, как у Мануша!

Младен живет в небольшой комнатушке на чердаке. Вместо кухни у него чуланчик. Зато в его распоряжении огромная терраса, которая занимает добрую половину крыши. Эта терраса — главное богатство его квартиры. С нее виден весь город. Как она напоминает бывшему ефрейтору старую скамью на вершине альпинария в городском парке! Днем с огнем не найдешь лучшей квартиры. Отдельный вход, далеко от центра, сам себе хозяин.

Когда поднимается по лестнице, Младен ступает совсем бесшумно. Никто его не слышит. Недаром хозяйка, пожилая женщина, у которой сын холостяк, говорит, что Младен самый тихий человек на свете.

Обстановка в комнате вдохновляющее проста. Раскладушка, этажерка с книгами, грубый кухонный стол, ящик с посудой. Белые стены, маленькие окна, водопроводный кран.

Младен решил провести зиму без печки.

Единственное, что украшает эту спартанскую обстановку — ночная лампочка, на абажуре которой нарисован красный верблюд.

«Эта квартира напоминает мне, что я есть и кем должен стать!» — сказал себе как-то Младен.

Смотрит на огни города, на горы.

— Крепость Мануш — взята! — говорит он вслух, словно рапортует кому-то.

16

Меня не интересует завтрашний день. Проживу как-нибудь, не считая дней! Мне до вас дела нет, и вы не трогайте меня!

Сашо

Этот деревянный домик похож на оставленный здесь атрибут старинной сказки. Может быть, некогда в домике звучал приятный жиденький смех добрых бородатых гномов, обладавших исключительными чудодейственными способностями. На маленьком очаге они приготовляли свои таинственные снадобья, с помощью которых возвращали прежний облик людям, превращенным злыми духами в свиней и ослов.

Но сказка кончилась и добрые гномы исчезли. Вместо них, в домике появились не избавившиеся от злых чар люди. Они не носят бород, а смех их отнюдь не жиденький и не совсем приятный. Все же им нельзя отказать в известных способностях. Вместо волшебных снадобий, они на том же очаге приготовляют кипяченую ракию. Благовоние спиртных паров и запах крепкого табака воцарились в домике сразу же, как только первые обитатели более новых времен нацарапали на потолке свои имена.

«Вава, Репо, Тотако и Сояро — грозная сила!»

У каждого, прочитавшего эти письмена, наверное, мороз пробегал по коже при мысли, что он осмелился войти сюда без разрешения. Пожалуй, пиратское судно не внушает такого страха, как этот романтичный домик в березовой роще, построенный местным городским советом. Недаром неграмотные в педагогическом отношении родители пугают своих детей: «Если не будешь слушаться, я тебя отправлю спать в домике!» При таком предупреждении и самый непослушный ребенок становится совсем кротким.

Однако Вава, Репо, Тотако и Сояро отошли уже в область преданий. Оставив свои имена на тысячах деревьев и столбов, они покинули домик и двинулись по дороге избавления от злых чар.

Ныне на стенах видны, выведенные дегтем, новые имена — Сашо, Сандо, Бандера и Кокки.

В этот послеобеденный час под каждым из означенных имен сидит его носитель. Они заняты своим ежедневным серьезным делом — играют в карты.

Любители правильных геометрических форм, пожалуй, не смогли бы сдержать своего восхищения при виде головы Кокки. Она приближается к совершенству футбольного мяча, с которого на вас смотрит пара улыбающихся круглых глаз, точно таких, какие рисуют первоклассники, изображая солнечный лик. А губы Кокки природа явно позаимствовала из какого-нибудь болгарского мультипликационного фильма. Ко всему этому совсем естественно приклеены маленькие ушки, от которых не отказалась бы любая капризная красавица. Спадающая на лоб прядка русых волос дополняет выражение детской наивности лица последнего представителя четверки.

А голос! Его ясная металлическая интонация так респектабельна, что недавно кто-то совсем серьезно (вероятно учитывая соображения гармонии) внес предложение настроить клаксоны городских автомобилей под голос Кокки.

Тра-та-та! Тра-та-та! Та-та!.. — напевает Кокки, раздавая карты с завидной сноровкой.

Для всех людей на земле (как и с точки зрения языкознания) игра в белот, прежде всего, действие. Для нашей же четверки — она скорее состояние, какой-то транс, который может продолжаться целые сутки без перерыва, а то и больше. Тут заметим, что проявление индивидуального характера каждого представителя четверки в этом состоянии совсем не таково, как в жизни.

Спокойный и самоуверенный, лучезарный Сашо превращается в сварливого полусклеротичного пенсионера — с дрожащими пальцами и сиплым голосом, с искаженной от приятных чувств физиономией.

Флегматичный Пепи сразу же преображается — становится расторопным, словно молодуха. Он зорко следит за картами, подсчитывает, хитрит, старается не выпускать инициативу из своих рук.

Маленький, шустрый, всегда находчивый Кокки колеблется, медлит, пытаясь разобраться в сложных комбинационных противоречиях, возникающих перед ним.

Однако наиболее поразительная перемена происходит с Верзилой.

Как личность, Сандо Верзила — никчемный молодой человек, как грузчик на заводе — отменный лентяй, как сын своих родителей — заблудшая овца, но как игрок в белот, Сандо Верзила — непревзойденный мастер, достигший совершенства гения. Он и психолог, и философ, и стратег, и тактик, и герой. В любой момент игры Сандо Верзила может безошибочно сказать, у кого какие карты на руках и кто с какой карты пойдет. Осторожно выполненный поперечный разрез полушарий его головного мозга наверное обнаружил бы совершенный механизм — прототип будущей кибернетической машины для игры в белот.

Сейчас он делает свой излюбленный жест — раскрывает карты.

— Вам очко, нам пять! — говорит он, записывая результат первой игры.

Противники не возражают.

Ставка обычная — побежденные должны взять корзину и отправиться на ближайший виноградник и «взять» немного винограду. Банк имеет скорее символическое значение.

— Где корзина? — Кокки бросает на партнера взгляд, полный безнадежности.

— Не торопись, — говорит Бандера. — Сейчас мы им покажем.

Страсти разгораются.

— Козырь! Козырь! Козырь! — ревет Бандера, задыхаясь.

В наступившей паузе, холодным душем, вылившимся на головы противников, действует спокойный голос Сандо:

— Остальные взятки наши!

Снова сдаются карты.

— Козырь! Козырь!..

Козырь! В течение последних десяти дней это наиболее часто употребляемое здесь слово. Если бы слова подлежали износу, то сегодня оно звучало бы примерно так: «хосырь, хосырь»…

Казалось, проигравшим вот-вот удастся отыграться.

Лица Бандеры и Кокки озаряются торжествующей улыбкой, но не надолго. Только до того момента, когда Сандо Верзила произносит тоном судебного исполнителя:

— Берите корзину! — У него на руках четыре валета.

Бандера плюет с досады.

Сашо смеется.

Кокки ложится на лавку.

Сражение, продолжавшееся пять часов, окончено. Друзья возвращаются к житейским проблемам. Во время отдыха обмениваются новостями.

— Загнал? — спрашивает Бандера.

— Нет, собираюсь бабушке подарить! — иронично отвечает Кокки.

— По семнадцати?

— По семнадцати!

Этот разговор позволяет нам проникнуть в сферу деятельности Кокки. Сбор утильсырья — это для Кокки то же самое, что для Сандо игра в белот, для Сашо — футбол, для Бандеры — подпирание уличных столбов.

Задолго до того, как квартальные организации Отечественного фронта предприняли кампанию по сбору утиля, Кокки давно уже успел обшарить подвалы и чердаки доброй половины города. Предпринимал он свои вылазки ночью, проявляя при этом завидную инициативу, сообразительность и бесстрашие в защите личных интересов.

Разумеется, деньги исчезли в руках Кокки. Среди друзей ходили слухи, будто Кокки успел скопить кругленькую сумму, однако все их попытки проверить это остались безуспешными. Вполне естественно, что в соответствии со старым, никем не опровергнутым законом, экономическая мощь делала Кокки довольно независимым. Трем друзьям — доподлинным пролетариям, не оставалось ничего другого, как только презирать его, что они и делали, прозвав его Старьевщиком.

В лаконичном диалоге, вскрывшем деятельность Кокки, речь шла о старой железной кровати, которую Бандера вынес из дому и дал Кокки «сплавить» с уговором поделить поровну вырученную сумму.

— А знаешь, — обращается Кокки к Сашо. — Вместо тебя в воскресенье будет играть Замби!

Это все равно, что сунуть палец в рану. Сашо бледнеет.

— Кто тебе сказал?

— Знаю! — Кокки с сочувствием смотрит на него. — Это точно! Надо же было тебе драться!

Сашо встает.

— Пусть только Замби посмеет в воскресенье выйти на поле. Я ему все кости переломаю!

— Я тебе помогу! — кричит Сандо Верзила.

В первом же календарном матче на прошлой неделе Сашо успел побить одного из игроков и был сразу же исключен из состава команды.

— Не впутывайтесь в это дело, хуже будет, — предупреждает Кокки. — По-моему нам нужно пойти к Старушенции.

«Старушенция» — это тренер местной футбольной команды.

— Никаких старушенций! — ревет Сандо Верзила.

— Ну и что? — спрашивает Сашо. — Меня примут обратно?

— Могут и принять! — говорит Кокки. — Извинишься, скажешь, что больше не будешь…

— Ишь чего захотел! Просить не буду! — категорично заявляет Сашо. — Обойдусь и без них!

— Хочешь, я поговорю со Старушенцией? — упорствует Кокки.

— Скажи им, — вмешивается Верзила, — что нога наша больше не ступит на стадион, если его не примут? И что кое-кому достанется!

— Погоди ты! — перебивает его Кокки. — Подождем до воскресенья. Если наши проиграют, — а я уверен, что им всыпят, тогда мы с ним по другому будем разговаривать.

— Это дело! — соглашается Сашо.

— Все было бы в порядке, если бы не эта история с Мадемуазелью, — заявляет Кокки, который страшно сожалеет, что не смог принять участия в мщении.

Сандо Верзила громко ругается.

Их бывшему однокашнику было совсем нетрудно догадаться, кто испакостил его вещи. И он принял свои меры. Направил письменные жалобы всем органам власти и организациям в городе, включительно в местное спортивное общество. В совпадении фактов есть нечто роковое. В данном случае от этого рокового совпадения пострадал Сашо.

— Почему бы нам не составить свою команду? — Сандо Верзилу озаряет счастливая идея.

— А верно, — саркастически улыбается Кокки: — Для игры в белот!

Сандо Верзила так наивен, что совершенно не замечает иронии.

— Конечно! — восклицает он. — Кто осмелится помериться силами с нами?

Кокки предоставляет Сандо возможность вдоволь насладиться мечтой о титуле чемпиона мира по белоту.

Но вот в разговор вмешивается Бандера. До этого момента он молчал, размышляя о другом.

— Старушенция-то за Куклой приударяет! — кратко и ясно сообщает он. — Втрескался!

Дождь спасательных поясов над океаном, вероятно, не вызвал бы столько надежд среди утопающих.

Сандо Верзила ударяет себя по лохматой голове.

Кокки свистит.

Сашо ухмыляется.

— Ясно! — говорит он. — Все в порядке!

— Или снова возьмет тебя в команду или не видать ему Куклы, как своих ушей! — добавляет Кокки.

— Сколько хлеба, столько и брынзы! — вставляет Бандера.

Атмосфера безысходности испаряется, словно по мановению волшебной палочки. Выход найден.

— Почему ты не сказал раньше, — бросает счастливый Сашо упрек Бандере. И командует Кокки:

— Сыграй по этому случаю!

Кокки снимает с гвоздя на стене аккордеон.

— Женщины — великая сила! — заявляет Кокки, не подозревая, что повторяет весьма старую житейскую истину.

Долговязый Сандо танцует. Его огромным ногам, похожим на ходули, явно тесно в маленькой комнате, и совсем нелегко угнаться за быстрым ритмом. Он впадает в экстаз. Глаза его полуприкрыты, он сгибает руку, словно обнимает за талию невидимую даму такой красоты, какую только может породить его бедное воображение, и предается сладостным чувствам.

Приподнятое настроение возвращает Сашо улыбку, вдвойне более счастливую.

А Бандера? Ему пришлось взять корзину и пойти за виноградом, так как его голодный желудок явно не хочет удовлетворится символической пищей.

— Ку-кол-ка! Ку-кол-ка! — отбивает такт Сашо.

Долговязый Сандо переходит на характерные па. Он мастер импровизации, сенсация всех танцулек. К черту танго и вальсы и прочее шарканье ногами. Вместо фальшивой красоты шаблонного ритма, покажите настоящую, живую красоту человеческого тела! Такова теория Сандо.

Кокки запевает. Музыка и голос металла. Разве не живем мы в век диссонансов? Даже этого, пожалуй, мало. Дайте куриное кудахтанье, кошачье мяуканье, звериные завывания, вопли… По потному телу проходят горячие волны, руки дрожат, язык вот-вот выскочит изо рта. Натянутые барабанные перепонки создают новое ощущение, руки чувствуют притягательную силу космического пространства.

Сандо Верзила расчувствовался.

— Вот это жизнь! Жизнь! — всхлипывает он замогильным голосом.

У Сашо вдруг появляется неподозреваемая до сих пор способность выдумывать новые слова!

— Корамдута! Корамдута! Корамдута!

Больше не нужен аккордеон! Кирпичом по столу! Крышкой по чайнику!

Ничто не утомляет так быстро, как опьянение.

Неожиданно снаружи доносится пронзительный женский голос. Ничто не может подействовать на приятелей сейчас так, как женский голос.

Все трое бросаются к двери.

В десяти шагах от домика — Бандера с полной корзиной винограда. Однако, за корзину ухватилась девушка. Низенькая, темноволосая, глаза ее полны гнева.

— Пусти, тебе говорю! — ревет Бандера и дергает корзину.

— Бездельники! — кричит девушка. — Только воровать умеете! Не дам вам винограда!

— Пусти корзину, тебе говорю! — продолжает Бандера.

— Все звено приведу, узнаете тогда! — продолжает девушка, которая очевидно яе обладает чувством меры.

— Го-гоо! — Долговязый Сандо многозначительно почесывает голову.

Кокки бросается к девушке и целует ее в губы. Она моментально отпускает корзину и закатывает ему оплеуху.

Бандера, воспользовавшись этим, отбегает с корзиной на почтительное расстояние.

— Попробуй, тронь! — кричит он.

Долговязый Сандо жадно смотрит на стройные ноги девушки. Он не хочет отставать от своего приятеля Кокки. Идет к ней, наклоняется и поднимает на руки.

Девушка, вырывается, бьет его по лицу, кричит:

— Пусти, обезьяна такая! Только посмей меня тронуть!

Но Сандо Верзила только теперь входит в раж.

Он крепко сжимает девушку в своих объятиях и несет в домик. Кокки держит ее за ноги, чтобы не брыкалась.

Девушка отчаянно сопротивляется, но уже не кричит.

— Змея, гадюка! — говорит Бандера. — Просто жаль того, кто женится на ней.

Сандо Верзила прижимает ее сильнее. Девушка понимает. Еще одна отчаянная попытка вырваться, и она снова бьет его по лицу. Но все это тщетно — Сандо видал и не такое.

Всей тяжестью он наваливается на нее. Выражение лица достаточно ясно передает его намерение.

— Пусти ее! — неожиданно резко, по-военному командует Сашо.

Сандо Верзила и не думает подчиниться. Пытается преодолеть последнее сопротивление девушки.

Тяжелый кулак Сашо точно находит челюсть Сандо и валит его на пол.

Девушка встает, оправляется, она все еще не может прийти в себя. Кокки учтиво подает ей стакан воды.

— Свинья! — говорит Сашо и пинает лежащего на полу Сандо.

Девушка всхлипывает:

— Верните мне виноград!

— Отдай! — командует Сашо Бандере.

Девушка берет корзину.

— Марш отсюда! Гусыня такая! — выталкивает ее Сашо. — И без твоего винограда обойдемся!

Девушка исчезает. Издалека доносится ее плач.

Молчание. Чувство виновности. Грустные мысли.

17

Вместо того, чтобы работать — служат. Вместо того, чтобы думать — слушаются. Вместо того, чтобы решать — предрешают. Вместо того, чтобы жить — существуют. Их цвет — серый. Серы их лица, серы костюмы, серы дома, серо искусство, сера наука, серы… Ох, если бы только они могли — они и знамя наше сделали бы серым, и нашу кровь!

Иван

От новых зданий веет холодом, пахнет известкой и краской, что вызывает неприятное ощущение нечто заполненного и в то же время пустого, необжитого.

Остановившись перед входом, Иван критически рассматривает фасад. Широкие окна, облицовка из белого камня, серый гранитный цоколь, базальтовый настил, надпись золотистыми буквами на черном фоне, вертящиеся двери… Во всем чувствуется солидность, претенциозная торжественность, словно институт имеет такое жизненно важное значение, что без него ничто другое на свете не может существовать.

К Ивану устремляется пожилой, плешивый мужчина с розовощеким моложавым лицом. Это его коллега Неделев.

— О-о-о! — восклицает он и трясет руку молодого физика и, зажмурив глаза от радости, целует его в щеку.

— С приездом! Ну, как рука? Здоров! — сияющая улыбка. — Прошел через огонь и воду! — поднимает обе руки кверху, хлопает в ладоши. — Овации герою! — Для Неделева эта встреча долгожданное счастье. — С каких пор ждем тебя! Шеф сказал: «Сохраним за ним место до конца!» Медаль за боевые заслуги, а?

Неделев расспрашивает, какие степени орденов за храбрость существуют, кому и за что их дают, очень ли болит рана, что он почувствовал, когда его пронзили пули, много ли крови он потерял, и к какой группе принадлежит его кровь. И еще, будет ли он получать пенсию, существует ли какая-нибудь опасность для его здоровья; сразу ли приступит к работе, и позволят ли ему врачи заниматься физическими исследованиями… Неделеву хочется многое знать, но Ивану кажется, что внешне симпатичного коллегу, так радушно встретившего его, это совершенно не интересует.

Антипатия. Она идет от воспоминаний.

Неделев словоохотлив…

Необыкновенно услужлив ко всем…

Печальная женственная улыбка человека, вынужденного проглатывать незаслуженные оскорбления…

Пафос, с которым он говорит о достижениях того или иного коллеги…

Загадочное выражение лица, когда входит в кабинет директора и выходит оттуда…

Непроницаемое молчание, когда разговор выходит за рамки общепринятых норм критичности…

Вздох сожаления, когда речь заходит об ограниченности перспектив беспартийных…

Как отнеслись бы к такому в роте? Что сказали бы о нем?

Капитан: «Откуда появилась эта комолая корова!»

Младен: «Знает, что почем!»

Сашо: «Педераст».

«Без пяти два»: «Притворяется простачком, а сам себе на уме».

Желязко: «Профессор, этот человек похож на фальшивую монету!»

Химик доктор Неделев пространно объясняет Ивану, как построено новое здание, сколько затрачено на это средств, какие большие неприятности были у них в связи со строительством, и что он, Иван, приезжает на все готовое. Конечно, это совсем не значит, что он из тех, которые любят, чтобы все за них делали другие…

Иван слушает его внимательно, терпеливо. За шумным излиянием восторгов и заверений в дружбе прячется какая-то простая цель.

Неделев, наконец, проговаривается:

— Почему не перекинешься в мою секцию? Мне нужен физик! Ты парень способный! Мы прекрасно сработаемся!

— А Ружицкий? — спрашивает Иван. — Ведь он у тебя замещает физика.

— Ружицкий покинул нас! — с прискорбием сообщает Неделев.

— Почему! — удивляется Иван. — Неужели до этого дошло?

— Я тоже очень удивился, — пожимает плечами Неделев. — Кажется, у него что-то с нервами было неблагополучно за последнее время! А, может, были особые соображения, которые нам неизвестны.

Иван понимает — кому-кому, а Неделеву-то очень хорошо известны причины ухода его помощника, только он не желает о них сказать.

— Жаль, — говорит он. — Ружицкий честный человек!

— Очень хороший, бесспорно талантливый человек! Едва ли скоро нам удастся найти такого, как он! Но, что делать! — улыбается с сожалением Неделев.

Из всех улыбок на свете Иван больше всего не выносит именно эту — улыбку учтивого сожаления. Неделев приглашает:

— Пойдем! Шеф ждет тебя! Сразу же примет!

Поднимаются по лестнице. В коридорах, на стенах висят портреты ученых — мировых знаменитостей. Над ними — лозунги:

«Овладеем крепостью социалистической науки!»

«Наука — передовой маяк социализма!»

«Товарищи, научные работники, социализм надеется на вас!»

Иван подумал — интересно, сколько времени директор ломал себе голову, чтобы выдумать эти лозунги.

И ему сразу же приходит в голову мысль:

«Для таких, как директор, социализм — идея, которую нужно проводить, проталкивать, распространять, в то время, как социализм — для нас — это реальная действительность!»

— Знаешь, в какой момент ты приходишь! — вкрадчиво говорит Неделев, озираясь по сторонам. — Нас прижимают! Просто сил нет! Некоторые там, наверху, думают, что у нас производственный объект. Хотят, чтобы мы чуть ли не конвейерным способом делали научные открытия. Как на кондитерской фабрике делают драже! Проблематика, видите ли, у нас мелкая. Сейчас все у нас измеряется космическими масштабами. Ну скажи сам, что не мелко в сравнении с космосом?

— Вы! — говорит Иван.

Неделев недоумевает. Недоумение — это пока еще не отношение?

— Всего хорошего, милый доктор, благодарю за встречу! — Иван кивает ему головой и сворачивает влево, хотя совсем не знает, куда ведет этот коридор.

— Но ведь вас ждут! — жалобным голосом напоминает Неделев.

— Приду! Приду!

Он скрывается за углом.

К нему спешат старые друзья — бывший однокурсник Колманов и более молодой Бенчев. Два года тому назад они втроем работали в одной секции, в одном кабинете. Решали одну из проблем электрохимии. Колманов занимался исследованием физико-химией проблемы. Бенчев — практическими возможностями, а Иван — любимыми поверхностными напряжениями.

— С приездом, Сигма! — восклицают оба.

В науке поверхностное напряжение обычно обозначается греческой буквой «сигма», отсюда и прозвище Ивана.

Обнимают его. Длинноносый Колманов заметно волнуется. Бенчев хлопает его по спине.

— Видели тебя из окна и пошли встретить…

— Но итальянский доктор опередил нас!

Все в институте, даже самые молодые научные сотрудники, подсмеиваются над докторским титулом Неделева — ведь в Италии получить эту ученую степень очень легко, несравненно легче, чем, например, у нас, в Болгарии.

— Он, как будто, шел куда-то! — Ивану и теперь непонятно, как произошла его встреча с Неделевым.

— Шел? Чепуха! Бросился тебя встречать. Еще бы! Ведь ты сегодня в моде! Совсем, как куцые пиджачки! А единственно доказанная доселе научная деятельность итальянского доктора — полная синхронизация личных взглядов и отношений с показаниями флюгера!

— Ну и выдумаете же! — смеется Иван. — Неделев встретил меня очень сердечно и, думаю, искренне!

Бенчев испытывающе смотрит на него.

— Не строй из себя идиота, Сигма!

Его ведут в лабораторию.

— Как всегда, мы очень сильны в форме! — Колманов желчен. — Помещение новое, а инвентарь старый!

Старый стол, старые неудобные стеклянные ванночки Колманова, старая установка Бенчева, старый шкаф с реактивами, много старых вещей…

— То же самое! — говорит Иван, вспоминая, с какими надеждами все ждали обновления института.

— Сигма, скажи это директору!

— Мы сохранили твою старую плитку! — Бенчев достает заржавевшую электрическую плитку. — На ней будешь варить свои мыльные растворы. Пока что это единственный твой инвентарь!

— Поберегите ее, может, пригодится! — говорит Иван.

Как всегда после долгой разлуки, разговор имеет осведомительный, отрывочный характер. Казарма, институт, события, частная жизнь, радости и неприятности.

«Два года, а никаких перемен, словно ничего не случилось!»

Различные темы быстро исчерпываются, уступая место единственной, общей для троих и самой больной теме — институт.

Иван интересуется тематическим планом, выполненными работами, результатами.

— Ступай к директору! — отвечает Колманов. — Они целый доклад настрочили! На будущей неделе состоится отчетное собрание!

— В нашем замечательном институте работают замечательные таланты, добившиеся замечательных достижений, отмечающие замечательные вехи на замечательном пути отечественной науки… Бенчев подражает директору, любимое словечко которого «замечательный».

— Значит, все по-прежнему! — говорит Иван. — Ничего нового.

— Умоляю тебя, Сигма, не делай поспешных выводов! — с театральным пафосом произносит Бенчев. — Как ничего нового! Мы удвоили свои обязательства и утроили число титулованных особ! Добрая половина наших сотрудников — кандидаты различных наук! Некоторые усердно пишут докторские диссертации. Будь уверен, скоро на каждой двери расцветут новые надписи! Вот достанется работенка для мастерской эмалированных вывесок!

— Еще у нас, — добавляет Колманов, — новые правила внутреннего распорядка, новая секретарша у директора и еще новая «Волга»…

— Что ж, это только подтверждает практический профиль нашего института! — Бенчев присвистнул. — Шумим, братец, шумим! Увидел бы только, какую диссертацию написал твой друг Митрофанов! Волосы дыбом станут! Сто сорок страниц отмахал, чтобы только и только доказать, что буза[2] — это не масло. Ну, а защита, ведь знаешь — пасхальное богослужение в соборе Александра Невского!

Колманов не выдерживает:

— Почему не поступишь в другое место, Сигма! Тебя всюду возьмут! Например в Академию наук или в какой-нибудь ведомственный институт. К тому же ты ничем не связан! Тебе не предлагали работу?

— На одном военном заводе! Однако…

— Вот и прекрасно! Поступай туда, братец, не задумываясь! Стыдиться, по крайней мере, не будешь!

Колманов просто весь трясется. Он всегда трудно владел собой.

Ученый совет похож на компанию друзей, собравшихся на чашку кофе. Половина его членов приходятся родней директору Хаджикостову. Сам директор руководит научной работой… своей жены. Стоит ли удивляться, что она получила ученую степень кандидата за работу, не представляющую абсолютно никакой ценности. Один из рецензентов, известный всем приспособленец доцент В. написал хвалебную рецензию. И, когда его спросили, зачем он это сделал — он только пожал плечами. Потом оказалось, что за это ему обещали помочь занять какую-то вакантную должность, на которую был объявлен конкурс. Этот факт был даже опубликован в газете, однако руководство института отделалось только «замечанием». Отпускаемые институту средства распределяются между любимчиками директора. К тому же попали на такого зама министра, который из чистосердечной любви к науке, не жалеет средства на нее. Жонглируя громкими фразами и научной терминологией, они выдают себя за будущих гениев. А вот, когда дело дошло до оценки подлинно ценной и серьезной работы Ружицкого, то постарались все провалить. Ему пришлось уйти. Он попросил приобрести необходимый для его работы измерительный прибор, однако ему отказали. Зато, когда директорше понадобился какой-то аппарат, то средства быстро нашлись… Отчеты похожи на фальшивые векселя. Все тонет в хаосе компиляции и псевдонаучности… У Бенчева даже имеется целый перечень всех этих безобразий…

— А как профессор Пеев? — спрашивает Иван о своем прежнем руководителе секции.

— Шуточками отделывается! — отвечает Бенчев.

Колманов рассказывает, рассказывает…

— Таков, Сигма, наш институт!

Молчание.

Неожиданно Иван поднимает голову:

— Зачем ты все это мне говоришь?

Колманов смущен. Неужели и Дойчинов решил «выдвинуться», получить звание…

— Не понимаю тебя, что хочешь этим сказать?

Иван:

— Хочу сказать, что до сих пор ты терпел такое положение, значит, с тем же успехом, сможешь терпеть и в будущем! И нечего тебе возмущаться!

Колманов вспыхивает:

— А кому пожалуешься! Попробуй, пожалуйся! Все двери забаррикадированы! Связи! Связи! Шеф участвует в разных комиссиях и комитетах, произносит речи по радио, ходит в гости к большим людям, у него много приятелей, у него есть…

— Зайчишки в институте! — перебивает его Иван. — Если все это верно, о чем ты, Колманов, говоришь, то все вы зайчишки, и только!

— Что ж, — озлобляется Колманов. — У нас нет ордена «За храбрость!»

— Слушай, Колманов, я только одно не могу понять! Зачем ты все это рассказываешь мне? Продемонстрировать общественный подход к вопросу? Что ты непричастен ко всему этому? А, может, просто хочешь войти ко мне в доверие, вдоволь наболтаться, так как знаешь, что я никому об этом не скажу? Скажи мне, чего ты хочешь? Чего! Не понимаю!

Колманов подходит к окну. Он-то все хорошо понимает.

— Слушай, — продолжает Иван. — Мне кажется, что в нашем законодательстве имеется серьезный изъян! Также, как оно предусматривает наказания для вершителей безобразий, следовало бы предусмотреть вдвойне более строгие наказания для тех, кто их терпит!

— А вот, мы посмотрим, Сигма! — вмешивается Бенчев. — Посмотрим, как ты будешь протестовать! Мало ты знаешь нашего шефа — в два счета тебя раздавит. Жизни тебе не будет! Ведь у нас, дорогой мой, уже так принято — профессор, доктор, инженер Хаджикостов является выдающимся ученым, выполняющим какую-то важную, никому не ведомую специальную работу и все тут! Это вроде на веки вечные приклеенной этикетки! А ты кто такой? Кто тебе дал право оценивать работу такого выдающегося ученого?

— Много лет назад у него были интересные исследования! Он добился положительных результатов в области хлоралькального электролиза! — говорит Иван.

— Лучше бы их не было этих результатов. В этом-то и вся причина. Работа в институте идет плохо, а его директору никто слова не может сказать. Вспоминают о его достижениях, как ты, например, сейчас вспомнил. А то, что он сейчас ничего собой не представляет и ничего не делает, это никого не интересует! Такой подход к людям у нас уже стал общественной практикой!

— А партбюро? Ведь Василев, секретарь, он должен бы видеть?

— Василев принадлежит к тому типу секретарей, которые больше всего нужны Хаджикостову. Тихий, скромный человечек, занимается своим делом и по любому общественному вопросу идет на поводу у шефа. И он как ты: думает, что Хаджикостов большой ученый, неоспоримый авторитет, и поэтому его защищает. Петров болен и держится в стороне. Ну а Митрофанова ты знаешь лучше нас. Остальные ждут, что скажут в верхах. Методы Хаджикостова хорошо тебе известны. В газетах публикуются интервью, всюду говорят о достижениях, которые пока еще в будущем. Создается впечатление, будто мы усиленно работаем, будто наша работа ужасно трудная, непостижима для простосмертных и, если пока еще нет каких-либо результатов, то это не беда — важно, что люди работают…

— Если тебя интересуют подробности, приходи на собрание, на будущей неделе, послушаешь отчет…

— Сочинение Неделева на свободную тему! — вставляет Колманов.

— И ваши аплодисменты! — холодно добавляет Иван.

Оба морщатся. Их задели за живое.

— Слушайте, — говорит Иван, — мне не хотелось бы вас обидеть, пусть лучше мы останемся друзьями! Но вот, не успели мы встретиться, как сразу же разошлись! Извини меня, Колман! — Иван подает ему руку.

— Сигма! — восклицает Колман. — Ты не похож на себя! С тобой что-то сделали в казарме! Уж не командиром ли ты стал? Или пуля задела и твои мозги?

В Колманове хорошо то, что он быстро отходит.

— Только одно хотелось бы мне знать, — спрашивает Иван. — Все, что вы мне сказали — правда?

— Все! Даже мало мы тебе сказали! Спроси других!

Робкий стук в дверь. Заглядывает красивая женская головка.

— Что вам угодно? — сухо спрашивает Колманов.

— Товарищ директор… — с тихой торжественностью в голосе произносит она.

— …Профессор, доктор, инженер Хаджикостов! — добавляет Бенчев.

— …приглашает… — продолжает секретарша директора.

— …товарища… — говорит вместо нее Бенчев.

— Дойчинова! — заканчивает совсем смутившаяся секретарша.

— Ну, Сигма, поправь орден и иди! — разводит руки Колманов. — Скажи ему, что не имеешь ничего против, чтобы он подарил твою плитку своей супруге, а взамен дал бы тебе обещанный аппарат для определения поверхностного напряжения.

Секретарша исчезает в коридоре. Иван следует за нею. Со стен на него смотрят лики великих ученых: Менделеев, Ньютон, Эйнштейн, Жолио Кюри…

— Смотрят на нас! — произносит он вслух. — Все смотрят на нас!

«Ну, как ты себя чувствуешь, дорогой? Вот он прекрасный, желанный мир, о котором ты мечтал! Вот оно, подлинное содержание большой жизни, к которой ты так страстно стремился! Есть ли в ней место для той первозданной природной простоты, которая, как ты веришь, лежит в основе всех человеческих взаимоотношений? Где наконец, то прекрасное, что люди во всем мире называют социализм? Где оно, обязательное содержание нашей современности? Ведь новое здание только напоминает о нем! Еще не поздно свернуть с этого пути! Есть еще время выбрать себе тихий, уютный уголок и замкнуться, зажить спокойной беспечной жизнью! Не хочешь? — В таком случае тебе предстоит приятная встреча с директором!»

Хаджикостов стоит за письменным столом своего роскошного кабинета. Он застыл в монументальной позе, словно его фотографируют — выдающийся ученый в рабочей обстановке.

Сквозь тонкую паутинку занавесей пробивается ровный матовый свет, холодно блестят зеленые листья кактусов, блестит черная политура письменного стола, блестят стекла книжного шкафа, блестят золотые буквы книг, блестит абажур, блестит ярко-красный ковер.

Академическая строгость и изысканность. Научная внушительность и роскошь. Здесь не болтают попусту, сюда не проникают сплетни и клеветнические измышления — здесь царит нечто торжественное, непостижимое для обыкновенного человеческого ума.

— А, Дойчинов! С приездом! — Хаджикостов резко поворачивается, огибает стол, четким уверенным шагом выходит на круг в центре ковра и величественно подает руку.

Хаджикостов высок, атлетического сложения. Он очень хорошо выглядит в свои пятьдесят пять лет — здоровый цвет лица, живые блестящие глаза, иногда полные энергии и страсти. Волосы расчесаны на безупречный прямой прибор. Наиболее частое выражение лица — злая ирония. Взгляд его:

надменно недоступный, или

надменно презрительный, или

надменно снисходительный.

Осанка директора дополняет общее впечатление — полное сознание чувства собственного превосходства.

— Здравствуйте! — говорит Иван, пожимает поданную ему руку и сразу же садится в указанное ему директором кресло.

Хаджикостов с той же торжественностью возвращается на свое место, напоминая собою статую, поставленную на колеса. Садится, и по привычке, которую он приобрел, будучи непременным членом в президиумах различных научных собраний, и заседаний, кладет руки на стол.

— Ваш командир, — говорит он звонким резким голосом, — написал мне очень хорошие вещи о вас! Я испытал гордость за ваш подвиг, потому что вы достойно защитили авторитет научного работника! А сегодня это особенно важно! Радуюсь и вашему счастливому возвращению! Мы всегда видели в вашем лице добросовестного, прилежного молодого человека. Перед вами открывались хорошие перспективы. Думаю, что сейчас они будут еще более благоприятными! Может быть, кое-что вы позабыли, однако в армии вы приобрели такие качества, как мужество, дисциплинированность, а это очень важно. Думаю, что мы вправе рассчитывать на вас.

Если бы Иван не был уверен в том, что он говорит с глазу на глаз с директором в его кабинете, то наверное бы подумал, что находится на собрании. Хаджикостов говорит громко и внушительно.

Его взгляд останавливается на Иване, словно он хочет проверить какой эффект произвели его слова. Не этот взгляд может быть отнесен к третьей разновидности — надменно снисходительному. Слепой взгляд.

— Должен вам сказать, — продолжает он тем же тоном, — что, несмотря на значительное число кандидатов и их бесспорные способности, несмотря на давление извне и внутри, нам удалось сохранить ваше место, и, по решению ученого совета, вы можете сразу же приступить к работе!

— Благодарю, — сказал Иван. — Только, может быть, мне придется немного подлечиться.

— Да! Конечно! Я хотел только, чтобы вы правильно меня поняли. В своем отношении к вам мы руководствуемся не какими-либо личными чувствами или соображениями, а единственно, и главным образом, исходя из хороших результатов вашей прежней работы! — поясняет Хаджикостов.

Иван кивает головой.

«Рафинированные демагоги всегда все делают якобы во имя общественных интересов».

— Руководство, — Хаджикостов сплетает пальцы рук, — решило предложить вам, имея в виду важность темы, перейти на работу в секцию доктора Неделева, на место самовольно покинувшего институт Ружицкого! Там у вас будут все условия, бюджет секции самый большой в институте, а характер исследований представляет интерес для любого физика…

— Необходимо ли именно мне переходить к Неделеву? — спокойно спрашивает Иван, которому картина совершенно ясна.

— Крайне необходимо! — отвечает Хаджикостов не-допускающим возражений тоном.

— Ружицкий химик и работал над проблемой элоксирования алюминиевых поверхностей! У меня нет никакого отношения к этой работе! — все так же спокойно возражает Иван.

— Что ж, изменим вашу тему! — сразу решает Хаджикостов.

— Но вы только что сказали, что тема очень важная и, что в виду ее важности мне надлежит перейти к Неделеву!

Взгляд Хаджикостова переходит во вторую свою разновидность — становится надменно-презрительным.

— Таково решение руководства! Вы должны перейти к Неделеву! — заявляет он, давая Ивану понять, что разговор становится ему неприятным.

— А что будет с моим прежним местом?

— Объявим конкурс!

— Великолепно! — восклицает Иван. — У меня как раз было желание явиться на конкурс! Только скажите, если я пройду первым по конкурсу, смогу ли я занять свое прежнее место?

Хаджикостов явно чувствует себя не в своей тарелке.

Иван встает.

— Товарищ директор, — говорит он, добродушно улыбаясь. — У меня нет никакого намерения быть соучастником ваших комбинаций. И вообще я не потерплю никаких комбинаций! Я пришел работать, а не отбывать службу! Если вы считаете меня неподходящим для работы в институте, то прошу меня освободить!

