Макс Далин

Семя скошенных трав

…Я слушаю наше дыханье…

И. Кормильцев

Часть первая. Эвакуация

…На пыльных тропинках далёких планет

Останутся наши следы…

Н. Добронравов

…Они испытывают нас, а мы

испытываем их…

Н. Анисимов

1. Саня

Чужая станция в нашей оптике напоминала огромный апельсин, медленно плывущий в пространстве вокруг безымянной звезды, отличающейся от прочих лишь номером в каталоге. Жёлтый карлик. Её отсвет на керамилоновом борту станции — цвета надраенной меди — делал эту космическую крепость ещё больше похожей на апельсин, оранжевый и в еле заметных впадинках сенсоров. Все люки — и ангара, и стыковочных отсеков, и ракетных установок — шельмы задраили. Станция казалась законсервированной и брошенной, но наш бортовой компьютер фиксировал активность систем жизнеобеспечения — у них работал реактор и наверняка что-то ещё работало.

«Апельсин» неторопливо проплывал перед нами — а мы думали, не вмазать ли по нему, пока тихо.

Ещё неделю назад никто бы и не усомнился: врезали бы в тот же момент, как засекли, из всех калибров, дальнобойным, особо мощным, развеяли бы по Простору эту сволочь, на атомы бы разнесли. Но сегодня и командир медлил, и канониры смотрели на него выжидающе, и все ждали. А «апельсин» не щетинился пусковыми пилонами и генераторами силового поля — такой безопасный, словно вовсе и не собирался с нами воевать.

А может, уже и не собирался. Война, в сущности, закончилась.

С другой стороны, мира они не просили. И не капитулировали. Так что — всё равно враги. При том, что их уже больше нет. Их цивилизации больше нет — кончилась.

Круто, да?

Мы победили — совсем, основательно, окончательно. Просто — уничтожили их поганое логово, саму планету, и всё, что у них там моталось на орбите, на спутниках, ясное дело, тоже не уцелело. Вышло роскошно. Конечно, боевая операция стоила нам почти десяти тысяч жизней, и техники мы там потеряли неисчислимо, зато с гадами покончено навсегда. Договариваться они не желали, перемирия не желали — ну, так они и не представляли, с кем связались.

Говорят, у них на планете были чудовищные склады супероружия. Какое-то особое вещество невероятной мощности. Может, это и правда, а может, байки: если у них было столько атомных зарядов, как эксперты по ВИДу говорили, то и супероружия не надо, и так сдетонировало. В пыль и радиоактивный пепел. Раскололи их поганый Шед на несколько частей. Теперь у них там, вокруг их звезды — новые астероиды. Допрыгались.

Всё это началось, когда я ещё не родился: наши встретили их в космосе. Шедми-шельмы — находка века, подумаешь. Но шуму было много. Года в три я сам играл с интерактивными фигурками шедми, модно было — родители мне и подарили. Фильмы, комиксы, передачи — всё это помню в невероятных количествах, про контакт там, про приключения в космосе… Ну как же. Сенсация! Гуманоиды! Принятые в Галактический Союз! Братья по разуму! Из любой дырки звучало — без разницы, был ли в той дырке динамик.

Но наши быстро остыли. Братья что-то не рвались дружить абсолютно.

Ничего они о себе не рассказывали, наших к себе не звали, сами на Землю особо не совались. И вообще так себя поставили… оставьте, мол, нас в покое. Ну, максимум, еле-еле, на Шед пускали учёных — и основательно присматривали, чтоб те не узнали чего лишнего. Ещё тогда начались разговоры, что образ жизни у братцев — не особо, что они и к своим, и к чужим совершенно беспощадны, практикуют ритуальные самоубийства и издеваются над детьми. Но это говорилось между делом, так, в рубрике «Обычаи экзотических миров». И осторожно, чтобы они не обиделись — если они вдруг смотрят наши передачи, что вряд ли.

А рухнула вся эта аккуратная дипломатия как раз в тот год, когда я окончил институт.

Шельмы нас долго тихо ненавидели — и, в конце концов, неожиданно атаковали нашу научную станцию на планете Океан-2. Без причин… вернее, причины, конечно, были: их отвращение к людям, которое и в мирное-то время им было тяжело скрывать. Я потом видел по ВИДу, как их пленные говорили, что люди — чума космоса, плесень, которую надо стереть, и всё такое. Некоторые — по-русски. Они готовили вторжение, вот что — и знали о нас гораздо больше, чем мы о них. Потом выяснилось, что якобы учёные-шедми, которые работали на Земле, на самом деле собирали сведения о нашей защите и помогали готовить это вторжение. У них всё было схвачено — и наши, лопухи доверчивые, обнаружили весь этот кошмар уже в самый последний момент.

И славно. Иначе с Землёй было бы сразу покончено.

Ту нашу станцию на Океане-2 шедми разбомбили в прах. Убили практически всех; добивали раненых, сожгли всё, что могло гореть. Случайно выжил только один из наших пилотов, но шельмы в этом не виноваты: его орнитоптер упал в океан, наши потом сумели его засечь, подобрали умирающего.

Такого никто не ожидал. Земля содрогнулась. А они в это время нанесли второй удар — на Океане-3. Эти две колонии их интересовали прежде всего: шедми могут жить только у воды.

Так началась чудовищная война, которая длилась целых четыре наших года. С ужасными потерями: твари показали себя во всей красе. Оказались зверюги без признаков совести и жалости вообще. Свою жизнь не ценили ни в грош, а чужую — и подавно. И — да, судя по тому, какие мы иногда получали записи, действительно ухитрялись измываться над собственными детьми даже в военное время.

В общем, будь они монстрами из старых двухмерных фантастических фильмов, теми, что заводятся у человека в животе, а потом прогрызаются наружу — и тогда война была бы менее страшной. До самой последней минуты было неясно, чем всё кончится. И наши ещё пытались что-то поправить, убедить тварей, даже пойти на уступки — но шедми всех этих попыток в упор не видели, только иногда, развлечения ради, убивали наших дипломатов.

В начале войны ещё говорили: шельмы могут получить помощь от Галактического Союза — но Союз от них отвернулся и, по-моему, правильно сделал. И так нам пришлось положить сотни тысяч жизней за победу… Но у них потери числятся миллиардами, так что получили они по справедливости. За всё зло, которое нам причинили. Гады.

И теперь-то — войне, наверное, конец.

Но было не очень понятно, что делать с этими недобитками, которые вроде бы сидят и не барахтаются.

Оставить их в покое — это могло означать любые гадости потом. Нам только что сообщили, как с одного такого «апельсина» позавчера открыли огонь по патрульному крейсеру Земли — бой был нешуточный. А другой «апельсин», уже на наших глазах, взорвали они сами. Покончили с собой. Видно, жить не хотели после гибели планеты, а может, ресурс уже был на нуле — и прислать больше неоткуда. В плен шедми не сдавались из принципа.

Но, с другой стороны, взять их станцию целенькой — редкая радость. Практически никому из наших не удавалось. А вдруг?

— Что будем делать, Антон? — спросил старпом.

Капитан потёр подбородок, не отрывая взгляда от панорамы на мониторах слежения. «Апельсин» плыл молча и мирно, не делая никаких резких движений. Мы могли бы расстрелять его, как мишень. Вправду необычно и на шельм вообще-то не похоже.

— Ладно, — сказал капитан, мотнув головой: принял решение. — Сближаемся помалу. Посмотрим, что он будет делать. У ракет — по местам стоять. Приготовить электромагнитные пушки. Активировать генераторы защитного поля. Слухачам — задействовать все сканирующие системы. Боевая готовность.

«Апельсин» в нашей оптике дрогнул и еле заметно отклонился вправо.

Я почувствовал, как у меня руки трясутся. Но посмотрел на них и ничего не увидел. Такая внутренняя нервная дрожь, от напряжения. Распсиховался некстати, хорошо ещё, что незаметно. Я ещё в самом начале войны просился в военный флот, должен был. Алинка, моя старшая сестра, и её муж Эрик работали на Гедеане, там был наш посёлок терраформеров. Удобный мир для колонизации: магнитное поле, сила тяжести, атмосфера — все подходящее… И ведь подлость-то: был очередной сеанс дальней связи, Алинка с мамой поговорила и проболталась по секрету, что уже на третьем месяце — а буквально сразу после сеанса наши засекли два шедийских ракетоносца. Помощь не успела.

Мама потом всё просила фотки показать, плакала и просила, будто это что-то изменило бы. Мы с отцом те фотки стёрли из нашей личной директории. Не надо было маме это видеть. От посёлка почти ничего не осталось, а уж от тел-то… В общем, я тогда решил, что просто обязан что-то сделать, чтобы не взбеситься от горя и от беспомощной злости. Отец не останавливал.

Но меня призвали только полгода назад, а на боевом корабле я оказался только после долгих тренировок на станции дальней связи — когда всем доказал, что могу работать в глубоком космосе. Это у меня ещё оказался талант — иначе не видать бы мне военного флота, как ушей. Но всё равно меня вместе с пополнением прислали на этот ракетоносец буквально уже перед самой дракой за Шед. Я пока что видел бои только в записи — теперь меня и ужасало, и восхищало, что сейчас может начаться настоящее сражение.

Восхищало моё участие.

Ужасало то, что сам я ни на что не влиял и ни защищаться, ни атаковать не мог. Сиди, ищи канал связи… пока жив. За тебя всё другие решат.

Все эти мысли у меня в голове промелькнули за секунду — и спустя эту самую секунду на пульте передо мной вспыхнул индикатор видеовызова по открытому каналу, стандартному, который с подачи Галактического Союза используют для связи все, кто вышел в космос. Программа «Эхо». Не соединяя, ясно, кто.

Я даже вздрогнул.

— Антон Михайлович! — сказал я, кажется, чересчур эмоционально — то ли радостно, то ли перепуганно до неприличия. — Шельмец просит видеосеанс!

— Дай, — сказал капитан. Первый раз я увидел, как он удивился.

И понятно: невероятная же ситуация.

Я повернул верньер пальцами, которые вдруг стали ужасно неловкими.

Перед нами возникла отличная голограмма. Даже завидно, какая у них была качественная аппаратура: шедми нарисовался так явственно, будто стоял в рубке.

В первый раз в жизни я его так рассматривал. Громадный, в синей униформе с серебряным кантом — ростом со старпома, но шире в плечах и в груди. Я знал, что кровь у них синяя, и думал, что рожи синюшные, обычно на голограммах и фотках так и выглядело, но у этого мордоворот был серовато-бледный, а губы лиловые, как у замёрзшего. Клыки высоко торчали изо рта, будто у кабана-секача, длинные и ослепительно белые. Глазищи поражали: чёрные, совсем чёрные, живая чернота во всю глазную орбиту, влажные и глубокие, в длинных мохнатых ресницах. Прямой немигающий взгляд, но мне показалось, что глаза не злые — скорее усталые и печальные. Короткий нос. Волосы, стального цвета, как тёмная седина, прямые, гладкие и тяжёлые, собраны в два длинных хвоста, хвосты свисают на грудь. Разрешение изображения настолько высокое, что можно разглядеть даже сегментированный панцирь крохотной твари, вросшей в кожу шедми под нижней губой: ножки через тонкий слой кожи чернеют, как сквозь матовое стекло.

Но шедми был, по чести сказать, не особо страшный и даже не особо отвратительный. Это меня слегка удивило: даже в лучшие времена, когда был контакт, они мне казались ого-го какими монстрами. Наверное, дело в том, что у этого какая-то мысль, что ли, читалась на морде. Разум.

Не как в кино.

Не знаю. Это всё подумалось в одну секунду. А шедми неожиданно сказал по-русски, но с сильным жёстким акцентом:

— Говорыт космическая станция «Форпост-8». Антэ Хыро, дэшифровщик. В настоящий момент за пэрсонал и пассажиров отвэчаю я. Прошу нэ открывать огонь. Здесь дэти.

— Что? — вырвалось у капитана.

Мы все смотрели и слушали, как громом поражённые.

— Дэти, — повторил шельмец чётко. — Пят тысяч дэтей. Эвакуированные с Шеда. Сыроты.

Это было так невероятно… Мы ждали чего угодно. Мы ждали угроз, проклятий, сдачи в плен, уничтожения станции, боя, но пять тысяч сирот — это оказалось слишком.

Дети.

Обалдеть.

Капитан дослушал до конца. Щурился. Может, прикидывал, врёт шельмец или говорит правду. Или — к чему это всё может привести.

— Что вы хотите, господин Хыро? — спросил капитан ледяным тоном.

Я понял, что он не верит.

— Я прошу вашей помощи, — сказал шедми. — Младэнцам вредно долго прэбыват в анабиозных камерах. Подросткам тоже нэ полэзно. Это — воэнная станция после нэсколких боёв. Гравитация нэ стабильна. Рэактор фонит. Систэмы жизнеобеспечения нэнадёжны. Прошу вас нэ оставлят дэтей в космосе. Это — послэдние шедми.

— Я понял, господин Хыро, — сказал капитан, и его тон не стал теплее ни на градус. — Я подумаю. Ждите следующего сеанса связи. Вы поняли?

— Я понял, — сказал шедми с совершенно непроницаемой миной. Он так ни разу за разговор и не моргнул, и не опустил глаз. И ни один мускул на его мертвенной морде не дрогнул.

Голограмма мигнула и пропала.

Старпом длинно, фигурно выругался.

Капитан зажмурился и потёр переносицу.

— Чёрт бы их взял с их ублюдками, — пробормотал он. — Что ж нам делать-то теперь? Сиротки, мать их… Саня, передавай на Землю, шифром: «Ракетоносец „Святой Петр“ — базе. Обнаружена военная станция Шеда. Персонал вышел на связь»… как бы сказать?.. Ну, давай: «По их уверению, на станции находятся пять тысяч детей из их мира. Запрашиваю указаний». Твою дивизию, подкинули подлянку… стой, это уже не надо!

Экспространственная волна идёт быстро. Наш командующий на Земле получил сообщение, и система известила, что он получил сообщение — но ответа мы ждали ужасно долго. И молча. Старпом ходил по рубке взад-вперёд, то и дело начинал вжикать застёжкой на нагрудном кармане — потом спохватывался, переставал, потом — снова… Капитан барабанил пальцами по пульту. Только канониры наблюдали за станцией в прицельной сетке и обменивались какими-то односложными комментариями, видимо, профессионально канонирскими, потому что я их не понимал. Я пытался слушать космос в паре светолет вокруг, но ничего не находил, кроме треска помех, создаваемых активностью местного солнца.

Со станцией «Форпост-8» никто не связывался.

Логично: ведь некому.

Я пытался представить себе этих детей. Сирот. Бедных деточек, чьи родители, глазом не моргнув, расстреливали наши безоружные базы в колонизированных мирах — где наши дети были. И беременные женщины. И ничего, не останавливало это шельм. Вот такие же у них были бесстрастные морды, когда они клали ракеты на цели.

Но мы — гуманные, мы — пожалеем, да?

Кровь у них синяя, но дышат они кислородом, как и мы. Говорят, Шед был очень холодной планетой — и шедми могут купаться в воде, температура которой приближается к нулю, да и вообще — любят холод, хоть и теплокровные. Но не млекопитающие — а какие, интересно? У их женщин нет грудей, у их мужчин клыки, как у кабанов, но, вообще-то, на людей они здорово похожи. Форма удобная, конвергентное сходство.

Гуманоиды. Братья по разуму.

Расплакаться над их горькой судьбой?

Интересно: мы все напряжённо ждали сигнала с Земли, но он всё равно пискнул, когда я на миг отвлёкся — и я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Земля ответила шифрограммой: «До прибытия специалистов ничего не предпринимайте. От базы на 548-Ан-Эр-050 „Эльба“ к вам вылетели представители КомКона и Этнографического общества. Исследовать станцию разрешаю только в их присутствии».

— Прекрасно, — сказал капитан зло. — Начали разводить антимонии и сопли сосать. Теперь будем тут ждать у моря погоды, а потом прилетят… голуби мира… ворковать и гадить…

— Не заводись, Антон, — тихо сказал старпом. — Пусть, в самом деле, комконовцы решают, это их дело. Тебе надо возиться с такой толпой выродков, а? Ты знаешь, что от них ждать?

— А кто вообще знает, что от них ждать? — сказал капитан. Он был очень раздражён, но держал себя в руках. — По мне, и взрослых, и детей надо бы… В общем, нет Шеда — нет проблемы. А пока есть шельмы — и проблема есть. У всей Земли, мать их…

— Так ведь Шеда и нет, — негромко сказал канонир Стас, самый старший в экипаже и воевавший дольше всех. Он носил нашивки за ГЦ-471-зет, за Плутон и за караван, который ещё в самом начале войны сопровождал к нашей базе на Незабудке. Какая там была заваруха — он избегал распространяться; я только знал, что с тех пор у него треть костей распечатана и пересажена. — Что мы, фашисты — открывать огонь, заведомо зная, что там их детёныши?

В последнее время ВИД постоянно держал в «горячо рекомендуемом» плоскую и чёрно-белую хронику почти двухсотлетней давности. Напоминал, что с нелюдью мы уже воевали, победили — ну и сейчас справимся. Только они назывались «нацисты», Стас перепутал — наверное, от напряжения и усталости. Я не посмел поправить.

— Заведомо? — старпом поднял бровь.

Сходу поверить шельме — это додуматься нужно. Но Стас — святой человек, всем известно.

— Связываться с ними не надо было, — сказал второй канонир, Арман, молодой, чуть старше меня. — Теперь-то — конечно, а вот врезали бы сразу…

Капитан вздохнул, сдерживая раздражение: он был согласен с Арманом. И я был согласен с Арманом. Им с капитаном в этой войне досталось больше всех в рубке. У капитана погибли сыновья, оба, вместе с нашим крейсером «Справедливый», взорванным ещё в первых боях, а Арман потерял всю семью, работавшую на уничтоженной станции связи в районе системы Т-897-омега — на Земле по этому поводу был объявлен трёхдневный траур. Как он вообще умудрился удержать себя в руках, а не всадить ракету сразу — даже понять тяжело. Дисциплина, да. Но я бы на его месте…

— Дети, — почти шёпотом сказал Стас. — Дети же.

Ясное дело. Он одинокий. Всю жизнь болтался по космосу, чужих детей спасал — своих не завёл. И рана у него в душе на этом месте, ничего не сделаешь.

— Дети, — кивнул капитан. — Не спорю. Допустим. Но в осином гнезде, знаешь, тоже дети. Только не человеческие. И вырастут из них осы. Состоящие, главным образом, из жала. Пожалеешь?

Стас отвернулся и принялся что-то поправлять в прицельной сетке.

— Что ж Землю вызвали, капитан? — спросил Арман. — Ответственность на себя решили не брать?

Капитан промолчал.

«Апельсин» плыл перед нами тихо-тихо, и тень нашего ракетоносца на нём превратила его в луну, убывающую на четверть.

— Сколько их ждать-то? — хмуро спросил старпом. — Так и ждать — по боевой тревоге? Ведь любая провокация возможна, так я понимаю?

Капитан неожиданно улыбнулся.

— Точно, — сказал он. — Вот бы они её устроили, провокацию… Вот пусть только дёрнутся! Пусть хоть шевельнутся — я тогда… и буду полностью прав, перед Землёй и перед совестью. Я всё, что полагалось, сделал.

Эти его слова, по-моему, всем всё объяснили, и все успокоились. Но мне было как-то не по себе.

Я пытался представить себе этих… пять тысяч…

Осы…

Нас и взрослые-то яростно ненавидели, а эти, очевидно, и вовсе… И дело даже не в пропаганде, мне кажется. Ведь у них был дом, история, всякие архитектурные памятники, священные места, где их предки поклонялись каким-нибудь тамошним богам, курорты там, заповедники… Теперь ни чёрта у них больше нет. Ни музеев, ни заповедников, ни курортов, ни школ, ни больниц… ни их домов. А их мамы и папы превратились в радиоактивный пепел. Если подумать, то они должны гораздо больше нас ненавидеть, чем мы их. У меня по спине полз мороз, когда я всё это себе представлял.

Если они уже не в пелёнках младенчики — то, конечно, попытаются отомстить. Наши бы попытались. Пять тысяч — это много, вообще-то. Как население колониального посёлка. Они могли бы начать всё сначала… и счёты с нами свести. Наши бы обязательно попытались, я сам бы попытался, даже если бы был ещё первоклашкой. В людях свободолюбие крепко завинчено.

Может, в них тоже.

Сил у них, конечно, не хватит — подумаешь, горстка безоружной или почти безоружной мелюзги против всей нашей мощи. Обломок их Армады, обмылок.

Значит, выходит, так убили бы, и так убьём?

А эта попытка переговоров, в самом лучшем случае — только отсрочка?

Ну и зачем тогда? Нет, Арман был прав. Это было бы и рационально, и справедливо.

Но теперь уже делать было нечего — мы гуманисты, с детьми не воюем, вроде того — и я ждал, когда к нам прилетят представители КомКона. Они умеют общаться с чужаками, даже очень сложными и страшными чужаками. По идее, они должны были разобраться с этой отвратительной ситуацией.

Хотя четыре года КомКон пытался. И четыре года Шед на эти попытки плевал с большой высоты. И вовсе неизвестно, что будет теперь.

Но, с другой стороны, шельмы явно стали миролюбивее и разговорчивее. Когда припёрло — так «помогите». Ладно, поглядим.

* * *

Капитан отменил боевую тревогу через час, но готовность номер один оставил. Шедми ровно ничего не предпринимали, вообще не шевелились; космос вокруг был тихий-тихий, ни единой попытки с «апельсина» хоть с кем-нибудь связаться. Нашим это казалось здорово подозрительным, но я думал: интересно, они что, и вправду боятся, что мы жахнем и погубим их детей? Они же, может быть, любят своих детей? Тревожатся за них? Логично же?

Хотя о любви шедми к детям мы наслышаны. В подробностях.

А между тем весь экипаж такое положение вещей раздражало и нервировало — по тону было понятно, когда рубка связывалась с отсеками. Мне кажется, почти все наши считали, что вся эта история с детьми — провокация. Продуманная. Иначе — с чего это шельмец так лихо чесал по-русски? Даже не на интерлингве и не на английском — а прямо по-нашему? Ведь неспроста же, правда. Натурально, готовился.

У техников на эту тему была дискуссия, и нам они сообщили, что думают. А думали, что шедми заманивают наших к себе на станцию. Вот заманят — и самоликвиднутся, вместе с нашими. А в идеале — если мы стыкуем ракетоносец с ними. Тогда можно будет заодно и ракетоносец уничтожить — в общем, продать свою жизнь подороже. У них всякие смертники в порядке вещей, об этом много говорили и писали — да что там, я видал и своими глазами.

И выходит, что шельмы нас хорошо понимают. Понимают, что мы не станем сразу палить по детям. Знают же, что у нас гуманизм несмотря ни на что.

И если это провокация, то гадство это просто из ряда вон выходящее. Мы надеялись, что не провокация всё-таки — хоть я и понимал, что надежды мало.

Что мы, не знаем их, что ли?!

А комконовцы были у нас на борту уже через десять часов. Очень быстро обернулись, даже удивительно. Впрочем, это оказалось ещё и не самым удивительным.

Их подкинул военный транспортник, старенький типовой «ОС-5», какие на флоте называют «вьючными осликами». На таком «ослике» прыжок с Земли занял бы пару суток — его допотопные гипердвигатели, давным-давно и плоховато скопированные с тех, самых первых, которые нам подарили кундангианцы в самом начале контакта, сначала надо разгонять, а потом тормозить. Я подумал, что комконовцы работали где-то поблизости и их срочно сдёрнули разруливать экстремальную ситуацию — и оказался прав: пилот «ослика» рассказал, что держит путь с исследовательской станции в этом самом звёздном скоплении, а КомКон его с дороги позвал на свою базу. Там, мол, тоже было целое дело, — но не досказал, и повеяло секретностью.

Наши слушали и качали головами: нашли, мол, время сейчас что-то исследовать. Пилот качал головой, только по другому поводу. Ему и ситуация не нравилась, и состав группы не нравился — и кто бы его осудил!

Старший группы, обритый наголо худощавый человек лет чуть за тридцать, с симпатичным лицом, подвижным, как у киноактёра, носил нашивки КомКона на форменном комбезе пилота Обороны Федерации. Второй, высоченный лохматый парень, совсем молодой, может, на пару лет старше меня, и вовсе был в модных штанах и широкой рубахе, даже вместо магнитных ботинок носил кроссовки — вот дурак или как? Сразу видно, что гражданский, недавно с Земли. Но третий…

Третий был — шельмец.

Шедми.

Натуральный.

Комконовцы шельмеца с собой припёрли. Нет слов.

Я впервые в жизни увидел шедми рядом, наяву, хоть дотронься. Живого. Когда я понял, на что смотрю, меня будто кипятком окатило — бросило в жар.

Потому что, вообще-то, до сих пор шедми были для всех нас — враги где-то далеко. Мне даже казалось иногда, что они существуют только в виде голограмм и изображений на мониторах. А тут…

Он был громадный. Широченный. В рубке занимал ужасно много места. Наш здоровенный старпом, любительски занимавшийся тяжёлой атлетикой, выглядел рядом с ним среднекрупным человеком. Но при этом мышцы у шельмеца не выпирали, он казался «шедми нормального телосложения», если можно так сказать — и я подумал, что их атлеты, наверное, кажутся просто карикатурными громилами.

Рядом с людьми было особенно заметно, какой он белёсый, просто землисто-бледный. У землян так выглядят только обескровленные трупы. Но длинные, с палец, клыки на выдвинутой вперёд нижней челюсти сияли сахарной белизной, выделялись даже на фоне бледного лица. И глаза выделялись: чёрные и влажные, в длинных пушистых ресницах, очень красивые глаза на безобразной морде. На Земле такие глаза бывают у тюленей или у газелей; всё портил только прямой немигающий взгляд. А нос — короткий и широкий, приплюснутый такой, как у некоторых обезьян, только с ноздрями, закрывающимися внутрь. Не обезьяний, конечно, а тюлений. На переносице, у самых глаз — два тёмных шарика, справа и слева, тоже, наверное, панцири мелких морских гадов, которые у них вместо украшения. А ещё очень странная причёска. Я видал похожие на некоторых старинных картинках у земных женщин: коса, в которую забраны пряди волос с боков. И эта коса, белёсая, вернее, цвета сухого песка, уходила сзади под футболку с эмблемой КомКона: на шельмеце были только футболка и короткие штаны, чуть ниже колена. Между ними и магнитными ботинками — голые ноги, мертвенная бледная, как сероватый гипс, кожа без волос.

Вдобавок от него сильно несло чем-то вроде рыбьего жира. Довольно противный запах.

Наши глазели на него, как на невидаль. Даже не враждебно по-настоящему — просто глазели, ошалев от такого невиданного зрелища. Абстрактный враг обрёл реальность, показался во плоти — мы такого и не ожидали.

Может, у кого-нибудь и чесались руки его убить, но по лицам это не читалось.

Даже у меня — не чесались. Было ужасно интересно; я понял, почему наши пытались брать их в плен, несмотря ни на что.

А старший группы сказал капитану:

— Я — Алесь Прокопович, КомКон, группа, работающая с Шедом. Вот это — Юлий Самойлов, специалист по шедийской культуре, а это — Данкэ из Коро через Урэ, врач-педиатр. Нам просто повезло, что он с нами и смог прилететь.

Этот Алесь так невозможно спокойно представил шедми, как человека представлял бы. Данкэ из Коро через Урэ (как это?), врач-педиатр, нормально, в порядке вещей! С детьми же придётся общаться…

Спокойные такие ребята эти комконовцы! Хоть бы предупредили, что ли…

Капитан посмотрел мрачно, но пожал людям руки, а шедми капитану свою не протянул. И неожиданно извинился, по-русски, довольно правильно произнося слова:

— Я не умэю так здороваться, капитан, — и, кажется, ухмыльнулся. Клыки ему мешали. А может, он так скалился, не знаю.

Капитана передёрнуло. В жизни бы он не стал здороваться с шельмой за руку, побрезговал бы.

Алесь тут же сказал:

— Антон Михайлович, мы бы хотели посмотреть запись вашей беседы с персоналом станции. На основании этой записи нам проще будет сделать правильный вывод.

Капитан пожал плечами.

— Смотрите. Саня, покажи ему.

Я включил повтор.

Все эти трое подались вперёд, слушали с чрезвычайным вниманием и, по-моему, рассматривали того шедми, который с нами связывался. Лица у них были напряжённые и встревоженные. Прямо так переживают и дёргаются, не скрывают даже… не привыкли у себя в тылу.

Когда запись кончилась, Алесь спросил, но почти утвердительным тоном:

— Он же штатский, да?

— Старшие позвали, он пошёл, — сказал Данкэ. — Защищать океан и наших детей. Да, лингвист или переводчик. Конечно, не имеет права говорить за весь персонал, если жив командир.

— Там у них случилась какая-то трагедия, — сказал Юлий. — Беда.

— У всех нас — беда, — сказал шедми. — А у них — ответственность, — и сказал что-то на шельмовском языке, с урчанием и придыханием.

Почему-то, когда он перешёл на свой язык, мне стало не по себе. И не только мне, кажется.

— Давление — как на глубине, — тут же перевёл Юлий, поймав неприязненный взгляд капитана. — Это поговорка такая: ответственность давит, как океанская вода на большой глубине… А с ними можно связаться?

Капитан переглянулся со старпомом. Этот взгляд означал: «Ну вот, началось!»

— Саня, — сказал он, даже не пытаясь скрыть неприязнь, — свяжи их с шельмами. Пусть побеседуют о вечном… — и, по-моему, проглотил какое-то крепкое словцо.

Я стал вызывать «апельсин». Я понимал наших, но сам не злился — и комконовцы меня не особо раздражали. Меня не раздражал даже шельмец, которому, по-моему, было жарко в рубке: я чётко видел, как по его виску ползёт капелька пота.

Мне только было ужасно интересно. Я чувствовал себя героем приключенческого ВИДфильма.

Откликнулись они тут же — тот самый Антэ Хыро, будто он дежурил в рубке около передатчика. И когда он увидел Данкэ, у него на морде дрогнула какая-то фибра. То ли тик на нервной почве, то ли он очень уж сильно дёрнулся, увидав своего — но тут же взял себя в руки.

У них не положено хоть как-то показывать, что чувствуешь.

А заговорил не Данкэ, а Алесь.

— Рэвоэ, Антэ-хиэ, — сказал он тоном, совершенно невозможным ни для кого из наших. Каким-то… братским, что ли. Неправильным. — Мы представители Комиссии по Контактам с Земли. С нами Данкэ из Коро, детский врач. Мы прибыли, чтобы решить вместе с вами, чем мы можем помочь. Возьмёте нас на борт?

Антэ опустил взгляд, первый раз. Он как будто задумался на несколько секунд. Потом медленно сказал:

— Мы откроэм шлюз, чтобы прынят модул.

Наверное, он догадался, что стыковку с ракетоносцем наш капитан ни за что не разрешит.

Пилот «ослика» тут же сказал вполголоса:

— Я этот модуль не поведу.

— Я поведу, — Алесь улыбнулся, как кинозвезда. — Принимайте гостей, Антэ-хиэ. Нас будет трое.

И тут меня чёрт дёрнул. Буквально. Само вырвалось:

— А можно, и я тоже? — и я тут же придумал, как это оправдать. Чтобы никто из наших не подумал, что из дурного любопытства. — Я умею работать с «оком», нашему капитану будет спокойнее, если устроим прямую трансляцию… да, Антон Михайлович?

Я боялся, что капитан сразу всё поймёт и запретит, но он кивнул.

— Хорошая мысль, Саня. Настраивай «око» и сопровождай… — и добавил совсем другим тоном, с сарказмом повышенной ядовитости. — Если, конечно КомКон не возражает.

И эти трое на меня посмотрели. А я вытащил из капсулы портативную камеру, «всевидящее око», и приклеил липучкой ко лбу, где должен быть третий глаз у всяких сказочных существ. И начал ужасно делово настраивать картинку на мониторе — будто ничего меня больше не интересует.

Сердце у меня жарко колотилось. Я же буду — первый человек на станции шедми, которую они сами сдают! Обалдеть, какая сенсация! Эта запись, наверное, попадёт на вечные времена в архив ВИД-ФЕДа.

Если и не геройство, то всё равно — круто! У меня даже ладони вспотели.

Комконовцы переглянулись.

— Не возражаем, конечно, — сказал Алесь. — Антэ-хиэ, прости, не трое, а четверо. Ещё будет оператор связи. Хорошо?

— Мы вас встрэтим, — кратко сказал шельмец и отключился.

Видимо, шедми сразу начали маневр. Я увидел, как «кожура апельсина» треснула, и её треугольный фрагмент медленно поехал вверх, открывая посадочный стенд для модуля.

— Пойдёмте, — весело сказал Алесь. — Не годится заставлять их ждать. Они и так нервничают.

Капитан шевельнул губами. Я, вообще-то, по губам читать не умею, но в данном конкретном случае догадался, что он сказал про себя.

«Не подохнут».

Ну да. Нервничают, бедняжки. Ага.

Мы с комконовцами пошли к модулю. И команда «Святого Петра» на нас смотрела так, будто мы отправлялись на смертельно опасное и не особо необходимое дело. Сочувственно — но к сочувствию примешивалась, по-моему, какая-то тень осуждения.

Но это — на людей. На шедми все по-прежнему просто глазели. Мне кажется, он воспринимался как дополнительная проблема.

* * *

В модуле было прохладно, уж точно не стандартные плюс 18 по Цельсию на ракетоносце.

— Не простудишься, если я ещё проветрю? — спросил меня Юлий. — Данкэ жарко.

Я демонстративно застегнулся до самого подбородка, но спохватился и сказал:

— Проветривай, конечно.

Юлий включил охлаждение — и потянуло ледяным ветерком. Шедми откровенно ухмыльнулся — как мы, растянул губы и сузил глаза. Ухмылка из-за клыков выглядела кровожадно.

— Я люблю тепло, — сказал он. — Но у вас всегда немного слишком. Душно. Очень хочется ветра, — и подсунулся под самый кондиционер.

Я знал, что на Шеде атмосфера была кислородная. В процентном соотношении не совсем такая, как на Земле, но тоже кислородная — наши могли бы там спокойно дышать. Только, конечно, у них там своя биосфера, бактерии, вирусы — кто знает, как мы на них отреагируем! — и мне вкололи два шприца биоблокады.

— Шедийская формула, — сказал Юлий. — С учётом местных особенностей.

Я понял. Станция, натурально, не может быть стерильной. А после обновления биоблокады мне надели самый шикарный на свете комконовский дешифратор с прямой ментальной связью. Правильно: все шельмы точно по-русски не болтают. Наверняка перейдут на свой — а надо, чтобы наши на «Святом Петре» поняли. Я тут же подключил дешифратор к «оку», чтобы у наших видеоизображение сопровождали субтитры.

— И поставь на запись, — сказал Алесь. — Мы потом заберём дубликат. Я тоже пишу, но печёнкой чую — твой нам особенно пригодится.

Я кивнул, врубил режим «дневника». Думал в это время, что один дубликат непременно и себе оставлю. В личный профиль, на память.

Алесь грамотно и точно посадил модуль на стартовый стенд, откинул колпак — и мы увидели, какое там, у них, всё зашорканное. На стенде и вокруг вообще осела копоть — кто-то, наверное, швартовался аварийно, и шельмы даже чистить не стали. Видимо, у них времени не было — а может, не хотели персонал отвлекать. Искусственная гравитация работала — заметно потяжелее, чем на Земле, но Шед сам по себе был чуть тяжелее, так что у них просто была привычная для них тяжесть.

Воздух они пустили со станции. Запах пластика и горючки, ещё какой-то химии и тухлой рыбы — вот как тут несло. Не райский аромат, я бы сказал. И я, отчасти ради точности, отчасти — с некоторым злорадством, что ли, поменял настройки «ока», чтобы писать и запахи тоже.

А шедми вошли, как только пустили воздух. Мне показалось, что целая толпа. Серые тени. У меня на руках дыбом поднялись волоски; у них тут было здорово холодно, градусов 5–6 по Цельсию, а меня бросило в жар.

Осознал: мы среди врагов, да ещё и каких. Нас убьют — и никого это не удивит. Закономерно же!

Но тут я их рассмотрел. Не так их оказалось и много.

Антэ Хыро, который разговаривал с нами — это понятно. Рядом — громадный шельмец с изуродованной мордой: белёсый синеватый шрам идёт от виска до верхней губы, клык, видно, выбит, зато второй — длиной сантиметра четыре и выкрашен алым, будто им только что вспороли кого-то. В форме их Армады, волосы скручены в узел на макушке, вместо чёлки до самой скулы свисает одна длинная прядь — шрам закрыть не получилось. И всё, это все мужчины, а ещё с ними — две женщины.

Что удивительно: тётки-шельмы сравнительно крохотные, миниатюрные, и даже в своём роде красивые — не по-человечески, но всё же. Рядом с такой машиной смерти двухметрового роста, поперёк себя шире — дюймовочки, изящные, гибкие, хорошо, если метр семьдесят, а то и ниже. И без клыков: на землисто-бледных лицах выделяются только громадные глазищи, влажные и трагические, как у раненых оленей. Панцири морских существ у них на лицах — как мушки у старинных красавиц. Две тётки; одна — в шельмовской военной форме, вторая — в каком-то таком манто или в шубке из блестящего меха и замшевых штанах со сложным орнаментом.

А ещё с ними была девчонка.

Оно самое, о чём говорили в программах ВИДа. Волосы — в два хвостика, на круглой рожице — носик-кнопочка и глазищи, тоже круглые. Выглядит лет на двенадцать, самое большее — на четырнадцать.

И громадный живот, раздутый, как арбуз.

Либо как у тяжелобольной, либо как у сильно беременной — но уж кого я обманываю. Прямо уже вот-вот рожать — тогда у них бывают такие животы. Говорят про такие: «на нос лезет».

Платьице на ней, как для подиума. Полоски серой и золотистой замши, полоски пушистого меха — плечики торчат, коленки, подол — из отдельных полосок, как бахрома. И макияж, как у малолетней потаскушки: губы выкрашены ярко-алым, глаза обведены синими и розовыми тенями, ярко. Совершенно типичная потаскушка, только младшего школьного возраста.

Развлечение для местных солдат. Их учат всяким мерзостям чуть не с пелёнок, всё правильно.

А потом говорят людям: «Не открывайте огонь, здесь дети…» Гниды.

А ведь кое-кто из наших орал: «Подлая пропаганда, не может быть! Они — члены Галактического Союза, у них цивилизация!» — ну да, конечно. Оно и видно, какая именно у них цивилизация. Свободные взгляды на отношения полов.

Всё это я заметил и подумал в одну секунду — и, наверное, лицо у меня здорово изменилось. А накрашенная девчонка поймала мой взгляд — и взглянула зло. Сузила свои глазищи и нос сморщила, подняла верхнюю губу, как сердитая кошка.

Будто это я виноват.

Если бы не было войны, она сидела бы дома с папой и мамой… хотя… их отбирают у родителей в младенчестве. И муштруют на всякие извращения — независимо от пола. Так что её всё равно бы насиловали, я тут совершенно ни при чём.

Я уж точно не виноват, что она родилась на Шеде.

Но у комконовцев был такой вид, словно они ничего и не замечают… или не понимают. Невозмутимый. Ну да, дипломаты, да…

— Хэталь вас любит, родичи, — сказал Алесь на шельмовском языке. — Мы верим: будет любить всегда. Брат Антэ, вы можете быть спокойны за жизни детей: военные предупреждены, они не откроют огонь. Но где же командир станции, командиры боевых секторов и бойцы? Где остальные?

— За пределом, — сказал Антэ. — В океан ушли. Кроме Дгахоу с Атолла, оператора внешнего наблюдения. Он — в нашем госпитале. Кома.

— Был бой? — спросил Алесь.

— Да, — сказал Антэ. — На этой станции мы убили своих родичей. Наш командир и мой старший брат приказал взорвать двигатели. Мы не могли подчиниться, а бойцы не могли позволить нам не подчиняться… и мы убивали. Потом брат и сестра покончили с собой — тоска и вина их утянули на дно.

— Сочувствую, — сказал Алесь глухо.

Наш… ну как наш… комконовский шедми вдруг подал голос:

— Родичи, девочка не в анабиозе, потому что роды опасно близки? — и тронул эти штуки на переносице, таким жестом, каким люди поправляют очки.

Девочка посмотрела на него, щурясь, и выпалила:

— Ты нам — не родич!

— Ты опрометчиво судишь, Аэти, — сказала женщина-шедми в шубке, но девочка возразила злым и каким-то отчаянным тоном:

— А что он — вместе с людьми?! И человек обратился «родичи»! Нам что, теперь люди — родичи?!

— Ты не знаешь всего, Аэти, — сказала женщина. — У простых вещей бывают сложные причины.

— Бывают, — сказала девочка с такой тихой и ледяной злобой, что я решил: всё верно, мстить они нам будут с пелёнок. — Из-за людей мои бельки никогда, никогда не увидят океана. И я.

Никто из шедми и слова не сказал. Шельма в шубке обняла девочку за плечи — и та в неё уткнулась, как дети всегда тыкаются во взрослых, лицом в грудь, обхватив руками. Получилось слишком похоже на землян, но кого это могло бы обмануть?

— Срок у Аэти впрямь подходит к концу, — сказала шельма, гладя девочку по голове. Теперь я видел девочку со спины и видел, что волосы у неё разделены не на два, а на три хвостика: два спереди, а сзади коса, уходящая под одежду. Сам не пойму, почему я так уж внимательно на это смотрел. — Да, мы не знаем, как её организм перенесёт анабиоз. Побоялись рисковать двумя жизнями. Насколько можно судить, плод в порядке, но у нас нет детского врача…

— Я — педиатр, сестрёнка, — сказал наш шедми. — Данкэ из Коро через Урэ, работал в программе терраформирования на Океане Третьем.

— Это ты написал книгу «Искусственное и естественное вскармливание бельков»? — спросила вторая, в форме, как мне показалось, удивлённо. — Я думала, ты гораздо старше. Хорошая книга, она есть у нас в базе и серьёзно мне помогла.

Девочка отпустила женщину в шубке и искоса посмотрела на Данкэ.

— Брат, ты мог бы помочь ещё серьёзнее, — сказала та, что в форме. — Посмотреть Аэти… и на борту четыреста восемнадцать беременных. Мы за них тревожимся: не знаем, как анабиоз может отразиться и на матерях, и на бельках.

— Ваш диагностический центр работает? — спросил Данкэ.

Шельма сложила ладони, как для молитвы. Дешифратор истолковал этот жест как согласие или подтверждение, а я впервые хорошо рассмотрел руки шельм: у них были перепонки между пальцами, доходящие до верхнего сустава, и когти, довольно плоские, но всё равно не похожие на человеческие ногти. Кажется, у игрушечных шедми кисти выглядели как-то иначе, а на видео я как-то не обращал внимания.

— Аэти, — сказала фифа в шубке, — покажи брату из Коро госпиталь и анабиозные камеры будущих мам. Он очень хороший врач, это по его рецептам мы делали смеси, чтобы кормить бельков.

Девочка неохотно её отпустила.

— Данкэ, — сказала она тихо, — ладно, брат. Забудь, что я сказала. Я не знала. Пойдём со мной.

Все молчали, и люди, и шельмы — и в тишине Данкэ и девочка прошли через ангар и скрылись в коридоре, видимо, ведущем в жилые отсеки. Антэ вздохнул, шумно, как всплывший подышать кит, и негромко сказал:

— Видимо, вы теперь представляете масштаб проблемы, люди.

— Мы представили сразу, брат, — сказал Алесь. — Только беременных девочек… как бы… не приняли во внимание. Но я сообразил. Их ведь надо выводить из анабиоза как можно скорее. И бельков, да?

— Мы до сих пор не знаем, правильно ли сделали, погрузив бельков в анабиоз, — сказала та, что в форме. — Когда я думаю о том, не погубили ли мы их будущее здоровье, воздух не входит в мои лёгкие. Но нам нечем было их кормить… и некому кормить.

— Как тебя зовут, сестра? — спросил Алесь.

— Хао из Хыро через Эдори, — сказала женщина. — Я была травматологом. Теперь — военный врач.

— Алесь, — тихонько окликнул Юлий, — надо связываться с Землёй. Мы ведь не справимся одни. Нужны ремонтники для станции, еда, медикаменты, одежда, наверное…

— Свяжемся, — кивнул Алесь. — Родичи, сколько вы можете продержаться?

— Оставив детей в анабиозе — шестьдесят-семьдесят наших суток, — сказал Антэ. — Но Тари и Хао считают, что такой срок — большой риск для здоровья бельков.

— А бельков много? — спросил Юлий.

Антэ сложил ладони в знак согласия.

— Около двухсот — если считать только полностью покрытых пухом. Но среди детей много малышей, с которых пух едва начал сходить… и беременные девочки… Мы укладывали самых маленьких в анабиозные капсулы, предназначенные для взрослых — по двое и по трое сразу, чтобы уместить всех, нарушая все инструкции. Очень важно поспешить. Скажи, человек, мы можем надеяться на вашу помощь? — спросил он Алеся.

— Сделаем всё, что сможем, — сказал Алесь, но по его лицу я понимал, что это будет совсем не просто. Ещё бы! Попробуй-ка убеди нормальных людей бросить всё и бежать нянчиться с шельмовскими младенцами! — Покажи мне детей, Антэ. Мы с Юлием хотим снять криокамеру на видео, чтобы иметь для Земли наглядный материал.

— Пойдёмте, люди, — пригласил Антэ, и Хао тоже пошла с ним.

Я посмотрел на него — и подумал, что именно он, быть может, не самая главная на Шеде мразь. Как-то у меня не укладывалось в голове, что человек… ну, ксеноморф, который, спасая детей, убивал собственных командиров, мог изнасиловать маленькую девочку. Пожалуй, персонал станции сравнительно не так уж и виноват. Ведь кроме этой Аэти тут же четыреста беременных бедолаг, это — просто в порядке вещей у них на Шеде. Обычное дикое, глухое Средневековье! А кое-кто из наших ещё сомневался, что шедми — маньяки всей расой.

Маньяки. Зверюги. За редким исключением, вроде этих, со станции. Ну, зато эти — предатели, своего командира убили. Командир был — обычный. Убийца — и детоубийца в том числе.

Мы просто пошли в их жилые отсеки.

Воздух тут был холодный и спёртый; пахло чем-то медицинским и шельмами. Помещения смотрелись так, будто в них шёл настоящий бой: в одном месте пластиковая переборка разлетелась на части, как разбитое блюдце, и куски так и валялись, их только отодвинули с прохода, в другом — в бронестекле, отгораживающем какую-то узкую кабинку, я увидал целую россыпь круглых вмятин, будто в него стреляли, но не сумели пробить насквозь. Около шлюза, ведущего в анабиозные камеры, на полу было большое пятно засохшей голубой краски, брызги той же краски остались и на стене, будто кто-то разбил тут банку. Антэ обошёл пятно вокруг, и Хао тоже обошла, не хотела наступать — и я обошёл, хотя, по-моему, краска уже не испачкала бы обувь.

Интересно, что они тут собирались красить на поле боя и где разбитая банка? Осколки убрали, а пятна оставили? Бросили наводить лоск на станцию — и принялись убивать друг друга из-за этих детей?

Впечатляет. Интересно, на Шеде это считается нарушением присяги? Наверное, да. Наверное, в другом случае все здешние жалостливые пошли бы под трибунал — иначе с чего двое наложили на себя руки?

Или это была просто трусость? Ведь взорвать станцию — это и самим навернуться, вместе с детьми.

Хотя вообще-то шельмы не трусы. Ну, в массе. Маньяки — это да, но вот трусы — это у них редко. У них забрало падает в бою.

Криокамера оказалась огромной, впятеро больше ангара. Её, наверное, рассчитывали на целую армию, так что дети — это повезло нам. Могли бы оказаться и взрослые спецы — мало хорошего.

Здесь было гораздо холоднее, чем в жилых отсеках; тела спящих лежали в капсулах, собранных в стеллажи, и между этими стеллажами путался взгляд. Антэ повёл нас вперёд.

Мы прошли вдоль стены, которая, как в камере хранения, была вся в небольших дверцах.

— Что там? — спросил Юлий.

Антэ потянул одну дверцу за ручку — и вытянул носилки. На них лежал труп шедми, жуткий, с полупрозрачным, каким-то стеклянным лицом, оскаленным — и клыки торчали, как осколки матового стекла, из мутно-голубой краски, как-то оказавшейся у него во рту…

И тут меня ударило: краска! Те пятна! Кровь же голубая! Лужи крови!

Запекшаяся кровь во рту, о чём я только думал…

— Командир, — тихо сказал Антэ. — Кэно из Хыро через Гратэру. Старший брат.

И зажал ладонью нос и рот, а Хао этот жест повторила, чётко, как честь отдают. За ними ровно то же самое сделали и комконовцы, а я подумал, что выглядит по-идиотски: будто они все хотят показать, что от трупа воняет нестерпимо. Тем более что так оно и было: сквозь запах идущего из камеры мороза от мёртвого шедми заметно несло тухлой рыбой.

— Они все здесь? — спросил Алесь.

— Глупо, — сказал Антэ. — Нелепо, я понимаю. Вышедший из океана должен вернуться в океан… а океана больше нет. Глупо. Это — просто долг. Оттого, что мы все не можем дышать, когда видим их. Оттого, что мы перед ними виноваты.

Хао вдруг вскрикнула: «А-ах!» — куда-то вверх, и там отозвалось эхо. Антэ тронул её за локоть.

— Надо думать о живых.

— Я не могу не думать о мёртвых, — сказала Хао. — Кэно обезумел — безнадёжный ужас толкнул его на страшное дело… но не менее страшно убить старшего брата… других братьев… у меня леденеет сердце. Мэйгу ухмыляется за моей спиной, я чувствую позвоночником его голодный взгляд.

— Не думай о Кэно плохо, сестра, — сказал Антэ. — Он не безумец, не был безумцем. Он был хладнокровен и рационален. Океана больше нет — и Кэно впрямь боялся думать о детях… о том, что их ждёт. И я боюсь.

— Родичи, — сказал Алесь, — я вам обещаю: сделаю всё, что в моих силах. И для детей, и для ваших мёртвых товарищей. Клянусь дыханием.

— Не клянись, — сказала Хао. — Ты — только капля; дождёмся прилива.

— Я постараюсь, — сказал Алесь. — Для меня это тоже важно.

Не знаю, поверили они ему или нет; по-моему, вряд ли. Промолчали. Антэ задвинул носилки в холодильник и тем же движением, каким открывал секцию морга, выдвинул из стеллажа анабиозную капсулу. Отодвинул щиток, закрывающий стекло.

Внутри мигал голубой огонёк, видимо, индикатор работы систем жизнеобеспечения — и в этом синем свечении сладко спали три крохотных и неожиданно милых существа. Мне потребовалась целая минута сообразить: это же бельки! Новорождённые шельмочки! Я знал, что они покрыты пухом, но в передачах ВИДа их бельки были далеко не такие милые.

А наяву, не в записи — зайки такие, как игрушечки. Как котятки пушистенькие, прямо потискал бы.

И очень тяжело укладывалось в голове, что из них вырастают шельмы. Безобразные и жестокие гады. Это было как-то неприятно осознавать.

— Как будто всё в порядке? — спросил Юлий. — Всё работает?

— На три организма эта капсула не рассчитана, — сказала Хао. — Пока работает. Долго ли проработает? Мы, я и Тари, постоянно следим за криокамерой — и просим милости у Хэталь… а она нас не слышит.

— Понятно, — сказал Алесь. Он делался всё мрачнее и мрачнее. — Родичи, покажите, пожалуйста, и других детей. Саня записывает всё, что мы видим — я хочу, чтобы посмотрела и Земля… я хотел, сказать, мои родичи. Земляне.

— Пусть смотрит, — сказал Антэ. — Нам всем, и нам, старшим, и этим детям, уже нечего терять больше. Будь проклята война. Мы задохнёмся без океана, как выброшенные на скалу рыбы…

— Постарайтесь не отчаиваться, — сказал Алесь. У него было такое лицо, будто зуб внезапно разболелся или ещё где-то прихватило, аж скручивает — и я вдруг понял: ему жалко шельм. Просто — до невероятия жалко, как людей. Да и людей — если чужих — обычно не жалеют до такой степени. Будто он сейчас тут ляжет и помрёт от жалости и ещё от чего-то нехорошего. Неужели от стыда?

— Я понимаю, как это звучит, — продолжал он между тем. — Как будто я советую тому, кто подо льдом, когда полынья затягивается прямо над головой… но постарайтесь. Ведь дети живы.

Антэ свёл ладони перед грудью:

— Дети живы — Шед жив, ты прав. Но надолго ли?

— Не отчаивайся, — сказал Алесь просто каким-то братским тоном. — Пока живы — есть, на что надеяться. А можно, мы на них посмотрим?

Шедми принялись выдвигать криокапсулы. В них лежали дети разного возраста и вида.

Они были одеты кто во что, а их бельки — нагишом, потому что в пуху. Я подумал, что их укладывали в криокапсулы в спешке — не было времени тщательно всё готовить.

У пацанят ещё не было настоящих клыков — молочные зубы только слегка оттопыривали нижнюю губу — и напрочь не было волос на головах. У девочек волосы были — и косметика на лицах у многих так и осталась. Некоторые девочки были размалёваны вдребезги, как клоуны или старые шлюхи, всеми цветами радуги; у нескольких мальчиков мордашки тоже отчаянно раскрасили. Выглядело это странно и противно. С детей по виду лет пяти белый пух сходил постепенно — они уже не выглядели такими милыми, как бельки, а казались побитыми молью; в передачи ВИДа обычно попадали именно такие. С возрастом пух с них сходил совсем, и иллюзия развеивалась: они были уже не пушистые котяточки, а обычные шельмы, только маленькие. Никакого умиления.

Год на Шеде чуть дольше земного. Может, поэтому возраст детей мне было трудно определять. Про кого Антэ сказал «пятилетки» — те выглядели лет на девять-десять, по-моему, а десятилетние казались уже подростками. Поэтому, когда мы увидели беременную, по виду, лет четырнадцати, я понял, что на самом деле ей, наверно, ещё и двенадцати нет.

Девушек и юношей тут вообще не оказалось. Ясли, детский сад и начальная школа, как-то так.

И среди этой мелюзги было четыреста беременных. А что, в порядке вещей. Нормальная логика Шеда: убивать-то, может, и нельзя, но насиловать — запросто.

Одна девчонка спала, прижимая к животу игрушечного то ли зверька, то ли белька в пушистой шерсти; другая держала большую витую ракушку, перламутровую и блестящую — и у многих девочек в капсулах лежали цветные ракушки… В общем, они ещё играли в игрушки. Что взрослым, похоже, совершенно не мешало.

Счастливое детство, как подумаешь…

Я никак не мог избавиться от чувства гадливости. Так об этом задумался, что почти не слушал, что говорят комконовцы — и в какой-то момент словно проснулся на середине разговора:

— Так они все — с Северо-Запада? — спрашивал Юлий в этот момент. — Парнишка, кажется, носит знаки Срединного Архипелага, это далеко…

— Их забирали из Эра-Хы, как я поняла, — ответила Хао. — И, насколько нам известно, это все, кого удалось вывезти. Тяжело представить себе, что там творилось… Транспортник успел взлететь, да. Один, насколько мы знаем. Потом связь прервалась.

— А куда девался транспортник? — спросил Алесь.

— Кэно приказал его экипажу возвращаться, посмотреть, нельзя ли снять выживших со станций на спутнике. Транспортник ушёл в «прыжок» — а спутник перестал отвечать, — сказал Антэ. — Связаться с транспортником мы больше не смогли. Не знаем, погиб он в той катастрофе или его атаковали люди… и это уже не важно. Он не ответил — и старший брат решил, что надежды нет. Впереди только смерть.

— Он ошибался, — сказал Юлий. — Надежда есть. Океан-2 и Океан-3 заняли наши, но, может, уцелели ваши колонисты на Океане-1 и в системе М-97899. Там ведь были не просто исследовательские базы?

— Скорее всего, на Океане-1 живых нет, — сказал Антэ. — Жилые купола накрыли ракеты, и ещё девяносто наших суток назад колония перестала выходить на связь; кто-то мог уцелеть там только чудом. А М-97899 замолчала уже давно. Но это далеко… быть может, проблемы связи… Мы звали космос по всем каналам — но космос молчит. Либо живых нет, либо они так далеко, что туда не доходят волны… Возможно, конечно, что повреждена антенна… но это, по-моему, напрасные попытки надеяться.

Юлий вздохнул, как всхлипнул. Алесь хрипло сказал:

— Мы попробуем поговорить с военными, а на Океан-1 пошлём людей.

Никто из шедми не ответил. Они закрывали капсулы с детьми и проверяли системы жизнеобеспечения.

— Ладно, — сказал Алесь, потирая подбородок. — Мы всё поняли. Ты всё зафиксировал, Саша? Мы покажем эту запись на Земле, родичи. И добьёмся помощи в ближайшее время. Держитесь, пожалуйста. Держитесь. Данкэ останется с вами, он и прилетел, чтобы остаться… еду для детей мы постараемся доставить… я понимаю, что их надо забирать со станции, но…

Шедми стояли и смотрели на него. Молча и не шевелясь, не мигая, по своей привычке. После целой минуты тишины, которая показалась мне прямо-таки зловещей, Антэ сказал:

— Пойдёмте к модулю. Вам надо торопиться.

Комконовцы переглянулись.

— Удачи, удачи всем нам, — прошептал Алесь, и мы пошли в ангар.

* * *

Весь полёт назад они молчали и друг на друга не смотрели. Ни единого слова не сказали. А я понимал, что они не хотят говорить при мне.

В смысле — под запись не хотят говорить.

Мне вдруг пришла в голову совершенно дикая вещь. Эти типы, комконовец и этнограф — как будто не на нашей стороне в этой войне. Им жалко шельм… как настоящих родичей. Как своих родичей. Несмотря ни на что.

В общем… да что там. Предатели они, в общем.

Точно такие же предатели, как шельмы со станции. Только наши.

Вот это номер.

Может, предатели и не до такой степени, как натуральные вражеские шпионы, которые могут расшифровать врагам секретный код или дать координаты военной базы, но наша победа их не радует. Вообще не радует, ни капли. И всё, что они видели на этой станции у шельм, совершенно им не помешало им сочувствовать, даже, кажется, стыдиться, что сами они — земляне, люди.

Я ещё не думал в тех выражениях, в каких про них говорил капитан, про голубей мира, которые воркуют и гадят — но я уже начал понимать, почему он так сказал. Я ещё никогда не видел людей, которые стыдились бы, что они люди. Да ещё после такой войны.

Не могу сказать, что мне было совсем не жалко бельков. Бельки казались такими беспомощными, что — ну, хотелось что-нибудь сделать для этих крошек. Но к детям постарше у меня теперь было другое отношение — да и вообще шедми не стали мне симпатичнее ни на микрон.

Какие бы у них там ни были бельки-лапочки, это ровно ничего не меняет. Я их ненавижу. Они убивали людей тысячами и уничтожали наши поселения. А своих лапочек насилуют, как только с них облезет их пушистенькая шубка, а может, и раньше — и это их тоже совсем не красит.

Я подумал, что если бы мне пришлось самому решать, я бы забрал у них бельков и воспитал бы по-человечески. А остальные — как хотят. Я прекрасно помнил, как на меня смотрела их беременная девчонка.

Для их деток это всё — в порядке вещей. И жестокость в порядке вещей, и разврат, и ритуальные самоубийства, и вся эта мерзость.

Они были — те самые осы, о которых говорил капитан. Личинки. И сочувствия к ним мне было никак в себе не найти, даже при том, что им было плохо.

В конце концов, нацистам тоже было плохо, когда наши предки их победили.

Алесь замечательно провёл и поставил модуль. И мы опять прошли сквозь наш экипаж, как сквозь строй. Я заметил, что теперь на миротворцев смотрели ещё более осуждающе — и понял, что, наверное, капитан включил трансляцию. Все наши видели и злую беременную девочку, и — как комконовец мялся и мямлил, будто ему стыдно за людей. Видели — и сделали выводы.

И наш капитан, встретив их в холле напротив кают-компании, не доходя до мостика, сходу сказал:

— Уже улетаете?

Как гостям говорят: «Уже уходите?» — чтобы сообразили, что надоели до смерти.

— Улетаем немедленно, — сказал Алесь, взял у меня «око» и снял дубликат себе. — Вас прошу ничего не предпринимать и не покидать этого района. Необходимо выбросить несколько маяков с сигналом «Закрытая зона»; мы пометим их кодом КомКона. Эта станция должна быть в полной безопасности. В полной, вы меня понимаете?

— Что им сделается! — бросил капитан с брезгливым презрением.

У Алеся потемнели глаза, а в глазах у Юлия появилось что-то такое, что мне даже показалось — он сейчас ударит капитана по лицу. Это было чудовищно, но они оба, к их чести, сумели всё-таки взять себя в руки.

— Я надеюсь на вас, — сказал Алесь. — Искренне надеюсь. Я уже сообщил на Землю, по всем каналам связи, что мы нашли эвакуированных с Шеда детей, общественность должна знать о том, какой драгоценный вклад вы внесли в историю. Я сам поставлю маяки на границе зоны, только у меня их маловато. Дайте мне ещё несколько штук, пожалуйста. Для надёжности.

— Соблаговолите взять их у боцмана, — сказал капитан с какой-то издевательской вежливостью, и я подивился слову «соблаговолите». — Честь имею.

С этими словами он развернулся и пошёл на мостик.

— Ну да, — растерянно сказал Алесь и взглянул на своего товарища. — Ну что ж, пойдём, отыщем боцмана, Юл?

— Я покажу, — предложил я.

Мне совершенно не хотелось, чтобы они шлялись по судну без присмотра, но они не так поняли.

— Спасибо, — сказал Юлий более тепло, чем полагалось.

А я подумал, что их дружелюбия нам тут совсем не надо. И что КомКон — всё-таки, не совсем то, что описывается в СМИ.

Просто пусть забирают маяки и убираются.

И пусть нам скорее разрешат уйти отсюда. Потому что нашему ракетоносцу здесь не место.

Я довольно быстро узнал, что примерно так думали почти все члены нашего экипажа. Но уйти нам не позволили.

Едва отбыли комконовцы, как вдруг снова ожил передатчик. «База — „Святому Петру“. Особо важно! Секретно! Ни в коем случае не оставлять станцию шедми без присмотра! Запретить допуск к связи любым гражданским, включая КомКон! Больше ничего не предпринимать! Огонь не открывать! Ждать прибытия крейсера „Осторожный“ и новых указаний».

Капитан и старпом понимающе переглянулись.

— Так я и думал, — сказал капитан с отвращением. — Пронюхали голубки… в обход нашего руководства. Везде лезут без мыла. Накидали маяков, развели гуманизм — дышать нечем. Ничего, дома ещё разберутся, кто тут безобидная деточка, а кто готов собственных соотечественников продать за ломаный грош.

— Но шельм не трогаем? — уточнил старпом.

— Их и без нас тронут, — сказал капитан.

Тут-то я и понял окончательно, что война пока ещё не кончилась, даже если штатские уже празднуют победу и веселятся. И ещё неизвестно, когда и чем кончится.

2. Алесь

Интересно, как перевести на северо-восточный диалект идиому «пятая колонна»? Наверное, «кыра-ца», «черви-хваталки»… где есть — да хоть бы и были! — войны и военные, там есть и это самое… шпионы и предатели.

Короче — мы. КомКон, вернее, конкретно группа Шеда.

С начала войны на нас столько раз показали пальцем, что я уже даже и не вздрагиваю, когда в спину шипят: «Предатель!» Наверное, привык уже. И для меня это слово очень немного значит. Я знаю, чего в нашем лучшем из миров стоит доверие к руководству.

Нас самих предавали столько раз, что все уже привыкли.

Скажем, привыкли к тому, что нельзя просто передавать наверх видеоматериал. И просто в видеотеку его тоже нельзя. Потому что действует принцип: всё, что будет сказано вашими подопечными, руководство, участвующее в информационной войне наравне с настоящей армией, использует против них.

Заодно и против вас, птички божии, голуби мира.

А босс на Земле посмеивается и рассказывает бородатый анекдот про особиста, который, выйдя на пенсию, начал выписывать домашним допуски в кухню и пропуска в сортир. «Что, Алик, опять всё запаролено насмерть? Мне-то можно глянуть?»

Нет. Лично вам — особенно нельзя. Вообще, всем вам, на Земле, ничего нельзя. Можно только нашим. А наши — это Эльба. Надо ж было так назвать эту базу, а! Эльба! Встреча союзников на Эльбе!

Лагерь для военнопленных. Концлагерь на Эльбе. Держите меня семеро.