Взгляд Хаджикостова переходит в свою первую разновидность — становится надменно-недоступным.

— Как хотите! — холодно говорит он.

— Могу ли я присутствовать на отчетном собрании? — вежливо спрашивает Иван.

— Приходите!

— Благодарю, товарищ директор, до свидания! — он кивает и спокойно выходит из кабинета, думая: «Таким очень полезна гимнастика, только он очень одеревенел, как бы с ним чего не случилось!»

За дверью его встречает элегантно одетая женщина с внушительным бюстом. Супруга директора. Она молода — наверное только несколькими годами старше Ивана. В этом нет ничего удивительного — ведь любят же старые профессора жениться на молодых женщинах.

— Ах, Дойчинов, — щебечет ока. — Вы вернулись, как я рада! Ну как вы теперь себя чувствуете?

— Спасибо, товарищ Хаджикостова, я также рад вас видеть! — Иван кланяется, рассматривая ее. — Ничего, хорошо!

— Вы очень бледны! — замечает она, застенчиво глядя на него.

— Вы заставили меня покраснеть!

— Профессор Хаджикостов так волновался за вас! — все профессорские жены, говорят о своих мужьях не иначе, как с добавлением их титула. — Он вас видел?

— Мы только что разговаривали. Мне было очень приятно!

— Надеюсь, вы зайдете к нам?

Иван благодарит ее за внимание и отходит.

Снова идет полутемным коридором.

Жолио Кюри, Эйнштейн, Ньютон, Менделеев…

— Чувствую, что будет жарко! — вслух произносит он. — Что ж, мы хорошо посмеемся на собрании! Некоторые, может быть, заплачут, но это пойдет им на пользу!

Входит в кабинет руководителя своей прежней секции — профессора Пеева.

Толстенький седой старик встречает его с веселой сердечностью.

Слушая рассказ Ивана о беседе с Хаджикостовым, профессор садится на стол и, держась обеими руками за живот, трясется от смеха.

— Так! Так! — восклицает Пеев. — Сегодня мне что-то везет на анекдоты!

Иван выкладывает перед ним все, что слышал сегодня от коллег.

Пеев все встречает смехом.

— Чему ты удивляешься! — говорит он ему. — Пора бы тебе привыкнуть к таким вещам! В нашем мире все должно быть, дорогой Дойчинов! И таланты, и бездарности, и люди честные и бесчестные, и морально устойчивые и неустойчивые, и люди хорошие, и негодяи, и герои, и ничтожества. Должны быть и Хаджикостовы, и такие, как ты — одним словом люди всевозможных нюансов для различия между ними. Тебе должно быть хорошо известно, что такие различия, называются потенциалом. Благодаря этому течет ток! Если бы не было таких различий среди людей, то жизнь моментально бы остановилась. Все должно быть!

— Выгодную позицию избрали вы для себя, дорогой профессор! — перебивает его Иван. — Позицию стороннего наблюдателя!

— Да, я наблюдатель, если хотите, зритель, обыкновенный кинозритель! — громко смеется Пеев. — А знаете, это полезно!

— Для кого?

— Я думаю, что для меня! Сомневаетесь?

— Позвольте вас спросить, на кого вы работаете здесь, дорогой профессор? — спрашивает Иван.

— На себя, а как вы думаете? Я не Хаджикостов! Не общественная необходимость!

— Вы говорите неправду, профессор! Просто оригинальничаете!

— Пусть будет так, разве это преступление?

— С моей точки зрения, да, профессор! Без вас и вашей позиции зрителя порядок в институте положительно изменился бы! Представляю себе моего бывшего командира на вашем месте! И воспоминаний не осталось бы от теперешней картины!

— Он что, сверхчеловек?

— Обыкновенный человек, конечно не кинозритель! Только он не разделяет вашей теории, будто жизнь течет благодаря разности потенциалов между людьми честными и негодяями!

— Что ж, браво! И такой имеет право на существование! — снова смеется профессор.

— Да, видно вам нравится роль оригинального циника, профессор!

— Конечно, таким образом я создаю необходимую разность потенциалов между вами и мною — добавляет профессор.

— Но в таком случае вам придется распроститься с ролью стороннего наблюдателя. Придется вам отказаться от позиции круглого идиота, который с одинаковым равнодушием принимает все!

Профессор спрыгивает со стола.

— Слушайте, Дойчинов, — говорит он, иронически поднимая брови. — Если вы думаете задеть меня этим, то ошибаетесь! Нет ничего на этом свете, на что нельзя было бы наплевать! Это я вам говорю! Нет также ничего такого, чего нельзя было бы возвеличить! Это тоже я вам говорю! Как вам это понравится?

— Согласен с вами, профессор! Пусть будет так! — Иван улыбается. — Только не забывайте, когда вы плюете в плевательницу, вам никто ничего не скажет! Но если вы вздумаете плюнуть на розу, то все скажут, что вы свинья! Извините профессор, за мой несколько солдатский язык!

— В таком случае, — на лице профессора появляется ехидная усмешка, — я должен плевать не на вас, а на директора, не так ли? Нет, я пожалуй предпочту проглотить слюну!

Иван расправляет плечи, подходит к окну и снова возвращается.

— Интересно, на кого вы плюнете, дорогой профессор, если я вам сообщу, что вас решено перевести на пенсию? — и он берется за ручку двери.

Усмешка на лице Пеева сразу же угасает.

— Вы шутите, Дойчинов. Ваша шутка слишком плоская!

— Нет, я говорю совсем серьезно!

Профессор приближается к Ивану!

— Кто вам это сказал?

— Сказали! Сегодня я только там и занят, что слушаю последние известия!

Профессор хватается за письменный стол.

— Так я и знал, — говорит он. — Хаджикостов давно ищет человека на мое место! Опыт, знания, мудрость! К чему все? Уходить на пенсию в тот момент, когда предстоит второй этап работы…

— Действие разницы потенциалов на индифферентные точки, или, как вы условно выразились, на кинозрителей…

— На пенсию! — тяжело стонет Пеев.

Ивану становится смешно.

— Не беспокойтесь, профессор, вас не переводят на пенсию! Мне просто было интересно посмотреть, в какую сторону полетит ваш плевок!

Пеев приходит в себя, пыхтит, ходит по кабинету и, как будто, не знает что сказать. Куда делось его самодовольное, насмешливое выражение лица?

— Все вы такие! — говорит он наконец печальным голосом. — И вы, и другие!

— Все мы должны существовать, профессор! И я, и другие!

— Но что вы хотите? — Пеев останавливается перед своим бывшим помощником.

Иван выдерживает его взгляд.

— Честности, профессор! И мне прекрасно известно, что на этом свете есть различные люди. Одни из них оставили очень приятные воспоминания о себе — продырявили мне кожу. Разные люди! Но как вы можете говорить о потенциале между красотой и мерзостью! Мне было просто любопытно узнать, насколько глубок ваш софизм. Слава богу, он оказался вроде грима! И только! Незачем вам, профессор, накладывать подобный грим! Прошу прощения. У меня не было никакого намерения спорить с вами! И вообще с кем бы то ни было. Я просто хотел повидаться с вами!

Профессор Пеев молчит. Потом вынимает сигарету, протягивает дрожащую старческую руку Ивану.

— Хочу спокойствия! — говорит он. — Я всегда старался держаться в стороне от всех этих безобразий. Не понимаю, почему вы хотите замешать меня в это дело?

— Чтобы навести порядок, профессор!

— Видно, очень романтично подействовала на вас казарма! Научили вас парить в облаках…

— И стрелять, профессор!

Пеев вздыхает и уже другим тоном говорит:

— Боюсь, что ваши выстрелы не помогут!

— Почему?

— Порядки у нас такие! Их не проймешь стрельбой.

— Вы не делаете различия между порядками и людьми, профессор! Это, конечно, тоже выгодно вам!

— Что ж, желаю вам попасть в цель! — профессор скептически смотрит на него. — Вообще-то говоря, работа нашего института зашла в тупик! То, чем мы занимаемся, не имеет никакого отношения к науке!..

Иван уходит, узнав новую горькую истину…

Наверное и раньше все они были такими — Хаджикостов, Пеев, Митрофанов, Неделев? Только тогда трудно было их раскусить, или же ты просто закрывал глаза на все? Сможешь ли ты закрыть их сейчас? Сможешь ли ты примириться со всем этим? Ты хотел посвятить себя служению чистому, благородному делу. Тебе удалось вырваться из коварных сетей одной жизни, и вот тебя хотят завлечь в не менее коварные сети другой жизни? А, может быть, того, что ты ищешь, и в самом деле нет?

Но ведь капитан существует! Это факт!

Почему не спросить его? Расскажи ему все. Спроси, как тебе поступить!

Скажите, как мне поступить, товарищ капитан?

18

Не упустил ли я какой-либо возможности?

Младен

— Ладно сделано! Молодец! — говорит Насо, критически разглядывая работу Младена. — По седьмому пойдет!

— У меня только пятый! — невинно улыбается Младен.

— Тебе не мешает почитать немного технологию! — по-товарищески советует ему Насо.

— Это зачем? — с притворной наивностью спрашивает Младен.

Насо снисходительно улыбается. Ничего не поделаешь — новичкам надо помогать. Не по-товарищески выйдет, если не протянуть ему руку, хотя придется затратить на это время.

Сборщик Насо и не подозревает, что Младен не только прочел вузовский учебник по технологии, но и знает его на зубок, и что никто в бригаде так хорошо не знаком с нею, как он. Не знает Насо и многих других вещей.

— А ты, все-таки, почитай, а когда подготовишься, я попрошу Папазова проэкзаменовать тебя, — покровительственно продолжает сборщик. — Грех выполнять такую работу и иметь только пятый разряд!

Младен в знак признательности наклоняет голову. Всегда нужно дорожить благорасположением людей. Разве только… когда приходится делать выбор между ними и собственной персоной.

— Что сегодня написать? — спрашивает он Насо, послюнявив кончик химического карандаша. Он хочет заполнить форму отчетности данными о выполненной сегодня работе.

Вот уже десять дней, как Младен, кроме всего прочего, выполняет бесплатно и другую работу. Ведет отчетность бригады. Мануш только подписывает. Старший сборщик смертельно ненавидит писанину. Поэтому он всегда старался возложить эту обязанность бригадира на других. Теперь этим делом занялся Младен, удививший товарищей своим красивым почерком. Он быстро понял выгоды, которые давала ему подобная обязанность.

Ведя отчетность, он мог поддерживать близкий контакт с товарищами по бригаде, укрепить свои приятельские связи с ними…

Люди всегда уважают такую справедливость, которая отвечает их интересам.

— Дай, я напишу! — говорит Младен и берет карандаш из рук Насо.

Днем был простой, потом они выполнили специализированный ремонт, потом опять небольшой простой… Но недаром Младен знает все нормы наизусть. Верно, простои были не по их вине, однако объем выполненных бригадой работ позволяет покрыть их с лихвой. Это-то и имеет в виду Младен, заполняя форму. Он все обделывает таким образом, что дневной заработок членов бригады получается вполне приличным.

Насо находит это справедливым. Он сам, может быть, не посмел бы так оценить выполненную бригадой работу, но раз Младен это делает, значит так оно и должно быть.

Новичок стал инициатором и другого нововведения. Каждый вечер после работы он извещал членов бригады об их заработке на данное число. Люди живо интересуются, спорят, стараются лучше работать.

— Сколько получилось? — спрашивает Насо.

— Пятьсот двадцать один!

Насо прикидывает.

— По тысчонке на брата. Недурно! — он хлопает Младена по плечу и еще раз заверяет его, что непременно напомнит начальнику участка насчет разряда.

— Нельзя работу седьмого разряда оценивать по пятому! Это несправедливо! — говорит Насо, не сознавая, что пользуется Младеновским понятием справедливости.

После Насо приходят другие. Недовольных нет.

Еще минут пятнадцать писанины. В порядок приводятся другие документы — наряды, заявки на материалы, сведения об использованной энергии, различные формы отчетности.

Прибывает Мануш. Нахмуренный, злой.

— Готово?

— Пожалуйста, мастер!

Мануш подписывает, не глядя на цифры.

— Знаешь что, — неожиданно заявляет он, глядя в окно. — Еще немного поработаешь и сменишь меня, будешь бригадиром! Не для меня эта работа.

Младен изумлен. Так быстро. Это сверх всех его ожиданий.

— Не хочу больше! — говорит мастер. — Надоели мне эти бумаги!

— Но что скажут другие, мастер? — колеблющимся тоном спрашивает Младен.

— Ничего не скажут! Ведь ты и сейчас фактически выполняешь эту работу. Найдется охотник, милости просим. Да что-то я не вижу желающих. Каждый только и смотрит, как бы лишнюю минуту не задержаться на работе. Шалите, дорогие. Бригадиром будешь ты!

И мастер поворачивается спиной. Он удаляется в глубину цеха и продолжает работать, хотя рабочее время давно истекло.

Младен все еще не может прийти в себя. Руки у него дрожат.

— Как минимум, седьмой разряд! — говорит он себе. — И бригадир!

Такое и на лотерее не выпадает. Еще вчера он был новичком. Благодаря содействию директора завода его приняли на работу, еще вчера — гость, а сегодня — бригадир, главный среди нескольких кадровых, опытных рабочих.

— Идет дело! Идет! — ему хочется крикнуть от радости, но он только вонзает кончик карандаша в резинку.

Однако его торжество длится не больше минуты.

«Не прыгай, как ребенок! — властно вмешивается рассудок. — Подумай лучше, не подстерегает ли тебя какая-нибудь опасность? Не очень ли быстро ты шагаешь? Да, необходимо все сделать так, чтобы люди сами пожелали этого! Если это выйдет, то все будет в порядке!

Он закрывает папку. Ему хочется побыть с самим собой наедине.

Идет к Манушу.

— Мастер, — говорит он, — нас звали на склад, запасную сталь посмотреть!

— Иди сам! — сопит Мануш. — Противно мне смотреть на рожи этих кладовщиков!

Младен покорно склоняет голову. Однако он идет не на склад, а к заводским воротам.

— Почему бы не выпить по такому случаю? — думает он. — Но только без никакого шума.

Увидев его, часовой Желязко вытягивается по стойке «смирно». Младен подмигивает ему и сворачивает в город.

Осенний вечер. Цвет чистого неба быстро линяет, мрачнеет. Закат фееричен, но уже подходит к концу…

С голых холмов спускается вечерняя свежесть, проникаясь мимоходом печальным запахом умирающих трав, прелой листвы, красивых и в своем увядании полевых цветов. Этот запах не возбуждает, не кружит голову, не вызывает буйные порывы, а только шепчет:

— Конец! Конец! Конец!

Кругом, насколько видит глаз, разливается пестрая гамма красок, словно собравшихся сюда со всего света. Лимонно-желтое очарование тополей, мрачная страстность изумруда лугов, безразличное ко всему кофейное пятно дубравы, влекущий к себе фиолетовый сумрак лощин, ярмарочная пестрота кирпично-красных кустов и за всем этим — неземная красота дымчатого малахита гор, а над ним — вылинявшее небо…

И во всем этом есть что-то неотразимое, роковое.

Младен смотрит вперед. Его взгляд ни на чем не останавливается…

— Бригадир Младен! — говорит он вслух. — Член расширенного состава инженерно-технического руководства. Член… Нет! Это не так важно!

— Младен!

На скамейке, за поворотом, сидит Виолетта. Она узнала его шаги. Виолетта в юбке и спортивной куртке.

— Ты меня ждешь? — восклицает он.

Странно! Что нашла в нем эта несчастная женщина? И что есть общего между ними?

Виолетта кажется ему совсем чужой.

При мысли о редкой проницательности Виолетты, он вздрагивает. Она может отгадать, что он думает.

Младен подходит к ней.

— Ты меня давно ждешь, Летта? — смиренным голосом спрашивает он.

Она загадочно молчит. Уж не догадалась ли она? Он настороженно ждет. Неужели сейчас, когда он пошел в гору, сразу вдруг все рухнет?

Молниеносное подведение итогов: чтобы не случилось, не так-то легко будет разделаться с ним — он завоевал себе прочное место на работе.

— Давно! — отвечает она хорошо знакомым ему тоном.

Он понимает. Виолетта снова находится в состоянии беспредельного отчаяния.

Только сейчас Младен замечает, что Виолетта еще больше побледнела, осунулась, по лицу ее пробегает нервная дрожь.

— Летта! — говорит он ласковым, очень ласковым голосом, — пойдем на озеро. Хорошо?

Озеро — ее любимое место.

Он всегда боялся, что наступит день, когда она откажется и от прогулок к озеру.

Виолетта молчаливо встает и, что очень редко с нею случается, протягивает руки не в сторону Младена.

Он берет ее за руки и ведет. Ему остается благословить наступление вечерних сумерек. Он не хочет, чтобы их видели вместе.

Они пересекут шоссе. Спустятся к озеру и по берегу пройдут до лодочной станции завода. Едва ли в такой час там будут люди. А если и будут, то все равно. Они выедут на лодке на середину озера и когда вернутся, уже будет совсем темно.

«Мне нужно быть очень внимательным с нею, — думает он. — Плохо то, что люди могут предвзято истолковать нашу дружбу. Это будет ужасно, если они подумают дурное! А кроме того, благородные и хорошие, с точки зрения людей, поступки кажутся ей лицемерными и подлыми! Трудная у меня роль!»

Он вздрагивает. Как бы она опять не догадалась. И как смеет он размышлять о таких вещах в ее присутствии! Вот уже несколько раз она с поразительной точностью угадывает то, что он думает.

Виолетта занята своими мыслями. Ее тонкие пальцы сжимают его руку. Он чувствует нервное подрагивание, ждет, когда девушка заговорит, но она молчит.

На их пути небольшая канава. Как всегда, он берет девушку на руки и напрягает мускулы, готовясь к прыжку.

— Брось меня! — говорит она ему. — Брось меня куда-нибудь!

Младен смотрит на ее бледное, нежное лицо, трепещущие тубы, расслабленное тело, как-будто излучающее что-то невинное и чистое, и не знает, что ей сказать. Он всегда боялся, что она может подметить фальшь в его словах.

— Брось меня! — с настойчивой мольбой в голосе повторяет она.

— Бросить тебя, но куда! — пытается шутить он, притворяясь, будто ничего не понял.

— Откуда мне больше не вернуться! — говорит она. — В воду!

— Вода теперь холодная!

— Только в первый момент! Потом мне будет безразлично!

Его озаряет мысль, которая, как ему кажется, должна подействовать на нее.

— Летта! — говорит он, стараясь придать голосу взволнованность, словно едва сейчас он понял ее состояние. — Летта, тебе будет безразлично, но нам — твоему отцу и мне — это совсем не безразлично! Ты опять думаешь только о себе!

— Я думаю и о вас! — отвечает она, но уже с известным оттенком угрызения совести.

Он опускает ее на землю.

Среди деревьев темнеет озеро. Младен думает — что бы произошло, если бы она вдруг прозрела. Как сразу бы изменилось ее представление о мире? И, прежде всего, о нем самом?

«Почему бы и в самом деле мне не жениться на ней?» — спрашивает он себя, сознавая, что это совершенно невозможно.

Дует слабый ветерок. Волны плещутся о берег.

Лодка новая, свежевыкрашенная, пахнет смолой.

Младен усаживает девушку и берется за весла.

«Почему бы мне не жениться на ней!» — снова спрашивает он себя, и теперь это ему не представляется таким невозможным.

Лодка легко скользит по колыхающейся поверхности, слышится всплеск весел. Молчат. Мрак настигает их посреди озера.

— Уже наверное темно? — спрашивает она.

Виолетта сидит неподвижно, точно окаменевшая, волосы развеваются на ветру… В полумраке лицо ее имеет уже совсем другое выражение — неземное.

— Да, — отвечает он. — Уже темно!

Позади яркие огни ресторана. Все вокруг тонет в серовато-черном бархате ночи.

— Хочу, чтобы ты увез меня туда, где темно, где никогда не бывает света!

Он улыбается. Ему уже приходилось слышать эти слова. Это крайняя степень ее отчаяния. Может быть, через некоторое время ей станет легче.

— Такого места на свете нет! — отвечает он, думая, что обнадеживает ее этими словами.

— Нет, есть! — говорит она. — Есть. Не может быть, чтобы такого места не было! Там все сливается в одно! И живое и мертвое!

— Живое и мертвое совсем не одно и то же, Летта! — ласковым голосом говорит он. — Они никогда не могут быть одним и тем же!

— Нет, там они одно и то же! — упорствует она. — Ведь в ночи все выглядит одинаковым! И камни, и люди!

— Выглядит!

— И в смерти тоже! — говорит она торжествующим тоном.

У него мурашки пробегают по коже. Неожиданно Виолетта встает. Теперь она похожа на привидение.

— Сядь, Летта! — кротко говорит он. — Сядь! — ему кажется, что он смог бы вытащить ее из воды.

— Если я сейчас брошусь в воду, если умру, то ведь ничего не изменится! — она волнуется. — Темное не может изменить темного, не так ли?

Он бросает весла и берет ее за руки.

— Летта! — говорит он. — Прошу тебя, не думай об этом!

— А о чем мне думать? — шепчет она. — О чем?

— О чем-нибудь хорошем!

— А есть ли хорошее? — она вся подается вперед. Он теряется. Другая мысль приходит ему в голову.

— Музыка!

— Музыка — это ложь! — громко восклицает она. — Музыка — это ложь. И поэзия! Не хочу больше, чтобы мне лгали! Хочу знать правду, только правду! И я ее знаю! Правда одна. Для меня, для всех, — и она резким движением поворачивается к нему. — Видишь сейчас что-нибудь?

Он видит ее, лодку, звезды, но отвечает:

— Ничего не вижу!

— Ты видишь правду! — громко восклицает она. — Ничто! И, если ничто отправится в ничто, то от этого ничего не изменится, не так ли?

Она хочет вырваться, но Младен крепко ее удерживает.

Она чувствует силу его мускулов, понимает, что он не выпустит ее, и плачет.

Младен молча обнимает ее. Сквозь свою тонкую рубашку он чувствует ее грудь, теплоту ее тела.

— Летта! — говорит он. — Забудь про любовь!

— Значит, когда люди друг друга не видят, любви быть не может?

— Это не верно! Сейчас и я тебя не вижу, но люблю тебя!

Она поднимает голову. На ее лице знакомое ему выражение, словно она прислушивается к чему-то.

— Ты меня не видишь, это верно?

— Нет, не вижу!

— И любишь?

— Люблю тебя, Летта! — он удивляется легкости, с какой произносит эти слова.

— Значит и ты сейчас такой как я! — она снова вздрагивает. Младен гладит ее волосы.

— И ты женишься на мне? — резко спрашивает она.

— Женюсь! — сразу же, не задумываясь, отвечает он.

— Сегодня?

— Когда захочешь, Летта!

— Я хочу сегодня!

— Хорошо, — говорит он. — Сегодня!

— Но ты не радуешься! — восклицает она. — Ты только жалеешь меня! Я знаю, ты не хочешь! Просто успокаиваешь меня!

— Нет, Летта! Я думаю об этом! — невозмутимо говорит он. — Думаю обо всем, что нужно сделать! Это серьезный шаг, и мне нужно позаботиться…

— Значит ты думаешь! — невнятно повторят она. — Ты не хочешь! Тогда и я не хочу! Не хочу!

Девушка уныло опускается на сиденье. Он знает, теперь она всю дорогу будет молчать. Она уже успокоилась. Кризис миновал. Ему вдруг приходит в голову мысль — разрешены ли властями такие браки? И другие мысли приходят ему в голову, которые кажутся странными, необыкновенными.

Он поворачивает лодку. Возвращаются…

Виолетта сидит точно против него, кладет руки ему на колени. Это хороший признак.

— А какая ночью трава? Зеленая? — спрашивает она.

— Нет, ее не видно.

— Значит, она черная! — уверенно говорит девушка. — А вода?

— И вода!

— И все другое?

— Все!

— А днем трава опять будет зеленой?

— Да!

— Ты уверен!

— Да, Летта! Спроси у кого хочешь!

Они выходят на берег и направляются в город. Ему хочется сказать ей что-нибудь веселое. Вспомнил, как днем член их бригады Кичо подскользнулся и сунулся в цинковую бочку с краской, и как все смеялись.

Она его выслушала, однако не засмеялась. Ей трудно себе представить испачканное краской лицо. Только сказала.

— Почему ты смеешься! Ведь он упал, это больно!

Младен понимает, что совершил промах. Тогда он заговаривает о поездке в воскресенье за город. Вот это ей нравится. Она обсуждает с ним план поездки и так оживляется, что Младен удивлен.

«Вот, — думает он. — Сейчас она, как все!»

Останавливаются перед дверью ее дома. Виолетта берет его за руки.

— Люби меня! — говорит она. — Люби!

Вспыхивает свет. Младен еле успевает освободить свои руки. На пороге появляется отец Виолетты. Неизвестно почему, но Младен всегда чувствует себя неудобно в его присутствии. Иногда ему кажется, что директор все понимает, видит его насквозь, но почему-то терпит…

— Возвращаетесь? — спрашивает он.

— Так точно! — Младен все еще не может отделаться от привычки отвечать по-солдатски. — Катались на лодке по озеру!

— По мраку! — поправляет она его.

Директор любезно приглашает его войти. Еще одно неудобство для Младена — в последнее время он часто ужинает у них…

Он не успевает ответить, Виолетта бурно увлекает его за собой.

— Только на пять минут!

Младен желанный гость и для ее тети. Раз он не желает поужинать с ними, то по крайней мере не откажется отведать ее варенья. Директор интересуется его квартирой. Если Младен испытывает неудобство с жильем, то он мог бы устроить его в рабочем общежитии. Виолетта весело рассказывает забавный «квартирный» фельетон, который слушала вчера по радио.

Младен чувствует, что он приятен этим людям, как и то, что и они ему приятны…

«Почему бы мне не жениться на ней!» — снова спрашивает он себя.

Да, об этом нужно хорошо подумать. Не нужно поддаваться настроению…

«Как бы поступил Иван? Наверное, женился бы! Но у него совсем другое положение!»

Директор дружелюбно провожает его до дверей. Младену хочется дать ему понять, что его отношения с Виолеттой совсем не так близки, как, может быть, думают некоторые…

— Сегодня она была не в настроении! — говорит он на пороге.

Директор кивает. Ему это хорошо известно.

— Есть ли надежда на успех новой операции?

— Нет! — лицо отца снова застывает в страдальческой улыбке.

— Я верю, что она будет видеть! — говорит Младен.

— Если только это не будет слишком поздно! — директор подает ему руку. — Заходи почаще! Она очень уважает тебя, и я буду рад, если вы останетесь хорошими друзьями!

Младен вздрагивает. Он испытывает смущение и торопится уйти. Отец понял его.

19

Иногда я думаю — почему у человека нет крыльев?

Сашо

Он лежит на лавке у печки — усталый, жаждущий того покоя, уединения, которого ищут иногда мужчины.

«Эх, сейчас бы одну сигаретку! — вздыхает он. — Затянуться бы пару раз!»

Взгляд его блуждает по полу. Хлебные крошки, стебельки стручкового перца, раздавленные ягоды винограда, обрывки газет… и ни одного окурка.

У дверей одевается Кукла. Он видит ее длинные ноги — округлые, розоватые, гладкие. Видит ее широкую спину, обнаженные плечи, по которым рассыпались мягкие волосы, покрасневшее лицо, выражающее сытое довольство… Отводит взгляд… Вава, Репо, Тотако и Сояро, и еще много знакомых и незнакомых имен на смазанных дегтем балках, грязное стекло окошка, паутина по углам… и опять Кукла.

Зачем все это? Разве это ему нужно?

Печка неожиданно загудела. Спину обдает жаром, но ему не становится теплее.

Словно кто-то высосал тепло его собственного тела. Отнял что-то… Глупости. Не стоит об этом думать. Даешь — берешь. Но наверное должен быть какой-то баланс… Интересно, раньше, после этого ему всегда было как-то легко на душе, весело и радостно. А теперь?..

Как медленно одевается Кукла! И кого она из себя строит?

Нет ли какого-нибудь окурка под лавкой? Нет…

«Как хорошо жить одному, — думает он. — Бросить все и всех — женщин, родителей, приятелей. Пойти туда, где никто меня не найдет. Буду жить себе отшельником. Не нужен мне футбол, не нужна мне работа, не нужна мне компания!..»

«Еще одевается? Черт бы ее побрал, чего это она мешкает! Одевалась бы поскорей, да убиралась отсюда!»

Ему было так хорошо, приятно до ее прихода. Ничто его не смущало. И зачем она ему понадобилась. Как противны выражение ее лица, движения…

Это ли самое лучшее на свете? Не так ли он думал? Не жаждал ли он этого? Не гордился ли им?

«Ложь! — говорит он себе. — Все это подлая ложь!»

— Ты еще здесь!

Ей как будто приятно показывать свое голое тело. Неужели эта гусыня не понимает, что своим присутствием оскверняет домик, наполняет его чем-то противным, недостойным? Не понимает ли она, что ей пора уходить? И больше не возвращаться! Не понимает ли она, что он ненавидит ее и даже не прочь поколотить…

Девушка подходит к нему.

— Мне холодно! — говорит она, протягивая руки к печке, а он, подумав, что она хочет обнять его, сразу же вскакивает.

В одних трусах выбегает наружу. Убегает далеко, далеко.

Какая тишина. Царство тишины. Еле слышно далекое журчанье воды. Не шелохнутся полуголые ветви ив, не шевельнутся вылинявшие травы, молчит ракитник.

Дивное безмолвие. И ласковая, спокойная красота. И непостижимая мудрость. И единственное желание — слиться с этим покоем.

«Мне нужно это! Только это!»

Он будет сыном этого мира. Будет ловить рыбу, купаться в реке, сидеть в домике у очага, и ни о чем не думать. Не будет встречаться с людьми. Это будет прекрасно.

Он идет по лужку. Зелень ласкает его взгляд, простор манит воображение, свежий воздух бодрит тело. Как шелк мягка трава, так бы и шел… Вон там стоит на одной ноге запоздалый аист. А дальше — стадо коров, еще дальше… спокойное синевато-серое небо.

«Что мне еще нужно? — спрашивает он себя. — Ничего!»

Он подходит к пруду. Невероятно чистая и прозрачная вода, бесшумно струится с плотины.

Сашо протягивает руки в стороны и постепенно входит в воду. Плывет легко, свободно, как никогда до сих пор. Холодная вода сразу же освежила его, влила в тело ощущение бодрости. Он ныряет и показывается на поверхности с камнем в руках. Камень совсем круглый.

— Хватит тебе сидеть на дне! — говорит ему Сашо и бросает на берег.

Переворачивается на спину и лежит неподвижно, слившись с окружающим его покоем.

Высокие, далекие облака причудливой формы плывут по сонному небу, разверзая и затягивая бездонные синие пропасти, и летят, летят…

«Эх, если бы только я мог превратиться в облако! — думает он. — Ветер унес бы меня на юг, в далекие страны, летел бы я над морями и пустынями и на все бы смотрел с высоты…»

Сашо закрывает глаза.

Он представляет себя восточным владыкой, калифом, беем. Будто лежит он в кристально чистом бассейне в своем собственном, полном благоухания роскошном саду. Утомленный жизнью, презревший мелкие удовольствия, и сотня красавиц с трепетом ждет его улыбки, но тщетно.

Потом невидимые руки закутывают его в мягкий дорогой халат и кладут в качалку на прекрасной террасе. Он смотрит на голубое небо и покачивающиеся ветви пальм, затем закрывает глаза и погружается в сладкий, счастливый сон. И слышит нежные звуки ласкающей душу музыки…

Вдруг, рядом шлепнулось что-то тяжелое, обдав его брызгами.

— Бонжур, мосье! — кричит Кокки с берега, бросая второй камешек.

Сашо крепко выругался.

Кокки удивлен.

— Помешал кейфовать! — догадывается он. — Ничего не поделаешь! Твоя уважаемая мама поручила мне разыскать сына.

— Проваливай отсюда! — ревет Сашо, взбешенный тем, что нарушили его покой.

— Слушай… — продолжает Кокки.

— Проваливай, говорят тебе! — Сашо достает камень со дна и бросает его в Кокки.

Так как торговля испокон веков шла рука об руку с благоразумием, Кокки удаляется на безопасное расстояние и кричит оттуда:

— Тебе письмо!

— Подотрись им! — Сашо ныряет и остается под водой почти целую минуту.

Когда он высовывает голову, Кокки уже и след простыл.

Сашо опять ложится на спину. И снова погружается в приятные грезы, сладостные мечты.

Исчезло тяжелое чувство. Словно душа его обновлена. Новым светлым неизведанным чувством исполнена она теперь…

Спустя некоторое время Сашо идет на виноградник. Кое-где попадаются отдельные лозы с неубранными гроздьями. Сашо срывает гроздья и ест.

«Вот, — думает он. — этого мне достаточно! Другого не хочу!»

Насытившись, Сашо идет куда глаза глядят. Горизонт кажется ему необозримым, а небесный простор — бесконечным. Окутанный облаками серебристый диск солнца клонится к западу.

Сашо созерцает картину заката.

— Вертится земля, вертится, — вслух говорит он, — и вместе с нею вертится ничтожная блоха, именуемая Сашо!

Это кажется ему совсем глупым. Для него природа и его собственная персона — одно и то же. Особенно сейчас, когда он взглядом обнимает весь простор.

Неподалеку послышались голоса. С десяток девушек пересекает поляну между двумя виноградниками. Сашо прячется за кустами и ждет, пока они пройдут, а затем продолжает свой путь.

С пригорка замечает внизу на дороге фигуру Куклы, которая, наконец, ушла.

Ему хочется запустить в нее камнем. Он ненавидит ее, не хочет больше думать, даже вспоминать о ней.

— Женщины тоже ложь! — думает он. — Всегда остаешься обманутым!

И его охватывает бессильная ярость при мысли о том, что его так много обманывали и будут обманывать и в будущем.

«Почему бы мне не убежать куда-нибудь? — спрашивает он себя. — Податься куда-нибудь в горы. Буду жить, как придется. Построю себе хижину и буду охотиться на диких зверей — проживу как-нибудь. Годами не буду спускаться в долину, к людям. Не все ли равно, что будут думать обо мне. А, может, поехать на море?»

Тихая, спокойная водная гладь. Солнце печет немилосердно. Он в лодке, под парусами, и в ней рыбацкая сеть. Вдруг видит — тонет иностранный пароход, а его пассажиры барахтаются в воде. Сашо спасает людей. Его ищут потом, хотят благодарить, а его и след простыл — слава ему не нужна…

Или другое, лес…

Снова манящие картины, снова подвиг, снова одиночество…

Все это — самообман, все это так же неискренно и лживо, как неискренни и лживы его приятели, как неискренен и лжив мир его родителей, лживо как футбол, как женщины, как…

— Но что же тогда истина, правда? — спрашивает он себя и задумывается. — А, может быть, правды и вовсе нет. И люди выбирают из кучи лжи такую ложь, с которой могут примириться, и делают ее истиной!

Этого ему достаточно, чтобы отказаться от дальнейших грез и размышлений. Зачем ему ломать голову. Он будет себе жить, как придется, не обременяя себя мрачными мыслями.

Впереди Сашо видит старую грушу. Берет камень и пытается попасть в ствол. Мимо. Еще раз. Опять мимо. Это его раздражает. Он поднимает с земли с десяток камешков и словно градом осыпает ствол.

— Эй, парень! — кричит ему кто-то.

К нему бежит пожилой крестьянин. Сашо кажется, что он его видел где-то.

— В чем дело?

Крестьянин запыхался, весь дрожит от волнения. Лицо выражает страх, растерянность.

— Помоги мне, парень, — говорит он страдальческим голосом. — Помоги!

Сашо выпускает камни из рук.

— Что случилось? — недовольно спрашивает он, словно его отвлекли от важного дела.

— Кобыла жену мою лягнула! — чуть не плачет крестьянин.

Сашо молчаливо идет с ним.

— Кровью истекла… — добавляет, всхлипывая, крестьянин.

— Умерла?

— Держится… врача нужно… — рыдает крестьянин. — Не могу отнести ее в село… Лежит она, а я бегаю туда-сюда — нигде живой души нет… а кобыла убежала, будь она проклята!

Женщина лежит на траве вся в крови.

— Ох! Ох! — жалобно стонет она.

Изо рта тоненькой струйкой течет кровь.

— Помрет она! — сквозь слезы говорит крестьянин. — Помрет она здесь!

— Есть у вас в селе врач? — спрашивает Сашо, глядя на пострадавшую. Женщина крупная и, наверное, весит немало…

— Есть… Есть…

Сашо становится на колени и, просунув руки под голову и бедра женщины, поднимает ее.

— Беги в село за врачом! — говорит Сашо, вставая. — А я ее понесу!

Крестьянин словно не слышит его. Он семенит рядом с полуголым парнем и сбивчиво рассказывает ему, как они с женой распрягли двуколку, подзакусили, как жена пошла за кобылой… и, как потом он услышал ее крик и увидел убегающую кобылу.

— В живот лягнула! — плачет крестьянин. — Помрет она…

— Слышишь, что тебе говорят, — кричит на него Сашо. — Хватит ее отпевать! Беги за врачом скорей!

Только сейчас крестьянин понял, что ему говорят.

И что есть силы он побежал по пыльной дороге, смешно подпрыгивая на своих коротких ногах.

Сашо удивлен — откуда у этого пожилого человека взялась вдруг такая прыть.

Крестьянин бежит вниз по склону и исчезает в береговом ивняке.

Килограммов восемьдесят будет! — прикидывает Сашо, глядя на женщину.

Волосы ее с проседью, однако лицо еще молодое, без морщин, щеки упругие.

— А, может, и больше восьмидесяти! — говорит он, стремясь держать ее голову повыше.

Женщина словно в забытьи. Видно, что она не пришла в себя от удара и боли. А, может, от испуга? Но вот ее сознание немного проясняется, и она чувствует, что ее несут. Она чувствует крепкое объятие рук Сашо и как будто успокаивается. Перестает стонать.

Сердце Сашо учащает удары. Он начинает пыхтеть. Руки заломило от усталости. Он спускается по склону, но не останавливается на берегу реки, а продолжает идти.

— Еще километров два до села будет! — вслух произносит он. Стискивает зубы.

Больше всего его затрудняет то, что ему приходится высоко держать голову женщины. Стоит ему немного ее опустить, как снова начинает течь кровь…

Что-то тяжелое подступает к горлу, сжимает его, мешая дышать. В коленях появилась дрожь.

Он злится на себя.

— Так тебе и надо! — Кричит он своему телу. — Не будет тебе поблажки!

И продолжает идти.

— Самое малое девяносто! — говорит он. — Наверное любит поесть. Здешние крестьянки жрут за двоих! Если б лопала поменьше, то уже дошел бы до села.

Он старается ни о чем не думать. Босиком по камням переходит речушку вброд. Вода немного освежает его. Но затем, когда начинает идти вверх по склону, усталость наваливается на него с удвоенной силой.

— Интересно, сколько еще осталось шагов? — спрашивает он себя и считает: — Один, два, три, четыре… Капитан говорил, что полезно запоминать расстояние, это может очень пригодиться. Вот, если бы он знал сколько еще шагов осталось до конца склона, тогда было б другое дело…

На «трехсотом» шагу Сашо перестает считать, потому что женщина снова застонала.

«Чего доброго, еще отдаст богу душу у меня на руках!» — морщится он. Ему никак не хочется нести мертвеца.

— Интересно, — мелькает у него в мозгу. — Мертвые легче живых? — Он уже не чувствует рук. Боль в плечах становится невыносимой. Крестьянин словно пропал. Вокруг не видно ни души.

— Черт бы его побрал! — говорит он женщине. — Зачем тебе сто килограммов, когда тебе вполне хватило бы и пятидесяти! Только и знаете копить жиры, ни о чем не думая!

Ему приходит в голову, что ее плюгавый муженек не смог бы ее с места сдвинуть.

Как бьется сердце. Словно непрерывно стучащий молоток. Кровь стучит в висках, горло совсем пересохло…

— Вот брошу тебя в канаву и уйду! — говорит он. — Глупая женщина, надо же угодить кобыле под копыто. Да и сама ты разве не кобыла?

Он говорит вслух, скрежеща зубами.

Женщина открывает глаза. Ей, как будто, стало лучше. Смотрит на него, но не может понять, что происходит.

— Болит очень, — стонет она.

— Еще бы! — отвечает он. Глаза у нее карие. Совсем такие, как у его матери.

— Куда меня несешь?

— К врачу!

— А где Пешо!

— Пошел за телегой!

Она всматривается в его лицо. Может быть, понимает, как измучила его.

— Сынок, — тихо говорит она, — пусти меня… не могу больше… лучше умереть…

— Хватит тебе болтать! — грубо огрызается он. — Кто тебя просил под копыта кобыле соваться? Не бойся, вылечат!

— Больно! — стонет женщина.

Ему кажется, что у него уже не осталось и капли силы. В ушах звенит. Голова кружится.

— Донесу тебя! — бормочет он. — И мертвую донесу!

Женщина уже стонет без перерыва. К боли теперь прибавился и страх.

— Можешь себе стонать сколько угодно! — говорит он. — Не могу же я летать!

По всему видно, что она испытывает сильную боль. По щекам катятся крупные слезы. Ему становится жаль ее.

— Потерпи, тетя! — говорит Сашо. — Потерпи!

Село уже совсем близко, а он не может дотянуть до него. Идет, идет, а расстояние до села все такое же…

— Где же этот болван! — вскипает он. — Хоть бы телегу нашел, растяпа!

Словно кто-то привязал к его ногам тяжелые гири. Для того, чтобы поднять ногу и передвинуть ее вперед, ему приходится делать неимоверные усилия, напрягать всю волю.

— Тетя! — со стоном вырывается у него. Он уже еле удерживает ее на руках.

Впереди показывается санитарная повозка…

Он кладет женщину на руки незнакомого человека, может быть врача, а сам, обессиленный, падает на землю.

— Паренек! Паренек! — суетится крестьянин, не зная, как поблагодарить Сашо.

Но времени напрасно терять нельзя и повозка снова мчится — обратно в село.

Какой-то грязный поросенок тычется ему в ноги и бежит прочь.

— Смотри, растянулся! Стыда нет у этих молодцов! — говорят две женщины над его головой.

Сашо приподнимает свою отяжелевшую голову и, опомнившись, встает на ноги. Идет.

— Подохла бы наверняка, если бы не я! — с самодовольством говорит он.

Силы постепенно возвращаются к нему. Он даже испытывает легкость, какую не испытывал до этого.

В домике никого нет. На столе — котелок с едой и рядом с ним — письмо.

— Опять мать! — он поднимает крышку и думает, что мать обрадуется, узнав о его поступке.

В котелке — гювеч[3]. Он садится и медленно ест.

— Все-таки дотащил! — говорит он. — Никто бы не смог ее донести!

Снова бросает взгляд на письмо. Почерк кажется ему знакомым — наверное опять от какой-нибудь девицы, вроде Куклы. Не лучше ли ему, как подобает настоящему мужчине, бросить письмо в печку?

Все же вскрывает конверт. Читает конец. Что-то не видно традиционных «тысячу поцелуев», «целует тебя», или «любящая тебя».

Только:

«Теперь я одна. Данче».

Приятная волна пробегает по его телу. Он испытывает такое чувство, словно обнаружил в кармане старых брюк давно забытые деньги.

— Да, я действительно совсем позабыл о ней! — произносит он, переставая есть.

Письмо короткое. Данче ждала, что он подаст о себе весточку после увольнения. Адрес дал ей Младен. Она долго колебалась перед тем, как послать письмо — не знала, будет ли ему это приятно. Но потам все же решилась. Пусть Сашо не думает, что она от него чего-нибудь хочет. Она просто благодарна ему за все, что было между ними.

«Это уже никогда больше не вернется, и так будет лучше».

Иногда ей кажется, будто его снова призвали в армию, и она видит его стоящим на посту у заводских ворот, или, что он просто приехал в их город по делу. В конце — пожелания счастья и здоровья.

Он перечитывает письмо. Подносит его близко к глазам, вглядывается в почерк, даже нюхает бумагу.

— Данче! — говорит он. День в рощице близ завода, гауптвахта, футбольный матч перед этим… Как была она хороша! И как непохожа Данче на всех других женщин, которых он знал.

Ему становится приятно, радостно на душе, что он обладал такой женщиной.

— Напишу ей! — говорит он. — Вечером напишу.

И сразу же ему в голову приходят невероятные, выдуманные, но страшно красивые слова, которые должны поразить ее воображение…

Спохватывается — в домике нет ни бумаги, ни карандаша. Придется сходить в город, где он не был уже десять дней. Какая досада!

— Ничего не поделаешь, придется сходить, — решает он. — Надо написать ей.

Он одевается, кладет письмо в карман. Прячет котелок и закрывает за собой дверь.

Уже спускаются сумерки. Сашо идет босиком по траве и думает, как было бы хорошо, если бы сейчас, навстречу ему, вдруг показалась Данче.

20

«Мы знаем, что переходный период будет трудным. Точка. От нас потребуются огромные усилия и непоколебимая вера. Точка. Но мы не знаем, кто позволил некоторым использовать переходный период в качестве объяснительной записки. Вопросительный знак!»

Капитан

Иван сел в углу зала, в последнем ряду, у окна. Отсюда все хорошо видно: стол президиума, трибуна, заполняющиеся людьми ряды.

Это обыкновенная студенческая аудитория с простой, будничной обстановкой, без каких-либо украшений. Не напоминает ли она те годы, когда они безусыми юнцами сидели в этой аудитории и мечтали о великих открытиях, революции в науке, мировой славе, воевали с предрассудками, со старым хламом старой школы, жадно поглощали все новое и считали себя законными жрецами этого нового? Разве бы тогда кто-нибудь стал мириться с безобразиями Хаджикостова, безропотно молчать? Не напоминает ли ему этот зал о чувстве долга?

По сиденьям скользит заблудившийся солнечный луч.

«О чем вы думаете, люди?!»

В его руках письмо — ответ капитана. На белом листе только одна фраза:

«По противнику, огонь!»

Явятся ли все на собрание? Не заговорит ли у некоторых совесть?

С патриаршей осанкой входит профессор Пеев. Оглядывается вокруг, кивает Ивану и садится в середине первого ряда, отведенного для членов ученого совета. Лицо его необычно серьезно. А ведь до этого он приходил на заседания разве только для того, чтобы позабавиться.

«Попробуйте позабавиться сегодня, дорогой профессор!»

Интересно, придет ли Ружицкий? Он должен прийти!

Он кашлял остро, мучительно. Очки его подпрыгивали, поблескивая в мрачной комнате. Ружицкий сжимал губы, глотал слюну и ругал кашель.

Его небритое лицо при свете ночной лампочки выглядело страшным. Особенно страшными были глаза — с маленькими зрачками и огромными белками.

Подняв руки под фиолетовым пламенем спиртовки, он медленно сгибает стеклянную трубку, время от времени, определяя на глаз ее изгиб.

— Не будем об этом говорить! — заявил он резко, раздраженно, как говорил вообще.

Иван улыбнулся.

— Именно об этом и поговорим!

Ружицкий выпрямился:

— Я не могу спокойно говорить о вещах, от которых зависит моя жизнь! Ясно тебе, не могу! Может, это кому-то помогает убивать время, а для меня это все!

Иван подходит к нему, берет из его рук трубку, смотрит на нее и говорит:

— Не нужно больше нагревать! Перегнешь!

Ружицкий опустил руки. Его взгляд выражает отчаяние.

— Иногда я спрашиваю себя, — начал он упавшим голосом, — почему все это происходит? Откуда взялись эти люди? Кто им позволил явиться на свет, размножаться, сидеть за письменными столами кабинетов государственных учреждений? Лгать и все опошлять? Свою ложь они оправдывают стечением обстоятельств, свою глупость — непонятными для всех прочих соображениями, свою бездарность — трудностями переходного периода, и все эти безобразия совершаются во имя науки! Честность и принципиальность они подменивают нравственным уродством, жонглированием, а простаки, вроде Митрофанова твердят: «Партийная линия — это одно, а действительность — другое!» Нет, дорогой, больше ноги моей не будет в институте. Обидно!

— Ты должен вернуться! — настойчиво сказал ему Иван. Ружицкий снова закашлялся.

— Уж не хочешь ли ты, чтобы я признал Неделева соавтором! — голос его хрипит.

Иван возвращает ему трубку.

— А почему бы нет! — сказал он. — Только публично! Ты придешь на отчетное собрание, возьмешь слово и расскажешь, как Неделев и Хаджикостов требовали от тебя, чтобы под твоей публикацией стояла и подпись Неделева. Пускай все знают это!

— Слушай! — заявил Ружицкий. — Не хочу иметь с ними никакого дела! Мне даже будет стыдно сказать это! Да и, откровенно говоря, институт мне совсем не нужен! Пошли они ко всем чертям! Хотя я потратил все свои деньги, до последней стотинки, однако установка готова! Вот она!

Ружицкий отдернул занавеску, которая закрывала половину комнаты.

Иван застыл от изумления.

Его взору предстала великолепная установка для элоксирования алюминиевых поверхностей со всеми необходимыми аппаратами.

Ивану тогда показалось, что в маленьком хилом теле химика таится страшная сила — фантастическая, неумолимая и непоколебимая прямолинейность, заставляющая встречных уступать ему дорогу.

— Ну скажи, зачем мне этот институт? Зачем он мне? — все тем же хриплым голосом повторял Ружицкий. — Разве только для того, чтобы слушать сплетни, глупые истории, слушать о том, кто сколько зарабатывает, уподобиться другим и служить навозом этим чванливым снобам. Нет уж! Мне и здесь хорошо!

Иван молчаливо его выслушал и ему показалось, что года два тому назад и он бы так поступил.

Еще будучи студентом, Ружицкий слыл фантазером. Болезненно нервный, с острым умом и кипучей энергией, не позволявшей согнуться его туберкулезному телу, студент Ружицкий, внук болгарки и поляка, предпринимал самые невероятные исследования, ополчался на незыблемые теории и правила, уличал профессоров в догматизме, выдвигал и сам опровергал новые гипотезы, порою до смешного наивные, порою удивительно серьезные и глубокие. Словно весь он был соткан из нервов, из непокорности и страсти.

Здоровье Ружицкого тогда еще не было таким расшатанным, однако он никогда не обращал внимания на болезнь, и последствия не заставили себя ждать.

— Тебе нужно лечиться! — сказал ему Иван после острого разговора.

— Это мое дело! — сказал Ружицкий.

— И наше! — спокойно добавил Иван.

Ружицкий вскипел:

— Кто ты такой! Чего тебе надо! Зачем ты пришел ко мне? Уж не думаешь ли ты занять место Хаджикостова? Может быть плетешь какую-то сеть и меня пытаешься завлечь в нее! Шантажируешь?!

Иван присел на его неоправленную кровать.

— Угости сигареткой!

Ружицкий с чувством брезгливости подал ему пачку.

— Сейчас тебе объясню, — Иван смотрел прямо ему в глаза. — Давай сначала проследим твою историю. Первым делом, ты являешься в институт, первым проходишь по конкурсу и приступаешь к работе. Добиваешься бесспорных успехов, делаешь интересные публикации и ничто другое тебя не интересует. И вот, в один прекрасный день ты с удивлением констатируешь, как к твоей исследовательской работе пытается примазаться бездарный тип. Это второе. В третьих, вместо того, чтобы обратиться куда нужно, рассказать о гнусном предложении Хаджикостова и Неделева, разоблачить негодяев, ты хлопаешь дверью и покидаешь институт, разумеется, опять таки во имя своей работы! Конечно, я согласен с тобой. Иногда приходится хлопнуть дверью, чтобы сохранить собственное достоинство, но в данном случае ты поступил по-детски.

— Что ж мне по твоему, устраивать митинг?

— Не перебивай меня! Ты уходишь, а негодяи остаются! Ты продолжаешь свои исследования, и они тоже продолжают свое дело, избирая объектом своей атаки кого-нибудь другого, скажем меня, а потом принимаются за следующего и т. д. Выходит, что тебе совершенно безразлично все, что стоит вне твоей личной деятельности! Значит, в институте могут продолжаться прежние безобразия, а ты даже пальцем бы не пошевельнул, если бы тебя случайно не задели! После всего этого, мне ясно только одно — ты должен вернуться в институт! Это твой гражданский долг!

Ружицкий молчал.

— Очень хорошо понимаю тебя, — продолжал более спокойно Иван. — И я тоже, еще месяца три тому назад, думал, что кроме жены моей ничего другого на свете не существует. Ничего не мог представить себе без нее. Она и только она! С ума сходил по ней! А сейчас мне даже неудобно вспоминать об этом…

Ружицкий зашагал по комнате.

— А если нам не поверят? — спросил он. — Если подумают, что мы лжем? Если их покроют приятели.

— Никто не посмеет их покрывать! — сказал Иван. — Кто попробует, тому придется убраться вместе с ними!

— Я чувствую себя больным, — хрипит химик. — Не хочется терять драгоценное время, кто знает сколько я еще проживу. Поэтому я избегал всего, что отвлекало меня от работы! Не подумай только, что я испугался кого-либо или решил молчать. У меня просто не было времени!

— У тебя будет достаточно времени работать и жить! — сказал Иван.

— Едва ли! — Ружицкий вымученно улыбнулся.

— Почему ты не женишься? — неожиданно спросил Иван. — Думаю, что жена только помогла бы тебе!

Химик захохотал.

— Жена! — восклицает он. — Жена мне поможет! — Он весь трясся от истерического смеха.

— Жена! Жена!

— Да, — подтвердил Иван. — Женщина, которая наведет порядок в этой алхимической гробнице, поможет тебе в работе, будет заботиться о тебе, а самое главное, ты не будешь чувствовать себя одиноким.

— Ты говоришь глупости! — оборвал его Ружицкий. — Даже если все это так, то где это ты найдешь такую порядочную жену! Все они одного поля ягоды! Или у них есть профессия, и тогда они интересуются только делами своей карьеры, или же это просто ленивые франтихи.

— В другой раз поговорим об этом. Итак, тебе нужно прийти на собрание и вернуться в институт!

Он появляется в зале, одетый в старый поношенный костюм. Бледный. Присутствующие крайне удивлены. Неужели Ружицкий вернулся? Это невероятно! Валится на первый попавшийся стул и смотрит в потолок.

Пришли Колманов и Бенчев. Оба они неспокойны, о чем-то перешептываются, наклоняя голову друг к другу.

Иван смотрит на часы. Еще пять минут. Придут ли другие? Или просто обещали так, чтобы отделаться? Как быть в таком случае?

«Протоколы, — решает он. — Они сделают свое дело».

В дверях показался второй секретарь районного комитета партии Богданов. И сразу же за ним — сам начальник отдела министерства, Ралев.

Богданов, улыбаясь, окидывает взглядом людей в зале, кивает знакомым и, не здороваясь, садится впереди, рядом с профессором Пеевым.

Третьего дня он сказал Ивану:

— Спокойствие, юноша, не горячись! Смотри как бы тебе не изувечили и вторую руку! — и засмеялся. — Я приду на собрание!

Иван ушел от него с надеждой.

С Ралевым было хуже. Он отказался присутствовать на собрании. Иван настаивал, не считая нужным пускаться в излишние объяснения. Ралев колебался.

— Вы должны прийти! — закончил Иван. — Иначе все подумают, что и вы замешаны в этой истории!

Ралев почувствовал себя задетым и сказал, что придет. Иван тогда опасался, что Ралев позвонит Хаджикостову и тот отложит собрание с тем, чтобы оказать нажим на некоторых людей. Но этого не произошло. Ралев оказался на высоте положения.

Хаджикостов в новом великолепном костюме, в очках в роговой оправе, сдержанно поздравляет двух гостей. Он или ничего не подозревает, или просто уверен в себе. Подле них юлою вертится доктор Неделев. Он восторженно говорит что-то Ралеву. Кто знает, какую чушь порет он начальнику отдела — наверное о новых идейных направлениях в нашей науке, новых методах… «Вот мол, какой я умный, как много знаю, и как это вы до сих пор не заметили меня, не оценили по достоинству!»

Пеев пыхтит на своем мосте. Очевидно, он нервничает. Не выдерживает и говорит что-то Неделеву. Тот умолкает и удаляется.

А вот появляется и покровитель Хаджикостова — товарищ Лачов. Весьма внушительная личность, перед которой бледнеет даже сам, весьма представительный Хаджикостов. В сравнении с ним Богданов похож на мелкого служащего, а Ралев — на деревенского мужика. Лачов — член нескольких ученых советов — пользуется авторитетом, как серьезный и деловой человек.

Он здоровается со стоящими подле него, другим кивает и подсаживается к Богданову и Ралеву, как старый приятель.

Лачов рассказывает что-то смешное. Богданов от всего сердца смеется, а Ралев улыбается, но только из приличия — он явно встревожен.

Приходит еще несколько «внешних» членов ученого совета, двое профессоров, доцент, старшие ассистенты.

Якобы непреднамеренно, кокетничая своей высокой грудью, рядом с ними садится молодая супруга директора. Иван замечает иронический взгляд Богданова, отправленный в ее сторону — «Да, молодые жены старых профессоров!»

К Ивану подходит взволнованный Василев — секретарь партийной организации.

— Дойчинов, — говорит он ему тихим умоляющим голосом, — будь осторожным! Присутствуют важные гости, перед ними нам нужно держаться, как подобает!

— Вот именно, и я тоже так думаю. Нам нужно держаться, как подобает! — улыбается Иван и думает, не годятся в секретари слабые и благовоспитанные люди и, что Хаджикостов и иже с ним, не случайно выдвинули на эту должность застенчивого, мягкотелого Василева. На такой работе должен был бы быть совсем другой человек, например такой, как капитан!

«Если бы секретарь партийной организации был капитан, то ничего подобного не случилось бы. Он даже представить себе не может такого положения при капитане!»

Зал полон. Закрыли двери. Председательствует старейший научный работник. Он открывает собрание и объявляет повестку дня.

«Отчетный доклад и обсуждение состояния научной работы института за отчетный период!»

На трибуне Хаджикостов. Выпятив грудь, он оглядывает зал, отпивает воды из стакана, открывает папку и пренебрежительно морщится. «Это ниже моего достоинства, ну так уж и быть — ради вас!»

Начинает спокойно читать своим ясным звонким голосом.

Иван невольно подумал, сколько неуверенности и страха скрывается за этим внешне уверенным голосом.

Вступительная часть доклада стереотипна. Внутреннее и международное положение, последние достижения советской и мировой науки, успехи в космосе, тенденции в развитии отечественной науки. Специфика возглавляемого им института и его значение для народного хозяйства. Особо подчеркивается, что ввиду своей специфики институт играет роль моста, связывающего теорию с практикой, и одностороннее рассмотрение деятельности института «как такового» было бы неправильным. В разделе «Наши задачи» Хаджикостов зачитывает почти целое постановление, принятое еще со времени основания института.

До сих пор в докладе чувствуется логика, спокойствие, уверенность. Настоящий «академический» доклад.

Но вот начинается разбор деятельности секций и научных тем. Еще во вступительной части доклада, Хаджикостов объявил о своем намерении сделать острую, бескомпромиссную критику деятельности секций и дать им «беспристрастную» оценку.

Напрасно Иван ждет услышать нечто похожее на критику или оценку. Зал сотрясается от фейерверка похвал и дифирамбов. Состояние секции доцента Николова «многообещающее». Перед секцией доцента Митрофанова открываются «широкие перспективы»… Остальные секции заняты разработкой «интересных проблем» или «проблем, тесно связанных с практикой»…

Подобные этикетки приклеиваются и к отдельным темам — произвольные, фальшивые. Анализ подменен фразеологией, лишь бы только показать: как сложна, невероятно сложна специфика научной работы; сколько времени приходится ждать, чтобы порой добиться совсем незначительных результатов; как ошибаются те товарищи, которые полагают, что легко сделать научное открытие или обыкновенное исследование, что только будущее даст ответ на вопрос, каковы результаты проводимой институтом углубленной научной деятельности.

Почти две трети доклада посвящены перечислению исследований. Исследование технологических процессов, исследование практических проблем, исследование статистических данных, исследование… и ни слова о результатах этих исследований.

Иван знает, что большая часть всех этих исследований — совершеннейший вздор, настоящее очковтирательство, что они ничем не обогатили ни науку, ни практику. Потому что пока люди в институте размышляют, практики на производстве сами изменяют процессы, и все эти исследования оказываются ненужными, несостоятельными. Зато эти «исследования» очень необходимы Хаджикостову — ведь нужно же как-то отчитываться.

В следующем разделе доклада «Связь с практикой» исследования перечисляются еще раз, с еще большей щедростью.

Жонглирование продолжается и дальше, пока наконец докладчик не переходит к обзору общего положения дел в институте и к недостаткам в работе. Известно умение больших демагогов использовать до крайнего предела истину. Например, истину о недостатках. И Хаджикостов не закрывает глаза на очевидные для всех недостатки. Но на них он находит причины, объективные и субъективные. Под вещим управлением дирижера Хаджикостова объективные причины пляшут буйное хоро[4], поднимая тучи пыли. Субъективные же причины заключают друг друга в крепкие объятия и танцуют романтичное танго.

Объективные причины — это государство, которое недостаточно раскошелилось, не организовало, не обеспечило, не представило и т. п.

Танго субъективных причин танцуется самим директором и его ближайшими коллегами. Они, видите ли, не осуществляли постоянного контроля, не вникали достаточно хорошо в работу некоторых молодых научных работников, не провели какие-то культурно-просветительные мероприятия, иногда не соблюдали время рабочего дня, не смогли полноценно использовать заграничные командировки, причем не следует забывать, что за всем этим стоят, опять-таки, «объективные» причины…

И снова туча пыли…

Разумеется, общая оценка работы положительна. Об этом свидетельствют успешные диссертации некоторых сотрудников, числом… публикации в периодической печати, числом… сотрудничество с различными учреждениями, числом…

Теперь начинают вальсировать цифры…

Хаджикостов выпивает стакан воды до конца и кончает импровизированным обращением ко всем сотрудникам, с призывом удвоить усилия во имя выполнения некоторых задач.

На таких собраниях здесь не аплодируют. Этого добился Хаджикостов, который считает аплодисменты недостойными научного характера собраний.

Он садится за небольшой красный стол рядом с председателем — спокойный, хладнокровный. Лицо его выражает скромность героя, не считающего, что он совершил какой-то подвиг. На нем ни единой капли пота.

Председатель предлагает пятнадцатиминутный перерыв.

Люди выходят в коридоры покурить.

В зале остается один Ружицкий, который продолжает смотреть в потолок, словно на нем есть что-то очень интересное.

В коридорах разговоры становятся шумными. Неделев находит, что директору следовало подробнее остановиться в своем докладе на некоторых затруднениях в экспериментальной работе. Он выражает свою точку зрения сумрачному Ралеву, который подозрительно смотрит на него. Ралев явно недоволен докладом. Неделев понимает это и пытается оправдать директора тем, что тот переутомлен, вследствие перегруженности работой.

— А вы разве ему не помогали? — неожиданно за его спиной спрашивает Богданов — секретарь райкома.

Неделев невинно улыбается.

— Чем же могу помочь ему я! — восклицает он. — Разве только отчетом о своей собственной работе!

— Вы должны были ему помочь! — дружелюбно говорит Богданов.

Неделев чувствует себя неловко.

Тяжелыми шагами к ним приближается Лачов.

— Все доклады одинаковы! — весело говорит он. — Вчера в Т-ском институте я слушал подобный доклад! А на прошлой неделе точно такой же доклад сделал и профессор Б.

— Доклад профессора Б. не был точно таким! — резко возражает Богданов.

— Вы были на этом собрании? — удивляется Лачов.

— Был!

— Конечно… — сопит Лачов. — Там несколько иной профиль…

— И результаты иные, — добавляет Богданов.

Иван невольно слушает весь этот разговор.

— Плохо то, что мы хотим за каких-нибудь пятнадцать лет создать большую науку! — продолжает Лачов. — Это очень короткий срок! По-моему, в науке велико значение традиций. Традиция обязывает, создает определенный критерий, эталоны, образцы, по которым надо равняться… А какие традиции можно создать за пятнадцать лет?

Второй секретарь смотрит на него в упор. Ивану кажется, будто это капитан смотрит своим строгим взглядом на провинившихся солдат.

— А что скажете вы, профессор? — неожиданно обращается Богданов к проходящему Пееву.

Профессор поднимает голову. Он смотрит только на Ивана, больше ни на кого.

— Когда придет мой черед, скажу и я! — отвечает он с заметным раздражением.

— Это интересно! — замечает Лачов.

— И я так думаю! — Пеев кивает головой и проходит.

— Каков старик, а! — смеется Лачов.

Богданов находит Ивана.

— Покажите мне Ружицкого!

Иван ведет его в зал. Ружицкий сидит на своем месте в прежней позе. Кто знает, о чем он думает сейчас. Выражение его лица до смешного серьезно. Словно ребенок, желающий казаться взрослым.

— Здравствуйте, — говорит ему Богданов, протягивая руку.

Ружицкий смущается, здоровается и смотрит на Ивана, который информирует его, кто этот незнакомый человек.

Лицо молодого химика делается еще более безразличным. Иван убежден, что Ружицкий нарочно ведет себя так, чтобы показать, как мало его интересуют секретари, и начальство вообще…

Богданов говорит без обиняков.

— Я хотел после собрания посетить вашу лабораторию на дому, но, кажется, вам это будет неприятно!

Иван за спиною Богданова делает ему знак соглашаться.

Ружицкий снова пытается надеть маску полного безразличия, но, передумав, прошепелявил:

— Пожалуйте… только вы один!

— Благодарю! — говорит Богданов.

— Не стоит! — сухо отвечает Ружицкий, и как только Богданов отходит, набрасывается на Ивана:

— Теперь остается еще в газеты написать! И фотографии приложить. Всем разболтал.

Иван смеется.

— Почему бы нет!

— Я не оперная примадонна!

— Это мне прекрасно известно, но по-моему роль примадонны не очень-то отличается от роли таинственного алхимика, или отшельника-аскета, если хочешь… Ты слушал отчетный доклад?

— Нет! Нет! Никакие доклады меня не интересуют! Только два часа драгоценного времени потерял из-за тебя. Два часа! В наказанье придешь помочь установить ванну!

Иван знает, что вспыльчивость его друга наполовину показная.

В это время Хаджикостов приглашает гостей в кабинет на чашку кофе. Туда идет Богданов, Ралев, Лачов, несколько профессоров, гостей, члены ученого совета.

Как всегда в таких случаях, разговор не имеет ничего общего с собранием и отчетным докладом. Обсуждаются виды на урожай винограда, качество вина в софийских ресторанах, способы приготовления кофе, прогнозы погоды — какая ожидается зима — мягкая или холодная…

Тщетно Неделев пытается понять отношение гостей к докладу и причину их неожиданного прихода в институт.

— Великолепный кабинет! — восклицает Богданов.

— Ради зарубежных гостей! — отвечает Хаджикостов. — Постарались не ударить в грязь лицом!

— Кабинет вполне достойный репутации профессора Хаджикостова, — замечает Лачов.

Ралев молчит. Но рука, держащая чашку кофе, нервно подрагивает. Богданов бросает в его сторону быстрый взгляд.

Неделев, заметив это, совсем теряется.

Теперь беседа идет об издаваемых книгах, гонорарах научных работников. Кто-то упоминает о туберкулезе, и Богданов обращается к Хаджикостову.

— Как со здоровьем химика Ружицкого?

— Не знаю! — отвечает с брезгливой гримасой директор. — Он у нас не работает!

— Ну, а когда работал?

— Не могу вам сказать! — Хаджикостов стремится держаться на «высоте положения».

Раздается звонок. Гости благодарят за кофе и направляются в зал. Богданов подзывает секретаря парторганизации института Василева, и они садятся вместе.

— Собрание продолжается.

Иван, хочет взять слово, но председатель ему заявляет.

— Доктор Неделев раньше вас!

«Итальянский» доктор приглаживает рукой волосы, вынимает маленькую записную книжку и начинает говорить.

Он не настолько наивен, чтобы брать под защиту отчет руководства, в то время, когда уже начинают доноситься порывы приближающейся бури. И он не настолько глуп, чтобы кичиться своими способностями, как это часто делают выступающие. Неделев принадлежит к тем людям, которые полагают, что без громких фраз наша современность не была бы вполне современной.

Его выступление можно было бы озаглавить: «Как я представляю себе идеальный институт». Следуют примеры, и ссылки на советские институты и некоторые научные учреждения в других странах, цитаты известных государственных деятелей, нерадостные картины прошлого.

Колманов бросает:

— Говорите по существу доклада!

Неделев вспыхивает, просит не перебивать его. Но нить его красноречия оборвана. Он уже не может продолжать с той же помпезностью, не может прибегнуть к помощи словесной эквилибристики. Идеально построенный в воображении институт остается в царстве недоказуемых гипотез.

— Какой туман! — восклицает кто-то из присутствующих. В зале раздается взрыв смеха.

Неделев садится. Непонятый человек — как много теряет общество.

Иван ждет, пока утихнет волна смеха и поднимается на трибуну.

«По противнику, огонь!»

Дьявольски лукавые глаза Хаджикостовой, прекрасная грудь… любопытный, с хитринкой взгляд Богданова, сердитый Ралева, великодушная улыбка Лачова, каменно строгое лицо Митрофанова, странная отрешенность Пеева, который словно ничего не видит и не слышит, и Ружицкий, уставившийся в потолок, и Колманов, сжимающий руки, и Бенчев, полный трепетного ожидания…

— Товарищи, — громко начинает Иван, думая: «Без предисловий, буду крыть прямо!» — Все, что вы слышали в этом докладе, — ложь! — Иван чувствует силу краткого, удивительно простого слова «ложь».

В зале наступает мертвая тишина. Никто, не шевельнется.

Хаджикостова откидывается на спинку стола — женщина, оскорбленная в своих лучших чувствах. Богданов улыбается. Ралев — смотрит подозрительно, Лачову забавно…

— Ложь!

Ружицкий отрывает взгляд от потолка.

Иван продолжает.

Нет ничего более убедительного, чем язык сравнений. Ясные категоричные факты противопоставляются мути пространного доклада.

Факт первый — тематический план. Запланировано — выполнено. Краткосрочные темы — результат, равный нулю. Долгосрочные — о них ничего не говорится в отчете.

Факт второй — попытка перебросить работу минувших лет на отчетный период.

Факт третий — бюджет и результаты. Если бы подобное случилось на каком-нибудь участке хозяйственного фронта, то виновники расхищения средств были бы строжайшим образом наказаны. А здесь даже не считают нужным оправдываться. Никто не подумал о народе, давшем эти средства, о крестьянах-кооператорах, согнувшиеся спины которых научные работники института видели только из окон вагонов, о рабочих, ведущих бой за секунды…

Ложь!

Хаджикостов застыл в величественной позе. Никакой реакции, ни малейшего смущения. Словно его его не касается, Он известный ученый, человек с заслугами, занимающий соответствующее заслугам положение. Что бы не случилось — все отшумит и отойдет. Скандал, вызванный этим молокососом заглохнет, забудется — останутся только его заслуги, о них не забудут.

Тщетны ваши надежды, профессор!

На лице Неделева цветет улыбка. Она как бы просит уважаемую публику и высокопоставленных товарищей снизойти к молодости оратора. Ведь все были молоды и знают порывы молодости, ее крайности, в основе которых кроется наивность. Было бы слишком, обращать серьезное внимание на такие слова, не так ли?

Митрофанов кипит от негодования.

«И мы два года сохраняли за ним место!» — сопит он и вертится на своем стуле.

Хаджикостова совсем побледнела. Нелегко быть молодой женой пожилого профессора! Этот Иван просто неузнаваем! Каким тихим, скромным пареньком был! Учтивым, внимательным! Что произошло с ним? Что будет с нами? Интересно, что думают сидящие рядом.

Богданову нравится стройная, математическая логика фактов.

— Было бы неплохо и нам поучиться математике! — говорит он Ралеву. — Вот это критика!

Ралев качает головой. Все это происходило у него под носом. Чего доброго и министр теперь спросит — где был он, начальник отдела? И он уже не сможет оправдаться авторитетом и положением Хаджикостова в ученом совете, доверие к которому на проверку оказалось лишь слепым доверием к незнакомому человеку…

Иван продолжает. Факт четвертый. Действительная ценность некоторых трудов и диссертаций, положение дел в диссертационных комиссиях, недобросовестность покладистых рецензентов. Расчет простой — услуга за услугу. Инкубация протеже, единственная способность которых — это умение открывать клювики — дай! дай! Пример. Сын профессора Х. — абсолютная бездарность. Таким он был и на школьной скамье, и в институте. Но отец решил сделать вызов природе, захотел видеть сына рядом с собой. Отцовские чувства начинают действовать и прокладывать дорогу сыну. Пускается в ход все — и авторитет, и положение… Люди тронуты отцовской заботой. Она смягчает сердца тех, которым нужно поставить свои подписи. И сын становится рядом с отцом… с ученым званием, именем, фигурирующим в государственном бюджете… С этого момента он до самого конца жизни будет вести борьбу за то, чтобы удержаться на занятой позиции, и в борьбе за свое место не побрезгает никакими средствами…

Факт пятый. Система побочных заработков. Издательский метод. Некоторые готовы издать даже «блошиную энциклопедию», лишь бы были бумага и спущенный тираж. Совместительство, выражающееся в подписании ведомостей на получении зарплаты. Лекции, в которых вот уже десятилетие пережевываются одно и то же, так как у преподавателей нет времени научиться чему-нибудь новому…

Иван горячится. Боль Колманова, ирония Бенчева, желчь Ружицкого, отчужденность Пеева, отчаяние, примирение у других.

Причины? Виновные?

— Мы! — говорит он. — Все мы! В одинаковой мере, наравне с директором, и даже больше него! Если бы я три года тому назад поступил так, как поступаю сейчас, то всего этого бы не произошло! В этом моя вина, и, думаю, не только моя!

Выход! Нет ничего непоправимого. Все скомпрометировавшие себя должны уйти. Никаких уступок, никаких попыток ходатайств с чьей бы то ни было стороны, никаких ссылок на специфику института. Строгое соблюдение установленного порядка приема кадров, проведение конкурсов, систематика в работе!

Во взгляде Ралева нескрываемое возмущение.

«Как легко говорить! — думает Иван. — Легко!»

Кончает. Только теперь Хаджикостов смотрит на него.

Иван: «Буду очень рад, если поймете меня, профессор!» Он идет по проходу к своему месту, пожимая протянутые руки. Атмосфера зала звенит в его ушах. На трибуну поднимается Пеев. Дышит тяжело.

— Во время перерыва, — говорит он мягким, приятным голосом, — один из товарищей поинтересовался моим мнением о докладе! Сейчас могу сказать — чушь! Сплошная чушь! Слушая доклад, я пытался на основе его данных представить себе облик научного работника нашего института. У меня создалось приблизительно такое представление о нем — человек, облеченный в белую мантию, обычно в очках, приходящий в восемь утра и уходящий в положенное время, вроде служащего инвестиционного банка. Он капризен, как кинозвезда, и вся его научная деятельность протекает в выдумывании причин, чтобы не работать. Ему всегда чего-нибудь не хватает, им всегда пренебрегают, не считаются с его интересами и прочее. У человека этого, однако, прекрасное самочувствие, которое он щедро демонстрирует. Он постоянно находит доводы, убеждающие его в собственной ценности! А его научная работа исчерпывается чтением какого-либо труда, разговорами о прочитанном, каким-нибудь поставленным по-дилетански опытом и мытьем пробирок!

Это потому, что вот уже много лет государство дает нам деньги, а мы ему отчеты!

Позвольте мне спросить — кто из нас, здесь присутствующих, горел на работе, неделями не знал покоя, когда встречал трудности или терпел неуспех? Кто из нас оставался в лаборатории до полуночи? Это к тебе не относится, Ружицкий! Кто из нас жертвовал своими личными средствами для дела! Кто из нас болел из-за переутомления?

Должен же был явиться молодой человек, чтобы сказать нам, что все мы лжецы! По-моему это определение недостаточно полное! Мне просто стыдно сказать, кто мы!

Ни звука. Взоры потупленные, восторженные, ненавидящие. Гнетущая атмосфера.

— Да-а! — произносит кто-то. Горький голос.

Поднимается дрожащая рука Ружицкого. Он еле владеет собой.