Пусть — для Земли у нас тут концлагерь, пусть. Пусть Земля думает, что хочет: от нас получит только самые скупые сведения. Вот: столько съели, столько выпили, столько сожгли. Столько нам нужно — жратвы, шмоток, медикаментов. Не шельмам, не шельмам — нам, людям. Это мы тут перешли на рыбу, мидии и мясо криля, это нам — рыбий жир и препараты йода и меди, это нам — кондиционеры, ну жарко нам тут! И бассейн — нам. Ну и что, что рядом море — вы это море видели?

Как живут пленные, говорите?

Паршиво! Себя представьте на их месте! Всё. Больше никакой информации. Спасибо вам, родное руководство, продажные шкуры, подстилки армии, истинные патриоты. Во сне мне никогда не снилось, что буду использовать слово «патриот» как ругательство — научило родное начальство, запомню на всю жизнь.

Никогда родным начальничкам не забуду ту запись, которую потом вставили в ролик-агитку. Кусок сеанса реабилитационной терапии, из которого журнашлюхи потом вырезали то, что им понадобилось для информационной войны. Где Хирмэ говорит, глядя в камеру, по-русски: «Хочешь знать, что я о вас думаю? Я вас ненавижу. Вы — вывих эволюции, злобная инфекция. Кровавая лихорадка в космосе. Я бы… это… изо всех сил хотел, чтобы вас не было. Совсем не было. Мне жаль, что я не могу… не знаю слова… что я не могу убивать сейчас. Но есть другие, есть те, кто может».

Произвело неизгладимое впечатление на всю Федерацию. Он же такой живописный, Хирмэ, Хирмэ-Манта — под канонического злодея из дрянных киношек и гримировать не надо. Как потом все обсуждали ролик в Сети: мол, он настолько презирает людей, что ни один мускул не дрогнул на морде. Цедит сквозь зубы. Бивни выкрашены алым лаком, как это делают северяне, призывая на помощь дух Хэндара. Акцент. Тёмные шипастые панцири священных рачков-хды, вросшие в кожу чуть выше надбровных дуг — словно варварский пирсинг. Этот жуткий взгляд, неподвижный, немигающий, на каменном лице. Бесчувственная тварь, ненависть ко всему доброму во плоти.

Они приказали — и мы им предоставили всю запись целиком. Но они вырезали исключительно то, что сработало для широких масс. Широкие массы ведутся на любую провокацию, для нагнетания ненависти им надо удивительно мало. Ну кто из простых, так сказать, людей увидит в этом ролике юного поэта и переводчика, который побывал в аду и душой ещё до сих пор там? Мимика у шедми скудная, их надо долго смешить и тормошить, чтобы лица начали двигаться. А уж в чудовищной депрессии, когда парень заставляет себя что-то проговаривать — мы его заставляем, потому что надо ему выговориться… Люди, да что вы не видите: его изнутри пожирает чёрное безоглядное отчаяние, то, что шедми называют «лицо как тающий лёд»?!

Люди не видят.

Люди ищут поводы для ненависти. Легко находят. Им нельзя было показывать эту запись. Это ломает любую этику — комконовскую, медицинскую, человеческую. Но мой босс на Земле сказал: «Алик, военные попросили — и я дал. Это необходимо для нашей будущей победы, на войне все средства хороши, понимаешь?»

Я всё понимаю. Я больше не патриот. Я — чёртов надзиратель из концлагеря на Эльбе. И любой зэка из шедми мне ближе, чем вы, подонки.

И я помню, как просил босса найти ту девчонку.

«Не знаю, Алик — запись сделана военными, на Океане-2, кажется… или на Океане-3, в общем, там где-то, в местах военных действий. Откуда мне знать? И их руководство не в курсе…»

А ролик гоняли и в Штатах, и у нас. И действовал он одинаково — на широкие массы большей части земного шара. Не удивлюсь, если и на Ближний Восток транслировали — и там он тоже сработал, потому что это был предел человеческой низости, её крайняя степень, а такие вещи бьют по инстинктам, вытаскивая всякую мерзость из подсознания этих самых простых людей.

Злая беременная девчонка. Лет десять; выглядит, впрочем, как земной подросток лет тринадцати.

Светлые хвостики. Личико — в традиционной раскраске «креветка-ласка», охраняющей малыша внутри. Прямой взгляд.

Допрос. Боже мой.

«Кто твоя мать? Ты её знаешь?»

«Почему я должна тебе сказать?»

«Это ведь никому не повредит. Тебе ничего не грозит».

«Я не знаю… не помню. Я — обменный белёк».

«Выросла среди чужих?»

«Чужих?»

«Без родителей».

«Да».

«Хорошо. А кто отец твоего будущего белька?»

Тень улыбки:

«Откуда мне знать. Кто угодно из них… у меня было много друзей… мы все вместе играли… у меня нет генетических противопоказаний, мне можно со всеми…»

Абсолютно законченной тварью надо быть, чтобы допрашивать перед камерой ребёнка-ксеноса, а потом использовать запись допроса как информационное оружие. Но, дьявол с вами, теперь-то отдайте её мне, я её заберу в «концлагерь», где будут её родичи, её взрослые, где она нормально родит — и у малыша появится шанс вырасти!

«Не знаю, Алик…»

Это был последний случай, когда я унижался и вымаливал помощь. Больше на вас надежды нет. Теперь мы всё делаем сами.

Делаем и врём вам в глаза.

Мы — предатели.

Надо сказать, и наши зэка — предатели. В том числе и Хирмэ, мрак и ужас, общее пугало.

Взрослые шедми в плен не сдаются. Не умеют, не понимают. Самоубийство чести для них — ритуал, освящённый веками, что там — тысячелетиями, основанный на глубинном инстинкте. Нет, скрутить-то их воина можно — но жить в неволе он, скорее всего, не будет. Ему нестерпимо. Даже если у него нет оружия, даже если он зафиксирован так, что не может шевелиться — шедми просто перестанет дышать. У них очень удобная система: схлопываются ноздри, закрывается гортань, вообще-то всё это предназначено для ныряния, но и жизнь остановит в лучшем виде. Военные пытались держать их на искусственной вентиляции лёгких — они находили другие способы. Шедми, твёрдо решивший умереть — умрёт.

Но наши живут. Чокнутые. Отчаянные. Просветлённые.

Учёные — из любопытства. Сочинители всех мастей — ради будущих текстов, художники — ради своих творений. Врачи — ради своих родичей, которым нужна помощь. Контактёры — выполняя свой долг даже так, против инстинкта и традиций, в постоянной душевной боли.

Братья наши. И мы тут, на Эльбе, вместе с шедми, уже давно ждали санкций.

Наверное, мы бы их дождались — не сомневаюсь, что их готовили. Как раз перед этой… победой… к нам пришёл запрос, сколько у нас сейчас шедми: нет, вы назовите точное количество — и конкретно, сколько мужчин, сколько женщин, сколько их военных. А то окопались тут! Врагов пригрели! Разъяснить бы вас!

Мы не отвечали, тянули время, пытались придумать, как бы отмазаться, чтобы никому было не подкопаться. Страховали своих товарищей-ксеносов, которым и так-то…

А потом в санкциях отпала необходимость. СМИ радостно сообщили, что война окончена, потому что Шеда больше нет.

Сперва мы даже не поняли. Как — нет?! Вы что там, объелись? А потом, когда шок прошёл, сообразили.

Случилось именно то, чего шедми больше всего и опасались. Поэтому и дрались за Океан-2 и Океан-3 с такой яростной ожесточённостью. Для наших это было делом принципа, для них эти планеты были эвакуационными пунктами. Только теперь эвакуироваться некому.

СМИ по всему нашему миру хором сообщили, что Шед создал некое супероружие, которое сдетонировало. Получилось очень успокоительно для нервов наших сограждан: собаке — собачья смерть. За что боролись — на то и напоролись. Земля праздновала победу, как от веку нам положено: с парадами, салютами и голографическими трансляциями прохода наших крейсеров и ракетоносцев во все небеса. Мы, хумансы, такие везучие! За нас Христос, Будда, Аллах — и кто там ещё. В Мировой Сети, правда, обсуждали очевидную мысль, что военные точно были в курсе и куда бить, и чем, но это мало кому портило настроение. Ясно же: у наших доблестных военных тоже есть источники информации — и они намеренно прикончили Шед, у которого было уязвимое место.

Сердце Огня, так шедми его звали. И наши нашли сердце спрута, так сказать. И восстановили безопасность для наших потомков. И разделили имущество врагов — по закону, так сказать, военного времени.

Не сомневаюсь, что спецы нанесли удар, как только закончили расчёты. В их планы впрямь входило уничтожить Шед как угрозу Земле. Наверное, когда в штабе узнали, что есть такой вулкан и есть такие подвижки тектонических плит, там откупорили шампанское за будущую полную победу.

Конечно, не раскололи планету на части, как орали из каждой информационной дырки. Но выжгли биосферу, испарили знаменитый Океан — оставили пустой и мёртвый каменный шар на орбите местного солнца. Не уверен, что это менее страшно.

Грех сказать, что на Земле была совсем уж чистая радость по этому поводу. Наверное, всё-таки хоть кого-то хоть какой-то червячок хоть легонько грыз… Нет-нет да и проскочит нотка… не сожаления, нет — но некоторой такой печали. Всё-таки радикально так… основательно. Там была культура какая-никакая… Но эта печаль мастерски развеивалась бодрыми сообщениями, что у них есть поселения в колониях — вот и пусть они там прозябают, пусть вернутся в каменный век, если посмели связаться с Землёй, сволочи…

А уровень ненависти среди широких масс к этому моменту уже дошёл до такого градуса, что даже цифры вероятных потерь противника не особенно ужасали эти самые массы. Не наши же потери…

В общем и целом считалось, что о Шеде мало кто пожалеет — и в этом плане были солидарны даже вечные идеологические противники. Мы, везучие хумансы, шустро объединяемся перед лицом общего врага. Мы веками учились дружить против кого-то. Свои отношения потом довыясняем.

Траур был только у нас на Эльбе — по девяти миллиардам. По девяти миллиардам! Это на Эльбе люди рыдали, и пальцы себе грызли, и волосы драли от тоски и бессильного гнева. Не только шедми, да! И люди! Но какое кому дело. Земля празднует победу. Ещё устроит какие-нибудь ежегодные торжества по этому поводу, не дай бог…

А у нас тут…

У нас на следующий день мой Рютэ покончил с собой. Мой лучший аналитик, Рютэ, Который Всё Понимает.

Он не пришёл в нашу рубку связи. Я звякнул раз, звякнул два — и решил за ним забежать. И нашёл его в его кабинете. В кресле. С горлом, перерезанным до позвоночника — рука не дрожала, нож выпал уже из разжавшихся пальцев мертвеца. Он сидел перед стереокартиной с закатом на Северо-Восточном Архипелаге, где-то в районе Крабьего мыса: дивные небеса — в выцветающих голубых кляксах.

«Океан течёт в наших жилах»…

Рютэ оставил предсмертную записку. Чётко нарисованными чёрным маркером на зеркале древними рунными знаками Северо-Востока. Четыре слова: «Простите. Смысла больше нет».

Я взвыл, как пёс — потому что сходу сообразил: Рютэ — первый. У него просто были самые здоровые нервы и он, раньше других справившись с чудовищным потрясением, всё уже понял. Другие — ещё в шоке, ещё не осознали, ещё на что-то надеются.

Я даже не закрыл его глаза. Сейчас мучает эта мысль — надо было потратить несколько секунд, это у нас общее, надо было закрыть ему глаза — но я так торопился и был в таком ледяном ужасе, что не посмел погоревать даже эти несколько секунд. Я потратил эти секунды на то, чтобы врубить общий сигнал тревоги. Потом выскочил за дверь и понёсся к жилому сектору шедми.

Бежал и думал: только бы успеть, только бы успеть. Сразу понял, за кем бежать в первую очередь.

В казарме ее не оказалось. В кают-компании — тоже. Я сообразил: она искала место, где можно уединиться и закрыть за собой дверь. Понял, где.

Дернул дверь в кабинет психотерапевта — заперто. Постучал. Тихо. Врезал, как учили, чтобы сразу выбить — и влетел с размаху.

Она лежала на тахте в обнимку с плюшевым бельком. На полу рядом стояла бутылка виски, наполовину пустая, и валялся бокал. Из холода меня бросило в жар — я увидел, что её грудь слабо приподнимается, и кинулся к ней.

Затормошил:

— Кые, девочка, только не спи! Проснись, ради бога, проснись! Ну что ж ты, дурочка, ты же знаешь, вы это пойло не усваиваете, я б тебе весёлых грибочков заварил, если уж хотела чуток развлечься…

Она с трудом открыла свои прекрасные русалочьи очи и улыбнулась бледной тенью улыбки:

— Алэсь… мы идём в Океан…

Я не помню, как тащил её в медотсек. Как по дороге тормошил, целовал, тряс — а она цеплялась за игрушечного детёныша и что-то бормотала… У них нет рвотного рефлекса: если пища или питьё миновали зоб — то всё уже, из желудка им деваться некуда. Она всё рассчитала верно. Она была не такая сильная физически, как Рютэ, но не трусливее его, несчастная девочка.

Наша самая юная девочка. Но и она — уже год, как за Межой. Что тут ещё скажешь?

К чести коллег, они быстро поняли. Нам надо было реабилитировать наших друзей-шедми. Честное слово, в тот момент я сам не очень понимал, зачем: мне самому хотелось резануть по горлу, как Рютэ, или, как Кые, хлебнуть чего-нибудь, освежающего раз и навсегда. Я подыхал от скорби и стыда — и понимал, что мы ничем, ничем не можем им помочь. Что смысла и вправду нет. Что их апатия — это безнадёжные попытки как-то удержаться в бесплодном бытии, просто ради дружбы с нами. Как сказал наш милейший доктор Данкэ, «попытка нас достойно похоронить в такой луже, как Море на Эльбе — слишком неприятные хлопоты для вас, Алесь».

Подозреваю, что так рассуждали они все. Погрузились в чёрное отчаяние — в ту самую глубину глубин. Классическая идиома Северо-Западного Архипелага, для поэмы, да…

А мы были готовы плясать вприсядку, лишь бы кто-нибудь из них улыбнулся. Только это слабо помогало. Им не хотелось работать. Им не хотелось развлекаться. Им не хотелось жить.

Они еле теплились. Было понятно, что, даже если мы будем кормить их одними антидепрессантами, долго ребята не протянут. Отсутствие смысла — и для человека-то не сахар, а уж для шедми, одним смыслом и существующих…

Мы им врали. Мы клялись и божились, что КомКон ищет в космосе уцелевших колонистов. И вполне может оказаться, что где-нибудь уцелело какое-нибудь большое поселение. Не надо так падать духом раньше времени. Только благодаря этому вранью они ещё кое-как цеплялись за жизнь. Мы забросили всю работу, пытаясь их развлекать — наших последних… И вдруг, как гром, грянуло сообщение с Земли!

Пять! Пять тысяч детей! Эвакуированные!

Первое, что мы сделали — сообщили ребятам. Апатию с них как рукой сняло. Они все были готовы работать сутками, как угодно, где угодно, они были готовы чистить нам обувь или нашинковать себя на ломтики заживо — только спасите детей, земляне.

И я понял, что у меня теперь тоже есть особый смысл. Эти дети. Ради моего друга Рютэ, чьё тело мы предали здешнему мелкому и полумёртвому морю. Ради нашей маленькой Кые, которая пыталась выкарабкаться после тяжёлого отравления. Ради Данкэ и Хирмэ, ради Амунэгэ, который рисовал и рисовал бельков.

Ради самих детей тоже.

И ради землян. Чтобы хоть немного справиться с убийственным стыдом.

Мы с Данкэ и только что вернувшимся на Эльбу с Земли умницей Юлом отправились к этой станции тут же, как услышали о ней. Просто в ту же минуту начали собираться. И наш Великий и Ужасный, начальник концлагеря, наш истинный босс, не очень-то признанный на Земле, в тот же час разослал по всем каналам КомКона нашим боевым товарищам: «К сведению всех баз КомКона, работающих с шедми. Срочно сообщить шедми, что мы обнаружили космическую станцию с несколькими тысячами эвакуированных с Шеда детей. Возможно, это не единственные уцелевшие дети. Мы принимаем меры для обеспечения их безопасности и поиска других эвакуированных».

Мы надеялись, что это остановит самоубийства среди наших друзей. В конце концов, это были если и не лучшие граждане Шеда, то где-то весьма близко к тому.

* * *

Я всё понимаю: мы слишком обрадовались. Дураки, конечно.

По дороге мы упивались новостью, мы её смаковали: пять тысяч детей! Будущее Шеда! Спасение цивилизации! Из искры возгорится пламя, слава тебе Господи, благослови нас Хэталь!

У меня самого было такое состояние духа, что я сам лично сырую рыбу для бельков жевал бы, если бы мои пищеварительные ферменты подходили шедийским малышам. А Юл просто сиял, как арктические льды под ярким солнцем, и соловьём заливался, какие они, этнографы, предусмотрительные: у них несколько профессиональных учителей есть, у них программа обучения аж на четырёх языках Шеда есть, у них шикарный видеокурс «История и культура Северо-Западного Архипелага», для малышей, с красочной анимацией, с четвёртого века, с года цунами, с эпохи Гынтэ Одноглазого…

Ну, мы — дураки, это понятно. Но даже умный доктор Данкэ поддался общему настроению. Присоединился к нашему дуэту третьим голосом: мол, земная скумбрия по биохимическому составу несколько напоминает серебрянку, а мясо крабов — вообще отличная вещь для развития пищеварительной системы бельков, главное — правильно приготовить. Пока будем восстанавливать естественную фауну — если у нас получится её восстановить, но почему бы и нет? — можно меленьких кормить земной рыбой и морепродуктами, у него есть роскошные биодобавки, он всё проверил и перепроверил. А для тех, кто постарше, конечно, будет нужен хороший спортивный комплекс, потому что шедми с рождения необходимо плавать для нормального развития мускулатуры… А мы с Юлом кивали, восхищённо внимая, два идиота…

Эйфория. Быстро проходит.

Военные уже на станции дали нам понять, где мы находимся. Объяснили популярно, что эти дети — тоже военнопленные, и вообще не факт, что их нам отдадут. И как мы вообще узнали об этой станции — не должны были. И лёгкой жизни никто никому не обещал. И станцию с эвакуированными держат на прицеле, несмотря на всё, сказанное персоналом.

А и вправду, вдруг подлые шедми врут?

Предполагается, что шедми в принципе может соврать вот таким образом. Хотя мы четыре года пытались донести до вояк информацию на тему «шедми и дети». Бесполезно. Горох об стену. Они верят не нам, а пропаганде.

Везучие хумансы великолепно узнали за это время, как выглядит стратегическая инициатива шедми. Узнали, чего стоит их военная техника. Как поставлена разведка. Какова тактика космического боя. Они даже выяснили, что Шед опасно нестабилен сейсмически. Но углубляться в психологию коварного врага, чтобы выяснить, как он относится к детям… зачем? Победить это точно не поможет. Быть может, даже помешает.

Чем меньше мы понимаем врага, тем сильнее его ненавидим — и тем непреклоннее воля к победе.

Всё логично.

А нам мгновенно стало ясно почти всё, как только мы прослушали запись голоса Антэ из Хыро, военлингвиста, у которого на лице было написано то самое чёрное отчаяние, что и у ребят на Эльбе. Мы очень быстро сообразили, что — беда. Тут тоже — беда. И начали думать о вещах, которые в момент эйфории никому не пришли в голову.

Нам навязали мальчишку-связиста, но в конечном счёте получилось неплохо: наш визит записали военные, и никто уже не мог обвинить нас в сокрытии или подтасовке фактов. Слишком маленькая удача.

Антэ объяснил суть произошедшего кратко и чётко. Уцелевшие женщины предполагали, что командир Кэно из Хыро через Гратэру обезумел от горя, но Антэ воспринял его действия точно так же, как и я.

Кэно был таким же, как мой друг Рютэ. Очень сильным, с очень тренированной психикой. Нервы — как канаты. Военный. Он, очевидно, основательно пообщался с везучими хумансами, и у него наверняка был личный счёт… а может, имел ещё кое-какую информацию, строго для служебного пользования. В общем, он, конечно, решил спасти детей на свой лад. Просто не мог понять, за какие же не совершённые грехи эти бельки и едва полинявшие мальчишки и девчонки должны были либо долго и постепенно угасать в анабиозных капсулах, либо… Что-то он о нас знал. Знал, конечно.

Я тоже кое-что о нас знал.

А у них ещё была девчонка на последних днях. И Кэно, очевидно, смотрел и на неё. Родит — и в анабиоз, вместе с бельком? Пока раздолбанная, умирающая станция может держать жизнеобеспечение капсул?

Я смотрел на Антэ — и видел чудовищный груз его вины. «Давит глубина», сказал бы шедми. Антэ понимал Кэно… просто не мог перестать надеяться. Он ведь тоже смотрел на эту девчонку.

И я на неё посмотрел. И увидел в ней ту, другую, из подлого ролика — о которой так и не узнал, где она и что с ней и с её бельком.

Я всё понял. Я понял, что нам придётся, как и Антэ, драться со своими — разве что не применяя оружия. Но — как же мы все, прекраснодушные дураки, могли упустить из виду, что эта несчастная станция типа «Форпост» окажется для Земли очень большой проблемой! Насколько без неё было бы лучше! Нет Шеда — и слава Богу, помер Ефим — и хрен с ним, с глаз долой — из сердца вон. А тут — принесло откуда-то пять тысяч молодых ксеноморфов из породы оголтелых агрессоров. И с ними надо что-то делать. Кормить-одевать… да были бы они наши дети, а то ведь дети-то не наши, вырастут — превратятся в чудовищ. Хороший ксенос — мёртвый ксенос. Вот всё это мы и услышим, чтоб я сгорел!

И везти-то их нам некуда! Ну некуда! На Эльбу? Негде их разместить на Эльбе. Там и взрослые-то живут, как кильки в банке. Жратва, искусственная на девяносто процентов, жара, с которой еле справляются кондиционеры станции, Море Эльбы — населённая только микроорганизмами и какими-то примитивными водорослями, похожими на прокисшее желе, тёплая лужа…

И картинка в нашем холле — стерео во всю стену: глубокий и до задыха синий Океан Шеда, весенние бездонные небеса, скала, ещё покрытая льдом, парящие над ней рыболовы, напоминающие, пожалуй, альбатросов…

Мы оставили им Данкэ. Пообещали звёзд, лун и благословения богов. Если бы они попросили гарантий — я был вполне морально готов сделать харакири прямо там, это было бы вполне в обычаях Шеда… но они не попросили. Я видел их глаза: надежда в них еле теплилась, как жизнь их детей. И я решил, что всё необходимое зубами выгрызу.

А пацан-связист смотрел на всех нас с отвращением, которое даже не пытался скрыть. Вот так. Ровесник Юла — вряд ли он успел повоевать, вряд ли видел что-то по-настоящему ужасное. Время было не то, чтобы «враги сожгли родную хату». В худшем случае — потерял кого-то на этой войне, но ведь его положение не было и на четверть таким ужасным, как у любого из шедми на станции. Но он их ненавидел рьяно, отчаянно ненавидел — этих бедолаг, выживших случайно и спасавших детей — сильнее, чем они ненавидели его. Пропаганда работала идеально.

Впрочем, всё это неважно.

Прямо оттуда мы с Юлом отправились не на Эльбу, а на Землю. И у меня шерсть вставала дыбом при мысли, чего именно мы сейчас снова нахлебаемся полной ложкой. И что комконовским начальством наши мытарства не закончатся, а только начнутся.

Я сразу связался с нашим отделением на Земле — и они обещали вот сей же момент переговорить с президентом. Звучало прекрасно, но я подозревал, что «сей момент» может изрядно затянуться — а каждая минута промедления просто резала меня без ножа.

А хуже всего, что военные были вовсе не настроены считать, что это — наши дети. Они считали эту станцию трофеем. Вместе с детьми. И у меня от ужаса желудок скручивало.

Юл, однако, был настроен оптимистичнее меня.

— Знаешь, Алесь, — сказал он, — мы не должны терять время, которое займёт дорога домой. Пусть наши разговаривают с правительством — а мы попробуем сами воздействовать на общественное мнение. У меня есть идея.

— Замечательно, — сказал я. — Выкладывай. Очень рассчитываю, что она дельная, потому что у меня сейчас плоховато с идеями.

Он поднял палец и сделал торжественную мину.

— Во-первых, мы сейчас звоним Верочке и Монике.

— Каким это? — буркнул я.

— Верочке Алиевой и Монике Арчер.

Я на него посмотрел.

— А, этой Монике? Дельно, она славная. Но Алиевой-то — зачем?! ВИДовской журнашл… листке? Знаешь, то, что ты когда-то там с Алиевой гулял майскими вечерами, сейчас не сработает: она на другой стороне.

— Она отличная девочка, — Юл упрямо мотнул головой. — До сих пор отличная. Несмотря ни на что. И потом, она очень талантливый рекламщик…

— Я помню, какой она рекламщик, — сказал я, начиная раздражаться. — И какие именно идейки она рекламировала. С видеоцитатами из Центрального Архива. Насчёт зверств коварного врага.

— Ну… — растерялся Юл. — Куда же ей было деваться? У неё ведь тоже работа… правительственный заказ.

— Фальсификации для правительства. Деза. Всю войну на истерию работала твоя Алиева. На ярость благородную. Прости, бесит.

— Отвечаю головой: она точно не занималась фальсификациями намеренно, — сказал Юл истово. — Она верила в то, что говорит. Война же. Кругом — целый океан противоречивой информации. Где правда, где ложь — только единицы знают точно, даже непосредственных участников событий пропаганда путает. Но на самом деле это неважно. Война уже кончилась — значит, в любом случае рисовать агитки больше не нужно. А доступ к Центральному Архиву у неё и вправду есть. Может сработать совсем наоборот.

— Лучше уж Монике, — сказал я. — Правда, не знаю, чем она может помочь.

— Деньгами, — кратко пояснил Юл и набрал «Врачей во Вселенной» раньше, чем я успел как-то отреагировать.

Наша старая подруга Моника с готовностью ответила на вызов. Милая Моника… пушистая блондинка, кукольная мордашка начинает увядать: некогда нашим товарищам гоняться за модной юностью. Глаза усталые, а улыбка — как прожектор. Настоящая американская улыбка, стопроцентная, как на рекламе зубной пасты. Голливудская. Скрывающая усталость. Профессиональная маска.

Ей тоже приходится тайком от своих. У штатников, по слухам, всё ещё хуже.

— Боже мой! — затараторила она, освещая нашу рубку сиянием улыбки. — Джулиан, Алесь, привет, привет! Как дела, мальчики?! Надеюсь, у вас всё хорошо?

— Привет, — невольно улыбнулся и Юл. И у меня физиономия расплылась. — А твои дела? И где ты?

— О-кей! — с готовностью выдала Моника. — Я в штаб-квартире «Врачей», в Вашингтоне. Вернулась с нашей базы на Плутоне — вот буквально только что! Видите: умыться не успела!

Её улыбка продолжала сиять, но вокруг глаз яснее залегли морщинки, вокруг рта залегли морщинки — и голливудский свет уже не скрывал сорок лет, бессонные тревожные ночи, адскую работу и бесчисленное множество бед, в которых Моника и её друзья никак не могли помочь.

— Моника, милая, мы по делу, — сказал я. И рассказал. Так кратко и так чётко, как смог.

Она слушала, не гася улыбки. Человек поверхностный и не знакомый с ней мог бы подумать, что вся эта история совершенно легкомысленную американку не занимает. Но стоило мне замолчать, как Моника тут же выдала со скоростью пулемёта:

— Скажи, Алесь, дорогой, что нужно раньше всего и перво-наперво? Молочную смесь и витамины могу достать прямо сейчас, сию минуту — полторы тонны молочной смеси и двенадцать тысяч порций витаминов. Только не знаю, подойдут ли — я не ксенолог…

— Жаль тебя огорчать, но молочная смесь точно не подойдёт, — сказал я. — Шедми — не млекопитающие. У них в организме нет ферментов, позволяющих усваивать молоко, даже в самом раннем детстве. А вот витамины — это неплохо. Достать бы натурального рыбьего жира…

— Ах, это пустяки! — просияла Моника. — Я сейчас позвоню Ирэн, рыбий жир будет. Но Алесь, дорогой, я понимаю, что дело не в жире и не в витаминах, дело в деньгах, так? Нужны большие деньги, верно? Малюток надо устроить, нужна хорошая пища, медицинская помощь… Мальчики, я сделаю всё, что смогу. Я сейчас позвоню Рэю, потом я позвоню Олли, потом Франческе надо позвонить — и мы вместе обзвоним всех влиятельных людей, до которых дотянемся. По всему миру, вот так! Я добуду денег. Если надо, Рэй будет играть у них под окнами на банджо, а я буду петь кантри тяжёлым басом, но денег мы выбьем.

— Цены тебе нет! — восхитился Юл.

— Это ты хочешь сказать, что я — бесценное сокровище, или что я ничего не стою? — рассмеялась Моника. — О, ваши русские идиомы! Всё это пустяки. Мальчики, будьте всё время на связи. Как только мы получим первые средства, я тут же сообщу вам. Целую-целую!

Моника сбросила вызов. Я вздохнул.

— Ей, конечно, и вправду цены нет, — сказал я. — И пожертвования из американцев и канадцев она выбьет, это точно. Но если нам не отдадут детей, то всё потеряет смысл.

Юл затряс головой:

— Да ты не понял! Если у нас будут еда и лекарства, они не смогут нам сказать, что на детей нет средств! Отберём у них хоть один козырь, а? Плюс — Моника и её коллеги раззвонят по всему свету.

Я невольно усмехнулся:

— Ну, звучит-то неплохо…

— А Верка добьёт ситуацию, — уверенно заявил Юл. — Перетянет общественное мнение в нашу пользу. Ты её не знаешь, а я знаю.

И так же уверенно, как говорил, набрал личный код Алиевой.

Судя по всему, Вера спала или только что проснулась: без макияжа, с взлохмаченной чёлкой… Но в общем и целом она выглядела куда лучше Моники. Свежее. Её лицо, строгое и красивое, чуть скуластое, с длинными и узкими, как у лисы, тёмными глазами и азиатским крылатым взмахом бровей, без боевой раскраски видеожурналиста казалось неожиданно юным, как у девочки-подростка. Я вспомнил, что сотрудники ВИДа прозвали её «Дочерью Чингисхана».

И суровая Дочь Чингисхана неожиданно просияла.

— Ой, Юльчик! — я, знавший её только по видеосводкам, даже представить себе не мог, что она способна на такую интонацию. На искреннюю девчоночью радость. — Слушай, Юльчик, а я разыскивала тебя уже два дня! Как здорово, что ты нашёлся! А этнографы сказали, что ты опять улетел в ту дыру, где лагерь военнопленных… Но ты из космоса звонишь, да?

— Завтра буду на Земле, Верка, — сказал Юл. — А зачем я тебе?

— Я без тебя жить не могу, — рассмеялась Вера. — И ещё хочу на лазерное шоу в Москве вместе с тобой. Вся Земля ещё празднует, моя группа ВИДа освещает это светозарное событие… ты же можешь сопровождать меня на бал, а?

Я слушал и дивился. Её журналистский имидж потрясающе не соответствовал реальному поведению. Я слышал, что Алиева училась на историческом, что в истории она специализировалась на Эпохе Тоталитаризма, временем своей специализации, как многие увлечённые историки, тайно восхищалась, и её эрудиция во всем, что касалось этого времени, просто зашкаливала. Себя она, похоже, считала помесью Левитана и Эренбурга, только в юбке. Её лицо и голос ассоциировались у всего мира с нашими военными сводками. Говорили, что она не только сама писала сценарии для агитационных документалок, но и подала идею позывных Российской Федерации, от которых даже у такого не сентиментального типа, как я, по коже полз мороз. Говорили, что это фрагмент очень старой песни, из той самой эпохи, к которой Алиева неровно дышит. Сильный и скорбный, как колокольный звон, женский голос: «Я — Земля! Я своих провожаю питомцев, сыновей, дочерей…» И благословение, и напутствие, и мольба о возвращении.

ВИД в военной форме. Непривычно видеть эту орлицу милым встрёпанным птенцом спросонья, весело болтающим о развлечениях с интересным парнем.

Но и встрёпанность, и трогательность мгновенно исчезли без следа, как только Юл рассказал. Лицо Веры окаменело.

— Детёныши шедми… — повторила она таким тоном, каким следователь задумчиво повторяет слова раскрытого шпиона. — Ничего себе. Так много. Знаешь, ты меня ошарашил, Юлик… А доставить их на вашу базу на этой Эльбе — никак? Если уж вы хотите их оставить…

— Ты сама сказала: там лагерь для военнопленных, — ответил Юл. — Предлагаешь считать военнопленными новорождённых малышей? При том, что война уже кончилась, их родители и родственники мертвы, а их самих даже вернуть некуда? Верка, пойми, это же дети! Они-то в чём виноваты? Думаешь, они виноваты хоть в чём-нибудь?

Вера задумалась.

— Но что я могу? — сказала она после долгой паузы. — Надо сначала ставить в известность Мировой Совет, пусть они примут какое-нибудь решение… или устроят референдум…

— Верка, милая, это долго, — взмолился Юл, подавшись вперёд. Мне показалось, что он сейчас попытается поцеловать голограмму. — Ты пойми: станция — после боёв, реактор течёт, она еле живая, а дети совсем маленькие. В анабиозе. Мы своих новорождённых стараемся в анабиоз не класть, вредно — а у них выхода не было, понимаешь? Пока наши будут решать, умрут дети-то. Возьмёшь грех на душу?

— Везти их на Землю не разрешат, — сказала Вера. Её голос чуть погрустнел, и я подумал, что некий шанс договориться всё же есть. — Ни за что, хоть разбейся. Это я гарантирую.

— Так и не надо на Землю, — замотал головой Юл. — На Земле им в любом случае будет тяжело обеспечить условия. Их бы пока на какую-нибудь нашу станцию, в мир, где более-менее подходят климат и гравитация. Надо из анабиоза детей поднять, надо хорошую еду, врачей… Да ладно, хоть просто всем рассказать об этой станции, чтобы уже нельзя было бросить их умирать. А потом попробуем договориться о чём-нибудь с Советом.

Вера молчала.

— А ты рассказывала, — продолжал Юл, — что наши предки детей нацистов кормили. В Берлине, после той Победы… А тут их ведь могут просто выбросить из криокапсул, потому что военным нужно шедийское оборудование! Мы совсем уже выродились, да? Сами стали, как нацисты?

Щёки Веры вспыхнули, а в глазах мелькнула искра то ли понимания, то ли озарения.

— Ладно, Юлик, — сказала она решительно. — Вам нужно вызвать общественный резонанс, да? И деньги? Я поговорю с ребятами. Мы сейчас сверстаем ролик социальной рекламы, вроде мольбы о помощи — и я запущу его по всем основным каналам ВИДа. Так пойдёт?

— Верка! — расцвёл Юл. — Ты ангел!

Лицо Веры отражало множество сильных чувств, и среди них, по-моему, не было ни сочувствия, ни жалости. Главное — этакий журналистский азарт. Я понял, что ей уже страшно хочется решить очередную агитационную задачу. И что она решит. Профессионал высочайшего класса.

— У нас ещё и видео есть, — сказал Юл таким тоном, каким сообщают ребёнку о сюрпризе в праздничный день. — Много видео, с разных ракурсов.

— Видео с той станции? Отлично! — азарт окрасился искренней радостью. — Пришли мне защищённым пакетом. Знаешь, я сейчас подумала, что как раз после Победы это отлично пойдёт, просто замечательно. Мы его сразу закинем в Сеть, я сама сделаю рекламу — это гарантированные перепосты… В общем, к твоему приезду все уже просмотрят. Бомба будет. А тебе покажу, как только закончу монтаж.

— Ни секунды в тебе не сомневался! — просиял Юл. — Чудо ты! Увидимся в Москве?

— До связи, Юльчик, — кивнула Вера. — Ну да, конечно, в Москве. А потом… ох, нет, потом поговорим!

Голограмма пропала.

— Интересная девушка, — сказал я. — Ты, мой неотразимый друг, знал, что она согласится не ради каких-то там шедийских бельков, а ради тебя? Однако…

— Нехорошо использовать личные контакты, да? — смутился Юл.

— Почему — нехорошо? Очень хорошо. В Китае у тебя, случайно, добрых друзей и подруг нет?

— Для китайцев переведём Верин ролик и закинем на их каналы. Всего дел-то…

— Ну что ж, — сказал я. — У нас появилась надежда. Теперь связываемся с Великим и Ужасным — и всё это с ним согласовываем. Можно немного выдохнуть.

Юл что-то согласно промычал и принялся набирать код Вадима.

3. Антэ

Мы идём босиком по полосе прибоя — я, Кэно, Лэнга, Хао и Иити.

Отмель около Трёх Скал. Наш любимый пляж — кажется, вдалеке виднеется наша Каменная Нерпа: на её носу мы когда-то любили сидеть. И вокруг лучезарное лето, тёплый тихий вечер… только закат рдеет далёким пожаром… или заревом взрывов… но нам нет до этого дела.

Я чувствую себя юным — словно грива только начала отрастать. Я как будто едва перешагнул Межу. Братья и сёстры — такие же юные… не понимаю, почему. Морок, та иллюзия, которую потом не можешь себе объяснить — ведь на нас форма Космической Армады. Одинаковые серебристо-синие комбинезоны, как форма людей — ирония войны. На нас — форма. На всех. Правда, мы босые. Брючины закатаны, ступни лижет прибой.

И все вроде ещё живы, но у Кэно в груди зияют две дыры, а крови почти не видно на синем… и лицо Лэнги тоже заливает кровь, клык выбит — но Лэнга словно не знает об этом. Иити кажется весёлой и живой, но я знаю: она уже мёртвая, она задохнулась. Им — спокойно, не больно.

Больно мне.

Кэно обнимает нас с Хао за плечи — а говорит нам всем, совсем как тогда, в гостинице на Атолле:

— Зачем вам обращаться к Старшим, ребята? Вас же раскидают по Вселенной — и мы потом будем искать друг друга тысячу лет, пока звёзды не окаменеют. Хотите отозваться на призыв? Полетели со мной! Я найду вам дело, вы же — набор необходимых специалистов, клянусь Хэталь! Ну, убеди братву, доктор Хао!

Но Хао смеётся, мотает головой и встряхивает прекрасной гривой. Волосы отражают закат или пожары, горят солнечным пламенем. Хао дёргает Кэно за ухо, как расшалившаяся девочка:

— Ни за что я с тобой работать не буду, и не мечтай! Если бы ты ещё приказал мне покончить с собой — ладно, я хорошо представляю себе, как это делается. Но криокамеры с детьми — нет уж, брат, я не смогу! И не пытайся мне льстить. Ты не станешь меня слушать.

И Кэно делает умильную мину, как когда-то в другой жизни, когда хотел выпросить у Хао кусочек желе из багрянки:

— Не надо бояться, сестричка! Это быстро. Совсем быстро. Хочешь — просто взорвём двигатели? Миг — и мы в Океане, в нашем милом Океане, все вместе…

— Кэно, — вдруг говорю я, — не уговаривай. Я же тебя убью, Кэно, — и чувствую, как у меня закрылись ноздри. Я ныряю куда-то в ледяную чёрную бездну — не воды, а космоса — мёртвого, мёртвого космоса, где вечно будут мотаться безжизненные тела несчастных, у которых уже нет и никогда не будет Океана…

Тогда командир поворачивается ко мне — и я вижу, как кровь течёт у него изо рта.

— Это ничего, Антэ. Я всё понимаю — и тебя понимаю. Ты только не прозевай сигнал, братишка. Слушай космос внимательно, слушай… иначе вам всё равно придётся…

— Антэ, сигнал! — рявкает под ухом Лэнга, но мне хочется остаться дома… дома… на нашем берегу… на нашем пляже, которого уже нет… с друзьями, которых уже нет…

— Нет, Лэнга, не спеши нырять, — бормочу я, цепляясь за сон. — Вглядись-ка в эти небеса. Ты видишь то облако? Судьба, подобно спруту, льёт черноту нам в жизнь…

— Сигнал оповещателя, Антэ! — и Лэнга, не из сна, а настоящий, трясёт меня за плечо. — Люди! Проснись! Нашёл время цитировать Хэгару… ещё Эстэ вспомни!

Просыпаться — мучительно.

Но на мониторах радаров действительно медленно разворачивается тяжёлый ракетоносец людей. За короткий миг моего сна он успел подойти так близко, что его можно в деталях разглядывать в нашей оптике.

Мы — без боеприпасов… Странное слово: «боеприпасы». «Боеприпасы». Язык Атолла, переделанный в язык космической войны… Неважно. Их нет. Но даже будь у нас ракеты — некому вести огонь. Хотя… допустим, Лэнга наверняка умеет наводить ракеты на цель. Но — смысл? Самоубийство руками людей?

Дети. Дети.

Если мы ввяжемся в безнадёжный бой, то наши друзья, наши братья, наши сёстры — зря погибли. Кэно зря погиб. Иити. Нуту. Гиноэ. Хоада. Но хуже всего — что мы своими руками отнимем у детей последний шанс.

Нет уж.

Я тру глаза и рассматриваю ракетоносец.

Уверенного убийцу.

Вымпел из трёх цветных полос на его борту объяснил мне, на каком языке с ними говорить. С нами воевали люди, говорящие на трёх языках; их звездолёты, кроме эмблемы Земли, различались прямоугольными знаками: три цветные полосы, красный фон с жёлтыми звёздами, пёстрая смесь множества полосок и белых звёздочек. Я предпочёл бы разговаривать с теми, кто нёс красный вымпел — эти были у своих родичей на подхвате, редко участвуя в активных боевых действиях. Полосатые начали войну. Пёстрые бомбили Шед. Для меня они — абсолютно равное зло.

Но выбора нет.

— Поговори с ними, толмач, — Лэнга присел на корточки у моего кресла, заглядывает мне в лицо снизу. — Скажи, что у нас дети на борту. Твоя способность произносить их невозможные звуки может произвести на них впечатление — и они сумеют осознать смысл сообщения.

— Это плохо, — бормочу я. — Это ужасно, что у нас на борту дети. Потому что детей они жрут. Своих и чужих.

Но я уже проснулся.

Мне пришлось впервые говорить с живым человеческим бойцом.

В этом случае я предпочёл бы расшифровку экспространственных сообщений или других текстов.

Смотреть на этого человека тяжело, а ещё тяжелее — говорить с ним нейтральным тоном. Мне приходилось часто слышать, что у людей-мужчин женственные лица, но я никогда не воспринимал их лица как женственные. Для меня они — детские. Лица детей, в одночасье выросших, даже состарившихся, но не повзрослевших. Лица детей, которые пытаются выглядеть взрослыми.

А вот у этих — лица детей большого роста, умеющих убивать. Готовых убить.

В этом есть что-то глубинно-жуткое.

Я смотрю на человека, на его лицо цвета варёной креветки, на его остриженную гриву и неожиданную густую поросль на подбородке и под носом — и вижу на этом лице, обветренном, в жёстких складках, туповатое и упрямое выражение, как у злого подростка.

Это неестественно.

Я пытаюсь себе напомнить, что есть и другие люди — но мне кажется, что все другие — давно мёртвые. Я чувствую ледяной страх.

Человек равнодушно выслушивает моё сообщение. Он готов убивать; взрослых или детей — ему безразлично. Шансов нет. Мне не стоило мерить людей мерками шедми. Людям всё равно — а может, хуже, чем всё равно. Я часто слышал, даже от них самих, что для их вида нормально убивать собственное потомство, в ситуациях, порой далёких от экстремальных — и решительно не мог себе представить, какие мои аргументы могут помешать людям убить детей чужаков.

На что же нам рассчитывать?

В рубку пришли наши уцелевшие. За Тари неизменным хвостиком семенит Аэти; меня поражает её личико — вот она-то выглядит чрезвычайно взрослой. Неожиданно взрослой. Не по возрасту.

На её губах — ярко-красная краска, посвящение Хэндару. Так девушки-бойцы, собирающиеся мстить, красят губы, потому что у них нет бивней.

Жалость и нежность закрывают мне ноздри.

Удивляюсь, как уцелела её психика. Не представляю, что может чувствовать ребёнок, — чудом спасшийся из огня, убившего наш мир, — осознав, что его теперь хотят убить уже свои взрослые. Это — невообразимая вещь; не понимаю, как не рухнули небеса её души. Но она держит Тари за руку, подходит ко мне, чтобы обнять… В доверии детей есть что-то божественное.

Наш светлячок Аэти.

«Старший Антэ, а командир Кэно хочет убить всех? И меня? Вместе с бельком?» — даже без страха, удивлённо.

Может, её разум и спасло это удивление. И мы — мы ей показали, как смогли, насколько чудовищно и неестественно пытаться убить детей, даже если кажется, что выхода нет.

А Кэно, похоже, хотел умереть.

«Спасибо, малёк… спасибо…»

Не стоит об этом думать.

Человек приказывает мне ждать — и я скриплю зубами от нестерпимости этого приказа, данного врагом. Но больше ничего не остаётся; я сижу и жду, а рядом со мной молча сидят мои выжившие друзья. «Форпост» — льдина, дрейфующая в чёрной пустоте смерти. Я смотрю в пустой тёмный монитор, как в прорубь, и пытаюсь представить, что теперь с нами будет.

Как дико просить помощи у врага.

Как дико просить помощи у врага, с которым нельзя договориться.

На что мы все рассчитываем?

И хуже всего — не отвязаться от мысли: «Кэно был прав. Кэно был прав. Кэно был…»

А, глубина глубин! Бездна мрака!

* * *

На связь выходит новый человек: с ним я ещё не разговаривал. Меня… сказать бы «смешит», но нет, пожалуй, только удивляет его безволосая голова. Смеяться у меня нет сил — как бы комично человек ни выглядел. Я лишь отмечаю: словно мальчишка до Межи с неожиданно постаревшим лицом.

Мелькает мысль: «Они что, специально это делают? Намеренно изображают милых деток, будучи взрослыми? Или у них случайно выходит?» — но было бы полным безумием об этом спрашивать.

Мы разрешили людям визит. Одному постарше, двоим — моложе.

Первый молодой, хоть перешёл Межу и не вчера, собственное лицо совершенно не контролирует, как едва перелинявший. Мы ему противны, он нас ненавидит — и делает всё возможное, чтобы каждый из нас заметил все сложные движения его души на его розовой физиономии в красных пятнышках.

Второму молодому человеку с густой и красивой, почти нашей гривой, плохо. Я с удивлением понимаю, что плохо ему — за нас: он молча разглядывает наш погром, пустые стартовые стенды, машины с которых ушли в вечность, копоть, кровь и гарь — и очевидно чувствует боль. Знакомую нам боль. Я не изучал реакции людей, но даже для меня несомненно его мучительное сопереживание — именно нам. Не из хладнокровных убийц, да.

Мелькает мысль, что не все другие убиты.

И поражает способность одного живого существа понимать, что чувствует другое.

Я невольно вспоминаю, как близ нашего пляжа в Хыро из расщелины в донной скале на меня смотрел перепуганный осьминог. У моллюсков нет мимики, да и морды, на которой она могла бы быть — не было и выражения, но я непонятно как осознал в его взгляде тяжело объяснимую разумность и вдруг почувствовал его страх, как собственный. Между мной и осьминогом установилась странная связь. Тогда я в последний раз в жизни охотился на его сородичей.

Человек понятнее, чем осьминог. Но в трещине между камней сейчас, похоже, сижу я.

А безволосый отлично говорит на том варианте языка Срединного Архипелага, который всегда используешь, если не знаешь, откуда родом собеседник. Он не делает ошибок, произносит звуки очень чётко, но строит фразы странно и забавно: так церемонно, будто как минимум собирался обменяться с нами бельками и договаривался о Дне Обмена. Подчёркивает слова «брат», «родичи» — будто хочет сказать, что это для него больше, чем формула вежливости. И поминает Хэталь. Знаком с культурой.

От человека — уже не ждёшь.

Он бы рассмешил меня, если бы у меня были силы смеяться. Он даже невольно располагает к себе — как профессионал, мой коллега-лингвист. Я успеваю подумать, что общение с носителем языка — отличная практика. Что хорошо бы поговорить с ним по-русски. Военный лингвист в попытках вспомнить прошлое — какая ирония.

Перехваты и дешифровка — и то уже прошлое.

Хорошо ещё — не присутствие при допросах. Я слышал, наши слишком многому научились у людей. Это омерзительно. Мне повезло не участвовать в этом.

Но уже неважно.

Я говорю не с бойцом людей — с коллегой. Это — чудо, но не самое удивительное.

Удивительнее, что люди привезли с собой подарок.

С ними — отличный педиатр из Коро, тот самый, чью книгу мы искали в нашей информационной базе. У нас не было никакой подходящей еды, и мы запустили в синтезаторы его знаменитую смесь для вскармливания бельков — чтобы покормить их перед анабиозом. Отличная получилась смесь, надо сказать… Бездна, мёртвая бездна! — та кормёжка второпях, когда детей слишком много, они перепуганы, взвинчены, голодны, а нас — непозволительно мало, и мы боимся за них, вымотаны, не спали по несколько суток, но надо торопиться-торопиться-торопиться…

* * *

…их зов похож на вопль: «Станция „Форпост-8“, ответьте транспорту „Западный ветер“! У нас на борту эвакуированные с Шеда дети, не менее пяти тысяч, готовьтесь принять. Вы можете нас принять?!»

— Мы можем, — шепчет Гэха, гладя пальцами клавиатуру. — Мы можем, родичи, милые. Вы их только довезите живыми до нас, а мы — примем. С ними — Хэталь.

Мы можем. «Форпосты» для войны второпях переделывали из «Приютов», станций, которые строились как временные эвакуационные пункты — сейсмическая обстановка на Шеде становилась всё тяжелее и опаснее. На этот случай станции оснастили громадными криокамерами — а для войны мы их не использовали. Вот, пригодилось…

— Еды нет, регенерация еле тянет, — говорит Кэно. Его ноздри сузились, будто он хочет сэкономить кислород станции для детей. — Братва, готовьте анабиозные капсулы. Доктор Хао, слышишь? Найдём столько рабочих капсул?

И Хао откликается из госпиталя:

— Будет, я сделаю. Я обесточу диагносты, оба, ладно? Малый информаторий переключу в экономный режим… Оуф, брат, всё равно можем задействовать приблизительно четыре с половиной тысячи. Результат тестирования — так себе, нельзя же использовать проблемные… и энергии на пять всё равно не хватит.

Кэно открывает перед собой схему энергоснабжения станции; Нуту остановился рядом, заглядывая ему через плечо. Хоада окликает его с поста инженера:

— Командир, может, стартовые блоки отключим тоже? Всё равно у нас полтора истребителя осталось — ну их в бездну.

— Ракет нет, — мрачно сообщает Лэнга. — Лучше отключить ракетные шахты и вспомогательное оборудование. А то мы — как на льдине нагишом… Оставь мне истребитель, брат. Хоть один. Если что — мне хватит, — и ухмыльнулся так, что ни у кого сомнений не осталось: и Лэнге хватит, и людям хватит. По самый зоб.

Кэно откидывает чёлку: принял решение. Включает общее оповещение.

— Братва, слушать. Мы принимаем на борт эвакуированных детей. Чтобы обеспечить криокамеры, нам придётся отключить весь ракетный комплекс — всё равно ракет нет. И первый, второй, четвёртый и шестой стартовые блоки для истребителей. Выполняйте.

— Если атакуют — отбиваться чем будем? — спрашивает Дгахоу из обсерватории. — Бивнями или проклятиями?

— Чем придётся. Выполняйте, — режет Кэно.

Через несколько мгновений мы слышим радостный голос Хао:

— Есть энергия для пяти тысяч! Готовлю еду для малышей.

И воздух вокруг нас теплеет. Братья разжимают ноздри, их мышцы оттаивают от ледяного напряжения. Мы справились.

— Станция «Форпост-8», ответьте транспорту «Западный ветер»! Мы подходим!

Мы встретили их так нежно, как смогли. Приняли в гамак силовых линий — как в пену прибоя. Чтобы не тряхнуло при стыковке. Дети.

И к шлюзу побежали все, свободные от вахт.

Дети.

Глубина глубин.

— Принимайте! — выдыхает командир транспорта. — Мы их разделили на двадцать групп, чтобы вам было легче размещать. Бельки — с самыми старшими, мы их так брали на борт. Сразу за нами должен был взлететь «Ледяной воин», так что готовьте места в криогенном отсеке.

— У меня нет места, — говорит Кэно, темнея лицом.

— Надо найти, — шепчет капитан транспорта тоном шамана, заклинающего стихию. — Надо. Больше они ни до кого не доберутся.

Кэно зажмуривается, закрывает ноздри и несколько секунд так стоит — потом медленно вдыхает, будто вынырнул из глубины тяжёлых мыслей.

— Так. Брат, скажи сопровождающим: первыми примем старших с бельками. Пусть помогают укладывать малышей, — и поворачивается к нашему оповещателю. — Хао, где у нас самые надежные камеры? С оптимальной подачей энергии? В левом секторе? В центре?

— В центре, — отвечает Хао озадаченно. — Почему ты…

— Принимаем детей, — приказывает Кэно. — Укладывайте самых маленьких по двое. Экономно. Нам могут привезти ещё детей, на них должно хватить капсул.

— Рискуем, Кэно, — тихо говорит Хао.

— Выбора нет, сестричка, — Кэно пытается улыбнуться. — Всё. Принимаем на борт. Иди туда, посмотри бельков. Может, кому-нибудь требуется помощь.

Кажется, мы все ожидаем того шума, который всегда стоит на пляже. Нормального шума: детской болтовни, смеха, криков — того, что нам всем снилось с тех пор, как мы покинули Шед. Но стоит чудовищная тишина.

Ребята спускаются в наш шлюз, прижимая к себе бельков. Бельки молчат и жмутся к старшим, а старшие смотрят на нас громадными очарованными глазами, как наши древние предки когда-то смотрели на сыновей Хэталь, выходящих из Океана. С наивной надеждой.

И мы тут же начинаем болтать и улыбаться. Как мы рады вас видеть! Хао, у нас ведь есть что-нибудь вкусное? Ребята, проходите сюда — кто-нибудь, прибавьте света! И откуда же к нам прибыли такие важные гости? Сестрёнка, какая замечательная у тебя причёска! Ты — настоящая Заклинательница Волн, да? Братишка, что это за амулет на тебе — неужели с Берега Гроз? Не может быть…

Они верят нам.

Они же всегда верили Старшим.

А мы леденеем от надежды в их взглядах — и страшно торопимся, но стараемся, чтобы они не заметили нашей лихорадочной спешки. Суём им кусочки подслащенного витаминного концентрата, а белькам выжимаем в ротики содержимое капсул искусственного детского питания — того самого, по рецепту Данкэ из Коро. Обнимаем их, приглаживаем волосы девочкам, гладим макушки мальчиков: «У тебя уже скоро грива отрастёт?! Ты совсем взрослый, ух ты!»

Их запах. Запах детей. Запах мира. Дома. Океана.

Девочка в потрёпанном нарядном костюмчике трогает меня за локоть:

— Родич, а почему мы малышей укладываем по двое и даже по трое?

— Для хороших снов, — я улыбаюсь. — Иначе им будет неуютно: смотри, какие большие капсулы! Для суровых бойцов! А бельки ещё совсем крохотные…

— А мы? — спрашивает парнишка с уморительно оттопыренными ушами.

— А вы уже — суровые бойцы. Вы же не боитесь ложиться спать по одному, правда?

Они даже улыбаются в ответ — а у меня перехватывает дыхание.

Тари я впервые вижу, когда она прибегает в криокамеру. Крохотная женщина с милым лицом, прозрачным от усталости. Обращается ко мне и Лэнге — к первым взрослым, кого увидала:

— Братья, я вижу: это надолго. Надо накормить тех, кто ещё не спит — а на нашем борту нет еды для детей. Пожалуйста! Бельки голодные!

— Хао, Хао! — шепчет Лэнга в коммутатор, — на транспортном борту бельки голодные…

— Старшие — тоже, — подсказывает Тари.

— Да, и старшие тоже. Нам ещё еда нужна.

— Подождите чуть-чуть! — частит Хао умоляюще. — Еда сейчас будет, я запустила новый цикл. Скажите экипажу транспорта — пусть ребят постарше пришлют, я буду им давать…

У входа в обсерваторию замешкалась стайка мальчишек-подростков:

— Старшие, нас сестра Тари послала за едой для малышей, но я забыл, куда сворачивать, направо или налево…

— Направо, тюленёнок. Ребята, видите во-он там голубой огонёк? Он как раз над медотсеком…

Дальше — память рассыпается на осколки.

Наступает вечер. Укладываем уже пятую группу. Идём за шестой. Ребята задрёмывают; мы их тормошим, гладим, щиплем за щёки:

— Просыпайтесь, тюленятки. Дойдём до криокамеры — и снова можно будет лечь спать.

Заметно, как они пытаются справиться со сном и не капризничать — но всё равно у малышей влажные носы, влажные глаза…

Мальчик с «сердечком Хэталь», гладким камешком с дыркой, на шнурке вокруг шеи:

— Родич, а Старшие с нашего пляжа скоро прилетят?

У меня в жилах — лёд, острый край режет душу. Я улыбаюсь:

— Как только смогут. Ты же знаешь, путь тяжёлый и опасный.

Девочка с тремя хвостиками обнимает меня:

— Старший брат, я потерялась! Все мои родичи, все ребята с моего пляжа, уже ушли, уже в анабиоз легли спать — как же мне теперь?

Беру её на руки, несу в криокамеру, покачивая:

— Океан волнуется, прибой качается, медуза беспокоится! Ничего страшного, все найдутся, когда вы проснётесь… — она хихикает, я несу жизнь Шеда к анабиозной капсуле…

На нашем борту — ночь. Нам некогда сменить вахтенных.

Будим крепко заснувших ребят. Они смотрят на нас больными глазами: переутомились, многое пережили — и мы даже не даём им чуточку отдохнуть.

Относим тех, кто помладше, на руках. Кладём с ними игрушечных зверят и священные ракушки. Дети устраиваются в капсулах, как в постелях.

Нас уже пошатывает от усталости — но детям этого показать нельзя. Мы улыбаемся:

— Закрывай глазки, сейчас светлячков увидишь…

Приближается утро. Мы будим беременных девочек — особенно нежно, особенно осторожно.

Тари показывает мне длинноногую светленькую девочку на последнем сроке:

— Аэти нельзя в анабиоз. Ей рожать — вот-вот.

— Нельзя — значит, нельзя. У тебя, Аэти, будет белёк-звёздочка, да?

Наступает следующий день.

Мы укладываем последних. Закрываем анабиозные капсулы. Хао дремлет стоя, прислонившись к стене криокамеры. Тари сидит у стены с закрытыми глазами. Вздрагивает, просыпается:

— Все? Спят — все мои?

Пытается встать. Я подаю ей руку. Она обнимает меня, мгновение — полулежит у меня на груди. Встряхивается и отстраняется.

— Всё. Мне пора. «Ветер» всё ещё здесь?

Мёртвый голос Кэно в коммуникаторе:

— Дети уже спят, да? Родичи… связь с Шедом прервана. Всё.

Я вижу глаза Хао — чёрные, как космос, без света изнутри.

Тари шепчет:

— Надо туда. Надо туда. Вдруг — ещё кто-нибудь… Вдруг…

Аэти обнимает её что есть силы:

— Старшая сестричка, я тебя не отпущу!

Мы слышим сигнал общего сбора в кают-компании…

Дальше я вспоминать не могу.

* * *

Получилось, что люди привезли того, кто был нам нужен больше всех. Но мы удивлены, что Данкэ оказался среди них, живой — и многое ещё не можем понять.

Как только люди покидают станцию, я отправляюсь его разыскивать.

Нахожу Данкэ в анабиозной камере. Аэти уже висит на нём, как моллюск-присоска на гребенчатой черепахе, и болтает о своих друзьях из Урэ, с мыса Трепангов: «Вот — из наших, и вот — из наших. А вот — с Круглого-Тёплого, хорошие ребята, весёлые… я так соскучилась. Мне так жаль, что они спят…» Данкэ обнимает её за плечики и слушает вполуха, проверяя, как работают системы жизнеобеспечения в камерах с бельками. Говорит мне, чуть улыбаясь:

— Смотри-ка: оказывается, младшая сестрёнка Аэти — моя землячка. Я — обменный белёк из Урэ, представляешь? Какие же мы, в сущности, крохотные светлячки в водах Судьбы… волны приносят, волны уносят…

— Данкэ, — говорю я, — тебя ждёт наша команда. Поговорить. Пойдёшь — или ты ещё не закончил?

Он осторожно отцепляет от рукава пальчики Аэти:

— Я понял. Я пойду, — и говорит уже ей: — Мы с тобой закончим немного позже, сестричка.

Аэти смотрит на него снизу вверх — и показывает ладошкой «крылышко»: полетим сейчас.

— Я тоже пойду! — заявляет она.

— Есть беседы для тех, кто перешёл Межу, — напоминаю я.

Она фыркает:

— Про войну? И что, ты думаешь, я не знаю ничего такого, что Данкэ может вам рассказать, старший Антэ? Про то, что на войне умирают? Думаешь, я не знаю, что умирают?

И Данкэ смотрит на меня с улыбкой:

— Это не только что перелинявшая деточка, Антэ. Это много повидавший боевой товарищ. Ей можно, я ей доверяю.

Мы идём в кают-компанию. Лэнга сделал там голографический вечер над пустынным побережьем где-то на северо-западе. Мы устраиваемся на громадной искусственной шкуре ледового клыкобоя — этот клыкобой должен был быть втрое больше настоящего, зато можно уместиться вшестером; наш седьмой спит в регенерационной камере госпиталя сном, похожим на смерть. Светильники выключены — нас освещает тёплый летний закат. Океан тихо дышит, засыпая, небесный свет мерцает в воде — и мы попытаемся забыть, что ничего этого в действительности уже нет.

Успокаивающая иллюзия.

Данкэ садится — и Аэти тут же устраивается у него на коленях. Он потрясающе помогает детям почувствовать себя в тепле и безопасности — отличный педиатр, да. И его лицо выражает полный душевный штиль.

— Как вышло, что ты пришёл с людьми, брат? — неожиданно резко спрашивает Лэнга, оборвав тёплую тишину.

Данкэ поднимает голову, смотрит Лэнге прямо в лицо — и чуть раздувает ноздри, словно хочет подчеркнуть: вина не мешает ему дышать.

— Ты спрашиваешь, ради чего… — Данкэ не закончил, но я мысленно слышу окончание фразы: «ради чего я выжил?»

Лэнга чуть вдыхает, собираясь что-то сказать, но его опережает Тари:

— Мы все знаем, — говорит она. — Ради детей. Дети должны жить или — сгнить воде!

Это звучит так уморительно по-детски, что Лэнга моргает, а Данкэ молча сводит ладони. Раздвигает пальцы, расправляя перепонки, сдвигает снова. Трогает на переносице «шаманских» рачков, шуточный символ научного сообщества Шеда.

— Сгнить воде… На Океане Третьем вода была… нет, не гнилая, конечно. Но и неживая, — говорит он медленно. — Мы его постепенно оживляли. Терраформеры постепенно приспосабливали этот мир к нам — и я видел, как оживает вода. Как раз накануне войны наши биологи запустили в Океан Третий светлячков. Знаменательный день…

— Ты разрабатывал свою смесь для терраформеров? — спрашивает Хао, чуть улыбаясь. — Коллеги поражались. Говорили: надо быть гением или хвостом вперёд нырять, чтобы адаптировать для малышей консервированную пищевую массу таблетками от несварения! Самый быстрый и дешёвый вариант, какой только можно вообразить.

Данкэ так и не разводит ладони.

— Так очевидно же, — говорит он, пожалуй, польщённо. — Не таблетки, конечно, но пищеварительные ферменты тюленей, которые на таблетки тоже идут — практически аналог наших. Любой медик знает, как это работает. Я почти не сомневался, что никаких осложнений не будет, но проверял методику. На Океане Третьем я писал вторую книгу о ней, уже специально для терраформеров, с таблицами микроэлементов, дозируемых в зависимости от состава местной воды. Идеальные условия для научной работы: большая колония, сложные условия… четыре платформы типа «плавучий остров», взрослых чуть больше семисот — и дети. Людей там не было, поэтому и наших военных там не было, только орбитальный заслон. А война началась чудовищно быстро: в тот день мы утром получили сообщение о вооружённой стычке с людьми на Океане Втором — а вечером уже был бой с людьми на нашей орбите.

— Говорят, на Третьем шли бои? — спрашивает Тари. — Не на орбите, а внизу?

— Говорят, — подтверждает Данкэ. — Но сам я не видел, не успел увидеть. Мы решили, что детей надо немедленно везти домой, подальше от этого кошмара. За ними прислали транспорт с Шеда, я был среди сопровождающих. Транспорт атаковали люди. Так я и попал… на третьи сутки войны.