Перед пораженной аудиторией раскрывается горькая правда. Ружицкий выливает всю свою муку. Надежды, стремления, планы, потом комбинации, компромиссы, карьеризм, звания, должности… Ружицкий плачет!

— Пытались убить самое хорошее в нас, молодых!

Добрый десяток ораторов самокритично завершает картину положения, царящего в институте. Некоторые говорят остро, грубо, и председатель, время от времени, апеллирует к выступающим соблюдать «нормы приличия», Ведь в зале сидят гости.

— Молчали бы лучше! — кричит ему с места Иван. — Не вам учить нас тому, что прилично и что нет!

Собрание продолжается.

«Нет ничего сильнее правды! — думает Иван. — Человек всегда должен быть с нею! Всегда! Чтобы не случилось, и как бы она ни была горька!»

21

Каждый шаг должен служить трамплином к следующему.

Младен

Новый бригадир третьего ремонтного участка спешит к корпусу управления. Он одет в простой серый костюм из дешевой ткани, купленный после серьезных размышлений над вопросом, как должен выглядеть бригадир в глазах других?

Кроме костюма, у него новый портфель и новые часы, которые очень ему нравятся, потому что блеск никеля придает его грубой волосатой руке необходимое достоинство. Точный отсчет времени совпадает с его желанием дорожить секундой. Он привык отмечать «сейчас два семнадцать» или «без двадцати девяти три», что в спокойной провинциальной атмосфере звучит вызывающе. С такой точностью Младен планирует работу в течение дня, сердится, если кто-нибудь его задерживает, наверстывает упущенное — борется за свои секунды, как за богатство, которое ему предстоит умножать, а не уменьшать.

Вот и теперь он прибыл на заседание технического руководства минуту в минуту. Ему предстоит первый серьезный и, может быть, самый важный экзамен с того дня, как он поступил на завод. В течение всего дня его мучали сомнения и беспокойство, ему очень хотелось прийти немного раньше, узнать кое-что, расспросить.

Но он воздержался. И хотя до последнего момента сомневался в успехе, все же он был готов встретить любую неожиданность.

На все, чего он добился на заводе до сих пор, Младен смотрел как на нечто обыкновенное. Опытные технические руководители, поглощенные каждый своей работой, не смогли вникнуть глубже в его намерения. Да и аршин-то у них маловат. «Дисциплинированный», «старательный», «усердный» — все это можно было бы отнести к двум третям рабочих на заводе.

Пришло время Младену показать, насколько выше стоит он всех этих традиционных оценок. Теперь он сразу, неожиданно, во всем блеске раскроет то, что накоплял долгими часами в своей комнатке на мансарде.

В зале заседаний, точно против кабинета директора, собрались бригадиры, начальники участков и цехов. Они поздравляют Младена:

— Младен, — говорит один из старых бригадиров. — Пошли мне на завтра своего сварщика, часика на три будет он мне нужен!

— Хорошо, — отвечает Младен. — При условии, что на три часа уступишь мне шлифовальный станок!

— Ого-о! — хмурится бригадир. — Коня, брат, за курицу просишь!

— Так оно! — отвечает Младен. — Твоя воля! — он знает, что тот «зашивается» и потому согласится.

Остальные слушают торг и смеются.

— Каков, а! — говорит кто-то.

А Младен думает:

«Как бы не стали завидовать после».

В дверях показался инженер. Он зовет Младена:

— Войди на минутку ко мне!

Младен пытается понять что-нибудь по лицу главного инженера. Напрасно. Что могут сказать бесцветное угловатое лицо, недоступно холодные белесовато-серые глаза. И резкий, с ровной интонацией, голос.

Притворяя за собой дверь, Младен видит удивленные лица сидящих в зале. Он знает — будут говорить о нем.

«Пусть! Волков бояться — в лес не ходить!»

Главный инженер, наклонившись над столом, быстро перелистывает какие-то бумаги, словно пытаясь вспомнить что-то.

— Я рассмотрел твое предложение о реорганизации порядка производства ремонта! — начал он отчетливым голосом, глядя в пространство перед Младеном. — Это своевременное начинание! Хорошо, когда у бригадиров, кроме рук, есть еще и головы! Поддерживаю предложение и считаю, что его нужно немедленно внедрить! Думаю, и другие руководители поддержат! Конечно, у меня есть кое-какие возражения относительно последовательности отдельных операций, но это не столь важно. Главное идея!

Младен сохраняет хладнокровие.

— Это только начало, товарищ главный инженер, — говорит он, — основа!

Главный инженер подозрительно смотрит на него!

— Основа? Что ты имеешь в виду? — Он ждет, чтобы Младен пустился в подробные объяснения.

— Многое! — говорит бригадир.

— Сразу виден организаторский талант! — Для главного инженера нет никаких сомнений в этом.

— Я просто сделал попытку, — скромно добавляет Младен.

— Хорошо, если б все делали такие попытки! Наверное, много читаешь, а?

— Мало.

— Вот книги, — говорит главный инженер, указывая на библиотечку за своей спиной. — Все здесь найдешь! Бери и читай! Если сумеешь организовать дело в бригаде так, чтобы работа шла, то можешь заходить сюда и в рабочее время! Скажешь, что идешь работать со мной. Так поступают в подобных случаях! — он не хочет, чтобы у кого-либо создавалось впечатление, будто он покровительствует бригадиру.

— Благодарю! — говорит Младен. Он понимает, что ему пора уходить.

— Доложишь свое предложение в таком виде! — и главный инженер подает ему листы бумаги со стола. — Должен предупредить тебя, будут недовольные, некоторые обидятся. Но это вполне естественно! Новое тем новее, чем сильнее на него ополчается старое! Ты не должен бояться! Некоторые измеряют вещи только объемом своего кошелька! Но те, в которых ты действительно нуждаешься, тебя поддержат! А теперь иди!

Младен, по привычке щелкнув каблуками, выходит.

В зале его встречают с любопытством.

— Ну, как, прорабатывали? — спрашивает его один из бригадиров.

— Главному лучше не попадайся! — сочувственно говорит другой. — Так отделает, что…

— А по-моему, он на своем месте! — прерывает его Младен.

Явились почти все, кому секретарша дала подписать извещение о заседании. Инженеры, техники, бригадиры. Некоторые пришли прямо из цехов — в рабочих халатах, спецовках. Другие — из дому.

Атмосфера спокойная, мужественно серьезная, покоряющая. На всех лицах — и на улыбающихся, и на задумчивых — выражение сосредоточенности, дисциплины, не терпящей нарушений. Младену кажется, случись сейчас беда или какая-нибудь опасность, все эти люди будут действовать дружно, как один, не испытывая страха и не отступая…

Последним входит директор. Он занимает председательское место, кивает тем, которых давно не видел, и советуется с главным инженером о повестке дня.

Младен пытается представить себе, как удивился директор, узнав об его предложении. Ведь он, частый посетитель, его дома, ничего ему об этом не говорил, решив в данном случае обойтись без его заступничества.

Заседание начинается. Только сейчас директор замечает Младена. Взгляд его останавливается на нем, на лице можно прочесть сомнение.

Бригадир занимает свое место на трибуне. Днем он боялся встретиться с глазу иа глаз со всеми, боялся, что может смутиться, не найти подходящих слов, запнуться, попасть в неудобное положение…

Он поднимает голову и сосредоточенным взглядом опытного учителя оглядывает аудиторию. Потом ровным голосом начинает читать свое предложение. Разновидность поточного метода с учетом условий завода.

До сих пор ремонтные работы на заводе осуществлялись полуиндустриальными, полуремесленными методами, неорганизованно. Каждый из монтажников должен был выполнять и операции, не соответствующие его квалификации.

Младен замечает, как люди прислушиваются к его словам. Такая аудитория не любит пустословия.

«Сейчас увидите!» — произносит он в уме.

— Сварка одной и той же детали совершается пятью рабочими в пять приемов. Лучше всего операция удается рабочим-сварщикам по профессии. Остальные справляются с этим делом хуже и работают гораздо медленнее. Таково же положение и со слесарными работами. Цифры ясно подтверждают это — разница между лучшими и остальными очень чувствительная. Если учесть все рабочие операции, то окажется, что теряется в два раза больше времени, чем это необходимо.

Теперь по залу проходит легкая волна оживления. Многие удивлены. Директор внимательно смотрит на него. Главный инженер слушает с заметным удовольствием.

Младен предлагает вести поточную специализированную работу под наблюдением наиболее опытного мастера. Перспективы очевидны — уплотнение рабочего времени, сокращение операций, рост производительности труда, возможность введения малой механизации. Отсюда — снижение себестоимости ремонта. Эффективный контроль и определенная ответственность рабочего.

Он говорит гладко, убедительно, словно преподает урок. Каждая мысль сразу же подкрепляется доказательствами, цифрами. И это производит самое сильное впечатление на присутствующих. Выходит, этот парень совсем не терял даром времени, а самым старательным образом «засекал» работу товарищей. Целое научно-технологическое исследование провел.

Некоторые делают заметки в блокнотах. Но Младен уже вошел во вкус, и теперь ничто не может его смутить.

Вторая часть предложения посвящена изменению технических норм. Старые мастера всей душой ненавидят технические нормы. Младен ссылается на них…

Еще не успев кончить, молодой бригадир понимает, что большая часть слушателей удивлена не его предложениями, а им самим.

Брешь пробита!

Его заключительные слова хорошо обдуманы. Чем быстрее будет проведена реорганизация, тем лучше. Если руководство не желает рисковать, то сначала можно перевести на новый метод какую-нибудь бригаду. Он предлагает свою.

Ему очень хочется, чтобы оказали доверие его бригаде.

Теперь слово предоставляется другим.

В зале на минуту становится шумно, слышен скрип стульев, легкое покашливание. И снова тишина. Затишье перед бурей…

Боится ли он? Младен из тех, которые действуют наверняка — после того, как им ясен ответ на вопросы:

«Что выиграю?» — «Что проиграю?»

В данном случае, он ничего не может проиграть. Может только выиграть. Весь вопрос только в том, большим или маленьким будет выигрыш! Но это будет только выигрыш.

И еще — ему нужно твердо стоять на своем мнении, не проявлять ни малейших колебаний.

Поднимается главный инженер. Со свойственной ему категоричностью он анализирует некоторые моменты предложения Младена, указывает на преимущества нового метода, которые тот вследствие недостаточной компетентности не смог оттенить, и заканчивает:

— Это нам давно надо было сделать! Это совсем очевидно!

Младен имеет возможность проследить действие этих слов. Авторитет главного инженера настолько велик, что многие перестают сомневаться. Ему кажется, что и атмосфера как будто проясняется.

Низкорослый, но очень энергичный начальник участка, Папазов также по достоинству оценивает предложение и хвалит Младена за его работу. Его по-женски тоненький голосок вызывает движение в зале. Он только беспокоится, что предлагаемая реорганизация не понравится некоторым рабочим.

— До сих пор, — говорит Папазов, — в выполнении ремонта был какой-то элемент творчества. Человек занимался машиной с начала до конца. Ему всегда было интересно. При новом методе действия рабочего становятся автоматическими, а однообразие всегда неприятно!

— Люди на нашем заводе для того, чтобы работать! — грубо вмешивается главный инженер. — Как себя будут чувствовать некоторые, это совсем другой вопрос! Конечно, мы можем кое-что учесть, но подобное соображение не может служить аргументом против введения нового метода. Для разнообразия передают музыку по радио. Слава богу, наш завод радиофицирован.

Папазов, стушевавшись, садится на свое место.

Младен думает, что начальник участка никогда не смог бы бороться, так как ему всегда бы мешала излишняя осторожность, боязнь не обидеть других, что он никогда бы не пожертвовал малым во имя большого. Едва ли он пойдет далеко вперед, едва ли выдвинется. А какова польза ему и обществу от того, что его уважают за защиту мелочных интересов!..

Слово предоставляется Алексею. Тому самому Алексею, который все еще влюблен в хорошенькую Марту. Он бригадир первой ремонтной бригады и неизменный ударник.

— Что касается меня лично, — заявляет Алексей, смотря Младену прямо в глаза, — то я полностью принимаю предложение! Но, мне думается, товарищам будет не так-то просто его принять!

— Почему? — спрашивает его директор.

— Исходные нормы кажутся мне высокими для среднего рабочего! Нужно считаться и с навыками людей. Не так-то легко привыкнуть к новому порядку. Сначала трудно будет, и, по-моему, нормы нужно пересмотреть!

Младен говорит с места.

— Это ориентировочные нормы. Они выведены на основе средних показателей. Предполагается, что с ростом квалификации рабочих эти нормы будут даже перевыполняться.

— Будут протесты! — возражает Алексей. — Заработок упадет!

— Норму нельзя снижать! — резко возражает Младен. — Заработок действительно несколько уменьшится, но только в начале! Потом, — он повышает голос, — я думаю, что не заработок рабочих самое важное!

Алексей снисходительно улыбается.

— Что касается меня, то я готов и от зарплаты отказаться, — добавляет он. — Но другие!

— Алексей прав! — вмешивается кто-то.

Главный инженер спешит рассеять сомнения.

— Нормы будут временные, однако на базе данных доклада! А потом будем их повышать или понижать!

Вмешательство главного инженера оказывает ожидаемое действие. Люди понимают, что он твердо поддерживает предложение и не намерен отступать.

Его поддерживает и начальник планового отдела.

— Если будет осуществлено на деле предлагаемое повышение производительности, — говорит он, не скрывая своего восхищения, — то я должен вам сказать, товарищи… должен вам сказать, что мы наверняка выполним и план следующего года по производительности! А знаете ли вы, что это означает! У нас останутся вдобавок и реальные возможности его перевыполнения! Мне хочется искренне поблагодарить товарища, — кончает он, обращаясь к Младену.

— Примите мои поздравления! — кто-то ехидно говорит Младену. — И от рабочих. Да, Алексей?

Алексей грустно улыбается, молчит.

Категорическое заявление начальника планового отдела пресекает всякие споры. Даже те руководители, которые намеревались возражать, теперь предпочитают молчать. Возможность легкого перевыполнения плана по производительности очень их соблазняет.

Трое начальников смен высказываются в пользу предложения Младена. Они уже поняли, что новая организация облегчает и их работу.

«Все в порядке, — торжествует Младен. — Прошло легче, чем я ожидал! Главный инженер знает свое дело! Так надо работать!

Наиболее горячо поддерживает предложение секретарь заводской партийной организации.

— Какие перспективы, товарищи! — восклицает он. — Ведь мы уже в будущем году сможем ввести малую механизацию во внутрицеховом транспорте, а затем и поточный метод, настоящий поток!

Но вот у другого конца стола выпрямляется человек. Капитан. Младен его не заметил, потому что впервые видит капитана в штатской одежде. Как объяснить его присутствие здесь?

— Слово предоставляется заместителю директора по политической части, — сообщает директор.

— Ты, — обращается к нему капитан, — говорил с людьми о своем предложении?

— Нет! — смущенно отвечает Младен.

— Почему? — властным голосом спрашивает капитан.

Младен берет себя в руки.

— Хотел избежать пустых разговоров… кривотолков… сплетен…

— А надо было поговорить! — Капитан строг. — И перед ними защитить свое предложение! Убедить их!

— Разве это необходимо? — спрашивает главный инженер.

— Да, потому что у нас власть принадлежит рабочему классу! — отвечает капитан. — Мне не ясно, откуда идет это недоверие к людям! — Он обращается к Младену. — Плохо! Я за предложение, но считаю, что необходимо провести разъяснительную работу!

Директор кивает головой. Он согласен с замечанием своего заместителя.

Предложение принимается. На техническое руководство возлагается его проведение.

Слушая заключительные слова директора, Младен замечает и другое — отсутствие Мануша.

«Почему не пришел мастер?» — спрашивает он себя.

Собравшиеся быстро решают еще один вопрос и расходятся.

Главный инженер снова останавливает Младена.

— В будущем, — ласково говорит он ему, — можешь приходить на все заседания ИТР, даже когда бригадиров не вызывают! Тебе это будет полезно!

Секретарь партийной организации поздравляет его и отводит в сторону.

— В армии, — говорит он ему, — ты был активным комсомольцем, в школе тоже. Готовься! Скоро будем принимать комсомольский набор в партию. Ты достоин вступить в партию.

Последним мимо него проходит Алексей. Парень смотрит на него открытым взглядом.

— Хорошую штуковину выдумал! — говорит он ему. — Только, по-моему, поступил ты неправильно! Надо было сперва ознакомить бригаду, обсудить, принять во внимание желания ее членов! А еще лучше, если бы предложение исходило от имени коллектива! Получилось бы вроде почина!

— Значит, совсем изуродовать идею! — холодно отвечает Младен.

— Как знаешь! — Алексей проходит.

Младен вскипает.

— Чепуха! — сквозь зубы говорит он. — Коллективный характер! Я буду думать ночами напролет, а он лезет со своим коллективным почином! Если хотят, пусть работают, если не хотят, другие найдутся!

Затем вспоминает о капитале.

Ему неприятно, что его бывший командир работает на заводе. Он всегда боялся капитана.

«Нужно быть осторожным! — думает он по дороге домой. — Очень осторожным!»

Он боится, как бы капитану не стали ясны его намерения и тот не изобличил бы его публично, перед всеми.

«Капитан хочет, чтобы все были такими, как он! Чтобы работали без денег, служили народу, жертвовали собою бескорыстно. Вздор! Каждый работает на себя!.. А такие, как капитан, редкое исключение!»

Младен рано возвращается домой. По дороге покупает хлеба и колбасы, чтобы потом никуда не выходить. Он запирается на ключ и начинает работать.

Его предложение имеет пока что самый общий характер. Теперь ему предстоит распределить задачи между членами бригады. Это трудно, так как следует считаться с особенностями каждого рабочего, — что он может выполнить и чего не может.

Младен заканчивает это дело уже глубокой ночью и ложится спать.

Утром, в цеху, первым его встречает Насо. Сборщик неохотно отвечает на его приветствие. Затем желчно спрашивает:

— Наверх лезешь, а?

Младен проходит, ничего не отвечая ему.

В цехе — Мануш. Сердитый, красный.

— Доброе утро, мастер! — говорит Младен.

Мануш молчит.

— Сердишься на меня, мастер? — спокойно спрашивает бригадир.

— Я не мастер! — резко обрывает его Мануш. — Теперь мастер ты! — и строит ехидную гримасу: — Доброе утро, мастер Младен! Доброе утро!

Приходят и остальные. Кичо, Стефчо, Перван, новички.

Никто не скрывает своей неприязни к бригадиру. Все очень хорошо осведомлены об его предложении.

— Хоть нас бы спросил? — повышает голос Перван.

— Мы что — не люди, что ли! — с горечью в голосе говорит Стефан.

— Ты вчера пришел, а завтра уйдешь! — продолжает Перван. — А мы здешние, нам податься некуда! Наделаешь делов, а потом поминай как звали!

— Мы тебя выдвинули, и мы тебя поставим на место! — кричит ему Кичо.

Младен сохраняет самообладание. Он знает — покричат, покричат и перестанут.

— Ты нам не товарищ! — говорит ему Насо. — Подделываешься под товарища, сам не товарищ! Как ты можешь такое скрывать от бригады! Допустим, ты умнее кое-кого из нас, но не умнее же ты всех нас вместе!

Младен не может признаться, что поступил так, думая лишь о своих личных интересах. Он отвечает:

— Я не знал, примут ли мое предложение вообще!

— Каким бы оно ни было, плохим или хорошим, ты должен был сказать нам. Если нужно работать, будем работать! — снова вмешивается Стефан. — Но тебе, видать, хочется славы! Заставил нас работать! Не так ли?

— Меня двадцать раз объявляли ударником! — кричит Перван. — И я ударник не из-за двадцати левов премии или книги почета, а потому что люблю работать! Ясно тебе?

Младен продолжает молчать.

«Поболтают и перестанут!»

Однако рабочие не думают униматься. Это не какой-нибудь пустячный случай. Прошло уже полчаса с начала работы. Если это будет продолжаться, то все пойдет насмарку.

— Ясно, товарищи! — резко, властным тоном говорит он. — Поболтали и хватит! Я выслушал вас!

Рабочие вздрагивают. За этим человеком стоит какая-то сила.

— Слепая за его спиной! — неожиданно ввертывает Кичо.

Младен слышит, посматривает на него, но ничего не говорит. Кичо прячется за спины других.

После этого он целый час разъясняет рабочим новый метод. Рабочие молчат. Они не говорят ни «да», ни «нет».

Затем объявляется порядок выполнения работ, распределяются обязанности, дается задание. Каждый занимает новое рабочее место. Снова все молчат.

Немного погодя приходит нормировщик. Младен отводит его в сторонку и шепотом говорит:

— Все предложенные нормы снизишь на одну четверть!

Нормировщик удивленно смотрит на него.

— Это с какой стати! Как было предложено, так и будет!

Младен приходит в бешенство:

— То постоянные нормы, — кричит ему он. — А ты сейчас введешь временные! Потом мы снова их повысим до уровня предложенных. И даже превысим их! Ясно?

Нормировщик кивает головой и думает!

«Ну и хитрец! Хочет, чтобы и волк был сыт, и овцы целы! Того и гляди к концу года станет начальником!»

За их спиной слышатся голоса.

Младен оборачивается. В цех вошел капитан. Рабочие обступили его. Все хорошо его знают.

Притворяясь занятым, Младен издалека слышит весь разговор. Капитан спрашивает рабочих, что они думают по поводу реорганизации, есть ли у них свои предложения, что им не нравится.

«Сейчас наговорят!» — вздрагивает бригадир, готовясь встретить новую атаку.

Некоторые посматривают на него.

— Что, мы дураки, что ли! — говорит Перван.

— Мы не хотим, чтобы нас считали дураками! — добавляет Насо.

Капитан улыбается.

— Никто не думал вас обижать, товарищи! Младен новый здесь человек. Он просто не знал, как поступить, потому что плохо вас знает! Это просто его ошибка! Кто из нас не ошибался! Вот теперь нам нужно и поправить ошибку! Говорите! Бригадир, иди сюда! — он кивает Младену. — Бригадиру без бригады — грош цена!

Красный, немного смущенный, но все такой же твердый, Младен становится рядом с капитаном.

Наступает мучительная пауза. Рабочие молчат, капитан с нетерпением ждет, а Младен цепенеет.

Неожиданно лицо курносого Насо расползается в улыбке. Он качает головой, глядя на Младена:

— Ну как, бригадир, по рукам!

Другие улыбаются. Младен понимает, что его не ненавидят. Рабочие только огорчены и хотят его пощадить перед капитаном.

Снова говорят о реорганизации.

Никто не высказывается против. Даже выходит так, что и они давно, каждый по-своему, стремился к тому же. Кому не хочется производить больше и получать больше? Все находят, что нормы приемлемы, однако в предложенной организации работы имеются недостатки. Предлагаются изменения в распределении обязанностей, которые Младен находит основательными.

Капитан смотрит на него многозначительным взглядом.

«Ну, голубчик! — говорит его лицо. — Что я тебе вчера говорил!»

Бригадир смотрит на своих товарищей и, охваченный новым чувством, склоняет голову.

Капитан желает всем успеха в работе и выходит.

Ремонтники снова занимают свои места. Насо посвистывает. Кичо напевает какую-то песенку и колотит молотком по металлическому барабану.

Младен подходит к Манушу.

— Мастер, — тихим, раскаивающимся голосом обращается он к нему. — Дал я маху! Хотел, чтобы похвалили меня за то, что первым догадался! Прости…

Мануш строго глядит на него. И неожиданно разражается смехом:

— Смотри ты, каков, а! Снял пенку, мастер! Снял пенку!

22

Слава богу, что не мой отец, а природа сотворила мир. Иначе люди рождались бы с дипломами, профессиями, с письменными столами и сберкнижками…

Сашо

— А ну-ка, иди сюда, поговорить мне с тобой надо! — говорит отец тоном, от которого у малолетних сынишек мурашки пробегают по коже.

Но Сашо не малолетний.

— Я занят! — отвечает он. Входит в комнату и шлепается на кровать.

— Тогда я приду к тебе! — решимость отца приближается к хорошо знакомым сыну границам.

— Милости просим! — говорит сын.

Услышав последние слова и отгадав измерения мужа, мать выбегает из кухни.

— Христо, — умоляюще обращается она к супругу. — Прошу тебя…

А затем к сыну:

— Ты бы мог помолчать!

Но отец грубо отталкивает жену в сторону и врывается в комнату Сашо.

— Христо!

Отец глух. Его сын, лежа на кровати, спокойно перелистывает журнал «Киноискусство», разглядывая фотографии актрис.

— Где ты пропадал целую неделю! — отец, подбоченясь, подступает к нему.

Это сухопарый пятидесятилетний мужчина с неврастеническим лицом, на котором застыло выражение вечного недовольства всем и вся. Врожденная мнительность. Бухгалтера и кассиры в округе дрожат, завидев его издалека — финансовый инспектор Баров известен своей ядовитой мелочностью и педантизмом.

Сын не удостаивает его ответом.

— Где ты пропадал целую неделю? — голос финансового инспектора модулирует к высоким тонам.

Сын с подчеркнутым любопытством разглядывает ноги киноактрис.

Прижав руки к груди, мать в дверях умоляет.

— Христо!

Отец не выдерживает. Резким движением он выдергивает журнал из рук сына и бросает его в открытое окно.

— Ну, зачем так нервничать! — говорит сын с кроткой ласковой улыбкой на лице.

— Где ты пропадал целую неделю, я тебя спрашиваю? — смущенный безмятежным взглядом сына, повышает тон отец.

— Слушай, прошу тебя, оставь меня в покое! — отвечает ему Сашо. — Я же тебя не трогаю!

— Пока ты в этом доме и носишь мою фамилию, я тебя так не оставлю! — вспыхивает отец, но тут же сдерживает себя, пораженный спокойной реакцией сына.

— Это уже нахальство!

Фининспектор Баров больше не может сдержаться.

— Бездельник! Главарь шпаны! — кричит он голосом ограбленного, обманутого человека. Потом обращается к матери и указывает на Сашо.

— Посмотри на него. На кого похож! Инженер! Врач! Агроном! Служащий! Рабочий! Вот он! Все вместе!

Мать подходит, берет руки мужа и со свойственной только матерям мягкостью говорит:

— Успокойся, Христо! — тайком делает знак Сашо выйти.

Отца трясет нервная лихорадка.

— Думал, у меня растет сын, которым я буду гордиться; надеялся, что он выдвинется, займет положение в обществе, станет специалистом в своей профессии, честным и уважаемым гражданином, как все люди, а он… Смотри, на кого ты похож. Бездельник а шалопай. Лентяй и хулиган. Еле школу окончил. Еще не успел вернуться из армии, а уже снюхался с городским сбродом! Только и знаешь шляться с пьяницами и босяками. Посмотрите на него! Пьяница и дебошир!

— И картежник! — подсказывает ему Сашо.

— Встань! — ревет отец. — Встань, когда говоришь с отцом, свинья такая!

Сашо не реагирует.

— Мне стыдно людям в глаза смотреть! Стыдно за тебя! — ревет от боли фининспектор Баров. — Сын Колевых учится за границей! Сын Стефановых уже врачом стал! Атанас золотую медаль получил! Уж на что никудышным был сын Пешо, и тот инженером станет! А наш только и знает слоняться без дела, точно беспризорный пес, да пакостить людям!

Мать вздыхает. Буря, как будто, улеглась. Обычный скандал между отцом и сыном.

— Футболист! — с отвращением произносит отец. — Хоть бы там выдвинулся! Да только люди не любят смотреть драки на поле, потому не нужен ты им!

— И мне они не нужны! — отвечает Сашо.

Отец несколько раз прохаживается по комнате. Он дает понять: все, что было до сих пор, — лишь прелюдия к главному вопросу.

— Когда, наконец, поступишь на работу?

— На какую работу?

— На какую угодно, лишь бы была работа!

— Нет для меня работы! — отвечает сын.

— Почему не пойдешь в банк, к дяде? Он еще бережет для тебя место!

— Не хочу! Корпеть над бумагами ради каких-то шестидесяти левов — не хочу!

— Что же, интересно, ты думаешь делать?

— Ничего!

Сын спокоен, сосредоточен.

— Уж не думаешь ли ты всю жизнь висеть у меня на шее? — снова вскипает отец. — Дармоедом хочешь быть?

— Даже и не думаю!

— Нет уж, хватит, долго я терпел! — ревет отец, который снова выходит из себя. — Куска хлеба не получишь в этом доме, раз не хочешь работать! Хватит!

— Хватит!

— И уйдешь из моего дома! Не будешь больше срамить меня перед людьми! Ты мне не сын больше!

Мать очень испугана и не знает, что делать.

— Убирайся отсюда! Я лодырей не буду кормить! Смотри, до чего ты дошел! Я думал, армия тебя исправит, человеком сделает! А на поверку каким отправился, таким и вернулся! Кто знает, не украл ли и эту медаль! Я…

Мать вскрикивает.

Сашо, вскочив, бросается к отцу, хватает обеими руками его за тоненькую шею и сильно трясет.

— Заткнись, психопат!

Бросает его на кровать и, не взглянув на оцепеневшую мать, выходит.

Во дворе темно. На дворе глухо.

Забор, улица, город. Тишина и спокойствие. И обидное равнодушие.

И этот дом, превратившийся в грязную дыру, и этот человек, требующий от него непонятные вещи… званий, положения, денег…

И как отличаются от всего этого прохладное спокойствие омута, неба, крестьянина с женой, Данче…

Нет, он не будет таким, как другие! Не будет!

В школе была старая учительница. Она преподавала последний год перед уходом на пенсию. Дети очень любили ее. Но на вечере по случаю окончания учебного года, когда все подарили ей громадные букеты цветов, Сашо, он сам не знает почему, поднес ей… чертополох, просто так, чтобы отличиться от других. Думал, что произойдет большой скандал. Но учительница только обняла его, поцеловала и ничего не сказала. На другой день он нарвал самый большой букет цветов, какой только мог держать в руках, и поднес его учительнице. Она снова его поцеловала.

Когда он учился в старших классах, то же самое случилось с учителем по биологии Илиевым. Единственный предмет, по которому Сашо имел «пятерку». Биолог был человек со странностями. Помимо преподавания в школе, он любил заниматься еще двумя вещами: прививкой саженцев и каптированием родников. Бывало, весь класс выходил помогать ему. Саженцы прививали обычно в послеобеденные часы и занимались этим с увлечением. А Сашо выйдет поздним вечером и вырвет черенки.

Однажды его поймали и чуть было не исключили из школы.

Спустя десяток дней Илиев попросил его помочь ему каптировать какой-то источник. Они были только вдвоем с учителем. Сашо перенес бумажный мешок с цементом, раскопал землю и долго возился с ручейком. После того дня Сашо помог учителю каптировать еще пару десятков ключей.

Только потому, что другие не любили заниматься этим.

Но однажды учитель его разочаровал.

— Ну, мой мальчик, — сказал он ему, — все это мы с тобой сделали ради людей, для других! Теперь они смогут пить воду, не нагибаясь!

В армии же его попытки не быть таким, как все, неизменно кончались плохо.

«Хочу жить своей жизнью!» — сказал как-то Сашо капитану.

«Нет такой жизни!» — отрезал тот.

Сашо постоянно мерещилось, что другие только и делали, что старались доказать ему это всеми возможными способами. И в школе, и в армии, и дома. Что все требовали от него быть таким, как они — человеком с профессией, положением, приличной автобиографией. А он все больше противился этому.

Только Данче не пыталась его наставлять.

Иногда ему вдруг казалось, будто он нашел то, что искал. Но это ТО являлось только на короткое время, чтобы неуловимо, загадочно исчезнуть, отчего становилось еще более привлекательным. Ему казалось, что наступит день, когда ТО откроется полностью перед ним, и он уже его не упустит.

Что могло означать это ТО?

Нечто подобное вольному простору полей, полету птицы, необыкновенному происшествию с крестьянкой, прозрачной родниковой воде…

ТО было окутано таинственной неизвестностью.

Теперь, после ссоры с отцом, после противной истории с Куклой, ему казалось, что ТО ушло куда-то очень далеко. А может быть, и вовсе не существует.

Его душит отчаяние. Ему хочется плакать.

— Неужели, — спрашивает он себя, — я должен буду занять какое-то место в банке, вставать в шесть тридцать и возвращаться в четыре, надевать сатиновые нарукавники, складывать и вычитать цифры, считать чужие деньги и, наконец, жениться на какой-нибудь жирной гусыне, которая придется по вкусу папаше…

Нет. Хватит!

— Что же все-таки делать? Куда податься?

Он пересекает город и по старой привычке направляется к дому Кокки. Сам не знает, почему идет к нему. Может быть, друзья ему помогут. Может быть, придумают что-нибудь, рассеют его?.. А не лучше ли вернуться домой, уехать куда-нибудь. Куда?

Окно Кокки светится. Сашо проходит садиком и приникает лицом к окну.

В комнате в густом табачном тумане плавают лица его приятелей. Как всегда, играют в карты.

Сашо всматривается в них. Знакомая картина, в которой отсутствует только он. Видит, как Кокки хитро передернул карту. Его детские глазенки невинно моргают, а пальцы ловко орудуют. Подсвистывает, как опытный воришка, ловко обделавший дельце… Это уродливое круглое лицо, в котором прячутся алчность, холодный расчет… его приятель Кокки.

Глаза Бандеры прищурены. Обычное для него состояние безразличия. Сашо впервые внимательно наблюдает за ним. За этим безразличием он сейчас видит другое — отталкивающую пустоту. Как жил Бандера? Подпирал заборы. А еще? Лежал. Еще? Ел. И еще? Играл в карты! Еще?.. Другого нет. И никто не замечал за ним каких-либо других способностей… И ничего толкового, теплого, товарищеского, ничего интересного… Как можно обращаться за советом к такому животному! Как мог он думать, что Бандера умен. Скорее он ненормальный.

Сандо? Он как будто лучше других. Только слишком слаб умом и даже глуп, чтобы понять его, Сашо. Сандо, которого они будут водить за нос, пока им это не надоест или кто-нибудь не вытащит его отсюда…

В комнате вспыхивает ссора. Сандо уличает приятелей в шулерстве, бросает карты и ругается. Кокки огрызается, притворяется обиженным, обвиняя его в мнительности. Бандера ждет, чтобы они сцепились.

Сашо наблюдает еще немного. Потом бесшумно идет назад и выходит на улицу.

Бесцельно шатается по улицам города. Проходящие по тротуару знакомые девушки задевают его. Он даже не оборачивается.

«Дело не в ночевке, — думает он. — Легко можно найти, где переночевать, но не в этом дело».

Перед большим городским кафе-кондитерской его восторженно встречают бывшие одноклассники, приглашают войти. Сашо веселый парень и в компании незаменим.

Он проходит мимо.

Несколько дальше его поджидает молодая вдова Стояна Портного.

— Сашо? — Ее глаза блестят в темноте.

— Что?

— Почему не пришел тогда? Я ждала тебя…

— Занят был! — отвечает он.

— Зайди! — она хватает его за руки. Вся трепещет.

Смотрит на него, вспоминает… Он мог бы зайти…

— Не могу! Извини! — И он осторожно освобождает руки. Слышит за спиной быстрые шаги. Обиделась.

Теперь вокруг него тихо. Никого нет. Окна гаснут одно за другим.

Он вынимает сигарету, зажигалку, которую подарил ему Иван.

Иван!

— Почему бы не поехать к нему?

И вдруг, неожиданно, как только он на это способен, принимает решение:

— Да, к нему! Только к нему!

Он убежден, что только «профессор» его поймет, примет и поможет ему.

— Сейчас же! Немедленно!

Ускоряет шаг. Останавливается. У него совсем нет денег. А до Софии около трехсот пятидесяти километров. Может, взять у Кокки взаймы?

Нет! Ни у кого он просить не будет! Пойдет пешком! За неделю доберется! А может быть, какая-нибудь попутная машина или грузовик его подвезет. И он завтра же будет в Софии.

Мысль совершить трехсоткилометровый переход окрыляет его. Другим этого не совершить!

Иван!

Он быстро пересекает город и без всякого сожаления расстается с его последними домами. Когда среди ночи он оказывается в поле, его охватывает решимость — никогда больше не возвращаться в этот город.

23

Нет ничего светлее утра, когда снова приобщаешься к миру…

Нет ничего радостнее дня, когда властвуешь над временем…

Нет ничего ласковее вечера, когда, усталый, погружаешься в воспоминания…

И так каждый день, каждый день и пусть так будет вечно.

Иван

Первый снег! Идет, идет. Вряд ли задержится до завтра! Такова почти всегда судьба первого снега. Но зато нет ничего белее, ярче и ослепительнее первого снега. Зима пришла, и отпуск кончился. Рука уже оправилась! Теперь ты можешь ее сгибать, не так ли? Тебе уже нужно начать работать, а ты даже еще не решил, чем заняться. Все темы интересны! Тебя не терзает неуверенность! Но не чувствуешь ли ты, что немного обленился? Раскис? Да, да. Ничто от тебя не убежит! И ракия? Интересно, откуда у тебя взялись способности к спиртному? Впрочем, ты можешь и не пить! Ненужно! Посмотрим, как ты этого добьешься. Просто выбросишь бутылку в окно! Это великолепно!

— Великолепно! — Иван загребает пригоршню снега с подоконника и натирает им руки. Потом вдруг снимает пижаму и растирает грудь. Как часто это делал в казарме.

Озябшее тело наливается кровью, оживает, и ощущение холода приятно возбуждает.

У него радостно на душе. Сам не знает почему. Делает снежок и поджидает первого знакомого прохожего. Вот показался идущий в школу Иванчо, сынишка соседа. Иван бросает снежок и попадает в ноги мальчику. Но Иванчо словно только этого и ждал. У него припасен готовый снежок, который с молниеносной быстротой пролетает над самой головой Ивана и рассыпается, ударившись о противоположную стену комнаты. Иван быстро собирает его остатки, делает снежок и снова бросает в Иванчо. Но паренек ловчее. Он бомбардирует окно точными попаданиями — два в голову Ивана, который не уклоняется, и одно опять в стену. Потом пускается бежать, бросая на ходу:

— Если тебе не слабо, завтра продолжим!

Иван вытирает лицо, умывается и, развеселившийся, идет завтракать. Единственное, что осталось от его прежней жизни — это привычный завтрак: чашка кофе и ломтик хлеба с маслом. Он кипятит кофе на плитке и чуть не забывает о нем в поисках чистой чашки. Это нелегкое дело. Все чашки грязны. Однако он привык делить грязь на несколько степеней. В данном случае для него существуют чашки, «годные к употреблению» и «негодные». Посуду он моет только раз в неделю.

За завтраком он читает. Это доставляет ему большое удовольствие. Почти весь день Иван читает научную литературу. Но по утрам и вечерам — романы. Сам «открывает» авторов. Последний его любимец — Джек Лондон. Со школьных лет ему не доводилось его читать, и теперь он очень пришелся ему по душе. До этого Иван питал пристрастие к Мопассану и прочел все, что было под рукой. За это следовало поблагодарить жену — библиотека осталась нетронутой.

Горячий, полугорький кофе, снега Аляски, Фрина, мужественная атмосфера, простая и ясная логика характеров, их сила и благородство, размышления о себе.

В такие моменты он внезапно вспоминает казарму, отдельные лица, происшествия, сказанные слова — просто так, без какой-либо связи. Не может себе представить только одного — как сам он выглядел в глазах людей. Словно это был не он, а кто-то другой, незнакомый ему человек.

Каждое утро Иван переживает странное чувство — будто его ожидает нечто новое, очень интересное, очень привлекательное. Это приятно его возбуждает. В голову приходят неясные мысли, он предчувствует неведомую радость. И хотя ничего интересного и привлекательного с ним не происходит, это ощущение каждое утро снова охватывает его. И опять на душе у него становится приятно и радостно. Словно это чувство неисчерпаемо. Поэтому у него всегда хорошее настроение. С тех пор, как Иван вернулся домой, он не видел ни одного сна. Ложится, сразу же засыпает, просыпается в определенный час, и сразу же в голове всплывают мысли, волновавшие его накануне.

Прежде были некоторые вещи, при мысли о которых он приходил в ужас, которые его расстраивали. Атомная война, атомная угроза. Ивану казалось, что именно по этой причине многие люди «спешат жить», другие вообще перестали думать о завтрашнем дне, а третьи, хотя и не сознавая того, находились под психозом последствий будущей войны, становились менее требовательными к себе, ограничивали свои планы, и с недоверием смотрели на все, что связано с будущим.

Теперь Иван, хотя и знает гораздо больше об атоме, совершенно спокоен. «До тех пор, пока я живу, я должен действовать, как повелевает мое человеческое достоинство, мое сознание!»

Так он и поступает.

Постепенно яркое представление о героях Аляски бледнеет, и мысли о Фрине как-то естественно уступают место другим мыслям. О некоторых новых теоретических выводах физики, новых проблемах, интересных гипотезах…

Кофейная гуща остается на дне чашки. Роман кладется на место. Приходит черед серьезных размышлений.

Прежде Иван любил ставить опыты. Теперь у него пропал всякий интерес к экспериментальной работе. Он открыл, что его теоретические познания ничтожны, а экспериментирование без солидной теоретической подготовки — лишь «игра в науку». Он считает даже, что надо не столько читать, сколько думать. Иван всегда испытывал чувство благоговения перед математикой. Что-то святое, гармоничное и кристально чистое есть в этом мире многообразных чисел, точек, линий, пространств. Изумительный по своей логике гений человека воздвиг самую совершенную мысленную конструкцию, поэтическая красота которой называется точностью, тайны которой выходят за рамки самого необузданного воображения, реальное богатство которой выше всех философий и теорий. Мир, раскрывающий себя только перед теми, кто способен его понять.

Принявшись снова за математику, Иван с неудовлетворением констатировал, что приобретенные в институте знания представляют собою не больше, чем бледное предисловие к подлинной науке. Нужно крепко поработать. Иногда он думал о том, что люди будущего непременно освоятся со своеобразием математического мышления, и оно будет надежно направлять научный прогресс.

Ему случалось проводить целые дни в решении трудного уравнения, однако, когда ему удавалось добиться правильного решения, он чувствовал себя бесконечно счастливым.

«Математика — это все, — думал он. — Она или утверждает или низвергает законы природы, она поднимает на щит или развенчивает теории, она наводит воображение человека на новые гипотезы, она критерий любой природной истины!»

С такими мыслями он принялся за работу.

Записная книжка испещрена числами; бесконечно малые величины «де икс» самым точным образом описывают дольки времени и пространства, которые суммируются интегралами в безошибочные результаты. Ограниченные, неограниченные…

Тишина, спокойствие, напряженная работа мысли…

В последнее время он к своей великой радости обнаружил в себе новую способность — умение полностью сосредоточиваться над тем, что его занимает. Пучок мыслей направляется точно туда, куда нужно, без какого бы то ни было рассеивания. Прежде его многое отвлекало, примешивались чужие мысли, не оставляли его в покое и чувства…

Математические основы теории Нернста о напряжении водорода…

Он поработает не более полутора-двух часов, после чего отправится, в институт. Там у него встреча с новым директором. С завтрашнего дня нужно начинать работать.

Немецкий физико-химик Вальтер Нернст даже и не предполагал, что на основе его чисто теоретического положения будут получены совершенно неожиданные результаты…

Звонок! Резкий, продолжительный! В Софии так звонят только почтальоны, принося телеграммы.

Иван распечатывает бланк:

«Прибываю девять тридцать понедельник Марта».

Сколько сейчас? Семь тридцать. Ну что ж, время есть!

Марта в Софии! С тех пор как они расстались, тогда, на вокзале, он ее не видел, да и она ему не писала. Однажды Иван даже подумал, что она наверняка забыла о нем, как это часто бывает. В письмах капитана и Младена не было ни слова о ней. Да и он не интересовался.

Иван часто вспоминал продолжительные прогулки в окрестностях города, ее восхищение всем, что было связано с ним — службой в армии, физикой, прошлым, планами на будущее. Иногда подобная экзальтация казалась ему странной и неуместной. Он объяснял себе это ее сильной жаждой необыкновенных переживаний, неудовлетворенностью спокойной провинциальной жизнью, особенностями ее характера. И теперь ему было приятно представить себе девушку «безумно» влюбленной, все ее преднамеренные эксцентричные выходки, которые должны ошеломить его и заверить в ее безграничной любви. Если бы кто-нибудь убедил Марту в том, что любовь — это нечто совсем простое и обыденное, то ей, наверное, никогда бы не пришло в голову играть в любовь.

— Поэтому, — говорил себе Иван, — она не годится мне в супруги! Она ждет от меня чудес, видит меня в своем воображении бог весть каким великим человеком, и разочарование ее будет ужасным. Она никогда не примирится с тем, что я заурядная личность, с привычками пенсионера, с мелкими удовольствиями и не особенно большими претензиями. И вот тебе новая история! Иначе женился бы на ней! Почему бы не жениться?!

И лишь когда в голову ему приходила мысль о женитьбе, он вдруг вспоминал, что еще ничего не сделал для развода. Жена его находилась неизвестно где, и он даже не поинтересовался, что с нею и как она живет.

— На этой неделе! — принимал решение он. — Непременно подам заявление о разводе! Возьму адвоката!

Но проходили дни, он ничего не предпринимал и оправдывался перед собой:

— Зачем мне развод! Пока что не собираюсь жениться! Так даже лучше, не выкину какой-нибудь глупости!

— Марта! — произносит он, кладя телеграмму рядом с записной книжкой. — Что ж, милости просим! Пойду встречать!

Затем снова погружается в теорию Нернста. Работает ровно час, затем встает из-за стола и старательно бреется.

— Удовольствие не из приятных, но ничего не поделаешь! — произносит он вслух, представляя себя в роли гида, разводящего Марту по городу. И в то же самое время ему приятно думать о ней. Молодая, хорошая собой. Не лишена интересов. И, может быть… не стоит отказываться от того, что дарит нам сама жизнь.

За полчаса до прибытия поезда он садится на трамвай. На привокзальной площади покупает цветы. Всюду грязное снежное месиво, разбрызгиваемое проезжающими машинами. Снег быстро тает. Иван жалеет — хорошо, если бы задержался. А, может быть, высоко в горах выпало много снега! Что, если предложить Марте покататься на лыжах. Или на субботу и воскресенье поехать в горы Рилы. Для нее это будет большим удовольствием. Наверное, будет чувствовать себя несчастной, что Гималаи не в Болгарии. Но наверняка будет вне себя от бешенства, если он поведет ее в какой-нибудь ресторан или в другое место, куда идут все. Она скорее предпочла бы простоять двадцать четыре часа на вершине Черни-врых на одной ноге…

Постепенно перрон заполняется встречающими. Настроение у всех веселое.

А вот и поезд. Бегун, прибывающий к финишу с неизрасходованными силами. Пуф! Паф! Облака пара! Милиционер никого не подпускает к вагонам до полной остановки поезда. И вот люди бросаются к четвертому пути.

Марта стоит у окна в предпоследнем вагоне и оглядывает перрон. Нет его? Что-то не видно! Вдруг — улыбка на розовых губах. Румянец на щеках.

Пока он приближается к вагону, она показывается в дверях, энергично расталкивая пассажиров. Одета в черное зимнее пальто с небольшим изящным воротником. Выделяется лицо — нежное, прелестное. Она прикрывает веки и бросается к нему.

Иван принимает чемодан, а потом и саму ее. Теперь она ему кажется совсем маленькой. Куклой. Волосы золотом струятся на черном фоне плеч. Он их подергивает.

— Ну, — говорит Иван, по-настоящему счастливый, — с приездом! — и целует тянущиеся к нему теплые губы.

Марта хватает его руку и чуть ли не повисает на ней.

— Выздоровел! — смеется она, обнажая свои жемчужные зубы.

— Выздоровел! — подтверждает Иван, бросая беглый взгляд вокруг и думает, что Марта всегда умеет выглядеть красивой.

Она неожиданно останавливается и вызывающе критическим взглядом разглядывает его с головы до ног.

— Ох! — восклицает она. — Ты похож на страхового агента! Что это за старомодная одежда! Еще и плащ надел!

Иван объясняет ей, что никогда не любил пальто. Давит на плечи, и чувствуешь себя, словно в футляре. Хотя так холоднее, но зато легко.

— Да, конечно, — говорит Марта. — Для тебя даже тепло — обуза!

Иван не утруждает себя разгадыванием смысла ее слов. Ему давно известна способность женщин ставить знак равенства между несравнимыми вещами и делать самые невероятные обобщения.

Подумал, что из учтивости ему следует спросить ее, когда она выехала, как чувствовала себя в дороге, что нового в ее жизни и в городке и т. п. Все это кажется ему, однако, большим расточительством. Поэтому он ограничивается тем, что спрашивает:

— Ну, как у вас?

Ничто не может ее обидеть больше этого. Она сразу же отпускает его руку. Но кроткое, невинное выражение его лица обезоруживает ее, и она только бросает:

— Там у нас ничего!

Иван поправляет свою ошибку лишь одним движением — сам подхватывает ее руку. Таким образом, недоразумение ликвидируется.

— Ни слова мне не написал! — с необыкновенной мягкостью в голосе говорит она, когда они пересекают привокзальную площадь.

— Правда! — соглашается он, не имея ни малейшего намерения оправдываться.

Марта смеется.

— Так и быть, прощаю тебе, потому что пришел меня встретить! — шепчет она ему голосом, показывающим, что в ней ничто не изменилось. — Ужасно боялась, что можешь не прийти!

— Ужасно!

— Да! — она смотрит на него нежным взглядом. — Я еще больше тебя люблю!

Самым странным в их взаимоотношениях было то, что она никогда не называла его по имени, словно у него не было имени. Причина этого заключалась в том, что ни его имя, ни фамилия, ни отчество, как и их производные — уменьшительные и прозвище ей не нравились. Очень уж обыкновенные были все они.

Это тоже казалось Ивану не вяжущимся с ее любовью к нему.

И теперь, слушая ее последние слова, он понимает, что должен сказать ей что-нибудь приятное, задушевное, милое. Однако и теперь, как и прежде, он не находит, что ей сказать.

Ей достаточно его улыбки…

В трамвае, прильнув лбом к окну, она долго смотрит да улицу.

Иван думает — такое состояние ей необходимо не потому, что ее интересует происходящее на улице, а потому, что это «особенное» состояние. Он оставляет ее любоваться собой.

— Люди, люди, люди! — громко говорит она. — Как странно, что на свете так много разных лиц! И все эти люди вышли откуда-то, все имеют дом, близких, пережили что-нибудь, идут различными дорогами… и не знакомы друг с другом…

— Ты словно в самом деле путешествуешь в космосе! — прерывает он ее. — Оставь людей! Повернись сюда!

Марта поворачивает голову. Теперь он смотрит на нее против света, лицо подернуто тенью, и глаза снова раскрывают всю свою бездну — глубокую, полную таинственного мрака и неизвестности.

Она молчит.

А он думает:

«Это самое содержательное молчание в мире. Тебе кажется, будто за всем этим прячется блестящая мысль, богатые ошеломляющие чувства, необнаруженное человеческое сокровище, и что никакой мужчина не может остаться безразличным перед магнитом этого сокровища! А стоит заговорить — все обесценивается, иллюзия исчезает! И она, хитрая, знает это. Знает, с какой стороны показать себя!»

Потом подсмеивается над собой:

«В самом деле, какие еще чувства я хочу у нее увидеть! Она так женственна и мила! Этим все исчерпывается!»

— Наверно, у тебя есть какие-нибудь дела? — спрашивает он.

— Приехала тебя увидеть! — отвечает она тихим голосом.

— Хорошо, — говорит он тоном провинциального бакалейщика. — Очень хорошо! — Давненько не встречал гостей!

И в этот раз она ему великодушно прощает.

— Ты все тот же!

— А ты разочарована?

— Каким бы ты ни был, лишь бы был ты! — произносит она совсем просто, совсем необыкновенным для ее характера тоном.

Что-то заставляет его отбросить снисходительность, превращает его остроумие в пошлость, заставляет его чувствовать себя барабанщиком среди леса, полного певчих птиц…

Он бы поцеловал ее в трамвае перед всеми. И она этого ждет.

— Кажется, — говорит он очень серьезно, потому что впервые решается на такое объяснение, — ты меня принимаешь за кого-то другого. Позднее ты поймешь свою ошибку и тебе будет тяжело!

— Ну и что с того! — отвечает она.

Теперь он понимает, что если кто-нибудь из них и заблуждается, то только он сам. И почему ему в голову приходят такие глупости? Может быть, он снова все усложняет? Не следует ли предоставить все естественному ходу вещей?

— Да! — говорит он себе.

Ах, эта женская интуиция! Иногда она поистине фантастична.

Марта сияет. Ее приняли.

Трамвай достиг конечной остановки. Сходят.

— Куда мы пойдем? — неожиданно спрашивает она.

— Домой!

— Не создам ли я тебе неудобства?

— Нет! — смеется он. — Ведь ты же приехала ко мне, не так ли?

Прохожие засматриваются на Марту. Засматриваются с любопытством, восхищением. Он вспоминает тех, кого встретил у нее дома в воскресенье, накануне перестрелки.

— Как Алексей? — спрашивает он.

— Откуда я могу знать!

— Он мне показался хорошим парнем…

— Очень добрый… добавляет она повышенным томом, — неплохо зарабатывает… у него собственная, хорошо обставленная комната… Из него получится примерный супруг… Но только не для меня.

— А что делает Младен? — меняет он тему.

Она оживляется.

— Карьеру! И как быстро ее делает! Мы не знали его как следует! Не удивлюсь, если года через два станет директором! В антрактах играет в любовь с Виолеттой. Симпатичен ее отцу, начальнику цеха и тому субъекту, что ходит на одной ноге — этому Манушу, — следовательно, знает, как себя поставить! Пока что он только бригадир! Не сомневаюсь, после Нового года станет начальником участка! Растет! Хочешь, можем попросить его прочесть нам лекцию на тему — выгоды от любви!

— Младен способный парень и заслуживает этого! — говорит Иван.

— До сих пор никто пока еще не определил, где проходит граница между способностями и карьеризмом! Люди увлекаются! Но меня это не интересует! Единственное, что меня интересует, это развязка его отношений с Виолеттой! И если он окажется подлецом, я убью его!

Иван удивлен ее спокойной решимостью.

— Все-таки, — продолжает она свою мысль, — я верю вашему капитану! Да, забыла тебе сказать. У меня для тебя письмо от него! Он уже работает у нас! Заместителем директора!

— О-го! Как же это он решился оставить казарму?

— Ничего он не оставлял! Просто раньше больше времени уделял своей роте и меньше заводу, а теперь — наоборот!

Это ново.

«Может быть, поэтому капитан хотел, чтобы я остался на заводе?» — Иван озадачен. Это меняет его представление о капитане. Ему казалось, что капитан не мог бы жить вне казармы.

Входят в дом. Он проходит первым в квартиру, окидывает критичным взглядом обстановку и быстро возвращается, чтобы принять из ее рук пальто.

Она останавливается посреди комнаты и восклицает:

— Здесь чудесно! Совсем самостоятельная, да?

— Да, совсем самостоятельная.

Марта подходит к окнам, смотрит на улицу, возвращается знакомой танцующей походкой и садится на диван, закидывает ногу на ногу. Иван видит ее колени.

— Так я себе и представляла! — говорит она. — А где твоя лаборатория? Где ты работаешь?

— В институте!

— А здесь у тебя ничего нет? — она удивлена.

— Ничего. Здесь я лодырничаю, слушаю музыку, пью кофе, читаю романы, играю в шахматы и принимаю женщин.

Марта заметно разочарована.

— Думала, ты много работаешь. Думала, что ты переутомлен, упал духом, хотелось, чтобы ты несколько дней отдохнул со мной!

— Вовсе нет, — отвечает он. — Мне продолжили отпуск. Я еще не решил, чем заняться и, откровенно говоря, чувствую себя совсем неплохо!

— Может быть, рана измучила тебя?

— Вообще не болела! Делал все, что мне вздумается! Но теперь уже хочется работать! Немного погодя, — ты уж извини меня, — я должен пойти в институт. Завтра мой первый рабочий день. Хочу повидаться с директором.

— И я пойду с тобой, — подпрыгивает она. — Можно?

— Можно!

— Или, — колеблется она, — может быть, там подумают что-нибудь о тебе…

— Не беспокойся!

Марта роется в сумочке.

— Вот письмо капитана!

Иван вскрывает конверт. Знакомый почерк, крупный, прямой, грубый.

«Приступил к работе на заводе. Нам очень нужен физик. Работа серьезная. Писали в ваш институт. Приезжай. Если не сможешь, помоги подобрать для нас подходящего человека. Привет».

— Что пишет?

— Приглашает меня работать на вашем заводе.

— Ты поедешь? — Марта с любопытством смотрит на него.

— Не знаю… — задумчиво отвечает он. — Если хочешь, останься здесь, отдохни, а я пойду в институт? К обеду вернусь!

— Нет, нет! И я пойду с тобой!

На улице она ему говорит:

— Я решила учиться.

— На кого? — рассеянно спрашивает он. Мысли его заняты письмом капитана. И в самом деле, почему бы ему не поехать?

— Поступлю в университет, на химический! — говорит Марта.

— Гениальная химичка, открывающая новую электронную или суперядерную реакцию; сама, подобно мадам Кюри, перетаскивающая мешки с рудой, посвящающая науке дни и ночи… удостаиваемая высоких наград, мировой славы, держащая пламенные речи на конгрессах, облачающая докторскую мантию и гордящаяся тем, что она не такая женщина, как все… Слушай, Марта, — он поворачивается к ней, — боюсь, что этого тебе будет мало!

Она обижена. Ожидала, что он обрадуется, похвалит ее решение, будет помогать, подготовит ее к вступительным экзаменам, поможет ей во всем, и она будет учиться, учиться…

Он смеется.

— Жалко превращать такую красавицу в химика!

Еще миг, и она побежит. Он чувствует ее боль. Ему становится жаль ее, но не зная, как выйти из положения, он молчит.

«Почему, — думает он, — я должен поощрять ее в начинаниях, которые ей не подходят!»

Молчат. Так приближаются к зданию института. Колманов из окна машет Ивану. Хочет сказать «Где подцепил такую красотку!»

— Чем здесь занимаются? — холодно спрашивает Марта.

Иван объясняет ей тоном опытного экскурсовода.

— Долго задержишься у директора?

— Сначала зайдем к моему другу, там подождешь меня! — и он пропускает ее перед собой.

Марта охвачена неподдельной радостью. Портреты знаменитых ученых производят на нее сильное впечатление. Лозунгов уже нет. По приказу нового директора.

Когда Иван открывает дверь кабинета Ружицкого, она попадает в знакомую атмосферу. Ведь все лаборатории на этом свете похожи. Склянки, пробирки, колбы, электрические плитки, вакуум-насосы… и что-то огромное, покоящееся на длинном черном столе.

Ружицкий, вооруженный изоляционными клещами, соединяет кабели своей высоковольтной машины. Проскакивают искры.

— Дойчинов! — радостно восклицает он. — Как раз ты мне нужен! Прошу тебя, помоги!

— Привел еще одного помощника! — Иван представляет ему Марту.

Ружицкий смотрит на девушку рассеянно, даже с неудовольствием. Подает ей свою костлявую руку и продолжает объяснять Ивану.

— Нужно соединить эти два проводника! Только они очень тонкие! У меня не получается! Наш техник побежал в магазин. И раствор нужно приготовить! Вообще, каша! Не могу начать вовремя, а это очень важно.

Марта снимает пальто.

— Какой раствор вам нужен?

— Двунормальный раствор натриевого оксалата! — Ружицкому безразлично, кто будет помогать. — Десять литров!

— Халат?

— В шкафу!

Иван удивляется Марте. Она берет халат отсутствующего лаборанта, надевает его и возвращается к столу.

Только теперь, когда она одета в белое, Ружицкий обращает на нее внимание. Он сосредоточенно смотрит на девушку, словно проглотив язык.

Она спокойно открывает шкаф с реактивами.

— Натриевого оксалата мало! Не хватит! — учтиво обращается она к нему.

— В верхнем шкафу! — говорит он хриплым голосом.

Иван наблюдает лица обоих. Улыбается.

— Кто она? — шепотом спрашивает Ружицкий!

— Знакомая, лаборантка!

Ружицкий подозрительно смотрит на него.

— Твоя любовница?

— Нет!

Химик продолжает объяснять. Надо удлинить один из проводников. А его неловкие руки этого никак не могут сделать. И вдруг он громко говорит:

— А знаешь, с повышением вольтажа, при константной концентрации, активность кислорода нарастает не по правильной кривой, а скачкообразно… Посмотри график! Это очень интересно! Очень интересно! Вот тебе пробы! А ну-ка, проведи по стеклу! Чистый корунд!

И возбужденно, не в силах сдержать своих чувств, Ружицкий говорит о новых идеях, новых выводах, которые могут быть сделаны, о парадоксальном явлении…

Лицо его розовеет. Он говорит удивительно связно, хотя и очень быстро. Даже человек, который никогда не слыхал об этих вещах, мог бы понять их значение. Новая, живительная струя разливается по его высохшему лицу, удаляя болезненные тени, превращая его в счастливого и наивного доброго малого.

Элоксирование — это образование на алюминиевой поверхности корундовой корки. Корка эта имеет изумительную твердость, она вынослива и невероятно прочна…

В процессе изучения реакции Ружицкий наблюдает ряд интереснейших явлений. И, как прежде, он бурно пускается в построение новых гипотез о механизме химических реакций, о физико-химии процессов.

Это какой-то неудержимый фейерверк предложений, которые поражают своей оригинальностью, остроумием.

Ружицкий дрожит от волнения.

— Пора! — говорит он. — Пора!

Иван находит, что выводы Ружицкого поспешны, что все это не мешало бы сначала обдумать, хорошенько проверить. По его мнению, не приняты во внимание некоторые детали, не гарантирована стопроцентная чистота реактивов и т. д.

Ружицкий не хочет и слышать. То, что он выдвигает, для него, очевидно, сама действительность. Его воображение вторгается в эту действительность и рисует ее, осязательно, зримо.

Иван замечает, что нельзя игнорировать и закон действия масс.

— Вот тебе поправка в соответствии с законом! — химик подбрасывает кипу исписанных листов. — Вот она!

Это оригинальная, смелая идея. Иван восхищается изобретательностью друга. Однако не поддается его стихийному воображению. Иван всегда имел репутацию педанта по отношению к новым научным истинам, чего нельзя сказать о Ружицком, которого скорее можно было бы отождествить с поэтом.

Химик наиболее интересен, когда терпит неудачу. Тогда он удваивает, утраивает, учетверяет свои усилия, рабочее время, приходит в бешенство. Иван говорил, что в одно прекрасное утро Ружицкого найдут умершим в лаборатории.

Но впечатление, которое Ружицкий производит на Марту, действительно необыкновенное. В первый момент ей показалось, что она имеет дело с чудаком, даже подумала, не маньяк ли он?

Однако, потом, когда химик с вдохновением начал говорить и его фантазия залила лабораторию странными идеями, формулами и законами, подсказавшими ей существование другого, неведомого чудесного мира, похожего на любимый ею космос, она была покорена.

А когда разгоряченный Ружицкий сел по привычке на пол, Марта нашла это удивительным, прекрасным.

Она смотрит на него с благоговением и не обращает внимания на насмешливый взгляд Ивана.

«Какой человек! — восхищается она в душе. — Какой удивительный человек!»

— Приготовили раствор? — необыкновенно вежливо спрашивает он.

— Да! — говорит она.

— Сколько граммов оксалата? — спрашивает он с ноткой сомнения в голосе.

Она ему отвечает.

— Правильно! Вылейте его в ванну!

Проводники удлинены. Иван может отправиться к директору.

Марта остается и наблюдает за показаниями амперметра. Ружицкий сразу же находит ей работу. Она будет считать колебания.

«Он вскружит ей голову так, что она сойдет с ума, — думает по дороге Иван. — Не Ружицкий ли тот человек, которого она ищет! Вот будет хорошая пара. Он постоянно будет удовлетворять ее потребность в исключительных, невероятных, фантастических идеях, покорять своими выходками, да и некоторыми его результатами она останется довольна!»

Директор — доцент, которого Иван знает еще со времени учебы в институте. Это человек средних лет, с проседью в волосах, окончивший университет несколько позднее, так как ему пришлось перед этим пройти другой университет… в фашистских застенках.

Среди студентов он пользуется репутацией человека прямого, неподкупного, принципиального.

Приказ об его назначении пришел через неделю после бурного отчетного собрания. Тогда Ивана вызвали на заседание, на котором было около десяти человек, и среди них — Ралев, новый директор и Василев. Они должны были рассмотреть вопрос о кадрах института и дать свое мнение об освобождении некоторых сотрудников и о перемещении других.

Иван был немало удивлен тем, что новый директор очень хорошо знал людей в институте, был знаком с их работой. Потом Иван узнал, что еще до своего прихода новый директор обстоятельно ознакомился со всеми отчетами сотрудников, их диссертационными работами, уточнил некоторые подробности их биографий, которые до этого оставались неизвестными…

На этом заседании также имелись споры по поводу отдельных оценок. Когда Василев, секретарь партийной организации, предложил временно не освобождать Неделева, то Иван не выдержал и сказал:

— У нас уже стало правилом проявлять недопустимую терпимость там, где она менее всего терпима. Ведь если человек годами ничего не делал, то бесполезно от него ждать чего-либо в будущем. Хватит либеральничать!

Новый директор согласился с этим мнением и добавил:

— Институт не стационар для содержания бездарностей!

Когда один весьма ответственный работник обратился по телефону с ходатайством об оставлении в должности научного секретаря института Митрофанова, то директор в присутствии всех заседающих попросил этого товарища не вмешиваться в дела, о которых не имеет ни малейшего представления.

Весьма ответственный работник, выйдя из себя от ярости, стал угрожать директору, но тот спокойно ему ответил:

— Вы занимаетесь своим делом, а я — своим! Мне есть перед кем отвечать!

Двумя днями позже, уже по другому поводу, директор сказал Ивану:

— Если бы зависело от меня, то я издал бы строжайший закон против ходатаев! Наказать бы особенно рьяных, тех, что привыкли вводить в заблуждение людей насчет своих способностей, дела сразу бы пошли иначе! Вы знаете, что особенно возмутительно: часто ходатайствуют за отъявленных врагов, людей, доказавших свою неспособность, или же лентяев и карьеристов!

В связи с этими персональными мерами отношения Ивана с сестрой окончательно испортились. Неделев нашел какую-то дорожку к ней, «обработал», и однажды утром она пришла к Ивану крайне возбужденная, желая заставить его ходатайствовать о возвращении Неделева в институт. Иван выпроводил ее, и этим все кончилось.

Директор сидит за роскошным письменным столом Хаджикостова. В обстановке можно заметить некоторые изменения. Выброшены вазы с цветами и кактусами, обильно украшавшие кабинет. Поставлен новый шкаф для архива, а белый телефон заменен черным.

— А, привет! — говорит директор, встречая Ивана в дверях. — Завтра начинаем работать, не так ли? Как здоровье?

— В порядке! Получил письмо! Вот! — и Иван подает ему письмо капитана — Думаю, что смогу заняться внеплановой темой!

— Мы получили просьбу завода! — говорит директор, быстро пробегая глазами письмо. — Если не ошибаюсь, речь идет об исследовании некоторых физико-химических свойств металлов!

— Здесь больше дела для химика! — говорит Иван. — Но думаю, что и я мог бы помочь!

— В таком случае пошлем тебя! — директор небрежно садится на стол. — Знаешь обстановку, и тебя знают. Оформим это в виде командировки! Иначе не согласен!

— Как решите!

Директор с любопытством посматривает на него.

— Что, не сидится в Софии?

— Мне здесь совсем неплохо, но думаю, что и там будет хорошо.

— Попросим завод конкретизировать свое предложение! — вслух рассуждает директор. — Потом обсудим! Но в принципе решено. Так?

Иван кивает.

— Сколько времени уйдет на это?

— Дней десять! Если хочешь, до отъезда можешь помогать Ружицкому? У него аврал, а с тобой он согласится работать!

— Согласен!

Иван направляется к двери. Директор останавливает его.

— Ты хороший математик. Прошу тебя, проверь эти вычисления! — и он подает ему папку.

Иван вспоминает о Марте.

— Имеем ли мы право принимать на работу без софийской прописки?

— В исключительных случаях! А что? — спрашивает директор.

— Просто хотел узнать! До свидания! Завтра верну вам папку!

Ивану больше всего нравится простота в отношениях директора со всеми. Никаких околичностей, никакого важничанья или зазнайства. Прямо и откровенно. После хаджикостовской дипломатии и лавирования это действует отрезвляюще.

За дверью лаборатории Ружицкого льется целая речь. Иван слышит слова:

— Придание сверхактивности атомам кислорода… вне допустимых пределов… знаете ли, что это означает? Потенциал…

— Поняли друг друга! — со смехом восклицает Иван.

Марта теперь в своей стихии. Ружицкий довел ее до обычного состояния восторга и преклонения. Ивану хочется слегка охладить разбушевавшуюся фантазию обоих. Но он не находит это нужным.

«Они опьянены друг другом!» — думает он.

— Пошел?

Аппарат загудел.

— Пошел! — отвечает Марта. — Смотри!

Раствор булькает. Проводники потрескивают от высокого напряжения.

— Меня придают к тебе! — говорит Иван химику. — С завтрашнего дня ты мой начальник!

Ружицкий сияет. Это сообщение как-никак представляет его в выгодном свете перед Мартой, и бедный химик не может скрыть своей радости. Суета остается суетой.

— Очень рад! — говорит он. — Я давно хотел вместе с тобой работать! Мне так был нужен физик! — Ружицкий не может не поиграть в большого ученого, которому нужен целый штаб помощников.

— Ну, шеф, — продолжает прежним тоном Иван. — Что прикажешь делать завтра?

— Проверишь все физические измерения, проверишь вычисления, используем некоторые физические методы… — Ружицкий сразу же увлекается и возлагает на Ивана задачи, которых ему хватило бы на всю жизнь.

Он говорит около десяти минут. Иван слушает его с огорчением. Но Марта готова его слушать хоть весь день.

— Хорошо! — прерывает его Иван. — Завтра буду!

— Приходите и вы! — говорит Ружицкий Марте.

— Непременно! — обещает она. — Вы мне очень понравились!

Еще в коридоре Марта спешит поделиться своими впечатлениями о химике.

— Это замечательный человек! — спешит заявить она.

Иван ожидал по меньшей мере — «великий».

— Да, толковый парень! — он рассказывает ей некоторые подробности о Ружицком. — Иногда мне кажется, что он просто помешанный! Он отдается своим идеям до последней клетки! Просто сам превращается в идею!

— Но ведь это прекрасно! — восклицает она. — Все во имя одной цели! Это сила! Наверное, так одержаны самые большие победы в науке! Наверное…

— Да! — прерывает он ее излияния. — Где будем обедать?

— Где хочешь! — отвечает Марта и снова заговаривает о Ружицком.

Иван думает:

«Что в сущности привлекает ее больше? Подлинное содержание работы Ружицкого, его деятельность или поэтический туман, которым они окутаны? Ах, этот туман романтики, героики, сентиментальности, мистики…»

Ему приходит в голову мысль, что Марта никогда бы не радовалась так своим собственным достижениям (если бы они у нее были), как чужим — Ружицкого, или какого-либо другого будущего кумира. Такова уж ее натура!

Дует холодный, зимний ветерок. Летят снежинки, а Марта идет в расстегнутом пальто.

— Как это прекрасно! — говорит она. — Всю жизнь мечтала об этом! Непременно буду учиться! — и она вслух строит планы, которые начинаются университетом и кончаются институтской лабораторией.

Обедают в ближайшем ресторане и снова возвращаются домой.

Она бросает пальто на кровать, снимает туфли и лезет на шкаф с книгами. Роется, вынимает одни, просматривает другие. На ее хорошеньком личике появляется выражение недоумения.

Иван использует время, чтобы записать в блокноте то, что после обеда ему предстоит сделать, чтобы завтра не заниматься этим. Мелкие дела.

— А, может быть, двинуться на другой неделе! — говорит он себе.

Думает, что ему будет совсем неплохо у капитана.

К нему подходит Марта.

— Ты будешь работать у Ружицкого как его подчиненный? — спрашивает она, очевидно желая выяснить что-то другое.

— Да.

— И он будет руководить твоей работой?

— Да.

— А почему ты не начнешь самостоятельную работу? — она ласково улыбается. — Почему ты не руководишь кем-нибудь?

— Пока что это важнее! — говорит он, решая не сообщать ей о своем отъезде.

— Ах, почему ты не такой, как он! — чистосердечно восклицает она, оставляет книги и обеими руками обвивает его шею. — Почему?

— Потому что это я! — отвечает он, разнеженный теплом ее обнаженных рук.

— Как бы я хотела, чтобы и ты был таким, как он! Особенным! Чтобы второго, как ты, не было! И все восхищались тобой! — она его целует. — Хочу, чтобы ты стал большим человеком! Потому, что я люблю тебя!

Ее движения совсем кружат ему голову. Он отвечает и на ее ласки, и на ее поцелуи. Она продолжает нашептывать какие-то слова. Иван снова видит глубину ее глаз, разгорающиеся в них огоньки, чувствует их тепло и теплоту всего, что принадлежит ей.

— Нет! Нет! — шепчет она, когда он поднимает ее на руки и уносит туда, где все начинается или кончается.

24

Они говорили о том, что я должен дать. А я думал о том, что должен взять.

Младен

Теперь все это там, на темно-красной плюшевой скатерти, из-под краев которой высовываются грубые ботинки секретаря. Ботинки подбиты железными подковками, как у солдат, с крепкими сыромятными шнурками. Наверное они теплые и удобные, только в них нельзя пойти в гости или в театр. Они годятся для работы, похода, фронта. И вполне подходят к партийному собранию, которым руководит секретарь.

Младен купит себе такие ботинки. Человек должен ступать по земле твердо, уверенно. Чтобы не могли легко его сдвинуть с места. Чтобы не могли поднять…

На улице свистит ветер. Суровый, предупреждающий клич зимы. Тополя вдоль забора отчаянно машут обоими длинными костлявыми руками, провожая последние опадающие листья. Они уже не вернутся. Никогда, никогда. Окна в зале подозрительно поскрипывают. Колебание. Испуг. Так скрипит все расстроенное. Так падают редкие дождевые капли. Так стучит телеграфный ключ. Кто это расшифрует? Кого ждут? Кого будут встречать? С гор катятся к городу черные клубы облаков. Наступает зловещий мрак…

Если только потребуется, Младен готов раздеться и с открытой грудью пойти навстречу ветру, дождю, холоду, ночи. Пусть видят его силу, пусть видят его бесстрашие…

Однако никто из сидящих в зале трех десятков человек не требует от него этого. Их это не интересует. Как и скрип окон, стук телеграфа, ночной мрак. Они смотрят на секретаря, ощупывающего бумаги на красной скатерти, словно проверяющего их качество. Первый! А может быть, высший сорт!

В этих бумагах говорится о лучшем из его прошлого, о его блестящем настоящем. Ведь на них будет наложена резолюция, которая решит его будущее. Едва ли найдется другой мужчина в двадцать два года с такой биографией!

Ройся в бумагах, секретарь, читай, проверяй, — это твое дело! Я спокоен за себя и потому думаю только о будущем! Хорошо, когда человек знает, куда идет! И докуда дойдет!..

Ему кажется, что сегодня его ждет пересадка с одного поезда на другой. Он сменит пассажирский на экспресс. А скорые поезда уходят дальше и прибывают раньше. Сколько новых мыслей приходит ему в голову. Какой будет его биография лет через пять? Начальник цеха? А может, начальник производства? Или главный инженер, с дипломом, разумеется, с подобающим общественным положением. Или нечто еще большее? Куда доставит его скорый поезд?..

Все ясно, точно рассчитано. Только вот ботинки секретаря… Ему кажется, что его планы не вполне вяжутся с ботинками секретаря, но почему, он сейчас не в состоянии определить. Наверное, потому что помимо всех прочих свойств, ботинки эти тяжело ступают и могут раздавить…

Младен сидит в глубине зала. Сторонний наблюдатель. Спокойно, хладнокровно выдерживает он взгляды тех, кто поворачивается в его сторону.

Взгляды, желающие увидеть, что прячется за блеском его зрачков — кто ты?

Взгляды, которые его приветствуют — милости просим, здесь твое место!

Взгляды, которые недоумевают — очень уж быстро! Заслуживаешь ли ты этого?

Взгляды, которые подозревают — что-то не выглядишь ты очень уж чистым?