— И каково общаться с людьми? — спрашиваю я и тут же жалею: вопрос никак нельзя назвать хорошо сформулированным. Но Данкэ отвечает.

— А ты общался с ними до войны, брат?

— Да, — сознаюсь я, чувствуя что-то вроде стыда. — Моей наставницей по языкам Земли была человеческая женщина. Но до войны всё было совсем иначе… и мне могло льстить, что человек хвалит мою способность усваивать чужую речь. Я же хотел спросить: каково общаться с людьми на войне?

— Не общение, — говорит Данкэ. — Резня. Был бой, уже на борту. Я впервые пытался убить человека. В тот раз не вышло… я неважный боец… и меня останавливало… ощущение живого… не знаю… я помнил людей до войны… мне казалось, что всё это безумие — какая-то страшная ошибка. Кажется, я тоже боялся непоправимо ошибиться. Но меня ударили электрическим разрядом — и я очнулся уже в чужом трюме. В качестве… люди называли это специальным словом. Что-то похожее на «трус, который захотел выжить, поэтому попросил его не убивать»… не знаю… не точно. В общем, это у них в обычае: на войне они убивают не всех, некоторых оставляют… не знаю… в рабстве?

Слово звучит дико.

Хао поражённо спрашивает:

— Но рабство — это что-то из древнейшей истории? Те, кто рыл каналы и строил подземные жилища ради милости Хэндара… отказавшиеся от себя, орудия в руках богов? Какая-то заросшая ракушками древность… ты — раб? Не представляю.

— Не совсем так, — Данкэ говорит медленно, будто пытается налить мысли в строгую форму, не расплескав. — Люди считают, что раненный в бою как бы теряет собственную волю и должен говорить то, что ему прикажут; по-видимому, их сородичи так себя и ведут. Так что мне пытались приказать, люди пытались приказать мне отвечать на какие-то вопросы. Вдобавок считали, что, причиняя мне боль, вынудят меня говорить — неважно, что я об этом думаю.

О да, думаю я. Люди причиняют боль, добиваясь ответов на вопросы, потому что их сородичи в таких случаях часто отвечают. И это быстро усвоили наши. Целый миг я чувствую, как грива приподнимается вдоль позвоночника от омерзения… Кэно избавил меня от работы в контрразведке. «Контрразведка» — мерзкое слово. Уродливая помесь, чужое слово из наших корней. «Спецслужбы» — ещё одно чужое слово, с грязным подтекстом, похабный эвфемизм в человеческом духе… Кэно, Кэно…

— Ненавидишь их. Людей, — говорит Лэнга. Звучит утверждением, а не вопросом.

— Не всех, — говорит Данкэ задумчиво. — Были исключения, и сейчас есть исключения. Но тогда, в тот момент никаких исключений не было — и я ненавидел, как никого и никогда. Даже не знал, что умею так ненавидеть. Я обрёл силу Хэталь, родичи! — и улыбается. И Лэнга понимающе улыбается в ответ, и я хорошо понимаю, что он имеет в виду, а Данкэ продолжает: — Сила Хэталь — это не цитата из мифа, это правда. Люди надели мне на запястья металлические браслеты, скованные цепочкой, а я порвал эту цепочку и сломал шею одному… голову свернул, как крачке. Я думал, я такой мирный… я даже в детстве не дрался, не любил. Такой, знаете, донный рачок, краб-книгоед… Но я же сопровождал бельков — а люди… не знаю, забрали их, убили… стоило мне это понять, я превратился в мифического персонажа. Знаете, из тех, что раздирали пасть железным драконам и белых ревунов голыми руками душили.

— И после этого люди ещё пытались заставить тебя отвечать? — спрашиваю я.

Ноздри Данкэ яростно раздуваются, он облизывает бивень. Молчит.

— А о чём они спрашивали? — любопытствует Аэти.

Данкэ фыркает:

— Я почти ничего не понял. Кажется, им нужна была какая-то тактическая информация, но у нас разнятся термины — а в космических щитах и прочем подобном я ничего не смыслю. На мне была форма Армады… мне дали её второпях, но, вероятно, они решили, что я — боец. Тогда меня удивило, что они меня не убили. Я решил, это оттого, что в тот момент людям нужна была любая информация о готовности к войне на Шеде, и они надеялись, что мы хоть что-нибудь им предоставим. Врагам, убившим наших детей… странная идея… Но вскоре я понял: мы были материалом для экспериментов.

— Как — материалом?! — поражается Тари. — Как креветки или евражки?!

— Вроде того, — Данкэ смотрит сквозь неё, в свою память. — Они выясняли, как шедми ведут себя, когда им нечем дышать. Легко ли нас заставить. Можно ли сломать. Можно ли причинять нам боль и обещать прекратить, если начнём отвечать на вопросы. Очевидно, решили, что нельзя, если шедми не покрыт пухом: сила Хэталь, — и грустно усмехнулся. — Конечно, как врач, я понимаю: выброс гормонов стресса, боль блокируется яростью, остаётся одно желание — убить… и физическая сила ощутимо увеличивается. А ведь мне всегда казались варварским преувеличением древние легенды о воинах, в ярости вспарывавших бивнями живое тело врагов, чтобы напиться крови — но, похоже, легенды оказались правдой. Признаем: в любом из нас до сих пор дремлет Рэга Полосатый. Людям это никак не подходило. Тогда они изменили тактику.

— Начали диалог? — предполагаю я.

— Плохо о них думаешь, — фыркает Данкэ. — Попытались шантажировать нас жизнями подростков. Человек показал мне девочку-подростка с нашего транспорта и сказал: «Будешь упрямиться — она умрёт ужасной смертью. Ты будешь в этом виноват!»

— Что?! — вырывается у нас с Лэнгой и Хао — в один голос.

Данкэ хлопает в ладоши — демонстративно:

— Вы слышали. Я был прикован к стальной стойке, но так дёрнулся, что, клянусь дыханием, она скрипнула. Мне показалось, что я сейчас сломаю трубу из хромированной стали в руку толщиной — или свои кости, мне было всё равно. У меня прямо-таки вырвалось: «Я буду виноват, медузья ты слизь?! Я?!»

Данкэ говорит о трагичных и отвратительных вещах, но нас вдруг разбирает нелепый смех, даже сам он улыбается. Аэти обнимает его за шею, тыкается лицом в его грудь. Хихикает:

— Медузья слизь! Даже хуже!

Данкэ гладит её по спине:

— А знаешь, что сделали люди, сестрёнка? Они удивились. Кажется, они решили, что я чего-то недопонял: они привели девочку ко мне и при мне ей сказали: «Смотри, этот громила хочет тебя убить».

— Кто? — удивляется Аэти.

— Я, — поясняет Данкэ. — И Кые, тогда она была немного старше тебя, Аэти, фыркнула, как нерпочка, и сказала: «Это же мой родич! Я понимаю, кто хочет меня убить — я ещё не сошла с ума!» А потом повернулась ко мне и сказала: «Мы с тобой уйдём в Океан, брат?»… Тяжело дышать, родичи. Ужасно, когда ничем, ничем не можешь помочь. Я мог только говорить, я сказал ей: «Мы уйдём в Океан, полный светлячков, и все ветры будут петь для нас, малютка». И человек, который всё это затеял, выстрелил в меня дротиком с какой-то химической дрянью, видимо, чтобы я заткнулся и заснул — а дрянь почти не подействовала. Вот ведь…

— Они её убили? — тихо спрашивает Тари.

— Нет, — Данкэ вздыхает. — Её — нет. Думаю даже, что мы её ещё увидим. Они оставили в живых несколько подростков перед самой Межой — и проверяли на них разные способы воздействия. Они убили брата Кые электрическим разрядом на наших глазах. Жестоко и показательно убили: объяснили нам всем, что нас ждёт. Его звали Рхоу, никогда не забуду это имя… его грива ещё и на ноготь не отросла. Куда дели младших, бельков — не знаю. Не видел их. Люди любят говорить, что щадят женщин и детей, но это ложь.

— А взрослые? — спрашивает Лэнга. — Уцелел только ты?

— Да, — говорит Данкэ. — Воины ушли в Океан сами. Из взрослых со мной остались Ыгли из Синей Лагуны, сестра-медик с транспорта, и Кэтрдэ с Мыса Бурь, совсем молодой парень, оператор слежения. Мы все пытались как-то удержать дух на плаву, делали всё, чтобы дети не чувствовали себя одинокими среди злобных чужаков. Но когда люди поняли, что боль и страх не действуют на нас, как они хотят — перешли на химию. На какие-то растормаживающие, отупляющие препараты. Видимо, ещё неважно знали физиологию шедми: Ыгли умерла сразу, Кэтрдэ сперва сошёл с ума… прожил ещё несколько дней. Последнее, что я помню на том борту — его смерть.

Лэнга облизывает губу, место выбитого клыка. Отводит взгляд.

— Военные отдали вас контактёрам? — спрашиваю я.

— Да. Когда сочли нас отработанным материалом, — говорит Данкэ медленно. — Я не могу точно восстановить тогдашние события. Даже сейчас не могу разобраться, что было наяву, а что мерещилось. Но Кые уцелела: на ней почему-то не испытывали психотропные препараты. И парнишка по имени Лахан, чуть старше её… правда, ему, скорее всего, никогда детей не кормить: у него был токсический шок, зоб почти не функционирует. Но жизнь ему контактёры спасли… какая ирония…

— Да, — говорит Лэнга. — Да. И когда люди поняли, что не знают, как выцарапать нас из ракушки — они начали войну на уничтожение, так?

— Мы же им просто мешали! — возражает Хао. — Мешали забрать ресурсы Океанов — и Второго, и Третьего. Там же уникальные ресурсы, я понимаю, что их так тянуло! Они с самого начала лгали нам, делали вид, что их интересует сотрудничество, но их с самого начала интересовали ресурсы — и только!

— А почему мы им не продали Океан Третий? — спрашивает Тари. — Они же приценялись, переговоры шли… Я понимаю, что адекватную цену люди дать не могли, но это предотвратило бы войну, нет?

Я уже хочу объяснить, но Лэнга перебивает:

— Да, они хотели купить Третий, а на Втором разместили несколько военных баз! Вцепились в них клешнями: «Мы начали разрабатывать этот мир одновременно с вами», — и точка! И куда нам было деваться, случись что — на Океан Первый? Где терраформирование жизненно необходимо, существовать можно только под куполом, биосферы нет? Оуф, это было умно со стороны людей! Им не нужна была часть, они на всё претендовали! И получили, бездна, мёртвая бездна, они же получили! Убийцы. Лживые убийцы. Те, кто говорил, что людей надо уничтожить, совсем уничтожить — были правы! Мы их щадили — и они уничтожили нас!

— Дело не только в этом, — медленно говорит Данкэ. — Есть ещё что-то. Глубоко тайное, цель этой войны, о которой ни люди, ни наши не говорили… а может, мне мерещится. Наверное, мой мозг так и не очнулся полностью от тех галлюцинаций, я же отравлен… Но меня не оставляет мысль, что это первая межпланетная Бельковая война.

— Похоже на безумие, — говорит Лэнга. — Но и на правду… похоже. Лучехвату бы их всех в утробу, будь прокляты их…

Я обнимаю плечи их обоих:

— Братишка, Лэнга-Парус, не надо. Брат Данкэ, не надо, пожалуйста. Сейчас — не надо об этом говорить, не надо об этом думать, иначе мы задохнёмся… а на нас — дети. Мы за них отвечаем.

К нам присоединились женщины; мы сидим, прижавшись друг к другу, на искусственной шкуре, освещённые закатом погибшего мира — и пытаемся научиться дышать. Со всем этим — дышать.

Для того, чтобы раздуть огонь нашей жизни во Вселенной из той искорки, которая у нас осталась, мы должны дышать.

— Мы должны добиться справедливости, Антэ, — шепчет Лэнга мне в самое ухо. — Не знаю, что для этого потребуется — но узнАю. Буду жить ради этого… ради Земли, которая превратится в астероидный пояс. Они не будут существовать.

Тари сжимает ноздри и кулаки. Данкэ хмурится, но не возражает. Хао наматывает на запястье кончик косы — и на её лице ледяная непреклонность, как на лицах древних статуй.

И тогда я говорю, хоть слова и даются с трудом:

— Братья, сёстры, мы так не можем. Даже больше — не смеем. Вы ещё считаете меня командиром?

Никто не возражает, хотя смотрят мрачно.

— Братва, — говорю я, как Кэно, — мы не можем потратить себя на месть… да даже и на «восстановление справедливости». Разве к нам был справедлив Шед? Если уж наш собственный мир нас предал…

— Ты о чём? — поражается Аэти.

— О вулкане Сердце Огня, — поясняю я. — О судьбе, которая всегда против шедми. И о шедми, которые всегда ломали лёд, чтобы дышать. Мы снова его сломаем. Сколько раз в нашей истории бывало такое, что после извержения вулкана, после оледенения, после страшных эпидемий в живых оставался лишь какой-нибудь маленький клан? Но наш народ продолжал дышать, мы выстраивали себя заново.

— Да, — говорит Данкэ. — Очередной раз. Есть ради чего. Наши предки говорили: думай о жизни или думай о смерти. Пока живы дети, думать о смерти нам нельзя. Даже о собственной. Или о справедливости. Справедливость судьбы и попытки её добиться — это сладенькое желе из пустых иллюзий.

— Правильно! — звонко говорит Тари. — Если мы останемся жить ради детей…

— То преемники у нас будут, — беспощадно продолжает Лэнга. — Вы правы, родичи. Мы будем жить ради детей — а дети нас продолжат. И время Шеда ещё придёт.

Мы с Хао переглядываемся — и обнимаем его, как в детстве.

Лэнга-Парус, Лэнга-боец… Что люди могут знать о боли! Больно — это искусственный мех и искусственный свет. Это любимый старший брат, которого ты расстрелял в упор. Это друзья, покончившие с собой, и друг за гранью жизни, которому никак не помочь. И это последние дети, чья жизнь висит на тоненькой ниточке чьей-то недоброй воли.

— Данкэ, — говорю я, — ты намекнул, что уже не ненавидишь всех людей поголовно. Расскажи о других. О тех, с кем прилетел. Расскажи Лэнге из Хыро, ладно? Чтобы ему стало легче.

Данкэ тихо сводит ладони перед лицом:

— Не только для него. Для всех. Это важно… братва, — закончил он неожиданно, снова вызвав у нас улыбки.

4. Ярослав

Когда я увидел этот ролик по ВИДу, ощущения были знатные.

То ли выпить бутылку водки залпом, то ли сунуть в рот дуло табельного пистолета. Потому что кадры были наши. Кое-что из этой нарезки я сам снимал.

Как только увидел — тут же меня накрыло. Просто — холодный пот прошиб. Я только не мог понять, откуда ВИД раздобыл эту запись. Но в любом случае — суки.

Даже если они не знали — а они явно не знали, иначе не смогли бы на голубом глазу выложить на официальный сайт и раскидать по всем каналам. У них совесть была совершенно чиста. Видимо, у них как-то оказалась только первая часть, один диск. Потому что я не могу себе представить, что они видели второй — и всё равно пустили этот чёртов ролик с таким сопроводительным текстом.

Начиналось с того, как Смеляков играл с бельком. Белёк был белый-белый, пушистый, как облачко, белый, как молоко, с круглыми наивными глазищами, как у настоящего, тюленьего белька — и улыбался, и тянулся к значкам на комбезе Смелякова. Это выглядело умилительно, как пасхальная открытка — если не знать всю историю целиком. Запись была исключительно видео, но спецы ВИДа дополнили её запахом ветра на Океане-2, соли этой… водорослей…

А смонтировали они это с дико древней, ещё чёрно-белой, плоской хроникой, где наши — во время Той Войны — кормили их детей среди разнесённого в щебень города. Берлина, она сказала. Детей нацистов, она сказала. Наш долг — отнестись к детям врагов по-человечески, как наши пра в энной степени прадеды…

Сука.

Опять у них бельки.

Мне они всё время снятся, бельки. А ещё мне снятся их дети постарше — уже облезлые, далеко не такие милые, как бельки.

Бельки мне снятся живые, а облезлые подростки — мёртвые, и я не знаю, что страшнее. И когда я просыпаюсь, зверски тянет нарезаться до невменяемости, чтобы всё это хоть на некоторое время забыть. Мордашки бельков, глаза подростков и тот самый запах… йода и соли… Когда накрывает, так и подмывает рассказать кому-нибудь — ха, позвонить в студию ВИДа и проорать на весь белый свет: я знаю, с чего началась эта война! Я — наверное, последний человек на Земле, который знает, с чего ВПРАВДУ началась эта сучья война! И я — вот гадство, я же в ней и виноват отчасти.

В миллионах убитых. В миллиардах.

Суки.

Та детская книжка мне тоже снится. И её я тоже хочу забыть. В какой-то степени она — ещё хуже, чем убитые дети, потому что она — причина. Или предлог.

Интересно, ещё какие-нибудь войны в истории Галактики начинались с детской книжки с картинками?

Но именно из-за книжки я никому и не расскажу. Просто — не смогу выговорить. Только открою рот — и сдохну. Не знаю, от чего. От стыда, наверное. Хоть и не понимаю уже, чего, собственно, стыжусь.

Переключишь на другой канал — а там обсуждают бельков. Должно ли человечество усыновить этих несчастных беспризорников и сирот, чьи родители — такие злобные гады. И хари у обсуждающих такие компетентные, что так и врезал бы промеж глаз. Ах, суки, суки… Хоть бы разбить что-нибудь… голову свою… Злость такая, безнадёжная, бессильная, непонятно на что…

Как Смеляков играл с бельком.

Интересно, уцелел ли хоть один из тех бельков?

Скорее всего, нет.

И этих — наши тоже…

Потому что наши всегда хотят, как лучше. А получается, как всегда.

* * *

Я работал на Океане-2. В смысле — служил. Прибыл примерно за год до начала всей этой кошмарной заварухи, а контракт у меня был на два.

Мы с шедми не ладили уже тогда. Жили по соседству, но — никакой дружбы народов. Собственно, ещё перед началом работы нас инструктировали: от ксеноса можно ждать чего угодно, отношения с шедми на ниточке висят, поэтому — никаких провокаций. Чтобы не нервировать соседей, наша станция была делана под исключительно научную, а мы не носили форму. Но те, кто числился учёными — гарантирую, не все были учёными. Кое-кто — ксенологи в штатском, так сказать.

По-моему, у шедми всё было строго так же. То есть, они делали вид, что у них тут сплошная наука, но что-то слишком хорошо поставили охрану. Профессионально.

Мы патрулировали свою территорию, они — свою, демонстративно не пересекаясь. Говорят, в самом начале, когда наша база ещё только оборудовалась и они тоже ещё только обустраивались, наши антенны, если настроить умеючи, даже ловили куски их передач по ВИДу, на стандартной экспространственной волне Галактического Союза. Тим, настоящий ксенолог, показывал мне запись: пару минут шикарного, наверное, мульта, где громадный, великолепно нарисованный шедми, как викинг, сражался во льдах с какой-то невероятной тварью под цепляющую, трагическую музыку. Но к нашему приезду они уже перешли на другой канал, шифрованный, и лафа кончилась — мы их уже ни разу не ловили.

У нас была инструкция: собирать и исследовать любые их артефакты, если они окажутся на нашей стороне, даже мусор — со всем этим добром работала аналитическая группа, милитарюги в чистом виде, технари, но назывались этнографами. Думаю, шедми тоже любую нашу консервную банку подбирали и исследовали — абсолютно не дурнее наших, и тоже очень интересовались. И нас, и их страшно интересовали чужие технологии — но мы изображали полное отсутствие всякого присутствия.

Особенно они старались.

Мы послали на их территорию дрон с видеокамерой — и шедми почти сразу же его сбили. Он упал в океан, так они выловили и положили на скальную плиту на нейтралке. И все пломбы там были на месте: якобы плевать им на наши беспилотники, они просто не хотят, чтобы мы за ними шпионили. С другой стороны, они там что-то химичили у себя на побережье — и у нас на пляже вдруг стали появляться какие-то жуткие твари, вроде раков или крабов. Заложусь, раньше их не было. И мы поймали такого, пришибли и тоже положили им на ту же плиту. Видимо, они приняли к сведению, потому что уже через неделю этих раков — как отрезало: мы только нашли несколько дохлых, с каким-то, наверное, грибком под панцирем. Хотели возмутиться насчёт грибка — но больше он никому из водной живности не передался. В общем, их биологи работали чётко, наши восхитились.

Их вообще очень интересовал океан. Они там кого-то то и дело привозили, селили, адаптировали, всё время болтались на своей исследовательской лоханке посредине нашего пограничного залива: то брали пробы, то ловили кого-то, метили… Наших вроде бы океан интересовал довольно слабо: что мы там не видали? Наши, по-моему, искали что-то геологическое на суше — но о цели не распространялись, даже от своих секретили. А шедми на эти наши изыскания, похоже, было плевать, технологии-то другие и интересы другие, ясно. В общем, мы не пересекались. И тихо друг друга не одобряли.

Хотя бы потому, что очень бесит, когда вот так приходится делить сферы влияния в одном нейтральном мире. Я где-то читал, что в старину были такие квартиры — «коммуналки»: на одной тесной кухне — сорок человек со своими кастрюлями, не развернуться, бесит безмерно и тянет плюнуть кому-нибудь в щи.

Но, будь они дружелюбнее, мы бы ещё как-нибудь стерпели. А они демонстративно не хотели с нами знаться. Они уже имели дело с нашими дипломатами — и дипломаты что-то испортили в отношениях. Поэтому шедми за нами тоже наблюдали — но отстранённо. И даже на минимальные контакты не шли.

Не будь они гуманоидами — было бы понятно. Но так… Станционный батюшка постоянно говорил о том, что вся нравственность во Вселенной едина, потому что от бога. С ним пытался спорить Шалыгин из КомКона, но у него никогда не хватало времени на споры. У батюшки-то оно всё уходило на беседы… Шалыгина это бесило. Он, по-моему, считал отца Арсения дармоедом, а может, и мракобесом; вслух-то говорить — чревато, но выражение лица у Шалыгина было неприятное крайне. А отец Арсений не сердился, он вообще был не из суровых, только огорчался, что Шалыгин — упорный атеист, и пытался его переубедить потихоньку.

Шалыгин первый выходил из себя. Интересно: человек с инопланетянами всю жизнь общается легко, всё понимает, а другого человека понять не может… А батюшка ужасно печалился и приговаривал: «Да что ж вы пытаетесь каким-то забором разгородить земных людей и шедийских людей? Надо общее искать, а не различия — тогда и наладятся отношения и понимание; к чему же цепляться за мелочи, Роман Олегович?»

Тогда я думал, что отец Арсений прав на двести процентов. Шедми нам казались почти людьми, только с другой планеты.

Оно и не удивительно. Кого мы знали из ксеносов, в сущности? Всякие дикари в счёт не идут. Ахонцев, похожих на летучих мышей, с людьми никак не спутаешь — да они и не слишком, по-моему, толковые. Ну, на Кунданге гуманоиды, но уж кундангианцы куда меньше похожи на нас со своими электрическими органами. А шедми для нас были люди как люди. Издали — вылитые. И казались очень понятными: смотришь — и видишь, что и для чего они делают. Вот вояки. Вот учёные. Как мы.

Но на нашей станции женщин почти не было, а те, кто был — вообще не в счёт, смотреть не на что. У них там, наоборот, было полно баб. Дети тоже были. Не знаю, зачем им сдались дети на нейтральной планете, которую они никак не могли с нами поделить — но они их зачем-то притащили. Мы все видели, как выглядят их бельки. Что в них было хорошего — так это бельки. Сплошное умильство. Но обращались они со своей мелюзгой довольно-таки ужасно.

Дети у них гуляли в любую погоду.

На Океане-2 климат — не подарок. В зоне, где мы жили, даже летом не выше пятнадцати градусов по Цельсию, а зимой — то лютый мороз, то мокрый снег, то штормы… Для орнитоптеров погода паршивая, иногда мы даже отменяли полёты, но «летающие блюдца» шедми и в пургу, и в шторм рассекали только так. И их дети были на пляже в любом случае. В шторм — сидели на скалах, смотрели на бушующее море. А если чуть стихало — они купались. Как-то «блюдце» разыскивало какого-то потеряшку в океане — и я вовсе не уверен, что они нашли. В общем, к безопасности детей относились довольно наплевательски. Это с одной стороны.

С другой — у них были эффектные тётки. А у нас было свободное время и тёток не было. Что не очень хорошо, как я теперь понимаю, но вот так уж оно всё совпало. Та ситуация, когда начинаешь нежно посматривать на пожилую операторшу кулинарных синтезаторов, а проще говоря — на повариху, и она кажется ещё вполне ничего себе. Да ещё и Смеляков со своими дружками постоянно сводили любой разговор на девиц — хоть земных, хоть шедийских.

И на то, что шедийские девицы — прямо не хуже наших, если не цепляться к мелочам.

Шедми, вообще говоря, не красавцы. Мужики у них страшны, чего уж: морда то ли обезьянья, то ли свинячья, с клыками, белёсая, как у несвежего покойника. Громилы: туша, как танк. Грива: волосы растут не только на голове, но и по всему хребту, до самой задницы. Ходят, как боксёры-тяжеловесы. Но их женщины — и впрямь будто другого вида. Цепляют.

Правда, без грудей — или их почти не видно. Зато с попой. Миниатюрные и нежные, своим мужикам хорошо если достают макушкой до ключиц, ножки такие, ладошки с перепоночками… глаза. Реально прекрасные очи, чёрные, бархатные, в длиннющих ресницах. И гривы роскошные — они очень умело красуются этими гривами.

Не худенькие, скорее, даже плотные — но гибкие, грациозные и какие-то особенно гладкие, округлые, очень ладные. Атласные такие, шелковистые — самые точные слова.

И мы их иногда видели. Их биологини на нейтралке или у самой нейтралки собирали птичьи яйца, они завезли своих птиц, почти натуральных чаек, с перьями, только здоровенных, и этот их выход дал нашим пищу для ума и разговоров на месяц. Гамузов сфотографировал их с дрона; парни потом рассматривали эти фотки, а кто-то даже дорисовал их фигурки до… ну, до нашего идеала, привычного глазу. Потом все развлекались, как могли: анимировали эти рисунки, закидывали их в нейросеть, чтобы она видео с ними доделывала… реально красиво получалось. Даже очень. Шло — к их этим очам, к ресницам, к гривам — седой или, там, серебряной, и почти чёрной, вернее — цвета соли с перцем, как мех у чернобурых лис.

И выглядели, как совсем молодые ещё девки. Чёрт знает, как узнать у шедми возраст, но мы все думали, что биологиням — лет по двадцать.

Наши парни потом пытались выйти с ними на неформальный контакт. Гамузов, Смеляков, Гицадзе и ещё кто-то поставили пару микрокамер на скалы рядом с птичьей колонией, где они работали. Через некоторое время уже знали, что серебряная фея сурова, всё время сверяется с планшетом, а чернобурка — хохотушка: видели, как она несколько раз рассмеялась, почти совсем по-нашему, хотя обычно лица у них совершенно неподвижные.

Выследили их — и нанесли визит. С букетами местных цветов — жёлтых таких цветочков на плоских веточках, про которые экзобиолог Френкель потом сказал, что это лишайник.

Дешифратор у Смелякова был комконовский, перевод самый литературный — и он выдал в высшей степени прочувствованную речь. Вроде того, что вмиг сражён буквально неземной прелестью дам-шедми — и плевать хотел на любые непонятки между нашими сверхдержавами. Мол, вы — гуманоиды, и мы — гуманоиды, а любовь всё преодолевает.

Биологини их выслушали до конца. Видел я запись: как на их лицах пропадало это их оживление от болтовни друг с другом и интересного дела — осмотра птичьих кладок. Как у них каменели лица. И какими глазами они смотрели на эти букеты.

Уже было ясно, в общем. Но Смеляков не унимался. Он ещё попытался сказать что-то о том, что есть в Галактике такая невероятная сила, общая для всех гуманоидов вообще…ну, всю эту чушь, с которой начинаются разговоры практически с любой особой женского пола.

Они выслушали и это. А потом серебряная фея голосом, от которого скалы покрылись инеем, сказала, что контакты не санкционированы и нежелательны — у биологов, мол, нет полномочий.

Гамузов подмигнул и предложил никому о контактах не говорить. И посмотрев на чернобурку, спросил что-то вроде: «Неужели вам совсем не интересно, а мы вам совсем не нравимся?», а Смеляков ввернул про налаживание особо близких контактов и ухмыльнулся.

И чернобурка потемнела лицом. Они темнеют, как наши краснеют — когда кровь приливает к щекам: этакий синеватый румянец. Гамузов говорил, что решил, будто она смутилась — но она пришла в ярость. Сказала одно слово, которое дешифратор точно не взял. Что-то вроде «перелиняй» — тоном оплеухи. И пошла к их модулю, а серебряная — за подружкой.

Не будь они гуманоидами, да ещё такими человекообразными… не будь они хорошенькими и чертовски экзотическими девчонками…

А так наши получили от ворот поворот как-то слишком обидно. Особенно зацепило Гамузова, который потом распространялся о том, как от подружек несло рыбьим жиром. И придумал им название — тюленихи. Смеляков его тыкал и подначивал — и весь патруль потом болтал, каково оно может быть с девицей, от которой разит, как от русалки. Прикидывал.

Тюленихи между тем стукнули своему начальству, а их начальство стукнуло нашему начальству. Сперва на нас наорал Строев, комэск пилотов. Потом Владимирский, начальник станции, вызвал на разговор всю компанию Смелякова и вставил им такую шпильку, что разговоров хватило ещё на месяц. В том смысле, что мы все белым лебединым клином полетим отсюда к едрене фене, и нас заменят кем-нибудь, имеющим достаточно мозгов, чтобы понять: нельзя делать гуманоидам, с которыми у Земли сложные отношения, гнусные намёки. Никаких оправданий он не принял. «Держите своё либидо при себе!» — и точка.

После Владимирского нас вызвал Шалыгин, но не успел поговорить. Едва он начал что-то втирать про особенности восприятия у ксеноморфов, как у него включился селектор: теперь начальнику станции приспичило что-то срочно донести уже до него. Шалыгин чертыхнулся, извинился и вышел — через несколько часов мы узнали, что его выдернули на Землю, дав три часа на сборы: что-то там случилось ужасно важное. Так что никакой лекции по ксенологии не вышло — и это, кажется, тоже сыграло свою роль.

Потому что разнос от Владимирского нашего Смелякова не угомонил, даже, похоже, наоборот. Смеляков утвердился в мысли, что контакт — дело хорошее и правильное. Он даже к батюшке ходил беседовать, и тот, видно, тоже сказал, что контакт — хорошее и правильное дело. Богоугодное. Может, наш батюшка был чуток миссионер по натуре… в общем, он не стал Смелякова отговаривать, даже благословил, кажется, только предостерёг против неприличного поведения.

И Смеляков завёл манеру, встречаясь с их патрульным в воздухе, крыльями качать, привет, мол. Они сначала вроде не заметили или не придали значения, а потом начали повторять на своих «летающих блюдцах» — как будто у нас завелось с ними своё приветствие. Потом в сильный шторм у них с крепёжки в заливе оторвало буй с измерительной аппаратурой — и Смеляков с Гицадзе им этот буй нашли, его прибило к нашему берегу.

Тоже, конечно, демонстративно не стали его расковыривать и не отправили аналитикам — хоть формально это могло считаться нарушением наших правил, могли бы даже на губу загреметь. Океан есть океан: что оторвалось и уплыло — то уже вроде и не ваше. Но парни изобразили джентльменов.

Шедми приплыли к нейтральному островку на катере, а мы посадили туда орнитоптер. И Смеляков им этот буй передал в торжественной обстановке; жаль, что биологинь не было, приплыли океанологи, трое парней, бульдоги с клыками — но одна девушка с ними всё-таки оказалась, новенькая, мы её раньше не видели. С двумя косами, почти по-настоящему русыми. И даже, кажется, улыбнулась.

Наши вообразили, что вся эта история немного разморозила отношения. А тут ещё случилось ЧП — даже не определю сходу, у них или у нас.

И ведь надо же было так случиться, что патрулировал океан именно Смеляков! У него вообще был удивительный талант соваться именно туда, где что-то заваривается. Так вот, Смеляков вёл орнитоптер довольно низко, следил за косяком рыбы: наши интересовались, какая рыба тут местная, а какую шедми адаптировали — иногда мы по заказу кого-нибудь ловили и относили биологам, чтобы они прочитали ДНК. И вдруг он увидал в океане человека! Километрах минимум в пяти от берега.

Уже потом, конечно, сообразил, что это шедми. После того, как передал сообщение: «В открытом океане — человек!» Просто совершенно непонятно было, откуда он там взялся: погода стояла не ахти, слегка штормило, температура воды — градусов шесть-семь, не больше, человек бы в таких условиях долго не продержался. Сердце в холодной воде останавливается — и Васькой звали.

А этот — плыл. Но, конечно, было непонятно, сколько он ещё сможет плыть, даже если он — шедми.

В общем, Смеляков закономерно решил, что бедолагу надо спасать. Приводнить орнитоптер не рискнул, но снизился до минимума. И рассмотрел: плыл-то пацан!

Лет, может, двенадцати, но точно не больше! Головёнка лысая. Почему-то у них все мальчишки лысые — волосы начинают отрастать только у юношей. Но к девчонкам это не относится — девчонки с гривой с рождения… в смысле — обрастают, как только бельковый пух облезет, даже раньше.

Смеляков кинул пацану трап — а пацан нырнул. Как натуральный тюлень: вдохнул и — бульк! И пропал.

Само собой, Смеляков дёрнулся. Потому что — пацан, потому что — гуманоид, потому что — кругом открытый океан, к вечеру обещали настоящий шторм, шедми, быть может, и пофигу, но Смеляков-то — человек. И он послал запрос на нашу базу: экстремальная ситуация, разрешите использовать для спасения ксеноса сетку для забора биологических образцов. База поразмыслила — и разрешила.

А пацанёнок-шедми не выныривает и не выныривает. Мы уже потом узнали, что дыхание они запросто задерживают минут на пятнадцать-двадцать, но тогда Смеляков думал, что пацан утонул. Не русалка всё-таки.

Сделал круг над этим местом просто для очистки совести. И вдруг увидел, как шедми вынырнул — метрах в двухстах, наверное.

Как только увидел — опустил сетку для ловли всякой живности, с манипуляторами. В общем, пацан поймался раньше, чем успел что-то сообразить. И Смеляков поднял его на борт.

Шедми вовсе не обрадовался. Не стал особенно огрызаться-отбиваться, но не обрадовался, совершенно точно. И куртку, которую Смеляков ему протянул накрыться, не взял. Устроился в кресле пассажира нагишом — видно, какая кожа жирная, вода скатывается каплями. Несёт от него рыбьим жиром, как от улова.

Смеляков потом говорил, что пытался как-то с ним общаться — но шедми свернулся клубком и молчал. А потом с орнитоптером связались наши — которым пришлось тяжелее, потому что надо было сообщать чужой базе. К тому же оказалось, что чужая база уже в курсе.

Смелякову велели менять курс и лететь к той самой скальной плите, где у нас как-то само собой сформировалось место встречи.

Туда же прибыли и шедми на своём «летающем блюдце». Пацан, увидев своих, сразу оживился и успокоился, даже начал улыбаться — а когда Смеляков посадил орнитоптер, мелкий сразу выскочил и побежал шедми навстречу.

Обниматься. Будто человек его собирался съесть без соли. И шедми его примерно так же и встретили: будто он вырвался прямо из пасти.

А к Смелякову подошла девица, да такая, что биологини просто в счёт не шли. Я наблюдал по видео: стеклянная Аэлита из древнего фантастического романа. Выражаясь высоким стилем, чуждая и прекрасная: громадные чёрные глазища на нежном личике, чуть не прозрачном — и волосы, тёмно-серые, блестящие, натурально стального цвета. И крохотный лиловый ротик. И фигурка, как у земной девочки-старшеклассницы.

Сказала — у них тоже был дешифратор неплохой:

— Я сообщу детям, что океан в этом районе является зоной исследований людей — и запретен для прогулок.

«Для прогулок», понимаете ли!

Смеляков ей:

— Океан вообще-то для прогулок не место.

А она:

— Хищников, способных причинить вред, тут нет, наши воспитанники это знают. А подросткам свойственно испытывать себя в приключениях и путешествиях. Мне жаль, что Халэ отвлёк тебя от важных дел.

Вот тут-то Смеляков ей и выдал — случайно — убийственную фразу, из-за которой случилось удивительно многое. Если бы он так не сказал, может, ничего бы и не было.

— Просто, — сказал он, — страшно за детей. Всё-таки чужой для них мир. А если ребёнок в опасности — какие уж тут важные дела!

И Аэлита улыбнулась! Человеку! Впервые, наверное, в истории! А потом к нему подошёл пацан, сказал:

— Прости. Я не понял, что ты меня спасаешь — ведь опасности не было. Там недалеко есть островок, у нас на нём своя база, — и тоже улыбнулся.

Ну — пацан. Штаб у них там, посреди чужого океана. Мы потом узнали, что плавают они сроду, как рыбы, даже в очень холодной воде, и шедми такой заплыв, как человеку — прогулка по лесу. А Смеляков на некоторое время стал у них… ну… не то что доверенным лицом, но его они не шугали, как остальных людей.

В те дни мы и сделали ту запись, как Смеляков играет с бельком. Белька принесла Аэлита, её на самом деле звали Шэу. Смеляков попросил — и они показали; правда, вокруг были их мужики, которые стояли, как стража, но — показали, надо отдать им должное.

И белёк, что удивительно, ни капельки не испугался и даже не удивился. Человек — и человек. Разулыбался, потянулся ладошками с перепоночками. Дяденька, возьми меня на ручки!

Смеляков умилился до предела. Такое доверчивое создание… куда что у взрослых девается! Сказал:

— Надо же! Прямо как к родителям!

А Шэу сказала:

— В таком возрасте малыш воспринимает всех взрослых как родственников, и доверяет, конечно. К тому же он крайне редко общается с родителями… мать навещала его раз или два — у неё другие дела.

Смеляков обалдел.

— А отец?

Шэу только махнула рукой.

— Мы не знаем, кто. Генетическую экспертизу проводят только в случае наследственных заболеваний, а Дога — здоровенький. Правда, рыбка, ты здоровенький?

Обычный женский сюсюк.

У Смелякова, видимо, здорово изменилось настроение и лицо изменилось, потому что они тут же учуяли. И ушли. Как говорится, по-английски, без всяких церемоний: Шэу забрала у него младенца, и мужики её взяли в летающее блюдце. Молча. И с концами.

Один раз Смеляков сделал что-то случайно правильное, а второй — случайно неправильное. Как будто подтвердил какие-то их опасения на наш счёт.

Я бы сказал — ну, тогда и говорил, чего там! — что они повели себя как последние зазнайки и невежи, но сейчас мне кажется, что они были правы. Поняли, что ещё одно слово с любой стороны — и конфликт.

И даже, наверное, поняли, что облажались, когда стали разговаривать со Смеляковым.

Жест доброй воли. Хотели, видно, как лучше. Щас!

Потому что наши потом этот диалог культур обсуждали в самых недружелюбных выражениях. В том смысле, что их девицы строят из себя королев и недотрог, а сами — просто шалавы, подстилки для мужского персонала их базы. Даже не знают, кто папаша ребёнка. А детей просто сплавляют в этот их детский сад на берегу — и трава не расти! Плевать они хотели на своих милых бельков — у них есть другие, видите ли, дела! И это — исследователи! Авангард цивилизации!

Натурально, за детьми они смотрят кое-как. Как в интернате.

Женщин-шедми опять начали называть тюленихами и похуже. И вслух прикидывали, как товарищи учёные там резвятся, у себя в исследовательском корпусе. А Смеляков просто переживал самым откровенным образом. Во-первых, был, наверное, влюблён в Шэу, а потом жестоко обломался, когда узнал, какой у неё к жизни подход. А во-вторых, жалел бельков.

Всё говорил, какие они миленькие, беззащитные, трогательные и доверчивые. Чуть ли не милее, чем человеческие дети. Птенчики в белых шубках, котятки… И снова, кажется, обсуждал это дело с батюшкой, а батюшка говорил о важности семьи, любви и верности, не упоминая о шедми, но все как-то сами собой переводили всё на соседей.

А меня что-то уже тогда грызло, но я никак не мог понять, что. Может, потому что я-то был неверующий, хоть и не особо рекламировал. Но я точно чувствовал, что батюшка Шалыгину даже отчасти не замена, а Смеляков может наломать таких дров, что мы их не разгребём и за десять лет.

Но что с этими предчувствиями делать, я не знал. И говорить о них было западло: кто-нибудь, да тот же Смеляков, тут же назвал бы меня параноиком — и это бы правдоподобно прозвучало.

* * *

Между тем с Земли прислали нового куратора из КомКона, но у этого, похоже, вообще не было никакого понимания, что такое база Земли под управлением военных. Пока заваривалась вся каша, этот тип, как его… Комов… Громов… ну, не важно… в общем, он бегал за нами и что-то мямлил насчёт того, что нельзя со своим уставом в чужой монастырь — и прочие банальности. И Смеляков его запросто затыкал, а потом вся команда Смелякова начала его дразнить. Парни специально заводили при нём всякие провокационные разговорчики насчёт как оно — завалить инопланетянку, и Комова-Громова расспрашивали в самых непарламентских выражениях, были ли у него женщины, а если да, то только ли человеческие. А батюшка только головой качал: Шалыгина он недолюбливал, но уважал по-своему, а Комов-Громов его просто раздражал.

Комов-Громов этот малахольный так краснел и размахивал руками, что — ну просто невозможно было его не тыкать. Все и тыкали. Но у меня уже тогда появилось ощущение, что может случиться что-то очень нехорошее. И оно случилось: Гицадзе выловил из океана книжку с картинками.

Специальная книжка для малышей, для купания: странички из чего-то вроде пенки. Очень яркая.

Ну вообще-то нам уже случалось вылавливать игрушки. Их мелюзга всё время плескалась в воде — и какие-то их вещички порой уносило прибоем. Кое-что и к нашему берегу прибивало, а другое мы вылавливали в океане по инструкции насчёт артефактов. Обычно — ничего интересного; занимали наших аналитиков только как образцы шедийского пластика — или чего там? Почти такие же игрушки, как у наших детей, что забавно. Мячиков разных размеров выловили штук шесть, цветных. Акулу, вроде резиновую или из мягкого пластика, голубую. Осьминожку — половина щупалец оторвана, а на оставшихся крючочки. Наверное, игра была какая-нибудь, но теперь уж не поймёшь.

А вот книжки нам ещё ни разу не попадались. Мы собрались, чтобы её рассмотреть, с дешифратором.

Потрясающая книжка. Беда, а не книжка. Из-за неё-то всё и вышло, вся катастрофа, весь кровавый кошмар… впрочем, не она бы — так ещё что-нибудь. У нас с шедми оказалась принципиальная несовместимость.

«Твоё тело». Не просто учебник по физиологии, а чистая Кама-Сутра. Для приблизительно четырёхлетних. Судя по картинкам и тексту — никак не старше.

«Привет, мальчик или девочка. Я — весёлая Нерпа, мы вместе рассмотрим твоё тело и узнаем, как оно появляется на свет, как растёт и как становится взрослым». На картинках — не бельки, но карапузы лет четырёх-пяти. По-моему, чересчур подробно, особенно репродуктивная система. Я не специалист, но вроде бы анатомия сильно таки отличается. «Перепонки между пальцами помогут тебе плавать быстрее». «Твои ноздри умеют заворачиваться внутрь, чтобы при нырянии ты не вдохнул воду». «Если ты девочка, то видишь складочку, поднимающуюся снизу до пупа. Она раскроется, когда у тебя появится белёк». «Если ты мальчик, то у тебя есть пенис. Он втянут в кожную складку, когда ты с ним не играешь и не думаешь об играх», — у них вроде размножение отдельно, а выделение отдельно. Всю нужду они справляют через задницу, как-то так. Это тоже оговаривается, причём оговаривается, что теми шариками, которыми они нужду справляют, лучше не играть, а кормить водную живность — ничего так, уже само по себе привлекает внимание. Ну и причиндал — это исключительно для игры, ну да. Для игры.

Дальше: «Вот зоб. Здесь пища, которую ты ешь, пропитывается особыми веществами, помогающими её переваривать. Ты можешь проглотить её, а можешь отрыгнуть, чтобы покормить белька: его зоб ещё не развит, сам он еду переварить не может. Если ты полностью полинял или полиняла — твой зоб уже умеет работать хорошо».

Не только зоб.

«Твоя шёрстка облетела — и ты чувствуешь, что становишься старше. Тебе хочется исследовать себя или своих друзей. Ты уже знаешь, чем различаются девочки и мальчики; твои друзья наверняка рассказали тебе, как можно играть со своим телом. Я дам несколько советов, которым надо следовать, чтобы с тобой не случилось чего-нибудь плохого».

И дальше — всё. Порно. Подробная детская порнуха.

С такими советами, что мутит. Буквально.

«Не забывай о чистоте. Ты же не хочешь, чтобы твои друзья сочли тебя неряхой, правда?»

«Никогда не заставляй друга или подругу делать то, чего ей или ему не хочется. Играть должно быть весело; только злые причиняют друзьям боль».

«Девочки могут не принимать в игру мальчиков, а мальчики — девочек. Может, это и весело, но надо хорошо запомнить: новые дети получаются только если мальчики и девочки научились играть вместе».

«Если во время игры тебе или твоему другу стало больно — обратись к наставнику или врачу. Может оказаться, что вы нездоровы или случайно поранились».

Наш дешифратор перевёл это слово — «кшорэ» — как «игра», но это только потому что в русском языке аналогов нет. Кроме матерных — но тут, как сказал мех-лингвист, «другой оттенок смысла и противоположная эмоциональная окраска». Не берусь описать, какая.

Другое словцо переводится как «искать радугу». Внутри девочки. Милая картинка на обложке: сидящие друг против друга голышом мальчик и девочка — и радуга между ними. Упирающаяся концами как раз туда, в различающиеся места.

Этим беднягам в красочных картинках объясняли всё. Про онанизм и гомосексуализм. Про минет и куннилингус. Про анальный секс — с оговоркой: «Если вы решили непременно попробовать это сделать, обязательно поговорите с врачом, иначе можете серьёзно друг друга поранить». Вся сексуальная практика, хлеще, чем в самых разнузданных порнофильмах — для детсадовцев! Для дошколят!

Ни ползвука в этой мерзкой книжке не было о любви, семье или верности. Что такое мораль, шедми вообще не представляли, даже отдалённо. Любые приступы ревности малышей учили гасить на корню: «Если какие-нибудь мальчик или девочка не хотят с тобой играть или хотят играть с кем-то другим — не огорчайся. Ссориться с друзьями из-за игр неразумно и нехорошо. Важно оставаться добрым и не совершать необдуманных поступков».

И все поняли, почему шедми наплевать, кто отец ребёнка. Они этот пофигизм воспитывают. Ему их учат с пелёнок. У них в порядке вещей — самый разнузданный разврат; становится ясно, почему наши никак не могут с ними договориться.

Эту книжку просмотрели все. И все патрульные, и учёные, и аналитики, и батюшка, которому стало буквально худо. Кто-то из аналитического отдела пытался с нами разговаривать насчёт «умения справляться с культурным шоком», даже вроде вызвали на станцию психолога с Земли. Но он так и не долетел, а Комов-Громов вообще не мог сам с нами общаться, потому что парни в его обществе переходили на русский матерный — и он терялся, как первоклассница. Зато батюшка сказал, что его ужасает судьба бельков.

Он изрядно эту тему развил. У церкви, оказывается, уже выработалась ясная позиция насчёт шедми. Предполагалось, что на Шед когда-то тоже приходил Спаситель, но шедми его либо просто не заметили, либо что похуже — и теперь у них, природных язычников, надежды на спасение нет вообще. Цитировал: «Человек в чести сый не разуме, приложися скотом несмысленным и уподобися им», — мол, шедми променяли откровение на разврат, и вот результат: собственных малышей втягивают в мерзкие грехи с младенчества.

И печально замечал, что проповедовать шедми — без толку: кто-то из штатовских капелланов вроде пытался их спасать — но шедми не то что даже упорствовали, они просто не стали слушать.

Батюшка сказал, что единственная надежда Шеда на спасение — это попытаться воспитать в истинной вере их бельков. Но, похоже, никак не осуществимая идея. А Смеляков тут же сказал, что, вообще-то, нет для настоящего человека ничего неосуществимого — особенно если речь идёт о детях. Ему, по-моему, уже тогда эта мысль засела.

И именно с подачи батюшки наши успели организовать катастрофу. Вывод напрашивался сам собой: милые шедийские бельки людям нужнее и ценнее, чем самим шедми. Хоть бы кто-то подумал… но обстановка была такая, что думать мешали эмоции. Захлёстывали разум.

Мы натворили бед и зол от жалости, сочувствия и желания хоть что-то исправить.

* * *

Все обсуждали. Все.

От батюшки до официанток в столовой. Информация распространилась, как грипп, среди всех, кто вообще жил на Океане-2. Кто-то связался со штатниками на их базе в полутора тысячах километров от нас, и штатники завелись не меньше: их от педофилии и растления детей крючит даже сильнее, чем наших, если это возможно. Я даже не удивился бы, если бы узнал, что информация и на Землю ушла. И это был просто лютый негатив. Отвращение, смешанное с яростью.

Те несколько женщин, которые работали на нашей базе, были, кажется, настроены даже радикальнее мужчин. Та самая повариха тётя Диля выражала общие настроения одной фразой: «Дети есть дети — и за то, что детей растлевают, я бы своими руками душила». Тем более что дети — бельки. И Смеляков перед обедом останавливался с ней поболтать, к ним присоединялись — и обед становился похож на какой-то митинг протеста. А если там оказывался и батюшка, то митинг превращался в проповедь и приобретал окраску праведного негодования.

Все сотрудники поголовно видели эту чёртову запись, где Смеляков играет с бельком: сам Смеляков и показывал по десять раз. И белёк — примерно как наш двухлеточка. И он такой милый, весёленький и доверчивый… если бы он хоть чуть-чуть дичился человека! Так ведь нет: он тянулся, как к родному, ему нравился Смеляков, сука, сука! Было очень заметно, что ему нравится Смеляков! И что ему даже как-то печально, что тётя забирает его от доброго дяди, у которого интересные значки и который на руках качает!

Какая это была ошибка у шедми — показать белька. Смертельная ошибка, сука.

Самое ужасное — вот то самое, почему я всего этого никогда и никому не расскажу — что я сам думал ровно так же. Какие милые у них бельки — совсем как наши ясельные малыши, только ещё доверчивее и ещё наивнее. Как отвратительно, как мерзко, как погано то, что с ними делают их взрослые. Как ни крути, по всему получается, что готовят их к таким скверным вещам, от каких любому человеку — если он человек, а не последняя сволочь — тошно и думать нестерпимо. И — вот официально, признанно, не тайно, а явно, очевидно готовят! Может, на государственном уровне это всё поощряют! Выпускают самые подлые книжки — а ещё, небось, более отвратительные вещи говорят им на уроках…

Если бы они не были гуманоидами. Если бы у них были не такие очаровательные дети и такие цепляющие девчонки. Если бы батюшка не говорил об общей для нас нравственности. Если бы не улетел Шалыгин.

Может, удалось бы избежать.

Но я думал об этом уже задним числом и был, скорее всего, неправ.

Я потом думал: ну есть же разумные жуки! За что нам тут именно гуманоиды? Ведь будь они жуками — всем бы было плевать, как у них там что вылупляется из коконов. С полной нелюдью вообще легче: от них ничего особенно не ждёшь.

А шедми — гуманоиды, просто — ну очень гуманоиды. Мы с ними вроде уже давно более-менее знакомы — и их невольно воспринимаешь как почти людей. А они ведут себя, как сволочи.

А между тем Смеляков свой этот план окончательно обдумал. Рассчитал.

Он мне сказал, что собирается дождаться хорошей погоды, когда у соседей на пляже будут бельки — и забрать бельков на нашу базу. Сколько сумеет. Они у нас немного поживут, а потом у Смелякова и у его команды закончится контракт, они возьмут бельков на Землю, усыновят и будут воспитывать, как нормальных детей. Чтобы хоть у кого-нибудь из шедми были родители и нормальное детство.

А то их шлюхи, видимо, вообще забыли, что такое — быть матерями. Куда прогресс повернул… «И ты заметь, — сказал он мне, — что Галактический Союз их уже принял. Во все времена, всегда находится какая-нибудь внешняя сила, которая — за растление во все поля. С провокациями».

Да, кстати. Шед в Галактический Союз входит. А Земля — нет.

И почему — это довольно обтекаемо объясняют. Поэтому — если дело тут во взглядах определённого рода… Кажется, наша цивилизация это когда-то уже проходила. Этак, лет сто назад… да.

И я тогда это воспринял совершенно нормально. Как что-то правильное и логичное, сука, логичное и правильное. Морально правильное. И никто не вмазал мне по морде, и гром не грянул, сука! Я просто думал, как все. Как они все.

То есть — вообще не думал.

Может, о чём-то чуть-чуть думали только учёные. Но я не уверен: они практически не возражали, когда кто-то из наших заводился на тему о том, какая это мерзость. Чирикали только, что надо быть толерантнее, что в чужой монастырь со своим уставом… Но их тоже коробило; как-то вышло, что не оказалось тех, кого не коробило — а батюшка подливал масла в огонь своими разговорами о нравственности. Главного спеца по Шеду отозвали, из оставшихся о шедми и их душе-обычаях-традициях никто толком не знал — а информация, которую мы получали, выглядела с земной точки зрения удивительно паскудно.

В довершение всего Комов-Громов, который ещё как-то дрыгался, вдруг свалился с какой-то отвратительной болячкой. Наш врач сказал: аллергическая реакция на примеси в воде… ну вот как раз вовремя его скрутило! Когда все решили, что уже всё ясно! Потому что — ведь всё перед глазами! Ну очевидно же, очевидно!

И я только и возразил одну-единственную вещь. Сказал:

— Послушай… так шедми, наверное, здорово заведутся, если так сделать. И может быть довольно крутой скандал, на межпланетном уровне. Начальству стукнут. Может, даже в Галактический Союз. В общем, мы огребём неприятностей.

Смеляков посмотрел на меня презрительно:

— То есть ты труханул. На детей тебе плевать — тебе неприятностей не хочется, да? Пусть они своих бельков растлевают с пелёнок, да? Это не наши дети, это ксеносы, пусть их хоть с маслом едят, да?

Я вякнул ещё раз:

— Может, с Землёй посоветоваться? КомКон вызвать?

Смеляков закатил глаза:

— Здорово выдумал! Если будем рассказывать КомКону — точно ничего не выйдет. Они — или чистоплюи, или просто придурки, помешанные на всяких отличиях и различиях, поэтому фигня все эти советы. Я вот со своими на Земле связывался, рассказал. Они примут белька, если что. Как своего. Да и вообще — ты пойми, у них нормальные родители будут! А шедми, может, вообще не заметят. Бельком больше, бельком меньше — у них же бабы рожают неизвестно от кого! Ты хоть представь, как надо жить, чтобы не знать, от кого залетела. Тем более что бросают потом, воспитывает государство — а какое у них может быть государство! И потом, батюшка это дело благословил, чтоб ты знал.

Я не мог спорить. Был согласен — я был, сука, согласен, а в глубине души так и вовсе… Но я, видимо, был более законопослушный, что ли. Я трусил, да.

И только сказал, что не буду участвовать.

Смеляков плюнул и ушёл. И легко нашёл себе команду, с которой это можно было устроить и без меня. Он знал, что я не настучу в КомКон — и я не настучал.

Если бы настучал — чувствовал бы себя стукачом.

А не палачом, сука.

Но теперь уже поздно об этом думать.

Они довольно долго выбирали момент. У них уже вообще никакого противодействия не было, даже учёные вроде бы знали, но помалкивали. А Строев время от времени говорил что-то вроде: «Вы там только осторожно», но о белых лебедях и гнусном поведении никто из начальства уже не заикался, даже Владимирский. А батюшка улыбался и разглагольствовал о жертвенной любви к детям и готовности помочь ближнему, кто бы он ни был.

Наши выбрали практически идеально — отчасти потому, что шедми нас не любили, отстранялись, но не боялись. То есть опасались, наверное, но не до такой степени, чтобы постоянно держать боевую готовность.

Поэтому шедми и принялись монтировать какую-то штуковину посреди залива. Платформу какую-то. Залив у нас считался нейтральной территорией, поэтому мы запросто отправляли дрон и наблюдали — надо было только не приближаться совсем уж вплотную. Так что мы видели, что у них там работает чуть не весь персонал базы — много народу. Они, наверно, хотели скоренько там всё закончить.

Ну и наши выбрали момент, когда патрульные улетели делать облёт территории, биологи свалили куда-то на катере, а ещё кто-то там сперва грузил на второй катер какие-то штуковины, которые им подбросили с Шеда, а потом уехал на эту платформу.

И по расчётам Смелякова и Гамузова на базе у них остались только дети, воспитатели и, может, какие-нибудь там шедийские учёные, которые сидят в лабораториях и в микроскопы таращатся.

Была очень хорошая погода: почти полный штиль, двенадцать градусов тепла, солнышко. Все дети торчали на пляже — и бельки. Когда Смеляков и Гамузов подняли орнитоптеры, я запустил дрон к шедийской базе — уже всё равно было — и видел, как мелкие играют на пляже. Бельков было десять, может, двенадцать — они белели на серой гальке, как одуванчики. Шедми их не одевали никогда, их дети начинали носить одежду только когда полиняют — и бельки были реально белые-белые.

Когда они опустили орнитоптеры на пляж, я и дрон опустил. И видел.

Только не слышал.

Наши потом кое-что рассказывали.

Что дети-шедми в первый момент совершенно не испугались. Они вообще были приучены взрослых не бояться, а про людей, видимо, знали только то, что люди — соседи по этому миру. Поэтому детям стало любопытно, и они подошли. Среди них был тот пацанёнок, которого Смеляков пытался спасать из океана — и он даже сказал Смелякову что-то… вроде поздоровался.

А ещё среди них были две беременных девчонки. Совсем соплячки, лет, может, по двенадцать или тринадцать. На них были какие-то ожерелья из ракушек. Одну обнимал пацанёнок, совсем мелкий, ниже её на голову — но обнимал за бёдра, довольно погано. Не по-детски.

Я не знаю, что наши им сказали. В первый момент дети постарше, видно, не поняли, что происходит. Но они быстро сообразили.

Потому что тот пацан, Халэ, сперва что-то говорил Смелякову, потом стал хватать его за руки. Гицадзе толкнул его в плечо — и он сел на гальку и вскочил. К Гицадзе сунулся этот их ручной пингвин, протянул клюв, будто хотел укусить — и Смеляков пнул его ногой, так что пингвин отлетел назад. Девчонки, похоже, начали визжать — и кто-то побежал к жилому корпусу, а оттуда уже бежали взрослые.

Взрослые мужики с оружием — и Шэу, которая, похоже, тоже что-то кричала.

Халэ швырнул в Смелякова камнем. Галькой с пляжа. Лещенко врезал ему уже серьёзно, так что он отлетел в сторону, упал и не поднялся сразу. Девчонки и другие пацанята тоже схватились за камни — но не стали бросать, потому что у наших в руках уже были бельки.

Думаю, что именно поэтому и не стреляли охранники. Боялись попасть в детей.

Беременная девчонка вцепилась Гамузову в руки — и Гицадзе влепил ей парализующий дротик, она осела, как убитая. А Смеляков начал стрелять по остальным подросткам, потому что они не хотели отойти в сторону — и они шарахнулись. И тут добежала Шэу, которая бежала быстрее всех взрослых — и Смеляков сунул белька в орнитоптер и выстрелил в Шэу дротиком, она упала на него, и он втащил её в кабину орнитоптера.

И они взлетели.

Шедми смотрели вверх, опустив стволы — но только несколько секунд. Потом один из них выстрелил вверх и сбил дрон. Так что больше я не видел ничего.

А наши были на аэродроме базы уже через несколько минут. Я побежал туда, но там уже довольно много народу собралось.

Бельков было только пять. Они не плакали, но сидели тихо-тихо, как зайчата, и не хотели идти на руки к людям. А Смеляков и Гамузов вытащили из орнитоптера Шэу, как пьяную девку.

Владимирский бежал по взлётному полю почти так же, как шедми-бойцы, а за ним бежали Строев и наши аналитики. Начальник бежал и орал: «Вы что, белены объелись, вашу мать?!» — но Строев, по-моему, думал что-то совершенно другое, а наши патрульные стояли плечом к плечу, как перед неприятелем.

Хофман, ксенолог, тоже заорал, чуть не плача:

— Зачем вы девку-то припёрли, идиоты?

Смеляков, у которого лицо сделалось просто жуткое, огрызнулся:

— А какая ей разница, кто её…? Почему бы и не мы?

И Гицадзе бросил:

— Вы заодно с этими извращенцами, да?

Кто-то ещё вякнул, что они — ксеноморфы, но его никто не слушал. Владимирский приказал объявить по базе боевую тревогу, ну просто на всякий случай. Комов-Громов выполз из госпиталя с каким-то трагическим монологом на тему «господа, вы звери», но ему кто-то дал по зубам, и я даже не вспомню, кто именно.

И тут над нашей базой появились их «летающие блюдца». Шедми вызвал нашего диспетчера и потребовал посадку. В приказном тоне.

А наш диспетчер рявкнул, что в такой манере разговаривать не будет: «Разворачивайтесь!»

Шедми прорычал в настоящей ярости:

— У вас наши дети и женщина!

И тут заусило уже Строева. Он заскочил в диспетчерскую и тоже рявкнул в микрофон:

— Да кто ты такой, чтобы ставить Земле ультиматумы? Я буду говорить только с вашим командованием!

Шедми снизил тон, но ярость в его голосе прямо-таки без дешифратора слышалась:

— Не вынуждайте нас идти на крайние меры! — и это только подлило масла в огонь.

Потому что наш отчеканил:

— Если вы не покинете воздушное пространство над базой людей, мы вас уничтожим к чёртовой матери.

Но они сделали ещё круг. И Строев приказал дать залп из «Кукушки» — ну, промахнуться на пару градусов. Вынудили их убраться.

Шедми, видно, решили действовать через своё правительство — а командир связался с нашим. И на всю эту связь туда и сюда вместе с принятием решений ушли примерно сутки.

За эти сутки у нас умерли три белька. И Шэу зарезалась.

Бельки умерли, потому что никто не подумал, чем их кормить. Все дружно прочли в этой дурацкой книжке очевидную вещь: бельки не могут переваривать пищу самостоятельно. Но никто не придал значения, потому что это никого не занимало: обсуждали шедийскую нравственность. В результате к вечеру бельки тихонько поскуливали от голода и категорически не хотели к людям на руки. Их пытались кормить варёной рыбой, но они не стали есть. Тогда кто-то из наших женщин додумался дать им молока, а батюшка это молоко освятил на всякий случай.

Ну, все же дети едят молоко.

Оно, кстати, белькам понравилось. Но к вечеру у всех было жуткое расстройство желудка — и наш медик не мог придумать, чем им помочь. Им было даже желудок не промыть тем способом, каким моют землянам, потому что зонд попадал в зоб. Так одного белька убил наш врач. Ещё два умерли к утру. Последние двое жили, но еле-еле, на глюкозе, которая — не еда, вообще говоря, и которую они тоже усваивали с трудом.

Когда белькам было уже совсем худо, кто-то вспомнил про Комова-Громова. Но тут оказалось, что он опять в госпитале и у него сотрясение мозга и чуть ли не кома, а потому к нему нельзя вообще.

А Шэу зарезалась осколком зеркала, как самурай. Что у них там с ней вышло — я думать не могу. Гамузов нервно ржал и расписывал, что спереди девки-шедми выглядят довольно-таки странно, потому что эта их складка, через которую они рожают — будто до самого пупка это самое… но сзади — очень похоже на земных женщин, и внешне, и вообще… Но это неправда, и она, конечно, довольно мерзко воняла рыбьим жиром и была холодная, как труп… в общем, вряд ли они с ней, как с нашими женщинами, но там точно было что-то ужасное.

Гицадзе говорил, что она умоляла, чтоб её к белькам пустили. Но тогда бельки ещё были в полном порядке, а Смеляков бросил, что они передохли, просто со зла и досады. Во-первых, чтоб не травила душу, а во-вторых, потому что всё пошло не так… и у него и в мыслях не было, что бельки и впрямь помрут.

Но Шэу, видно, сразу поняла, что белькам — конец. А на таких условиях, как оказалось, жить не смогла.