А он смотрит на темно-красную скатерть и трезво прикидывает скорость экспресса…

Партия для него — это прежде всего возможность, которая позволит ему двигаться со скоростью экспресса, откроет перед ним широкий простор, придаст ему силы. Чему равна его собственная сила плюс сила власти? Чему-то огромному. В таком случае он может выйти навстречу не только ветру, не только беснующейся в истерике зиме, но и гораздо более страшным и грозным стихиям…

Младен очень редко поглядывает на присутствующих. Здесь почти все руководство завода во главе с директором. Сняв головные уборы, люди сидят и слушают — серьезные, сосредоточенные.

Еще до начала заседания Младен заметил, что внешняя официальность, обязательная в заводской рабочей обстановке, здесь словно забыта. Отношения совсем простые, сердечные. Как у людей, временно пребывавших в разлуке, и теперь снова собравшихся, чтобы поделиться чем-то интересным и важным. Хромой вахтер Серафим обменивается шуткой с главным инженером. Молодой бригадир Алексей горячо спорит о чем-то с капитаном. Недоступный молчальник Мануш весьма словоохотливо критикует начальника цеха, того симпатичного инженера, который принимал Младена на работу.

Он заметил еще, что тут прямо, без обиняков, говорят то, что в рабочей обстановке считалось бы неуместным. Без предварительных оговорок рассматривают сущность вопросов и находят на них истинные ответы. Никто ни перед кем не заискивает, не лавирует, не проявляет угоднической уступчивости…

Собрание партийной организации правления завода переходит ко второму вопросу повестки дня — принятие новых кандидатов в члены партии.

Ботинки секретаря скрываются под столом. Поднявшись на трибуну, он сообщает — поступило заявление от Младена… о принятии его в ряды Болгарской коммунистической парши.

Услышав свое имя, Младен чувствует как его обдают волны застенчивости и… гордости. Улыбается, потупившись. Знают ли они, что это значит для него? Он чувствует себя человеком, которому переливают кровь. Но такую кровь, которая вселяет в тебя железную силу, выпрямляет тело, придает фантастические способности.

Пусть свищет ветер. Пусть скрипят окна. Пусть стучит телеграф. То, что придет, будет встречено стальною грудью.

Капитан, сидящий в первом ряду, оборачивается. Смотрит на него твердо, пристально, словно в последний раз проверяет что-то.

«Проверка будет в другом месте, товарищ капитан!»

Младен чувствует себя неловко. Вихрь неожиданных, ненужных воспоминаний… сегодняшняя ирония Мануша — «Где мой начальник, Младен?»… вчерашний вздох Виолетты — «Почему ты так далеко! Подойди, подойди ко мне! Почему холодны твои руки? Кто согреет мои»?.. и лихорадочно напряженная работа после обеда, когда стряслась уйма неприятностей… и спор с кладовщиком из-за неописанного листового железа… Почему так на него смотрит капитан? Может, кто-нибудь успел уже сказать ему на ухо что-нибудь, а может…

Дружелюбная улыбка секретаря рассеивает его сомнения, успокаивает. Возвращает ему приподнятое настроение.

Секретарь повышает голос:

«…наш молодой, способный технический руководитель, бывший боец народной армии, подвиг которого всем нам хорошо известен и который…

«Ты что, и в подвиге сомневаешься, товарищ капитан?»

«…награжденный…»

Темно-красная скатерть становится еще пунцовее. В полумрак зала врывается свет. Откуда? На улице совсем темно…

Обстановка становится торжественной. Гремят слова секретаря. Капитан уже не смотрит на него… Еще немного и его, Младена, будут поздравлять. И это не будет мимолетная радость, а самый большой для него праздник. Никто даже не подозревает, какой большой!

Достоин ли он быть принятым в партию?

На это ответят факты, которые он указывает в своей автобиографии… Верные, неприкрашенные факты, с которыми все считаются, в которых никто не сомневается…

…Но которые не всегда говорят правду!

Разве не бывает так, что какой-нибудь хорошо рассчитанный, хорошо обдуманный, инсценированный факт оценивается много выше, чем большое душевное богатство человека, не умеющего создавать яркие положительные факты и, самое главное — должным образом их подать. Или же:

В автобиографии написано: был начальником отдела там-то, тогда-то.

Но не написано, что начальник этого отдела работал плохо, не справлялся с обязанностями, не был честным в отношениях с людьми, держал себя вельможей и что, наконец, все это поняли, однако, вместо того, чтобы выбросить его с подобающим треском, сжалились над ним и уволили по самой приличной формулировке Трудового Кодекса. Не написано и многих других вещей. Но факт значится! А для некоторых этого предостаточно!

Секретарь зачитывает автобиографию кандидата. «Родился в бедной крестьянской семье…» Да, они действительно были бедными. Отец работал на каменоломне. Добывал белый облицовочный камень. Никто не мог померяться с ним силой. Когда Младен носил ему обед и смотрел, как отец ломает камень, то и он мечтал стать таким же сильным. Отец его не любил политики, партий, людей вообще. «Моя партия — камни, а политика — растить своих детей!» Когда напивался, то говорил: «Люди собираются, потому что слабы! А я сила! Пять медведей во мне!», и давай вертеть ломом… Убило его взрывом, когда вставлял фитиль…

Из всего этого для Младен а остался один полезный факт — «крестьянин-бедняк».

«…моя мать» — продолжает читать секретарь.

Ветер совсем рассвирепел. Даже в зале чувствуется холодная струя. В окно виден только заводской двор. Тучи заволокли горы. Подменили их собственной фальшивой внушительностью…

А какой была у него мать? Мать, как мать… полуграмотная, забитая. Которая только и мечтала, чтобы они стали богатыми, имели много денег, землю… имели то, чего никогда не имели…

«…начальную школу окончил в деревне…»

Все говорили, что он примерный ученик, хвалили за хорошие отметки. И он действительно старался прилежно учиться. Но никто не знал, как ненавидел он все эти науки и предметы, какое отвращение испытывал к литературе, стихам, истории… и, если у него и по ним были хорошие отметки, то только потому, что он уже тогда чувствовал, что они ему могут пригодиться… И поведение его было примерным. Он никогда не оказывался замешанным ни в какие истории, ни с кем не дружил, не играл с детьми. Чтобы быть здоровым, занимался гимнастикой, а в свободные часы ходил в кооперативное хозяйство помогать строителям — носил кирпич, вытаскивал гвозди, мешал известь и так ему удавалось немного подработать. Хотя их было пятеро бедных сирот, в сельской общине их не любили — из-за нелюдимого отца. Не могли рассчитывать они и на пособие, чтобы продолжать учение в старших классах.

Так оно и вышло. Пособие дали сыну председателя кооператива, который учился гораздо хуже, а ему, круглому отличнику, не дали ничего.

Это был первый случай, когда Младен понял выгоды власти. И он запомнил его навсегда. Каждый раз, ища мелочь в карманах, он мечтал о том дне, когда у него будет достаточно власти, чтобы рассчитаться с председателем.

До тех пор его честолюбивые стремления были какими-то смутными, неопределенными. Ему хотелось добиться многого. Потом все постороннее отпало. Осталось только одно — желание выдвинуться, добиться власти. Для этого ему были нужны полезные факты, и он стал собирать их один за другим.

«…круглый отличник в школе, награжденный грамотой Окружного совета депутатов трудящихся, победитель математической олимпиады, комсомолец-активист…»

В школе он имел возможность убедиться в весомости фактов.

Абсолютно неспособная учительница родного языка продолжала учительствовать благодаря единственному факту — связям. Преподаватель по химии, получивший высшее образование в Германии, был жалким ничтожеством, готовым лизать подметки кому угодно, заискивать перед учениками, лишь бы только не вспоминали некоторых неприятных для него фактов… Завуч посылал в министерство блестящие доклады о состоянии учебной работы, об успеваемости, которая достигла фантастических показателей, в то время как большая часть школьников училась плохо. Мероприятия, которые упоминались в отчетах, действительно проводились, однако плохо, формально… и еще… и еще… И все же факты в прекрасных докладах помогли переводу завуча в столицу, на более высокую должность…

Тогда ученик четвертого класса начальной школы Младен подумал, что было бы неплохо самому начать фабриковать полезные факты. Например, самому поджечь что-нибудь и затем героически погасить — у всех на глазах. Или напасть на кого-нибудь ночью и потом его спасти… Нет, это не то! Ему нужно что-то другое — надежное, верное, чтобы по-настоящему выдвинуться.

«…в казарме…»

Именно, в казарме В казарме он впервые встретил человека, который одним махом смел принесенные им из школы «истины», который словно не считался с фактами, а верил чему-то другому.

Капитан!

— Мой отец знаком с товарищем П.! — заявил однажды один маменькин сынок.

— Приятное знакомство! — ответил капитан, вскипев от гнева. — Наряд вне очереди, марш!

В другой раз:

— Я окончил механический техникум! — щегольнул кто-то.

— А чему ты там научился? — спросил капитан. — Сможешь починить пишущую машинку в канцелярии? Сможешь починить мотоцикл курьеру? Что ты можешь?

Впервые Младен узнал, что факты могут и проверяться. И плохо приходилось тому, кто лгал. В присутствии командира роты Младен явно чувствовал себя неважно. При нем он не посмел бы сослаться ни на один факт, каким бы благоприятным этот факт ни казался…

И если бы этот неумолимый, принципиальный капитан спросил его:

— Скажи правду о твоем поведении во время перестрелки!

Младен, щелкнув каблуками, ответил бы:

— Товарищ капитан, все произошло неожиданно! Я даже не успел сообразить, в чем дело! Если бы знал, что произойдет такое, то, может быть, не бросился бы под пули! Поэтому нельзя согласиться с теми, которые считают, что я совершил подвиг! Просто случайность, значение которой преувеличили!

— Почему же ты с этим согласился?

Но капитан ничего не спрашивает. Он смотрит вперед на секретаря, дочитывающего автобиографию.

Какая полезная автобиография! И происхождение, и профессия, и образование, и членство в комсомоле, и все — честь-честью…

Вот так автобиография!

Среди присутствующих наступает оживление. Некоторые снова посматривают на него. Удовлетворены ли они? Согласны ли с фактами?

«А каковы, интересно, их биографии?» — невольно спрашивает себя Младен в желании еще раз убедиться в своем превосходстве.

Взгляд его ищет знакомые лица.

Тронутые сединой волосы директора. Большой шрам над правой бровью. Испания. Выражающие долгое ожидание глаза, взгляд которых устремлен в полумрак… шесть лет в фашистских застенках… и властный широкий подбородок, волевой, непокорный… политрук во время боев с немцами на Драве… и узкий белый воротничок; пальцы, держащие автоматический карандаш… десятилетие директорства…

Кто кого превосходит?

Блестит голое темя начальника пятого цеха. Он склонил голову, глаз его не видно. Лауреат, автор изобретения, благодаря которому государство сэкономило миллионы… и привычка жевать бумагу, частое, обращенное к самому себе «даа…», трезвая оценка любой трудности и совершенная организация в цехе… и еще что-то глубокое, глубокое…

Алексей? Более тридцати раз удостаивали его званием ударника. Снующий, словно одержимый, между станками, зачастую дни и ночи проводящий на заводе. Алексей, которого избрали депутатом в горсовет, которого любят все рабочие…

Страдальческое лицо вахтера Серафима… следы фашистской мины во время штурма Страцина. До этого верный помощник партизан, укрывавший многих подпольщиков…

Истины, которые известны воем. Истины, которые вошли в их жизнь, в их плоть.

Не ошибается ли он, полагая, что партийный билет ускорит его взлет?

Разве такой возможности не было у вахтера Серафима? Почему же он ею не воспользовался?

Не было ли такой возможности у капитана? Почему он ею не воспользовался?

Не было ли такой возможности у Алексея? Способного, преданного, прекрасного Алексея? Почему и он ею не воспользовался?

Планы, казавшиеся предельно ясными, вдруг мутнеют. Что-то зашаталось, сдвинулось, закачалось! И снова показались ботинки секретаря. Словно эти подкованные ботинки ступают то стеклянным башням его намерений, и стекло ломается, трещит…

Как он посмел делать такие сравнения!

— Разве я не созидательная сила? — спрашиваем он себя. — Кому польза от моей работы? Кто выигрывает от моих начинаний? Разве я не вношу свою лепту в борьбу партии за благо народа?

Ответы смущают его. Он злится на себя и сразу же устремляет взгляд на трибуну, где читают рекомендации.

Его поручители — старый директор школы, родственник по линии матери и… капитан.

Они ручаются за него.

А может ли он поручиться за самого себя?

Его об этом не спрашивают. Значит, все в порядке…

Первым высказывается Алексей. Младену кажется, что Алексей выразит свои сомнения по поводу некоторых его приемов, обвинит его в нетоварищеском отношении, заявит, что он эгоист…

Нет. Алексей думает, что Младен достойный кандидат. Алексей радуется, что умный и трудолюбивый юноша вступает в ряды партии. Алексей смотрит на него и словно говорит:

«Мы доверяем тебе! И ты должен нам доверять. Это единственный критерий для всех!»

После него слово берет начальник участка — низкорослый Папазов. Вчера Младен крепко сцепился с ним. Дело чуть не дошло до скандала. Папазов мог бы его обвинить, сказать, что бригадир просто-напросто карьерист или что у него нездоровая амбиция, он мог бы…

Но Папазов своим женским голосом говорит, что Младен хороший организатор и способный бригадир.

Здесь нет места сведению личных счетов. Все, о чем здесь говорят, должно быть правдой и только правдой!

А директор.

Разве ему не ясны его отношения с Виолеттой? Разве не имел он возможности наблюдать его, не понял его хитрой игры? Разве не мог оценить намерений?

Но он говорит, как отец. Что же такое — партия?..

Зажигают свет. Мягкий улыбающийся свет заливает зал, открывает лица.

Пока голосуют, Младен смотрит на них и с радостным волнением думает о том, что эти люди принимают его в свою среду.

Потом неожиданно видит перед собой капитана. Тот подходит, обнимает, целует его в щеки.

— Знаешь, что это значит? — спрашивает бывший командир роты своего солдата и ищет ответ в его глазах.

А Младен, отбросив все прежние мысли и соображения, покоренный незнакомым, трепетным чувством мужественной привязанности и сильной радости, отвечает ослабевшим голосом:

— Так точно, товарищ капитан!

25

Неизбежно у каждого человека бывает такой час, когда он спрашивает у своей жизни: «Моя ты или чужая?»

Один из школьных учителей Сашо

— Спать пора! — прерывает его Иван, поворачиваясь в кровати.

— Я еще не рассказал тебе самого важного! — недовольно восклицает Сашо.

— Отвратительное вино; надо было взять газированной воды!..

— Ты отвратителен! С тобой даже нельзя говорить по-серьезному! — Сашо откидывается на подушку. — Уж не думаешь ли ты, что я тащился в такую даль, только чтобы выспаться!

Иван смеется.

— Я думал, ты устал! — мягко говорит он, вглядываясь в полумрак комнаты.

Сашо лежит на кровати у окна. На фоне уличного света ярко вырисовывается его профиль. И в его позе, и в сердитом голосе что-то совсем детское.

За окном серебрятся инеем ветви дерева.

Гость успокаивается.

— У меня никого другого нет, кроме тебя! — мучительно говорит он. — Хочешь или нет, а придется тебе меня выслушать. Даже отпуск завтра возьмешь, если надо!

— Возьму! — говорит Иван. — Ну, говори! — ему кажется, что он предварительно знает все, что может сказать ему Сашо; он даже догадывается кое о чем.

Парень капризно поправляет подушку. Опирается на нее. Теперь видна только часть его профиля.

— На чем я остановился?

По улице прогромыхал грузовик.

— А-га!.. На грузовике!

Грузовик нагнал его в трех-четырех километрах от города. Рядом с водителем сидела женщина. Эти шофера всегда возят женщин и не любят, когда их пытаются остановить случайные пешеходы. Но Сашо встал точно по середине шоссе и не сдвинулся с места. Тот резко затормозил в двух шагах от него. Оба выругались. Сашо мог рассчитывать только на место в кузове.

«Тыква, подсаживайся к тыквам!» — бросил ему противный шофер.

Сашо взобрался на борт. Даже забыл спросить, куда едет. Не все ли равно, куда? Направление, как будто, на Софию. Только он уселся, как заморосил дождь. В свете фар он казался более сильным.

— Приходилось ли тебе когда-нибудь ехать на мокрых тыквах?

— Нет.

Его безжалостно кололи сухие стебли. Не успевал он отодвинуть скользкие шары, как они от тряски снова возвращались в прежнее положение и толкали его в спину, перекатывались по ногам, царапали руки. Тщетно пытался он защититься. А одна большая тыква скатилась и угодила ему прямо в лицо. Он рассердился и выбросил ее на шоссе. Слышал, как она раскололась. Но от этого ему не стало легче! Вдобавок, на каждом повороте ему с трудом удавалось удержаться в машине. А шофер словно нарочно не сбавлял на поворотах. Пиджак Сашо пропитался водой. И тыквы были грязные и мокрые.

— Так и хотелось выбросить все тыквы и растянуться в кузове! Как только не перекладывал, как только не возился я с ними! Просто отчаялся!

— Всего лишь из-за тыкв?

— Тебе смешно! — с раздражением отвечает гость. — Ты бы и полкилометра не выдержал!

— Ну, и что, вылетел ты?

— Черта с два!

Он дополз к кабине и постучал в окошко шоферу. Тот остановил машину. Парень спрыгнул и открыл дверцу.

— А ну-ка подвиньтесь немного! — сказал он тоном приказа.

— Смотри ты, какой нежный! — шофер взглянул на него, потом на женщину и, сообразив, что ему будет совсем неплохо, если женщина еще немного придвинется к нему, сказал:

— Садись, барон!

В кабине было тепло и приятно. Он снял пальто и заметил, что женщина с интересом смотрит на него, но в ту минуту он ненавидел всех женщин. Если бы не дождь, он наверняка сошел бы с этого грузовика, попытался бы сесть на другую машину или просто пошел бы пешком.

Счастье его продолжалось всего десять минут. Грузовик свернул с шоссе и остановился у глухого полустанка. Черт знает, как назывался он. Не было там ни света, ни людей. Должно быть шел уже десятый час…

— Приехали! — сказал шофер, вылез из грузовика, запер дверцу и, не сказав ему ни слова, исчез в темноте вместе с женщиной. Тогда он заметил на полотне фигурку, которая шла между рельс. Рабочий с ближней каменоломни. Полустанок обслуживал карьеры.

— Пассажирские здесь не останавливаются, только товарные, да и то редко. Придется тебе идти на станцию Т. Двадцать два километра с небольшим!

Парень присел под навесом полустанка, не зная что предпринять.

— Думаю, плохи твои дела, Александр! Вернулся бы лучше домой и пошел бы с утра-спозаранку на работу в банк, к дядюшке. Займешь свое место и всю жизнь будешь считать денежки!

Иван смеется.

— Ты и деньги! Плохо пришлось бы этому банку!

— Тебе вот смешно, а мне просто плакать хотелось! Честное слово, чуть не расплакался! Если бы, — он понижает голос, — если бы не подумал о тебе, наверняка бы вернулся! И знаешь, что я вспомнил! Как мы мерзли под Козьей стеной. Тогда я тоже чуть не захныкал, даже был момент, когда хотел бросить все и бежать, чтобы больше не возвращаться. Ты тогда снял шинель и закутал меня. Потом Младен нас нашел. И теперь, Ванко, мне казалось, что ты закутаешь меня в шинель?

Иван ничего не говорит.

— Шинель! — повторяет Сашо, прислушиваясь к тишине.

— Тебе не показалось, что это паровозный гудок? Здесь что, близко проходит линия железной дороги? — спрашивает он.

— Нет, но иногда доносятся паровозные гудки…

— А-а! Вот так же прогудел и тот поезд. Только я тронулся по шпалам к станции Т., как услышал гудок… шел поезд…

Парень подбежал к колее. Может, поезд остановится? Хоть бы скорость сбавил? Что бы там ни было, он прыгнет на ходу. Слава богу, спринтер он хороший! Спринт в темноте! Да и поезд непременно уменьшит скорость, подъезжая к полустанку.

Он стоял и ждал. Вот на повороте показалась труба, из которой с шумом вырывались снопы искр.

— Хорошо, если товарный! — подумал парень.

Товарный. Его скорость не превышала двадцати километров в час. Лучше всего прыгнуть на подножку последнего вагона. Но он догадался — на тормозной площадке всегда есть человек. Споры, неприятности и большая вероятность быть ссаженным с поезда.

Паровоз обдал его лицо клубами теплого пара и проехал. Времени терять нельзя. Глаза его еле различали отдельные вагоны. Он вскочил на какой-то буфер и, подтянувшись на руках, очутился на платформе, груженной какими-то большими белыми прямоугольниками.

Белый строительный камень.

Сашо присел, чтобы прийти в себя. Он очень испугался, когда прыгнул. Страшно боялся попасть под колеса. Теперь он даже удивлялся, как это не произошло. Решил, что на камнях ему тяжело будет ехать всю ночь и пошел по вагонам. Теперь он видел лучше. Перебрался на соседний вагон, но он оказался запертым. Пришлось ползти по крыше. Следующий — тоже заперт, а дальше — фургон и фонарь рабочего на тормозной площадке.

Пришлось вернуться. Пошел вперед. Три платформы, груженные камнем. Ему надоело перебираться с вагона на вагон, и он решил остаться на платформе, на которую прыгнул.

Пиджак его совсем промок. Он снял его и, натянув между двумя камнями, сделал из него что-то вроде крыши. Прикорнул, однако место было тесным и неудобным. Попытался сдвинуть камень. Не хватило сил. Истощенный, он свернулся в клубок и попытался задремать.

Поезд с грохотом миновал две большие освещенные станции и продолжил свой путь в темноте. Сашо не смог уснуть. Подумал, как глупо все, что он делает.

— Верно, что глупо! — перебивает его Иван. — Мог бы взять у кого-нибудь деньги взаймы, потом мы бы ему вернули. Или телеграфировать мне, я бы выслал! В таком случае ты совершил бы то же самое путешествие, только в приятной и удобной обстановке, как все люди!

— Оно не было бы таким же! — отвечает парень. — Ни в коем случае! Потому-то я тебе и рассказываю! Представь себе пальто между двумя камнями и меня: обхватив локти, сижу, согнувшись в три погибели, а за воротник стекают капли. Потом состав снова уменьшил скорость. Большой подъем. Может, тебе покажется странным, до тогда я задремал…

Наверное, он уже сквозь дрему вспомнил биолога Илиева. В одном дружеском разговоре, с глазу на глаз, учитель сказал ему:

— Ты неплохой парень, так зачем же стараешься казаться плохим?

— Ишь чего выдумали? Значит, я такой и есть! — ответил ученик.

— Нет, ты не такой! — настоял на своем учитель. — Это не твоя жизнь.

Сашо ничего не понял.

— Но можешь стать и таким! — добавил учитель.

Он был симпатичный человек.

— Интересно, какая она, моя жизнь? — спрашивал себя парень, сжавшийся на платформе между камнями. В эти минуты мир казался ему огромной бездной, во мраке которой бесцельно мчится он и этот проклятый состав. Где-то на дне этой бездны были Кукла с противным выражением ее лица, его отец… приятели в родном городке… черный фанерный письменный стол в банке, который ждал его…

И тоже где-то там ухмылялась маленькая Мария, его одноклассница:

«Ты красивый дурак и только!»

И похотливые женские взгляды… и снисходительные улыбки… и вечное его оправдание…

«Язык у меня плохо подвешен!»

И тревоги матери… и…

Проснулся он от станционного гвалта. Только тогда заметил, что ноги у него побелели.

В горах шел снег. Он встал и отряхнулся. Белый простор вселил в него надежду. Он весь промок, и от холодного воздушного потока, вызванного движением поезда, его трясло… Парня охватила страшная болезненная лихорадка. Он весь продрог, зубы стучали, словно кто-то со всей силой тряс ему голову. От дрожи закружилась голова, и он упал между камнями.

Падение словно пробудило в нем волю к сопротивлению. Откуда-то из глубины души поднялся гнев — против природы, против тела, против поезда, против всего.

Он выпрямился, расшевелил свои онемевшие конечности и начал… разминку.

— Раз! Два! Раз! Два! Живее! Живее! Еще живее! Еще живее! — ревел его голос. И вдруг:

— Пой, чего молчишь!

Он запел маршевую песню, которую выучил в казарме. Потом вторую, третью.

Он орал во все горло и махал руками, как сумасшедший. Его охватило то же самое чувство, которое он испытывал, когда нес тяжелую крестьянку, и у него подкашивались ноги.

— Выдержу! — кричал он и, ободряя себя, думал: «Если выдержу, значит, все будет хорошо!»

Раздался гудок, и шум поезда как-то заглох. Послышался другой, особенный звук… Туннель.

Он растянулся на камнях. Густой мрак и удушливый запах дыма. И мучительная жара.

— Я вспомнил, что по этой линии много длинных туннелей!

— Испугался? — Иван приподнялся в кровати.

— Испугался! — признается Сашо. — Любой испугается… Целых семь километров! А платформа в середине состава, даже ближе к концу… весь дым на меня… вспомнил я железнодорожника, который рассказывал, какая адская духота над вагонами в горных туннелях… Надо было решать: прыгать после первого же туннеля, или же продолжать ехать… И когда я уже решил было прыгать, в голову мне пришла мысль… не проверка ли это… гожусь я или не гожусь!

Иван снова улыбается. Нет, не стоит его перебивать.

Снова присел между камнями. Вдруг он спохватился, что мокрый пиджак в сущности мог бы сослужить ему службу. Будет дышать через него. Так воздух будет очищаться от копоти. Только он устроился, как опять раздался грохот. Очередной туннель. Сначала — ничего особенного. Ему даже было приятно, что над ним не холодное небо. Время от времени где-то сбоку мелькали и сразу же исчезали в темноте огоньки. Туннель был освещен. В тусклом свете Сашо видел густой дым и плотнее прижимал к лицу мокрую полу пиджака.

— Еще немного! Еще немного! — говорил он себе.

Запах гари становился невыносимым, все труднее было дышать. Пахло окисью углерода, тем синеватым отвратительным газом, из-за которого он чуть не получил двойку по химии. Ему становилось дурно. Не есть ли жизнь человека сплошная проверка? Проверка — кто родился на земле, чего он стоит, годен ли он, здоров или же сдаст при первом же испытании?

Стиснув зубы, парень ждал конца туннеля. Этот был самый большой. Но, если бы были и длиннее, он все равно бы выдержал.

— Если бы в ту минуту мне нужно было совершить что-нибудь необыкновенное, такое, что человек делает раз в жизни, даже наизусть выучить твою математику, то я был бы готов и на это! Злоба кипела во мне, брат. Думал, если потребуется, и паровозу голову сверну, как головку репчатого лука!

— Только в ту минуту! — замечает Иван.

— Для меня это было очень важным! Никогда до этого я не подозревал, что способен на такое! Понимаешь!

— Понимаю! — Иван вспоминает скалы Лакатника. Не то же ли самое это чувство. Человек пробуждается ото сна инерции?

— Не легко мне было! — говорит Сашо. — Проехали еще несколько туннелей! В одном из них я чуть не задохнулся…

Его мучил холод в желудке. Странный холод, словно в нем притаилась чужая рука, готовая в любой момент растопырить пальцы. И не менее неприятное чувство было в горле, от противной угольной пыли, которую он не мог выплюнуть изо рта. Потом — боль в висках. Ему казалось, будто он не человек, а нечто раздавленное и не совсем уничтоженное.

Долгое время после того, как поезд миновал последний туннель, он не мог прийти в себя… В сознание его привел утренний холод.

Только тогда к нему подошел рабочий с тормозной площадки. Он заметил «зайца» на предыдущей станции. Парень посмотрел на него твердо, полный решимости, если будет необходимо, сбросить его с платформы.

Тот смеялся.

— Мать моя родимая, из-за каких-нибудь пяти левов, на какую обезьяну стал похож!

— Из-за пяти левов? — отрезал Сашо. — И за пятьдесят левов никто бы не решился на такое путешествие!

Железнодорожник призадумался. Это был пожилой человек.

— Еще немного осталось, — сказал он. — Запрещено, да уж ладно. Так и быть, иди ко мне!.. — может, не заметят…

Парень пошел за ним. Вошел в небольшой тамбур и свернулся на лавке.

Рабочий накрыл его тяжелой меховой шубой.

— Запрещено… — опять сказал он… — если кто тебя увидит, скажешь, что работаешь по ремонту… — дал ему сигарету.

Какая сигарета! Она стоила всех выкуренных им до этого сигарет.

— В Софию? — спросил железнодорожник.

— Да.

— Тебе повезло! Мы направляемся прямиком туда! — рабочий наклонился и подал ему бутылку с водой.

— Вымой лицо! На арапа похож!

Парень наклонился наружу и одной рукой плеснул в лицо воды. Потекли мутные струйки.

— Еще! Еще! — сказал за его спиной железнодорожник. Вода кончилась. Парень вытер кое-как лицо и сел на лавку рядом со своим новым знакомым.

Уже было совсем светло. Ясно просматривалась вся местность. Но что видел беглец?

Покрытые снегом высокие скалистые горы — грозное вечное безмолвие.

Туманная снежная равнина — клочок смятой бумаги, на которой ничего невозможно прочесть.

Плоское ровное небо — саван мертвеца, рабская покорность судьбе.

И поезд — галоп уродливых секунд, грохочущих по рельсам — та-ка-та-ка… та-ка-та-ка…

Рабочий молча смотрел на него. С еле уловимой улыбкой.

«Знаю, что у тебя на душе, очень хорошо знаю, со всеми случалось».

Парень тоже улыбнулся. Он не знал, что сказать. Почувствовал, как отошло горло. Он был в закрытом тамбуре, рядом с человеком. Не под открытым небом…

— Попробуй уснуть! — сказал рабочий. — Когда приедем, я тебя разбужу! — и опять накрыл его шубой.

Он поднял ее высокий воротник, чтобы скрыть слезы… человек плачет не только от боли или радости…

— Завернись, простудишься! — говорит Иван. — Курить не хочешь?

— Давай! Брось и спички!

— Ну и твердые же! — говорит Иван. — Словно карандаши делают!

— Который час?

— Не знаю! Какое это имеет значение…

— Огонек в углу, у окошка, вспыхнул пару раз.

— Это был человек, как тебе сказать… двадцать три года возится с тормозами… Спросил я его, как он мог без малого всю жизнь провести в такой дыре?..

— Судьба! — сказал рабочий. — Нужно же что-то делать на этом свете!

— А ты не пробовал заняться чем-нибудь другим, более легким? — Я подумал о моем местечке в банке и добавил: — Например, считать деньги…

Он засмеялся.

— Это не для меня. Мне и здесь хорошо… Что еще нужно человеку? Оно, конечно, бывает тяжело, но бывает и радость, ведь всюду так! Привыкаешь! Раз родился, нужно как-то жить. Если б не был должен жить, то и не родился бы!

Парень удивленно посмотрел на него.

Неужели только у него в голове все перемешано?

«Не хочу работать в банке! Не буду делать того, что мне не нравится. Ничего!» — думает он.

Получился бы и из него такой рабочий, или нет? Очень уж тесная эта каморка, а он человек простора… почему он не стал летчиком, ведь мог бы легко оформить поступление… И там нужны дисциплинированные люди, вроде Младена… А его дисциплина? Об этом говорить даже не стоит — только из-за нее его и наказывали… Ему нужна работа, где его никто не оскорблял бы, не командовал. Где найти такую?

— Подъезжаем! — говорит рабочий. — Еще немного и конец!

Сашо проснулся. Он чуть вздремнул. Теперь ему уже не хотелось покидать каморку. Такой снег…

— Почему бы тебе не стать строителем! — сказал железнодорожник. — Ты парень здоровый, сильный, в такой холод, наверное, ищут рабочих… Те, что хотели подработать, небось разбежались, лето кончилось. Хорошо будешь зарабатывать. И мастером можешь стать… хорошая это работа. Строишь себе и смотришь, что получается. Был бы я помоложе, непременно стал бы штукатуром или каменщиком.

Сашо представил себе, как бы выглядел он в испачканной известью старой одежде. Что бы сказал Иван?

Поезд проехал мимо какого-то завода. За стеклом мелькнул ослепительный свет электросварки.

— От этого болят глаза! — сказал рабочий. — Но им, наверное, хорошо платят. Можешь и на заводе попробовать!

— Дядя, — сказал Сашо, — я себе работу найду! Я другого боюсь… — ему хотелось рассказать все, что приключилось с ним этой ночью, в последние дни, о том, что он ищет… но у него зародилось сомнение, поймет ли его железнодорожник.

— Страх страхом! — задумчиво сказал тот. — А жизнь жизнью. Страху вот сколько, — он показал мизинец, — а жизни… вот она жизнь… — показал он рукой наружу.

С тамбура были видны заледенелые улицы. Вблизи железнодорожного полотна дома были маленькими, но дальше, за ними, возвышались большие корпуса.

— Выйдешь через эту дверь. Спрыгнешь на ходу перед остановкой поезда.

— Хорошо.

Рабочий ощупал карманы.

— Возьми! — сказал он и подал ему полтинник. — Наверное, ни стотинки у тебя нет!

— Дядя… дорогой… — сказал он, еле сдерживая чувство.

— Прыгай! — железнодорожник открыл дверь.

Парень спрыгнул…

— Ванко, — говорит он, — никого я в ту минуту не любил так, как этого рабочего… ведь не знал меня человек, ни знакомый я ему, ни друг, даже имени не спросил… не сказал, где снова увидимся… встретились и разошлись… вот и все. Кто он, откуда… не знаю! Человек!

Иду по городу, ищу тебя, а сам думаю:

— Смотри, Сашо, мир-то какой, а ты шляешься, места себе не можешь найти! Дай еще одну!

— Они же у тебя!

— Забыл… Закопчу я твою комнату…

— Ничего…

— Что ты скажешь об этом железнодорожнике?

— Человек, как человек! Что я могу сказать! — Иван кашляет. — Комната совсем остыла!

— Человек! — повторяет Сашо и сразу же повышает голос. — А ты сегодня вечером притащил в ресторан этих гусынь!

— Думал, тебе будет приятно! Ты ведь всегда любил женщин! Вот я и перестарался… Дора хороша собой, а Марта — просто прекрасна… Я даже надеялся, что ты поблагодаришь меня…

— Спасибо, я чуть не ушел… и вообще эта затея с рестораном была глупейшей. Я приезжаю и спрашиваю тебя: «Профессор, что мне делать?», а ты: «Надевай этот костюм, пойдем в ресторан!» И привел двух дам! Будто я за этим приехал!

— Я понял, но было уже поздно. Откуда мне знать, что у тебя там…

— Обидел ты меня, профессор!

— Ну, давай теперь спать, — говорит Иван. — Завтра поговорим!

— Не хочется мне спать! Завтра не буду! Думаешь, хандра меня взяла, думаешь, утрам все у меня испарится, а вечером отправлюсь к Доре и все пойдет по-прежнему… опять обижаешь ты меня. И вообще-то ты не тот! Одно время с тобой можно было поделиться, а теперь… кто знает, понял ли ты что-нибудь из того, что я тебе рассказал. Хочешь верь, хочешь нет — обойдусь как-нибудь и без тебя… завтра же пойду на какую-нибудь стройку, попрошу…

Сашо глубоко затягивается и продолжает. Он начнет с самой черной работы… будет мешать известь, таскать кирпичи, помогать, будет изучать ремесло. Когда люди поймут, что он не из ленивых, его и на другую работу поставят. Слава богу, паспорт у него с собой, этого достаточно. Даже не будет стеснять Ивана. Найдет, где ночевать. Доводилось же ему видеть подле построек наспех сколоченные сараи или как рабочие живут в какой-нибудь еще не отстроенной комнате, как варят в ней фасоль, спят, работают.

— Что скажешь, а? Пойти, а? — спрашивает он.

Ему отвечает ровное, спокойное дыхание.

— Осел! — говорит Сашо. — Надел штатскую одежду и стал другим, профессорская ворона! Я приезжаю, делюсь с тобой самым важным для меня, а ты дрыхнешь!

Ему хочется встать с постели и уйти. Но за окном мелькают снежинки, и пустая улица утопает в холодном ледяном безмолвии.

Он накрывается одеялом с головой, и к нему снова приходят мысли о рабочем-железнодорожнике. Это его успокаивает… он засыпает.

Когда Сашо просыпается, в комнате уже совсем светло. Иван трясет его кровать.

— Надел штатскую одежду и стал другим! — повторяет он его вчерашние слова. — Ну, профессорская ворона!

Сашо сопит, приходит в себя.

— Слушай, Сашо, хочешь поедем в наш город, к Младену, к капитану… и к Данче, а? Вечером двинемся! Что скажешь? — Иван улыбается.

Совсем как в помещении третьей роты, когда рядовой Сашо рассказывал свои похождения, а рядовой Иван улыбался.

— Ванко! — радостно восклицает он и вскакивает с кровати.

26

«Втроем мы под одной крышей. Снова. Этого нам достаточно!»

Скрипит лестница, ведущая в тихую комнатку Младена. Хозяйка внизу, как и все хозяйки, прислушивается и дивится — к ее квартиранту пришли гости! Какие невоспитанные — так громко топают! Дай боже, чтобы поскорее убрались. Хорошо, что женщин с собой не тащат.

А Иван говорит:

— Монастырь святого Младена! Смотри ты, где устроился!

Сашо молчит, смотрит с безразличием. Всю дорогу от Софии до городка он был необыкновенно молчалив. Иван опасался, как бы он в любую минуту не повернул назад.

Младен, как полагается, встретил их на станции, дал им ключ и сразу же побежал на завод. Только спросил:

— Где остановитесь?

— Разумеется, у тебя! — воскликнул Иван.

— У меня тесновато будет! — спокойно сказал Младен. — Но располагайтесь. В обед вернусь!

— Мерси! — просопел Сашо, недовольно глядя на него. Солидный внешний вид Младена ему не понравился.

Отпирают дверь. Комнатка действительно маловата. Даже чемоданы негде поставить. Растягиваются на походной кровати Младена.

— Даже печку не купил, скряга! — ворчит Сашо.

— Тебе холодно? — Иван недоумевает.

— Замерз!

Иван снимает одеяло с кровати и закутывает друга. В висящем напротив небольшом зеркальце для бритья Сашо видит свою печальную физиономию и не может удержаться от смеха.

— Все у него здесь по-дурацки! — говорит он.

— Да.

— Перестань ты со своим «да»! Выучи какое-нибудь более человеческое слово!

— Дитя! — Иван встает. — Открывай чемоданы! Хорошо тут или плохо, пока остаемся здесь.

— Младен в обморок упадет! — Сашо снова вымещает свою желчь на Младене.

— Младен, может быть, и не упадет, но его хозяйка… готовься к неприятностям! — Иван разглядывает обстановку.

Хозяйка не слышит нецензурного замечания по ее адресу, которое отпускает оживившийся Сашо.

— Давай скорее сделаем перестановку!

Стол и стул отодвигаются в угол, ящичек с приборами, приведенными в порядок Младеном, запихивается под кровать. Этажерка с книгами выносится в коридор.

— А это? — спрашивает Сашо, указывая на абажур с красным верблюдом. — Нужно отучить его от этого мещанского вкуса!

Иван смеется. Сашо, смочив слюной кончик химического карандаша, пишет на верблюде «Младен».

Они предусмотрительные ребята. Купили пару надувных резиновых матрацев, подушки, легкие одеяла и кучу мелочей. Иван взял у кого-то деньги взаймы, и они все пошли в ход.

Надувают матрацы.

— Настоящие волынки! — ворчит Сашо, надувая щеки. У Ивана не такие мощные легкие, и его лицо бледнеет до синевы. Сашо берет и его матрац.

— Обедаем, и я ложусь! — говорит он. — Ничего не хочу знать!

Иван вынимает свои книги. Среди них и большая фотография — они втроем в военной форме.

— Повесь над его кроватью! — советует Сашо и вытаскивает кнопки из висящего на стене календаря.

Трое солдат, стоящих рядом, точно флакончики на полке в аптеке. Иван, самый высокий, желтый — «риванол», Сашо, несколько ниже, белый — «кислородная вода», — Младен, самый низкий, красный — «йод».

Такие прозвища дал им старшина Казимир. По фотографии нельзя определить цвета их лиц, однако это можно установить по многим другим признакам.

Иван вспоминает забавные истории:

— Знаешь, как я впервые познакомился с Младеном? Он читал какую-то книжку в помещении роты. Прохожу мимо него, а он спрашивает: «Извини, знаешь, что означает слово меркантильный?

— Любил он зубрить мудреные слова. — Постелив газету в углу, Сашо перебирает одежду. — И что же оно означает?

— Скупой, торгаш!

— Точно о себе спрашивал!

— Брось! Младен не такой! Видал, как встретил нас утром! Не к лицу сомневаться в товарищах.

— Это куда положить? — указывает Сашо на пиджак.

— Шкаф нам нужно купить! — говорит Иван. — Вот соберем деньжат, купим!

— Моль разводить и клопов!

— Ну, ну! Выдумаешь еще! — сердито обрывает его Иван. — Не знал я, что ты такой нытик. Тоже мне пенсионер!

— Нытик! — Сашо снова удивляется. Вот уже три дня, как они вместе, а «профессор» совсем не тот. Каким тихим был, а теперь…

— Этот индюк нарочно запаздывает! — говорит он, словно желая оправдать свое поведение. — Ты слыхал! Начальником участка заделался! И в партию приняли его. И еще какое-то рационализаторское предложение внес. И чего только не нагородил! Не успели приехать, а уже спешит похвалиться! Как бы не упустить чего!

— Завидуешь ему?

— Тьфу! — Сашо бросает на пол носки, которые вытащил из чемодана. — Младену завидовать! У тебя, наверно, температура! Он мне должен завидовать, если себя считает мужчиной!

— Это почему же?

— Я свободный человек! Уж не договорились ли вы друг друга поддерживать? Ты — начальник лаборатории, он — начальник участка! Мне остается сделаться начальником всех уборных, чтобы не отстать от вас!

— Сашо! — Иван словно не слыхал, — давай закурим!

— Я и сейчас побольше вас! Посмейте только важничать! Покажу вам тогда!

Он видит улыбающиеся глаза Ивана, успокаивается, наклоняет голову.

— Сейчас включу плитку! — говорит Иван. Вынимает из второго чемодана небольшую электрическую плитку, которую смастерил сам.

— Я проголодался! — кротко говорит Сашо.

— Подождем Младена! Вот-вот должен прийти!

— Никого я не буду ждать! Если б он был настоящим другом, взял бы отпуск!

— Еще немного подождем! Пока приведем все в порядок, он придет! — Иван снова передвигает столик, убирает матрацы и вынимает продукты. Колбаса, брынза, консервы, бутылка «Димята».

Снизу доносятся шаги.

— Он! — радостно восклицает Иван.

Одетый в теплое меховое пальто, Младен поднимается по лестнице. Лицо его хмуро.

«Друзья, друзья! Как бы не спутали мне все карты! Был бы еще только Иван! И откуда этот Сашо притащился!»

Перед тем как войти, он вздрагивает. Половина его вещей выброшена в коридор.

А снизу хозяйка кричит:

— Младен!

Он смотрит вниз с террасы.

— У тебя гости! — говорит она с той отвратительной интонацией в голосе, с какой говорят в таких случаях все квартирные хозяйки.

— Знаю… — невнятно отвечает он.

— Встать! Смирно! — командует Иван.

Сашо отдает честь бутылкой. Иван подносит хлеб-соль.

Младен смотрит на ухмыляющиеся лица друзей и сразу же забывает о своих опасениях, о беспокойстве, которое могут причинить ему друзья. Тепло говорит:

— Что ж, с приездом!

Оба отвечают по-солдатски так, что окна дрожат. Потом кидаются к нему и чуть не валят с ног. Сашо сует ему в рот горлышко бутылки.

— Пей, морда, и знай, что мы и о тебе подумали!

Давно Младен не встречался с друзьями. Иногда, вечерами, оставшись наедине с самим собой в своей маленькой комнатке, он чувствовал себя каким-то отверженным, обреченным на одиночество, при мысли о том, что люди собираются, веселятся, живут вместе. И ему хотелось выйти с кем-нибудь, рассеяться, хоть на время покинуть однообразную атмосферу своего дома. Но прежних друзей (Ивана и Сашо он считал своими настоящими друзьями) не было. А новых он еще не решился завести.

Ему даже показалось странным, что в его комнатушке звучат другие голоса, что в ней есть люди.

Младен, сняв пальто, смотрит на абажур и улыбается.

— Ну, вот мы и вместе! — говорит он, глядя на друзей.

Иван и Сашо смеются.

— Смотрите, снег! — восклицает Сашо.

За окном медленно, словно подыскивая себе место на земле, падают маленькие, легкие снежинки. Все окутано мглою, видны только ближние дома. У облаков, где роятся снежинки, еле уловимый коричневатый оттенок, какая-то своя, особенная облачная улыбка, погружающая мир в теплую, зимнюю печаль.

И все трое думают — как хорошо, что случай снова свел их вместе, что хотя они и одеты в другую одежду, однако остаются все теми же, старыми друзьями.

Обедают.

Сашо снова, с еще большими подробностями, рассказывает о своем бегстве из дому, приключениях в товарном поезде, о рабочем-железнодорожнике. А Иван удивляется, как одни и те же слова могут звучать по-разному. Он часто посматривает на Младена. В первый момент, когда они встретились на станции, Иван испытал нечто вроде чувства отчужденности. Но Младен отнесся к ним совсем по-товарищески.

— Ну, как у вас? — спрашивает Иван.

Начальник первого участка дает самую исчерпывающую информацию о положении дел на заводе. Следуют — должности, люди, характеристика, зарплата, возможности повышения по службе, трудности в работе…

— Нам надо устроить Сашо! — говорит Иван.

— Почему это вы будете меня устраивать! Я сам себя устрою! — важничает Сашо.

— Хватит тебе хорохориться! — осаживает его Иван. — Какие здесь возможности?

Младен задумывается. Он бы мог взять Сашо к себе, место есть. Но Младен знает, — такие приятели, как Сашо, не очень-то любят быть подчиненными. Чего доброго, заварит какую-нибудь кашу, подорвет его авторитет.

— По-моему, — говорит он, — самая подходящая работа для Сашо — стать маляром!

— Чтоооо! С кистями возиться?!

— Спокойно! — вмешивается Иван.

— Зачем с кистями, пульверизационный пистолет будет у тебя в руках! — поясняет Младен.

— Не буду я стены мазать! — возражает Сашо.

— Не стены, а металлоконструкции, и не мазать, а опрыскивать, — поправляет его Младен.

«Пульверизационный пистолет… опрыскивать металлоконструкции» — это уже больше нравится Сашо.

— Сколько будут платить за это?

— Освоишь профессию, неплохо будешь зарабатывать, больше ста!

Сашо рассказывает о своем отце, который получает всего-навсего 90 левов. Как он пошлет ему расписку в получении зарплаты. Пусть эта канцелярская крыса увидит своими глазами…

Иван смеется от всего сердца. Сашо делает смешную гримасу, хмурится, старается быть серьезным, но у него это получается как-то по-детски.

— Хорошо… — говорит он. — Подумаю…

— Можешь поговорить с капитаном, он заместитель директора…

— С капитаном! — Сашо разочарован. — Мы, кажется, не очень-то любим друг друга!

— А твоя лаборатория уже готова! — обращается Младен к Ивану. — Целый штаб у тебя будет! Разные аппараты выписывают! И вообще серьезно смотрят на твою работу!

— И лаборанток? — спрашивает Сашо.

— И лаборанток… Марта что, не вернется?

— Нет! — отвечает Иван. — Марта нашла свое место!

За три часа до их отъезда, она пришла к Ивану на квартиру вся трепещущая, взволнованная и уже на пороге заплакала. Иван сразу подумал — это подготовка к чему-то. Марта обняла его и начала целовать всхлипывая.

— Что с тобой? — спросил он.

— Я гадкая, я подлая, я… — приступила она к самобичеванию, обвиняя себя в тысячах пороков.

Он с удивлением смотрел на нее.

— Ты мне простишь — спросила она, взволнованная до предела. Впервые с тех тюр, как он ее знал, лицо ее показалось ему жалким.

— Что?

— Я люблю Ружицкого! — сказала она, виновато потупившись.

Он рассмеялся.

— Ну и прекрасно! — воскликнул Иван. — Люби себе его на здоровье!

— Ты ведь не будешь презирать меня, правда? — она снова заплакала.

— С чего это я должен тебя презирать!

— Мы в воскресенье расписались! — сказала Марта.

— Поздравляю! — он словно предчувствовал такое разрешение. Ружицкий был без ума от Марты в последние дни. — Марта, — продолжил Иван, — ваше решение великолепно! Он на редкость способный и дельный человек!

— Он великий! — воскликнула Марта.

— Положим, он не так уж велик! — рассмеялся Иван. — Но действительно может сделать чудеса… если ты сумеешь ему помочь!

— Я сделаю все для него! — торжественно и звонко сказала она. — Если потребуется, я умру за него!

Ему вдруг сразу стало как-то грустно. Он привык к ней, к ее детским выходкам, страстному стремлению к большому, иллюзорному, к ее теплоте…

Она поняла.

— Ну, солдат! Пожелай мне чего-нибудь! — тогда, во время первой их встречи, она просила его о том же.

Он поцеловал ее и проводил до улицы. Марта побежала по покрытому снегом тротуару сияющая, счастливая… Все походило на правду.

А в лаборатории Ружицкий попросил Ивана простить его. Он был очень забавен, непрестанно повторял «…за то, что произошло», «за то, что произошло…»

Иван рассказывает друзьям про роман Марты и Ружицкого.

— Они очень подходящие натуры, — замечает он.

— Браво, профессор! — восклицает Сашо.

Младен говорит о своей работе. Пока что все идет хорошо, но, по всей вероятности, ему придется переехать на другой завод…

Оба подпрыгивают.

— Это почему же?

— Перспективы! — заявляет он. — Здесь они ограничены…

Друзья подозрительно смотрят на него.

— Конечно, может быть, не так скоро… — однако он покраснел.

— А Виолетта? Как Виолетта? — спрашивает Иван.

Младен смущается.

— Все такая же…

— Я не спрашиваю тебя, какая она, а докуда дошли ваши отношения?

— Докуда они могут дойти! — удивляется Младен. — Мы друзья такие же, какими были!

Иван не верит этому. Сашо меняет тему. Спрашивает о том, что его больше всего интересует.

— Данче работает?

— Да, в том же цехе! Она развелась с тем болваном и живет у матери. — Младен охотно рассказывает про положение дел у Данче и хвалит ее поведение. — Вообще, она прекрасный человек! — заключает он.

Сашо молчит.

Иван расспрашивает Младена о некоторых товарищах по роте. «Без пяти двух», Стоиле… Младен осведомлен о всех.

— Слушай, — между прочим, говорит Иван. — Нам обоим негде жить. Можно нам остановиться у тебя! Временно! Как устроимся, сразу же уберемся.

— Конечно! — отвечает Младен.

— Спасибо, — говорит Иван. — Я никогда не сомневался, что ты не откажешься нас принять! Не будет ли у тебя каких-либо неприятностей с хозяйкой?..

— С хозяйкой? И спрашивать-то ее не буду! — отвечает Младен. — Чувствуйте себя, как дома.

— Браво, Младен! — восклицает Сашо. — Пойду куплю еще бутылку! Дай деньги, профессор!

Иван делает ему знак сесть на место.

— Будем жить дружно, — говорит он, — мы мужчины! Еще когда мы служили, я всегда мечтал о дне, когда мы останемся втроем и поживем вместе. Жалко было расставаться! Давай сделаем так, чтобы мы всегда были вместе!

Он пытается нарисовать воображаемую картину их будущей жизни. И ему кажется, будто то, что он говорит, неубедительно и фальшиво по сравнению с простым и ясным чувством, которое излучают их лица.

Сашо слушает его, растянув рот до ушей — наверное, уже задумал какую-нибудь очередную проделку.

Младен молчаливо улыбается. Словно в нем не осталось ничего скрытого, затаенного.

Сашо вскакивает.

— А помните, когда… — давно забытый случай… рота… наряд… мы втроем…

— А помните?.. — спрашивает в свою очередь Младен и рассказывает другую историю…

— Нет, не так было! — прерывает его Сашо.

А Иван думает, было ли все это так, как рассказывает Младен, или нет, сейчас это не имеет ровно никакого значения.

Важно другое. Они снова вместе.

27

Удивительны женщины, когда они к тому же матери.

Сашо

Первая смена кончает работу в четыре. За несколько минут до этого к заводским воротам прибывает Сашо. Он снова одет в солдатскую форму — ботинки начищены до блеска, пилотка сдвинута набекрень. Откуда он взял форму, как сумел самочинно мобилизоваться — это остается в тайне.

Часовой Желязко смеется. Что задумал этот Сашо! Как бы ни случилось какой-нибудь беды.

— Будь спокоен! — говорит Сашо. — Только пару минут посидишь в проходной! И оттуда можешь караулить. Оттуда видно!

Желязко согласен. Он и без того, когда холодно, входит в караульное помещение.

Другой становится у шлагбаума, так, как стоял на посту целых два года, но на этот раз без оружия.

Он с нетерпением всматривается вглубь двора. Рабочих первой смены мало. С два десятка женщин и столько же мужчин. Все спешат, подгоняемые холодным ветром, колкими, точно град, снежинками. По заледенелому асфальту идти трудно.

Данче все нет.

Выходят еще несколько человек. Двор пустеет.

— Две минуты прошло! — говорит Желязко, высовывая голову из проходной.

— Сиди там! Еще немного! — кричит ему Сашо. — Еще минутку!

«Может, послать кого-нибудь вызвать ее?»

Сашо не хочется отказываться от своего намерения. Он уверен, что только так должна произойти их встреча, чтобы ее можно было назвать настоящей встречей! Занятый приготовлениями, он очень волновался, предоставляя себе до мельчайших подробностей предстоящее свидание. И теперь он считал совершенно невозможным для себя уйти, отправиться к ней домой или еще куда-либо…

«Если встретимся здесь, — решил он заранее, — все будет очень хорошо! А если не встретимся…»

Маленькая женщина в темно-коричневом пальто и красненьком платке выходит из первого, расположенного напротив, здания. Лица ее не видно, однако фигура, походка… Сашо хватается за железный противовес шлагбаума. Не замечает, как пальцы липнут к ледяному металлу. Снежинки, словно иглы, колют его замерзшее от холода лицо, пальцы ног немеют; ветер развевает полы шинели, но он стоит и слушает сильные удары бьющегося от волнения сердца, которое мощными толчками гонит по всему телу теплую, веселую кровь.

Женщина уже совсем близко. Она идет, спрятав лицо в большой меховой воротник, голова ее почти вся закутана платком. Идет знакомой быстрой, неспокойной походкой, по-женски легко и грациозно покачиваясь…

Вот она всего в нескольких шагах и сейчас, может быть, пройдет, не заметив его. Часовой бесшумно опускает шлагбаум, преграждая ей дорогу. Женщина, встрепенувшись, останавливается перед самым шлагбаумом, поднимает глаза.

Съежившееся от холода лицо начинает отходить. Щеки слегка вздрагивают, краснеют, теплые бархатные глаза загораются огоньками, полуоткрытые губы не могут произнести ни слова.

Он поднимает шлагбаум, протягивает руки, заключает ее в свои объятия и изо всех сил прижимает к себе.

Данче и Сашо.

Замерзшие щеки соединяются, чтобы согреть друг друга. Он целует ее щеки, лоб, усеянные снежинками волосы, приподнимает рукой ее нежный теплый подбородок, смотрит на нее и снова целует, и снова ласкает, и снова прижимает к себе. И все это без единого слова.

Желязко, выпялив глаза, смотрит из окна проходной. Ах, этот Сашо! Опять женщины! Когда он образумится!

Данче приникает головой к его груди.

«Ты не обманул меня, свет мой золотой. Привел его ко мне!

— Почему ты на посту! — спохватывается она. — Тебя мобилизовали?

Весь сияя, он указывает на караулку, в которой сидит Желязко. Она же хотела встретить его у шлагбаума?

— Значит, только переоделся?

— Только переоделся!

— Для меня?

— Для тебя!

Он смотрит на нее.

— Ну, пойдем. Скорей! — говорит она и берет его под руку. Ах, этот жест!

Чистая женская любовь… И чарующая теплота, и радость любви, и безграничная преданность, и настоящая дружба.

Они идут по покрытому коркой льда асфальту — по нежной весенней траве, самой ласковой, самой свежей. Почему бы им не присесть?

Они идут, а в лицо им дует острый, как лезвие бритвы, холодный восточный ветер — кроткий летний зефир, вобравший в себя аромат расцветшей жизни. Почему бы не остаться подольше?

Они идут под враждебным серым взглядом неба — теплая зимняя ласка, которая сближает, соединяет сердца…

Он делает большие шаги, а она как-то смешно, неестественно подпрыгивает. Они не спрашивают друг друга, куда идут. Им все известно.

Город остался позади. Завод — справа. Перед ними — горы, уснувшие под теплым одеялом тумана. Они пойдут их будить.

— Ты уедешь? — спрашивает она, убежденная, что он никуда не уедет.

— Я приехал сюда работать, на заводе! — отвечает Сашо.

— Что же ты будешь делать? — не из любопытства спрашивает она.

— Не знаю… — невнятно произносит он. — Мне советовали… маляром…

— Это прекрасно! — восклицает она. — Металлоконструкции будешь красить, там укороченный рабочий день…

Он понимает, что «прекрасно» относится не к металлоконструкциям, не к укороченному рабочему дню, а к другому, к тому, что ждет их впереди…

— Знаешь, — кладет она свою ладонь в его руку, — я знала, что ты вернешься! Ты не мог не вернуться!

— Мог! — пытается упорствовать он, но, подумав о перспективе оказаться за письменным столом в банке, сразу же добавляет: — Да, не мог!..

И снова они идут, поднимаются все выше, выше…

Перед ними, на самом краю кручи распростер свои ветви огромный старый дуб. Он сердится — на стужу, снег, на весь мир.

Сашо тащит ее через навеянные сугробы к дубу. В защищенное от ветра место.

Она критически разглядывает его. Супруга, встречающая мужа после долгой разлуки.

— Много женщин было там? — спрашивает Данче.

— Много! — отвечает Сашо с неприятной гримасой. — Лучше не будем говорить о них.

— И тебе со всеми было хорошо? — настойчиво спрашивает она.

— Нет, ни с одной…

— Ты не обманываешь меня?

— Я тебя никогда не обманывал!

— А других?

— Случалась… — он улыбается.

— Не так! Улыбаешься, как уличный ухажер! Улыбнись хорошо!

Она обеими руками обвивает его шею.

— А как тебе пришло в голову встретить меня у ворот?

— А так. Надумал! Ты же в своем письме…

— А почему мне ничего не написал?

— Не знаю.

Он провел рукой по шероховатой, черствой коре дуба. Посмотрел вверх.

— Интересно, сколько ему лет?

Она прослеживает его взгляд.

— Говорят, больше пятисот…

— И мы будем столько жить! — говорит Сашо. Ему кажется, что он изрек большую глупость, и он краснеет.

— Самое меньшее! — отвечает она и, расстегнув ему шинель, зарывается в ней головой.

Пальцы Сашо теребят пряди ее волос. Это Данче. Он мог бы узнать ее с закрытыми глазами среди тысяч. Только по волосам. По еле уловимому аромату ее тела.

— Как спокойно бьется твое сердце! — говорит она. — У меня сердце спортсмена!

— А в футбол будешь играть?

— Может быть, буду.

— Я хочу, чтобы ты играл! — заявляет она. — Ты очень красивый, когда играешь. Никто не может сравниться с тобой.

— Буду играть! — радостно отвечает он. — И наполню им сетку мячами.

Она снова поднимает глаза. Похожа на съежившегося зайчонка. Ему хочется всю ее закутать шинелью.

— Я знала, что ты вернешься! — снова говорит она. — И этого мне достаточно.

— И мне! — он целует ее крепко, настойчиво. — Здесь не дует… — говорит он. И немного погодя: — Тебе не холодно?

— Нет! — отвечает Данче. — Совсем не холодно!

Она улыбается улыбкой, какой всегда улыбалась ему.

Свистит ветер, гоняя снежную пыль по белым буграм подножия, но старый дуб даже ветвями не шевелит. Он защищает их от ветра.

— Давай назовем его наш дуб! — говорит Сашо, застегивая шинель.

— Мы можем каждый вечер приходить сюда! Хорошо?

Она снова берет его под руку, и они трогаются в обратный путь.

Ей хочется рассказать ему многое — как она покинула мужа, как неприятен был развод, как ему удалось взять ребенка к себе, как ей было тяжело, когда о ней сплетничали: «шлялась с солдатами», — какой пустой была эта зима…

Но все это кажется ей теперь ненужным. Самое важное, что он здесь.

Уже смеркается, когда они вступают на улицы города.

— Хочешь пойдем куда-нибудь? — спрашивает он. — Согреемся.

Она кивает. Согласна. Готова пойти в любое место, куда он захочет.

Сашо знает в городе маленький ресторанчик. Солдаты ходили обычно туда. Там всегда чисто, уютно. И мало народу.

Идущий от пола запах мастики, многозначительно улыбающийся официант-заведующий-буфетчик, мерцающая пятнадцативаттная лампочка, коричневые столики без скатертей.

И печка, которая не греет.

Едва ли на свете есть более подходящий ресторан.

— А! — восклицает официант-заведующий-буфетчик. — Давно, давно не заходил!

— Позавчера был! — Тем же фамильярным тоном отвечает Сашо.

— До которого часа у тебя увольнительная? — спрашивает тот.

Сашо смотрит на Данче:

— До скольких у меня увольнительная?

Официант-заведующий-буфетчик вкрадчиво говорит:

— Спрашиваю, потому что через полчасика будет готово. Заяц! Запеченный в духовке! Такого вы еще не пробовали, да и едва ли когда-нибудь вам снова доведется попробовать!

— Увольнительную можно продлить! — говорит Данче.

— Чего-нибудь согревающего?

— Стопку виноградной! — Сашо вопросительно-смотрит на Данче.

— Мне полстопки! — говорит она.

Они остаются вдвоем. Друг против друга.

— Здесь хорошо готовят зайца! — начинает он.

— Ты уже пробовал? — недоумевает она.

— Нет… предполагаю…

Над их головами кто-то играет на аккордеоне. Наверное, подросток, начинающий. Он повторяет одну и ту же мелодию и постоянно путает на одном и том же такте.

— Это мой сын! — говорит официант-заведующий-буфетчик. — Очень музыкальный! Восемьдесят басов!

— Бывает и больше ста! — Сашо вспоминает аккордеон Кокки.

— О, это совсем музыкальные! — заявляет официант-заведующий-буфетчик с не терпящей возражений категоричностью литературного критика.

Данче смеется.

— Скажи… как ты решился приехать? — обращается она к нему. Чтобы освободиться от присутствия постороннего.

— Убежал… — отвечает он.

И он рассказывает ей всю историю своего возвращения домой, начиная с увольнения и до последнего скандала с отцом и бегства к Ивану.

Данче внимательно слушает. Она так боялась, как бы он не изменился, так боялась ошибиться в нем. Но чем больше Сашо рассказывает, тем ей становится яснее, что он тот же, только, может быть, несколько огорчен.

Когда он вспоминает о своем путешествии в поезде, она содрогается при мысли, что могла его потерять.

Музыкальный сынок продолжает упражняться на аккордеоне. И снова сбивается на том же такте. Данче слушает мелодию и с напряженным вниманием ждет момента, когда пальцы аккордеониста минуют непреодолимое препятствие.

Сашо рассказывает о своих взаимоотношениях с Иваном. И Данче решает, что я она должна полюбить очень доброго и благородного Ивана, жена которого поступила так плохо.

Она поперхнулась ракией. Никогда до этого не пила. На глазах ее выступают слезы. Но она решает — если Сашо хочется, чтобы она пила, то будет пить. Если же ему это неприятно, то она больше пить не будет.

И так она будет поступать всегда и во всем. Потому что она знает — им предстоит многое.

Слушая о его детских выходках с Младеном, она неожиданно задумывается — как бы держал он себя с ее трехлетней дочуркой? Но тревожная тень этого вопроса быстро уступает место вере в то, что он полностью заменит ей отца, который никогда не был отцом. Даже представила себе, как они вместе будут играть на полу, натворят бед, и как она добродушно, с притворной строгостью, будет их укорять, как будет колебаться, кого угомонить первым, потому что оба они дети…

Официант-заведующий-буфетчик приносит тарелки с зайчатиной, над которой поднимается вкусный пар. А Данче думает, если Сашо действительно любит жареную зайчатину, то она непременно научится ее готовить и даже гораздо вкуснее.

Потом интересуется его женщинами. Она знает, что женщинам он очень нравится и будет нравиться, что они его будут соблазнять, пытаться отнять у нее. Но она не беспокоится, потому что верит — у нее хватит сил его удержать. И Данче решает, даже очень хорошо, что он немного погулял, узнал кое-что и снова пришел к ней.

Как будут удивляться на заводе, когда они завтра же или послезавтра вместе пойдут в столовую, потому что будут питаться вместе, и вообще всегда будут вместе!

Ребенок с аккордеоном в сотый раз наигрывает мелодию. Однако Данче чувствует, что на этот раз препятствие будет преодолено. И вот:

— Та… та… та-тааа… — небольшая пауза и — та-тааа…

Да, на этот раз без ошибок. Видно, ребенок окрылен удачей, потому что сразу же повторяет мелодию. И снова без ошибок. Дальше играет бодро, уверенно.

— Ну, как? — спрашивает из-за стойки официант-заведующий-буфетчик. — Восемьдесят басов, а!

— Молодчина! — восклицает Данче.

Она смотрит, как Сашо ест. Кладет в рот большие куски, как лакомка, по-детски набивая рот. Жует медленно, совсем как мужчина, словно хочет почувствовать их сладость. Мясо разрывает и загребает ложкой, вместо того, чтобы воспользоваться вилкой. И вино — он пьет его большими глотками, словно утоляя жажду.

Данче думает — в нем много сил, он мужчина с головы до ног и может встретить любое испытание, пережить все. И от этого ей становится радостно на душе, сердце наполняется гордостью. Она пытается представить себе, что может совершить человек, обладая такой силой. И ей кажется — все!

— Ну, пошли! — говорит Сашо, который уже успел опорожнить тарелку и бутылку.

— Закажи себе еще! — ей хочется посидеть подольше. Сейчас ребенок играет на аккордеоне без ошибок, легко, свободно. Она уже выучила мелодию наизусть. И теперь уже никогда ее не забудет.

— В другой раз! — Сашо платит и хвалит официанта-заведующего-буфетчика за вкусно приготовленного зайца.

— Жена готовит! — говорит тот. — Это весь мой персонал!

Сашо кажется странным и смешным, как это собственная жена может быть «персоналом».

Выходят. На улице темно. Еще не зажглись уличные фонари. Что ж, так даже лучше. В темноте влюбленные могут идти обнявшись, могут целоваться.

28

Люди всю жизнь ищут друга и чаще всего не могут найти. Какое счастье иметь подле себя того, в ком ты постоянно нуждаешься!

Иван

Опять эта провинциальная тишина, проясняющая мысли. Опять эта провинциальная простота, сближающая людей. И притягательная сила земли, такая возвышенная, такая чистая. Слова здесь, как бы громко их не произносили, не убегают далеко от земли.

Сохранившиеся старые дома с покрытыми снегом крышами и немыми дворами. Крутые улицы с дующим навстречу ветром — дети с санями, женщины, закутанные в шарфы, и горцы в расстегнутой на груди одежде, местный учитель музыки с посеребренными волосами и поседевшими мечтами, и газетчик на площади, злой и сердитый на всех и на все, и голубоглазая дочь начальника почты, которая глядит в окно (не явится ли принц), и огромный белый горб горы, и остекленевшее зеленоглазое небо… Что привело его сюда? Работа? И другой мог бы ее выполнить. Чувство товарищества? Оно здесь ни при чем. Тогда что? Нечто огромное, очень ясное и одновременно очень непонятное. Может быть, его можно назвать целью жизни. Или лучше — смыслом… нет, он не знает, какое слово подобрать. Наверное, нужно много слов. А в сущности это так просто. Может быть, сердце.

И, встретив капитана, он ему скажет…

К а п и т а н: — Я рад, что ты приехал!

И в а н: — Мне хотелось, чтобы мы снова были вместе!

К а п и т а н: — Я не верил, что ты вернешься! Ты же отказался остаться.

И в а н: — Тогда было одно, а теперь другое. Разница большая, как между наступлением и контрнаступлением!

К а п и т а н: — Верно. Ты тогда отступал. Тебя крепко потрепали. Но ведь паники не было, не так ли?

И в а н: — Не совсем. Паника была перед тем. Потом я опомнился. Нужно было остановиться, перегруппировать силы, отдохнуть, чтобы перейти в наступление.

К а п и т а н: — В наступление! Чтобы завоевать какую-нибудь другую женщину?

И в а н: — Вы злопамятны!

К а п и т а н: — Занять какое-нибудь место, должность!

И в а н: — Я не был бы здесь!

К а п и т а н: — Извини меня. Я хотел услышать это из твоих уст.

И в а н: — Наши разговоры всегда были искренними.

К а п и т а н: — Других разговоров я не веду! Продолжай.

И в а н: — Самым важным была проверка.

К а п и т а н: — Но она дорого тебе обошлась!

И в а н: — Вы тогда сказали «тем лучше!» И действительно, все вышло к лучшему!

К а п и т а н: — Пули всегда делают серьезное дело!

И в а н: — Может быть, я и без них очутился бы тут. Только не сразу. Испытывал бы колебания, но все же решился бы, потому что все эти вопросы непрестанно занимали меня, постоянно всплывали предо мной, и я не смог бы легко отделаться от них…

К а п и т а н: — Я в этом не сомневаюсь!

И в а н: — Все началось там, в больнице, когда я пришел в себя. Мне казалось, что я ползу по какому-то странному рубежу и все открываю заново, как младенец, но только с головой взрослого.

И открыл:

Во-первых, что я живу.

Во-вторых, что я человек.

В-третьих, что первые два открытия заключают в себе ясный смысл всего моего будущего существования. Так я каким-то чудом отделался от бремени замкнутого круга, сложных соображений, пелены условностей, инерции старого.

К а п и т а н: — Не преувеличиваешь ли ты?

И в а н: — Выслушайте меня. Никогда я не сомневался в том, каким должен быть мой путь. Верил, что каждый человек имеет свой единственный путь, который ведет к удовлетворяющему его осмыслению жизни. Думал, что так же, как растения растут неодинаково на различной почве, так и люди идут неодинаковыми путями — своим и чужим. Поэтому я долго топтался на перекрестке. Боялся, как бы не ошибиться. Думал, как найти свою дорогу. Одни мне говорили — с помощью чувства ориентации. Другие — с помощью убеждений. Третьи — соображений. Четвертые — компаса…

Теперь мне смешно. Я знал, что чувство ориентации может привести к роковой ошибке. Убеждения — это всего лишь вызубренные с ученическим усердием непонятные, чужие мысли. Соображения — это холодный расчет. А компас — такого компаса еще никто не изобрел. Теперь я знаю, что человек не должен сравнивать себя с растениями и животными, что он должен противопоставлять себя природе из чувства уважения к себе. Теперь я знаю также, что куда бы не пошел, всюду я буду на своем пути. Ибо то, что я ношу в своей груди, уравнивает все перспективы, все открывающиеся предо мной возможности. Ибо я ищу путь  д л я  с е б я, а  н е  р а д и  с е б я!

К а п и т а н: — Не напоминает ли это тебе что-нибудь?

И в а н: — Очаг, товарищ капитан! Когда-то я спрашивал себя, возможна ли новая жизнь в мире, который все еще остается старым? Теперь могу ответить: новая жизнь может существовать только в беспощадной борьбе со старой! Первый же компромисс сразу уравнивает их возраст!

К а п и т а н: — Не слишком ли рано тебе утверждать это?

И в а н: — Нет ранних и поздних истин! Есть только истины.

К а п и т а н: — Хорошо.

И в а н: — В больнице я думал ночами напролет. Однако чувствовал себя совершенно спокойным. Ничто меня не беспокоило. Даже напротив, думы приносили мне только радость, и то, что они оставляли мне, было очень светлым, кристально ясным, удовлетворяющим. Я должен был жить. Но как? Как человек второй половины двадцатого века — без звериных инстинктов первобытных людей, без нравственной пустоты рабовладельцев, без помпезности и тщеславия феодалов, баз мещанского счастья буржуазии. Я подумал, богатство заключается не в том, что мы берем у других, а в том, что мы им даем.

К а п и т а н: — Богатство коммунизма!

И в а н: — Да. Так я дошел до коммунизма. Много раз до этого я пытался понять его глубоко, ясно. Не только как политико-экономическую доктрину, не только, как философское учение, но и как неотъемлемое содержание новой нравственности! Изучая физику, я очень часто поражался удивительной гармонии, единству природных законов и прежде всего тому, что движение в природе идет в направлении полной гармонии. Так и коммунизм в моем представлении есть не что иное, как дивная, многозвучная, несметно богатая и неисчерпаемая гармония общества, которая впервые придаст ему смысл.

К а п и т а н: — Ты только теперь понял что?

И в а н: — Мне не стыдно признаться, что раньше коммунизм был для меня всего лишь политической абстракцией. Это дорогое слово так часто употребляется и нам так много говорят о нем, что человек, сам того не сознавая, просто перестает слушать. А когда он вдобавок видит, как некоторые говорят одно, а делают совсем другое, то невольно порождается и соответствующее отношение…

К а п и т а н: — Интеллигентская чувствительность! Зачем равняться на негодяев! Бери пример с героев! Зачем слушаешь пустословов, слушай умных! Или ты не можешь определить, что к чему?

И в а н: — Тогда я подумал, каким должен быть наш настоящий современник, живой человек, чтобы быть на высоте задач нашей эпохи. Я представил себе тех, которые погибли, зная, за что умирают. Их идеализм, красоту, подвиг.

Представил себе тех, которые прошли через чудовищные испытания и сохранили в своей душе не помраченный свет. Чистоту и преданность.

Представил себе и тех, которые сегодня с невиданной самоотверженностью отдают всего себя, все силы на то, чтобы быстрее наступило время, достойное сущности человека. Их непоколебимость, энтузиазм и героизм.

Представил себе всех прекрасных людей, которых встретил на своем пути! Представил себе вас!

К а п и т а н: — Меня?

И в а н: — Вас!

К а п и т а н: — Я обыкновенный солдат! Никогда я не делал ничего особенного!

И в а н: — Для меня вы сделали очень много! Всей душой и сердцем мне хотелось походить на вас, на тех, о которых я вам сказал, хотелось идти… идти… Но, может быть, это было увлечение молодости? Просто случайный порыв? Нужна была еще одна проверка. И случай вскоре мне представился. В институте! Там было тяжелое положение. Верховодили влиятельные люди и проходимцы разного калибра, с партбилетом и без него. Некому было воевать с ними. Я спросил себя — как бы поступил настоящий коммунист? Он дал бы им бой! — сказал я себе. Спросил и вас. Дать бой! — сказали и вы.

К а п и т а н: — Не испытывал ли ты страха?

И в а н: — Никакого! Я решил драться с ними до конца, чем бы это для меня ни кончилось! Это было не просто. Представьте себе банду попов от науки, связанных круговой порукой. Но когда корабль начал тонуть, ее главари первыми бросились в воду. Вы знаете все, я вам писал… Думаю, что теперь все в порядке.

К а п и т а н: — Значит, перешел в наступление.

И в а н: — Да. Но многое мне еще представляется неясным, умозрительным, много во мне и интеллигентщины. Не всегда я могу решить что и как. Потому и приехал. Чтобы вдвоем с вами воевать в одном окопе.

К а п и т а н: — Хорошо ты сказал! Вдвоем в одном окопе! Да, но кажется ты ненавидел войну?

И в а н: — Такую войну, которая разрушает все жизнеспособное, здоровое, ценное, но я за войну, если она только рушит все гнилое, негодное, ненужное!

К а п и т а н: — Тебе его жаль?

И в а н: — Нисколько!

К а п и т а н: — Подумай!

И в а н: — Не жаль! Порою мне даже кажется, что мы проявляем чрезмерную гуманность!