Так что, когда обо всём узнали оба правительства, исправить уже ничего было нельзя. И наши не могли сделать хорошую мину при очень скверной игре, потому что шедми требовали женщину и бельков. А уже не было ни той, ни других: двух уцелевших бельков от нас увезли, но я не думаю, что они там особенно зажились.

Поэтому, когда шедми разнесли в щебень нашу базу, они, наверное, чувствовали себя правыми на двести процентов. А нашим показалось, что это крутовато за девку и бельков. Тем более, что наши, кажется, предлагали шедми компенсацию.

Их подростки оказались на этом островке, где у них игрушечный штаб был. Зачем туда врезали ракету, кто — я уже даже не узнавал.

Но отправлял туда дрон. Как будто надеялся на что-то.

Без толку было надеяться: на Океане-2 уже шли натуральные военные действия. Наших пощипали, но штатники вписались так лихо, что диву дашься: будто ждали, когда можно будет вписаться — прям союзники-союзники, дрались, как за себя, шедми огрызались на две стороны. А наши, земляне, глушили всё живое, хоть немного похожее на шедми. И зная это, я совершенно дурным образом надеялся: вдруг уцелел хотя бы этот Халэ? Или беременные девчонки?

Я убедился.

И поплатился за то, что был с нашими заодно.

И теперь они мне снятся.

Живые бельки, которым хочется есть, но они не просят у людей — и мёртвые подростки.

А они сделали этот ролик со Смеляковым — с этой сволочью Смеляковым, который накрылся в первой же драке. Суки.

Нам совершенно незаслуженно повезло в этой войне. И нам опять достались бельки.

Какая же чертовская несправедливость.

5. Юлий

Мне всё это время страшно хотелось увидеть Веру. Поговорить с ней, обнять…

Только жутко было. Порой нестерпимо жутко.

Война — такое подлое дело… Вот мы с Верой вроде совсем не из воюющих: я — этнограф, она — журналистка, от театра боевых действий далеко… а получается, что нас накрыло. Обоих.

Мы познакомились почти пять лет назад. И какие были смешные, молодые и чушь прекрасную несли… И влюблён я был со страшной силой. И Верочка была влюблена, а влюблённая Верочка — оружие массового поражения. Мы с ней по улице шли — на неё оборачивались, как на источник яркого света. Светилась, да…

Она тогда ещё не входила в топ ВИДа. А я ещё думал, что буду работать на Шеде. И мы с ней тогда ещё могли разговаривать абсолютно обо всём.

Мы учились-учились… курсы эти… Вера тогда собиралась работать на научно-популярном канале, они готовили сериал по ксеноэтнографии, именно по гуманоидным цивилизациям — а я собирался работать с этими цивилизациями. Её со страшной силой интересовала моя работа — и общаться было захватывающе интересно. Шед, необычный мир, гуманоиды, перспектива сотрудничества… Всем мерещилось, как это часто между гуманоидами бывает, некое интеллектуальное и духовное родство, никто ещё толком ничего не знал, я чувствовал себя первопроходцем. Вера смотрела на меня, как на Колумба. А потом вдруг обрушилось это всё…

И никуда я не полетел.

Других война выпинала в космос, а нас привязала к Земле. И карьера наша пошла в разные стороны.

Вера очень быстро стала звездой. Голосом если и не всей Земли, то Федерации точно. И… ну, не то чтобы она перестала светиться, но она точно перестала быть Верочкой. Её свет теперь напоминал не сияние, скажем, росы на розах, а луч прожектора или настольной лампы следователя, направленной жалкому шпиону в лицо. В голосе появился металл, в суждениях — непреклонность.

А я внезапно оказался полным неудачником, в котором Вера принимает участие.

Меня задвинули в архив: «Самойлов, поймите правильно: нам не хватает людей для приведения информации по Шеду в систему. Для начала хорошо бы привести в единый формат все имеющиеся источники и составить каталог». Когда я это услышал — искренне подумал, что они издеваются. Пытался поговорить с руководством, но наш добрейший шеф тёр свои антикварные очки, бекал и мекал.

А потом со мной разговаривал один тип из Конторы.

Из той самой, ага. Которой нет.

Ведь все знают, что никакой Конторы нет. О ней все говорят, но это — так, паранойя, трёп из той же серии, что и протоколы всяких мудрецов, и планы всяких штатников, и прочий мутный бред. Если набрать в любом поисковике Сети слово «Контора» — такое полезет! Но именно из этого вала бредятины легче всего и заключить, что нет никакой Конторы на свете. Всё ясно. Всё прозрачно.

Я сам сколько раз спорил с разными людьми. Просто до хрипоты доказывал, что никакой Конторы нет. И с Верой спорил: Вера всегда была уверена, что Контора — изобретение Федерации — как раз тогда и появилась, в то время, которым Вера занималась как историк. Только тогда и Федерация ещё не была Федерацией, и звучало это всё, на мой тогдашний взгляд, как-то по-идиотски.

Я не хотел верить в это — потому что очень хотелось верить в людей, даже вопреки очевидности.

Только оказалось, что я ошибался. На дне всей этой сетевой мути, бредовых теорий и прочей дурной болтовни — она есть, Контора. И теперь она, похоже, общая. Или, может, есть связь между нашей и штатовской, не знаю. Очень похоже.

Не то чтобы я был уверен — но в чём сейчас вообще можно быть уверенным? Земля — такая маленькая… иногда приходит в голову, что все конфликты в пределах нашего крохотного глобуса заранее планируются… нет, в эти дебри я не полезу. Меня передёргивает с головы до пяток каждый раз… нет, к чёрту.

Но всё равно не выходит не думать. И думаю вот что: с тех пор, как мы в космосе, как у нас КомКон и как КомКон вышел на связь с Галактическим Союзом — Контора точно стала общей. Блюдёт интересы Земли вообще — что бы она ни подразумевала под интересами Земли.

У этого серого… нет, корочка у него была комконовская. Только к КомКону он отношения не имел, сразу видно. Или имел, но чисто номинально. Или это был человек из Конторы в КомКоне. Я не параноик! Просто — мы же работаем с комконовцами! Они довольно часто собирают для нас информацию, готовят легенды нашим, они же и спасают наших, если что. Я их за светогод узнаЮ, они — особенная публика. Этот был — им чужой и нам чужой.

Но он знал всё, что полагается куратору из КомКона. И сразу нажал так, что у меня чуть кости не хрустнули:

— Вы, значит, собирались работать на Шеде, Самойлов? Более того: сейчас, когда Армада Шеда уничтожила наши исследовательские базы на Океане-2, вы по-прежнему настаиваете на допуске к общению с ксеноморфами расы, враждебной нашей? Нам хотелось бы уточнить, почему, вместо того чтобы предложить свои услуги земной разведке — в качестве переводчика или консультанта, вы говорили об отношениях с чужаками?

Я пытался объяснить. Честно. Говорил, что даже если сейчас шедми — наши враги, их необходимо понять. Что у нас преступно мало информации об истории и культуре Шеда, мы ещё не успели ничего. Что мне хотелось бы пообщаться с шедми, хотя бы с моими друзьями-учёными, которые работали в посольстве на Земле.

На что он мне с ледяной вежливостью сообщил, что Грюлэ, Хтиада и Лоа арестованы как ксеноморфы, занимавшиеся военным шпионажем в пользу враждебной цивилизации. И что «понимать» врагов — дело военных и КомКона, а моё дело — заниматься более полезными Земле вещами в рамках моей компетенции. Глобальных конфликтов с ксеносами в истории Земли ещё не было, землянам надо перестраховаться, а посему — будет лучше, если восторженные юноши, не имеющие настоящего опыта работы, будут держаться подальше от всего, связанного с врагами.

И, перейдя на отеческий тон, посоветовал:

— Сынок, смени специализацию, пока не поздно.

Я с трудом поднял отвисшую челюсть. Я ещё пытался что-то объяснить. Ну как, говорил я, Хтиада с острова Сосен мог оказаться шпионом?! Он же ксенобиолог! Он дневал и ночевал в анатомичке или океанариуме Академии Наук, его, кроме животных Земли, почти ничего не интересовало! Он писал работу «Сравнительный анализ водных позвоночных Земли и Шеда — параллелизм в эволюции»! У кого он брал военные тайны — у скатов и акул? А ксенолингвист Грюлэ с Синего побережья — он откуда? Он же жил в библиотеке! Общался с нашими лингвистами, они сутками обсуждали способ обозначения действия в глагольной и неглагольной форме в языках Шеда и Земли, это что — важно для нашей обороны? А Лоа из Холодных Вод, ксенофольклорист? Что, в Старшей Эдде есть какие-то современные тактические разработки?

Ну да, ну шедми, предположим, на нас напали. Но эти ребята-то при чём? Они нам точно не враги!

Этот выслушал меня с миной почти брезгливой. И я об его взгляд запнулся, как о камень — а он сказал, этак поучительно и назидательно:

— Вы, Самойлов, ещё слишком молоды, не особенно умны и чрезмерно романтично настроены. Поэтому вас и завербовали так легко.

Я аж подавился.

— Что?! Завербовали меня?!

И он скорбно покачал головой:

— Да, да, вы даже сами этого не поняли, молодой человек. Видите: уже готовы защищать врагов перед представителями родных спецслужб, да ещё так истово… А ведь вы знаете: на Шеде убили наших дипломатов. И эти ваши, — он поставил указательными и средними пальцами в воздухе «иронические кавычки», — «учёные»… неужели вы думаете, что их пребывание здесь было таким уж невинным? Хорошего резидента вычислить тяжело, практически невозможно. Нам с вами очень повезло, Юлик, что шедми не получается полностью загримировать под человека — иначе нахлебались бы мы…

У меня щёки вспыхнули.

— Я вам не Юлик! — рявкнул я, само сорвалось. — И всё это — бред какой-то, чушь собачья!

И этот покивал, снисходительный к человеческим слабостям, как Будда.

— Это такая нетронутая наивность, что выглядит даже обаятельно, — сказал он. — Я не буду рекомендовать ФСБ ваш арест, Самойлов. Вы только оставите подписку о невыезде. И с вами ещё поработают — возможно, вы позже вспомните что-нибудь важное… Пока же — остынь, сынок, остынь. Не кипятись. И не бросайся словом «друзья», говоря о ксеноморфах.

Я из кабинета выскочил, как ошпаренный. Мне было стыдно, стыдно до нестерпимости — и я никак не мог понять, почему мне, а не… Что за идиотизм — стыдиться за людей, которые не имеют к тебе отношения! Да и стыд — как будто не очень к месту в этой ситуации. А вот поди ж ты!

Сразу из Этнографического Общества я поехал к Вере — больше было некуда. Отец работал на Ахоне, в биологической партии; связь еле-еле доходила туда раз в месяц. Маму таким разговором я бы только напугал до полусмерти. Оставались друзья.

И Вера превратилась в разгневанную валькирию, когда услышала всю эту историю.

— Да как же им в голову пришло?! — возмутилась она, сияя очами. — Они ТЕБЯ обвинили в шпионаже?!

Я кивнул:

— Почти открытым текстом.

Вера вскинула подбородок, стряхнув со лба монгольскую чёлку:

— Ну я им всыплю! Да я до их руководства доберусь! Я им такой большой террор устрою…

Я её обнял и чмокнул в ухо:

— Верка-Верочка, ну что ты развоевалась? Ещё не хватало, чтобы ты заступалась за меня, как за малую недоразвитую деточку! Это ужасно глупо, но, я уверен, они сами сообразят, в конце концов.

Но она решительно мотнула головой.

— Мало того, что на нас напали, — сказала она негодующе. — Мы ещё и друг на друга кидаемся… в такой-то ситуации! Знаешь, в те времена…

— Укромные, теперь почти былинные, которые ты изучала, — перебил я, прижимая её к себе. — Ага, кто не воевал, тот сидел, кто не сидел, тот трясся. А нынче у нас цивилизованное общество, ну — относительно, так что не будем сравнивать его с тоталитарной эпохой, уже давно ушедшей во тьму веков.

— Дуралей, — сказала Вера. — Дуралей и неуч. Даже спорить с тобой не буду. Ты у нас трогательное существо вне политики, Юльчик, кабинетный котик, тебя надо защищать — и даже не пытайся мне возражать. Я тобой займусь. И гадами, которые мешают тебе работать. И увидишь: пойдут клочки по закоулочкам.

— Верка, — сказал я. — Милая Верка. Если тебе уж так надо направить в благородное русло твою кипучую энергию — лучше займись моими ребятами-шедми, которых по-настоящему арестовали. Что с ними будет? Среди них — девчонка-фольклорист, чуть старше тебя. Их считают какой-то ужасной угрозой — а они просто…

Вера закрыла мне рот ладонью.

— Я попробую что-нибудь выяснить, — сказала она шёпотом. — Но тут — совсем другое дело. Они же тоже шедми. Их коллеги были мирные-мирные — и вдруг атаковали наши базы на Океане-2, без объявления войны. Прости, Юлька, мы не так хорошо их знаем, чтобы ручаться. Может, вообще не знаем. Пойми: одно дело — ты. Я тебя знаю насквозь, ты врать не умеешь, ты такой весь учёный-учёный, плевать хотел на всё остальное… а ксеноморфы… мы с тобой понятия не имеем, какое там может быть двойное дно. Пусть этим занимается КомКон, а? В конце концов, их же дело?

— Ты, наверное, права, — сказал я. — Комконовцы компетентнее. Но… ну, страшно мне за ребят… пока ещё спецы разберутся… Понимаешь, шедми же здесь совсем одни, мир им — чужой, слишком сухой, слишком жаркий, им даже просто от климата может не поздоровиться. Вокруг них теперь враги. Им может быть очень плохо и тяжело ждать, когда, наконец, всё разъяснится.

Вера привалилась ко мне, обняла, сказала тихо:

— Думаешь, я не понимаю, Юльчик? Всё я понимаю. Но что же делать, если случилась такая беда? Мы ведь не знаем, чем может закончиться этот ужас. Они уже убили сколько наших! Взорвали наши станционные постройки, уничтожили архивы — всю нашу работу на Океане-2, ты представь! Добивали раненых, говорят. Я понимаю, не твои коллеги… но ведь тоже шедми.

Душа у меня болела ужасно. Какая-то мигрень души просто, такая, что глаза слезятся от яркого света, корчит от громких звуков… Но женщина помогает. Женщины — они в принципе помогают, когда случается такой внутренний раздрай и ты не знаешь, куда бежать. Отогревают, по крайней мере.

Вот только ледяную занозу из души Верино тепло так и не вытопило.

И на следующее утро ВИД сообщил, что шедми, работавшие на Земле, ни много ни мало готовили дьявольски масштабную диверсию. Что мой друг Хтиада координировал действия диверсантов в Тихом океане, где шедми устроили базу боевых пловцов — а удары готовились на Дальний Восток, на Штаты и на нас, само собой. Но наша контрразведка уже перед самым кошмаром спасла человечество в последний момент.

Мол, шедми не только признались на допросах — они хвастались и угрожали.

Это была такая чудовищная дичь, что я растерялся.

Выход из всей этой вакханалии, паники и военной истерии я для себя нашёл один-единственный: набрался храбрости и связался со своим куратором из КомКона.

Куратор у меня был — сам Веня Кранц, супер, легенда. О его чутье ходили фантастические слухи. Говорили, что он начинал как этнограф, потом работал на Нги-Унг-Лян вместе с таким же легендарным Дуровым как агент влияния — и потом его перепрофилировали на Шед. Как спеца по очень непростым ситуациям, умеющего идеально выводить из любого конфликта.

И с шедми Кранц сошёлся мгновенно. О нём говорили как о чём-то абсолютном; шедми считали его своим. Я надеялся, что буду работать с ним, но не успел. Меня палкой загнали в архив, а он не позвонил.

В общем, я с ним связался. И он ответил не сразу, а вид у него был озабоченный и усталый.

— Юл, — сказал он раньше, чем я успел рот раскрыть, — мне сейчас очень некогда. Приезжай к трём в Космопорт, я буду ждать у терминалов — но не больше пяти минут, учти. Прости.

И отключился.

Разумеется, я прискакал в Космопорт галопом, за полчаса до назначенного времени. Мне было ужасно не по себе.

Кранц подошёл ко мне без пяти три. Одет в штатское, вид совершенно убитый.

— Здравствуйте, Вениамин Семёнович! — сказал я. — Что, всё совсем плохо?

— Привет, Юл, — сказал он и чуть улыбнулся — вымученно. — Дело такое: я срочно возвращаюсь на Нги.

Я чуть не сел.

— Но почему, Вениамин Семёнович?! Ведь сейчас как раз наоборот…

Он кивнул.

— Да, сейчас на Земле будет… совсем нехорошо. А в космосе — ещё хуже. Тебя оставляют в архиве, очень славно. В шпионаже не обвинили — уже прекрасно… У тебя ведь пока нет специализации, кроме Шеда?

— Нет, — сказал я. Я окончательно растерялся, почти испугался.

Он посмотрел на меня задумчиво.

— Ясно… Ладно. Запоминай. Будешь работать в архиве. Я дал тебе допуск к своим разработкам, пароль — вот, — вызвал записную книжку, черкнул в ней, повернул ко мне. — Не записывай, запоминай — и я сейчас сотру. Дальше… в случае чего — свяжешься с Прокоповичем, он мой друг, и я ему доверяю. С тобой будут общаться… люди с нашими эмблемами. Для них: ты практически с шедми не работал, почти не общался, ты — теоретик, только что из Университета. Будут звать в переводчики — можешь согласиться, но имей в виду: это будет участие в… в общем, очень может оказаться, что вымажешься по уши. Лучше составляй каталоги. И демонстрируй лояльность.

— Но ведь война! — заикнулся я. — Наверное, военным понадобятся наши консультанты. Может, предложить свои услуги? Если поймём друг друга, то война быстрее кончится…

Кранц посмотрел на меня снизу — ростика он был крохотного, до метра шестидесяти не дотягивал. Во взгляде читалось какое-то печальное любопытство.

— Дурачок ты, Юл, — сказал он тихо. — Военные за неделю убрали с Земли и из окрестностей всех старых специалистов по Шеду — и некоторых гораздо дальше, чем в места их дополнительной специализации. Особенно тех, кто имел отношение к Океану-2. Шалыгин с Океана-2 умер в четверг, от инфаркта. Перерепенко с Океана-2 третьего дня разбился на эргомобе: не справился с управлением на скоростном шоссе, говорят. Нигматулин с Океана-2 вчера ночью покончил с собой: газа надышался. Все трое были профи с серьёзным стажем, работали с шедми с первого дня контакта. Кого из них ты собираешься заменять для военных? Нет, малыш, порадуйся, что им, видимо, сейчас не нужны шпионы-земляне, им сейчас единство нужно — поэтому они не арестовали тебя.

Я молчал. Всё это меня просто оглушило.

— У меня больше нет времени, — сказал Кранц. — По всем остальным вопросам — свяжешься с Прокоповичем. Слушаться его, как няньку — иначе сам попадёшь в беду и можешь кого-нибудь сильно подставить. Собирай о Шеде всю информацию, которую найдёшь. Держи под хорошим паролем. Работая, сохраняйся вне Сети. Не трепись по общим директориям ни с кем, кроме девочек, а с ними — только о любви. Ходи в церковь, если сможешь. Всё.

— А почему с Прокоповичем? — спросил я. — Он ведь тоже из старых спецов, вдруг и его…

— Мне кажется, нет, — сказал Кранц. — Прокопович — военный лингвист. Он как бы… ну, неважно. Просто — свяжись с ним. Его код знаешь? Молодец. Мне надо идти. Может, ещё увидимся.

Руку мне пожал — и ушёл туда, к посадочным шлюзам. А я остался стоять.

Худо было, откровенно говоря. Совсем.

И Прокоповича я едва знал — только пару раз видел в Этнографическом Обществе. Но я его сразу вызвал.

Он почему-то ужасно обрадовался:

— А, Юл-этнограф! Отлично. Приезжай в офис прямо сейчас. Адрес знаешь?

И у меня немного отлегло от сердца.

* * *

В тот день мы с Алесем очень здорово общались — и, по-моему, оба не понимали, к чему всё клонится.

— Как славно, Юл, что тебя не вербанули и что ты с Земли не улетел! — сказал он мне с порога. — Почти все толковые этнографы дружно решили работать на армию, чтоб его… Локальный конфликт, целое дело: в СМИ шум такой, будто кто-то атаковал Землю, а не за побережье в далёкой колонии поцапались.

— Но — полторы тысячи погибших только среди наших, — заикнулся я. — И у американцев чуть не столько же. И мне сказали, что на Шеде убили наших дипломатов…

Алесь воздел руки.

— На Океане-2 обменялись ракетными ударами, — сказал он с досадой. — Думаешь, Шед напал вот так, ни с того ни с сего? И наши во всей этой истории — белокрылые ангелы? И все шедми живы и здоровы? Я уж не говорю о том, что там, на Шеде происходит. Дипломатов убили? Интересно, откуда данные? У КомКона их нет.

— А мне сказал… — я запнулся. — Мне, вообще-то, комконовец сказал.

— По-моему, это деза, — фыркнул Алесь. — Шед молчит.

— И наши на Шеде молчат? — спросил я.

— Закономерно. Потому что их дипломатов арестовали, их учёных арестовали, посольства Шеда и в Москве, и в Вашингтоне не выходят на связь. Так с чего бы они должны позволить говорить нашим? Да чёрт с ним! — Алесь махнул рукой. — Эта фигня кончится через неделю, а последствия мы будем расхлёбывать годами. И так у Земли не лучшая репутация…

Я вдохнул, выдохнул и спросил:

— Алесь… а мне Кранц сказал, что самые опытные спецы, которые работали по Шеду, умерли за одну неделю. И — что это как-то…

Алесь кивнул и отвёл глаза:

— Ну… так ведь бомбили-то как раз ту станцию, где работал Шалыгин. Его отозвали — и сразу же ракетный удар. Конечно, у него сердце не выдержало… у кого бы выдержало! Громов там погиб, на Океане, когда началась заваруха… Ануфриев там погиб, Спасский — там. Перерепенко… уснул за рулём, говорят, тоже, в общем, объяснимо, если вспомнить, как пахал… Кто ещё? А, Нигматулин газу глотнул. Так ведь депрессия, ясно: у него на Океане-2 жена работала, любимая да ещё и коллега, соавтор… вдобавок вроде бы младший сынишка с ними жил… А старший сын с женой у него работали в земной миссии на Шеде. Может, Саид узнал, что их убили?

— Алесь, — спросил я, — а как получилось, что Перерепенко, Шалыгин и Нигматулин вообще оказались на Земле? Они же должны были работать на Океане-2, почему их отозвали?

Алесь пожал плечами:

— Ну, Перерепенко пригласили на какую-то международную конференцию с океанологами. Нигматулина вызвали к отцу. Вот чёрт… как оно всё сложилось-то… Ведь выходит, что сначала у его отца сдало сердце… и Саид… он ведь не мог не полететь, понятно. А Шалыгина вызвали на какую-то консультацию с нашими дипломатами, заменили его Громовым, всё, в общем, понятно тоже. Ну погиб бы он на Океане…

— Всё равно странно, — сказал я.

— Это ты с Кранцем переобщался, — улыбнулся Алесь. — А Венька — чуток параноик. У него первая специализация — средневековый мир, он работал при дворе там, вот везде заговоры и мерещатся.

— А почему Кранц улетел? — спросил я.

Вывел Алеся из себя. Похоже, совершенно ему не хотелось ни думать обо всём этом, ни со мной обсуждать.

— Всё, этнограф, хорош! Не приставай к царю!

Только Кранц был прав, а Алесь ошибался.

Но Алесь за меня поручился где-то там, наверху, где были комконовские асы и те, серые, из Конторы. И я остался в его группе, с теоретическим допуском к военнопленным, а война затянулась на кошмарно долгое время, и на Земле стало ужасно неуютно. Вовсе не из-за шедми.

Мы очень быстро поняли, что эта фигня за неделю не кончится.

Штаты включились в войну практически вместе с Федерацией; мне казалось, что они совместно всё и планировали где-то на высшем уровне — хотя это, конечно, просто домыслы и паранойя.

Шедми сорвались с нарезки; новости, которые приходили из космоса, звучали дико — а СМИ подогревали и негодование, и гнев… может, даже жажду мести, что ли. Наши пытались миротворствовать, но как-то не очень уверенно. Штаты, кажется, решили, что, наконец, началась та самая война с чудовищами из космоса, о которой в разных видах с давних времён рассказывалось в их книгах и фильмах — и даже, похоже, обрадовались. Каждую неделю они показывали миру, какую ужасную штуку для войны с шедми ставят в массовое производство — и оружие становилось всё убийственнее и жесточе. И дороже… Старые тормоза, которые работали в земных войнах, у них совсем слетели — они дорвались до повоевать, тем более, что на их военную промышленность просто золотой дождь хлынул. Китай пообещал всё, от него зависящее, в военные действия не вступил, но постоянно сообщал о поставках оружия и техники для победы. Ближний Восток дружно объявил шедми детьми иблиса; своих технологий у южан не было, но они использовали наши — в космическом флоте Земли вскоре оказалось полно добровольцев за веру. Европейские частные компании, не особо богатые, но страстно рвущиеся в бой за правое дело, затянули пояса и тоже предложили кучу оружия, не самого крутого и современного, но относительно пригодного. Они считали, что между прочими убивалками и эти сойдут — и никто с ними не спорил.

Тем временем мы — я, Алесь, Аня Потоцкая и Аня Голуб, Баграмян из КомКона и этнограф Женька Шейнин — пытались добиться разрешения общаться с теми шедми, которые до начала войны работали на Земле, с теми, разумеется, кого не обвинили прямо в терроризме и шпионаже. Нам всем казалось, что мы можем узнать от них что-нибудь настолько важное, что позволит прекратить это безумие. Военные флегматично отвечали: «Не сегодня. Мы не закончили».

Вот и получилось, что я всё равно работал в архиве — ну и с документами Кранца. А Алесь перестал улыбаться, как кинозвезда — и уже не спорил, если я заикался о Конторе и непонятной силе, которая всё портит. С военными мы не ладили. На пределе зрения всё время маячили какие-то комконовцы, у которых допуск, кажется, имелся. Но ни у кого из наших его не было.

И я думал, что нас оставили тут болтаться, как букет фиалок в проруби, потому что мы — самые лопоухие. Алесь лучше понимает шедми, чем нас самих. Я вообще ничего не понимаю. Две Ани — этнографини со специализацией по детству и детям, одна — педиатр, вторая — педагог, наши главные кадры по белькам. Для них война — просто тёмный ужас, этакий ядерный гриб во всё небо, они даже не пытаются судить о происходящем. Рубен Баграмян всё время молчит, не знаю, какой тут резон. Женька ещё бестолковее, чем мы все. Добрый, чувствительный остолоп, главная ценность — способности к языкам, а по части прочего, как любил говорить Вадим Александрович, двоечник…

А вокруг нас между тем творилось зло. Растекалось по всему нашему миру, как газ без запаха. А мы по дурости своей никак не могли разыскать щель, откуда оно просачивается.

Вера переселилась жить в студию ВИДа. Её голос стал голосом воюющей Федерации, но наши вещали на всю Землю. Мы с ней почти не виделись, она мне только звонила. Счастье, что не твердила «меняй специализацию» — я ей ужасно благодарен: эту фразу мне говорили все. Мама говорила каждый день; дома стало нестерпимо, и я переехал в общагу КомКона.

Прошло несколько ужасных месяцев. Мы тыкались, как неприкаянные, нас гоняли от инстанции к инстанции. Я уже сомневался во всём, я думал, что всех работавших на Земле шедми давным-давно убили, а нас просто водят за нос. Пропаганда, особенно из Штатов, уже перешла все границы: она превратилась в сплошной поток кошмарного и злобного вранья, но в титрах любого видеоопуса непременно шло сообщение, что он либо документален, либо сделан по материалам земной разведки. Эти пометки придавали особую пикантность всему показываемому бреду.

Штатовскую пропаганду распространяли все, кому не лень: считалось, что она самая точная и объективная. Наши по части чуши сильно отставали, время от времени в сообщения ВИД-ФЕДа даже просачивалось что-то похожее на правду — но оно так дико выглядело на общем фоне, что тут же объявлялось чуть не предательством человечества.

В один из немногих свободных дней Веры мы всё-таки встретились — и она зазвала меня в кино на новый фильм. Мы хотели вспомнить старые времена, милую довоенную жизнь, но не получилось. Фильм попался про события на Океане-2, штатовский, успевший собрать пяток престижных наград, а в Сети ему устроили овацию. Речь шла о сражении за их станцию. Когда покупали билеты, у меня появилось очень поганое предчувствие, но было не отказаться, потому что Вере хотелось немного развлечься. Только я уже не питал иллюзий. Даже хотел взглянуть, что они сделали с материалом — ну, с этнографической точки зрения, что ли.

Фильм впечатлял. Он покрыл все наши агитационные ролики, как бык овцу. Снято было очень масштабно и дорого; декорации ничего общего с Океаном-2 не имели, там были красивые тропические пейзажи — но это, сравнительно, пустяки. Рассказывалось, конечно, о героической борьбе наших с чудовищами, как и полагалось… но эти чудовища ни с какого бока были не шедми, хоть гримёр поработал просто прекрасно.

Меня поразило, что Вере понравилось.

— Нет, Юль, я не говорю, что это документальное кино, — говорила она страстно, — но ведь по идее — всё верно! Они нас атаковали: штатовцы — тоже люди. Была эта кошмарная бойня. Потом туда прибыли войска с обеих сторон… А без надежды — как же возможно? Конечно, в военном кино, да ещё агитационном, не может не быть надежды на скорую победу.

Я её обнял, сказал ей в макушку:

— Верка, понимаешь, того, что они тут показали, вообще не могло быть. Ни при какой погоде.

— Гротеск, — Вера пожала плечами. — Окарикатурено, чтобы заострить…

— Солдаты-шедми, которые жрут человеческих младенцев. Орущих. Живьём. Отличная карикатура.

— Мотивирует. Зал дышать перестал.

— Одна беда: шедми мяса-то не едят. Усваивают его очень тяжело. Питаются рыбой, моллюсками, грибами, растениями. Мяса в их рационе — самая малость. В ритуальной кухне. И уж точно не сырое. И точно не человеческое. Уж не говоря о том, что не было на Океане-2 человеческих детей. Там военные базы были.

Вера рассмеялась.

— Юльчик-котик, да какая разница! Просто… ну… красивый кадр.

— А эти изнасилования толпой — сперва девицы-врача, а потом этого солдатика? Нормально, по-твоему? Точно не чересчур?

Вера поморщилась:

— Перегнули немного. Противно… но, в принципе…

Я её взял за плечи, легонько встряхнул, заглянул в глаза:

— Верка, этого вообще не может быть! Даже теоретически. Я же тебе уже говорил: у шедми — антипубертат! Они спариваться начинают, как только перелиняют, рожают с пяти-шести до четырнадцати — ладно, сейчас у них медицина, то-сё, под присмотром и со стимуляторами — и семнадцатилетняя родит, хоть и тяжело. Но потом — всё. У них гормоны перестают выделяться, гениталии атрофируются. Это называется — Межа, Граница взрослой жизни. И вот как, как их солдаты, взрослые мужики, в принципе смогли кого-то изнасиловать?! Им просто нечем! К такому возрасту, какой в этом фильме показан, у них даже складка, в которую втягивается пенис, частично зарастает!

Вера посмотрела на меня беспомощно и растерянно:

— Да, точно… ты же говорил когда-то… только я, понимаешь, забыла. Как-то закрутилась — и забыла. Знаешь, у меня же всё время вагон работы, мне слишком часто приходится читать в прямом эфире, ролики эти, озвучка… Мне мертвецы в невесомости уже снятся, Юлька…

Ну что я мог ей сказать…

* * *

А на Новый год нам сделали подарочек. «Концлагерь» на Эльбе, который официально назывался «спецбаза Ш1-24а». И туда срочно вызвали Алеся и обеих Ань, плюс ещё кого-то из КомКона — а этнографам сперва не давали допуска.

Мне было жутко и тоскливо, потому что мой куратор улетел, а я остался один на один со всем паршивым, что происходило вокруг. Я чувствовал себя совершенно беззащитным. Наверное, на поле боя и то было бы легче: там, по крайней мере, у тебя в руках оружие и ты можешь его применить — а тут даже непонятно, где враги, враги ли они на самом деле и можно ли хоть кому-то доверять.

Вдобавок всё время звонила мама и убеждала, что мой гражданский долг — работа ради победы. Ей, наверное, было ужасно стыдно перед всеми, что её сын — специалист по шедми — никак не помогает военным, а мог бы. Иногда она так и говорила: «Юлька, ты должен, наконец, понять: будущее всей нашей цивилизации поставлено на карту, это всех касается. Может случиться самое ужасное, если специалисты будут отсиживаться…» — и дальше шёл поток рассказов о зверствах, которые показывали по ВИДу.

Разубедить я её не мог: мама была свято уверена, что я — наивный растяпа, который ничего не знает. А я видел, как пропаганда крушит всё на своём пути, превращая остатки разумной человечности в золу; даже рекламные паузы превратились в пятиминутки ненависти. Ложь уже зашкалила за все мыслимые пределы. Включал ты ВИДпроектор или кофеварку — моментально получал на голову целое ведро вранья, даже из вежливости не приправленное правдой.

Я пытался найти в сетевых библиотеках отличную книгу Кранца «Шед: синий-синий Океан», но её нигде не было или доступ оказывался ограничен. Тогда я стал искать монографию Шалыгина «Этикет и ритуалы шедми. Вода и берег» или милую, почти художественную книжку Вадима Александровича Майорова «Сердечко Хэталь», написанную, скорее, для подростков — но ничего не находил. Я прочёсывал Сеть самым частым гребнем, менял запросы, в конце концов перешёл к книжкам, которые рекомендовали на нашем факультете, к монографиям Хейфица, Антонова, Старка — но всё было запаролено и требовало особого доступа, а доступ Этнографического Общества признавался недостаточным.

Зато на простой запрос «литература о Шеде» Сеть выдавала целый вагон книжек. «Шедми, чудовища из пучины». «Шед: комплекс расовой неполноценности». «Политика Шеда и физиология агрессии»… В англоязычном секторе было примерно так же, в арабском — ещё хуже, в китайском — потише, но я не уверен, что это у меня достоверные данные, по-китайски я плохо читаю. Почему-то пропаганда в книжках выглядела тупее, чем в фильмах и видеороликах — но, судя по количеству запросов, читали это все, кому не лень. Обсуждения совершенно идиотских текстов шли везде, где только можно — и немногие здравые голоса просто тонули в хоре возмущённых читателей, у которых уже сложилась определённая позиция.

Тогда-то я и понял, что ни о каких переговорах уже не может быть и речи. Ненависть шла на самых высоких оборотах — но её пытались раскрутить ещё сильнее.

Самое ужасное и омерзительное — что иногда я сам ловил себя на том, что сомневаюсь. Что уже с трудом понимаю, кто мне врал: шедми или люди. Не могу же я один быть правым? — вся рота идёт не в ногу… Университет научил меня слушать окружающих, сомневаться и размышлять — и именно это сейчас мне мешало, раскачивало разум: вокруг было полным-полно искренних доброжелателей, друзей и родственников, убеждённых до мозга костей.

И Вера, которую начали называть «дочерью Чингисхана». У неё получалось очень здорово: когда она говорила с экрана, страстно и с душевной болью — ей все верили… Беда в том, что говорила-то она исключительно под диктовку тех, кто раскручивал эту ненависть — и чайная ложка случайных фактов приходилась на ведро тщательно продуманной дезы.

И ровно ничего нельзя было проверить. Враньё и истина смешались в информационном хаосе, как канализационные стоки с морской водой — и мерзкий вкус вранья чувствовался в любом сюжете, даже самом вроде бы документальном.

Поэтому, когда за мной прилетел Алесь, у меня было такое чувство, что уже можно бежать из дурдома, где и санитары, и пациенты — с примерно одним и тем же диагнозом.

Я спросил: «А что, там вправду концлагерь? Настоящий? Знаешь, болтают…»

Он грустно улыбнулся. Кинозвёздное сияние его улыбок за это время здорово потускнело.

— Нет, Юл. Там — реабилитационный центр. И госпиталь. Поэтому готовься: там много замечательных ребят, которым исключительно паршиво. Готовься не только собирать информацию, но и быть помесью няни и сестры милосердия.

— А братом можно? — улыбнулся я, и Алесь ответил:

— Попробуй.

Я ещё по дороге узнал, что сначала там была военная база. Но пленные там не жили. Надо знать шедми: не могут они жить в плену, не переносят несвободы. Военные пытались удержать шедми в лучшем из миров, как могли, но могли они неважно, потому что за год военных действий в плен взяли тысячи три шедми, а за год в плену уцелело триста бедолаг, у которых оказалась настолько глубокая депрессия, что покончить с собой просто не хватало физических сил. Заставить их работать на людей тоже не вышло — военные с удивлением убедились, что шедми морально легче умереть. С другой стороны, охрану они убивали мастерски, при любой подвернувшейся возможности — и депрессия им в этом деле не мешала.

А после того, как группа шедми с боем завладела модулем и вышла в космос, ухитрившись дать бой и там, забрав с собой «в Океан», проще говоря — на тот свет, патрульный звездолёт, военные решили, что без специалистов по психологии шедми не справятся. И обратились-таки в КомКон.

А КомКон за пару месяцев выставил военных за пределы атмосферы Эльбы.

Военные пытались упираться и спорить. Твердили, что нужна, как минимум, вооружённая охрана. Я потом смотрел записи, на которых важный чин пытался давить начальственным тоном на Вадима Александровича, которого КомКон назначил начальником базы:

— Что вы тут собираетесь развести, христосики?! Жалеть бедненьких шельм — чтобы мы потом на Землю вас в цинковых скафандрах отправили всей группой, так, что ли? Убрать периметр — вы в своём уме вообще? Да что вы тут без оружия будете делать, если мы их с оружием еле держим — такой бугай сильнее двоих наших, чтоб вы знали!

А Вадим Александрович, который очень смешно выглядел рядом с полковником внутренних войск — толстенький, лысоватый, с клочками волос над ушами, как пожилой клоун — только улыбался и качал головой:

— Не надо так шуметь, я вас прошу, дорогой. Вы ведь уже попробовали ваш метод — и хватит. Дайте нам наш попробовать. В конце концов, мы, знаете ли, иногда уже работали в космосе. Порой даже — на других планетах, где не всем люди нравились. И всё как-то утрясалось. Может, и на сей раз утрясётся.

Видимо, КомКон нажал на Оборону и на Земле. Потому что военные убрались с поверхности Эльбы, оставив только орбитальный заслон. Чтобы шедми не вздумали воспользоваться моральной слабостью контактёров, с Эльбы убрали и всё, что летает выше атмосферы; практически — там теперь была полностью от всего отрезанная колония, соединённая с Землёй только экспространственными волнами. Комконовцам пообещали атомную бомбардировку, если вдруг связь прервётся. Комконовцы сказали: «А что так слабенько? Уж взрывайте всю планетную систему, к чему мелочиться…» — и военные унялись.

Теперь туда раз в месяц ходил транспорт с Земли. Иногда доставляли то, что заказывали комконовцы, иногда доставляли новых пленных или сотрудников. Транспорт досматривали военные на орбите — и перед посадкой, и после подъёма, чтобы моральные уроды из КомКона не провезли в концлагерь чего-нибудь запрещённого, а из него не помогли удрать подлому врагу и диверсанту. Но вниз они больше не совались: убийства и самоубийства КомКон прекратил совсем — практически сразу же, как взял командование на себя.

И что там, внизу, делается, отчитывался очень скупо.

А внизу была бывшая полувоенная база Земли — в очень скудном мире, интересном, кажется, какими-то редкими металлами. Их даже понемногу разрабатывали: в поисковике выдаются номера карьеров. Общий вид — ужасно унылый: оранжево-серая земля под желтоватым пустым небом, изжелта-серое плоское море, алюминиевого цвета кубики станционных построек. Можно дышать местным воздухом, хоть он и бедноват кислородом, только неприятно: липкая жара. Ещё можно запросто рехнуться с тоски.

Поэтому те, кого сюда судьба занесла, вместе пытались сделать это мерзкое место пригодным для жизни. Я здорово удивился, когда мы, наконец, вошли внутрь жилого сектора.

Наши контактёры и шедми общими усилиями превратили смесь казарм с казематами в помещения, где можно находиться без тошноты. Стереокартины на стенах изображали Океан, невероятно прекрасный даже для землянина — я подумал, что шедми, видимо, выбирали самые восхитительные виды. Алесь с оттенком суровой гордости показал серебристый, зеленоватый, лиловый и даже вишнёвого цвета лишайник, нежный, как изморозь на окнах, растущий на оазисах с питательной смесью по стенам станционных коридоров:

— Разработка наших генетиков. Легко выдерживает двадцать пять и даже тридцать градусов Цельсия — а прототип с Шеда погибал уже при восемнадцати. Но это что! Смотри ещё!

Мы подошли к громадному аквариуму в глубокой нише. Вода в нём колебалась, наверное, там было искусственное течение — и в этой воде парили медузы. Я в жизни не видел такой невероятной красоты. Они колыхали щупальцами, как цветы — лепестками под ветром: голубоватые, розовые, лиловые… их прозрачные тела таинственно мерцали в полумраке.

— Чудо какое! — вырвалось у меня.

— Тоже местные разработки, — улыбнулся Алесь. — У нас тут оказалась… не знаю, как перевести на русский… вот человек, собирающий букеты — флорист, а шедми, аранжирующий аквариумы для красоты — как сказать? Медузист? Медузодекоратор, допустим.

— Шедми тут работают? — удивился я.

— Ещё как, — сказал Алесь печально. — Без работы профи и творцы медленно сходят с ума.

— Но — для врагов…

— Кто сказал? — перебил Алесь. — Для себя. И для Шеда. Они продолжают создавать свою культуру. У Земли на неё нет прав, что бы ни думали некоторые… кабинетные крысы.

Тогда я первый раз услышал стыд в голосе человека. Потом это стало совершенно для меня нормальным. Я к этому стыду привык, как к постоянно ноющей ране. С тех пор, как я впервые слетал на Эльбу — засыпаю со стыдом и просыпаюсь со стыдом.

Меня ведь встретила Лоа.

Она так похудела — я удивился. Стала собственной полупрозрачной тенью. На лице, будто из тающего снега вылепленном, остались одни глаза. И носила человеческий цветастый сарафанчик, который на ней выглядел очень странно.

А мне — обрадовалась. И мне стало стыдно, что она обрадовалась: я ничем не сумел ей помочь.

— Почему-то я не сомневалась, что мы увидимся, Улэ! — сказала она. У неё акцент совсем пропал, но назвала она меня, как на Земле, Улэ — Плавающий Моллюск, Наутилус: в своё время оговорилась, а мне польстило. Я потом любил так новым знакомым из шедми представляться.

— Здравствуй, родная, — сказал я, пытаясь скрыть стыд. — А парни, с которыми ты работала — они тоже здесь, да?

Она спросила:

— Хтиада и Грюлэ? — и закрыла рот и нос ладонью: дышать больно. Из-под пальцев шепнула: — Они в Океане. За пределом. Давно уже. Ты не знал?

И я в первый раз обнял ксеноса. Просто — не мог этого не сделать.

Тогда я разговаривал, разговаривал и разговаривал. С шедми и людьми. Ставил на место свои вывихнутые мозги. Именно тогда я окончательно понял, на чьей я стороне в этой войне. Это звучит чертовски непатриотично, но — так уж оно вышло.

И мы вместе проиграли эту войну, будь она проклята. Потому что мы все пытались играть по правилам — с противником, который никогда никаких правил не признаёт.

Меня начинает бить озноб, когда я думаю, что тоже в этом виноват.

6. Великий и Ужасный

Признаться, не слишком-то мне хотелось лететь на Землю. Заставляли обстоятельства.

Комконовский резидент с таким стажем, как у меня, очень любопытно профессионально деформируется, я бы сказал. Он отчасти перестаёт ощущать себя землянином.

Землянин — это узко. Человек — это уж совсем узко. Для пытливого разума — клетка, этакий каземат, из среднеудачно организованного тела и уж совсем неудачно организованной души. По сути, все мы, комконовцы и этнографы, голуби мира, исследователи и шпиёны на жаловании — не так уж и люди; мы, пожалуй, больше, чем нам позволяет происхождение. «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо», — говорите? Но через некоторое время весьма многое человеческое делается чуждо. А нечеловеческое — не чуждо. И из-за этого возникают забавные этические коллизии, отнюдь не в пользу колыбели, так сказать, человеческого разума — нашего мирка, населённого нашими родичами-приматами.

Такими, как мы.

Агрессивными, нетерпимыми, жестокими приматами. Отличными, конечно, заготовками для чего-то будущего, большего и прекрасного… которое из нас пока всё не получается и не получается.

Иногда кому-нибудь из нас удаётся найти себе другой глобус. Но ведь дорогие соотечественники однозначно трактуют такое предпочтение как предательство — и ничего тебе не остаётся, кроме неизбежного возвращения. Особенно тяжело, когда с твоими новыми друзьями случается ужасная беда по вине твоей собственной родни. Нестерпимо, знаете ли.

Тем более что на атомный костёр мне на этот раз взойти не удалось. И в газовую камеру, если что — тоже не удастся. Хоть и хочется. Это было бы честно, знаете ли. Но не дадут с гарантией. Времена другие.

Как наши предки говорили: с кем поведёшься, от того и наберёшься. Я проработал с шедми немало лет — и основательно от них набрался; моментами уйти в Океан хотелось, как к себе домой… да только нехорошо бы это вышло. Я, к сожалению, вполне примат, натуральное млекопитающее, у меня иначе устроено чувство долга — и надо было попытаться в последний раз.

Надо было.

Хотя, отправляясь на закрытое заседание Мирового Совета, я предвидел, что тут-то нас всех и настигнет окончательное, так сказать, решение шедийского вопроса.

Мои мальчики показали Земле чудом уцелевших детей. А Земля с переменным успехом изобразила торжество гуманизма, фальшивого, как пластмассовый букетик на могилке. Поддельный гуманизм — штука не менее опасная, чем военная истерия, но и военная истерия никуда особенно не делась. Она у нас всегда — в квадратных скобках. Впечатана в подсознание.

Я отправлялся на Землю, чтобы попытаться как-то прекратить обе истерики — но почти не сомневался, что, скорее всего, ничего не выйдет.

А перед тем как улететь, я зашёл в мастерскую Амунэгэ, взглянуть, закончил ли он макет.

Он закончил или почти закончил. Показал — и взглянул на меня вопросительно.

Я долго смотрел на макет.

Стеклянная, невероятно голубая, невероятно чистая, стремительная и совершенно живая волна лизала выдранный взрывом кусок звездолётной брони. Искорёженный и оплавленный металл застыл причудливыми потёками; в сгустках и стекающих каплях угадывались часть скафандра Армады, детская игрушка-белёк, погнутая шкала водяных часов с расплывшимися делениями, тянущиеся из мёртвого живые руки — ладони с перепонками между пальцами… На выступающем куске брони висел кожаный шнурок с «сердечком Хэталь» — галькой с дырочкой, древним, как Шед, и трогательно наивным амулетиком ребёнка, приносящим удачу.

Я не умею закрывать ноздри изнутри. У меня перехватило дыхание по-человечески. И Амунэгэ, заглядывая мне в лицо, спросил:

— Тебе понятно, да, Старший Вадим? У меня получилось сделать понятно?

— Даже для человека, — сказал я. — Можно мне сфотографировать?

Амунэгэ согласно свёл пальцы. Большое, большое счастье, что он остался жив. Блистательно талантливый мальчик, знаете ли. Архитектор. Кто бы мог подумать, что его довольно, всё-таки, дилетантское увлечение скульптурой выльется вот в это…

В этот душераздирающий памятник. По замыслу — Шеду. По смыслу — всем нам, видимо.

— Скоро уже мы отсюда уйдём, — сказал я. — Вот найдём подходящее место для эвакуации детей — и вы будете их воспитывать. Чуть-чуть осталось. Важно ведь, чтобы там был хороший пляж, правда?

Амунэгэ взял меня за руки и ткнулся лицом в мои ладони. Детский жест, вообще-то.

— Старший брат, — сказал он глухо, — мне иногда кажется, что ты врёшь. Обо всём хорошем — врёшь. О детях врёшь, хоть мы и видели видеозапись. И об эвакуации врёшь. Чтобы нам было чуть легче. Но всё равно — я благодарен.

Я высвободил руку и погладил его гриву, заплетённую в три косы:

— Ну вот ещё выдумал, тюленёнок! Я уже слишком старый, чтобы врать, ты же видишь.

Чуткий умница…

И отпустил он меня — нехотя. А у его мастерской меня перехватил Хэлга, пилот Армады, очень красивый и на удивление отчаянный мальчик.

Я ещё подумал: все наши тюленята — такие юные… Едва за Межу. Или — на третьем десятке. Их взрослые не выжили вообще. Последним их Старшим был Рютэ из Олу, да… по сути, у нас тут тоже дети, ну — из моих лет они видятся, как дети. Но это уж Земля точно не примет во внимание.

Хэлга меня остановил, и я ему улыбнулся:

— Проводить меня пришёл, маленький братец? Это хорошо, проводи — а то тяжело мне, знаешь, улетать от вас…

Ему пришлось нагнуться, чтобы заглянуть мне в глаза снизу: забавная шедийская любезность, обозначение младшего:

— Вадим, скажи, всех уцелевших бойцов — убьют?

Телепаты…

— Не болтай ерунды, — сказал я сердито. — Как тебе это в голову пришло, что за паранойя?! Или ты вдруг испугался, белёк?

И он невольно улыбнулся, печально:

— Прости, глупо прозвучало. Мне очень хочется увидеть детей. И я знаю: нам не позволят. Ведь не позволят ни за что? Штатским — быть может, а нам — нет. Я прав?

— Дурачок ты, Хэлга-Орка, — сказал я ворчливо. Такой, знаете, старый дед, которого раздражают наивные детские глупости. — Вот сейчас-то — с чего бы убивать вас, кому это нужно?! Вам, дорогуша, предстоит восстанавливать культуру, детей воспитывать. В Океан мы все успеем, знаешь ли. Но перед этим придётся как следует поработать. Или ты хочешь, чтобы эти дети остались вообще без взрослых?

Он посмотрел на меня укоризненно:

— Думаешь, люди отдадут детей нам?

— Люди?! — возмутился я так, что никакой Станиславский не усомнился бы. — Это какие такие «люди»?! «Люди» на Эльбе — это мои люди! «Люди» — это я. Я решаю. И нечего делать драматическое выражение лица! Да! У нас с вами ещё вагон дел. Улажу на Земле — и заберу отсюда вас всех.

Хэлга смутился, а я дожал:

— А будешь распространять тут уныние — я не посмотрю, что ты сейчас не носишь форму! Отправлю чистить кондиционеры или водяные фильтры не в очередь, чтобы времени на глупости не было — будешь знать! Развели тут слякоть, взяли моду…

И он поверил, а у меня чуть отлегло от сердца.

Остальные пришли встретить модуль и проводить модуль — и по их лицам надежда скользила, как солнечный зайчик: то появится, то исчезнет.

Я видел: им не хочется меня отпускать. И мне не хотелось, чертовски не хотелось улетать от них. Я дико боялся вернуться к атомному пепелищу.

Можно подумать, этот огонь будет разбирать, где шедми, а где земляне, где военные, а где гражданские… Все мы в дивном новом мире после великой победы — лишние…

Как говорил древний поэт: «Лицом к лицу лица не увидать — большое видится на расстоянье». А я много лет работал на таком большом расстоянии от Земли, что уже хорошо рассмотрел её лицо. В интересных подробностях.

Со мной летели Аня Голуб, Бэрей из Лэхи, Рубен, Андрюша, другая Анечка, Потоцкая, и Гэмли с острова Суа через Шерайа. Педагог, врач, акушерка, комконовцы и этнограф. Ну и на Земле нас должны были встретить Юлик и Алесь. Воины света, так сказать. Стая голубей мира.

И от ожидания чего-то очень скверного у меня горячим и душным обручем сжимало сердце. До боли.

* * *

Воропаев, глава КомКона, принял меня одного. И с порога взял тон разноса подчинённого:

— Вадим, ты не мог бы объяснить, в чём дело? Как получилось, что Демидов сперва связался с Эльбой, уже потом доложил мне, а в Оборону вообще не подумал сообщить? И как получилось, что ты отправил к этому их «Форпосту» своих людей раньше, чем мне вообще стало известно об этих детях? И твои… «мальчики»…

Я улыбнулся и пожал плечами:

— Ну что ты, ей-богу, Самуил Георгиевич! Демидов — мой студент, пусть и бывший. На автомате, на автопилоте… Куда обращаться по поводу пленных шедми? На Эльбу. Всё ведь логично, правда?

— В обход руководства?

Я опять улыбнулся.

— Да, двоечник, двоечник. Ему все кураторы КомКона — руководство… Да там у них, на Эльбе, и транспорта-то своего нет — видишь, подкинул попутный грузовик какой-то, удивительно, как они его уговорили… я уж замолвил за пилота слово, мол, по особому заданию КомКона…

Воропаев запыхтел:

— Слушай, Вадька, ты не устраивай мне тут клоунаду! Ты, кстати, в курсе, что в КомКоне тебя зовут Великим и Ужасным? Интересно, с чего бы — с твоей цирковой манерой?

Я рассмеялся в стиле «хе-хе, начальство шутит»:

— Студенты, Самуил Георгиевич. Когда ещё курс в Этнографическом читал, какой-то умник всем показывал антикварную книжку «Волшебник Изумрудного города», с картинками, бумажную ещё — и они придумали, что я на Гудвина похож. Ну — дети…

— Ладно, — фыркнул Воропаев. — Хорош мне мозги пудрить! Это ты им разрешил пустить информацию в Сеть и дать ВИДу? Почему я всё узнаЮ последним?! Когда ВИД уже вовсю крутит этот дурацкий ролик?!

Я виновато вздохнул:

— Да брось, Самуил Георгиевич, школярская выходка. Ты думаешь, эти мальчишки мне сказали? Нет, и не подумали. Они и меня поставили перед фактом. Там у них этнограф, ещё буквально птенчик, так у него интрижка с журналисткой ВИДа — ну они и…

— Ты что, издеваешься? — хмуро спросил Воропаев.

— Что ты, Самуил Георгиевич, господь с тобой. Если бы я издевался, сказал бы, что они сюрприз тебе хотели сделать.

Воропаев откинулся на спинку кресла. Злился и был здорово раздражён.

— Вот откуда ты такой шут?! С тобой вообще можно говорить серьёзно? Ты хоть понимаешь, что они наделали? И как теперь настроены военные?

Я улыбнулся.

— Я понимаю. Ещё бы мне не понимать. Если бы мои озорники не раззвонили всему свету про эту злосчастную станцию, то сейчас её бы уже и не было, верно? Много ли ей надо? Ресурс-то выработан, и боеприпасов нет. Бац-бац — и в точку. А теперь надо решать, что делать, правда? Не просто геморрой, а прямо-таки полная задница больных зубов, правильно я говорю? Потому что надо выглядеть хорошо, а уничтожить этих несчастных детей после такого фатального геноцида — это уже немножко плохо, да?

Воропаев смотрел на меня мрачно.

— Сам же всё понимаешь…

— Точно — всё? — удивился я. — А мне кажется, что ничего я не понимаю, старый я дурак. Я, например, никак не могу понять, куда делись все остальные дети Шеда. Было бы очень логично отдать их мне, правда? Зачем бельки военным? Но мы ни одного не получили. И от союзников никаких официальных заявлений о детях не слышно, вот ведь удивительное дело! Шедми с детьми не расстаются — среди пленных обязательно оказывались дети или подростки. Взрослые сами умрут, но детей спасут — ты-то знаешь шедми, верно? Так где же эти спасённые?

Воропаев молчал.

Я включил ВИДпроектор и выбрал служебный канал. Вызвал кадры из сохранённой записи.

— Это — наше северное побережье, да? Точные координаты не указали, но можно кое о чём догадаться. Здесь нашли труп девочки-шедми, беременной на пятом месяце. Как она сюда попала, Самуил Георгиевич? Я не спрашиваю, заметь, от чего умерла. Я могу предположить: от чего угодно. Тут абсолютно чуждая ей среда, она могла просто попытаться что-то есть и жестоко отравиться. Но попала-то на наш берег — как?

— Сбежала? — предположил Воропаев.

— Откуда?

— Не представляю, — отрезал он, багровея шеей.

— А среди союзников, — сказал я, закрывая голограмму и открывая другую, — ходят идиотские, но упорные слухи о каких-то небедных штатниках или европейцах, которые пытались сделать из бельков домашних любимцев. Мне даже фотки попадались… что-то вот такое…

— Дурной монтаж какой-то, — буркнул Воропаев, не взглянув.

— И наконец, — сказал я, открывая ещё один кадр. — Ничего не утверждаю. Может, на дамочке и песцовое манто. Или вообще искусственный мех. Но сам факт вот такой имитации…

— Ты уже не знаешь, к чему прицепиться, — сказал Воропаев устало. — К вражеской пропаганде, к слухам каким-то, сплетням… Что за ерунда? Дисциплина есть дисциплина…

— Не знаю, — признался я. — Ничего не могу понять, видно, старею уже. Не понимаю, к чему всё идёт. Не понимаю, почему Оборона не хочет просто отдать нам эту несчастную станцию. Какие там могут быть военные тайны в такое время? И к чему эти ток-шоу, в которых кто-то всё время настаивал на невозможности ассимиляции, на невозможности любого контакта с нашими сиротами… чуть не зоопарк в обсуждениях предлагали. Виварий. Чтобы присмотр военных выглядел на этом фоне гуманнее? Очень, знаешь, показательно, что никто не возмутился, когда об этом зашла речь… Но зачем военным эти ребятишки? И почему мы все должны молчать о них? Что именно должно выглядеть благостно и лепо?

— Шед союзником Земли бы никогда не стал, — сказал Воропаев невпопад. — Самый большой прогресс в отношениях — они бы нас с трудом терпели. Нам надо, чтобы в Галактическом Союзе были выскочки, которых тошнит от людей?

— А! — воскликнул я радостно. — Нам надо, чтобы тошнило ВЕСЬ Галактический Союз! Отличный, отличный план…

— Прекрати кривляться! — рявкнул Воропаев. — Не делай вид, что всё это — игрушки! Шед был врагом Земли, он вёл агрессивную политику, которая привела к войне. Это и Галактический Союз признал. И эти твои… тюленята — угроза нашей безопасности, до сих пор. Или ты уже научил их любить людей?

Я развёл руками:

— Да я бы научил, легко. Мне военные мешают. И руководство. Мы же с тюленями под одним зонтиком ходим — под будущим атомным грибком… Я не прав?

— Помощи от руководства КомКона — не жди, — сообщил Воропаев с отвращением. — Разбирайся сам. Посмотрим, что ты скажешь на Мировом Совете и какими словами им будешь объяснять.

— А я и не буду объяснять, — сказал я. — Я буду спрашивать.

Воропаев вскинулся:

— Вот только посмей! Только посмей вякнуть о каких-нибудь там беременных девчонках и домашних любимцах перед журналистами! Я тебе ответственно заявляю: военные не спустят. Спровоцируешь — хана твоему гадюшнику, так и знай!

— А, вот как, — сказал я задумчиво, свернул ВИДпроектор и принялся крутить его в руках. — Об этом шантаже я, наверное, тоже должен молчать? Как бы теперь ещё уговорить молчать моих мальчиков, которые наш разговор пишут… на орбите… Они же озорники такие, ты знаешь: никогда старших не слушают…

— Сволочь ты, Майоров, — уже без всяких театральных номеров сказал Воропаев. — Гад. Ну чего ты хочешь? На моё место метишь? Подсиживаешь меня? Скандал тебе нужен, да? Истерика в Мировом Совете? Чтобы все стервятники из соцсетей слетелись, да? И прониклись горестями твоих тюленей? Ну-ну, встретимся завтра, на Совете. Я больше ничего не скажу, делай, что хочешь. Хочешь подразнить военных — давай. Скандала хочешь — рискни. Только не думай, что всё это выйдет просто и гладко. И сюсюкаться с твоими тюленями Земля не будет, хоть ты тресни, — отучили её, люди поумней тебя. Клоун.

— Страшно тебе, Самуил? — спросил я. — И кого больше боишься: военных, коллег, господа бога? Или мёртвые дети являются?

— Пошёл вон, — тихо сказал Воропаев. — Карьерист поганый. Ничего святого. Ублюдок.

Я очень любезно попрощался и ушёл. По дороге закинул под язык капсулку сердечного стимулятора, а в нашем отеле, охраняемом, как Бастилия, попросил Аню сделать мне инъекцию кардиопротектора. Потому что чего мне ужасно не хотелось, так это инфаркта прямо перед Советом. Этот мой инфаркт очень и очень многим развязал бы руки и языки.

* * *

Разумеется, глав государств на Совете не было. Не по чину нам. Были полномочные представители. Очень наглядно нам показали: Шеда как мира, как оппонента, как политической единицы — больше нет. И нечего было их сюда переть: они, мол, всё равно уже никакой роли не играют.

А мы, КомКон, считаем, что играют. А мы считаем, что Шед существует — как этнос и как политическая единица. Конечно, земляне отродясь не принимали никаких аргументов, кроме физической силы, а у нас только разум и добрая воля… Но на Земле свет клином не сошёлся — Вселенная большая.

А у Шеда есть Старшие Братья, правительство. И Бэрей с Гэмли — его представители. И они не виноваты, что с ними поступили и поступают подло.

Я часто слышал в последнее время, что наша победа в этой поганой войне — это своего рода продолжение эволюции в космосе. Борьба за существование. Побеждает, мол, сильнейший — а так кулаками махать, как Земля, мало кто может в обозримом пространстве. Поэтому мы, видите ли, наиболее приспособленный вид, а остальным положено уважать и бояться.

На примере Шеда вооружённые силы Земли продемонстрировали всем окружающим разумным существам, кроме прочего, чего именно следует бояться. «Нас не трогай — и мы не тронем», — это пели мы, и не раз… и, если не задумываться, очень это здорово звучит. И фальши наши новые инопланетные знакомые с непривычки не замечают.

Только я лично думаю, что приведёт это к совершенно обратному эффекту. Потому что даже в дикой природе, среди всего этого буйства стихийных сил, кроме кулаков и прочих атомных ракет, должно быть у существа для выживания и ещё что-то… Впрочем, это уже не для Мирового Совета философия. И даже не для Галактического Союза, к нашим взглядам непривычного, судящего слишком прямолинейно — оттого, предположу, и отдавшего Шед. Поверили нам. А наши сограждане уже больше двухсот лет твердят: из космоса может прийти только зло. Хочешь мира — готовься к войне. Инопланетное вторжение — любимая страшилка, наши её с молоком впитали. И утвердились в этой мысли. Как тут кого-то разубедишь — после войны-то…

Себя мы, приматы, всем показали. Остаётся взглянуть, что покажут нам.

Посадили моих тюленят и меня заодно буквально в клетку. За бронестекло. Потому что с нами, всё-таки, шедми, кто их, шедми, знает, может, мы террористы и собираемся мстить. Это бы все поняли, положа руку на сердце.

Зато соотечественники в упор не понимают: у нас — дети! Пять тысяч душ, зависят от тех самых разума и доброй воли. И если ради их жизней нам надо вести себя лояльно и мило — мы будем. И даже не употребим в речах те слова, которых уважаемые приматы заслуживают.

Нас закрыли в стеклянной капсуле с микрофонами и видеокамерами, пристроенной за якобы круглый стол — за каковым столом все остальные сидели, разумеется, без всяких загородок. И рассматривали они нас, болезных, с улыбками. И видели, очевидно, ужасного монстра-воина и роковую инопланетную красотку, а не талантливого юного этнографа и нашу лучшую акушерку.

У среднего примата взгляд всегда преломляется сквозь предрассудки, как сквозь очки. И чтобы им сразу эти очки разбить, я взял слово.

— Исключительно, — сказал я, — благодарен вам, господа высокое собрание, от себя лично и от лица Шеда, который тут представляю. Ценю замечательные условия, которые вы нам создали, чтобы представители Шеда не почувствовали себя униженными, не дай бог. Мы все прониклись. И эти ребята с уничтоженной вами планеты, представители почти полностью истреблённого народа, мальчик и девочка мирных профессий, вполне могут ощутить себя не военнопленными, безоружными и беспомощными, а героями ВИДбоевика какого-нибудь, огнедышащими и с кислотой вместо крови. Такие страшные, что вы, достопочтеннейшее собрание, боитесь сидеть рядом без загородок?