К а п и т а н: — А как ты представляешь себе будущее?

И в а н: — Как победу, как полный разгром противника! Как очищение наших собственных рядов и триумф способностей человека! Не кажется ли вам, товарищ капитан, что у нас иногда будущее одевают в одежды, которые попахивают нафталином мещанства. Материальное благополучие, приятная жизнь…

К а п и т а н: — В настоящий момент необходимо подчеркивать эту сторону!

И в а н: — Но не следует пренебрегать и другой! Думаю, что нам в первую очередь нужно изменить летосчисление!

К а п и т а н: — И мы изменим его!

И в а н: — Теперь вы знаете, почему я приехал к вам!

К а п и т а н: — Добро пожаловать! С приездом!

— С приездом, Иван! — как-то необыкновенно взволнованно говорит капитан.

Иван поворачивается на лабораторной табуретке.

— О-гооо, товарищ капитан!

Все в лаборатории оборачиваются. Женщины, моющие длинные фаянсовые столы, улыбаются, обе лаборантки дают дорогу недавнему командиру роты, помощник встает.

Обнимаются.

— Ну, начальник, почему не зашел? — спрашивает капитан.

— Много работы, товарищ капитан! Да и повода ждал!

— Какого повода?

— Выпросить что-нибудь… скажем, немного денег на закупку дешевого аппарата…

— Ты что-то хитришь…

— Никак нет, товарищ капитан!

— Давай выйдем, проводишь меня немного!

Иван выходит как был — в белом халате.

— Простудишься! — капитан пристально смотрит на него.

— Ничего со мною не сделается!

— Слушай, — резко говорит капитан. — Скажи мне откровенно, что ты думаешь о Сашо?

— Вы уже его назначили!

— Еще нет, но…

— За него ручаюсь головой. Молодчиной стал!

— Да он и раньше как будто был видным собой мужчиной… — на лице капитана появляется улыбка подозрения.

— Вот посмотрите, товарищ капитан!

— А эта история с Данче?

— Великолепная история!

Капитан сжимает губы, хмурится.

— Что же в ней великолепного?

— Эх, товарищ капитан, — вздыхает Иван, — как бы я хотел, чтобы и с вами случилась такая же история!

Рассердится ли капитан? Он задумывается. Далекое, смутное воспоминание… смеется, качает головой и уходит.

29

Рассчитал, что ничего не теряю. Почувствовал, что теряю все.

Младен

В комнате все как прежде, до приезда гостей. Этажерка с книгами поставлена на место, вещи, которые, были в коридоре, снова внесены в комнату, стол у окна, только фотография трех друзей в солдатской форме снята. И ничего не осталось от их багажа.

Случайно или нарочно, но они оставили зажженной ночную лампочку, на абажуре которой нарисован верблюд? На нем Сашо написал «Младен». Надпись химическим карандашом не так-то легко стереть.

Он разглядывает все, стоя в дверях. Не решается сразу войти. Может, вернуться на работу, заняться чем-нибудь.

Тяжело садится на кровать. Не раздевается.

Опять спокойствие, тишина, уединение. Опять, как прежде. И ему опять будет удобно, не так ли? Может, лучше всего сейчас лечь, уснуть, а завтра продолжить то, что он начал.

Потуши свет, Младен, ложись! Не бойся, Сашо не положил одежной щетки под твое одеяло, Иван больше не будет читать до полуночи, друзья не будут больше занимать тебя своими историями, не будет больше сердиться твоя хозяйка! Ложись, Младен, ты ничего не теряешь, можешь только выиграть! Ложись, Младен, оставь сентиментальности женщинам и детям…

Ему не спится. Его сон всегда был крепким, а теперь ему не спится. Тогда о чем думать? Что-то затянулся ремонт большого подъемника в цехе, завтра надо его ускорить… Да! И насос на складе скипидара! Как он мог забыть! Завтра он будет им нужен! Может быть, мотор…

«Но где они? Куда пошли ночевать? Когда успели перетащить багаж? Наверное, в два приема? Сашо будет жить у Данче, это ясно. Но Иван?

Не все ли ему равно? Были приятелями, а теперь — нет. И ничего не могут ему сделать. Так даже лучше. Видимо, человеку иногда даже необходимо освобождаться от бремени друзей. Раз он пошел по этому пути, то нужно следовать ему до конца. Найти в себе силы!..

Неужели засорился всасывающий трубопровод — последний скипидар был очень низкого качества. А, может, растворилось масло и произошло… Так или иначе это надо поправить. Теперь ему ни в коем случае нельзя допускать слабости в работе…

«Интересно, что они говорят?.. Только они могли сказать капитану! Наверное, скажут и другим».

Что ж, он знает, как защищаться. Никому не позволит вмешиваться в его личную жизнь, отклонять от намеченного пути…

— Это вопрос моего будущего! — не выдержал он тогда.

— Какого будущего? — спросил Иван, который, широко расставив ноги, стоял спиной к окну. — Какого будущего?

— Почему вы становитесь мне поперек дороги! — крикнул Младен.

— Разве это дорога! — сердито ответил Иван. — Настоящая беспутица!

— Оставьте меня в покое, я знаю, что делаю! — злобно ответил он.

— Мы тебя и в самом деле оставим! — сказал Иван.

— Оставим! — повторил Сашо, валявшийся в постели.

— Очень вы мне нужны! Что я приглашал вас, что ли! Не просил же я вас к себе! — вскипел Младен, хлопнул дверью и вышел.

Ему оставили только красного верблюда на абажуре…

Почему так часто выходят из строя насосы, подающие скипидар? Надо бы спросить главного. Может быть, у них какой-нибудь конструктивный недостаток, который нужно устранить? Это уже третий с тех пор, как он руководит ремонтом… Последний чуть не поджег резервуары, свистел…

Как сейчас свистят трубы, как свистит ветер в телеграфных проводах, как свистят огромные чахоточные легкие, продырявленные кавернами…

Открой окно и ложись, Младен! Пусть ворвется чистый воздух! На дворе весна…

Прожил же он двадцать два года без друзей, проживет еще. А когда добьется своего, тогда, может быть, они сами его поищут, поймут, извинятся перед ним.

Извинятся ли?

Завтра утром надо дать ответ человеку из С. Он его будет ждать в гостинице. Серьезный, деловой человек. Сразу видно. Может ли Младен пойти к нему и сказать:

— Приятели не позволяют мне покинуть город из-за слепой дочери директора, которая без меня будет страдать!

Да, человек этот положительно с презрением посмотрит на него. Кому нужен начальник производства, запутанный в женские истории и целиком зависящий от мнения каких-то приятелей.

Почему не подал заявления? Оно еще у него в кармане. Немного помялось, но и в таком виде можно подать.

«Прошу освободить меня от занимаемой должности ввиду перехода на другую работу!»

— Как? — спросит директор.

Нет. Младен знает, что директор ничего не спросит. Может быть, только пристально посмотрит на него, потом возьмет ручку и напишет: «Освободить по истечении пятнадцатидневного срока». Директор никогда не спросит: «А Виолетта?»

— А Виолетта? — спросил Иван. — Ты сказал ей?

— Что мне ей говорить? — пожал он плечами. — Между нами ничего серьезного не было!

Тогда Иван вскочил с места. До этого момента он был спокоен и внимательно слушал его объяснения.

— Слушай! — сказал он. — Ты заверял ее в любви!

— Да! — ответил Младен.

— Значит, ты обманул ее! — повысил Иван голос.

Младен хотел сказать, что благие намерения и любовь — это одно, а требования жизни и работа — другое. Но нервы его подвели:

— Хотя бы и так!

Иван повернулся и пристально посмотрел на него.

— Знаешь ли ты, что делаешь? — угрожающе спросил он. — А?

Младен не ответил.

— Если только посмеешь уехать, — сказал Сашо, — я тебе шею сверну. Ясно?

— Я пришел сказать вам это как приятелям! — сказал задетый Младен. — Мог вам и не говорить, а просто-напросто действовать без вас.

— Скажи, почему ты идешь на это? — спросил Иван. — Какие у тебя причины?

— Пойми, Иван, — начал мягко он, — мне предлагают должность начальника производственного отдела на заводе в С. Знаешь ли ты, что это значит для меня? Такая возможность! Передо мною откроется широкое поле деятельности, я смогу работать так, как хочу…

— Делать карьеру! — вставляет Иван.

— Одно с другим связано. Раз работаешь, будешь делать и карьеру! Не пользуюсь же я чужим трудом, к нечестным методам не прибегаю… А с Виолеттой просто получилось недоразумение…

— Недоразумение! — воскликнул Иван. — Обмануть человека, не знающего жизни, не знающего людей, обмануть слепого, толкать его в воду, вместо того, чтобы вывести на дорогу! Это, по-твоему, недоразумение?

— Что вы хотите, чтобы я женился на ней? — с иронией в голосе спросил он.

— Это твое дело! Но ты должен сначала поправить положение! А потом можешь катиться, куда угодно!

— Посади свинью за стол, она и ноги на стол! — вмешался Сашо.

— А известно ли тебе, что ты для нее? — сказал Иван с неприязнью. — И как только ты сумел представиться таким ангелом!

— Она сама вообразила!

— А кто пошел знакомиться с нею в дом Марты? Ты что, забыл, что ли?..

Помнит ли он, скольких дюймовая нагнетательная труба насоса? Три четверти. Тогда он сможет обойтись личным инструментом и пойдет еще этим вечером. Можно не заходить в инструментальную. Завтра с утра понадобится скипидар. Может получиться вынужденный получасовой простой, а те непременно попытаются сыграть на этом, да и капитан может его вызвать…

Они виделись час тому назад. Точно перед заводскими воротами. Капитан шел ему навстречу. Смотрел на него издалека. Младен знал, что этот взгляд не обещает ничего хорошего.

Потом капитан остановился, поджидая его. Ни слова. Младен хотел пройти мимо, но не посмел. Замедлил шаг. Почувствовал любопытный взгляд часового за спиной.

Капитан смотрел на него строго, испытующе. Младен застыл в ожидании.

Капитан продолжал на него смотреть. Младен не смог выдержать и опустил голову. Услышал срывающийся голос капитана:

«Дисциплина без морали! Страшно!»

Затем размеренные, звучные шаги.

Часовой ухмылялся.

Младен вздохнул и продолжил свой путь… его ждал человек из С.

Но почему он не ляжет? Ведь все в порядке. Ничего не потеряно. Он по-прежнему начальник участка, а когда переедет в С, то станет начальником производства, что равносильно должности заместителя главного инженера, а это равносильно многим другим приятным вещам…

Кто-то опустил потолок его комнатки совсем низко, до самого рта, до уровня груди. Потолок давит на него.

Кто-то соскреб со стен штукатурку. Человек среди извести.

Кто-то закрыл от него мир плотным черным покрывалом ночи, чтобы оставить его одного.

Кто-то оставил зажженной лампочку с противным «красным верблюдом», чтобы он увидел все…

А еще вчера все было совсем по-другому. Вчера… Сашо рассказывал о своей свадьбе с Данче, интересовался, кто и что ему подарит. Иван обещал сервиз — полный комплект на двенадцать человек. Младен собирался подарить ему кухонный буфет. Сашо сказал, что они должны сделать какой-нибудь подарок и дочери Данче, так как он хочет ее удочерить. И еще, что им придется написать письмо инспектору Барову, и дать ему совет вести себя прилично. Это письмо подпишут «начальник участка» и «начальник лаборатории». Ведь инспектор Баров очень любит титулы и громкие звания. Но ни в коем случае не следует писать, что сын его маляр и карабкается по лестнице с ловкостью обезьяны, а что он «специалист седьмого разряда».

Сашо был готов болтать до полуночи, если бы не явился капитан. Сославшись на бессонницу, капитан сказал, что пришел проведать ребят.

— Если немного потеснитесь, и я бы прилег с вами! — сказал он им.

Младен был рад, что капитан считает их такими близкими и любит их.

Потом заговорили о звездах. Иван рассказал о звездной материи, которая имеет невероятный вес. Наперсток такой материи весил бы на земле много тонн. И они удивлялись. Потом о двойных и тройных разноцветных звездах. Иван сказал, что если бы вокруг этих звезд существовали планеты, то жизнь на них была бы просто невообразимой, фантастической…

И тогда южный ветер свистел в трубах, и тогда чувствовалась весна.

— Наша третья весна! — воскликнул капитан.

А Младену хотелось сказать: «Пусть весна всегда будет с ними!»

Вчера он еще не знал о прибытии человека из С., которого специально послали за Младеном.

Позавчера вечером он был с Виолеттой. Взял ее из дому и они направились вверх, к горам. Снег таял, и кругом была грязь. Однако у нее было прекрасное настроение, она прыгала от радости. Записала на магнитофонную ленту какую-то лирическую поэму и выучила ее наизусть. Декламировала и целовала его. А Младен думал, какой она замечательный человек, что, несмотря на слепоту, держится стойко. Его влекла к ней ее нежность, упоительно сладостная, привлекла чувственность движений, ее наивность…

И она знала, что приятна ему, и радовалась этому, На обратном пути он перенес ее через ручей. Она резвилась в его руках, и они чуть не упали в воду. Потом… Было хорошо…

Пожалуй, лучше всего он сделает, если сейчас пойдет чинить насос. Скажет начальнику охраны и пойдет один, незачем ему тревожить людей. Завтра все будет в порядке. Даже сможет запоздать, чтобы встретиться с человеком из С.

Он вскакивает с кровати сразу, по-солдатски. Сбрызнув лицо холодной водой, быстро вытирается и спускается вниз по лестнице.

Время — десять часов две минуты. На заводе нет третьей смены. Вторая уже кончает. Он может немного задержаться, пока все разойдутся. А то, чего доброго, встретит его кто-нибудь по дороге.

На улице гуляет ветер. Его напор неистов — он влечет за собой, толкает… к дому, в котором живет Данче.

Младен преодолевает сопротивление ветра. Обходит городок и направляется к заводу. С километр будет. Больше не нужно думать, беспокоиться. Решение остается решением.

«Дисциплина без морали! Страшно!»

А если он откажется и не уедет. Если сейчас пойдет и извинится. Если расскажет всю историю капитану и признает свою ошибку. Если отправится к Виолетте. Но тогда он не будет начальником производства, тогда это может произойти через год, два, три. А может и вообще не произойти.

А что, если он больше не выдвинется. Останется обыкновенным начальником участка или в лучшем случае начальником цеха? И женится на Виолетте или на какой-нибудь другой. И будет себе работать втихомолку, без шума, как Мануш, как Алексей. Всю жизнь. И Иван и Сашо будут его любить, к нему будут расположены и капитан, и директор, и…

Но что тогда будет с большими делами, которые он желает осуществить?

А кто ему мешает осуществить их сейчас?! Разве непременно нужно быть директором или большим начальником, чтобы совершить нечто большое?

И почему он так спешит выскочить наверх? К чему эта алчность? Почему он не вернется к Ивану и Сашо? Он ведь знает — они его примут…

Вдруг он почувствовал непреодолимое, искреннее желание пойти на квартиру Данче, встать в дверях и сказать им… не все ли равно, что он им скажет… Иван его поймет…

Может, вернуться?

Пусть лучше он сначала исправит насос, пусть успокоится, пусть подумает!

— Младен! — окликает его кто-то.

Под фонарем стоит Минчо, новый подсобник на его участке. Возвращается с работы. Младен подает ему руку:

— Здравствуй!

Минчо здоровается и удивляется. Что с начальником?

— Минчо, — говорит Младен, — сделай услугу, браток, передай записку, — вынимает записную книжку, пишет на колене.

— Знаешь, где живет Данче?

— Знаю. Та, что с маляром…

— Та самая.

Младен пишет крупными, почти печатными буквами: «Иван, я виноват. Приходи к двенадцати домой. Буду тебя ждать. Младен».

Не читает написанного. Вручает записку пареньку и объясняет, как найти Ивана, если его не окажется у Данче.

— На заводе остался кто-нибудь из наших? — спрашивает он в надежде найти помощника, чтобы кончить быстрее.

— Никого, дядя Младен! — отвечает паренек. — Но если есть работа, я могу вернуться!

— Хорошо! — говорит Младен. — Отнеся записку и возвращайся! Я буду ремонтировать насос в скипидарном.

Паренек стремглав несется по асфальту к городу.

Младен шагает и представляет себе выражение лица Ивана. Как тот разворачивает записку, как читает ее, как задумывается. Сначала улыбнется. Потом подаст ее Сашо и скажет:

— Читай!

Может быть, ему следовало написать записку и в гостиницу, где теперь спит товарищ из С. Нет. Лучше завтра он сам пойдет к нему и все объяснит. Как хорошо, что Виолетта ничего не знает о происшедшем сегодня и никогда об этом не узнает. И директор, и вообще никто. Только капитан легко ему не простит. Всю жизнь будет помнить эту историю. Будет следить за каждым его шагом.

Младен кивает солдату у ворот и входит в освещенный двор завода. Вся внутренняя охрана знает его. Все же нужно взять разрешение. Звонит на дом директору. Директор удивлен.

— Хорошо, — говорит он. — Мог бы исправить его и завтра утром.

— Не знаю, что за повреждение! — докладывает Младен. — Если серьезное, сменю насос!

Директор разрешает.

Склад скипидара находится в самой отдаленной части заводской территории. Рядом с ним — резервуары с горючим, маслом.

Младен открывает дверь, включает свет, вынимает инструменты. Резкий запах скипидара действует на него ободряюще.

Давно он уже не работал с таким удовольствием, так усердно. Он снимает насос и начинает его разбирать. Смотрит на часы.

«Уже передал записку», — думает он.

Сейчас ему даже кажется странным, как это он с такой легкостью отказался от намерения уехать в С. В сущности, он даже не успел подумать, а решился на это просто под влиянием чувства, которое неожиданно охватило его.

«Я мог бы еще этой осенью начать учебу!» — обдумывает он создавшееся положение, которое не отличается от того, что было вчера, но представляется ему теперь в другом свете.

Внутри насоса нет никаких повреждений. Блестит отполированный до блеска металл, еще более резок запах скипидара. Откуда это — от насоса или наполненного доверху, стоящего рядом котла.

— Нужно проверить контакты! — говорит он. Берет провода и снова посматривает на часы.

Теперь уже Иван наверняка получил записку. Может даже прийти вместе с Минчо. Может…

Он протягивает руку, включает ток. Ослепительная искра! Он отскакивает в сторону и в следующее мгновение видит вспыхнувшие языки пламени подле себя.

— Аааа! — кричит он от неожиданности.

Дверь рядом, он может убежать…

— Трах! — разлетается какой-то сосуд в глубине, и все вокруг покрывается бесчисленными огоньками пламени.

Младен замечает огнетушитель. Бросается к нему, срывает пломбу. Вокруг него пролетают рваные лохмотья сажи.

Слева вспыхивает сильная струя, поджигая на нем одежду. Перед глазами пляшут огненные языки.

Дверь еще видна, он может убежать.

Но он поворачивает огнетушитель и, точно уверенный в своих силах укротитель зверей, еще глубже входит внутрь помещения.

— Будешь мне гореть! — ревет. — Будешь мне гореть!

И направляет струю огнетушителя. Языки пламени перед ним рассыпаются. Это его окрыляет.

— Будешь мне гореть! — кричит он, преодолевая удушье.

Он не допускает мысли, что огонь может быть более сильным и властным, чем он сам. Его охватывает дикая ярость, словно огонь разжигает в нем безумное желание раздавить любого противника.

Но распыленные языки пламени снова собираются, охватывая его плотным обручем. Огнетушитель выдохся.

Он понимает.

Дверь еще видна, и хотя он уже задыхается, все же мог бы собраться с силами, чтобы вырваться…

— Будешь мне гореть! — ревет Младен и бросается в огонь, прыгает, топчет, размахивает руками, словно дерется с кем-то.

Платье обжигает ему тело, но он не думает сдаваться.

— Нет! Нет! Нет! — кричит он, с еще большей яростью топчет языки пламени и, хотя обессилевший, продолжает махать руками.

На минуту останавливается и говорит:

— Сейчас придут все! Придет Иван, Сашо!

И снова кидается навстречу пламени. Острая боль пронзает ему грудь, но он продолжает тушить, снимает с себя пальто, старается сбить им пламя. Все больше и больше входит внутрь, но силы наконец покидают его и он ничком падает на землю.

Высоко над складом бушуют языки пламени…

Только после полуночи пожарникам удается вытащить обуглившийся труп Младена.

Иван отворачивает голову. Нет. Это не Младен. Младен другой — тот, что на фотографии, где они сняты втроем, кого старшина Казимир назвал «йодом», который мечтал поразить мир, считал себя сильнее всех. Младен тот, кто создал самую счастливую иллюзию у слепой девушки и ни разу ее не огорчил. Младен тот, кто никогда не изменит товариществу. Младен тот, кто не побоялся огня, не убежал, а принял бой и победил.

Сашо не может сдержать рыдания.

К ним приближается капитан. Иван дает ему записку, которую получил от Минчо.

Капитан читает, поворачивается в другую сторону. Никто не видел слез в его глазах. Никто их не увидит и сейчас.

30

Не то страшно, что она умирает. Страшно, что она не жила.

Иван

Над Витошей плавится солнце. Плетется золото о тонкие, зеленые плечи и струится вниз по ущелью. Купается веселая обнаженная девушка — гора. И шумят в оврагах мутные потоки, и щебечут опьяненные птицы в Княжевском лесу, и не умолкает детский гомон в школе. И сохнет простертое на облаках голубое платье, развеваемое проказником ветром, и приковывает к себе жадные глаза мужчин.

Грохочет трамвай по мостовой, летит — куда, зачем? Спеши, спеши, путник! Успеешь ли ты?

Потный кондуктор в толстой суконной форме говорит, лениво зевая:

— Конец!

А Иван думает. Можно ли думать о таких вещах? Путешествие в трамвае — путешествие в вечность. Человек движется куда-то. Планета движется куда-то. Млечный путь движется куда-то. Все сравнения нелепы. Нет ничего сравнимого…

Потом — пешком наверх. По крутой улице с многочисленными каменными ступенями. Внизу — человеческий муравейник, наверху — светлый маяк горизонта. Осторожнее, осторожнее. Тысячу раз проходил он здесь, пройдет и сейчас…

Никогда улица не была такой крутой. И ступенек не было так много. Каждая поднимает тебя. На двадцать сантиметров. Двадцать потрясающих шагов. Двадцать отброшенных мыслей. Хватит ли ступеней, чтобы сбросить ношу! С каждой ступенью сердце бьется на один удар чаще. От высоты, не так ли? От усталости? Он может и потным добраться. Внимательный, учтивый гость. Потому что он подготовлен к этому. Ему помог Младен. Свежая могила, в которой покоится друг — его много, очень много…

Человек привыкает к холодному прикосновению вечности. Сегодня он может поздороваться с нею, завтра может ей улыбнуться, может…

Солнце светит прямо в глаза. Пора весенних экскурсий, прогулок — юноши в белых рубашках, девушки с обнаженными плечами, веселые возгласы, смех и безмятежная радость, и влюбленные взгляды, и вольная, неудержимая песня… Он бы смастерил себе ивовую свирель, чтобы передразнивать птиц, гонялся бы за тряпичным мячом вместе с вихрастыми мальчуганами во дворе школы, исцарапал бы себе ноги в поисках чего-то таинственного, несуществующего, прячущегося в колючих кустах ежевики, он бы…

Как колотится сердце! Он здесь отдохнет. На плите. На полпути к горизонту. Ему не хочется думать о ней. Ему не хочется вспоминать о ней. Он идет потому, что не должен отклонять мольбы умирающей. И потому, что у него нет причин не прийти. И потому, что он все еще ее муж. И потому, что он мужчина.

Гладкий квадратный камень. Есть ли в нем частицы умерших людей? Наверное, есть…

Это было в прошлом году или раньше? Они сидели здесь и с высоты смотрели, удивлялись — на какую кручу поднялись. И думали — кто знает, на сколько круч им еще предстоит подняться…

Холодный камень. Ничего не осталось от тепла их тел. Ее поглотили молекулы камня. А, может быть, на этом же месте она сидела с другим и их тепло было еще сильнее!

Ну и что же из того?

Если бы сейчас, вот тут, сидели юноша и девушка, если бы они целовались, то это было бы прекрасно. Всегда прекрасно, когда люди любят. И даже если любовь сокрушает, если она разрушает, если уничтожает.

Ревность — это не любовь! Ревность — это ущемленное чувство собственности!

А ты, товарищ, поднимающийся по ступенькам? Ты, считающий себя современником, новым человеком и претендующий на нравственное совершенство? Зачем лицемеришь и обманываешь себя? Говори с кем-нибудь другим языком отвлеченных понятий! Почему ты ее покинул? Потому, что не имел ее, не так ли? И не покинул бы ее, если бы она была твоей! Какая же тогда разница между тобой и самым обыкновенным ревнивцем!

Ревнивцы — бедные души! Ревнивцы — жалкие души!

Ревнивцы — скряги! Ревнивцы — мещане! Ревнивцы — слабы!

Любовь — это простор. Ревность — темница.

Квалифицируй, умник, как хочешь, но только начни с себя! И только тогда иди на похороны!

С какими глазами?..

Они прыгали через две ступеньки. Платье ее развевалось перед ним. На вершине счастья есть капля печали. Он говорил:

— Когда состаримся, я согнусь, а твои красивые ноги станут кривыми! Тогда мы придем на это место, выше нам не подняться, и будем вспоминать…

А она смеялась:

— Только ты будешь вспоминать! Я умру молодой! И как хорошо, что вы меня запомните такой.

Что помнит он? Как выглядит она теперь? Как они встретятся? Что скажут они друг другу… Чего стоит все это сравнение с вечностью?

И последние ступени. Горизонт сразу же прыгает на плечи гор. О, вечная погоня! О, изменчивые миражи! И почему каждая, взятая с такими усилиями высота оказывается всего лишь подножием к новой, и уже недостижимой высоте? Меры малы или же мало сил? Но человек наступает, поднимается все выше, выше. И это восхождение — самое человеческое из всего, что есть на свете человеческого!..

Мысли, которые улетают далеко. Маленькие черные птички, спугнутые тенью орла. А он кружится, рисуя в небесах огромный вопросительный знак.

Кто? Что? Почему? Куда?

Одинокий человек плывет в пространстве. Освобожденный от бремени общепринятых мыслей, он обивается, постоянно меняет направление. Нет понятия вверх или вниз, назад или вперед! Есть простор, бескрайний, всепоглощающий простор, который превращает смерть в жизнь и жизнь в смерть…

Лесная кокетка — полянка — залита весенними потоками. У него промокли ботинки, ноги. Холодная дрожь. Прояснение. Это земля, и по ней нужно ступать осторожно и уверенно.

Ему кажется, будто все происходящее сейчас неправдоподобно. Какая-то неровная пьеса. Убедительное, захватывающее действие сменяется мимолетной наивной и мелодраматической картиной. Сначала тебя убеждают, а потом заставляют сомневаться.

Внезапная и страшная смерть Младена его потрясла.

И поэтому ему трудно примириться с неизбежной, близкой кончиной его жены. Хотя бывали минуты, когда ему казалось, будто это единственно возможный, логичный и безжалостный конец ее жизни. Словно задолго до этого он был внутренне убежден, что она не будет жить долго…

Может ли смерть оправдать все?

И кто выдумал это мистическое преклонение перед нею? Кто дал право ничтожествам оправдывать свою проигранную жизнь?..

«Может быть, она уже умерла?» — думает он, потревоженный детьми, которые играют в салочки среди деревьев.

Он ищет взглядом некролог на близких электрических столбах. Он очень ясно представляет себе этот некролог, листок желтоватой бумаги, траурную рамку, имя… Не раз он прежде задумывался, что скрывается за каждым некрологом…

Некролога нет. Среди деревьев видна приоткрытая дверь дома ее отца.

«Жива», — произносит про себя он.

Мурашки пробегают по его телу. Его охватывает беспокойство.

— Зачем я ей? — спрашивает он себя. — И что хочет она от меня? Почему я должен быть участником этого сентиментального ритуала?

Он знает, что не откажет в любой ее просьбе. Проклятая слабость. Неужели и он должен будет смириться, и он будет вынужден преклоняться. И вместо судьи превратится в херувима! Жалкие вопли животного перед роковой неизбежностью! Куда делись его выводы?

Если бы это была не она, а какая-нибудь совершенно незнакомая молодая женщина, молодой мужчина, если бы в одном из этих домов умирал человек, то он, не задумываясь, пришел бы на помощь, сделал бы все, что в его силах, чтобы спасти умирающего!

Как будто, приемлемая мысль. Оправдание.

Перед домом, окруженном живой изгородью — лужайка. Он спокойно пересекает ее. Волочит полы плаща по земле и думает о травах, которые топчет своими ногами.

Останавливается. Щебетанье птичек заставляет его вздрогнуть. Справа — кусты. По их веточкам гоняется, прыгает и щебечет рой птичек. Какая-то летучая оргия, в которой отдельные голоса слились в бесконечный поток звуков, птичьего чириканья, пения и писка. Детское безумство и опьянение, радостное забытье, словно все эти птички только что родились, только что раскрыли клювики, только что оперились…

Забывшись, он слушает их. Он плохо разбирается в птицах. Может отличить разве только дрозда. Ему всегда было трудно отличить трели соловья от трелей его собратьев. Но эта вакханалия вливает в него частицу своей радости, частицу своего торжества. Словно чтобы напомнить ему о полной гармонии этого дня и о том, что и «предстоящее» — тоже часть этой гармонии…

У входной двери его встречает ее мать. Холодно, враждебно, словно он виновен за состояние ее дочери.

Она молча вводит его в дом, в знакомую ему мрачную гостиную. Доносится тяжелый неприятный запах.

«Подготовились», — отмечает он.

На подставке кипит сосуд с иглами для спринцовок.

Он садится на стул. Дверь, ведущая в комнату напротив, открывается и оттуда выходит врач. Краснолицый здоровяк, больше похожий на борца или мясника. Смотрит из-под бровей на Ивана и проходит в кухню мыть руки.

Оставшись один, Иван снова задумывается о своем присутствии здесь, о поведении, раздвоенности, которая сопровождала его всю дорогу, пока он ехал с завода, и которая впервые так сильно его смущает.

Он еще раз убеждает себя в правоте своих суждений и снова чувствует их несостоятельность. Ему хочется найти самое простое и ясное объяснение всему — подобно историку, принимающему какое-либо историческое явление таким, как оно есть, не отдавая предпочтения тому, что больше всего соответствует его вкусам. Но в следующий момент роль историка кажется ему явно упрощенной и чуждой. Столь же чуждой кажется ему и роль привыкшего к своему ремеслу регистратора мертвецов. И все это потому, что он не хочет признавать смерть, ее всевластие и неизбежность. Ему кажется, что смерть — это еще не конец, ибо он не может поверить в свою собственную смерть. С другой стороны, он все ощутимее чувствует ее силу, ее нависшую над этим домом тень, ее тленное дыхание.

Вымыв руки, доктор возвращается. Кивает Ивану и со вздохом опускается на соседний стул.

— Надеюсь, что через несколько минут вы сможете ее увидеть! — говорит он.

Ивану кажется очень странным это «сможете ее увидеть». Словно он очень страдает от того, что не может ее видеть.

Доктор протягивает ему пачку сигарет. Закуривают.

— Это рак! — доктор пускает клубы дыма. — Столько людей погибает! Только в нашем доме за год на тот свет отправились двое!

Иван должен принять эти слова как утешение. В утешении нуждаются люди, которые потеряли что-нибудь.

Доктор пытается назвать причины, которые, по мнению ученых, стимулируют возникновение рака. Он врач, основательно знакомый с данным вопросом, говорит легко, убедительно и подробно останавливается на каждой причине. Ивану следовало бы поблагодарить его за то, что врач старается его рассеять…

Но Иван думает, что все эти причины не имеют отношения к ней, что настоящая главная причина смерти жены (какой бы ни была болезнь) — ее определенное, осознанное или неосознанное нежелание жить. В течение всей их совместной жизни она чувствовала себя лишним, никому не нужным человеком. Иван был убежден, что в другие времена, в какую-нибудь минувшую историческую эпоху, более жестокую и грубую, она сразу же погибла бы от ударов судьбы…

Словоохотливый доктор рассказывает о других своих пациентах. Кто как болел, как умер. Парадоксы. О старике, пившем ракию из бочки, в которой случайно утопилась змея, и выздоровел, в то время как медицина была не в силах помочь ему.

Иван смотрит доктору в лицо и не слушает его. Его это даже начинает раздражать.

— Доктор? — говорит он. — Вы, наверное, очень боитесь?

Недоумение.

— Мне кажется, что когда вы рассказываете о страданиях ваших больных, вы в то же время радуетесь и торжествуете, что не вы, а они умирают!

На лице врача появляется ироническая улыбка.

— А вы не радуетесь? Лицемерие, голубчик, поповщина!

«Черт бы тебя подрал, верно!» — думает Иван с отвращением.

За дверью слышится тихий сдавленный крик, затем стон.

Доктор встает. Он жалеет, что напрасно потерял время, разговаривая с таким типом. Выбегает мать. Она и доктор входят в комнату. Стоны затихают.

Сейчас он видит ее пианино, которое стояло в его квартире. Если бы она стала хорошей пианисткой, то не умерла бы. Интересно, когда она играла в последний раз? Что получится, если он сейчас попытается сыграть что-нибудь? Кощунство! Почему? Почему нас всегда охватывает скорбь, когда кто-нибудь умирает? Даже если этот кто-нибудь был мертвецом и при жизни.

— Можете войти! — говорит доктор. — Она хочет видеть вас!

«Хочет видеть вас!» — это тоже кажется ему ложью. Звучало бы правдоподобнее, если бы она ему назначила любовное свидание.

Иван твердо переступает порог. Лицо его спокойно, ни одна жилка на нем не вздрагивает, в глазах нет и следа влаги. Мать, выходя из комнаты, удивленно смотрит на него.

Он закрывает за собой дверь.

Занавески, озаренные солнцем. Светлая, праздничная тень и запах весенней зелени.

Она лежит, раскинув руки на оранжевом одеяле. Никогда он не допускал, что она может так измениться. Не изменились только волосы — выгоревшие, смятые пшеничные колосья. Лицо ее потрясает. Состарившееся, высохшее, со свинцовым блеском умирающей ткани, выступающими костями мертвеца, бескровными синеватыми губами. Так вот он каков — поцелуй смерти!

Не хватает только гроба.

Он подходит. Когда он садится на стул подле кровати, она открывает глаза и смотрит на него.

Далекое, далекое, пустынное небо, которого никто не достигнет. Есть ли там что-нибудь?

Есть слезы. Вода бездонных колодцев, вода от дождей, вода от весны… вода от жизни.

Нет отчаяния, нет примирения, нет боли, ни одного из знакомых чувств. Только слезы и их живые источники, и необъятная пустыня…

И тишина, от которой звенит в ушах.

Когда он заплакал? Когда заговорил? Что сказал? И эта страшная дрожь. Как трясет эта беззубая смерть! Смотри, смотри, человек, в глаза ей смотри! Что видишь ты? Ночь! Подумай о себе, врожденный эгоист! Что стоят твои принципы перед моей властью! Что стоит все? Я — направление, в котором течет все — реки с молодыми утопленниками и старыми разложившимися трупами, я, ученый мой физик, — потенциальный ноль…

Философствуй, сколько душе угодно.

живи, как хочешь,

чувствуй, что хочешь,

И ты придешь ко мне! Я — абсолютное равенство…

Две птички бьются в окно, порхают, щебечут.

«Врешь! — приходит он в себя. — Врешь!

Вчера Младен умер в расцвете сил. Умер в бою с тобой. И хотя ты показывала ему открытую дверь, он остался и не покорился.

Ты уравниваешь только плоть. Но знак равенства между душами ставим только мы!

Мертвецы, на финише нет других судей, кроме нас, живых!..»

Над Витошей плавится солнце. Плещется золото о тонкие, зеленые плечи и струится вниз по ущелью. Купается веселая обнаженная девушка — гора. И шумят в оврагах мутные потоки, и щебечут опьяненные птицы в Княжевском лесу, и не умолкает детский гомон в школе. И сохнет простертое на облаках голубое платье, развеваемое проказником ветром, и приковывает к себе жадные глаза мужчин.

И замирают глухие удары кладбищенского колокола.

31

Путь к счастью — это и есть счастье.

Так тихо, что не похоже на свадьбу. Даже нет музыки. И разговоры смолкли.

Но никто из четверых не замечает этого. Даже платье Данче не белое, а костюм Сашо и вовсе не свадебный. Иван пришел в фуфайке, а капитан в спортивной куртке.

Молодые расписались утром. Служащая в горсовете всплеснула руками:

— Ведь сегодня вторник!

— Ну и что из этого? — оборвал ее капитан.

Он и она проставили по одной формальной, никому не нужной подписи, потому что они не думают когда-либо разводиться.

И на лестнице Иван, как это водится, плеснул перед ними воды из фляги. А Данче его поцеловала. Она любит его, как и Сашо его любит.

Потом убирали комнату Данче. А Сашо, взяв с собой ее дочку, пошел покупать вина. Свидетели были приглашены на ужин.

И вот они здесь.

Долгожданная, безмятежная радость, которая пришла вовремя, никого не обманув. И мужественная уверенность. И осознанная сила. Зачем им музыка? Зачем им бесцельный показной шум?

Иван рассказывал о звездах. Опять о тройных разноцветных звездах, до которых в один прекрасный день доберется человек.

И Данче подумала, что в ее комнату тоже вошла тройная разноцветная звезда, что другие тоже ее заметили и потому умолкли в благоговении.

Капитан встает:

— Ну, Иван, — говорит он. — Лучше нам убираться самим, подобру-поздорову, чем ждать, пока нас выпроводят!

Иван молчаливо встает.

— Дети, — с нарочитой торжественностью объявляет он, — мы с капитаном ваши духовные наставники! Запомните это!

Целуют молодоженов и уходят.

На улице капитан останавливается:

— Не хочется спать! Плохо сплю весной.

— И мне не хочется! — говорит Иван. — Пойдем ко мне домой, сыграем партию в шахматы!

— Сыграем! — загадочно улыбается капитан.

Примечания

1

Тото — спортивный тотализатор.

2

Буза — напиток из проса.

3

Гювеч (болг.) — рагу из овощей и мяса.

4

Хоро — болгарский народный танец.

Content

Трое

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Примечания