Стёр улыбочки с лиц. И сам улыбнулся:

— Ещё раз вас всех благодарю — и напоминаю повестку дня. Имеется космическая станция, на борту которой в состоянии анабиоза находится пять тысяч детей с Шеда. Фактически, единственный ресурс, который может восстановить и этнос, и культуру. И мне представляется, премногоуважаемые господа, что самая нежная отеческая забота об этих детях — единственное, что сможет наше чудовищное преступление перед Шедом хоть на миллионную долю искупить.

Наш представитель, из Федерации, тут же полез в амбицию:

— А почему это вы называете нашу победу преступлением, господин Майоров?!

— А потому, — ответил я с нежной улыбкой, — дорогой мой Михаил Петрович, что вы бы и сами так назвали подобное положение дел, если бы это шедми поступились своими дурацкими принципами и нанесли удар не по нашим колониальным структурам, а по Земле. И вы бы сидели сейчас на месте этих ребят.

Побагровел Михаил Петрович, глотнул воздуха, но, что ответить, не нашёл.

— Спасибо, — сказал я, — за интересное замечание. А теперь позвольте, будьте добры, нам высказать свои пожелания.

И уже никто не чирикнул. Слушали, как первоклассники. Ну и славно.

— Так вот, — сказал я. — Я бы хотел получить в распоряжение шедийского отделения КомКона как минимум три созданные шедми исследовательские станции на Океане-2. Лучше — больше, но три — это уж самое необходимое, сиротский кусок. В любом состоянии примем: шедми, наши люди и волонтёры с Земли быстро приведут их в надлежащий порядок. Пока этого хватит; потом будем обсуждать дальше. Дело в том, что Океан-2 практически идеален для проживания шедми. Вот и пусть они там живут, если у них больше дома нет — тем более что они уже давно начали его активно осваивать. О детях мы с шедми позаботимся сами. От вас требуется только санкция на официальную передачу этих баз — ну и кое-какая гуманитарная помощь, пока мы не обзаведёмся собственным хозяйством.

Китайский представитель улыбнулся и тут же ответил:

— Мы не возражаем. Мы считаем, что это будет наилучшим выходом, пожалуйста.

Оно и понятно. Китай на Океан-2 никогда не претендовал. Им отломилось от Океана-3. Поэтому — не их дело, пусть мы сами разбираемся.

— Чрезвычайно вам признателен, господин Ван, — говорю.

И это симпатичное выступление китайца почему-то взбесило нашего и вызвало у штатника то ли брезгливую, то ли презрительную гримасу. Я в очередной раз не понял — и решил выяснять, сколько сумею.

— Ага, — сказал наш. — Предоставить шедми полигон, где они смогут собрать силы и воспитать террористов, да? Я вообще против, чтобы туда везти взрослых, если уж на то пошло. Если везти — то только детей. С нашим персоналом. А ещё лучше — на Земле оставить. Под самым пристальным надзором.

— Господин Дементьев совершенно прав, — вступил штатник. — Присутствие взрослых шедми рядом с этими детьми категорически исключено! Кроме того, что шедми участвовали в тяжелейшем военном конфликте — они являются идеологическими противниками всего прогрессивного человечества. Нам известно, что общественный строй Шеда имеет ближайшей аналогией коммунизм. И вы предлагаете нам, выигравшим войну с красной заразой, предоставить комми продолжать воспитывать детей в том же духе, что и раньше? Немыслимо. Необходимо воспитать этих бедных детей в духе истинной демократии и прогресса, как наших потенциальных союзников и друзей. Со своей стороны, Соединённые Штаты уже сделали первый шаг в этом направлении: на Аляске ещё во время войны было создано несколько комфортабельных баз-интернатов, где размещались спасённые от жестокости военных действий дети-шедми.

— Правильно! — воскликнул наш. — А взрослых — на Эльбу! Или — куда вы отправляли своих, мистер Стаут? Со взрослыми уже ничего не поделаешь, они враги.

Все остальные представители одобрительно зашумели. Штатник принялся развивать успех:

— Надеюсь, господа, все понимают, что никто из мирового сообщества не желает несчастным сиротам ничего, кроме блага? В конце концов, у нас огромный исторический опыт по адаптации детей отсталых народов в дружную семью цивилизованных стран Земли…

— Шедми — не отсталый народ, — сказал я. — И я не уверен, что люди могут вырастить и воспитать здоровых детей их вида, уважаемый господин Стаут. Это связано с огромными трудностями: даже неправильное питание может привести к тяжёлым последствиям, физическим, не говоря уж о душевных…

— Мы располагаем консультантами с Шеда! — возразил штатник, улыбаясь во все тридцать три, как рекламный агент. — И — только взгляните, как всё замечательно удаётся, господа! Наши лучшие медики, лучшие ксенологи, лучшие учителя…

Наш успокоился, расслабился и с барской улыбкой кивал при каждом слове Стаута. Прочие очарованно слушали. Тюленята переглянулись; их лица выглядели совершенно непроницаемо. Я сказал:

— Прошу прощения, мне кажется, у граждан Шеда есть вопросы.

Никто особо не рвался слушать эти вопросы, но штатник, продолжая сиять зубами, повернулся к тюленям:

— Господа говорят по-английски?

— Говорю хорошо, — Бэрей сдвинул кончики пальцев. — Я не верю, Стаут из Вашингтона. Не представляю. Не верю. Шедми не удастся вписать в общество землян.

— И я не верю, — сказал я. — Как человек, который тоже представляет Шед.

Штатник улыбнулся, как огорчённая акула:

— Нет проблем! Мы используем доказательства!

Он фокусным жестом вынул из чехольчика в виде перстня миниатюрный наручный ВИДпроектор и развернул запись в почти натуральную величину. Под ослепительным солнцем, под бледно-зеленоватыми небесами, в полосе океанского прибоя весело плескались дети. Трое парнишек, в ожерельях из ракушек и нагишом, перекидывались большим красным мячом с изображением Микки-Мауса; беременная девчушка, сидя на широком плоском камне, показывала двум белькам краба на раскрытой ладони. Камера сдвинулась: молодой штатник в форме миротворческих сил раздавал очарованным малышам-шедми из большой коробки яркие пластиковые фигурки монстриков. Зал Совета наполнился запахом морского ветра.

Сценку сняли прекрасно: она вызывала стойкое чувство, будто война, страшная катастрофа, смерти — это злая неправда. И тем чудеснее выглядело, что в тюленятах не было ни тени рекламного лоска, дети веселились искренне, не на камеру, а сами для себя. Представители земных государств оживились, заулыбались и принялись шушукаться — а мне страшно захотелось укол кардиопротектора и прилечь. Сердце сжалось: оно раньше разума догадалось, что мы наблюдали мастерски сделанную с неведомыми целями фальшивку.

Я взглянул на шедми — и понял: их тоже не удалось провести.

— Я хочу сказать! — звонко воскликнула Гэмли по-английски. — Остановите это!

Картинка дрогнула и замерла.

— Вы хотели спросить? — предупредительно сказал штатник.

— Уберите это, — попросила Гэмли. — Не могу смотреть, как играют мёртвые. Давно мёртвые.

Если бы она с размаху врезала Стауту по физиономии, это не поразило бы Совет до такой степени.

— Что вы говорите? — отшатнулся штатник. — Почему?!

— Это не Аляска, — сказала Гэмли. Её лицо настолько побледнело, что казалось прозрачным. — Это вообще не Земля. Это снято на Океане Втором.

— Вы ошибаетесь, мисс, — штатник взял себя в руки и с доброй укоризной покачал головой. — Ошибаетесь, уверяю вас.

— Не ошибаюсь, — сказала Гэмли. — Не могу ошибиться.

Она расстегнула нагрудный карман комбинезона и вынула оттуда какую-то яркую и бесформенную вещицу. Поднесла её близко к камере — и вместо резвящихся тюленят весь Совет увидел оплавленную, скособоченную фигурку Человека-Паука.

— Я ношу это с собой в память об убитом брате, — сказала Гэмли. — А он привёз это с Океана Второго. Где люди сперва дарили эти игрушки нашим детям, а потом сожгли детей вместе с игрушками. Он носил это с собой, как… не умею сказать. Как фетиш? Как… кусок боли? Как надежду?

— Это Океан Второй, — подтвердил Бэрей. — Это снято задолго до войны. Этот человек — с базы людей на Длинном острове, а снимали где-нибудь поблизости. На побережье у Светлой Гряды… Наши тогда тоже снимали хронику. Мне даже кажется, что я помню эту игрушку на видео, этот красный мяч с чёрным зверьком. Но даже если игрушка и не та — вряд ли пляжи Земли засыпаны ракушками радужных цедилок, как тот, что на видео. Эти существа — даже не наши разработки. Это эндемик, обитающий только на западных островах Океана Второго.

— А краб у девочки — наш, — сказала Гэмли. — Завезённый с Шеда. Можете спросить любого специалиста по экзобиологии.

В Зале стояла гробовая тишина. Штатник пытался изобразить улыбку, но выходило кисло.

— Крайне прискорбно, — сказал я. — Не могли бы вы, уважаемый господин Стаут, объяснить, зачем понадобилась эта живописная, но чудовищно жестокая мистификация? А заодно сообщите Совету, где находятся дети-шедми и в каком они состоянии.

— Я не знал, — скрывая раздражение, пробормотал штатник. — Я не знал, что это запись с Океана-2. Наверное, референт перепутал файлы. Это очень досадно. Я думал, мы сможем решить всё быстро…

— А девушка не могла перепутать? — вставил наш.

— Океан-2 с Землёй? — удивился я. — А вы бы перепутали? Если бы это были ваши дети?

— Я наведу справки, — сказал штатник. — Вышло очень неловко.

— Какое осторожное словцо, — заметил я. — Будто вы записную книжку обронили.

— Уже неважно, — сказал Бэрей. — В любом случае, размещение детей со станции на Аляске неприемлемо. Вадим из Москвы уже говорил, что хорошо бы сделать. Мы не хотим, чтобы вам пришлось заниматься нашими детьми. Мы не хотим зависеть от людей и Земли. Мы хотим место, где будем восстанавливать свой убитый мир.

— Вот даже как?! — наш аж сглотнул. — Это значит, не на три станции вы рассчитываете, а на весь Океан-2?

— В перспективе — да, — сказал я. — И мы, люди с Земли, на их стороне.

— Вы разрушили наш дом, — сказал Бэрей. — Нам же надо где-то жить.

— Под боком у нас! — вскинулся наш. — Агрессоры! Уже о реванше думаете?!

— Думаем о детях, — сказала Гэмли. — Нам нужно место, где мы сможем вырастить детей. И восстановить свой дом. Ничего больше не нужно от вас.

— Интересно! — скривился наш. — Нагишом, на голой земле?

— Мы выживем, — сказал Бэрей. — Если вы оставите нас в покое, мы выживем. Нам уже случалось начинать всё с нуля. Мы — дети смертельно опасного мира, мы умеем выживать.

— Но чуждая и агрессивная идеология… — снова заикнулся штатник, но на него нехорошо посмотрели соседи справа и слева.

— Давайте оставим в покое идеологию, — хмыкнул я. — Не уверен, что идеологию шедми могут обсуждать люди, очень поверхностно знакомые с предметом. Шедми просто вырастят детей в заботе и любви — и не мешайте вы им в этом, ради бога!

— А можно поговорить об этом с шедми? — спросила немка, представитель Евросоюза.

— Пожалуйста, — сказал я. — Почему бы и нет?

— Господин Бэрей, — сказала она, расширив глаза, — вы — коммунист?

Бэрей удивился, но фрау не заметила.

— Госпожа Канторек из Мюнхена, — сказал мой дивный тюленёнок, — я даже не понимаю до конца, какой смысл вы вкладываете в это слово. Разные люди называют «коммунизмом» разные явления.

— Вы уважаете частную собственность? — уточнила немка.

— Я не очень понимаю, как можно уважать собственность, — сказал Бэрей. — Я уважаю разумных существ. А они, по моему разумению, собственностью быть не могут.

В зале начали хихикать.

Немка значительно посмотрела на штатника. Штатник растерялся окончательно.

— Некоторые называют «коммунизмом» братство обитателей всего мира, — продолжал Бэрей. — Равенство перед законом. Творческий труд на общее благо. С этой точки зрения я «коммунист». Но я слышал, как другие люди называли «коммунизмом» насилие группы над всем остальным обществом, жестокое обращение с себе подобными, ещё какие-то непонятные нам вещи… вроде подглядывания за поведением других, чтобы сообщить всем, что эти другие ведут себя неправильно. С этой точки зрения я не «коммунист». И я вас уверяю, люди: никто из нас не станет учить детей жестоко вести себя друг с другом. Это вообще не в наших традициях.

Немка кивала и записывала в планшет. Штатник слушал, напряжённо думал — и вдруг вспомнил:

— Вы ведь не признаёте семью?!

Бэрей удивился ещё больше, но штатник тоже не заметил:

— Это не так, господин Стаут. Мы признаём, что люди живут семьями. Очевидно, это для них естественно. Для нас — нет. И я не могу представить себе, как вы обучили бы детей-шедми жить «семьёй»: к тому возрасту, когда люди вот это… вступают в брак — у нас уже заканчивается репродуктивный период. Мы живём иначе не потому, что мы — плохие люди, господин Стаут, а потому, что мы — совсем не люди. У нас другие тела, другой разум. И мы — очень хорошие родители. Мы сделаем всё, чтобы дети выросли счастливыми — даже после этой войны. У нас ведь ничего не осталось, кроме этих детей; каждый из нас с радостью пожертвует собой ради их счастья. Не надо больше искать отговорки.

Штатник совсем потерял лицо. Ему было тяжело смотреть на Бэрея — и он опустил глаза. Мой тюленёнок работал так, что им гордился бы КомКон: мы убедили большинство. Но тут встрял представитель Федерации:

— На жалость давите! — фыркнул он. — Плевать вы хотели на этих детей! Из-под стражи хотите вырваться, на реванш надеетесь, знаем мы! Поближе к космической технике, чтобы в космос, террор, месть, в общем — кого обмануть хотите?!

Бэрей встал.

— Господин Дементьев из Москвы, — сказал он с тем чудовищным ледяным презрением в тоне, какое шедми не спрятать, когда они сталкиваются с человеческой низостью, — вы не можете обвинять нас во лжи. Мы людей — можем: даже сегодня люди уже пытались жестоко солгать. Обвинять нас у вас нет права.

— Слова! — отмахнулся Дементьев.

— Могут быть — дела, — возразил Бэрей. — Если я умру прямо сейчас, это убедит вас в вашей неправоте? Задыхаться — долго, я был победителем в состязаниях по плаванию подо льдом, могу задержать дыхание на тридцать восемь ваших минут. Но, если хотите, я могу воткнуть авторучку в глаз. Это быстро. Устроит вас? — и взял ручку со стола.

— О, нет! — охнула немка.

Зал замер. Дементьев скрестил руки на груди и уставился на Бэрея, щурясь. Бэрей перехватил ручку, как клинок.

— Это неправильно, — сказала Гэмли. — Люди, вы же видите, что это — неправильно?

Но что именно «неправильно», она, кажется, не могла понять. А я отобрал у Бэрея ручку.

— Тюленёнок, — сказал я, — не дури. Ты забыл: у людей так не принято. Смотри, сейчас госпожа полномочный представитель Европы в обморок упадёт. Сядь, люди поняли, — и обратился к Совету. — Глубокоуважаемые господа, в настоящий момент вы пронаблюдали очередную продуманную провокацию, проведённую политиком Земли в отношении гражданина Шеда.

Заговорили все одновременно, поэтому никого было толком не слышно — но уже через миг Дементьев рявкнул басом:

— Это беспочвенное обвинение!

— Нет, — сказал я. — Вы, Михаил Петрович, знаете, что совершеннолетние граждане Шеда практикуют ритуальное самоубийство в ситуациях, когда необходимо доказать искренность и готовность идти до конца. Вам как представителю администрации данные о поведении шедми в кризисной ситуации на переговорах были представлены ещё задолго до начала войны. Потом они неоднократно подтверждались. То есть — вы знаете, что шедми готов покончить с собой у всех на глазах, если он об этом заговорил. Это древняя традиция народа Шеда.

— Ох, да мало ли… — начал Дементьев, но я его остановил.

— Зная это точно, вы намеренно поставили шедми в ситуацию, когда нравственный закон его мира не оставляет ему выбора. Спрашивается: зачем вы это сделали? Для меня это — не загадка. Могу пояснить и вам, уважаемые господа полномочные представители.

Дементьев хотел сказать ещё что-то, но немка его остановила.

— Объясните мне, господин Майоров! — попросила она, пытаясь отдышаться.

— С удовольствием, фрау, — сказал я галантно. — Сценарий мог развиваться по двум путям, фрау. Первый путь: я остановлю брата Бэрея. Тогда нас обоих обвиняют в том, что мы пытались блефовать, жмём на эмоции и вообще устроили из заседания Совета мелодраматический балаган. Было бы логично, верно?

— Да, — задумчиво сказал штатник. — Это было возможно.

Кажется, он думал: «Я бы так и сделал».

— Второй путь, фрау, — продолжал я, улыбаясь. — Брат Бэрей или сестрёнка Гэмли не прислушиваются ко мне и кончают с собой у вас на глазах. Вы получаете зрелище, непривычное для людей, жестокое и отвратительное, а господин Дементьев приходит в ярость и кричит, что нам очередной раз продемонстрировали неуравновешенность шедми, их натуру фанатиков-камикадзе и то, как дёшево они, в сущности, ценят жизнь, свою и чужую. И всё. У моих ребят нет выхода.

Зал затих.

— А разве это не так? — хмыкнул Дементьев. — И фанатики, и жизнь им — копейка.

— То есть на их месте вы, дорогой Михаил Петрович, оценили бы себя безусловно выше, чем последних детей Земли, верно? — спросил я самым вкрадчивым тоном.

— Это вы — провокатор! — выдал Дементьев в ярости.

— Что вы, глубокоуважаемый! — разулыбался я. — Я — зеркало. И я хочу, чтобы уважаемые присутствующие хорошо себя рассмотрели. Гэмли, скажи, пожалуйста, господам полномочным представителям, сколько детей было у тебя?

— Четверо, — сказала Гэмли глухо.

— Они все находились на Шеде в момент катастрофы?

— Да, — сказала Гэмли, глядя на меня снизу вверх. — Убили всех.

— А теперь, — продолжил я, — хочу напомнить Совету: дети для Шеда — общая святыня. Их абсолют. У нас, людей, никаких аналогов нет — ни одной святыни, общей для всего вида; мы этого понять не можем. Но вы сделайте милость, глубокоуважаемые господа, попытайтесь: вот у нас на Эльбе почти пятьсот ребят, молодых. Они чувствуют себя последними — вдумайтесь, господа! — последними представителями своего вида. Потому что больше детей не будет. Невозможно. Бабы ещё не нарожают. Они ещё живы, но ничем, ничем не могут изменить положение. Расскажи о работах биологов, Гэмли.

— Эксперименты по клонированию, — сказала Гэмли, теперь взглянув-таки в зал. — Мы проводили эксперименты по клонированию. Пытались вырастить эмбрион вне организма матери. Пытались стимулировать инъекциями гормонов наших самых юных женщин и пересаживать искусственно созданные эмбрионы в их тела… мы создали банк генетического материала… Возможно, эта программа могла бы сработать… дома. У нас дома, на Шеде. Если бы у нас были лаборатории, средства, промышленные мощности — но вы, люди, всё это разрушили. У нас ничего нет. У нас нет возможностей.

— Теперь шанс появился, — сказал я. — Но вы, уважаемые господа, под надуманными предлогами пытаетесь его отнять. Более того: я уверен, добрейший господин Дементьев знает, что намерен превратить существование шедми — и детей, и взрослых — в бесконечную пытку. Но легко на это идёт — это не вразрез с его полномочиями, а совесть тут и вовсе ни при чём. Ваша совесть тоже ни при чём, глубокоуважаемые господа полномочные представители? Или вы так боитесь мести шедми, что страх заглушил всё человеческое?

Наш почтенный представитель, конечно, не мог допустить, чтобы кто-то считал его именно тем, что он есть.

— Вы передёргиваете, — буркнул он. — Никто никого специально мучать не собирался.

— Превосходно! — восхитился я. — Вы груз с моей души сняли, дорогой Михаил Петрович! То есть Федерация не будет возражать против нашего проекта?

— Мне необходимо обсудить это с президентом, — мрачно ответил Дементьев, поглядывая на моих шедми с отвращением.

Потом они все связывались с администрациями, что-то писали в блокнотах, советовались с компьютерами — но в конце концов согласились. Тут были представители СМИ и камеры ВИДа: упираться дальше было бы просто опасно для репутации наших правительств. Совести у этой публики не было с детства, но тренированная ушлость подсказывала: иногда имитация совести может спасти и кресло, и зад на нём. Так что им, конечно, люто не нравилась идея, президентам она тоже не нравилась со страшной силой, но, скрепя сердце, после трёхчасового обсуждения, они отдали три базы, построенные шедми на Океане-2: мыс Ветров, полуостров Медузий и Скальную Обсерваторию.

Мы почти победили.

Мы получили базу, куда теперь можно было привезти детей со станции. Но мы так и не узнали, где и для чего штатники держат их ровесников. Это тяжким грузом лежало на моём сердце — и не только на моём, судя по виду моих тюленят.

А когда мы возвращались в гостиницу, уставшие, но ещё пытающиеся, вопреки всему, надеяться на всё самое прекрасное, к нам через полицейский кордон прорвался взъерошенный парень лет тридцати, в заношенном комбинезоне пилота Флота Обороны. Он был помят, небрит — и взгляд затравленный и больной.

— Постойте! — орал он. — Вы — Майоров?! Вы ведь — Майоров, да?!

Я остановился.

— Я-то Майоров, — сказал я. — А вот с кем имею честь говорить, юноша?

— Я — Бердин, Ярослав, — выдохнул он. — По ВИДу передали — вы на Океан-2 летите? Возьмите меня с собой, пожалуйста.

— А что вы умеете, молодой человек? — спросил я, слегка обалдев от такого напора.

— Ни черта! — с неожиданной искренностью признался Ярослав. — Ни черта хорошего. Но я научусь чему угодно, а если нет — буду сортиры драить. Только возьмите меня, пожалуйста, я буду работать хоть сутками, как угодно. А то я свихнусь.

А я вдруг вспомнил, где и когда слышал фамилию Бердин. И понял, что у этого парня, видимо, есть кое-какие серьёзные основания рваться работать в этакое сомнительное для добропорядочных граждан место — а сообразив, не стал спорить.

Часть вторая. Океан

…Спасибо, что конца урокам нет…

А. Дидуров

…Но небо уже самолётов не держит,

Оно уже стало, как море, солёным…

К. Арбенин

…«Не судите, да не судимы…»

Так, вот, значит, и не судить?!

А. Галич

7. Ярослав

Майоров меня спросил:

— Ты погрузчиком управлять умеешь?

Глупый вопрос!

— Я летал на всём, что летает в пределах атмосферы, — говорю. — Орнитоптер, боевой модуль, истребитель. А значит, заправлял, грузил, ракеты подвешивал… когда надо было. В общем, погрузчиком — как своими руками. А что?

Он заулыбался, покивал… чудной, на самом деле, мужик. Никогда я таких комконовцев не видел. Разгильдяистый какой-то. Толстый, лысый, клочки волос над ушами, физия этакого доброго дедушки — тяжело воспринимать всерьёз. Прямо не верится, что в ВИДтрансляции он всех этих чрезвычайных-полномочных сделал, как детей.

— Это хорошо, — сказал. — Значит, полетишь туда, на станцию. Грузить анабиозные капсулы в наш грузовик. Нам, знаешь ли, нужны руки, чем больше — тем лучше. Детей много, а сделать надо быстро. Ты тогда отправишься с группой Алеся на станцию, а я за тюленятами на Эльбу — заодно и людей оттуда тоже прихвачу на Океан Второй. Встретимся уже там. Пообщайся с Алесем — он уточнит допуск.

Алесь смотрелся понормальнее, но вообще тут вся команда была очень странная. Как будто в КомКоне есть какие-то внутренние подразделения, и я видел совсем других комконовцев, и на Океане-2 работали — ну просто вот принципиально другие, вообще ничего общего. Шалыгин был суровый мужик, армейская косточка. Этот Сомов или Ромов — как его-то бишь? — офисный задрот, смотреть не на что. А Алесь…

Не могу сразу сказать. Только не особо мне понравился.

Впрочем, я ждал. Ждал, что будет худо.

До последнего момента думал, что духу не хватит крикнуть Майорову. Именно потому, что знал, насколько будет худо. Там же шедми.

Не только дети.

С Майоровым же были те шедми, которые с конференции по ВИДу. Спокойный мужик, который собирался авторучку в глаз воткнуть, и девушка. Красивая… волосы — как ртуть. Как у тех. И глазищи чёрные, невозможные.

И оказалось, что на их женщин мне тоже смотреть нестерпимо. Сразу вспоминается… и погано на душе.

Между тем в отеле этот Алесь у меня документы спросил. Я доступ ему открыл к личной базе — и он читал, как детектив. Там много интересного, факт. Особенно когда он до медицинской карты добрался и до допусков к полётам.

— О! — сказал. — Контуженный? В анамнезе — травма позвоночника, черепно-мозговая…

— Просто черепная, — говорю. — Будь там мозги — всё бы иначе вышло.

Он хмыкнул:

— Ну да, ещё бы! Контузия, депрессия, целый букет психических расстройств — ты просто бесценный кадр, что бы мы без тебя делали! Вдобавок это, значит, ты тот самый пилот, который на Океане-2 единственный выжил после первого удара шедми? Знаменитость, однако… И после такого вот тебя потянуло обратно? Чуден свет…

— Ну не лезь, — говорю, — ко мне в душу, контактёр, а?! Мне очень надо на Океан-2. Меня до полётов пока не допускают, но я могу что-нибудь другое. Твой шеф сказал, на погрузчике надо работать, помочь с детьми на станции — так хрен ли для погрузчика здоровая голова? Чем я там поврежу?

Алесь на меня посмотрел — в землю закопал и надпись написал:

— Повредить — просто элементарно. А вот исправить потом может оказаться невозможно. Их мало. И мы ни одним из них рисковать не можем. А что у тебя на уме, я не понимаю. Может, ты мстить решил. За павших товарищей — или как это называется.

А у меня в горле сразу ком, руки сами собой сжались в кулаки. После контузии и впрямь трудновато себя в руках держать, сука! Но я тут же понял: вот разорусь сейчас — и мне скажут, чтобы я валил закатывать истерики в другом месте.

И мне останется только пойти в ближайший скверик и повеситься на ближайшей берёзе.

Я вдохнул и сказал:

— Слушай, брат… вот про павших товарищей и про месть — это очень… Ну очень не в тему было. Совсем не правильно. Там же наши были взрослые все, а у шедми — бельки… Душа болит у меня. Если думаешь, что напортачу — поручи любую работу. Чип слежения поставь… не знаю… обыщи, убедись, что при мне взрывчатки нет! А насчёт товарищей… тамбовский волк нам всем товарищ, если положа руку на сердце.

Кажется, правильно сказал — у него выражение лица сильно изменилось. Он даже вроде усмехнулся слегка:

— Нам платить особо нечем, ты в курсе?

— Корми иногда, — говорю. — Я не за деньгами. Просто — душа болит.

Я бы ему всё рассказал, но с языка не шло. Такое чувство, будто знаешь ужасную тайну. Никто даже не приказывал её хранить, клятв не брал — но всё равно… Потому что последнее дело — когда перестаёшь верить своим, всем своим. И своих у тебя как будто больше и нет.

Я ведь почему сунулся к Майорову… у меня такое чувство было, что и у него своих нет. Алесь — он молодой, он, может, действует по инструкции, а Майоров будто сходу понял.

В общем, они решили. И у меня от сердца отлегло немножко.

Народу, добровольцев, чтоб на Океан-2 лететь, было не слишком много. Некоторые пришли в отель, некоторые — сразу в космопорт, и многих Алесь завернул сразу. В космопорте на нас все глазели, и к Алесю подошли две девушки, совсем молоденькие, сказали, что они — учительницы, и что им жалко бельков. Их просто развернули, моментом. Ещё цеплялись какие-то панки, насчёт которых Алесь, кажется, сомневался и даже отправил их в офис КомКона. На сладкое докопались несколько упёртых из Объединённой Православной Церкви, которые просто за горло Алеся взяли. Там одна тётка особенно на него насела, что у них есть разрешение от патриарха и чуть не от президента — и что-то о морали, общей для всей Вселенной, о воспитании в христианском духе, ещё какую-то дичь несла, очень знакомую мне дичь — даже спине становилось холодно… Алесь отпирался, огрызался, но она говорила и говорила, хватала его за локоть и заглядывала в глаза — а потом шедми подошёл. Остановился в шаге и стал на неё смотреть.

А она так заткнулась, будто это он её за горло схватил.

Шедми даже не шевелился, и морда у него была каменная. Просто стоял, скрестив руки на груди, и внимательно смотрел на неё. Он был одет в комконовскую форму без знаков различия, грива в три хвоста завязана, в общем — он был настолько человекообразный, насколько вообще можно переодеть шедми в человека. Но тётка на него уставилась, на его руки с перепонками между пальцами, на лицо, на крохотного бурого крабика, вросшего в кожу между его бровей… и поняла, кажется.

Что это ей не воскресная школа.

Всего-то дела — что увидели живого шедми. Но этим самым активистам сразу перехотелось лететь. Одно дело — рассуждать на Земле об обращении в христианство инопланетных дикарей, а другое — в глаза шедми заглянуть. Не для слабонервных, мягко говоря.

Тётка что-то ещё вякнула, мол, ей благословение нужно чьё-то — и они все ушли.

А Алесь разулыбался и обнял шедми за плечо — я это первый раз в жизни увидел, как человек до ксеноса дотрагивается вот так… по-братски, что ли.

Алесь сказал:

— Молодчина, Бэрей! Только их нам не хватало — они ведь понятия не имеют, куда суются.

Шедми ухмыльнулся. Клыки ему мешали, но было видно по глазам, что это не оскал, а ухмылка. И сказал по-русски:

— Ты горячий, Алэсь, а тут и бэз того жарко, — но не отстранился.

Рядом со мной разговаривали комконовцы, громадный рыжий бородатый мужик в чёрном, как монах, и довольно некрасивая девица, плотная, коренастая, остриженная так, будто была недавно обрита под ноль и волосы только-только начали отрастать. Девица говорила, что «Врачи во Вселенной» подкинули рыбий жир, концентраты для синтезаторов, ещё что-то там, но работать в шедийской зоне никто из них, похоже, не будет. Штаты в этом участвовать не собираются. И о том, как у них что с пленными, не заикались. Мол, внутреннее дело. Мужик кивнул, сказал, что штатовцы обещали гуманитарку, кое-что дали, но даже в снабжение не вмешиваются особо: им то ли запретили, то ли что… мол, три станции, которые выбил Майоров, находятся на территории Федерации. В смысле, на той территории Океана-2, которая отошла Федерации.

И я тут же вспомнил островок, на котором подростки-шедми сделали себе штаб. У меня просто карта перед глазами развернулась — и в этот момент до меня дотронулись, до плеча. Очень холодной рукой — даже через рубашку чувствуется.

Я чуть не подпрыгнул. Это оказалась девушка-шедми. Она сказала:

— У тебя на губе — красное. Это же ваша кровь? Тебе больно?

— Спасибо, — говорю. Еле выдохнул. — Уже легче.

А по голографическому табло поехало сообщение, что вылет нашего транспорта «Астра» откладывается по техническим причинам, мне тут же стало смерть как интересно, что это за транспорт и что это за причины — и Алесь пошёл с кем-то ругаться, а шедми переглянулись. Тут все ожидающие, наши и не наши, начали друг друга подталкивать и показывать куда-то, рыжий мужик сказал: «Белла, глянь, кто пришёл!», Белла со своим армейским ёжиком посмотрела, и я тоже взглянул туда.

Через холл космопорта бежала Вера Алиева, и на неё все оборачивались не меньше, чем на нас с шедми. Ещё бы: звезда ВИДа — среди толпы и явно к своему приятелю.

А приятель, лохматый худой парнишка в свитере, смотрел на неё как-то потерянно.

На окружающих Вере явно было наплевать. Она подбежала, схватила лохматого за руки и выдохнула:

— Ох, боялась не успеть! Как же ты мог, Юлька?! Я такая злая, я так зла на тебя — ты не поверишь! Убила бы! Зачем, зачем, зачем?! Они что, не справятся без тебя?!

— Верка, — тихо сказал Юлька, — прости. Я бы тебя вызвал. Я не могу не лететь. Там люди нужны.

У Веры вспыхнули щёки — пятнами:

— Люди! — выдала она и страстно, и пафосно, в общем — как в ролике ВИДа. — Зачем им люди?! Знаешь, Юль, мне кажется, что это… ну, низко, низко это! То, что они на нас напали, фатально проиграли — и теперь их потомство должно выживать за наш счёт. Как ничтожно! По-моему, нравственнее было покончить с собой, совсем — чтобы ничего не брать у победителей, чтобы их дети не жили нашими подачками! Я уверена, люди бы так и сделали! Они бы себя сохранили!

Она говорила, как ожившая голограмма ВИД-ФЕДа; на неё уже глазели и те, кто ждал наш транспорт, и всякая случайная публика. Я хотел сделать к ней шаг, но тут меня затошнило так, что пришлось начать глубоко дышать, чтобы не вырвало на пол. Шедми стояли плечом к плечу, и лица у них были — как посмертные маски. Гипсовые.

Серовато-белые.

— Верка, — тихо сказал Юлька, у которого было почти такое же лицо, — что ты говоришь…

— Я говорю: почему они не попросили свой Галактический Союз? — бросила Вера наотмашь. — Почему — нас? Что от них осталось?! Их же почти нет! Цивилизация-приживалка, которая без благодетелей выжить не может… и ты — туда!

— Они не могли обратиться к Галактическому Союзу, — сказал Юлька. Его детская мордашка будто постарела в одночасье. — Для Галактического Союза все воюющие — вне закона, вне его внимания, преступники и отщепенцы. Предполагается, что Шед на нас напал — с этого момента их для Союза не существует, военную помощь им не предоставят… а чтобы это положение изменилось, нам всем надо выйти из войны. Нам надо доказать, что с Шедом случилась катастрофа — спровоцированная нами!

— Нами?! — выдохнула Вера. — Нет уж! Они получили то, что заслужили. Просто — гнусно, что теперь они унижаются, существуют тем, что вызывают жалость. Ты вот просил ролик, который вызовет жалость — и мы в ВИДе уже получили последствия этого сюсюканья: ах, бедненькие, переведём денежки. Милостыньку калеке, которого жалко, но трогать противно: вбомбили в каменный век, это уже не цивилизация, это уже не государство, как ты не видишь? И теперь ваши ещё говорят, что им надо отдать Океан-2 — зачем?! Чтобы они там окончательно вымерли, чтобы с каменными копьями охотились на каракатиц или чтобы мы там устроили кормушку для них? Всё это мерзко, понимаешь?

— Ты не понимаешь, Верка, — сказал Юлька. Он так и не повысил голос, и Вера его не слышала. — Ни их, ни нас не понимаешь. Это, конечно, шанс для них — но это же, главное, для нас последний шанс. Неужели тебя совесть не мучает, Вер?

— Меня? — Вера страшно удивилась, искренне удивилась. — Меня-то — почему? Я на них не нападала, я даже не воевала с ними.

И тут у меня сорвало планку.

— Девочка, — сказал я. У меня аж голос сорвался. — Вера, слушай… ты сама решила, что самая умная, или тебе кто-то подсказал?

Она взглянула на меня — и узнала. Вздрогнула.

— Бердин… Вы здесь? Зачем?!

— На Океан-2 возвращаюсь, — сказал я. У меня губы тряслись, ничего не мог поделать: контузия. Хорошо ещё заикаться не начал. — Разгребать наше дерьмо. И тебе бы туда слетать. Потому что это — и твоё дерьмо тоже. Твоё враньё по ВИДу. Ты хоть знаешь, что врала? Или ты верила в то, что несёшь?

Её это потрясло. Она даже отступила на шаг, будто я её ударил.

— Не воевала, говоришь, — продолжал я, хоть понимал смутно, что уже пора бы заткнуться. — Ты — хуже вояк убийца. И тогда врала, и сейчас продолжаешь врать. Ты мне вот что скажи: кому выгодно, чтобы их не было? Или — вообще всем, а? Чтобы вас совесть не мучила здесь, на Земле? Чтобы радостно отметить победу — и чтобы никто ничего не вспоминал?

— Да за что нас должна мучить совесть?! — выкрикнула Вера со злостью. — За то, что мы себя убить не дали?!

— За п-провокации, — мне что-то уж совсем тяжело стало говорить. — За враньё. И за то, что ты сейчас говорила — что надо им было уб-бить своих детей, чтоб ты спала лучше.

— Ты дурак! — выпалила Вера. — Дурак и предатель!

— Да, п-предатель. Ещё п-поздно спохватился.

Вера яростно и беспомощно взглянула на Юльку. Юлька потрясённо смотрел на меня.

— Н-ничего, детки, — еле выговорил я. — М-может, ещё разберётесь, что к чему. М-мне вот б-бывает… жаль… что меня не д-добили на Океане-2.

Вера как-то выдохнула, обмякла. И снова смотрела на своего Юльку, будто помощи взглядом просила. А он обнял её и тихонько сказал ей в макушку:

— Полетели со мной, а? Ты журналистка, ты разберёшься. Полетели, пожалуйста?

А она спрятала лицо у него на груди. Молчала. Может, даже думала.

По-моему, когда Алесь прибежал и сказал, что всё улажено, все вздохнули с облегчением. Юлька сказал:

— Алесь, Вера летит с нами, поправь, пожалуйста, список участников группы.

Алесь вздёрнул бровь: поразился. А Вера своего Юльку почти оттолкнула:

— Я ещё не соглашалась!

Он только улыбнулся:

— Журналистский искус. Жив ты или помер — как там дальше?

— Главное, чтоб в номер материал успел ты передать, — продолжила Вера. Хмуро. — Я не гоняюсь за сенсациями.

— Ага, они за тобой гоняются.

Она аж задохнулась:

— Ты… ты… я никого не предупредила!

— Сейчас связь хорошая.

— У меня ничего с собой нет! Я не готова!

Но Юлька только головой качал:

— Верка, если ты человек и если ты профессионал — ты полетишь. И будешь работать. И посмотришь своими глазами. А если нет… ну, что… нет — так нет. Тогда — прощай.

И она сразу осеклась.

— «Прощай»?

— Ага, — сказал Юлька. — Потому что тогда — ты очень намного хуже, чем я думал.

— С-современная журналистка, — сказал я, не удержался. — Боится узнать, сколько успела н-наврать. С… с-трашно правду узнать, девочка?

Она на меня зыркнула яростно:

— Ничего мне не страшно! Я ещё докажу… — и задумалась. — Только мне нужна рабочая одежда. И… хоть зубная щётка, я же не собиралась…

— У меня есть запасная, — сказал Юлька.

Алесь слушал и хмурился:

— Юл, совершенно напрасно тащишь с собой человека, который и не хочет, и, скорее всего, не может. Ну что ей там делать?

И Юлька сказал неожиданно твёрдо:

— Смотреть. Потому что Вера — это ВИД, и потому что ей поверят, когда она расскажет. Ей же поверили с бельками. Это будет важно для всех. И для неё.

Алесь больше спорить не стал, но я видел: он согласился, скрепя сердце.

— Объявлена посадка, — сказал он всем. — У четвёртого шлюза.

И мы пошли, а Юл, проходя мимо меня, посмотрел, кажется, благодарно. Вера была с ним, шла с выражением напряжённым и потерянным, но мне это её выражение даже понравилось. Она уже не выглядела как в агитролике.

* * *

Эта «Астра» оказалась тем ещё цветочком. Старый громадный армейский грузовик. Для перевозки пассажиров он, вообще-то, не приспособлен. Эти громадные помещения можно отлично использовать как криокамеры, так что кают или кубрика в них просто нет. Если людей возить — то мёрзлым мясом, как военные говорят, в анабиозе. Но нас нельзя было в анабиозе, потому что всё из грузовых отсеков перед рейсом вынули: туда со станции собирались загрузить шедийские анабиозные капсулы с бельками. Поэтому полёт получился комфортабельным на диво: наш пилот раскрыл один трюм, там включили отопление, дали воздух-свет — и выдали нам спальные мешки. Экспедиционные. Надувные. И второй пилот, который выдавал мешки, сказал:

— На этом рыдване гравитация не особо стабильная, она может и вырубиться, поэтому мешки каждый раз готовьте по инструкции, надувайте тщательно. А то невесомость-то вам не повредит особо, зато возвращение силы тяжести все, кто не надует мешок, основательно почувствуют, если сверху навернутся.

Вера ему сказала:

— Вы, наверное, шутите? — а он только ухмыльнулся.

— Знаете, — говорит, — барышня, у нас тут не лайнер класса «люкс». В пространственном прыжке до места — двое суток. Можно и потерпеть как-нибудь.

Больше никто не стал возражать. Правда, наша команда в общем и целом совсем не обрадовалась. Но мне было неожиданно весело; я даже подумал, что случись мне спать на полу трюма, прямо на металлических плитах, с низким кислородом, с восстановленным пайком, как на армейских звездолётах — было бы ещё веселее. Почему-то от этого слегка легчало.

И ещё от того, что рядом со мной устроились шедми. Ну, скажем, рядом с Алесем, Беллой с её ёжиком и со мной. Они, похоже, сделали какие-то свои выводы насчёт меня, ещё в космопорту.

А я смотрел на них и думал… всякое думал. После того, как мы пережили старт в спальных мешках вместо стартовых кресел — я всё наблюдал, наблюдал…

Рыбьим жиром от них несло в закрытом помещении — будь здоров… помнил я этот запах. От Алеся, Беллы, её рыжего приятеля и ещё кое-кого из комконовских, кстати, тоже нехило шмонило рыбьим жиром — они же трогали те же вещи, что и шедми, да и их самих. Но я заметил: немного принюхаешься — и перестаёт напрягать. Как запах псины или лошади… да к запахам человек вообще привыкает, даже к вони падали.

Я ещё подумал: от нас ведь тут тоже не райскими розами несёт — душа нет, и неизвестно, когда будет. Интересно, каково шедми нюхать нас? Вроде молчат. Так и мы молчим. А им, может, наш обезьяний духан не легче, чем нам — рыбий жир.

Им удобно было сидеть на полу — удобнее, чем нам. Но это, быть может, потому что наши сами себя к стульям приучили. Когда мы обедали — они ели консервы в нашей упаковке, только сделанные, видимо, специально для шедми: там были рыба, какие-то, наверное, мидии или устрицы и морская капуста. Так приготовлено, что вряд ли это стал бы жрать человек, но шедми вполне уминали, даже, кажется, охотно, по-земному, причём: вилкой и ножом. Девушка-шедми, Гэмли, вела себя с Беллой, как приятельница: они вместе грызли кусочки подсоленного вяленого минтая, как конфеты, и всё пытались угостить и Бэрея, а он отмахивался. Это всё со стороны выглядело очень по-человечески — но на самом деле абсолютно отличалось от человеческого поведения.

Потому что, когда земная девица пытается сунуть парню в рот кусочек рыбы — это флирт. Кокетство. А шедми — вот как объяснить, что она вообще не кокетничала? Все действия похожи, а смысл другой. И чувствуется, сука, чувствуется, что другой. Но не ухватить в деталях.

Может, потому, что она вообще не стеснялась? Или потому, что не было между ними вот этого… как говорится, химии. Искры. Но химии-то не было, а что-то другое было.

Я всё пытался додуматься, на что это похоже. Не ловилось. Даже брат с сестрой на Земле так не общаются, разве что — если им по пять лет… хотя вот! Они играли вместе! Как маленькие дети, которые дружат — как дети, которые ещё даже в школу не ходят, ещё не знают, что мальчишки дерутся, а девчонки ябедничают. Которым по детской наивности пока всё равно, с кем играть — с мальчишкой или с девчонкой.

Как они друг друга легко трогали… тоже как дошколята.

И я смотрел и думал: мы же их считали жутко развратными. Про их девиц думали… а они — как маленькие девочки… Или это именно Гэмли такая?

Вблизи — очень хорошенькая, но не по-человечески. И сейчас странно вспоминать, что мы думали об этих женщинах, как о своих — в голове не укладывается. На фотках, даже на видео с дронов — ещё как-то можно перепутать, но когда долго смотришь вблизи… И потом, они холодные. Буквально: потрогаешь, а они — как труп. Как неживое. Я от кого-то слышал: у них нормальная температура — двадцать восемь градусов Цельсия, точно, как труп. И Бэрей, конечно, тоже такой. Мы для них — как печка, очень здорово горячие.

Белла тормошила Бэрея. Я впервые услышал, как смеётся шедми — почти такой человеческий смешок. Бэрей сказал ей: «Знойная женщина, мечта поэта».

Белла рассмеялась — и комконовцы тоже, а шедми смеялись, по-моему, потому что люди смеялись. Белла спросила:

— Бэрей, ты понимаешь, что такое «знойная женщина», или просто повторил за Генкой?

Бэрей ухмыльнулся:

— Я понимаю, что такое «женщина» и что такое «зной». Это — как… как это назвать одним словом? — руки как галька, горячая от солнца. Зной — это жарко. По-моему, поэт может сложить об этом песню.

Белла рассмеялась, обняла его за шею — и он снова не отстранился, только весело сказал:

— Ты звезда, я сгорю, — а Гэмли сказала:

— Люди могут лечить лихорадку наложением рук.

А я на них смотрел, смотрел, как Бэрей пытается играть с Беллой в человеческого мужчину. Неумело. Вообще не понимает. Он не понимает даже, что такое приударить, флиртануть… Сука, сука, да не понимает он, что такое разврат! Интересно, он понимает, что такое секс?

Его же учили по книжке с детсадовского возраста! И Гэмли! Они что, всё уже забыли?

Забыли они. В натуре, забыли. В четыре года — «играли» во всё вот это, а сейчас уже плотно забыли. Как человеческие дети новогодние утренники в садике забывают, когда вырастут.

И у меня где-то в глубине памяти, в бедном моём встряхнутом мозгу, зашевелилась какая-то тёмная гадина, какая-то нестерпимая скользкая мерзость, обман — о котором я не мог думать, меня просто корчило. Я не мог больше рядом с ними сидеть и вышел из трюма в шлюз, где можно было немного постоять одному.

У меня внутри всё рвалось, но я пытался… я пытался…

Я стал вспоминать, кто и что говорил.

Как отозвали Шалыгина.

Как себя вёл Строев.

Потом — Смелякова и Гицадзе.

И оно всё начало мало-помалу связываться вместе, да так, что мне захотелось метаться и стонать.

И тут в шлюз пришёл Бэрей.

Его я никак не ожидал увидеть. Меня передёрнуло с головы до пят — но я как-то довольно легко взял себя в руки: он стоял и смотрел молча, но взгляд мне не показался таким уж нестерпимо тяжёлым, как он на христианскую активистку смотрел. Он просто ждал.

Я спросил:

— Ты чего, Бэрей?

И он сказал, не тоном вопроса, а утвердительно:

— Ты был на Океане Втором.

Я кивнул. Он как будто понял. И спросил:

— С теми, кто украл и убил детей?

Не злобно. Но меня как током прошибло. Затрясло — и ком в горле, опять говорить тяжело.

— Н-нет, — еле выговорил. — Н-нет, н-но… я з… з-нал. С-сука, я з-знал и молчал.

Я голову поднял, чтобы смотреть ему в лицо. Как человеку. А у него по морде ничего было не разобрать, у них морды — как каменные, могут быть вообще неживыми. И взгляд было очень тяжело выносить. И я сказал — я постарался говорить помедленнее, чтобы ему было понятнее:

— Я — гад. Мне н-навешали лапши… н-наврали — и я к… купился. Их ук-крали и убили. И д… д-других. Я н… н-ничего не сделал. Н-не остановил. Н… н-не помог. Х… х-хочешь убить меня, а?

У него ни один мускул на морде не дрогнул. И он ничего не сказал.

Тогда я спросил:

— У т-тебя есть, чем? Или ты можешь так? Н… н-наверное, можешь, т-ты же себя х-хотел автор… авторучкой…

И тогда он вдруг толкнул меня плечом. Плечом — в плечо. И сказал:

— Нет. Живи.

Что он там себе решил — не знаю. Но я выдохнул и даже, кажется, ухмыльнулся.

— Если что, — говорю, — я и сам, наверное, могу авторучкой.

И тут ухмыльнулся и он:

— Нет. Люди тебе не разрешат.

Вот тогда-то до меня и дошло, что Бэрей чертовски многое просёк. Больше, чем люди, с которыми я за всё это сучье время достаточно поговорил. Что он, может, понимает, что такое больная совесть — а может, что мне очень надо поучаствовать в спасении этих детей. После того. За тех. Или он видит, как меня сворачивает штопором, когда думаю об Океане-2.

В общем, с шедми у меня вышло даже откровеннее, чем с большинством людей. Кто бы мне это сказал четыре года назад! Не поверил бы я ни в жизнь.

Но весь остаток пути я общался с шедми.

Я даже больше скажу: я общался именно с Бэреем.

Когда по времени «Астры» наступила ночь и все спать легли, — гравитация заметно ослабла, кстати, чувствовалось, что трюм — ни разу не кубрик, — мы с Бэреем снова ушли в шлюз. Как-то вот… переглянулись, встали и пошли, чтобы никого не будить болтовнёй. И там, в этом закутке размером меньше грузового лифта на приличной станции, под крохотной, тусклой дежурной лампочкой, почти всю ночь просидели. Разговаривали.

Больше — я.

Наверное, надо было дешифратор запустить. Нам всем выдали комконовские, они лучшие: на станции-то шедми говорят только по-своему, надо будет их как-то понимать. Но только здесь я не стал включать рабочий режим. Тут дело в чём: дешифратор, даже самый лучший — упрощает, усредняет… в общем, не то, что живой мозг. А Бэрей хорошо по-русски говорил, а по-английски — вообще отлично. Он сам подбирал слова, чтобы было понятнее. Куда лучше, чем машинный перевод.

И мы с ним сидели друг напротив друга, на полу, поджав ноги, дико неудобно — и я говорил. Я даже не заикался, хоть теперь мне стоит чуть психануть — и готово, ком в горле, слово не выплюнуть. Будто мне надо было рассказать именно шедми. Как лекарство какое-то.

Бэрей понимал. Я сравнивал, как слушал он и как — все те, с кем я ещё пытался что-то там вякать на Земле; я видел — он вправду понимает. Я рассказал даже, как мой отец пришёл в госпиталь, когда меня привезли на Землю, такой весь торжественный и скорбный, с моей медалью «Герой Федерации» и полный гордости за сына… а я вообще не мог говорить, не мог его видеть. Мне было тяжело и больно шевелиться, меня же по кускам собирали — и это сошло за оправдание. Даже если бы я его по матери пустил — всё равно сошло бы. Раненый боец, понимаете. Сын Земли, дитя великого народа… контуженый и невменяемый малость…

И я Бэрею рассказал, как с родителями общаться не мог, с сослуживцами — не мог. Рассказал, как посылал дрон на островок, где у подростков-шедми был штаб — и что там видел после ракетного удара. Ему первому рассказал, какие меня кошмары мучили все эти четыре года. Про книжку, про запись, которую Вера Алиева включила в свой рекламный ролик, и про краденых бельков. Я говорил и говорил, из меня пёрло, время от времени хотелось плакать, но слёз не было, только спазмы сжимали горло, я пережидал и опять говорил, а Бэрей сидел, подняв колени, уткнувшись носом в тыльную сторону ладони, и не мигая смотрел на меня.

У них чертовски выразительные глаза — на совершенно неподвижных мордах. Он смотрел — я видел, что всё он понимает. Иногда он спрашивал или отвечал, и я только убеждался, что — да, тут всё сошлось, просто на удивление.

Он дал мне выговориться до конца. Уже потом рассказал, что люди уже всё знали про то, как шедми размножаются. Что у шедми — антипубертат, рожают до пятнадцати-шестнадцати лет. И про эти книжки знали, и про то, что бельков нельзя кормить молоком — да что, в этой самой книжке всё было написано! Я говорил — и мы оба видели, как на Океане-2 люди организовали эту войну.

— Мы не могли это просчитать, — сказал Бэрей. — Мы не доверяли людям ни мгновения, но наши ксенологи не могли даже предположить, что вы можете пожертвовать персоналом нескольких исследовательских станций ради войны.

— Пушечное мясо, — сказал я.

Он не понял.

— Мы. Мы, — объяснил я, — это… ну как тебе сказать… расходный материал. Как боеприпасы.

— Ваши братья?

Ужасно это было глупо — по нашим меркам. И я вдруг чётко-чётко, как на отпечатанной фотке, увидел лицо Смелякова на моём голопередатчике. Огонь за ним стоял стеной, но я вдруг понял, что в тот предпоследний момент он ещё ни фига не верил, что сейчас заживо сгорит.

Он же — ценный кадр. Может, какой-нибудь особый отдел КомКона? Спецушник. Он идеально выполнил задание, неужели свои его не заберут? Вот так-таки и отдали на съедение?

У него это между ушей не помещалось до самой смерти.

Что он уже не нужен. Что мавр своё дело сделал — и теперь будет только мешать, потому что многовато знает. И что очень здорово всё сложилось: не надо его специально устранять, его орнитоптер сбили подлые шедми, нормальная героическая смерть, не придерёшься. Замечательные у нас военные, просто отличные. Чётко сработали.

А я-то думал ночами, почему у Смелякова, когда он горел уже, была такая странная мина. Такая нелепая детская обида.

Ах, сука, сука…

— Ну как тебе объяснить… — сказал я Бэрею, который ждал. — Все шедми — братья?

— Да, — он даже удивился.

— Все-все?

Он удивился ещё больше:

— Ты же знаешь, Иар: любой разумный вид происходит от одного предка. Мы все — братья. Вы все — братья.

— Ага, — сказал я. — Ага. По биологии получается так. Только вот политика-то — не биология, такие дела.

Я выбалтывал военные тайны. Я говорил с ксеноморфом о вещах, про которые интуитивно понимал, что о них и своим говорить нельзя — я же четыре года молчал, как убитый. Но вот смотрел я на него, на его эту странную мертвенную морду, на тюленьи глаза в загнутых ресницах, на клыки, как у секача, на гриву чёрную, забранную в какие-то индейские хвосты, на краба между бровями, буро-красного, как клещ, на мускулы, распирающие футболку КомКона, на ладони с перепонками, как утиные лапы — и он мне был свой.

Совсем свой.

Мне было спокойно — первый раз за эти четыре года.

Я хотел, чтобы они знали. Чтобы они береглись, сколько смогут. Чтобы они выжили. Чтобы выжили их бельки. Я бы голову дал на отсечение, чтобы только выжили их бельки.

Потому что знал: я засну — и мне приснятся скалы, оплавленные от страшного жара. И подростки-шедми. И будут сниться, пока я что-нибудь не изменю. Даже после этого разговора. Потому что разговора мало.

Своих детей у меня не было, ясен хрен. До войны я не успел, во время — не мог. И я поймал себя на мысли, что думаю о шедийских, как о своих. И боюсь за них, сука, боюсь!

Потому что — вот сидим мы в этой пластиковой коробочке, бывший пилот и бывший дипломат, и мы — пушечное мясо. Смазка для штыка. Расходный материал. Для тех людей, которые мне ни разу не братья, хоть по биологии у нас и общий предок.

Мы — такие чертовски уязвимые живые твари в мёртвом космосе. И детей от этой мёртвой пустоты только и отделяет, что листок керамилоновой брони, который ракета рвёт, как картон. И, в случае чего, ничем мы не сможем помочь ни им, ни себе.

* * *

Я слышал, как второй пилот говорил Алесю, что около этой станции так и телепается наш ракетоносец. Поэтому мы сходу не стыковались, хоть шедми давали разрешение. Нам пришлось снова утрясать с военными, а военные допытывались, как там, на этой станции, насчёт боеспособности, комконовцы клялись в рот и в нос, что не будут шедми ничего агрессивного предпринимать, потому что смерть как боятся за детей — но всё равно, пока с Земли не пришло официальное подтверждение наших полномочий, нам не разрешали сближение.

А не приходило долго.

Мы промотались вокруг всё той же станции восемь земных часов. За это время все начали психовать — и я понимал, что шедми на станции дёргаются тоже. И что тут, видно, есть ещё кое-какой дополнительный смысл: вывести кого-нибудь из себя, чтобы получить хоть матюгами, если уж не чем-нибудь серьёзнее — и запретить на этом основании дальнейшие действия. Под конец нам устроили правильный шмон на предмет провоза атомных бомб и горючки для истребителей, а на меня зыркали так, будто у военных руки чесались пристрелить меня на месте.

Но всё обошлось — и в конце концов мы получили стыковку.

Меня сильно удивило, что на всей станции персонала осталось только пятеро шедми — но вообще поразило, что с ними оказалась девчонка. Подросток. Худенькая глазастая лапочка. Обычно шедийские дети плотные, круглые, упругие такие, как мячики, а у этой одни косточки — в чём только душа держится.

На мне уже был дешифратор. И я узнал, что она вчера родила тут, на станции, и они сразу уложили белька в анабиоз, потому что в криокамере относительно безопаснее.

Хотя какая тут безопасность, к чёртовой матери!

Пока все — и персонал, и наши — разбирались с погрузчиками и с прочими техническими деталями, я к ней подошёл. К девчонке.

Она на меня взглянула хмуро. Хмуро и устало, будто люди ей уже до ошизденения надоели. Но не ушла.

Я спросил:

— Девочка, как тебя зовут?

Она смотрела так же хмуро, но ответила:

— Аэти. Из Урэ, с мыса Трепангов. А тебя?

— Иар, — говорю. — Иар из Петрозаводска. Тебе не выговорить будет.

Она даже усмехнулась.

— Я выговорю. Пэтрозаводэска. Длинное слово.

— Какие, — говорю, — у тебя способности. Я думал, ты ни за что не сможешь выговорить. А твой белёк — мальчик или девочка?

И у неё разгладилась, пропала эта хмурость. Она махнула ресницами, длиннущими, белыми:

— Белёк — мальчик. Очень милый, мне так жаль, что с ним нельзя играть. Я придумала ему имя. Халэ. Это красиво?

У меня горло судорога свела, еле отдышался, но проглотил комок как-то. Даже удалось ответить, не заикаясь. Я ей сказал:

— Да прекрасно просто! Ты замечательное имя придумала. А на Океане-2 вы ещё наиграетесь. Там, знаешь, все говорят, что очень похоже на Шед.

И я опять поразился, какие они доверчивые. Она мне смотрела прямо в лицо, прямо в душу — своими громадными глазищами… просто… ну, не знаю… ничего там не задевало и не цепляло, просто совсем чистый детский взгляд. Без всякой тени. Но она спросила:

— А ты сам видел?

— Да, — сказал я. — Конечно. Я там водил орнитоптер. Там холодный океан, волны громадные… ваши птицы живут, такие здоровенные, серые, рыбки, крабы…

И она, так и глядя мне в лицо, как шедми это делают, спросила, снова без всякой тени:

— А там всех убили, да? Всех людей и всех шедми там убили, да?

И я тормознул. Ребёнку вроде нельзя было так прямо и резать правду-матку, надо было соврать что-нибудь обтекаемое… но у меня враньё не шло с языка. И я сказал:

— Да, Аэти. Там всех убили. Я случайно остался. У меня орнитоптер горел, он упал в океан, на отмель — и почему-то не взорвался. И меня подобрали, еле живого. А всех остальных убили.

У неё глаза ещё расширились — и она потянулась своей тоненькой утиной лапкой к шраму у меня на шее.

— Это тебя там ранило? — дотронулась — и пальчики отдёрнула. — Ой! Какой ты горячий! Это потому, что ты болеешь, да?

— Нет, — сказал я. — Все люди горячие. У нас в мире очень тепло, вашим не нравится, они говорят — душно.

Она совсем не боялась. И больше того: она совсем не стеснялась. Она со мной разговаривала, как с одноклашками, как с братишками-сестрёнками. Ни чужака она во мне не видела, ни взрослого-авторитетного. Я с её сородичами прилетел сюда, сказано, что спасать их всех, отвезти на Океан-2 — и она ни на миг не усомнилась. И мне этого было не понять.

Она была уже большая девочка, эта Аэти. Но доверчивая, как совсем крохотная кроха.

И у меня от этой её доверчивости сжималось сердце.

Меня Алесь позвал, иначе я бы с ней болтал и болтал. Я ради таких, как она, сюда прилетел. Что угодно бы ей объяснил — если бы ей хотелось слушать… только надо было работать, полно тут работы было.

А ей было вроде жаль меня отпускать. Интересно же: человек, такой горячий, на Океане-2 был — она бы ещё расспрашивала.

И я понял, что правильно сделал, когда прилетел сюда. Если мне не поможет, то уже ничего не поможет. И я зубами глотку порву любому, кто захочет обидеть эту девчонку.

Она меня ещё за руку взяла. Взяла — и захихикала:

— Пока мы дойдём, я поджарюсь! — и сделала вид, что нестерпимо горячо, помахала ладошкой. — Ты — как Хэндар, живущий в вулкане! — и снова захихикала.

У меня было такое чувство, будто на ладонь воробей сел. Или синичка. Страшно шевельнуться, не хочется спугнуть.

Сука, какая мразь вообще придумала войну?!

Потому что я шёл к их грузовому трюму, держал в своей руке перепончатую лапку Аэти, как ледышку — и смотрел на их несчастную станцию сквозь оплавленные скалы того острова. И тот прибой, который мне всё снится и снится, швырял о берег безжизненное тельце… такой же девчонки…

И никак нельзя было отключиться.

Хорошо, что потом пошла работа.

Несколько погрузчиков мы привезли с собой: обычные экзоскелеты, ПП-34 и ПП-к-35, у которых предел грузоподъёмности около тонны. Такие и на Океане-2, кстати, были — не очень уже новые, если честно, есть и поновее, с гравитационным приводом, зато эти — надёжнее. А на станции оказались ещё и свои погрузчики, несколько штук; у шедми это уже были не экзоскелеты, а целые роботы, только управляемые изнутри. С их системой никто из людей не стал связываться, их разобрали сами шедми.

Дальше план был очень простой. В криокамере станции врач-шедми с помощью наших врачей отключала капсулы с детьми от постоянного источника питания и подключала к временному аккумулятору. Кто-нибудь из нас брал эти капсулы по одной и аккуратно нёс их на борт «Астры», в трюм. Там наши врачи отключали аккумуляторы и подключали каждую капсулу к корабельной сети. Ну и дальше, и дальше — тем же порядком.

У них там было что-то около пяти тысяч капсул. Работы — по самые уши. И мы впряглись так, что очень быстро стало не до разговоров. И я таскал, таскал капсулы — всё надеялся отключиться, устать так, чтобы перестать думать — но вспоминал, вспоминал…

И мне ужасно хотелось ещё поболтать с Аэти. От неё мне легчало, как и от Бэрея.

8. Вера

Если бы не Юлька — я бы ни за что.

Но он… он всегда мог меня уговорить. А ещё…

В общем, мои мама и папа Юлика терпеть не могут. Особенно папа. Он, ещё когда его на фотке, на моей странице, увидел, ужасно ругался. Прямо вышел из себя: «Чтоб я тебя с этим хлюстом больше не видел! Ах, он этнограф! Тем более! Нормальных парней, что ли, нет?» И потом ещё долго успокоиться не мог. Мол, взрослая дочь — это наказание, так уж исторически сложилось, но Юлька — это уж слишком.

Мама тоже не пришла в восторг, мягко говоря. Но она, конечно, не повышала голос, она просто говорила: «Девочка моя, ты же понимаешь, что мальчик — не нашего круга? Нет, что вы там где-то ели вместе мороженое — это ничего, и что ты с ним гуляешь — это ладно, но ты ведь ничего такого не планируешь, Верочка, правда? Потому что у нас дома бывают приличные люди, папины знакомые, сослуживцы и вообще… и этот мальчик… ну, ему ведь самому будет неуютно. Среди детей хороших родителей, состоятельных, хорошо воспитанных… Славик вот тебе на день рождения подарил серёжки с бриллиантами, а этот Юлик — что? Эти пёрышки на верёвочке? Ну сама-то подумай…»

Я думала. Но что я могу сделать?

Если мы за уйму лет ни разу не поссорились. Если он не умеет ругаться и кричать. И слушает меня. Я пыталась маме объяснить, что эти дети хороших родителей меня вообще не слушают, им вообще никто, кроме них самих, не интересен — а Юльке интересны все.

Ну да, пёрышки на верёвочке. Так они — уникальные, это перья птицы коу, ритуальное украшение аборигенов Шиенны, их добывают для избранницы и дарят в какой-то особенный день… в общем, он рассказывал. Улыбаясь: «В них заключены тайные силы трёх Священных Звёзд, что видны на закате — и всех местных планет заодно. И их мне вручила пожилая туземная дева, происходящая от местного бога-орла по прямой линии: на ней жили зелёные блохи. Она сказала: „О чужеземец, этот талисман сделает лицо твоей возлюбленной ослепительным, как заря. Подари мне амброзию — и бери его“, — и я обменял для тебя эту реликвию на драгоценный тюбик малинового джема». Это же было — мило, мило, здорово! И — ни на кого не похоже. А чтобы купить серьги, большого ума не надо.

Ну да, денег и положения у Юльки никогда не будет. И он всё время в космосе. Но он же тёплый, Юлька, он добрый, он всё понимает.

В общем, наверное, было бы очень умно сказать: «Вот и хорошо. Прощай», — и уйти. Но тогда я бы самой себе казалась просто мерзкой. Предательницей и лгуньей. И даже не это было бы самым худшим.

Просто Юльку никем нельзя заменить.

Из всех моих знакомых только его и нельзя заменить.

И мне, оказывается, нестерпимо, когда он обо мне плохо думает.

А тут ещё встрял этот Бердин.

У меня тогда не получилось взять у него интервью. Очень хотелось. Я приехала в Военно-Космический Госпиталь, меня не хотели пускать, но я убедила его лечащего врача, что вся Федерация, если не весь мир, нуждается в словах героя. Он же был — последний из тех, гражданских, в общем-то, пилотов, кто ценой своей жизни пытался защитить наши базы на Океане-2. Это был такой прекрасный и выдающийся подвиг… как на Той, Великой Войне. Он доказал, что потомки достойны предков.

И меня пустили.

У него только лицо было не обожжено. Всё тело в ужасных ожогах: он лежал в капсуле с восстанавливающим гелем, его тела в корсете, держащем сломанный позвоночник, было почти не видно в этой синей мути, только лицо — на поверхности. Лицо ужасно много пережившего человека; я знала, что ему двадцать шесть, но выглядел он лет на сорок. Я думала, он без сознания — но нет, у него губы шевельнулись, когда я вошла. Поздоровался.

Но больше ничего не сказал. Я его долго уговаривала. Хоть пару слов. Я пыталась ему объяснить, как это надо, что это сердца зажжёт, что он будет примером для всех землян вообще, что я ему сочувствую, но жду от него ещё одного героического поступка… а он смотрел на меня равнодушно, как на потолок. Только на один миг что-то в его лице дрогнуло: когда я сказала, что нам, как нашим предкам, надо научиться ненавидеть врагов, потому что так мы отстоим право на жизнь во Вселенной. Но он ни одного слова не сказал и тут.

Мне пришлось уйти без интервью. Врач сказал: «А что бы вы хотели, девушка! Подумайте о том, что он пережил. Погибли все его друзья, все сослуживцы, он сам прошёл через ад. У него тяжелейшая психическая травма. Было бы крайне удивительно, если бы он стал позировать перед вашей камерой».

Честно говоря, я никогда тактом не отличалась, это плохо. Но я же журналист! Не пускают в дверь — лезь в окно, всё такое. И я всё равно сделала ролик. Его лицо — человека, который побывал в аду, эту палату в госпитале… и наложила текст о том, какая ужасная бойня случилась на Океане-2 и как героически погибли наши соотечественники… хотя штатовцы тоже погибли героически. У них не менее жуткая заваруха была.

С этого ролика я начала работать на ВИД-ФЕД. И интервью у меня потом было множество, с настоящими военными, которые нормально себя вели перед камерой. Но не могла же я забыть Бердина!

И — как он мог оказаться в этой группе вместе с Юлькой, как?! И зачем он так — обо мне? Я же ничего не присочинила. У меня было искушение, если честно, написать самой его интервью, синтезировать его голос, анимировать изображение — я же не стала! Хоть это всей Земле было нужно. Но я не стала.

Я не лгунья! Он меня просто до слёз обидел.

Юлька, когда началась эта война, сразу… ну, он же работал с шедми. Я ему как-то сказала, что брала интервью аж у самого Гольдмана, который курирует шиеннскую группу, намекнуть хотела, что могу его познакомить — и он, быть может, перейдёт… но он то ли не понял, то ли сделал вид, что не понял — и я не посмела настаивать. Тогда мои, конечно, совсем закусили удила — но и тут он сам виноват, откровенно говоря. Ему не нравилась моя работа в ВИД-ФЕДе — а ведь сам говорил, что очень-очень здорово сделать карьеру без помощи мамы и папы. Я сделала. А он улыбался… так… непонятно и не очень весело… и говорил, что я — Эренбург в юбке.

Ну и что, что Эренбург? Что Эренбург сделал плохое? Он помог победить в страшной войне. И — ну да, я старалась тоже помочь, чем могу. Да, я работала на войну. Для победы. И ничего стыдного в этом нет. Даже если в агитках немного и перегибали — это ведь чтобы было острее. Чтобы лучше работало. Во время Той войны ведь тоже рисовали злые карикатуры. Фашисты тоже младенцев живьём не ели — это что, делает их лучше? Просто — образ такой. Чтобы было понятнее, чтобы вызывало эмоции.

Но Юлька всегда цеплялся к каждой запятой — если мы только встречались. Мне кажется, он так никогда и не понял, что с его ненаглядными шедми идёт война. Что они убивают людей — тысячами, тысячами убивают! И что они нас ненавидят, даже если ему и говорили, что всё в порядке. Земля могла бы вообще исчезнуть как населённый мир…

Ну да, что наши уничтожили Шед — это, конечно, этически очень спорно. Но ведь если бы не мы — то нас. Это же космос, это борьба за выживание, что же мы можем сделать…

Я радовалась, радовалась, что кончилась эта война! Я так радовалась! Я думала, что теперь-то всё пойдёт иначе. Что Юлька поменяет специализацию. Может, мне удастся замолвить слово в ВИД-ФЕДе, и его возьмут консультантом на документалистику — или ещё куда-то в приличное место. Может, с родителями помиримся… Мама у него совершенно нормальная, я с ней несколько раз разговаривала от него тайком, она очень милая дама, мы бы с ней хорошо поладили. По-моему, она бы хотела, чтобы Юлик на мне женился… но тут не мы с ней решаем.

И вдруг случились эти бельки.

Я смотрела на Юльку и думала: ты же так здорово всё понимаешь, почему же сейчас меня понять не хочешь? Я же сделала и протолкнула в эфир этот дурацкий ролик. Ты хотел — и я сделала. А теперь ты хочешь, чтобы я вообще всё бросила и отправилась с тобой к чёрту на кулички? На этот Океан-2? С твоим психом-шефом, с сумасшедшим Бердиным и с шедми? Когда у меня с собой даже смены белья и зубной щётки нет?

У меня просто слёзы наворачивались.

А этот гад меня обнимал и улыбался. Ну и что я могу сделать, когда он так улыбается?! Не любит он меня. Если бы любил — подумал бы обо мне, а не о каких-то дурных абстракциях!

Но он сказал:

— Верка-Верка, ты хорошая, я в тебе не сомневаюсь. Ты всё увидишь, ты всё поймёшь. Пожалуйста, пойдём со мной — мы будем как те комсомольцы…

— Никакой ты не комсомолец, — огрызнулась я, но он даже улыбаться не перестал.

— Ага, я пятая колонна. Троцкист, левый эсер. Враг народа.

Ну и что мне было делать с этим дуралеем?! Я сама вечно делала из-за него глупости.

Но у меня, может, и не было запасных трусиков, зато была портативная камера ВИДа, с которой я не расстаюсь никогда. Я подумала, что раз так, то я буду снимать ещё один репортаж. И я сделаю фитиль всем прочим. Ты правду хочешь? Будет тебе правда. Только уж потом не жалуйся.

Мы пошли на этот грузовик, на «Астру».

Я ещё никогда в космосе не была, если честно — только на самой низкой орбите, на челноке, когда надо было очень быстро добраться до Штатов, в командировку. Это же не считается, это не глубокий космос. Но челнок был — как самолёт VIP-класса, там запомнились сливочно-белые плоскости, мягкая обшивка, замечательные кресла, которые гасили перегрузки… и я, глупая, думала, что звездолёты и тем более такие. Это же — дальний космос, прыжки, высокие технологии… ну да.

Там оказалось — как в старой кинохронике, в пустом заводском цеху. Большое гулкое помещение, обшитое стальными листами в облезлой краске, даже ржавыми кое-где. Какие-то металлические рёбра кольцами. Мостки из пупырчатых стальных плит, не очень толстых — под ногами гудят, идти неприятно. Выдали оранжевые спальные мешки, как надувные спасательные плоты в документальном кино — и все удобства. Туалет — сперва выйти из трюма через шлюз, потом — по страшному коридору в стальных скобах, с двумя лампочками, которые еле светят. Ещё и инструктаж заставили пройти: как там справляться, если будет меняться сила тяжести. Не унитаз, а атомный реактор: нужно обслуживание десятью инженерами. И умывальник — рядом с унитазом; угрюмый дядька в пилотской форме предупредил, что во время прыжка воды не будет. Вот спасибо.

Я попыталась возмутиться, но Юлька только улыбался:

— А как же славные предки? Девушки — на поле боя, девушки — у станков, в промёрзлых цехах, всё для фронта, всё для победы? Верка, не ругайся — запоминай. Это очень ценный опыт, где ты ещё такой получишь!

Я не стала особенно с ним спорить. Условия полёта — это ещё полбеды, хоть взлёт и был — тихий ужас. Эти дурацкие спальные мешки — не самая лучшая замена стартовым креслам, меня даже тошнило. Хорошо, что у Юльки оказались карамельки с каплей препарата от укачивания, или как это называется.

И уже спустя час после старта, когда установилась нормальная гравитация и разрешили вылезти из оранжевого кокона, я смогла хорошенько рассмотреть Юлькину группу. С кем меня судьба свела.

С публикой, которую категорически не назовёшь приятной.

Там оказалось ещё несколько женщин, но хорошеньких не было вообще. Белла из КомКона, из шедийской группы, как я поняла, выглядела просто жалко — остриженная, как арестант, с той ужасной фигурой, какая бывает у девиц, вместо фитнеса занимающихся борьбой или чем-то похожим. Грубо сбитая, мужеподобная. Этнографиня Аня, с которой Юлька работал и о которой рассказывал в превосходных степенях, я даже ревновала — тощая дылда, плоская, на журавлиных ногах, с уморительным лицом: круглые глаза, полные губы, нос длинный, горбатый… Зря я нервничала. Вторая Аня — ещё смешнее: пухлый щекастый хомячок на коротеньких ножках, носик — кнопочка, когда говорит — кончик носа подёргивается. И одеты они были в комбинезоны КомКона, которые женщин совсем не красят.

О женщине-шедми и говорить нечего. Не знаю, кто пустил слух, что они красотки.

Впервые я увидела шедми живьём. Большая радость.

Воняют они нестерпимо. Ненавижу рыбный запах; мне даже стейк из сёмги воняет, а тут — как лежалая скумбрия, фу! А самое противное — что многие наши уже тоже воняют рыбой.

Я сказала Юльке — а он снова улыбнулся:

— На суше их кожа выделяет специальный секрет, не позволяющий ей пересыхать. Своего рода природный увлажняющий крем — и запах им вполне нравится. А ты завидуешь, Верка, потому что сама так не можешь.

Я сказала:

— А ты можешь серьёзно?

— А серьёзно, — ответил он, скорчив серьёзную мину, — для них запах твоих роскошных духов — как смесь иприта с фосгеном. Боевые отравляющие вещества. Но они терпят.

Я поняла, что придётся терпеть и мне: ничего больше не остаётся. Стала потихоньку их снимать.

Долго настраивала фильтр. Из-за того, что кожа у шедми серовато-белёсая, они ужасно похожи на покойников. А от чёрных глазищ без белков ещё жутче. И взгляд немигающий — как уставятся…

И странно смотреть, как наши с ними сидят только что не в обнимку. Болтают по-русски. Белла рассматривает у шедми под ключицей исчерна-синюю сложную загогулину, образованную тельцами крохотных рачков — словно бисером вышито на коже. Рассматривает, как обновку у приятельницы.

— Это ведь бокоплав? — спрашивала Белла. — Рачок-бокоплав? Твой тотем?

— Да, — говорила шедми. — Ты понимаешь хорошо. Я Гэмли-Бокоплав, мой дух-покровитель живёт в вечном Океане в виде рачка.

— А у Бэрея какой тотем? — спрашивала Белла.

— Никакого, — и шедми щёлкала языком, как щёлкают дельфины. — Бэрей — из Лэху, у них на Запредельном Севере не верят в живых покровителей. Его хранитель — Буределатель или Волновздыматель… не знаю, как сказать по-вашему… сильный дух.

— Но Хэталь — общее божество?

— Хэталь — общее. С эпохи Великого Обмена и Дальних Странствий…

А в это время упомянутый Бэрей, парень-шедми, жуткое чудовище с клыками в палец длиной, читал по-русски вслух, вполголоса: «Буря мглою небо кроет…» — и остановился, чтобы спросить у Алеся, что такое веретено. И они оба, отложив книжку, чуть не стукаясь головами, принялись рисовать в блокноте световым пёрышком Алеся какие-то архаические приспособления для изготовления одежды. Потом бросили блокнот, начали рисовать в воздухе объёмные голограммы… маленькая этнографическая конференция в трюме старого грузовика. Юльку позвали проконсультироваться. Потом — рыжего бородатого Андрея, у которого ручка для объёмного рисунка. Чтобы обвести и сохранить голограмму.

Я смотрела на них и не могла понять, как они могут так.

Они все делали вид, будто никакой войны никогда и не было. Будто мы с шедми вовсе не враги. Они так здорово делали вид, что мне стало жутко. Как можно доверять существам, которые так замечательно притворяются. Юлька казался совершенно расслабленным и спокойным, но его можно обмануть, как ребёнка — я напрягалась до того, что спина заныла. Ничего не могла с собой поделать.

Обедали все в куче. Сидя на полу, на надутых спальниках, из контейнеров для походных обедов, которые пришлось ставить прямо на колени, пластиковыми вилками и ножами. От хлёбова шедми отвратительно несло рыбой, а наши ещё с ними пересмеивались и ели вместе какие-то сухие кусочки — то ли кальмаров, то ли ещё какую-то гадость.

Шедми смеялись глуховатым неживым смехом. Как выходцы с того света. Бррр.

Когда по корабельному времени наступила ночь, освещение убавили, стало полутемно и совсем жутко. Юлька предложил, чтобы я пошла к нему в спальный мешок, но кругом было полно людей — и я не собиралась так себя вести. В результате он заснул через минуту, а я мучилась.

Было не так уж и тихо. Шуршали вентиляторы. Что-то равномерно гудело — наверное, двигатели. Время от времени было так: «Трррык-фшшшш!» — довольно громко, понятия не имею, что это такое. Спать совершенно невозможно — но привычные комконовцы дрыхли, как убитые.

Из-за бессонницы я и увидела, как Бердин и шедми ушли в шлюз. Вдвоём. И пропали.

Когда я поняла, что они там шушукаются о чём-то — мне стало любопытно до полусмерти. Я думала, что тут могут быть какие-нибудь отвратительные дела, что я рискую — но всё внутри меня требовало записать хоть кусочек их разговора. Вывести их на чистую воду. А потом дать Юльке послушать.

Я мучилась, наверное, полчаса. А может, час. Было страшно, представлялось, как эти двое вышвыривают меня в открытый космос, как в фильмах про пиратов — но от любопытства я не могла заснуть. В конце концов, я потихоньку вылезла из спального мешка и очень осторожно подобралась к шлюзу, который вёл в другие помещения корабля.

Они не ушли взрывать реактор. Оба сидели в самом шлюзе — и я услышала, как Бердин говорит, заикаясь:

— П-понимаешь, никому не пришло в г-голову.

— У вас ведь была книжка для малышей, — тихо говорил шедми по-русски. — Где чётко говорилось, что пищеварительный тракт бельков недоразвит, что они могут есть только пищу, полупереваренную взрослыми.

— Да, — ответил Бердин. — Я с-сам читал. Н… но я забыл. Это б-было… как гипноз. Даже к-когда они… когда они… стали умирать… никто н-не вспомнил. Ты знаешь… ведь многим было очень жалко… д-детей… но никто не подумал. Вообще никто, сука! Никто не д… дёрнулся исправить… это зло…

— Вы, люди, очень внушаемы, — сказал шедми. — Ещё до войны я видел ваше развлечение… фокусы. Правильно выговариваю? Это профессиональный обман ваших чувств. Ты не виноват, это свойство психики вашего вида: смотреть не туда, куда нужно, а туда, куда показывают.

Бердин молчал и дышал, как астматик. Потом с трудом, всхлипывая или задыхаясь, выговорил:

— Не понимаю, как я-то м-мог… я же не хотел. Но я смотрел, как дети умирают — и не знал, что делать… Голова б-была… как пустая… я только понимал, что сейчас случится… кошмар. Что мы сделали… страшное. Неп… непоправимое.

И тут мне стало так жутко, как ещё никогда не было. Меня мелко затрясло. Я ничего толком не поняла, но у меня было такое чувство, что я приоткрыла дверь, заглянула и увидела ад. Настоящий ад. Кромешный.

Я не могла больше подслушивать. Я очень тихо — сама удивляюсь, как тихо — и очень быстро проскочила мимо спящих, залезла к себе в спальник, закрыла его и стёрла запись на диктофоне. У меня руки дрожали — я нажала «стереть» с третьего раза.

Я чувствовала, что мне это нельзя.

Ещё не поняла толком, но чувствовала.

Чувствовала, что вся моя жизнь, вся моя работа, весь мой разум — может просто взять и сложиться, разлететься, как карточный домик. Это ощущение ползло липким холодом вдоль позвоночника, как какая-нибудь улитка-паразит. И из памяти было нельзя стереть, как из диктофона. В памяти оно светилось зелёным радиоактивным светом, как надпись в темноте: «ОПАСНО!»

И никуда это было не деть.

Когда мне стало совсем плохо — даже зубы лязгали — я выбралась из своего спальника и залезла в спальник к Юльке. Он зевнул, как кот, был тёплый спросонья, пробормотал: «Что тебе не спится, Верка…» — и сгрёб меня в охапку, не просыпаясь до конца. И мне стало легче.

Через пять минут я перестала трястись. А потом уснула — сама не понимаю как.

* * *

На следующий день всё стало ещё немножко легче, сгладилось. Юлька спросил, почему я к нему влезла и будила его среди ночи — а я соврала, что замёрзла. Посвящать его во все эти ночные приключения не хотелось — и, вообще-то, было уже не очень понятно, что именно сказать. Что Бердин рассказывал шедми о каких-то мёртвых детях? Очень неконкретно, на самом деле.

Но за завтраком шедми на меня пристально посмотрел. И мне захотелось тут же исчезнуть здесь и появиться в Москве. И потом я пыталась себя убедить, что он меня не видел, ничего не знает — но вспомнила, что они все чуют мои духи.

Я же тут только одна надушена, все остальные уже пропахли рыбой.

Вдруг он меня учуял.

Но он посмотрел и отвернулся, стал обсуждать с комконовцами те базы на Океане-2, которые наши им отдали. И я подумала, что у меня уже паранойя на нервной почве.

Ничего плохого не случилось. Мы долетели спокойно — неудобно, но спокойно. По-моему, к тому времени, как мы вышли из «прыжка», от меня уже разило, как от дохлой селёдки — но принять душ было невозможно, а духи мне Юлька запретил, сказал, что применять против побеждённых в войне химическое оружие — негуманно. Я даже рассердилась — вечно у него глупые шуточки, но он сказал:

— Верка-Верка, здесь не светская тусовка. Здесь — так будет лучше, и со мной — так будет лучше, ты просто поверь. И успокойся.

И я махнула на всё рукой. Стала писать все разговоры. Вообще-то разговаривали об интересных вещах; я уже немного отвыкла от того, что все кругом разговаривают не о салонных пустяках, а об интересных вещах. Быстро втянулась.

И в какой-то момент вдруг обнаружила себя берущей интервью у девушки-шедми!

Я у неё спросила, что такое «обменный белёк». От шедми эти слова периодически слышишь.

А она сказала:

— Вот я, например, обменный белёк. Меня зовут Гэмли Суа ыки Шерайа — или «через Шерайа», как вы, люди, говорите. Это значит, что родилась я на Шэрайа, в бухте Гальки. Там огромный пляж, один из самых больших на Северо-Западном Архипелаге. Там всегда рождается очень много малышей — и Шэрайа отправляет их соседям, по нашему древнему обычаю. Меня отправили на остров Суа, это крохотный островок, детский пляж там только один и не особенно большой — и там я выросла.

— Зачем? — удивилась я.

— В старину считалось, что так устанавливаются нерушимые кровные узы между островами-побратимами, — сказала Гэмли. — Наши предки верили, что душа рода вселяется в белька, когда он начинает линять, а кровь рода при нём с момента зачатия. Вот и получалось, что обменыш по духу родня приёмным братьям-сёстрам, а по крови — родня матери и отцу. Своего рода двойное родство: ни духовную, ни кровную родню обменыш не может обидеть. Так иногда прекращались долгие войны.

— Но вы до сих пор это практикуете? — спросила я. — И ты росла без матери?

— Да, — Гэмли свела кончики пальцев, я уже знала, что это жест согласия. — Сейчас — особенно практикуем. Бывает, что привозим обменышей издалека. Понимаешь, население острова — всегда очень небольшая группа. Родственные связи ограничены. Теперь-то мы знаем, что «гнев Хэталь», выражающийся в аномалиях и болезнях, которые порой поражали целые популяции островитян — это мутации, поддерживаемые близкородственными союзами. Но и предки это интуитивно чуяли. Потому, во избежание, смешивали кровь с обитателями соседних островов… — и рассмеялась, коротко и глуховато. — Чтобы не гневить богиню замкнутостью.

— Но расти без родителей… — мне это было тяжело понять.

Гэмли очень забавно фыркнула, как котёнок:

— А чем так важно расти именно рядом с родителями? Я потом познакомилась с мамой, к тому времени мы обе уже перешли Межу. Она очень славная… была… — Гэмли, видимо, вспомнила и на её лицо нашла тень. Буквально: оно потемнело.

— Прости меня, пожалуйста, — сказала я, чувствуя, как горят уши. Я вдруг поняла, почему Юлька то и дело говорил, что ему стыдно. И мне вдруг стало стыдно до нестерпимости.

— Ничего страшного, — сказала Гэмли. — Я тоже забываю… забываю о том ужасе, который случился с нами. Я только хотела сказать — мы с мамой быстро стали подругами, но у меня и так было много подруг и сестёр. И братишки… мой милый брат Гэхай… сестрички Луа и Рхути… И чудесные Старшие… наставница Кэлаэ, доктор Никай, наставница Оли… тяжело дышать, когда думаю, что все они уже мертвы. Что нет нашего дома — Скального Приюта. Нет грибных пещер, бухточки, где мы растили ламинарию, подводного грота, где жили каракатицы… Нет маленького города на нашем островке, тихого-тихого — но с лучшей медицинской Академией в Серых Водах… туда отовсюду приезжали учиться на акушеров и детских врачей, там учился Данкэ из Коро, который потом изобрёл эту уморительную и гениальную формулу… и я там училась, только на другом курсе… Нет Лабиринта Хэталь, нет Сада Духов, нет галереи статуй. Ничего больше нет. Астероиды. Радиоактивный пепел.

Я слушала её — и мне становилось не стыдно, а страшно.

— Ты ненавидишь людей? — прошептала я.

Гэмли помолчала, глядя куда-то мимо. Потом медленно проговорила:

— Был проект тотального удара… по Земле. На уничтожение. За него голосовал народ Шеда… и проект не прошёл. Мы решили не развивать наступление дальше ваших колоний. Не смогли уничтожить ваш мир… ваш дом и ваших детей… Мы сочли, что это будет зло из глубин, которое убьёт душу нашего народа… и, очевидно, ошиблись.

Мне было так худо, что хотелось провалиться сквозь стальное покрытие трюма. Или умереть. Больно. И я больше ничего не могла сказать.

Гэмли тихо встала и ушла к комконовцам и своему товарищу.

Я осталась. Я не могла ни с кем разговаривать. Меня душил ужас, и я ничего не могла с ним поделать.

Юлька меня увидел — и, по-моему, сразу понял. Он подошёл, сел рядом и обнял меня, прижал спиной к своей груди. Я взяла его за руки, ткнулась в его ладони лицом — и не помню, сколько времени так просидела. И он молчал, это хорошо, потому что говорить не было сил.

Но потом всё-таки эта удавка ужаса прямо на душе постепенно разжалась — и я решила, что не имею никакого морального права отворачиваться и закрывать глаза.

Я — журналист. Мне надо смотреть — даже если глаза потом вытекут.

Я распаковала камеру, привычно закрепила её за ухом, так, чтобы объектив оказался над правым глазом, и подключила её к диктофону. И запустила. Решила больше вообще не выключать.

* * *

К тому моменту, когда мы готовились стыковаться с этой несчастной станцией, где дети, я уже многое успела понять.

Например, что КомКон для шедми — свои. Что к ним это «мы, очевидно, ошиблись» будто бы и не применимо до конца. Шедми исключали их из числа людей: комконовцы и Юлька были… ладно. Они просто не воевали с Шедом. Все воевали — и я воевала, что там! — а они нет. Поэтому они были исключением.

И Бердин почему-то тоже был исключением. Хотя он-то воевал, он даже, похоже, был замешан в каком-то кошмарном военном преступлении, связанном с детьми — и шедми это знали. Но он сидел с ними, он с ними ел, всё время разговаривал с ними — и они совсем особенным образом с ним общались. Гэмли Бердину даже рассказывала сказку про огромного ужасного зверя, который жил в океанских пучинах и тряс острова, когда потягивался всеми своими могучими щупальцами — а он сидел рядом, прислонясь к Бэрею спиной. Как совсем свой. Но почему?

Я им даже условно своей не была.

Военные нас досматривали… вернее, они сильно обыскивали комконовцев, а обоих шедми просто были готовы догола раздеть; кажется, они боялись, что мы привезли тем, на станции, боеприпасы или что-то в этом роде. Но меня они трогать не стали: смотрели почтительно и потрясённо. Как это такая боевая девица, патриотка, голос и лицо ВИД-ФЕДа, могла оказаться в такой сомнительной компании?

Парень Юлькиного возраста, с этаким наивным лицом домашнего мальчика и с синяками под глазами, связист или что-то такое, даже попросил, чтобы я подписала ему футляр для диска с видеозаписями. И маркер притащил, и пялился на меня, как на ожившую заставку ВИДа.

Я подписала. И ещё человек десять офицеров с крейсера тут же тоже нашли всякие штуковины, на которых можно расписаться. Один даже попросил код личной директории — пришлось улыбаться и врать, что ВИД-ФЕД мне запрещает оставлять личные данные.

В это время другие военные шмонали карманы и рюкзаки девиц из КомКона, а старший помощник, орёл-мужчина, который только что восхищался моим мужеством: «Вы ведь освещаете эту операцию для ВИД-ФЕДа, не так ли, дорогая Вера?» — разговаривал с Алесем. Таким тоном…

Как с подозреваемым в убийстве.

— Вы не должны вывозить оборудование станции.

— Мы заберём криокапсулы, — сказал Алесь. — Это не обсуждается; мы за ними и прилетели.

— Капсулы — и ничего больше, — уточнил офицер, и в его голосе лязгал уставный металл, как танковые гусеницы. — И шедми не должны забирать информацию с бортовых компьютеров.

— Они в любом случае не смогут, — пожал плечами Алесь. — Они уничтожили носители информации, кроме тех, что поддерживают системы жизнеобеспечения, ещё до того, как связались с вами в первый раз. Они же знают, с кем имеют дело.

Офицер смерил его взглядом, который явно переводился в очень нецензурные слова, резко отвернулся и отошёл.

Только после этого нам позволили стыковку со станцией.

Там я, конечно, была совсем бесполезна, если смотреть на меня как на рабочую силу. Я не умею управлять экзоскелетом — да и вообще ничего толком не умею в космосе. Меня отодвинули и забыли. Я могла только смотреть и слушать… и было на что, на самом деле.

Я видела много разных вещей, которых была видеть не должна. Я могла бы…

Но на самом деле уже не могла бы. Всё, что происходило с нами с того момента, как «Астра» покинула Землю, слишком основательно меня изменило.

Я, например, видела, что Юлька и шедми со шрамом на лице прятали в капсулу, где лежал тяжелораненый солдат-шедми, несколько непонятных штуковин — я не я буду, если не копии с информационной директории. Эти носители выглядели так странно, что их можно было запросто перепутать с обычным медицинским оборудованием — и я понимала, что военным они так и скажут. Что это запчасти для медсканера какого-нибудь — и фигу подкопаешься, если не ксенолог.

Потом они перенесли эту капсулу на «Астру», и вид у них был абсолютно невозмутимый.

Я видела, как Бердин разговаривал с ребёнком-шедми. В тот момент я поняла, что он — законченный маньяк: земные мужики и со своими-то детьми редко разговаривают… так. Он что-то делал со своим экзоскелетом, подтягивал что-то, продувал сжатым воздухом — а рядом крутилась девочка-шедми и мешала. Поминутно спрашивала, что он делает, зачем он это делает — ну как все дети пытаются обратить на себя внимание и достают взрослых вопросами. А Бердин отвечал… как дочке. Я видела: он здорово напрягается, чтобы ответить понятно. И что он спешит и нервничает — но он ни разу её не прервал. И не заикался.

А я думала: как же всё это умещается в одном человеке? Не понимала.

Ещё я видела, как они носят эти капсулы. Носят, носят, носят… Я смотрела на них и видела тех… двести лет назад… которые за станками по четырнадцать, по шестнадцать часов… Ко мне подошла та Аня, которая как хомячок, велела идти за ней — и я пришла на камбуз «Астры». Там мы заваривали кофе и капали в чашки стимулятор, а потом я разносила этот кофе тем, кто таскал капсулы на борт. Потом надо было сделать какую-нибудь еду, которую удобно жевать на ходу, и носить уже её. Скоро я так забегалась, что от усталости с ног валилась, но все работали тяжелее, чем я, и наши женщины в том числе — и мне было стыдно сказать, что надо отдохнуть.

Было невыносимо смотреть, как они гладят стекло криокапсул. И на тех, внутри…

За пару суток я записала видео, которое нельзя было никому показывать. Или надо было очень здорово резать, а потом уже показывать. Потому что никакой редактор ВИД-ФЕДа этого бы не пропустил. Ни за что.

Они спали по очереди. По нескольку часов. И снова работали. Я ещё никогда не видала, чтобы кто-нибудь так вкалывал.

И когда вдруг кончились капсулы, все будто даже удивились. Что, всё? Точно — всё?

Я подумала, что уж сейчас-то мы, наконец, отдохнём — за время прыжка. Но наши никак не могли собраться на борту, не было даже Юльки — и я пошла поискать его по станции, которая выглядела теперь не раздолбанной, а просто мёртвой.

Только кое-где горели синие аварийные лампы. Было очень страшно, если честно. Идти было страшно.

За поворотами коридоров, в которых убивали, в которых умирали, — и кое-где ещё оставались брызги и лужи бледно-голубой запёкшейся крови, — мне мерещились мёртвые шедми и мёртвые наши: тихие, ожидающие непонятно чего мертвецы. И было так холодно… духу придавало только то, что Юлька здесь.

Чтобы его найти, я запустила коммуникатор на поиск, в режиме «неожиданное свидание». Кто бы мог подумать, что не в Москве буду Юльку искать вот так… через функцию «близкие друзья на связи»…

А они все оказались в пустом криогенном отсеке. Без капсул он выглядел дико громадным, гулким, как ангар для какой-то огромной техники.

Они стояли рядом с моргом станции: Юлька, Алесь и Антэ, тот шедми, который лихо говорил по-русски. Их освещал синий свет. Из холодильника были выдвинуты носилки с трупом шедми; меня передёрнуло.

Алесь говорил:

— Да не терзай ты себя. Ты ведь им уже ничем не поможешь. Просто — оставь. Пойдём, там дети ждут, надо лететь.

Антэ смотрел не на него, а на труп. И сказал глухо:

— Уходите.

— Да пойми ты, — сказал Алесь, — ведь все системы отключат, станцию законсервируют. Ты просто умрёшь здесь, когда отрубится подача воздуха. Ради чего?

— Это — тупость, — всё так же глухо и не глядя, сказал Антэ. — Мои тупость и упрямство. И суеверие, наверное. Очень хочу, чтобы он ушёл в Океан. Очень. А если это нельзя — тогда мы вместе останемся тут. Мы с ним — и сестрёнка Иити. Это же никому не повредит, так?

Алесь взял его за рукав — и Антэ поднял глаза.

— Алэсь, — сказал он совсем тихо, — не мешай. Наверное, для человека это очень глупо. Для нас — важно. Он переваривал рыбу для меня, когда я был бельком, Алэсь. А я его убил. И теперь должен бросить?

Алесь махнул рукой в досаде.

— Ему же больно, — тихо сказал Юлька. — Ужасно больно. А ты его силком тащишь. Ты иди, Алесь, мы догоним.

Алесь раздражённо вздохнул, пожал плечами и пошёл. Прошёл мимо меня — но не заметил в темноте, которую еле разгоняло тусклое синеватое свечение.

— Прости Алеся, — сказал Юлька. — Он не дурак, просто дико устал. И теперь отвечает за детей… перед Хэталь.

Антэ вздрогнул и взглянул Юльке в лицо.

— Ага, — сказал Юлька. — Как ты и как Кэно. Можно, я тебя спрошу… про твоего брата?

— Спрашивай, — сказал Антэ. Мне показалось, что его голос уже не звучал совсем мертвенно.

— Кэно же был боец Армады, да?

— Да, — Антэ поднял голову. — Воин Армады.

— А ты — лингвист… сколько раз ты стрелял из боевого оружия?

Антэ удивился. У него даже глаза расширились.

— Сколько? — настаивал Юлька.

— Три раза, — признался Антэ. — В том бою. Два выстрела — в Кэно. И один — в Гэху. Я военлингвист, у меня было оружие, пистолет, и я…

— Погоди, — сказал Юлька. — Ты думаешь, ты такой невероятный вояка, что можешь вот так взять и расстрелять двух офицеров Армады, первый раз в жизни взяв пистолет? Что ты в бою круче Кэно, которого в Академии учили?

Антэ был потрясён. Он явно не ожидал такого поворота.

— Антэ, братишка, — сказал Юлька, — как же ты не понял, что это — самоубийство чести? Ты ведь не знаешь, какая у них была инструкция, правда? Может, они обязаны были уничтожить станцию. И, может, Кэно этого отчаянно не хотел. Ты об этом подумал? Он же отвечал за детей… но разве офицер Армады может нарушить присягу? Ему ведь, наверное, даже застрелиться было нельзя.

Антэ молчал, не спорил. Он думал.

— Брат, — продолжал Юлька, — сообрази. Они пристрелили бы тебя раньше, чем ты схватился бы за пистолет — если бы вправду хотели. А они хотели спасти детей и сделали всё, что смогли.

— Он сказал: «Спасибо, малёк!», — прошептал Антэ.

— Потому что ты сделал всё правильно, — сказал Юлька. — Ты же не связан присягой. Ты — гражданский, у тебя свой долг. Поэтому тебе и спасибо, малёк. Они уже в Океане. Ведь не в телах же дело — а души… души там. В Вечности. Благодаря тебе.

— Улэ, — сказал Антэ с нервным смешком, — ты точно не шедми?

— Я точно твой брат, Антэ, — сказал Юлька. — И Кэно доверил тебе свою судьбу и детей. Ты не имеешь права умереть. Ты отвечаешь за всё, что он не смог сделать.

Антэ вздохнул.

— Улэ, ты прав. Ты… я мог поступить, как трус и дурак.

— Я об этом и толкую, — я услышала, а не увидела улыбку в Юлькином голосе. — Антэ, ты так нам нужен, что не имеешь права на нервы и капризы. Поверь, мы никогда никого не забудем. И мы — я, Алесь, другие, кто прилетел с нами — не те люди, которые воевали с твоим народом. Мы сделаем всё, что сможем — вместе с вами.

Антэ толкнул Юльку плечом — и Юлька ответил тем же.

— Нам надо идти, — сказал он. — Закрой его. Ты хорошо попрощался — а продолжим на Океане Втором.

Антэ задвинул носилки в холодильник. И я поняла, что уже можно выйти, чтобы вернуться к «Астре» вместе с ними.

— Ой, вот вы где! — сказала я. — А я ищу-ищу… замёрзла, знаете, как…

Юлька обнял меня за плечи.

— Пойдёмте на наш транспорт, братишки-сестрёнки, — сказал он. — Нас ждёт Океан.

И мы пошли. Все.

9. Тари

Я никак не могу взять в толк, что они от меня хотят.

Куда собирать, куда лететь? В Эра-Хы лететь? Зачем? Будить детей среди ночи, бельков будить — а будить, значит — кормить, потом им будет трудно заснуть с полными животиками… И зачем нам надо в Эра-Хы, что нам в большом городе делать? Там что, будет безопаснее, чем тут, на Атолле, на острове Круглый-Тёплый, самом уютном и мирном месте на свете? А почему?

Командир бойцов вздыхает и смотрит с усталым укором:

— Сестрёнка… круглоротка. Ровно столько же ума, прости. Слушай меня и шевелись быстрей. Буди детей и персонал. От этого зависят жизни.

Ну и круглоротка! И всегда была круглороткой — маленькой уморительной рыбкой, которая выхаживает мальков и икру во рту. И буду круглороткой, и моё круглороточье дело — защищать детей. Вот вам. И серых акул Армады не спрошу.

Но я запускаю коммутатор. Жду, когда система загрузится, про себя кляну войну, как могу. Жестоко будить детей. Пугать. Среди ночи.

Просыпается Юхи, бескрылыш, общий любимчик. Семенит ко мне, заглядывает в лицо, приоткрыв клюв. Слабо освещается пространство над головизором: принял целитель Шакэ, приняли наставники, которые дежурят на нашем пляже в эту ночь. В голубоватом свете — заспанные, встревоженные, растерянные лица.

Но Харимэ, наставник старших и преподаватель Рационального Взгляда, в момент моего зова не спит. Из его комнаты доносится тихий голос комментатора Течений: Харимэ слушал последние новости. Он, наверное, уже успел узнать что-то такое, от чего кровь превращается в лёд, потому что говорит мне негромко и ужасающе спокойно:

— Тари, буди немедленно. Сначала старших — и пусть они помогают тебе собрать бельков. Потом — остальных. Как можно быстрее.

— Кальмар, — спрашиваю я, цепенея, — что случилось?

— Люди взорвали Сердце Огня, — говорит он. Голос мёртвый. — Южного Архипелага уже не существует; сколько мы протянем — неизвестно: в недрах планеты начались необратимые изменения. Торопись, родная.

Я, не выключая коммутатор, забыв об ожидающих бойцах, выскакиваю из домика дежурной наставницы — и мне мерещится горячий ветер, лавовый жар, дохнувший в лицо: небо пожирает тёмный огонь. Океан кажется огромной чашей жидкого пламени — жутче небес.

Я бегу в спальни, за мной, переваливаясь, торопится Юхи, испуганый и взъерошенный. Бегу на террасу, где старшие. Тёплая ночь, ветровые щитки подняты, стёкла отодвинуты. Дети спят. Рядом с Даргэ, обхватив его лапами, устроилась ручная каменка. Мальчики бросили обувь у входа, на сандалии сидит песчаный краб. Кто-то забыл на ступеньке игрушечный катер. Позвякивают сестрички ветра. Каждая мелочь втыкается в душу.

Я не могу звонить в колокольчик. Опускаюсь на колени, тормошу детей, глажу плечи, лица:

— Братишки, сестрёнки, вставайте. Скорее, родные, мы уезжаем. Надо собрать малышей. За нами прилетели бойцы Армады.

Слово «Армада» действует на мальчиков, как шаманское заклятье: они вскакивают моментально. На девочек — другое: «собрать малышей».

Куда?

Если все говорили, что на Круглом-Тёплом мы в безопасности? Если к нам привозили детей с соседних островов — с Урэ, с Мохового, с Маленького Архипелага — именно потому, что тут безопасно?

Те, кто подходит к Меже — догадались. Или почуяли.

Очень, очень тёплая ночь. Ненормально тёплая. Как дыхание Хэндара.

Потом мы поднимаем малышей, а им хочется спать — и спросонья они ничего не могут понять. Бескрылыши в панике снуют под ногами, бойцы их шугают; Хэглэ спрашивает командира: «А что, их не возьмём?» — и в голосе у него внезапное взрослое понимание. Беспощадное.

— Вещи не берём, ребята! — кричит боец со знаками Силы Хэндара. — Ничего не берём, места мало!

Каменка цепляется за шею Даргэ — и он трётся щекой о гладкий мех, трётся… а ноздри зажаты наглухо. Кто-то из малышей кричит: «Мой осьминожек! Полосатенький! Осьминожек! В гамачке!» Иту проходит к трапу с виноватым видом, в руках капсула с полипом — взгляд умоляющий… ну что я скажу!

А в дисколётах катастрофически мало места, потому что Армада безнадёжно пытается помочь всем, до кого дотянется — и лица у бойцов отчаянные. Подростки заглядывают в салон последней машины — и спускаются на землю. Ребята, перешедшие Межу и уже подошедшие к ней вплотную, отходят от трапов в сторону и останавливаются рядом с остающимися взрослыми.

Хотя им никто ничего не говорил.

Будто все всё поняли без слов.

Только Гюри обнимает двух бельков, постарше и помладше. Своих. Лицом в пух. И отдает младшим сёстрам. Смотрит на меня: всё правильно?

Я складываю ладони. Пальцы дрожат.

Бельки не понимают, тянутся к младшим сестрёнкам. Их уносят.

Несколько бойцов спускаются к нам, останавливаются рядом с наставниками. Гыу гладит бойца по щеке, он чуть улыбается. Пилот последнего дисколёта, стоя на трапе, смотрит на подростков. Говорит самым юным девочкам:

— Пройдите на борт, ты, ты, ты… Братья, пропустите сестрёночку… да, ты, с косичками — и ты, беленькая. Всё. Простите, родные.

Посадка заканчивается. Я подхожу к остающимся детям. К Гюри. К Лу. К мальчикам. К Хэглэ, который присел на корточки и обнимает за шеи ластящихся бескрылышей. Ждать, успеют ли прислать транспорт за нами или… но меня останавливает командир, который обозвал меня круглороткой.

— Сестрёнка, — говорит он, — кто-то из взрослых должен за ними присмотреть. Ты полетишь, наш оператор связи останется.

Я задыхаюсь. Мне больно.

— Я? — бормочу потрясённо. — Но почему?

— Потому что дети хотят, — говорит он. — Беременные девочки хотят. И малыши. И ты пойдёшь. Я — Старший, это приказ.

Я оборачиваюсь и вижу стоящих на трапе Аэти и Лэхи. Они спускаются, чтобы взять меня за руки — и вцепляются в меня изо всех сил. У меня сердце рвётся от тоски и стыда — но Харимэ улыбается и машет рукой, будто хочет сказать: «Пока, увидимся!», и целитель Шакэ говорит: «Иди, иди быстрее, ты их задерживаешь».

Это тоже звучит, как приказ.

И я иду. Я боюсь оборачиваться. Я не могу дышать.

Уже потом, в Эра-Хы, в сутолоке погрузки в транспортник, чувствуя кожей жуткий жар нашего горящего мира, держа на руках поскуливающего белька, рядом с моими беременными девочками — я думаю: чьё место я занимаю?

Тех, кто моложе. Или тех, кто умней меня. Или тех, кто полезней меня — в то время, когда последним каплям нашего Океана нужны ослепительные таланты, а не Тари-Круглоротка.

Бесполезная, никогда не рожавшая Тари. Тари со сломанным геном в самом главном месте Спирали Жизни, глупая Тари.

Которая всё время остаётся среди живых, когда кто-то жертвует собой.

Я всем вам обязана жизнью, погибшие братья и сёстры. Я всегда — в долгу.

* * *

Меня будит Аэти: трётся носом о мою щёку, как белёк:

— Сестричка Тари, проснись, мы прилетели. Сейчас будет посадка.

Как — посадка?

Я сажусь в спальном мешке; все кости ломит после долгой погрузки. Кругом уже проснулись и шедми, и люди; все подкачивают в мешки воздух, чтобы превратить их в подобие амортизирующих кресел. Я смотрю на пульт с чужими значками и не могу сообразить, где же эта штука надувается — умница Аэти тут же показывает пальцем:

— Нажми сюда!

— Спасибо, светлячок, — говорю я. Эластичная ткань охватывает моё тело со всех сторон. — Тебе тоже надо приготовиться к посадке, поторопись.

— Я сейчас пойду, — важно говорит Аэти. — Я всем показываю, что делать с мешками. Меня научил Иар.

Иар — новый друг Аэти, он человек.

Как это странно звучит.

Хао, пытающаяся привести в порядок пышную гриву без помощи расчёски, улыбается:

— Аэти, Иар к тебе очень расположен, но это не означает, что надо сесть к нему на голову и прицепиться, как жгучка-липучка — к бродячему раку.

Сравнение со жгучкой приводит Аэти в восторг.

— Мы как симбионты! — радостно соглашается она. — Я его учу про шедми, а он меня — про людей. И я уже умею регулировать спальный мешок, включать приготовитель коричневой бурды, которую люди пьют, и продувать экзоскелет. И Иар мне обещал дать попробовать им управлять, когда мы спустимся на Океан Второй.

— Маленькая сестрёнка будет либо дипломатом, либо контактёром, — ухмыляется пилот Лэнга. — Если, конечно, не замучает насмерть первого человека, который попал к ней в лапы.

— У меня — лапы! — восхищённо пищит Аэти и уносится что-то объяснять доктору Данкэ.

Человек Алесь, взрослый, но безволосый, как мальчик до Межи, говорит, подходя:

— Братья-сёстры, я знаю, вы умираете от голода, как и мы — но потерпите, пожалуйста, до посадки. Сейчас нет возможности включить синтезатор, весь наш энергоблок занят анабиозными капсулами.

Только сейчас я понимаю, что очень голодна, — желудок подвело, как у белька, — но голод меня почти не беспокоит. Мы скоро увидим Океан — вот что я думаю.

Увидим Океан и разбудим детей.

И это будет возвращение к жизни.

Новый мир обещает стать очень странным, — с людьми, которые ведут себя невероятно для представителей своей довольно-таки ужасной расы, — но он у нас будет.

Когда раздаётся свист, означающий начало посадки, и зажигаются сигнальные лампочки, эти отвратительные звуки и резкий свет кажутся мне музыкой и лучами солнца. Возрождением надежды.

Но посадка — это испытание.

Спальные мешки не спасают от болтанки при входе в атмосферу. У меня темнеет в глазах, и по зобу будто катается свинцовый шарик. Но дети в анабиозных капсулах защищены гораздо лучше, поэтому я не беспокоюсь особенно. Просто терплю — до прекрасного момента, когда толчок и тишина дают всем понять, что мы уже находимся на поверхности нашего нового дома.

Аэти, моментально покинувшая мешок, фыркает и говорит, что ни за что не хочет быть астронавтом.

Её товарищ Иар рассказывает, что в рубках звездолётов амортизаторы и система стабилизирования работают гораздо лучше, чем в нашем трюме. Он не убедителен: по-моему, во время посадки ему пришлось даже хуже, чем мне, хоть он и сохраняет лицо.

Люди выбираются из мешков, потирая плечи, спины и поясницы — им, похоже, досталось от турбулентности сильнее, чем нам. Их Земля — довольно лёгкая планета, они непривычные. На нас вдруг напала какая-то лихорадка спешки. Скорее-скорее-скорее… Я вижу, что все это чувствуют, даже Лэнга, как бы он ни пытался владеть собой.

И люди, управляющие звездолётом, об этом догадываются. Они открывают не выход во внутренний шлюз, а грузовой люк, через который мы грузили капсулы.

И невероятное солнце, настоящее весеннее солнце сразу же заливает трюм до краёв — а искусственный свет меркнет, кажется пыльным и серым. Мы выходим на гранитные плиты космодрома, нашего собственного, построенного руками братьев и сестёр-терраформеров, под невероятные бледно-голубые небеса Океана Второго, странно знакомые, будто когда-то снившиеся. Мы стоим и слушаем, как дышит здешний прибой. Ветер, прохладный, солёный и свежий, кажется мне ветром Шеда.

Я иду вперёд, будто меня поманил кто-то — и Аэти уносится вперёд раньше, чем кто-то успел её остановить. И мы с ней первые видим Океан.

Спускаемый модуль грузового звездолёта людей, керамилоновая громада в чёрных и бурых пятнах окалины, стоит на плато, вздымающемся из воды такой крутой и гладкой стеной, будто его обрезали ножом. Под обрывом высотой, по-моему, в пять-шесть ростов взрослого мужчины, о серо-розовые гранитные скалы вдребезги и в белую пену бьются валы, лучезарно голубые, как небеса. Голубые, как кровь. Наш новый Океан — уже наш кровный брат. Солнечный свет ломается и сияет в довольно высоких волнах. Дует свежий ветер, слегка штормит. Над нами с пронзительным криком пролетает наш рыболов — не похожий, а наш, с Шеда, наш милый, серый, с чёрным хохолком и чёрным ожерелком, с ртутного цвета зеркальцами на широких острых крыльях — и все шедми провожают его взглядами. Одно дело — знать, что работы по акклиматизации животных Шеда шли успешно, совсем другое — видеть, как наш рыболов летит над этим Океаном… Это — как доброе пожелание от самой Хэталь, пусть это и звучит архаично и наивно.

Хочется спуститься к воде, ощутить, как на лицо оседает водяная пыль. Хочется бежать туда, где берег плавно сходит вниз, превращаясь в пляж: там, вдалеке — яркие домики для занятий с детьми, водная горка, площадка для спортивных игр… Издали кажется, что этот милый пляж совсем недавно оставлен детворой и теперь ждёт нас…

Но тут меня окликает Антэ.

— Тари, иди к нам!

Его голос печален. Я бегу к нему, прочь от Океана; пришлось обогнуть модуль, чтобы увидеть корпуса нашей станции.

Я останавливаюсь и смотрю.

Светлый пластикат покрывает жирная чёрная копоть. Ангар и соседний с ним жилой корпус сломаны, как игрушки из прессованного тростника — будто кто-то громадный и злой ударил по ним кулаком, а потом подпалил обломки. С лабораторного корпуса, словно порывом страшного шквала, снесло кровлю. Но детский корпус чуть в стороне — он кажется почти целым.

— Ракетами с орнитоптеров, — говорит Лэнга странным тоном, несколько даже удовлетворённым, будто зрелище доказало кому-то его правоту. — С тех самых орнитоптеров, которые не могут нести ракеты. Всё правильно.

— Ракетами с орнитоптеров, — тихо соглашается Иар, который подошёл к Лэнге. — «Гладиолусы» с истребителей тут бы всё в прах разнесли. А почему орнитоптеры не могут? Нас всех учили.

— Потому что так говорил военный атташе людей, — говорит Лэнга.

Они переглядываются, будто обмениваются какой-то секретной информацией, которую нельзя разглашать, когда рядом гражданские.

— Братья, сёстры! — кричит от модуля Гэмли, эта милая юная женщина, которую люди привезли с собой. — Очнулся ваш раненый!

А мы ждали, но почти отчаялись. Травма черепа — травма коварная; я почти не разбираюсь в медицине, но даже я знаю: раненный в голову может не очнуться никогда, особенно если он почти не получил медицинской помощи. Хао — не нейрохирург. Она сделала, что смогла — но ведь этого же мало…

Я бегу к людям, которые вынесли из модуля носилки и поставили их на гранитную плиту. Дгахоу смотрит в небо широко раскрытыми глазами, с болью, с тоской, с надеждой:

— Маленькая Тари… ветер, ветер. Неужели — ветер Шеда?

Лэнга присел на корточки рядом с носилками, касается белоснежной гривы парня, который положил оружие и отвернулся, когда начался тот ужасный бой между своими:

— Нет, братишка. Но мы — рядом с Океаном.

* * *

Синтезаторы по-прежнему не работают, но после посадки люди смогли открыть аварийный запас еды. Мы торопливо едим земные консервы, которые, как мне сказала Гэмли, рассчитывались на работавших на Земле учёных и дипломатов. Я никак не могу понять, вкусно ли это: я долго была голодна, казалось, что могу грызть старую китовую кожу — но еда землян оказалась такой непривычной, что этого даже голод не перебивал. У мяса странной чужой рыбы — заметный привкус, металлический, что ли… водоросли кажутся совершенно пресными. По лицам наших я понимаю: все относятся к этой пище настороженно… Впрочем, искусственный паёк на «Форпосте» был не намного сноснее.

С другой стороны, то, что едят люди, вообще не поддаётся описанию. Люди отсели в сторонку, чтобы мы не чувствовали запаха — и хорошо сделали. С нами остались только несколько человек — у которых были консервы вроде наших.

— А мне можно попробовать твою еду, Иар? — интересуется Аэти.

Иар ест рыбу — и протягивает ломтик своей новой подруге, но его останавливает Алесь:

— Не вздумай. Аэти, пищу людей есть нельзя — кроме той, которую мы готовили специально для вас. Для себя мы добавляем в неё кусочки земных растений, они для вас ядовиты. Хорошо, если только зоб у тебя воспалится — а если умрёшь?

Глаза Аэти восхищённо округляются:

— Вы едите ЯД?!

Иар поспешно отодвигает контейнер в сторону. Алесь смеётся:

— Просто непригодно для вас. Мы, например, к вашим крапчатым осьминогам даже прикасаться не можем: это смертельно. А вы их сырыми лопаете!

Аэти вздыхает:

— Осьминожки… маленькие… в тягучем соусе… как Старшая Сноури готовила…

Лэнга обнимает её за плечо:

— Я тоже умею. И тут наверняка есть крабоварка, мы ещё будем крабов ловить, сестрёнка.

Дгахоу, которому помогает Хао, приподнявшись на локте, спрашивает:

— А мне точно можно есть только это желе? Очень хочется хоть кусочек розового гребешка… размечтался я, да? — и это Хао ужасно радует. Она тут же принимается искать в горке запечатанных контейнеров, приговаривая: «Сейчас-сейчас, братишка, сейчас я найду… если ты хочешь гребешка — тебе надо гребешка… сейчас, ведь был где-то гребешок в лёгком соусе!»

Вся эта болтовня и еда как будто сделали воздух легче: мы уже можем слегка опомниться и начать строить планы.

Хао говорит, что мы с ней, Данкэ и Гэмли должны остаться здесь. Мы начнём потихоньку поднимать детей из анабиоза: начнём с беременных девочек и самых старших — и они помогут нам с бельками. С нами останутся человеческий врач Белла и ксенопедиатр Аня, которая больше всех людей знает о нашей медицине. Я слышала, они обе когда-то работали в миссии людей на Шеде. Все остальные — и шедми, и люди — пойдут смотреть, в каком состоянии корпуса станции. На полуостров Медузий идёт чудесная весна, совсем как наша, очень тепло и солнечно — но мы не можем предсказать, сколько продлится замечательная погода и когда нагрянут привычные весенние штормы: нужны пригодные для жизни закрытые помещения…

Да что там! Нам нужно всё! Я думаю о том, что понадобится пища и одежда, оборудование, медикаменты, игрушки… Что нам нужна связь со Скальной Обсерваторией, где мы собирались устроить вторую базу, и мысом Ветров, где была база наших биологов и генетиков и где будут продолжать работы оставшиеся в живых учёные — мы ждём их сегодня или завтра. Нам нужен транспорт.

Такое положение дел обычно называют «осьминогу не хватает щупалец» — и, добавлю, он не знает, за что хвататься в первую очередь.

Антэ, Лэнга, Бэрей и люди устроили военный совет — и по всему выходит, что мы тут голые на голых скалах. У нас — только скудная малость. Все надеются найти в руинах станции хоть что-нибудь полезное — но никто не сомневается, что надежда самая призрачная: люди, несомненно, похозяйничали там от души и ограбили все помещения, до которых дотянулись. Дгахоу пытается сесть и досадует, что ему не хватает сил; его товарищ Лэнга возражает, что для Дгахоу в его состоянии и способность съесть пару ломтиков моллюска — уже подвиг. Хао сердится и угрожает накачать Дгахоу снотворным, тот сердится не меньше, говоря, что не намерен изображать тут дохлую креветку, когда каждая пара рук на счету. В конце концов вмешивается Антэ, который всем нам казался наследником Кэно, и предлагает, почти приказывает Дгахоу не дёргаться до вечера и помогать нам только словесно — да и то если это не окажется слишком утомительно. Мол, никому не нужно, чтобы боец Дгахоу снова впал в кому, потому что перенапрягся. Это прозвучало убедительно, Дгахоу перестаёт спорить.

После этого люди уходят к корпусам станции. Аэти очень хочет пойти с ними — но я напоминаю, что мы сейчас разбудим её любимую подружку Лэхи и обожаемых друзей Догу и Вэндтэ. Она передумывает и остаётся. Мы провожаем взглядами людей, уходящих от стартовой площадки — и мне невольно вспоминается когда-то давным-давно читанная книжка о нескольких подростках, уцелевших после катастрофы в океане и оказавшихся в одиночестве на необитаемом острове.

Мы уходим в трюм. По дороге я рассказываю, что решила, пока слушала всех остальных: я и впрямь хочу первыми поднять старших ребят с Круглого-Тёплого. Я была там старшей сестрой и наставницей в Учении о Жизни почти десять лет; знаю детей с их рождения, они линяли у меня на глазах — и они меня знают. Поймут быстрее и лучше, верят глубже. Им же придётся понять очень сложные и жуткие вещи: наш дом теперь — на Океане Втором, Шеда больше нет, рядом будут люди… Я надеюсь, что со своими мне удастся пресечь шок, страх и прочее подобное в самом начале.

А ещё мне поможет Аэти. Я говорю, что специально ставила криокапсулы её ближайших друзей поближе к шлюзу, чтобы их легче было найти — и Аэти обнимает меня от избытка чувств.

— Тари, ты — молодец! — улыбается Хао. — Похоже, ты обдумывала то, о чём все забыли.

— Я была бы никуда не годной старшей сестрой для них, если бы не подумала, — говорю я. — Взрослые часто забывают о времени до Межи, а оно отличается от взрослости: дети ещё не способны принимать взвешенные решения, ими правят эмоции и гормональные качели. Даже если бы эвакуация была своевременной и свободной, никто бы не поручился, что пробуждение прошло бы гладко. А они пережили ужасные события — и им ещё предстоит узнать, что все их Старшие, все родичи, все наставники мертвы. В любом случае будет шок.

— Врачи у нас есть, — говорит Аня, крохотная, даже меньше меня, человеческая женщина. У неё милые глаза, цвета океанской воды в пасмурный день. — Это хорошо. Но в шедийской педагогике из всех людей разбираюсь только я, да и то — в теории… Настоящие педагоги, профи с Шеда, прибудут только завтра… и если бы не Тари, мы могли бы наделать глупостей. Тари, дорогая, ты просто сокровище!

Я только выдыхаю.

Я просто круглоротка. А круглоротки отлично разбираются в том, что нужно их малькам.

Я уверена, что начинать надо с девочек. Девочек не так дёргают гормональные всплески, девочки лучше держат себя в руках. За самообладание парней, которые, проснувшись, увидят представителей цивилизации наших смертельных врагов, я бы не поручилась.

Поэтому мы начинаем с наших беременных. Потом их вид успокоит других детей.

Мы открыли капсулы Лэхи, Нэро, Хэтти — и Хао следит, как в их тела постепенно возвращается жизнь. Они приходят в себя, потягиваются, зевают — мелкими судорожными зевками — и пытаются сфокусировать взгляды на наших лицах. Лэхи ухватилась за мои руки раньше, чем окончательно проснулась. Хэтти хнычет:

— Старшая сестричка, пить, пить ужасно хочется… и всё болит!

Аэти тут же протягивает ей бутылку с водой. Хэтти делает несколько торопливых глотков — и к бутылке тянут руки другие девочки.

— У меня словно песок во рту, — жалуется Нэро. — И тоже… болит… несильно, но болит. Плечи болят.

— Ничего страшного, сестрёнка, — успокаивает Данкэ. — Немножко высохла, пока спала — и мышцам нужно время, чтобы окончательно проснуться.

— Белёк толкается, — говорит Лэхи, прислушиваясь к себе, и Данкэ ей широко улыбается:

— Замечательно. Очень рад это слышать. Раз толкается — значит, просыпается.

Нэро и Аэти трутся щеками и носами, Лэхи положила ладонь на живот, прислушиваясь к тому, как её белёк себя чувствует, Хэтти спрашивает у Данкэ:

— Брат, а ты доктор, да? — и вдруг пронзительно взвизгивает и показывает ему за плечо. — Люди!

— Это медики из дипломатической миссии, — говорю я. — Война кончилась.

Девочки замолкают. Дружно смотрят на меня.

— А кто победил? — спрашивает Лэхи.

Прежде чем я успела сказать хоть слово, Аэти выпаливает:

— Они!

Сразу наступает полная тишина. Девочки замерли, как птенцы каменной чайки на гальке — и в их взглядах один вопрос на всех.

— Это правда, — говорю я. — Но горевать не время, бояться не время и злиться тоже не время. Наш народ пережил столько катастроф, что эта — одно звено в цепи. Мы должны пережить и её. Первым делом мы поможем врачам разбудить наших ребят: сперва с Круглого-Тёплого, потом — из других мест. Затем мы все вместе поднимем бельков. Все помнят главное правило пляжа?

Я знаю, что девочки ответят — мне очень важно, чтобы они заговорили. И они меня не подвели.

— Ты, старший, отвечаешь за белька, — отвечают они нестройным хором. — Твой младший нуждается в тебе, чтобы жить.

Их лица ещё выглядят потерянными, но мысль в глазах уже появилась.

— Это всегда было важно, — говорю я, прижав ладонь к ладони. — Но сейчас это важнее, чем всегда. Сейчас мы не имеем права даже на пустяковую ошибку. Это не Шед, а Океан Второй; теперь это наш дом, но к нему придётся привыкнуть. Жизнь будет непростой — но нам надо научиться плыть против течения. Так всегда делали наши предки — вы помните?

Они, как на уроке, молча сводят ладошки.

— Вы — шедми, — говорю я. — Вы — тепло океанских вод. Я в вас верю. Пейте воду. Кто голоден — может поесть, только немного. Постарайтесь скорее прийти в себя — у нас много работы, сестрички.

— А люди? — тихонько спрашивает Нэро.

— А люди будут работать вместе с нами. Люди были нашими врагами. Многие люди и остались нашими врагами. Но люди разные, и эти люди — наши друзья. Верно, Аэти?

Девочки смотрят на Аэти. Ей надо разубедить подруг — и она твёрдо говорит:

— Они были вместе с нами, когда вы спали. Против их военных.

— Ты расскажешь? — просит Лэхи, и я понимаю, что лёд начал ломаться.

— У вас будет время поговорить, — говорю я. — Потом.

И девочки не задают больше вопросов. Пока.

10. Алесь

— Надо взять пару экзоскелетов, — сказал Бэрей, глядя на руины. — Могут понадобиться, если потребуется разбирать завал.

— Да наши уже разобрали всё, что можно! — возразил Андрей. — Я уверен, там нечего ловить.

— Вполне вероятно, — сказал Бэрей. — Но рухнувшую кровлю ни шедми, ни люди голыми руками не поднимут.

— Напрасно споришь, — сказал я Андрею. — Нам надо хоть как-то приспособить помещения для жизни. Ты просто не представляешь, какая тут бывает погода.

— Ну почему! — Андрей яростно потёр щёки. — Ещё как представляю. Солнечно, а ветер кусается. Около нуля, наверное, но ветер просто ледяной.

Антэ, стоящий к ветру лицом, с блаженным видом, удивлённо обернулся.

— Ветерок — как дыхание младшей сестрички, — сказал он, улыбаясь. — Нежный. Замечательная весна. На Хыро довольно редко бывало так тепло. Те, кто говорил, что Океан Второй — добрый мир, правы. Но шквалы весной — это обычно. Сегодня мы можем ночевать и под открытым небом, но завтра всё может измениться.

— Искупаться бы… — задумчиво сказал Лэнга. Его угрюмое лицо оттаяло и приобрело мечтательное выражение. — Жаль, некогда.

— Ещё искупаетесь, — сказал Юл и толкнул его плечом.

Лэнга еле заметно улыбнулся в ответ, и Юл просиял. Я ошибался в этом парне: он оказался намного толковее, чем я думал. Мне казалось, что отговорить от самоубийства чести шедми, мучимого чувством вины, практически невозможно… но Юл не просто отговорил Антэ, он сделал что-то более серьёзное: Антэ выглядел почти счастливым. А вот теперь Юл налаживал отношения с Лэнгой, который, похоже, относился к людям без особой приязни.

Кое-кто из этнографов немало стоит в контактах с ксеносами. Не меньше, чем лучшие ребята из КомКона. А тут ещё налицо была работа и с землянами: Вера, которая в начале нашего путешествия только путалась у всех под руками, сейчас выглядела собранной и внимательной, писала всё на видео и явно старалась не мешать.

А с Бердиным специально не работал никто: он, оказывается, был природным талантом. Если малышка Аэти смирилась с присутствием людей, то это заслуга Ярослава процентов на восемьдесят: он так с ней общался, будто его специально готовили работать с детьми-ксеносами.

Я подумал, что он, видимо, их просто любит, шедми. Пилот из группы, практически начавшей военные действия. Такого я ещё никогда не видел. Обычно даже мирного обывателя приходится серьёзно готовить, чтобы он общался, не выказывая неприязни, а тут… Вот парень только поднялся на борт звездолёта — и вот он уже болтает с Бэреем, слушает истории Гэмли. А потом обменивается с Лэнгой такими многозначительными взглядами, будто они воевали на одной стороне.

Вот и сейчас: Бэрей сказал, что нужны погрузчики, и Андрей и Яр с Лэнгой убежали к модулю и пригнали пару погрузчиков: наш, более массивный и грузоподъёмный, и шедийский, поднимающий поменьше, но более манёвренный и вёрткий. Всё правильно, молодцы.

Мы спустились к станции. Внизу было виднее, как серьёзно ей досталось во время военных действий: солнечные батареи на кровле вдребезги разбили, колпак из прозрачного пластика, накрывавший оранжерею, треснул, как тарелка, и острые осколки торчали вверх, блестя на ярком солнце. Закопчённые стены затянула изморозь. Двери в помещения были частью выбиты, частью — просто открыты настежь; изнутри корпусов тянуло мертвенным холодом давно брошенного жилья.

Под ногой хрустнуло. Я посмотрел под ноги и увидел тонкие белые косточки, начисто объеденные крабами: хрупкую грудную клетку, маленький оскаленный череп. Каменка. Шедийская каменная выдрочка. Домашний питомец.

Всё равно что кошка для землянина. И ростом с кошку, может, только чуть-чуть больше.

Мне вдруг мучительно захотелось вернуться к модулю. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы войти. Я догадывался, что увижу внутри — и видеть это не хотелось до тоски.

Стыд — тяжелее, чем страх.

Но тут уже ничего нельзя было поделать.

Мы вошли в центральный корпус станции, где когда-то располагались лаборатории и энергоблок.

Внутри оказалось холоднее, чем снаружи. Шедми обожают хрустящую белизну, которая не так уж и приятна людям, потому что навевает мысли об операционной, но здесь белоснежные панели, покрывающие пол и стены, уже поросли местным лишайником или плесенью. В других местах стены были обожжены или заляпаны бледно-голубым. Я подошёл ближе к большому пятну и, присмотревшись, понял, что это — кровь шедми, расстрелянного, видимо, в упор: в стене зияли дыры, а голубая кровь шедми, выцветшая до серовато-белёсого цвета, расплескалась вокруг них, стекла на пол, и в ней отпечаталась перепончатая ладонь.

То есть не все, кто погиб здесь, были убиты во время взрывов ракет.

Но энергоблок, похоже, взорвался во время ракетного обстрела. Взрыв разворотил стены, пол и помещение, находившееся когда-то ниже уровня пола; сейчас в нём стояла спокойная тёмная вода.

— Это откуда натекло? — спросил Ярослав.

— Из океана, — мрачно ответил Лэнга.

— А что, тут есть какой-то проход к океану? — спросил Андрей.

— Был, — сказал Лэнга хмуро и явно нехотя. — Ты же видишь, взрыв уничтожил коммуникации.

— А зачем проход? — не унимался Андрей.

Лэнга отвернулся и принялся рассматривать какие-то слабо блестящие металлические трубки, оборванные, как стебли растений.

— Все наши жилища имеют выход в океан, — сказал Бэрей. — На Шеде иногда бывают такие сильные морозы, что выходить на воздух неприятно и даже небезопасно. А вода всегда тёплая — и в особенно морозные дни мы предпочитаем подводные, а не наземные переходы.

— Это как бобровая хатка, — улыбнулся Юл. — Вход — из воды, приятно и безопасно, правда?

— Бобр — очень забавный зверь, — сказал Бэрей. — Я видел фильм. Он ведь хранит запасы под водой? Стебли и ветви растений?

— Ещё строит плотины, — сказал Юл. — Чтобы уровень воды держался на нужной высоте.

— Забавный зверь, — повторил Бэрей. — И очень симпатичный. Покрыт шерстью, но хвост в чешуе…

Антэ и Лэнга слушали эту болтовню со странным напряжённым вниманием. Я подумал, что, хоть и общался с шедми достаточно много, всё равно порой совершенно не представляю ход их мыслей.

Юл, конечно, попытался немного разрядить обстановку. В этот раз ему не очень удалось: здесь убивали, шедми явно не могли от этого отвлечься. Но, подхватив разговор о бобрах, Бэрей превратил его в намёк.

Я не знаю, что они имели в виду. Но одно понял: людям не доверяет даже Бэрей, и не доверяет даже нам. Наверное, поделом.

И просто удивительно, что меня это огорчает. Ведь закономерно.

— Очень интересно — про бобра, — задумчиво сказал Лэнга. — Иар, скажи, а военные действия шли именно так по всей планете? Начинали с обстрела?

— Да, наверное, — сказал Ярослав. — Мы-то точно так действовали. Вы ведь тоже наши базы сперва приложили ракетами…

Шедми переглянулись. Если бы я не успел привыкнуть к малой подвижности их лиц, не заметил бы — но сейчас было очевидно: Лэнга будто нелогично обрадовался словам Ярослава, Бэрей прищурился, словно обдумывал что-то. Антэ, видимо, не понял сразу, но, глядя на своих родичей, сделал некий вывод.

— Не восстановить энергоблок, да? — спросил Ярослав. — Нужен новый?

— Надо посмотреть, — сказал Лэнга. — Может, резервные уцелели. Я же не знаю плана станции…

И у меня снова мелькнула мысль, что именно Ярослава шедми почему-то выделяют из остальных людей. Может, потому, что он, кажется, лучше меня уловил смысл их намёков и переглядок… но промолчал.

— Пойдёмте проверим лабораторию, — сказал Бэрей.

К лаборатории пробирались, перелезая через обломки стен и оборудования. Вездесущая плесень, то серая, то зеленоватая, то почти чёрная, ухитрилась завестись прямо на пластике — и нашу одежду уже основательно запятнала липкая исчерна-серая слизь.

— Интересно, что она тут жрёт? — спросила Белла, кривясь и вытирая перчатку об штаны. Плесень не стёрла, только размазала.

— Органику, — бесстрастно ответил Бэрей, помогая Лэнге отодвинуть с дороги бесформенную груду искорёженного металла и пластика, непонятно чем бывшую во времена, когда станция ещё жила. — Здесь всюду кровь. А вон там, я думаю, осталось тело.

«Вон там» — это в нише, откуда с мясом выдирали какое-то оборудование. Размочаленные концы кабеля торчали в разные стороны, а между ними плесень и мохнатый белёсый мох сплошь покрыли жутковатое подобие человеческой фигуры… впрочем, вряд ли там оставили человеческий труп. Очевидно, это были останки шедми. Вера Алиева содрогнулась, взглянув на тело, съеденное мхом, но ничего не сказала.

В лаборатории мы обнаружили ожидаемый разгром — но несколько другого рода. Тут он был следствием грабежа, а не обстрела: рабочие столы были пусты, из стен торчали обрезки кабелей и обломки крепежа, под ногами хрустел пластик, кажется — раздавленные футляры для информационных блоков. Ничего ценного тут не осталось, даже рабочие кресла оказались переломанными, а по громадному экрану, намертво вделанному в стену, похоже, стреляли из оружия разных калибров: сбоку несколько маленьких дырок в сеточке трещин, а по диагонали — ряд зияющих дыр, в каждую из которых можно просунуть кулак. Светленький пушистый грибок, видимо, нашёл что-то съедобное внутри — и торчал в дыры, как будто их попытались заткнуть ватными шариками. На штырь, торчащий из разбитого стеллажа, кто-то нацепил череп, напоминающий птичий, с длинным клювом в острых зубчиках по краю.

Сейчас — череп. А была голова бескрылыша, очень странного существа, напоминающего то ли пингвина, то ли небольшого клювастого динозавра, покрытого перьями. Не просто питомца — симбионта шедми. Существа, обладающие своеобразным эмоциональным разумом, цепкой памятью и привязчивостью, издавна ловили вместе с шедми рыбу и крабов, защищали их жилища от морских змей, а позже — даже переносили письма с острова на остров.

Шедми молча смотрели на убитую лабораторию. Бэрей протянул руку и снял череп, положил на пол, в кучку перьев, костей и плесени. Мне страшно хотелось провалиться сквозь перекрытия, куда-нибудь в местный тартар.

Но тут Антэ и Юл, которые отстали по дороге, принялись радостно звать нас куда-то в другое помещение. Госпиталь братья-хумансы привели ровно в такое же состояние, как и лабораторию, но аптечный сейф не нашли: он был прикрыт такой же панелью, как стены. Правда, сейф оставался запертым, но внутри вполне могло найтись что-нибудь полезное.

Между тем Рубен, который ходил посмотреть на склад станции, вернулся с вполне хорошими новостями.

— На запасы провизии никто не польстился, — сказал Рубен. — Океан Второй — чудная планета, девять месяцев зима, остальное — лето, в мерзлоте наверняка что-то осталось вполне пригодным в пищу, там всё во льду. Можно проверить.

Генка и большая Аня притащили по несколько контейнеров с концентратами.

— Вопрос, годно ли для детей, — сказала большая Аня. — Надо проверять. Но если да, то это будет куда лучше, чем искусственная пища, а больше ничего мы им прямо сейчас предложить не сможем.

— Это запаковано для длительного хранения, — сказал Антэ. — Но чтобы быть вполне уверенными, спросим Данкэ, он скажет наверняка.

— Склад — самое целое помещение, — сказал Рубен. — Людей еда шедми не заинтересовала. Ангары, конечно, пустые, и стеллажи… там оборудование лежало или что… но именно пищу не тронули. Правда, синтезаторов нет. Они были?

— Конечно, — Бэрей даже удивился вопросу. — Это была отлично оборудованная станция.

— Наших интересовали все технологии, — сказал Рубен. — Там гнутого гвоздя не осталось.

На лицах шедми не отразилось ровно ничего. Они знали, что так будет, не удивились, а если и огорчились, то не подали виду.

— Наверное, здесь больше нечего делать, по крайней мере пока, да? — спросил Юл. — Надо посмотреть детский корпус. Сперва приготовим жильё для ребят, а потом будем думать, как быть с этими печальными руинами.

— Верно, — согласился Бэрей. — Разве что надо будет пригласить сюда Данкэ. Может, он сумеет открыть сейф в медблоке — нам необходимо проверить консервы.

Андрей тут же принялся всех организовывать, Белла побежала за доктором Данкэ, остальные ушли в детский корпус, туда собирался и я, но Бэрей придержал меня за локоть.

— Мне не хотелось говорить при людях, которых я мало знаю, — сказал он вполголоса. — При женщине Вере. Но ты должен быть в курсе.

— Я думал, ты не веришь и мне, — признался я.

— Ты — человек Вадима, — сказал Бэрей. — Мы рассчитываем на вас. Нам нужно обследовать нижний этаж и выход в океан.

Я чуть растерялся.

— Прости, дружище, — сказал я, — тут мы вам не помощники. Нижний этаж затоплен, ты же видишь, а вода чертовски холодная. Градусов пять, наверное, а то и ещё холоднее. Да даже если бы тёплая была — у нас ничего нет ведь, ни аквалангов, ни другого оборудования для подводных работ. Космические скафандры не подходят…

Бэрей неожиданно улыбнулся:

— Вот именно.

— Погоди… погоди-погоди. Что ты имеешь в виду?

— Что у людей и раньше его не было. Хорошего оборудования для подводных работ, — сказал Бэрей, продолжая улыбаться. — Я уверен, они не совались на нижние этажи.

— В ваш проход в океан? Скорее всего, нет. Что им там делать? Опасно и не особенно принципиально. То, что они искали, было наверху, а не внизу, ты же видишь — их лаборатория интересовала, а не особенности вашей национальной архитектуры.

— Так я и думал, — сказал Бэрей удовлетворённо. — У ваших учёных, которые работали на Океане Втором, наверное, было кое-какое оборудование. Насколько я понимаю, вам тут нужны не просто акваланги, а гидрокостюмы. Но я сомневаюсь, чтобы ими пользовались военные.

— Угу, — сказал я. — Тут ведь был наш космодесант или «котики в космосе», как я понимаю. Вряд ли среди них затесались специалисты по дайвингу — да и что им в этом океане ловить?

Бэрей толкнул меня плечом — обозначил практически братскую симпатию.

— Вам не надо лезть в холодную воду, Алесь. Мы сами слазаем и поглядим. Но мы просто обязаны осмотреть нижние помещения — именно потому, что военные явно туда не спускались. Нам не понадобится сложное оборудование. Только дай мне фонарик.

— Конечно, смотрите, — сказал я, отстегнул от пояса чехол с фонариком и протянул ему. — Если найдёте что-нибудь ценное, я здорово порадуюсь.

Бэрей сложил ладони в знак согласия и пошёл к своим товарищам — договариваться об осмотре нижнего этажа. Я не стал путаться у них под руками: у нас, людей, было полно дел и на суше. Только не утерпел, взглянул, как Лэнга и Антэ, скинув форменные комбезы Армады, легко, как в тёплый бассейн, вошли в эту тёмную тихую воду на месте лестницы вниз. Их было видно ещё с минуту — их движения сопровождало пятнышко бледного света; вскоре всё исчезло во мраке.

Мне было не отвязаться от мысли, что это холодно и опасно. Любой человек, нырнув туда вот так, без оборудования, умер бы от остановки сердца максимум через пару минут. Невольно примеряешь на себя — и пробивает озноб. А ведь я отлично знаю, что для шедми это нормальная температура, и дыхание они штатно задерживают минут на двадцать-тридцать. Но всё равно…

— Не беспокойся, Алесь, — сказал мне Бэрей, и я ощутил себя курицей, ужасно встревоженной судьбой утят на пруду. — С ребятами всё будет в порядке. Я присмотрю. Иди, а то, чем больше ты смотришь на воду, тем больше волнуешься.

Я хлопнул его по спине:

— Смотри, я на тебя надеюсь! — и ушёл помогать людям.

На детский корпус военным было наплевать.

Они, конечно, его проверили, но взять тут ожидаемо оказалось нечего. Некоторые гамаки для бельков даже ещё висели между стоек. Толстые мягкие шнуры, из которых они были сплетены, промёрзли насквозь. Спальные мешки старших, скрученные в рулоны, когда-то лежали вдоль стены, но военные разбросали их по всей спальне, видимо, проверяя, не спрятали ли шедми в них оружие или что-нибудь ценное. Здесь, в детской спальне, было гораздо трагичнее, чем в лаборатории: на полу ещё валялись игрушки, в угол закатился мячик, на распотрошённом спальном мешке лежала большая кукла-белёк с отпечатком десантного ботинка на пушистом животе. Я никак не мог отвлечься от мысли, что тут когда-то жили дети и что, скорее всего, эти дети сейчас поголовно мертвы. Разбирал спальники и боялся увидеть пятна крови.

Не увидел. Здесь никого не убили. Мы ещё не знали, где люди расправились с маленькими обитателями этой станции — но это случилось не в спальне.

Мы принесли с модуля аккумулятор и подключили к нему обогреватели. В окна был вставлен прозрачный пластик, а снаружи их закрывали буранные ставни, всё оказалось цело. Вскоре температура в помещении поднялась до десяти градусов — наикомфортнейшая температура для шедми, рекомендованная для детей. Приводили тут всё в порядок, чистили спальники пароочистителями, вымыли пол и окна, подобрали игрушки… работали практически молча.

Как-то не шли слова с языка.

И вдруг мы услышали шум и голоса: кто-то пробирался внутрь детского корпуса. Я вышел из спальни посмотреть — и увидел ребят-шедми. Они все были одеты очень легко. У меня сорвалась мысль, что дети, наверное, мёрзнут, но тут же вспомнилось, что для шедми нынче стоит тёплый весенний денёк. Пришли три пацанёнка с лысыми головами и пара девочек — как я понял, самые храбрые.

Они казались подростками, довольно высокие, плотные ребята — но я знал, что подростков в земном понимании среди них практически нет, в действительности им, по нашим меркам, лет по девять-десять. Перелиняв, дети-шедми растут стремительно, быстрее наших детей.

Высоченный парень, — почти по плечо взрослому мужчине, — с уже появившимися маленькими бивнями, в безрукавке с пушистой меховой оторочкой, с несколькими амулетами на шее и тиснёным ремешком на запястье, решительно подошёл ко мне. Такой юный воин под защитой высших сил.

— Это ты — Алесь, да? — спросил он серьёзно и хмуро. — Тари велела нам идти сюда и помогать. И чтоб мы спросили тебя.

Ага, я приметный. Видимо, очень забавный для них: взрослый дяденька, у которого так и не выросла грива. А умница Тари, подозреваю, прислала их не столько помогать, сколько знакомиться. И это мудро, надо отдать ей должное.

— Я Алесь, — сказал я. — А ты кто?

— А я — Хэдртэ с Атолла, — сказал он официальным тоном.

Помимо прочего, народ с Атолла славится совершенно непроизносимыми для большинства хумансов именами, остатком древнего языка Детей Коралла.

— Ясно, Хэдртэ, — сказал я. — Спасибо Тари. А что вы можете делать?

— Всё, — ответил парень с полной уверенностью в собственных силах. — Только ты скажи, что.

Наши люди отвлеклись от работы, подошли взглянуть на детей. Радостно ведь: все живы, нормально вышли из анабиоза, вот она, собственно — надежда Шеда собственной персоной.

— Ладно, ребята, — сказал я. — Вы ведь наверняка лучше меня знаете, как тут всё было устроено, правда? Вот здесь была спальня, это ясно. А в том большом помещении?

— Видеолекторий, — сказала очень хорошенькая девочка. Её роскошная грива цвета ртути, собранная в три лисьих хвоста, могла бы разбить любое сердце, а такие ресницы я до сих пор видел только у героинь мультфильмов. Она носила белоснежный комбез — «белёк», только что начала чему-то обучаться, судя по руне «водоросль» на амулете — биологии. В голосе красоточки слышался горький укор. — Тут был видеолекторий, а проектор разбили, вон, куски валяются. И всё разбросали. Что им проектор сделал?

Под «им», конечно, подразумевалось «вам», но что-то её удержало от прямого выпада в сторону всех хумансов вообще.

— Тут бой шёл, — сказал я. — Видите, всё разбито. Я понял, здесь был видеолекторий. А дальше?

— Игровая для бельков, — сказал Хэдртэ. — А почему у тебя гривы нет?

Судя по заинтересованным взглядам прочей публики, этот вопрос интересовал многих. Я обрадовался. Тех, кого яростно ненавидят, о гриве не спрашивают.

Есть надежда поладить с детьми.

— Я работал в одном мире, — сказал я, — где жили власоедки. Такие… — вот как им объяснить букашек? Блох? Вшей? На Шеде отродясь не водилось насекомых. — Вот такие крохотные существа. Вроде совсем крохотных сухопутных крабов или рачков, представляешь? Они селились в волосах и их выкусывали. Там я и привык состригать гриву.

Это было интересно нашим юным визитёрам, но не так важно, как некоторые другие волнующие ребят вопросы.

— Ты никогда не воевал? — спросила красоточка. Я понял, почему она сказала «им».

— Никогда, — сказал я. — Ни с кем. И ненавижу войну.

— А другие?

— Среди нас только один человек, который как-то участвовал в этой войне, — сказал я. — Ярослав, — я огляделся, но Яра нигде не было. — Сейчас работает в другом месте, вы его ещё увидите. Он воевал лишь несколько дней, был тяжело ранен — но ему до сих пор жаль, что он оказался тут, на Океане Втором, когда началась война. Он прилетел сюда, чтобы всем нам помогать.

Народ слушал и размышлял, рассматривая меня. Взгляды у них уже были испытывающие и прямые, как у взрослых. Я чувствовал себя несколько неуютно. Никогда не чувствовал себя настолько неуютно, общаясь со взрослыми. Юные шедми слишком легко говорили всё, что думали. Никакого пиетета, никакого почтительного страха перед взрослыми, который на Земле называют «уважением», они не знали в принципе. И от их непосредственности страшновато было мне. Я сильно жалел, что не закончил хотя бы самые сокращённые ксенопедагогические курсы.

Впрочем, у нас просто не было достаточного материала по педагогике Шеда.

— А наши Старшие завтра прилетят? — спросил мальчишка с торчащими ушами — на Шеде это редкая чёрточка внешности. Ушастик был, похоже, ровесник красоточки, но руны «водоросль» и «краб» носил поверх зелёной куртки — уже биолог-биолог, с живыми подопечными.

— Завтра или послезавтра, — сказал я. — Не беспокойся.

Новость оценили: девочки еле заметно улыбнулись. Люди улыбались в ответ — и шедми восприняли это как приглашение к дальнейшему диалогу культур. Невысокий парнишка, явно происходивший откуда-то из тёплых краёв, с кожей не белёсой, а заметно серой, в пушистой безрукавке и замшевых штанах, с «сердечком Хэталь», руной «стрела» и ещё полудюжиной символов на шейных шнурках, спросил опрометчиво подошедшую слишком близко Веру, показав перепончатой лапкой на её высокую грудь:

— А почему у тебя тут распухло?

Вера потеряла дар речи. Её монгольские очи расширились втрое. Прежде чем кто-то из людей успел среагировать, своему товарищу ответил ушастик:

— Это не распухло, а специально. У людей там железы для того, чтобы кормить бельков. Секретом таким… белым.

Эксперт по ксенофизиологии, однако.

Юных шедми это поразило.

— А почему у тебя нет? — спросила меня красоточка.

— Бывают только у женщин, — сказал я, пытаясь остаться серьёзным.

— Вот как люди различаются! — осенило южанина. — А то у них все Старшие так похожи! Никак не догадаешься, где кто…

— Это из-за того, что бивней нет, — согласно сложила ладошки тихая светленькая девочка. — А как вы этим бельков кормите? Откуда еда появляется?

У Веры вспыхнули щёки.

— Там дырочки, — уверенно заявил юный знаток физиологии людей. — Справа и слева.

— Вот здорово! — восхитилась красоточка. — А можно посмотреть?

— По-моему, она не хочет, — сказал серый мальчик. — Видишь, она не разговаривает. И с лицом что-то… Тебе плохо? — спросил он у Веры с некоторым даже сочувствием.

— Мне неловко, — сказала Вера, вдохнув: взяла себя в руки. — Потому что у людей не принято их показывать просто так, железы. Из них кормят только очень маленьких детей. Не бельков — у людей младенцы не покрыты пухом. Вот, — и, распахнув куртку, решительно задрала свитер. — Младенец берёт в рот сосок и высасывает молоко.

— А сейчас молока нет? — спросила светленькая девочка.

— Нет, — сказала Вера. Она уже, кажется, отыскала верный тон и осознала, что разговаривает с детьми-ксеносами, а не с мелкими хулиганами с Земли. — Бывает только после рождения ребёнка и только некоторое время, пока он не научится переваривать другую пищу.

— Интересно, но не очень удобно, — сказал серый южанин. — А если надо другого ребёнка покормить? И как же мужчины? Получается, они вообще не могут? Значит, если мамы нет, то ребёнок голодный будет? Ни папа, ни брат, ни сестра, ни другие старшие его покормить не смогут?

Вера улыбнулась той самой улыбкой, в которую был влюблён немалый процент населения Земли.

— Да, — сказала она, поправляя свитер. — Вы, шедми, устроены удобнее. И покормить малыша может любой из вас, и показывать вам можно любую часть тела, да?

— Да, — слегка удивилась красоточка.

— Кому угодно? — спросила Вера.

— Да, — красоточка удивилась сильнее. — Ты хочешь посмотреть?

— Я не об этом. Есть ли такие части тела, которые показывать… — Вера на миг задумалась. — как бы… нехорошо для того, кто показывает? Неловко или неприятно? На которые можно смотреть не всем?

Ребята задумались.

— Это как зевать, не отвернувшись, — сказала тихая девочка. — Раньше считалось, что если ты зевнёшь при шамане и не отвернёшься, он может украсть твою душу из горла.

— Сказки, — фыркнул серый. — Да и шаманов нет.

— У вас на юге нет, а на Атолле есть.

— Оху, и лучехват есть, да?

— Хватит! — резко оборвал их Хэдртэ. — Здесь никого нет.

Спорщики замолчали резко. Я увидел, как у тихой девочки закрылись ноздри, сжались внутрь, как перед прыжком в воду — у человека глаза наполнились бы слезами. Красоточка обняла её за плечо.

— Мы пойдём в лекторий, — сказала она. — Соберём там обломки и всё почистим. Есть чем?

Диалог культур пока что закончился.

* * *

Я поражался тому, как ребята-шедми здорово держат себя в руках. Не хуже взрослых. И так замечательно общались с нами… безусловно, думал я, всё идёт легче, чем я ожидал. Молодцы.

Молодцы-то они, конечно, молодцы — но насчёт лёгкости я ошибся.

Юные шедми старательно помогали нам приготовить детский корпус к новым жильцам — мыли-чистили серьёзно и аккуратно. Мне показалось даже, что эта команда всё уже приняла, пережила и теперь занята адаптацией к новой жизни, но вдруг я заметил, что красоточка Ынгу сидит в сторонке на корточках и пытается оттереть след ботинка с пузика брошенной куклы.

В общем, нормальное поведение девочки, верно? Совсем как наша… только ноздри у неё сжаты так, что даже щёлочек не видно. И губа прикушена.

Ынгу чертовски худо. Тихо-тихо худо.

Вместе со мной это заметил и Андрей. Присел рядом на корточки:

— Ну что ж ты, Ынгу? Вокруг воздух — а ты не дышишь…

Ынгу подняла куклу:

— Зачем же наступили? Это же… больно.

Андрей улыбнулся:

— Уже не больно. Она — кукла, куклы быстро выздоравливают и забывают обиды.

— А она — чья? — спросила Ынгу очень тихо. — Где они? Те, чья…

Андрей, который собирался сказать ещё что-то успокаивающее, осёкся.

— Почему молчишь? — спросила Ынгу по-прежнему еле слышно. — Они что, все мёртвые? Вообще все? Или вы их забрали отсюда? Ведь вы тут были последние. Люди.

— Я не знаю, — еле выговорил Андрей.

— Не забрали, — Ынгу сложила руки утвердительным жестом, так и не выпуская куклу. — Убили. Люди их всех убили. Бельков убили.

Ынгу окинула всех нас взглядом. В этом взгляде были понимание и смертельный, безысходный ужас. Она не орала, не каталась по полу — но, кажется, и ей, и нам было бы легче, если бы она это делала.

— Бельков убили, — повторила она, сжимая куклу, как спасательный круг. — Как бойцов. Будто они в ваших стреляли.

Серый Росчэ, слушавший её, обхватив себя руками за плечи, вдруг изо всех сил пнул пустое ведро. Оно полетело с грохотом. Тихая Юти издала пронзительный чаячий вопль.

— Хватит! — рявкнул Хэдртэ. — Хватит, вы, шедми!

— Плохо, — шёпотом пожаловался ему Сэнра с оттопыренными ушами.

Хэдртэ молча сгрёб его в охапку и прижал к себе. Подошли остальные, встали вокруг, прижались друг к другу, переплели пальцы, Ынгу потёрлась носом о щёку Хэдртэ, Юти спрятала лицо на его груди.

Хэдртэ поднял голову. Фыркнул — и вдохнул, расправляя ноздри и грудь:

— Дышите, младшие. Могло быть хуже.

— Наверное, нет? — тихо спросила Юти.

— Могло, — отрезал Хэдртэ. — Вы ведь живы. И наши бельки — тоже.

Он словно провёл в воздухе резкую черту, отделившую шедми от людей. И за этой чертой, как за стеной, ребята отдышались и опомнились, нехотя разжали пальцы, расцепили объятия, уселись на расстеленный спальный мешок. Хэдртэ взял у подруги куклу, осторожно положил на взъерошенный искусственный мех.

— Наши малыши с ней будут играть. И спать им надо в тепле.

— Я что-то устала, — сказала Ынгу.

— Отдохни, — сказал Хэдртэ. — И продолжим. Там ребята бельков поднимают…

Спустя несколько минут они снова были заняты уборкой. Но черта, которая их от нас отделила, никуда не делась — и её, похоже, чувствовали все.

Мы работали рядом с ними — но не вместе.

А я думал, что это и впрямь ещё не худший случай. Слава небесам, никто из наших не дёрнулся их утешать.

Совершенно неизвестно, к чему бы это привело.

11. Антэ

Вода тёплая. Тёплая и гладкая, как шелковистый нерпичий мех. Обнимает, как сестра.

Океан, Океан… наш Океан. Именно сейчас, спускаясь в водяной портал убитой станции, я чувствую особенно сильно: Океан — наш старший брат, убережёт, сохранит, спасёт, Океан — безграничная доброта и щедрость. Даже больше, чем мы думали всегда.

Признаться, мне не могло прийти в голову, что люди не обследовали водяной портал. Если следовать здравому смыслу, это первое место, которое они должны были обшарить особенно тщательно. Кажется, Лэнга тоже так думал. Логично. Их интересуют технологии моего народа, мой народ адаптировал технологии к Океану так же, как крылья птицы адаптированы к воздуху, люди это знают. Что там было-то, на берегу… Метеостанция? Обсерватория? Нет, обсерватория — дальше, севернее. Что-нибудь, связанное с биотехнологиями? Нет, вряд ли: это уже оборудовали бы прямо в Океане, так удобнее.

В любом случае, главное — под водой.

А люди — вовсе не дураки, в особенности если дело касается грабежа. Как они могут упустить такую возможность? В особенности если неявная причина войны — именно Океан Второй, если им нужен наш новый Океан…

Но этот парень, Бэрей из Лэхи, Бэрей с Запредельного Севера, явно понимает людей лучше, чем мы с Лэнгой вместе.

— Это не глупость, — говорит он. — Это другая психика. Есть вещи, которые тяжело принять во внимание. Когда я общаюсь с людьми, тоже всё время спотыкаюсь о вещи, которые тяжело принять во внимание. Например, то, что люди никогда не взрослеют, они всегда — до Межи. И я думаю о мотивах поведения взрослого — а надо думать о рывках гормонального фона, как у детей. А людям сложно держать в уме, что мы существуем в двух средах.

— Не обольщайся, — ворчит Лэнга. — Очень может быть, что мы найдём там обломки и трупы. В глупость врагов я не верю.

Лэнга даже, кажется, в белом пуху был абсолютным пессимистом. Но в данном случае он ошибся.

Проход до самого океана не завалило, я понимаю это сразу, как мы погружаемся в воду: вода давно унесла частицы топлива, ракетную гарь, все следы войны. Конечно, с тем же успехом она могла унести и человеческие следы — но мне так не кажется. Ну да, глупо-глупо, но интуиция твердит: здесь, на нижнем этаже и в портале, никто не умер, а ещё здесь не шастали чужие.

Фонарик Алеся даёт довольно мало света, но его хватает. Мы с Лэнгой, после недолгих поисков, находим запасную энергетическую жилку, срываем пломбы — и солёная океанская вода сама заливает аварийные аккумуляторы, пустив ток. В уютном голубоватом свете мы видим галерею нижнего этажа, которая раньше была сухой, и портал, ведущий через коридор в скале к океану.

На входе в портал, само собой, стоит фильтр — но ведь его не меняли четыре года… Нижний этаж обжили обитатели океана, сумевшие пробраться сквозь поры фильтра. Стены затянул налёт водорослей; на полу кое-где даже проросли молодые губки. Нам то и дело попадаются небольшие рыбки: видимо, они пробрались сквозь фильтр ещё мальками, а уже внутри нашей станции подросли на водорослях и всяческой крохотной живности, сделавшей воду мутной и зеленоватой. Бурый краб шарахается в тёмный угол от света. Но людей здесь точно не было: никаких следов их присутствия.

Автоматика, открывавшая портал дистанционно, не работает. Мы вручную отодвигаем фильтр, поднимаем ставень — и оказываемся в океане.

Здесь куда холоднее, чем в коридоре под скалой, зато фонарик совсем не нужен: океан освещает, пробиваясь сквозь толщу воды, ослепительное весеннее солнце. Мы отлично, в деталях, видим огород, который разбили наши братья и сёстры.

Огород зарос; роскошные багрянки — желейного и сахарного сорта — колышутся длиннейшими бурыми и красноватыми лентами, пряные «хвостики» превратились в целые «хвосты» и заглушили нежный ниточник. На шершавых валунах растёт что-то, очевидно, местное, необычное и очень красивое: фестончатые золотисто-зелёные слоевища. Рядом с самым большим камнем в грунт вбита пластиковая арка с привязанным шнуром; узлами, видимо, написано, как называется этот сорт и когда его собирать, но шнур зарос мелкими ракушками и дикими водорослями, и надпись уже не читается.

Чуть поодаль из дна торчат решётки, на которых обычно выращивают хэггову гриву — но они почти пусты: нашу гриву съел какой-то местный любитель водорослей, особенно богатых белком и йодом. Зато дно у решёток усеивают губки, а на скальной стене вокруг шлюза, ведущего в ангар, завелась громадная колония мидий. Лэнга отламывает ракушку и показывает мне: шедийские полосатые мидии, адаптированные нашими генетиками. Прижились, как дома.

Шлюз закрыт — я толкаю Лэнгу в плечо и щёлкаю: «Обломки и трупы?»

Лэнга фыркает, как нерпа: «Мы ещё не вошли».

Автоматика не работает; видимо, аварийная жилка сюда не дотягивается. Открыть шлюз снаружи мы не можем и пробираемся внутрь через причал. Выныриваем рядом с бортом катера: в ангаре по-прежнему есть воздух. Застоявшийся, пахнущий сыростью и гнилью — видимо, без присмотра забились вентиляционные ходы, а насосы уже давно никто не запускал — но это воздух, и мы рады: не хочется подниматься на поверхность. Правда, снова нужно включить фонарик — но это уже сущие мелочи.

Мы поднимаемся в ангар — и мой вечно хмурый брат сияет. Он даже обнимает меня от избытка чувств — чего с ним не случалось с тех пор, как у него начала пробиваться грива.

В причальной нише стоит маленькая экспедиционная субмарина; вряд ли она может нести больше десяти пассажиров, но аккумуляторы и запас прочности рассчитывали на длинные и глубокие рейсы.

— Вот он, транспорт! — говорит Лэнга самым счастливым тоном и гладит нос субмарины, ласково, как гладят живое. — Интересно, этот малёк несёт торпеды?

— Лэнга, уймись, — говорю я, невольно улыбаясь. — Нам не нужны торпеды, нам нужен катер.

— Катер нужен? Вот тебе катер! Вот тебе батискафы! Вот тебе глубинные исследовательские зонды! — упоённо говорит Лэнга, оглаживая борта техники, как бока дельфинов. — Нам бы ещё торпедоносец — и штиль бы лёг в моей душе.

— Нет тут торпед, — говорю я. — Никто не собирался вести военные действия в самом океане: никому это было не выгодно. Океан слишком ценен. Давай лучше посмотрим, можно ли запустить воздуховоды и насосы — и что тут можно сделать с освещением. Наверное, энергоблок в ангаре ещё цел?

— Торпед нет… — огорчается Лэнга и идёт вдоль ряда батискафов, висящих в воде, как поплавки. — Ладно, ладно… Ты мне лучше вот что скажи, брат… а почему большой рыбки нет?

— А ты уверен, что большая была? — спрашиваю я, удивившись. — Может, база была недоукомплектована. Или большая была в океане, когда началась бойня?

— Недоукомплектована… — бормочет Лэнга, рассматривая воду в причальном блоке. — Может, конечно, и недоукомплектована… А тогда вот это… что вот это такое?

Он встаёт на четвереньки, чтобы дотянуться до воды — и вытаскивает из неё что-то, похожее на длинную тёмную водоросль. Я нагибаюсь и свечу фонариком: это пластиковый шнур, привязанный к швартовочному кольцу. Шнур позеленел, покрылся склизким налётом всяческой океанской живности — но она не мешает рассмотреть несколько крупных узлов, в которые он завязан.

— Что за?.. — Лэнга стирает зелень. — Я подумал, что это записка, а это… Что это за глупость, Лоцман?

Я беру шнур у него из рук.

— Это не глупость, Парус, — говорю, рассматривая узлы. — Это и вправду записка. Только на Хыро такие узлы никто не вяжет. Это девчачьи секретики с Атолла.

— Что?! — поражается Лэнга.

— Есть такое забавное течение в узелковом письме, — объясняю я. — Девчачьи секретики. Довольно древняя забава. Когда-то в незапамятные времена девочки с юга оставляли такие записочки Хэталь и духам вод. Всякие смешные пустяки, про дружбу какого-нибудь симпатичного мальчика, про радугу, про то, чтобы белёк родился здоровым… Их вязали к сваям пирса или к каким-нибудь торчащим штуковинам на дне. Это очень простые знаки, совсем простые узелки, видишь?

— Угу, — Лэнга мотает мокрой гривой. — Великая премудрость… Никогда не слышал. Вот зачем нужны лингвисты: чтобы помнить о письменных столетних пустяках.

— Меня всегда интересовала древняя письменность, — говорю я. — И фольклор. А письмо оставил мой коллега. Лингвист или историк.

— А почему не нормальные узлы? — спрашивает Лэнга.

— Перестраховался, — говорю я. — Теоретически о современных узлах могут знать люди. А об этих секретиках — точно нет. Это — важная и ценная информация.

— Можешь прочесть? — спрашивает Лэнга, резко меняя тон.

— Могу. «Я, барракуда и мальки идём туда, где ветер. Ты же, брат, знай: мы ждём».

— Это шифр? — спрашивает Лэнга и трёт нос. — Я понял только, что — ждут помощи. А остальное можешь расшифровать? Мальки — это дети?

— Мальки — это дети, — говорю я. — Почти не сомневаюсь. Этот «я» — герой, который попытался их спасти в последний момент. Что такое «барракуда» — я не знаю. Может, чьё-нибудь детское прозвище? Или тотем? Или… хищная рыба, нападает из засады… может, намёк на профессию, на военных или… да это и не важно. Важнее — «туда, где ветер». Станция генетиков на мысе Ветров, а? Та, которую нам тоже отдали, если я верно понял Бэрея.

Лэнга глядит на меня.

— Как думаешь, Лоцман, — говорит он, пытаясь скрыть привычной хмуростью отчаянную надежду, — мы ещё не опоздали?

— Ну что я могу сказать… Это было очень давно.

Лэнга фыркает, будто хочет помешать ноздрям закрыться.

— Неважно, неважно. Мы их найдём, если они живы.

Если.

Наше любимое слово последнего времени.

Мы обшариваем ангар вдоль и поперёк. Заменяем и заливаем аккумуляторы катера. Потом сидим на причале для «крупной рыбки», освещённом его бортовыми огнями. Думаем.

— Катер заправлен, — говорит Лэнга. — И ещё горючка есть. Можно его отсюда вывести запросто. Я посмотрел по базе данных: этот мыс Ветров — в полусотне линий отсюда, доплыть, не вдыхая. Мы с тобой могли бы посмотреть, Лоцман — обернулись бы до вечера.

— Разумно, — говорю я. Скептически. — А в это время маленький братец Бэрей и наши сёстры со станции гадают, что с нами стряслось: съел нас тут лучехват или мы на мину напоролись. Нет, Парус, нам надо подниматься на поверхность, предупредить и тогда уже… — и вдруг меня осеняет. — А ты проверял связь?

— Я не знаю здешнюю кодировку, — говорит Лэнга, но его глаза блестят особым блеском. — Да и неважно. Подберём. Ты прав.

Мы оба снова поднимаемся на борт катера. У меня тяжелеет зоб, когда я вижу, как под пальцами Лэнги оживают приборные панели: будто мы на пирсе у Каменной Нерпы — и из воды показалась милая дельфинья морда. Живой катер на мёртвой станции — я ловлю себя на том, что тоже глажу обшивку рубки, как кожу доброго зверя. Воздух-свет-тепло — это всё внушает надежду, будто катер — наш выживший друг.

У Лэнги другой подход — пилоту полагается говорить с техникой на её языке, а не предаваться рефлексиям и сантиментам. Он расположился в капитанском кресле так уверенно, будто всю жизнь водил не истребители, а экспедиционные катера — и углубился в течения и волны, несущие информацию.

Я узнаю по звуку позывной к Шеду — Лэнга прошёлся по всем основным волнам. Нам отвечает мёртвое и тупое гудение космической пустоты, перемежаемое только мелким сухим треском помех. Лэнга звал зря. Я понимаю: руки сами потянулись — но всё равно зря. Нестерпимо слышать этот вой безжизненного космоса на том течении, которое должно бы доносить живые голоса нашего несчастного дома.

Но Лэнга тут же поправился — и начинает искать островки жизни под небесами Океана Второго:

— Океан, отзовись. Говорит база на Медузьем полуострове. Братья-сёстры, говорит Лэнга из Хыро, пилот Армады. Отзовитесь, если вы меня слышите…

Океан трещит и свистит. Мне кажется, что я слышу щебет дельфинов и низкое пение кита-кальмаробоя. Впрочем, мы и впрямь слышим их всех — китов, дельфинов, кальмаров, акул и орок — запустив все акустические системы катера, сонар и радиопоиск… «дельфинье ухо»… «ухо кашалота»… «наше ухо»… но никакого следа шедми не найти. Радиоэфир полон кодированными сообщениями людей; между их передачами на миг всплывает и тут же тонет нить чужой музыки: шаря по всем диапазонам, Лэнга случайно поймал открытую волну. Музыкальный клочок жалит Лэнгу в ухо, словно щупальце медузы-волосатки; мой брат раздражённо трясёт головой, выключает радио.

— Люди забили радиоэфир насмерть, — говорит он раздражённо, снова переключаясь на акустический поиск — и в этот миг в писке и треске океана нам мерещатся те самые звонкие точные щелчки, которые мы так хотели услышать.

Автомат для дальнего пеленга.

Звук, который не спутаешь ни с чем — имитация щелчков подводной речи:

— …тебе, брат!.. …ный остров, нашла подвод… …мной — дети… ждём на…

— Сестрёнка! — кричит Лэнга в ответ. — Где ты? Координаты? Я не слышу!

Автомат-передатчик переводит его слова в щелчки — волны несут звук широким веером, увеличивая наши шансы услышать ответ.

Сестрёнка, потерянная где-то в дальнем далеке, отзывается рядом цифр. Расстояние и океан растворяют часть их, но кроме цифр мы выхватываем из треска и шелеста океана слово «Серебряный».

И переглядываемся.

Древний код закрытой, засекреченной базы.

— Где-где?! — вопит Лэнга что есть силы, будто громкость крика может повлиять на чёткость передачи.

Щелчки акустического кода кажутся нам дивным звуком: будто жемчужины сыплются на полированный камень. Неведомая связистка уточняет настройку — и вскоре Лэнга рисует точку на голографической координатной сетке. Крохотный островок, с креветкин глаз. Передача прервалась.

Лэнга поворачивается ко мне.

— Ты ведь понимаешь, да, Лоцман?

— Военный объект? — спрашиваю я. — Или просто секретный?

— Мы это ещё узнаем, — говорит мой брат. — В любом случае… всё становится сложнее и сложнее.

— Надо возвращаться наверх, — говорю я. — В любом случае — наверх. И думать.

Мы покидаем ангар с печалью — и ничего с ней не поделать. Обесточиваем оборудование катера, гасим его бортовые огни — и уходим через причал, как и пришли.

Чтобы было проще и быстрее — поднимаемся на берег сразу. Не хочется снова пробираться по затопленным коридорам станции. Входим в корпус с уничтоженным энергоблоком, удивив и почти напугав людей, которые ждали у входа в затопленный зал.

С Бэреем оказались Иар и Улэ — они оба кидаются к нам.

— Нашли?! — выдыхает Иар, будто это слово до нашего возвращения перекрывало ему горло.

— Нашли? — переспрашивает Лэнга. — Что?

— Так выживших… — Иар даже слегка теряется. — Вы ведь их ходили искать, да? — и с совершенно такой же тоской, какую я видел у наших бойцов, прошедших сквозь сотни смертей, безнадёжно спрашивает: — Не нашли, да?

Улэ заглядывает мне в лицо; его взгляд стал влажным, как у людей в глубокой печали.

— Антэ, мы просто надеялись…

— Были правы, — говорю я. — Кто-то уцелел — только не здесь. Нам надо помочь женщине и детям, которые, видимо, успели покинуть Медузий мыс до обстрела ракетами. Они взяли большую экспедиционную субмарину и ушли в океан. Я дышать не могу, думая, чем они жили эти четыре года.

Улэ касается моей руки; странное прикосновение — сухие и горячие пальцы. Я не отстраняюсь: пусть, если он хочет. Маленький братец среди людей. Между нами ещё на космической станции, когда он говорил о тайном смысле последних слов Кэно, прошёл тёплый поток.

— Завтра, самое большее — послезавтра, тут будут ребята с Эльбы, — говорит Улэ. — Надеюсь, привезут что-нибудь, что может плавать по воде…

— Если дело в этом, — говорю я, — у нас есть экспедиционный катер. Эти шедми ждали нас четыре года. Прятались, как маленькие крабы под камнями, может, голодали, может, им и свежий воздух доставался непросто. Мы дали им надежду — я думаю, мы не можем откладывать.

И тут Улэ взмолился:

— Антэ, возьмите меня с собой, пожалуйста! Может, я чем-нибудь помогу и вообще пригожусь… Возьмёте, а?

Эти слова только усиливают тепло. Человек всем своим видом даёт понять, что мы — не рабы и не заключённые здесь, что люди готовы во всём считаться с нашими решениями. Я оценил это.

Здесь, на убитой станции, мне было тяжело смотреть на людей. Я понимал, что вот эти — не враги, не убийцы, напротив — пытаются помочь, как умеют, но чему-то внутри моей души казалось, что каждый из них в крови моих родичей с головы до ног.

Но Улэ каким-то образом удавалось показать, что на его руках крови моих братьев нет. Ну что ж.

— А ты понимаешь, что тебе не будут рады? — спрашивает Лэнга.

Судя по тону, он не особенно выделяет Улэ из других людей. Он выделяет Иара — видимо, потому, что хорошо понимает его.

Улэ качает головой, опустив подбородок — человеческий жест согласия. Спохватывается, согласно сводит ладони:

— Я понимаю. Но я так хочу… так хочу их увидеть! Знаешь, Лэнга, я даже думать об этом боялся. Но мне Иар сказал: «После драки всегда есть шанс, что кто-то заныкался и уцелел. Шедми плавают — может, кто-то сумел уплыть, когда тут была бойня. Мужики пошли не просто так — они надеются найти своих». Видишь, прав оказался…

Лэнга одобрительно смотрит на Иара.

— Я тоже хочу с вами, — печально говорит Иар. — Но нельзя — значит, нельзя.

— Ты как раз можешь помочь, — возражает Лэнга. — Ладно, пусть люди будут. В конце концов, наши ведь так и так узнают…

— Куда вы направляетесь? — спрашивает Бэрей. — На всякий случай оставьте координаты.

Лэнга окидывает помещение быстрым взглядом, будто боится, что кто-нибудь подслушает.

— Этим людям можно доверять, ладно. А другим?

— Алесю, Белле, Рубену и обеим Аннам, — говорит Бэрей. — И, пожалуй, Андрею. В них я уверен, я с ними хорошо знаком. И ещё: есть человек по имени Вадим из Москвы — он наш брат. Я полностью доверяю его ученикам. Юлий, которого кое-кто зовёт Улэ — как раз из учеников Вадима. Я знаю их по станции на Эльбе: мы здесь благодаря их помощи.

Лэнга сводит кончики пальцев: «понятно, но можно было и короче».

— Мы нашли внизу записку, — говорит он. — Там намекалось на мыс Ветров. А ещё поймали сигнал с безымянного островка под кодом «Серебряный». Может, это одна группа, может, две — мне кажется, надо проверить всё.

— В записке говорилось «я, мальки и барракуда», — уточняю я. — Бэрей, как ты думаешь, «барракуда» — это прозвище? Или тоже код, как «Серебряный»?

Бэрей щёлкает, как дельфин.

— «Серебряный» и «Барракуда»? — говорит он, неожиданно и непонятно улыбаясь. — Вечные воды… Антэ, по-моему, это код. Я слышал это слово — «Барракуда». От Вадима. Мельком. Как раз в связи с Океаном Вторым. Это какая-то засекреченная программа…

— От Вадима? — поражается Лэнга. — Чья программа? Если наша — откуда знать человеку? А если человеческая — при чём тут наши мальки… в смысле — бельки?

Бэрей выдаёт насмешливую дельфинью трель.

— Брат боец, ты не поверишь. Это — общая засекреченная программа.

12. Юлий

Удивился я ещё больше, чем шедми.

Ничего себе! Это что же получается? Вадим Александрович больше доверял Бэрею, чем нам с Алесем… ладно, мне? И что тут, на Океане-2, шедми и люди сообща работали над чем-то секретным? Шедми и люди… это вообще возможно?

Ярослав, кажется, тоже был ошарашен.

— Э, — сказал он, — мужики… А вы, того, уверены? Ты ничего не путаешь, Бэрей, а? Я ведь тоже работал на Океане-2, тут, понимаешь, почти год проработал, до того как началась заваруха. Я ответственно говорю: шедми держали дистанцию — не подступись. Никаких дел с нашими учёными не вели.

— Где находилась твоя база, Иар? — спросил Бэрей.

— На мысе Ветров, — сказал Ярослав. — Я, собственно, потому и хочу… с мужиками туда, в общем. Там… ну, знаешь, всё, о чём я рассказывал тебе. Островок тот… километрах в пяти от берега…

— А где «Серебряный»? — спросил Бэрей Лэнгу.

Тот назвал широту и долготу.

— До мыса Ветров — далековато. Островок крохотный, можно ладонью прикрыть. Уверен, — добавил Лэнга, щурясь, — это подводная база. И предположу: не рядом с островком, а под ним самим. Типа «вулкан».

— Посмотреть бы карту, — мечтательно сказал Бэрей.

— Карту — можно, — ухмыльнулся Лэнга. — Пригоним к пирсу катер — и смотри себе.

— В любом случае надо поднять катер из ангара, — сказал Антэ. — Мы с Лэнгой поднимем, а потом возьмём на борт людей и тебя, так?

Бэрей сделал неопределённый жест: «Может, я. Может, кто-то ещё», — и Антэ с Лэнгой ушли. Бэрей смотрел им вслед удовлетворённо.

— Я не смел надеяться, — сказал он тихо. — Боялся, запрещал себе, обрывал себя — чтобы не украли удачу те, из ночного ветра. Но нам повезло. Нам ведь должно было повезти в конце концов, братья?

У Ярослава дёрнулась щека — и он отвернулся. Сказал, глядя боком:

— Я это… пойду на пирс, да?

— Я с тобой, — сказал Бэрей. — Улэ, можно попросить, чтобы ты сообщил Алесю?

Да натурально можно! Мне до смерти хотелось поговорить с Алесем, и я побежал к нему в детский корпус. Только не добежал.

Пляж уже не выглядел вымершим. Между уцелевшими металлическими стойками натянули тент от ветра; под ним, на надувных матрасах, расположились подростки, которые кормили бельков — и тех, и других уже было довольно много. С ними была Тари, которая, по-моему, ухитрялась разговаривать со всеми сразу. Полевой синтезатор на пляж притащили из модуля, подключили к бесперебойнику — и Данкэ с Хао сооружали что-то, от чего пахло, по-моему, печёной скумбрией и илом. Около синтезатора на каменной плите стояли запечатанные в биопластик пачки одноразовых, разлагающихся в воде тарелок.

Бельки едят больше, чем новорождённые дети людей. Вдобавок они едят очень жирную и богатую животным белком пищу: она необходима для их стремительного роста, ведь их половое созревание опережает человеческое втрое, по самым скромным подсчётам. К трём с половиной — четырём годам гормональная система уже готова. Чтобы успеть приготовиться к размножению в срок, маленьким шедми нужно трескать, как не в себя.

Не знаю, как бы мы успели с кормёжкой, если бы не ребята постарше. Похоже, никого из них не надо было заставлять помочь малышам. Отвлекались они только на меня — и провожали настороженными взглядами. Внезапно с матраса вскочила худенькая девочка, схватила в охапку крохотного белька и вместе с ним подбежала ко мне.

— Улэ! — закричала она радостно. — Смотри, смотри, это мой белёк! Это мой сын! Его зовут Халэ, он родился там, на станции! Милый, да? Милый, скажи!

Новорождённый белёк был вправду мил до невероятия. Он осматривался вокруг удивлённо и серьёзно, как котёнок, широко раскрыв громадные чёрные глаза — и на меня посмотрел с тем же серьёзным удивлением.

Аэти держала его, прижав к животу, как большую куклу. На Земле первая встречная суровая бабуля возмутилась бы: «Вот негодница! Куда взрослые-то смотрят!», а младенец давно начал бы вопить, но Тари судьба белька явно не беспокоила, а он сам, как мне показалось, вполне уютно себя чувствовал.

— А ему так удобно? — спросил я.

— Если бы ему было неудобно, он бы закричал, — резонно ответила Аэти.

— Замечательный парень, — сказал я восхищённо. — Ужасно терпеливый. А Антэ и Лэнга, похоже, нашли детей с этой станции. Скажи ребятам, они очень печалились, думали, что здешних бельков всех убили.

Вокруг нас потихоньку собралась стайка ребят постарше — полинявших, но ещё не подростков, возраста наших младших школьников. Кто-то держал на руках малышей, кто-то жевал кусочек рыбы, чтобы потом отрыгнуть для белька… они смотрели на меня уже не так встревоженно и хмуро.

— Где нашли? — спросила беременная девочка.

— В океане, сестрёнка. Там есть такой незаметный островок… Вот сейчас они поднимут катер — и мы туда поедем.

И меня тут же забросали вопросами — точно так же, как наши дети:

— А кто поедет?

— А островок далеко?

— А их люди не ранили?

— А у нас еды хватит?

— А мне можно туда поехать?

— Ребята, ребята! — взмолился я. — Не все сразу! Давайте вы минутку помолчите, а я всё объясню. Аэти, позови сюда Алеся, пожалуйста. Ты же помнишь Алеся? — попросил я, сообразив, что самому мне уже не выбраться.

— Он без гривы, — радостно сказала Аэти. — Я помню.

И её тут же сдуло ветром, а я принялся рассказывать то, что успел узнать. Про смелую наставницу, которая забрала детей и улизнула от врагов на экспедиционной подводной лодке. И про то, что ей, похоже, помогали люди, из тех, кто никогда не стал бы причинять вред детям — хоть земным, хоть шедийским.

Послушать подошли и подростки. Через две минуты двое бельков, из тех, кто уже кое-как умеет ходить, карабкались на меня, как на дерево, ещё один дёргал за палец — видимо, разыскивал перепонку. Дети постарше разглядывали меня — и разговор делался всё более и более разносторонним:

— Улэ, а правда, что у вас кровь не синяя, а красная?

— Правда… слушай, может, не надо меня за палец кусать? Я потом покажу, честно-честно.

— Он не кусал…

— Ты такой горячий!

— А люди стреляли ракетами?

— А почему вы не запретили тем, другим, воевать? Они бы вас не послушались?

— А ты совсем плавать не умеешь, да? А почему тогда у тебя нос не закрывается? Ты что, ныряешь с открытым носом? Туда же вода затечёт…

— Улэ — красивое имя. Так у нас целителя звали. Только он, наверное, теперь умер…

— Слушай, надо было запереть куда-нибудь тех, кто начал стрелять — и войны бы не было. И пусть бы они закололись перед Советом Старших, раз такие злые… Правда?

Я их гладил и обнимал, пытался отвечать всем сразу, как Тари, и давал себя рассмотреть — и думал, что тут сработал их инстинкт, совершенно не свойственный детям человеческим. Взрослый не может быть опасен. Стоило мне начать вести себя, как полагается нормальному взрослому — и всё, я тоже не опасен. Взрослый — помощь, защита, пища, по-другому не может быть. Дитя до Межи — общая ценность. Невозможно представить себе выродка, способного обидеть ребёнка.

Особенности психики существ, не знающих импринтинга. Для их взрослых нет чужих детей. Для их детей нет чужих взрослых. Самые старшие подростки ещё дичатся и сторонятся, а белькам я уже совсем свой — меня уже можно тыкать носом в ухо, пробовать на вкус, карабкаться мне на шею и требовать, чтобы я гладил их пушистую шёрстку. Ребята лет четырёх-шести-восьми тоже почти освоились.

«Люди» для них — страшные враги, пока это не конкретный Старший, который выглядит необычно, но ведёт-то себя как полагается!

Кто бы ни была та отчаянная девушка, которая увезла отсюда детей — сделала она правильно.

Нельзя было оставлять детей военным.

Мог бы выйти дикий кошмар.

И у меня вставали дыбом волоски на хребте, когда я думал, что где-то у людей могут жить дети-шедми. Малыши, не умеющие бояться взрослых.

— Как тебя зовут? Чирмэдэ? Ты прав: надо было их запереть, тех, кто начал стрелять. Нельзя стрелять, всё правильно.

Когда пришёл Алесь, я уже сидел с ними на гальке. Рыбой от них несло невероятно, рыбьим жиром, жёваной рыбой, пищеварительными ферментами шедми — горьковатым чесночным запахом — и каким-то тёплым духом с рыбным оттенком. И мне казалось, что это прекрасный аромат. Почему бы и нет? Что плохого в рыбе?

— Звал? — спросил Алесь. — Тебя ещё не растрепали на нитки?

— Алесь, — сказал я, обнимая девочку-белька, которая играла с моей пуговицей, — ты слышал про проект «Барракуда»?

Алесь махнул рукой в чисто классическом стиле:

— Это было давно и неправда. Лет, наверное, двадцать назад — или, может быть, сорок, не помню, но давно — это была программа изучения Мирового океана на Земле. Участвовали дайверы, океанологи, биологи, даже военные. Речь шла об изучении больших глубин, ниже восьмисот метров. Я слышал, они пытались модифицировать человеческое тело, чтобы справиться с давлением на глубине… я не специалист, но речь вроде шла о генетических модификациях. А потом вышел закон о модификациях и евгенике — и программу закрыли. Кажется, даже кого-то там посадили за незаконные эксперименты на людях. А кто тебе рассказал про «Барракуду»?

— Бэрей, — сказал я. — А тебе?

Алесь моргнул.

— Ну мне, положим, рассказал Веня Кранц, — сказал он, и тон у него был совершенно ошарашенный. — Когда-то в незапамятные времена. Я бы и не вспомнил… но Бэрей-то откуда знает?

— От Майорова, — сказал я.

Алесь потряс головой.

— Погоди-погоди… а в какой связи вы вообще…

— Всё по порядку, — сказал я. — Парни нашли в ангаре записку. А в ней говорилось о мальках и барракуде. И Бэрей сказал, что «Барракуда» — секретный проект шедми и людей. Что ему об этом рассказал Вадим Александрович.

— Не может быть, — сказал Алесь и снова помотал головой. — «Барракуда» — сама по себе запрещённая программа, а уж чтобы кто-то сотрудничал с шедми в таких вещах… И на Земле-то к их учёным относились — сам вспомни. Сотрудничали только этнографы и КомКон, я бы знал…

— А может, плевать кому-то было на запреты? — сказал я.

— А финансировал кто? — усмехнулся Алесь.

— А если шедми?

— Если бы да кабы… — начал Алесь, но его перебили восторженные вопли детей.

У пирса всплывал катер.

Палубная надстройка появилась из воды, как акулий плавник, белые струи с шипением стекли с бортов — и герметичный «фонарь» из бронестекла, закрывавший рубку, раскрылся. Катер восхищал, в нём было что-то от живого морского зверя, непринуждённая, словно не руками, а эволюцией созданная, упругая стремительность. Дети, даже самые старшие, смотрели на него расширившимися глазами, восхищённо — будто этот катер разом оживил для них Океан-2. Для них он, я думаю, был куском их дома, родного пейзажа, этот катер — как если бы мы увидали тут, на этих холодных скалах, на взлётной полосе из чужого базальта, наш родной земной аэробус.

Наверное, теплеет на сердце.

Мы с Алесем побежали к пирсу — и с нами все шедми, и маленькие, и большие.

Катер подтянули к причалу, и он качался на небольших волнах, стучась бортом об амортизаторы, напоминающие автомобильные покрышки. На палубе уже стоял Ярослав. Он жадно разглядывал это чудо шедийской техники, просто пожирал глазами — будто эрмитажный или версальский шедевр увидел. Бэрей вкратце объяснял Данкэ и Хао то, что мы уже знали. Антэ подал мне руку — и я перепрыгнул через борт.

Я думал, что они будут звать Бэрея, но он решил, что должен отправиться Данкэ — потому что мы не знали, как там у детей со здоровьем и выжил ли кто-нибудь из шедийских медиков. Бэрей и Алесь остались. Алесь сказал, что у него полно работы — но, по-моему, просто решил, что людей в команде и так достаточно, а место в катере нам может понадобиться. Бэрей еле заметно улыбнулся; мне кажется, он всё понял. Мне кажется, он считал, что его дело — больше наблюдать, чем участвовать.

Дети на берегу кричали что-то радостное и махали руками, Алесь и Бэрей перекинули канат, которым катер был привязан к пирсу, на палубу — и Лэнга взял с места в карьер, так что я чуть не сел. Ледяной ветер хлестнул по лицу наотмашь, за кормой взметнулись два пенных крыла — и катер воспарил над волнами, как морской ангел.

Мне понадобилось меньше пяти минут, чтобы понять: для морских прогулок с шедми я, пожалуй, не создан. Катер стремительно летел вперёд, едва касаясь воды; в рубке Ярослав, обнимая польщенно ухмыляющегося Лэнгу за плечо, орал пьяным от восторга голосом: «Па-аедем, красотка, ката-аться, давно я тебя поджидал!»; Данкэ и Антэ стояли на носу и очарованно смотрели на невероятный простор впереди — только мне почти сразу же стало так худо, что захотелось лечь и умереть. Я вжался спиной в какую-то штуковину у рубки, вцепился в какой-то стальной крючок и пытался проглотить собственный желудок, болтающийся где-то в горле.

Оказывается, я болею морской болезнью. Кто бы мог подумать.

Как славно, что все решили, что это я так наслаждаюсь видами, и не стали меня расспрашивать. Я надеялся, что в конце концов привыкну — и изо всех сил старался дышать поглубже. Восхитительный воздух, пахнущий солью и дико холодный, фигурально выражаясь, держал меня на плаву: было бы очень стыдно блевануть через борт во время этого полёта.

Мне повезло в двух вещах: во-первых, катер поглощал расстояния с космической скоростью — и полоска берега появилась вдалеке быстрее, чем я ожидал, а во-вторых, я дожил до этого момента относительно целым. Океан-2, как и Шед, был миром без материков, его довольно равномерно усеивали острова и группы островов — и расстояния между ними редко оказывались так велики, как бывает на Земле. Океан, покрывающий планету целиком, был колоссален, но сравнительно неглубок; насколько я помнил, средняя глубина океана на Шеде достигала метров двухсот-трёхсот, на Океане-2 встречались километровые впадины, но это исключение, пожалуй, лишь подтверждало правило. Скорее шельф, чем собственно океан. В таких местах всегда серьёзна сейсмическая активность; её проявления погубили Шед, Океан-2 казался спокойнее, но и это был покой вулканов, дремлющих под тонкой корой, прикрытой ещё более тонкой плёночкой воды.

Зато Океан-2 был намного моложе Шеда. Шедийские учёные надеялись, что найдут средство контролировать вулканическую активность ещё до того, как она начнёт представлять для Океана-2 настоящую опасность — и всё равно получилось, что вся стремительная история шедийской цивилизации уместилась между двумя чудовищными извержениями Сердца Огня. Океан-3 в этом смысле был поспокойнее, но там были континенты, глубины и свои флора и фауна, куда более агрессивные, чем на Океане-2 — третий мир требовал более серьёзных вложений. По сравнению с Океаном-3 Океан-2 был почти пустынен: по предположениям биологов, он недавно пережил тяжёлый катаклизм, повлекший массовое вымирание местной живности; судьба словно сама отдала его шедми. Само собой, они оставили Океан-3 на потом — и фатально опоздали.

Раздумья обо всём этом отвлекли меня от тошноты. Лэнга скинул скорость, катер поплыл, как лебедь — берег приближался, и чем лучше мы его видели, тем больнее сжималось моё сердце.

Базу на Медузьем довольно сильно потрепали; от базы на мысе Ветров остались головешки. На почерневшей скале единственный уцелевший кусок обугленной стены торчал криво, как гнилой зуб. Береговая линия была как-то исковеркана, взрыта. Я ожидал увидеть пирс, причал, как возле абсолютно любого поселения шедми — но пирс исчез, а полоса прибоя превратилась в глубокие ямы с оплавленными краями.

— «Г-ггладиолусами» с-ссработали тут, — с трудом проговорил Ярослав за моим плечом. — А потом — г-гглубинными бомбами, видимо.

Я оглянулся. Ярослав смотрел на берег широко раскрытыми глазами — зрачки, как блюдца, а его губы побелели и тряслись. Лэнга взглянул на него — и махнул за борт, в чём был, никто не успел его остановить. У Ярослава мучительно дёрнулся мускул на щеке.

— Оп… оп-ппасно, — сказал он, взглянув на Антэ.

Антэ медленно свёл ладони: «Да» — и тихо сказал:

— Лэнга знает, что делает.

Мы стояли у борта, смотрели на воду и ждали Лэнгу минут пять, может, немного больше, а казалось — намного больше, часы. Мне мерещился острый грохот, белый столб пара — и как пятно синей крови расплывается по поверхности воды, словно чернила… но ничего плохого не случилось. Лэнга вынырнул — и Антэ с Данкэ спустили лёгонький, словно проволочный, трап. Лэнга быстро поднялся на палубу и встряхнулся, как пёс. Снял ботинки, вылил из них воду, принялся отряхивать комбез.

— Напрасно ты нырнул в обуви, Парус, — сказал Антэ. — Неудобно же.

— Неважно, — мрачно сказал Лэнга. — Всё равно тут нечего делать. Похоже, тут люди пытались сунуться в воду. У портала был бой. Там я видел кости в гидрокостюмах… один труп застрял в обломках шлюза, второй придавило куском причала. Наших мёртвых, наверное, Океан взял, а у людей баллоны с воздухом неудобные, мешают…

— Это уже п… п-после того, как меня сбили, — сказал Ярослав. — Наверное, н-наши хотели посмотреть, как тут у вас всё внизу устроено и н… н-нарвались. А п-потом… п… п-потом… п-потом решили б-бомбами забросать. Об… об-безопасить тыл, вроде того.

— Похоже, — согласился Лэнга. — Но никаких следов «большой рыбки» тут нет. Если бы она попала под бомбу — лежала бы на дне, верно? А тут… видно, что ангар накрыли сверху, там остались местные субмарины, обе-две. Катер, по-моему, приласкали ракетой; вон там, где каменный бивень, он лежит с развороченным бортом — примерно в четверти линии от берега, если я второпях не ошибся. Может, они пришли сюда уже после боя? Пришли и ушли, а?

— А записки ты не нашёл? — спросил Антэ.

Лэнга отрицательно фыркнул.

— Не знаю, где искать. В портал я не заглядывал; по-моему, там заминировано. Какая-то нехорошая вода… А где ещё… там на дне, как в Бездне: обломки, осколки камня, оплавленное железо… даже водоросли не везде поселились.

— А тот остров? — подал голос Данкэ. Ему было заметно нехорошо, но он держал себя в руках.

— Вот туда и пойдём сейчас, — сказал Лэнга. — Да, Лоцман?

Ярослав поднял больные глаза:

— Тут ещё островочек маленький… в паре километров к западу…

— Туда — потом, — сказал Лэнга. — Да, Антэ?

Антэ ответил утвердительным жестом.

— Много же здесь работы! — печально сказал Данкэ. — Ещё долго нельзя будет селить детей… Вдобавок просто опасно — если стоят подводные мины. Нужны военные специалисты. Нам отдали опасные руины…

— Ничего, — сказал Ярослав. — Пока что поставим на Медузьем палатки или ещё что-нибудь придумаем. Не грусти, док.

Данкэ благодарно взглянул на него. Лэнга подошёл к штурвалу — и я занял свою позицию рядом с крюком, за который удобно держаться. Только и успел глотнуть воздуха: катер лихо развернулся, взметнув пенную дугу — и полетел прочь от этого мрачного места.

Наверное, я немного пообвыкся. У меня уже не было такого чувства, что на очередной волне вывернет наизнанку и вышвырнет за борт остатки. Я продрог, но мне даже померещилась смутная тень удовольствия от скорости и болтанки — лихой такой морской аттракцион. К тому же я надеялся, что по координатам ребята быстро найдут этот островок.

Но вышло гораздо интереснее.

Как бы это описать в морских терминах, которых я не знаю? Наверное, так: на параллельном курсе, приблизительно в четверти шедийской линии, то есть метрах в трёхстах, из воды внезапно поднялся стальной плавник субмарины.

У людей тут такой техники не водилось — но дело даже не в этом. Я просто сразу догадался, что это и есть та самая «крупная рыбка», на которой отважная наставница увезла детей с Медузьего в безопасное место. Голубовато-серая спина субмарины влажно блестела на солнце, как шкура кита; над рубкой они подняли флагшток с треугольным шедийским вымпелом.

Серебряным вымпелом с синей каймой.

И Лэнга тут же сбросил ход и лёг в дрейф — если я правильно называю это действие.

Стальные щиты, защищающие рубку субмарины, сложились и пропали из виду. Из рубки выбрались члены экипажа — и мы увидели…

Я увидел пожилого шедми, чуть сутулого, с седой гривой, забранной в три традиционных хвоста, высокую молодую женщину-шедми в пушистой безрукавке, юношу, только-только перешедшего Межу: его грива начала отрастать и торчала ёжиком. И ещё там был призрак.

Вени Кранца.

Нет-нет, не голограмма. Если бы голограмма, я бы понял, в чём дело. Это был точно мой куратор, только мёртвый. Утонувший.

Он казался крохотным рядом с шедми — крохотным и хрупким. И морской ветер трепал его длинные седые волосы, связанные в шедийские хвосты — бывшую косу нги, ага, только поседевшую до цвета алюминия. И он смотрел на меня чёрными провалами глаз — на лице мертвеца, серовато-лиловом, с синими губами.

Если бы из пучины внезапно всплыл морской змей, меня бы это меньше поразило. Удивление на грани ужаса лишило меня дара речи на минуту. За моим плечом присвистнул Ярослав — а шедми, которые лучше, чем мы, люди, владели собой, молча переглянулись.

Тем временем субмарина подошла, очень осторожно, прямо-таки крадучись — и встала борт к борту с катером, будто они хотели на абордаж нас взять. Женщина улыбнулась, пожилой шедми приветственно и интернационально вскинул правую руку — а Кранц весело сказал на северо-западном диалекте Шеда:

— Рад видеть, братья. Привет, Юл. Молодец. Похоже, ты всё сделал правильно.

Я облизал губы, чтобы можно было что-то сказать, и еле выговорил:

— Вениамин Семёнович, что с вами?

— Нанотрансформ, — сказал Кранц. — Программа «Барракуда».

Может, я бы и пришел в себя от этих слов, но в этот момент увидел, как мальчик с едва пробившейся гривой перебросил канат на борт катера — а за канатом к нам на борт перемахнул Саид.

Уж точно давным-давно мёртвый Саид Нигматулин, тот самый, кто отравился газом на Земле. С чёрно-синим лицом и отросшими волосами… есть такая жуткая легенда, что волосы растут и у мертвецов. Он стал вместе с Антэ закреплять канат в штуковине, похожей на капкан с зубастой стальной пастью — а у меня перед глазами поплыл серый туман: я чётко увидел его руки с перепонками между пальцами.

13. Кранц

Мой Самойлов выжил. Я надеюсь, даже остался более или менее чистым. Было нестерпимо замазывать его в подковёрное дерьмо земных спецслужб — примерно настолько же, как и убивать, сообщив что-нибудь, не предназначенное для этнографов без комконовского допуска.

Но всё равно тяжело было ему врать. Всё равно, что врать ребёнку.

В этом я больше похож на шедми, чем на нги или на человека. Шедми физически тяжело соврать ребёнку. Взрослому легче: на взрослом привычная броня скепсиса, взрослый проверит информацию. Ребёнок — нет. Он доверчив.

За обман доверившихся на том свете вмерзают в шедийский лёд.

Самойлов, глядя на меня детскими глазами, спросил, почему я ему соврал. А ещё спросил, почему я не взял его с собой. И я ответил, что устав запрещает мне тащить этнографа в зону военного конфликта — замял ответ на первый вопрос, слегка увеличив общее количество вранья.

«Братья, это сейчас неважно. Важно — что Прокопович и Майоров сделали на Земле то, чего мы ждали тут, на Океане Втором. Теперь, слава Хэталь, можно поднять обитателей нашего подводного наукограда на поверхность — там есть дети, рождённые под водой и почти никогда не видавшие солнца», — это для новоприбывших.

«Дога, как ты думаешь, они доберутся на катере?» — это для моего капитана и друга.

«Если кто-нибудь из них умеет управлять катером под водой», — а вот этот парень в офицерском комбезе, со шрамом на лице — он умеет. Боец Армады: пилотирует и то, что летает, и то, что плавает.

И они пошли с нами под воду. И Юл Самойлов пытался меня расспрашивать, а я думал, как ему всё это рассказать.

Снова вру. Даже в мыслях не было рассказывать всё. Это было бы слишком для Юла. Хотя бы потому, что мы не сумели предотвратить мерзкие дела тут, на Океане Втором.

Я редко бывал на Океане Втором. Я был куратором «Барракуды» и связным на Земле. Со мной работали Хтиада из Чэ на острове Сосен и Эйо из Коллу. Связными на Океане Втором были Рома, Саид и Михась. Мы работали с учёными Шеда над потрясающей совместной программой, может, самой удивительной в земной истории.

Человеческое общество в основной своей части при близком знакомстве вызывало у шедми закономерное омерзение: ну да, обезьяны, жадные, склочные и жестокие, вдобавок, по шедийским меркам, дико инфантильные, так никогда и не вырастающие из перепачканных подгузников. Но культура — иное дело, а уж нас тюлени и вовсе считали своими: учёные всегда отлично ладят с учёными. Вдобавок, когда надо было показать, что мы можем дать их достаточно продвинутой в технологическом отношении цивилизации, мы приманили их на наноботы.

Это было им абсолютно внове. И уже в первый же год контакта они предоставили генетиков, биохимиков, океанологов и инженеров для совместного проекта: их биоформирование на основе генной инженерии мы предложили модернизировать с помощью нанотехнологий — и «Барракуда» стала общей.

Мы вместе изучали возможности тела разумного существа. Наноботы сделали генную трансформацию более направленной, превратили её в разновидность чистого волшебства; нам хотелось дать людям возможность нырять в воду Арктики в одних трусах, на сотню, на тысячу метров вглубь без аквалангов, на одном вдохе, а шедми — гулять в джунглях и пустыне, непостижимых и убийственных для них природных средах. Именно «Барракуда» и изучала нас всех — вперекрест, в деталях и частностях. Мы, люди — участники «Барракуды», знали о шедми значительно больше, чем наши коллеги, не имеющие допуска; шедми тоже знали больше, чем их соотечественники могли себе представить. Но расширить допуск мы не могли: и мы, и наши товарищи-тюлени занимались запрещённым делом. На Земле под категорическим запретом были эксперименты на людях с целью физической модификации тела, а на Шеде крайне не одобрялись программы, теоретически годные для манипуляций сознанием шедми.

С помощью наноботов — теоретически можно было бы манипульнуть. Запросто.

Поэтому особенно тщательно мы были закрыты от спецуры и военных.

Мы располагали замечательной программой защиты доверившихся. Шедми с нанокомпьютером, встроенным в тело, в чужом мире могли оказаться чудовищно уязвимыми. Именно поэтому мы в итоге и перенесли «Барракуду» на Океан Второй, при том что на Земле шедийским учёным было интереснее.

И вот, как раз когда синяя птица научной победы в виде феерической власти над телом разумного существа уже трепетала крылышками в руках ребят из «Барракуды», а у меня дух от перспектив захватывало и появилась мечта чуть-чуть побыть настоящим шедми во плоти — на Землю прилетел Рома Шалыгин и зашёл ко мне пообщаться. Тогда я и понял, что не был на Океане Втором слишком долго, а на Земле больше общался с шедми, чем читал новостную ленту.

— Меня с Океана убрали, — сказал Рома тогда. — Повод пустячный, но отказаться мне не дали. И непосредственное начальство в курсе.

— А остальные ребята? — спросил я. Я ещё не всё понял.

— Михася выдернули точно так же, как и меня, — сказал Рома. — А у Саида плохо с отцом… Мне так тревожно — просто спать не могу. Знаешь, кем меня заменили? Знаешь Громова? Ага, его никто не может вспомнить. По уму — он вообще профнепригоден. А у личного состава мозги забиты какой-то дикой мифологией вместо нормальной информации о тюленях, местные начальнички всё это только раскочегаривают. Мне ни одной лекции прочесть не дали, и вообще, похоже, за мной следят, Венька. Дёргают, стоит мне сказать лишнее слово с кем-нибудь из персонала. Поп ставит палки в колёса, а персонал его слушает, разиня рты… понаберут дуболомов без профильного образования…

Я с размаху грохнулся с высот научной работы на грешную землю. Оставалось только сопоставить факты. Растущее напряжение, подковёрную возню, крайне недобрый тон ВИДа и сетевой прессы… просто глаза открылись! Мы с Ромой тогда переглянулись и поняли: будет беда.

— Свяжись с Серебряным, — сказал я. — И предупреди тюленей: пусть присматривают за приматами. За всеми. Я сейчас ни за кого не поручусь, даже за себя. Начинается очень паршивое время.

Он не стал спорить. Кажется, чуял предательство, как дурной запах.

Спросил, когда уже собирался уходить:

— Вень, а тебе что-нибудь говорит фамилия Смеляков?

Я пожал плечами.

А Рома пробормотал:

— Это пилот у нас на мысе Ветров. И где-то я его видел. С другим именем… может, с другим лицом… но…

— Попробуй выяснить, — сказал я. — Но мне кажется, что мы опоздали уже.

Он рассеянно кивнул.

Я оказался прав: ничего выяснить он не успел.

Время вдруг дьявольски ускорилось, так, что его перестало хватать на самые неотложные дела. На следующий день я узнал, что Рома умер от инфаркта.

Комконовец. В сорок три. С наносистемой, поддерживающей медицинский контроль. Инфаркт.

Бабе Мане из Распердяева это расскажите.

Рому убили — и, заметая следы, не отдали тело комконовским экспертам. Кремировали мгновенно. Мы получили пепел, по которому было уже ничего не прочесть.

Рома стал первым нашим убитым в этой войне. Мы с Гудвином знали, что война начнётся, за несколько дней до её начала — и до тоски ничего не могли сделать. Когда я предупреждал Океан Второй, чувствовал себя одним из тех перебежчиков и резидентов в ещё памятном сорок первом году позапрошлого века, которые пытались что-то предотвратить, не зная, где будет нанесён удар. Что я мог сказать! «Будьте, ради Хэталь, настороже»?

Они были настороже. Не помогло.

Я успел отослать на Шед Эйо — надеялся спасти, но убил. Её лицо до сих пор приходит в снах, но я понимаю, что смерть Эйо — не моя вина. Против нас играла судьба.

Хтиада домой не полетел.

— Вэн, — сказал он, — ты же знаешь, я работаю с обитателями экстремально больших глубин. Где я возьму дома или на Океане Втором такой материал? У вас же уникальный океан! Я ещё чуть-чуть закончу…

— Сейчас не время, — сказал я. — Давай ты переждёшь шторм дома?

Он мне улыбнулся:

— Ещё пара погружений — и всё. Дома систематизирую.

То, что случилось дальше, до сих пор не укладывается в моей голове. Просто в обычный день, ближе к обеду, ко мне пришёл юный этнограф Бэрей, паж Гудвина — и его лицо с ноздрями, закрытыми намертво, напоминало серое стекло.

Он молча положил на мой стол чип с шедийской камеры слежения.

Я понял, что просматривать надо срочно и что этот чип, видимо, чья-то промашка. Включил проектор.

Бэрей перемотал запись — и мы просмотрели беззвучную драму.

Судя по таймеру, всё произошло с четверть часа назад.

Камера стояла в лаборатории Хтиады, над его рабочим столом. Он сам у стеллажа с образцами рассматривал какой-то препарат. Оглянулся. В лабораторию вошёл Витя Томилин, один из кураторов Шеда. Хтиада рассеянно улыбнулся, что-то сказал и поднял стёкла с препаратом; в этот момент Томилин вытащил пистолет и выстрелил Хтиаде в лоб.

Вся сцена уложилась в несколько секунд. Даже минуты не прошло.

Хтиада падал дольше, чем всё это случилось.

У меня случился такой же шок, как и у Бэрея, — и так же перехватило дыхание. В голове крутилось, что существо безобиднее Хтиады надо поискать, что он гениальный океанолог, чудовищная потеря для нашей общей науки, что он — мой друг и редкий шедми, не чувствующий к людям неприязни, и как же Витька…

Я подумал, что был прав, когда велел шедми не доверять никому из людей. Среди людей — избыток предателей.

Между тем в лабораторию зашёл Лидин, тоже наш. Они с Томилиным раскрыли мешок для биологических отходов и упаковали в него тело Хтиады. Томилин вызвал магнитный кар для внутренних грузов, они вдвоём закинули мешок с телом на его площадку, кар медленно выплыл из лаборатории, Томилин вышел следом, Лидин задержался на минуту. Торопливо пролистал личную директорию Хтиады за последние дни, что-то скопировал — и стёр оставшиеся записи. Потом, словно спохватился: взглянул на камеру. Изображение погасло.

Я посмотрел на Бэрея.

— Кому сказать об этом? — спросил Бэрей потрясённо: ребёнок, на глазах у которого друзья расстреляли старшего брата. — Они должны умереть. За это они должны умереть.

— Должны, — сказал я. — Но сперва нам надо позаботиться о себе. Иначе ты, храбрый белёк, будешь следующим. И не спорь. Я уговаривал Хтиаду улететь, он не послушался. И вспомни, что надо дышать.

Бэрей не посмел спорить. Я взял его за руку и потащил к Майорову. По дороге связался с Михасем — он сказал, что «щщас будет», и с Саидом — он сказал, что его отец умер в больнице несколько часов назад, извинился и сбросил вызов, не дослушав.

Я вломился к Вадиму, ощущая происходящее, как затянувшийся кошмар.

Гудвин великолепно держал себя в руках и думал очень быстро.

— Так, — сказал он, когда погасла голограмма. — Это ведь уже второй наш резидент, да? Ох… Ладно. Венечка, ты летишь на Нги.

На миг я потерял дар речи, а вернув его, тут же возмутился.

— Сейчас?! Зачем?!

— Я тебе командировку оформлю. По твоим старым отчётам. А наши мальчики в Кши-На прикроют. Предположим, ты струсил и сбежал. Никто из тех не удивится: такие чувства им очень понятны. Я попытаюсь перекинуть тебя на Океан Второй. Хорошо бы — с Михасем и Саидом… где они, кстати?

— Михась сейчас будет, — сказал я. — Вот-вот. Что-то задержался. А у Саида отец умер только что…

— Вы, все трое — покойники, — сказал Гудвин. — Если впрямь начнётся заварушка с Шедом, если… эти всё-таки осмелятся, то вы окажетесь на Земле очень не ко двору. Вы же потенциальные предатели. Поэтому надо скоренько показать спецам, что вы безопасные. Трусы — безопасны. Ну свалили по командировкам в свои отсталые мирки…

Мой коммуникатор мигнул и пискнул. Я встал так, чтобы на голограмме отобразилось окно в сад, а не рабочий стол Вадима, и принял вызов с незнакомого номера.

Увидел ЧСмедика, пожилого мужика с усталым напряжённым лицом, а за ним — покрытие кольцевого шоссе и размазанные ветром облака.

Прежде чем я успел что-то сказать, он спросил:

— Вы родственник Михаила Игнатьевича Перерепенко? Номер вашего коммутатора был записан на его водительских правах.

Меня сперва прошил мороз, а потом кинуло в жар.

— Что с ним?

— Влетел под грузовую фуру на развязке. Мне жаль…

Он отвёл руку в сторону — и я увидел эргомоб Михася, разбитый вдребезги. Его передней части уже не существовало, от неё остались только осколки пластика и искорёженное кресло, пропитанное кровью.

Михась водил профессионально. Лучше нас всех. Он умел управляться с любым созданием разума, которое быстро ездит, он был специализированный эксперт по транспорту — и с шедийским дисколётом бы справился, не говоря уж о такой тихоходной, простой и будничной штуке, как эргомоб.

Но нельзя же было устроить здоровому тридцатилетнему парню, каждые два месяца подтверждавшему на медкомиссии пилотский допуск, сердечный приступ! И тело забрать не выйдет: Рома был одинок, у Михася — Алёна, дети…

Я скинул вызов. Мне хотелось выть.

Мы — чужие. Нам не доверяют. С нами — по закону военного времени.

Вадим дал мне отдышаться. Бэрей стоял рядом с ним, прижав его ладонь к своему лицу, — «мне плохо, Старший, мне больно!» — и Вадим гладил его по голове.

Я разлепил губы:

— Гудвин, до Саида надо добраться раньше спецов. Давай убьём его сами, а?

Бэрей поднял голову, взглянул потрясённо. У Вадима приоткрылся рот:

— Веня, ты спятил?

Я мотнул головой.

— Мы работали с «Барракудой», — сказал я. — У нас есть страховочное мясо, клонированные наборы запчастей на крайний случай. И я организую труп Саида этим гадам.

И Гудвин печально улыбнулся:

— Да, золотко, узнаЮ: ты — мой студент.

* * *

Получилось так, что Саид вдохнул закиси азота, когда узнал, что на Океане Втором началась война. Нас смущали только ладони клона: даже при идеальном клонировании отпечатки пальцев выдают подделку. В итоге мы их сожгли: изобразили, что «Саид» умирая, упёрся ладонями во включенный обогреватель, случайно вывернув подачу тепла на максимум. Коль спецы вели себя с нами, как чужие, мы и инсценировку устроили, как для чужих: аккуратно и точно, не подкопаешься.

Так вышла небольшая фора, которая позволила нам кое-как собраться.

Саид невесело шутил, что с веселящим газом, в сущности, была неплохая идея: его отец умер, Рашида с младшим сыном остались на Океане Втором, и никто не знал, живы ли они, старший сын работал на Шеде, дочь с мужем — на Океане Третьем, и с ними тоже не выходило связаться. Из депрессии Саида тянуло только чувство долга.

Чтобы провести его в Космопорт, нам пришлось изрядно повозиться — но контроль обмануть проще, чем спецов. Живого мертвеца тут никто не ждал — хватило обычного биопластового грима и линз, имитирующих чужую сетчатку глаза. Так мы вытащили и остальных наших, которые работали на территории Федерации, и даже успели выдернуть кое-кого, кто работал на океанских станциях — прихватив на всякий случай и штатников, которые попали бы под тот же пресс, потому что слишком много знали. Мы надеялись так же вытащить и уцелевших шедми, но при всём мастерстве наших гримёров превратить ребят в людей не удалось: на контроле сработали бы термодатчики, а нагреть шедми до нашей температуры означало — убить.

Мы решили, что их попробует прикрыть Вадим. А у меня до отлёта оставалось только два дела.

Я поговорил с Алесем. Алесь до войны работал на армию, — у него было несколько переводов, заказанных спецами, — и я надеялся, что ему можно поручить мою уцелевшую этнографическую группу. Потом выяснилось, что я оказался прав.

А перед самым отлётом я назначил встречу Вите Томилину — и поставил на запись собственную камеру слежения, которая испокон веку вживляется в глаз всем, работающим с чужим разумом вне Земли.

Он здорово удивился; видимо, спецы уже знали, что я сматываюсь с Земли в дикий мир, интересный только биологам и этнографам, то есть выхожу из игры. Я намекнул, что у меня есть кое-какие особые сведения, которые некому передать. Он пришёл на встречу в тихое, но надёжное местечко: в кафетерий Космопорта.

Очень симпатично выбрано: ни мне, ни ему нельзя было пронести сюда огнестрельное оружие — да и холодное весьма сложно скрыть от детекторов. Шпиономания в действии… Но Томилин не учёл нашей этнографической специализации: он до Шеда работал на Шиенне, а я — на Нги-Унг-Лян. Нги кое-что смыслят в оружии.

У меня была шпилька из шипа пустынника, растущего в предгорьях Лосми, пропитанная ядом прыгунов. Кроме прочего, этот яд вызывает у людей паралич гортани, так что позвать на помощь Томилин не смог бы при всём желании. Нги умирает от этого яда минут пять — человеку хватило двух.

А на помощь я сам позвал. Выходя из кафетерия, сказал баристе, что вон там, в беседке из олеандров, человеку, кажется, плохо. И пошёл встречаться с Самойловым, чтобы дать ему инструкции на ближайшее будущее.

А Юл ещё спрашивает, почему я ему наврал…

Уже в звездолёте я скинул запись со своей камеры в запароленную директорию Вадима, с комментарием: «Гудвин, прокрути это тюленям. За предательство доверившихся вмерзают в лёд».

Когда я улетал с Земли, мы ещё надеялись, что начинается локальный конфликт, который за пределы Океана Второго не выйдет. Соотечественники позарились на чужую интересную колонию — бывает… Но уже в дороге пришла информация о том, что наши нанесли массированный удар по Океану Первому и Океану Третьему, а до кучи случилось серьёзное столкновение около шедийской исследовательской станции в районе М-97899 — и стало ясно: никакая это не колониальная стычка. Настоящая война.

Осмелились.

Наши нашли себе противника в космосе — вот что я тогда думал. Всё спланировали и рассчитали, сыграв начало войны, как по нотам. Надеются на скорую победу.

Всё разумно, если подумать. Нги-Унг-Лян, Шиенна, Солар — не тот уровень развития, чтобы с ними всерьёз силой меряться. Ахон нам не противник, да и делить с ними нечего; по сути, они технологически уже до нас не дотягивают. Кунданга — наоборот: они уже несколько столетий в Галактическом Союзе, мы для них варвары. К тому же в их радиоактивном тяжёлом мире людям делать нечего — и колонии у них такие же, для нас непригодные. Их самих многие важные господа из большого начальства откровенно побаиваются. Фья-Скоу… их бы ещё понять сначала.

Шед — другое дело. Гуманоиды. Примерно равные технологически. Для жизни им подходит то, что с лёгкими оговорками и нам подошло бы. Вдобавок, довольно быстро вооружились, — нельзя сказать, чтобы пацифисты, — и мы, люди, им жестоко отвратительны. Соперники. С первых лет контакта было ясно, к чему всё это может в итоге прийти.

И вишенка на торте: они — в Союзе, а мы — нет. То есть, как бы, прогрессивная галактическая общественность считает, что они цивилизованнее, хоть мы, честно говоря, изрядно постарше. Они, по нашим меркам неандертальцы-переростки. Цивилизация Шеда развивалась так стремительно, что эволюция не успела стереть с их тел звериные знаки внутривидовой агрессии. Биологически мы выглядим совершеннее — а их считают более совершенным обществом. Это уже само по себе не может не раздражать некоторых наших соотечественников.

Люди очень и очень высокого мнения о себе.

Так что война началась на поражение. Шедми испортил Галактический Союз — они по цивилизованной наивности своей всё-таки до последнего придерживались договора с Землёй. А значит, нашим ударить первыми сам бог велел. Только надо сделать красиво.

Вот и сделали. По части провокаций с нами, людьми, тягаться трудно. Особенно — шедми, прямолинейным до смешного, в силу самого строения своего социума не слишком хорошо понимающим, что такое интрига и провокация.

Ещё до того, как мы достигли Океана Второго, я узнал, что на Земле раскручивают маховик дезы и пропаганды. Федерация крутила смонтированную из личных дневников Хтиады запись, в которой он якобы обсуждал с Шедом внезапную диверсию. Утверждалось, что у шедми уже была секретная, скрытая от наших спутников слежения подводная база где-то в районе Марианской впадины, — непонятно как там очутившаяся, но кому какое дело! — и оттуда они собирались нанести удар по прибрежным городам Штатов и Федерации. Вся эта липа представлялась как свидетельство идеальной работы наших служб безопасности.

Штаты не отставали. Они сокрушались о «наивности этих русских» — и в доказательство собственной предусмотрительности показывали записи ликвидации каких-то мутных подводных сооружений. Штатники-эксперты твердили о базах террористов и боевых пловцах с Шеда в выражениях «Зверь готовится выйти из вод!»

Всё это было настолько шито белыми нитками, что в голове не укладывалось, как кто-то может хоть отчасти поверить в этот бред. Но в бред поверили.

Мы, конечно, все эти годы записывали лекции о физиологии и психологии шедми — но лекции ничего не дали. Люди даже не попытались сопоставить факты: шок от жутких новостей оказался слишком сильным. Начиналась первая межпланетная война в нашей истории — так какая разница, какие там у шедми образ жизни и архитектура, в их жутком логове!

Сверхдержавы мобилизовались настолько стремительно, что даже самый тупой из нас догадался: они тщательно готовились к этой войне все последние годы. С тех пор, как наши встретились с шедми на орбите Океана Второго. Шедми позволили нам исследовательские станции — а наши приняли совершенно другое решение.

А мы всё это время занимались наукой и хлопали ушами.

Прохлопали.

Коллеги-штатники отступились на удивление быстро. Им всегда было тяжелее работать с шедми, чем нашим: их индивидуализм восставал против упрямого коллективизма тюленей, а тюленья прямота, помноженная на полное отсутствие предпринимательской сметки, казалась союзникам очень подозрительной. Коллеги из MiB то ли поверили, то ли сделали вид, что поверили… но, в любом случае, они прервали контакты с КомКоном и принялись истово работать на армию. Мы остались совсем одни.

Так это было чётко сработано — по всей Земле и для всех землян разом. Всё, что пропускали в эфир федеральные каналы ВИДа, похоже, отбиралось по строго определённым критериям: в случае необходимости эта информация должна была работать на войну.

Даже научпоп, который делали мы сами.

Фразы и кадры вырывались из контекста.

«Шед шагнул в космос прямо из неолита» — чистая правда. Хорошо звучит: еле оформившиеся в качестве разумных существ агрессивные дикари. «На заре истории Шеда войны за территорию были одной из движущих сил его стремительной эволюции». «Шед настолько не признаёт земное представление о семье, что не может даже понять его как концепцию». «С давних времён и до наших дней одним из принципиальнейших аспектов культуры Шеда была готовность взрослого шедми на ритуальное самоубийство как последний аргумент».

Всё это — правда. Полуправда — действеннее, чем наглая ложь. Полуправда, перемешанная с наглой ложью, — страшное оружие, от которого нет спасения.

* * *

Когда мы прибыли, на Океане Втором шла бойня.

Всё успело зайти так далеко, что мы уже не могли просто посадить на один из контролируемых людьми островов модуль с эмблемами КомКона: нас здесь не ждали. Мы бы огребли и от своих, и от шедми — что теперь для шедми КомКон, который предал их работавших на Земле дипломатов и учёных! Шедми не знали понятия «плен», не понимали, что такое «военнопленный»: во время своих войн они убивали всех врагов, переступивших Межу. Разумеется, они не сомневались ни минуты: как только Земля начала военные действия, шедми, находившиеся на территории людей, были убиты.

А знали бы шедми, что положение ещё хуже — это что-то изменило бы?

Эх…

Впрочем, для своих мы были ещё большими врагами, чем для чужих. Коллаборационисты, э? Предатели. Нас бы скрутили, как только остыла бы обшивка модуля. Поэтому нас сбили.

Грузовик, который подкинул нас до Океана Второго, принадлежал «Врачам во Вселенной». Штатники думали, что мы везём своим гуманитарку и, возможно, выполняем какую-нибудь особую миссию. С ними вышло чуть легче, чем со своими: нет у них в генах маниакальной подозрительности наших людей. И мы, легко справившись с чуть заметными угрызениями совести, бессовестно их надули.

Мы вызвали с орбиты базу на Скалистом и сообщили, что КомКон предлагает медикаменты последнего поколения и почту. Они разрешили посадку, а дальше уже — дело техники. Мы успели проорать в радиоэфир, не скрываясь особо, что нас сбили над океаном — и модуль красиво рухнул в воду, ломая крылья, теряя перья, оставляя роскошный дымный шлейф, образованный кое-какими нашими спецсредствами.

Это была самая поганая посадка в моей жизни. Не обладай мы все уже изрядно модифицированными телами, мы бы её не пережили. Но в воде комконовский модуль, модифицированный для «Барракуды», скинул, фигурально выражаясь, остатки перьев, расправил жабры — и мы вышли на связь шедийским акустическим кодом.

Могли засечь и наши — тогда мы бы пропали. Но наши дрались наверху, а не под водой, и традиционно полагались на радиосвязь — это давало кое-какой шанс. Мы рискнули. Сработало.

На позывной «Барракуда» ответил Дога, куратор нашей общей базы под островом, обозначенным на наших картах Длинным, на их картах — Серебряным. Сухо отозвался, что доведёт — и довёл с помощью пеленга. Так наша компания оказалась в подводном наукограде, построенном людьми и шедми совместно: над нами — тридцать метров воды и ад.

Мы вышли на подводный причал наукограда. Нас встретили местные, люди и шедми вперемежку — и их взгляды были совершенно нестерпимы.

Они смотрели и молчали. Мы только что прибыли с Земли; с их точки зрения мы были виноваты в том, что не сумели предотвратить кошмар, который тут произошёл. Оправданий мы не нашли.

— Дога, — еле выговорил я, — Эгрдэ, Камоа… ребята… расскажите, как это началось. Как это могло случиться?

И Эгрдэ, белёсый от горя, как тающий снег, медленно проговорил:

— Все войны начинаются ради бельков, Вэн. И эта война началась из-за бельков и ради бельков. Хотел бы я знать, зачем людям бельки… но это неважно. Полосатые забрали бельков и убили их. Звёздно-полосатые, когда началась заваруха, забрали бельков — и их судьба нам неизвестна. Подростков перед Межой и взрослых они, как и полагается, уничтожили. Бельковые войны на Шеде закончились двести лет тому… теперь они начались в космосе.

Я слушал его и содрогался.

14. Ярослав

Мне показалось, что это уже военная база.

Нет, не хочу сказать, что её изначально создавали как военную. Но сейчас это был военный лагерь стопудово. Они сделали минные заграждения, у них была эта шедийская штуковина, скрывающая подводные объекты от радаров, и замаскировано всё очень здорово. И снаружи непонятно, что там ещё у них нагорожено, под этим Серебряным.

Не удивлюсь, если и ракетные шахты. А уж пусковые установки для торпед — это на сто процентов, их просто не может не быть.

Нас провели безопасным коридором: под воду, потом — под остров, где и располагалась эта штуковина в несколько ярусов — подземных и подводных. По самому последнему слову — и земному, и шедийскому. Подводный город, где, похоже, жило много народу.

Разного.

Там был интересный шлюз шедми: вынырнули, как в водолазный колокол. И я оценил, какой тут у них причал: в ангаре стояли три большие субмарины шедми, замечательные машины. У наших такой подводной техники нет — для шедми всё водное в приоритете.

Я оценил масштаб. Прикинул. Только не знал, какое у них тут вооружение на субмаринах. Если есть атомные ракеты — то можно врезать по первое число. До сих пор.

Война кончилась — но, кажется, тут у шедми ещё было чем повоевать. И мне стало слегка не по себе.

Громадный был ангар, как для космических модулей. Очень красивый, по-моему — слишком красивый для рабочего помещения. С душой делали, с фантазией: не просто для дела, а и для радости… наукоград, творческая интеллигенция, ага. Сказку делали былью. С витражами какими-то подсвеченными, на которых люди и шедми плавали-играли с дельфинами в голубых и бирюзовых волнах. С перекрытиями, которые прямо собор какой-то готический образовывали, свод из серебряных арок. В стеклянных колоннах — вода и водоросли, декоративные, фантастических цветов, как в аквариумах, поднимаются пузырьки воздуха.

Деньжищ вбухали… труда… Только сейчас всё это выглядело довольно неухоженно. Тускло. Не было у них сейчас энергии свободной, чтобы это всё чистить и драить, чтобы сияло.

И у меня кошки скребли на душе от этого сочетания дорогой красотищи и неухоженности. Только я себе объяснить не мог, что именно так царапает — но даже в животе тянуло.

Как будто я ждал ещё какой-нибудь замечательной новости. Как будто я мало узнал о людях и их роли во всём этом… и ещё что-то меня может удивить. Тут, на подводной базе, которую вместе с шедми и люди строили — как доказательство, что мы можем и дружить с шедми, что бы ни говорили по ВИДу…

А на пирсе нас встречали. Толпа.

Немного странно было видеть, как они все обнимают Данкэ, Антэ и Лэнгу — а их тискали, тискали… передавали из рук в руки, прижимались щеками, перепончатыми пальцами зарывались в их волосы… Никак отпускать не хотели. Не коллег встречали, не боевых друзей — родню, которую уже похоронили. Наши — сдержаннее. Хотя…

У нас — Земля цела.

Среди взрослых шедми оказалось на удивление много детей — так у шедми как-то не заведено, чтоб взрослые были отдельно, а дети отдельно. Подростки — пацанята с лысыми головёнками, девочки с косичками; совсем мелюзга, на которой ещё пушок клочками. То ли те дети, которых здешние сумели спасти с Медузьего, то ли — те, что уже тут родились. И на нас глазели, как на невидаль.

Нет, здесь людей было немало, шедийская мелюзга наверняка насмотрелась, но здешние все выглядели чуток жутковато. Как тот маленький седой парень, куратор Юлия — Вениамин. Как слегка несвежие покойники: из-за лиловых лиц, синюшных губ, глаз без белков — чёрная, глянцевая, одного цвета со зрачком, радужка во всё глазное яблоко. Скорее — гибриды шедми с людьми, если это возможно.

Наверное, хлебало у меня отвалилось знатно. Вениамин заметил и подошёл, спросил меня, пока шедми никак не могли налюбоваться на своих:

— Непривычно?

— Это что, — спросил я, — биоформ?

— И биоформ, и генетическая трансформация, и коррекция наноботами, — сказал он. — Здесь такие условия, что иначе мы бы не выжили. Мы — практически шедми.

— Личной жизнью пожертвовали? — спросил Юлька, подходя.

Вениамин усмехнулся.

— Нет, репродуктивная система у нас родная. Кое-кто — с жёнами… Впрочем, человеческие дети на Серебряном за эти четыре года не рождались: экстремальный биоформ не позволяет. Для зачатия изрядно корректировать физиологию надо.

— Неужели и Рашида здесь? — спросил Юлька. — Говорили, что она погибла на Шеде…

— Рашида — здесь, — сказал Вениамин. — И Алишер здесь. А вот Тура и впрямь… И Гюзель с мужем… Ты знаешь, они работали с шедийскими биологами и генетиками на Океане Третьем — там их и убили вместе с шедийскими учёными. В общем, у Саида остались только жена и младший сынишка. От довольно большой семьи… И — вот забавно, да? — они все были убиты людьми. Отец, старший сын, дочь… Гюзель беременная была.

— А я думал, его отец — от сердца… — заикнулся Юлька и осёкся.

— Вот именно, — сказал Вениамин. — Как Рома Шалыгин.

Мне стало несколько неуютно — и я встрял:

— Э, мужики… Вениамин, а ты — кто?

Он на меня глянул — снизу вверх:

— Кранц, — сказал, подал руку. — КомКон, агент влияния. А ты? Что-то не помню тебя.

— Бердин, — сказал я, руку пожал. — Это… пилот. Работал тут, на мысе Ветров. Прямо вот… тогда и работал. При мне оно всё… и сбили меня тут.

Кранц на меня взглянул с каким-то новым интересом:

— Любопытно.

— Я всё знаю, — сказал я. Чувствовал, как к горлу уже подкатывает, но ещё мог нормально говорить, не заикаясь. — Я, это самое… знаю, что была провокация.

Кранц криво усмехнулся. Очень нехорошей усмешкой, жестокой.

— Ты расскажешь, — сказал он. Не спросил, а сообщил мне, что я должен рассказать. И окликнул своих здешних коллег. — Саид, Дога! Принимайте гостей, а я должен перекинуться парой слов со своим этнографом. Закончим — придём обедать.

— И ты уходишь? — сказал мне Антэ, у которого на руках сидела пушистая малявка.

— Да, — сказал я. — Мне надо тут…

Не сумел объяснить, что именно надо тут — но почему-то почувствовал, что надо идти с Кранцем. Он мне одновременно нравился и не нравился, но главное — он чем-то напоминал Шалыгина. Тянуло к нему, видимо, именно поэтому.

Так что он нас с Юлием повёл куда-то вглубь станции — я пошёл, не сомневаясь.

Вышли из ангара, через переход, из которого шли и лестницы, и лифты — там по всем стенам вились растения, зелёные земные и бурые с желтоватыми шедийские. Свернули в широкий коридор — и оказались в странном помещении: в высоком, практически пустом зале, освещённом синеватым светом, а посредине — светлый каменный куб высотой метра полтора. По четырём углам горели слабенькие голубые огоньки в плошках, электрические светильники изображали коптилки, а между ними грудой лежали ракушки, много разных ракушек, больших и маленьких, всех форм: и вроде гребешков, и спиральками, и трубочками, и каких только не было. Ракушки, которые не поместились наверх, лежали на полу, засыпали куб почти до половины. По верхней грани куба были вбиты стальные скобы. На этих скобах висели белые шнуры в узлах, много-много шнуров.

Против куба Кранц притормозил.

— Вениамин, — спросил я, — это что?

— Алтарь, — сказал Кранц. — Памяти убитых на Океане Втором. — Он взял шнур в руку и потянул сквозь кулак. — Антонов Глеб Витальевич, двадцать пять лет, Земля. Был расстрелян вместе с шедийскими учёными на Медузьем. — Взял второй шнур. — Дженни Мэри Роуд, тридцать два года, Земля. Погибла во время спасательной операции, у вулкана Богатырь. — Третий. — Гхирикай из Огу, Шед, сорок лет. Отвлекал землян от спасателей, покончил с собой, когда его задержали…

— То есть не военные? — спросил Юлий.

— Нет, — сказал Кранц. — Те, кого мы знали. Наши. Учёные, врачи, педагоги, обслуживающий персонал станции. Тут погибло много военных, но мы их просто не знаем.

На стене, в тусклом синем свете, висели чьи-то фотки. Я подошёл посмотреть.

Это были дети. Маленькие шедми. Белые шнуры в узлах свисали с их портретов, как аксельбанты. Фотки были разнокалиберные, не стильные; по-моему, часть — из личных дел, часть — куски ВИДголов, перенесенные на плоские носители. Множество этих фоток с двух сторон окружало нишу, а в нише на кубике-постаменте сидела толстенькая каменная русалочка-шедми. Вместо ног у неё были — от колен — тюленьи ласты, пузико выпирало, как у беременной, перепончатыми ладошками она упиралась в постамент, как морской котик, а в плоской груди, в сквозной дырке, горел яркий голубой огонёк. Она была очень смешная и трогательная и выглядела девчонкой лет двенадцати. Под постаментом тоже лежала груда ракушек.

Я обернулся к Кранцу. Он пояснил раньше, чем я спросил:

— Это Хэталь. Богиня-дитя, общая мать шедми. Они не очень верующие, но блюдут традиции… и потом, Хэталь для них — не столько символ веры, сколько символ Океана. Дома, памяти…

— А ракушки зачем? — спросил я.

Кранц усмехнулся.

— Юл, объясни, зачем ракушки.

Я посмотрел на Юла. Лицо у него в голубом свете казалось неживым, глаза расширились и блестели.

— Ракушка — приют для души, покинувшей тело, — сказал он тихо. — Умершие приходят из Океана проститься и благословить живых — и останавливаются в ракушках. Ты услышишь шум Океана, если прижмёшь ракушку к уху, Яр, а шедми слышат голоса… голоса своих родичей, друзей, предков… целый хор странствующих душ.

— Да, — сказал Кранц. — Но не только.

— А! — спохватился Юл и добавил, словно студент на экзамене: — Душа белька через ракушку может вернуться домой. Если умирает белёк — девочки приманивают его в самую красивую ракушку и ждут, когда он родится снова.

Кранц слушал со странным выражением, каким-то почти болезненным. Я даже заметил, как подрагивает мускул у него на скуле.

— Теперь верно, — сказал он. — Молодец. Они приносят сюда ракушки, надеясь вернуть души умерших бельков и детей постарше. Вдруг те, кто покинул мир, не успев пересечь Межу, всё-таки захотят вернуться домой… кто знает.

Он сказал это так серьёзно, что мне стало жутко.

— Ты что, в это веришь? — спросил я, чувствуя комок в горле.

— Какая разница, во что я верю, — медленно проговорил Кранц. — Я хочу, чтобы ты увидел. И понял. И рассказал всё, что знаешь. Под запись. Это может оказаться чрезвычайно важно.

— Ну так… да, — сказал я, стараясь не заикаться и хоть как-то собрать мысли. — Ясно. Ясно, их жалко, ведь они остались без дома. И такие потери… война…

Кранц поднял голову и посмотрел мне в глаза, снизу вверх:

— Бердин, ты пока не понимаешь. Это не случайные потери. Здесь, на Океане, очень планомерно и целеустремлённо уничтожали или куда-то увозили их детей. Вели охоту на детей. Видишь это? Думаешь, при минимальной принципиальности военных, при самой обычной избирательности, когда силой меряются в основном те, кто с оружием, в колониальном мирке, где нет крупных гражданских объектов, такие потери среди детей вообще возможны? Да здесь детей было убито и пропало без вести едва ли не больше, чем взрослых!

— Слушай, Кранц, — сказал я, — а ты знаешь такую фамилию: Смеляков?

— Слышал от Ромы Шалыгина, — кивнул он.

— А ты знаешь, что всё вообще началось с бельков? — сказал я. Меня прорвало. Я понял, что Кранц — тот единственный человек, которому можно рассказать. Меня немного смущал Юлька, но Кранц считал, что он — не помеха, и я подумал, что — ладно, не помеха. И выдал всё ворохом, прямо тут, перед этим алтарём и ракушками, будто оправдаться хотел — парню, который сделал себя наполовину шедми. Торопясь, сумбурно, зато, кажется, я сумел как-то собрать всю информацию на какой-то логический каркас.

Я сказал, что Смеляков, Гицадзе и ещё кое-кто из пилотов, по-моему, специально шли на несанкционированные контакты с шедми, провоцировали конфликты, чтобы у персонала станции появился повод для личной неприязни к нашим соседям-ксеносам — и, похоже, это делалось с ведома командования. Сказал, что отец Арсений, видимо, либо был с ними заодно, либо они использовали вслепую и его — потому что проповеди тоже провоцировали ксенофобию. Я в двух словах рассказал про книжку — и сказал, что Гицадзе, быть может, вовсе не выловил её из воды, а просто держал при себе и предъявил, когда атмосфера на станции уже была подходящая. Рассказал про островок, где играли подростки — и про то, что туда всадили ракету именно потому, что знали: там точно будут подростки.

Я почти не заикался. Тот ночной трёп с Бэреем, пока летели к Океану Второму, помог мне разобрать и разложить по полочкам всё в своей голове. Я даже сделал вывод.

— Скажи, Кранц, это ведь — потому, что шедми невероятно обожают детей? — спросил я. — Да? Потому что те, кто всё это планировал, точно знали, что шедми — чокнутые в этом смысле? Потому что они не стерпят и начнут войну просто потому, что у них забрало упадёт?

Кранц слушал, внимательно глядя на меня. Юлька тоже глядел в ужасе. Мне было даже жалко его — но я не мог ему помочь, раз уж Кранц считает, что не надо от него скрывать. Я как-то чуял, чутьём, пожалуй, таким армейским, статусным чутьём, что Кранц — фигура очень важная. Быть может, из всех, с кем я общался — самая важная. И мне казалось, что он — наш, на нашей стороне, и, вдобавок, имеет право приказывать.

Я не силён в играх спецслужб.

Я понимал, что всё делал неправильно.

Но мне хотелось рассказать Кранцу, приблизительно так же, как хотелось рассказать Бэрею.

Кранц моргнул. Тут я сообразил, что он слушал, не мигая, как шедми.

— Это было бы очень хорошо, — сказал он. — Просто замечательно. Потому что, если земляне всего лишь спровоцировали конфликт, после начала активных военных действий они потеряли бы к детям шедми интерес… Нет, провокация, безусловно, была… но это верхушка айсберга.

— А остальное? — спросил я.

— Нам не хотели отдавать детей, — сказал Юл. — До того, как нашлась эта станция, на которую успели эвакуировать детей — их и не отдавали. Я работал на Эльбе — и там, среди военнопленных, не было не только ни одного ребёнка, но и ни одного подростка до Межи.

— Вот! — Кранц махнул рукой, большим пальцем вниз, как римский цезарь, приказывающий добить гладиатора. — Вот именно! Об этом и толкую — очень любопытно, зачем людям сдались дети шедми. Есть кое-какие соображения… такие, что всю эту дрянную историю и впрямь хочется назвать «космической бельковой войной».

— Войны ведутся за ресурсы, — сказал Юл.

— О да! — сказал Кранц, и его скулу дёрнула настоящая судорога. Он протянул руку и раскрыл «молнию» на моём комбезе. — А бельки и есть ресурс. Ты, Бердин — что у тебя на шее? И ниже? Говоришь, горел в орнитоптере?

— Да, — сказал я, и он не дал мне сказать больше ничего.

— Интересно, в коллоиде, который использовали, чтобы закрыть твои ожоги, присутствовали эмбриональные ткани шедми?

Я чуть не сел.

— Что? Почему?

Кранц смотрел на меня, сузив глаза — снизу вверх, как сверху вниз:

— Потому что это было одно из направлений работы «Барракуды»! Военные получили от нас материалы по этой теме, передать ещё что-то мы просто не успели. Оборона ещё до начала войны знала, что эмбриональная ткань шедми очень и очень своеобразно взаимодействует с нашими тканями. В разы ускоряет регенерацию. И вот эта кожа, сглаженный ожоговый рубец — это тоже следствие взаимодействия. Живая вода, Бердин. Или как это называлось в сказках?

— Э… — у меня на минуту дар речи пропал. Я еле сглотнул и выговорил с трудом. — А от-ткуда у вас?..

— У нас — от шедми, — сказал Кранц. — Одно из направлений наших исследований — увеличение их репродуктивного возраста; они с Шеда привезли культуру эмбриональной ткани, выращенную ин витро. На ней эксперименты ставили. Просто по ходу пьесы заметили, что неожиданно реагирует с человеческими клетками… Вот у Обороны она откуда в таком количестве? После той единственной партии, которую мы предоставили — они биологический материал не получали.

— Вениамин Семёнович, — спросил Юл, — а кто финансировал «Барракуду»? Оборона?

Кранц ужасно ухмыльнулся:

— Уже! «Барракуду» финансировал Галактический Союз. Предполагалось, что этот проект поможет нашим культурам сблизиться и найти общий язык. Оборона была даже не посвящена в это дело. Ты думаешь, рецепт ей так и передали как нашу разработку? Три раза «ха», они считали, что это подарок шедми контактёрам!.. Ладно, неважно. Я тебя записал, Бердин. Жаль, что у тебя нет никаких зримых доказательств — но и свидетельства немало. Мы выясним. Всё выясним. А главное — кому и зачем настолько понадобились дети шедми, что ради них была практически уничтожена цивилизация.

— Ради них?! — ахнул Юл.

— Практически не сомневаюсь, — сказал Кранц. — Кроме прочего, но они, конечно, оказались самым значимым ресурсом. Бесценным. Пойдёмте обедать.

* * *

Столовая у них тут была странно оформлена. В старинном, что ли, стиле: будто в древнем замке. По крайней мере, с первого взгляда мне так показалось. В высоченном зале с закопчёнными балками стоял синеватый колеблющийся сумрак: кроме светильников, изображающих плошки с жиром, там светились ещё громадные, вмурованные в стены аквариумы — как окна. За этими окнами жили обитатели Океана-2, такие странные твари, что просто оторопь брала.

А столы казались каменными, из грубого песчаника. И скамьи у столов тоже казались каменными — пока мы не сели; на самом деле оказалось, что столы пластиковые, а скамьи — из чего-то мягкого и упругого. Мы пришли и сели — и нас тут же окружили местные жители, люди и шедми вперемежку. Расспрашивать.

По вопросам, заданным сходу, я понял кое-что. Во-первых, у них тут остались шедийские солдаты, раненые, которых они выходили — и судьба этих бедолаг очень общественность беспокоила. Во-вторых, они страшно боялись за детей — а детей было много, даже сюда просочились подростки. В-третьих, они ещё не опомнились после гибели Шеда — не только шедми, но и наши. И, в-четвёртых, связи с Землёй у них не было, они могли только перехватывать передачи. Оно, конечно, и так понятно, иначе их бы уже накрыли, но отметить всё равно важно.

У меня на руках как-то сама собой оказалась пушистая малявка с земными бантиками в трёх косичках, которая пыталась меня кормить кусочками зеленоватого мармелада — надо было съесть хоть немного, чтоб не разревелась. Юлька в это время вдохновенно рассказывал про то, что нам практически отдали Океан Второй и про то, что мы ждём военнопленных, которых освободят, что война безусловно закончилась, но главное — про детей. Про то, что мы все вместе восстановим на Океане Втором шедийскую культуру. Он прямо светился, горел энтузиазмом — и это заметно передавалось местным, они нелогично одновременно задавали вопросы и пытались скормить Юлу рыбный пирог и ещё что-то, от чего пахло непрояснённым морепродуктом. Он честно пытался жевать и говорить, но в конце концов оставил рядом только стакан с водой — и вместо обеда получилась форменная пресс-конференция.

Кранц стоял в сторонке с тем пожилым шедми, которого мы видели на субмарине, и Саидом. Я решил, что они обсуждают именно то, что я ему рассказал. Мне тоже не лез кусок в горло, а смерть хотелось поговорить. Но не как Юльке. Мне хотелось не отвечать на вопросы, а задавать их самому — я стал искать среди шедми Бэрея, но тут вспомнил, что он не поехал.

Ужасная невезуха.

Оставался только Кранц. Я не особенно хотел разговаривать именно с ним — но выхода у меня не было вообще: по крайней мере, я знал, что мне скажут правду. Любую правду, даже ту, от которой захочется тут же и подохнуть.

Я стал смотреть на Кранца — и он быстро заметил. Обернулся: «Чего тебе?» — и я махнул ему рукой. Он что-то сказал своим и подошёл.

Я погладил малявку по косичкам и пересадил её Юлу на колени — Юл её обнял, будто так и надо. Шедми увидели, что я собираюсь уйти — и никто не стал задерживать: какой во мне прок, если всё равно молчу? Я был сильно им за это благодарен.

Кранц молча мотнул головой. Мы вместе сели за маленький стол, рядом с аквариумом. Несколько неописуемых корявых рыбин в чешуе, как в броне из ржавого железа, тут же уставились на нас белёсыми бессмысленными глазами — тяжело было на них не смотреть.

— Что тебе, Бердин? — спросил Кранц. — Быстрее и короче: у меня много дел.

— Что такое «бельковая война»? — сказал я. — Очень странно звучит.

Кранц снова ужасно усмехнулся. На него в таких случаях просто невозможно было смотреть: будто ему одновременно было смешно и отвратительно слушать лютую чушь, что собеседник порол, а ещё — будто он так привык к подобной чуши, что и не ждал другого.

— Угу, ты ж воевал на Океане Втором, откуда тебе знать… У шедми — антипубертат, ты в курсе? Что их девчонки рожают лет до семнадцати максимум, при том что медицина-биология нынче очень продвинутые — знаешь?

— Да…

— Чудно. Так было не всегда, — продолжал Кранц быстро и чётко, будто читал комментарии за кадром военной хроники. — Ещё лет сто назад в пятнадцать они переходили свою Межу, а пацаны — на полгода-год позже. А лет пятьсот тому, когда технологии были не те и жрать было особо нечего, девчонки у них кончались лет в тринадцать-четырнадцать. Успевали родить пять-шесть бельков — у кого хватало здоровья и силёнок. Они рожают много легче людей, но от беременности истощались сильно; если ты заметил, у них и сейчас женщины мельче и слабее, а тогда, случалось, вообще не доживали до Межи. Ясное дело, дети для них были ценнейшим ресурсом, особенно девочки. Общая драгоценность, понимаешь?

— Слушай, — спросил я, — я того… не шарю в биологии… а почему у них так странно? Ну, антипубертат этот? На Земле почти все животные, по-моему, рожают взрослыми…

— Ытшар, солнце Шеда, активнее Солнца Земли, — сказал Кранц. — Высокая сейсмичность — горные породы фонят. Из-за радиации в гаметах живых тварей моментально накапливаются генетические поломки. Очевидный вывод: чем раньше роды, тем больше шансов на здоровье детёнышей. Рожать надо как можно скорее, как можно больше — а потом можно взрослеть спокойно: детёнышей будут защищать более старшие особи. Для животных Шеда это обычно. Многие тамошние существа оплодотворяют собственных новорождённых, и сперма консервируется до взрослости — наподобие наших горностаев. У других самки рождаются в пять-шесть раз чаще, чем самцы — и живут в несколько раз меньше, потому что рожают поминутно, до истощения. У третьих — антипубертат, всё логично.

— Сурово, — вырвалось у меня.

— А как бы ты хотел? — хмыкнул Кранц. — Это тебе Шед, а не тропический рай. На восьмидесяти процентах территории температурный максимум — пятнадцать Цельсия. Тайфуны, цунами, штормовые ветра. Вулканы. Континентов нет, острова практически кормит океан… покормись в воде с температурой, близкой к нулю, подо льдом, угу. Голод-холод-болезни. Лихорадка-мор-родимчик. А младенцы, хоть человечьи, хоть шедийские — существа хрупкие. И ты должен понять: они ценнее. Взрослый уже откатал свою биологическую программу, а дети — будущее, без них любое племя обречено.

— Как и у людей, в общем.

Лицо Кранца снова дёрнула судорога.

— Бабы новых нарожают, — сказал он медленно, с тихой холодной злобой. — Ублюдок. Приблуда. Нечай. Крапивное семя. Ветром надуло. Благослови скотину с приплодцем, а деток — с приморцем. Аборты. Младенцы в колодцах, на помойках, где попало. Их у нас всегда многовато, Бердин, нет? А мат? Что для приматов спаривание? Отыметь, отодрать, поставить на четыре кости… Скажи это шедми, Бердин! Чтоб они послушали, что для тебя их священная игра, ага… и те места, что богиней отмечены, где шедийские ангелочки радугу ищут.

— Люди тоже любят детей, — сказал я. — Ты же знаешь.

— Ага, — хмыкнул Кранц. — Любят. Во все места. Уж себе-то не ври, Бердин. Лет стопсят-двести последних сюсюкать с деточками начали. Личность в дите заметили… кое-кто, в некоторых, своих. Но поголовье педофилов не уменьшилось, плюс киднепинг, плюс семейное насилие… да о чём я вообще! Расходный материал! Спиногрызы, личинки — противозачаточные, аборты, движение чайльдфри… Любовь… не тупи. Зарабатывать на деточках деньги — хорошо, да, но любить людям их тяжело и особо не хочется. У нас совсем другое общество. Ты сравни: вот шедийский клан, с которым случилась болячка наподобие оспы. Общий родимчик. И детки — йок. Наши бы утёрлись: подумаешь, драма, бабы новых нарожают. А шедми? У них все материальные ценности — на месте, духовные — тоже, да только клан уже доживает, осознай. Он уже мёртвый.

Мне стало холодно. Я смотрел в аквариум, в глупые рыбьи глаза — и потихоньку начинал понимать. И чем яснее понимал, тем холоднее становилось.

К нам подсеменил шедийский ручной пингвин — или как они зовутся. Уставился на меня, склонил набок полуптичью-полуптеродактилевую голову с хохолком, приоткрыл зубастый клюв. Кранц положил палец ему на клюв сверху, пингвин будто устыдился и принялся ковырять угол столешницы.

Помог мне перевести дух, полезный птиц.

— Почитай, если осилишь, работы их археологов, — продолжал Кранц безжалостно. — Или хоть фильмы посмотри. Фигурка Хэталь — и груда скелетов: пришли к своей богине и покончили с собой всем племенем. Потому что смысла нет! Смысла нет! Но это — если соседи далеко или клан слабоват; кто покруче — логично решают: Океан у нас деточек забрал, а у соседей оставил. Надо поправить такую несправедливость.

— Бельковая война? — еле выговорил я.

— Угу, — кивнул Кранц. — Пошли и вырезали соседей, чтобы забрать бельков. Причём деток, кто уже начал линять — тоже под нож: они уже соображают что-то, могут начать мстить. А белёк — он ангелочек, он общий, у него может быть как бы две души: одна — своего рода, вторая — того, куда его забрали. Если забрали силой — первая как бы не считается. Но, бывает, заключали мир — и род роду дарил бельков на мировую. Отсюда у них встречаются двойные имена. Или дань бельками платили…

— А их родители? — спросил я.

— А что родители… бельки — дети клана, всего клана. Могут вообще не знать, кто их родители, им это неважно. Пойми, наконец, Бердин: нет у них семей, нет у них вот этого всего: мамочка, папочка, семейные делишечки… Белёк — общее сокровище. Даже не знаю, с чем тебе сравнить… немыслимо ценное. Всем родное. Его кормит тот, кто видит. У шедми нет числа Данбара, его близкие, семья — клан, в клане может быть пятьсот душ, может быть больше, все — родственники, всех он по именам запомнит. Диагональные связи: от бельков к Старшим через братьев-сестёр. Общие гены, вникни. Очень-очень-очень спаянное общество, нацеленное в будущее через меленьких. Когда у них пошёл обычай обмена бельками — они как бы всей планетой побратались, осознай. Не воюют потому, что могут убить брата, не зная, что он брат — лучехват душу будет переваривать вечность, невозможно.

— Но впутались люди? — сказал я. Мне хотелось взвыть.

— Мягко сказано — «впутались», — лицо у Кранца стало мёртвое, как у шедми, которого накрыло. — Люди, Бердин, хотели взять Шед тёплым. Потому что шедми, Бердин, не знают — не знали, по крайней мере — оружия массового поражения. Идея бомбёжки, к примеру, у них бы не прижилась. Так же можно случайно убить белька! Белька! Они — чокнутые самураи с мечами, фигурально выражаясь, их война — резня, глаза в глаза, чтобы видеть, кого режешь! Чтоб случайно не прирезать не того! Им это страшно важно, ты оценил? А степень беззащитности оценил?!

Я сидел оглушённый. Брякнул:

— А как же тогда?..

Кранц дёрнул плечом:

— Вот так же. Не всем людям было безразлично. Всё, Бердин, всё. Лекция закончена, у меня ещё куча дел. Думай, если есть чем.

Он встал и ушёл вместе со своими товарищами.

Мне уже было так холодно, что руки начали мелко трястись. Чтобы как-то это скрыть, я погладил пингвина по шее. Он был холодный, но из-за перьев казался тёплым. Пингвин потёрся клювом о мою ладонь. Клюв на ощупь напоминал глянцевый пластик.

Мне немного полегчало. Я встал из-за стола и пошёл к Юльке. Пингвин проводил меня не птичьим, а словно собачьим взглядом.

Юл с наслаждением обсуждал с местными будущие возможности. У них тут, видите ли, были отлично оборудованные классы: ведь на своих детей рассчитывали! История Шеда, его биология, этнография, искусство… культуру восстанавливать, сука! Воспитывать детей, как раньше, на пропавшей Родине! Глаза горели у них, у всех… забыться они пытались, вот что. Поверить… в светлое, сука, будущее!

— Эй, — сказал я. — Учёные! У вас же есть оружие, да? Ведь есть?

Они прямо шарахнулись.

И шедми, и люди — на меня смотрели, будто я из пучины всплыл, как осьминог какой-нибудь. И я уже по взглядам понял: у них тут был тыл. Ресурс. Госпиталь. Детский сад. Научный нейтралитет, чтобы, в случае, если там, в космосе, Земля с Шедом друг друга поубивают, тут остались эта самая культура и память. Ну да, уже. Конечно, ага.

Темноволосый шедми мне сказал:

— Применение оружия сейчас спровоцирует продолжение конфликта и лишит нас даже условной, потенциальной связи с Галактическим Союзом. Мы не можем рисковать выжившими детьми. Мы и так…

— Что вы «и так»? — говорю. Чувствую, комок в горле, сейчас опять начну заикаться. — Кого вы спровоцируете? Л-людей вы спровоцируете? Л-люди о вас ещё н-не зн-нают. А к-когда уз-знают… т-тогда н-накроют… с орбиты… вашу н-научную б-богадельню…

Мне сзади руку на плечо положили, тяжёлую, холодную. Я оглянулся — а это Лэнга. Родной мордоворот просто.

— Иар, — сказал он глухо, — не кричи. Положим, у них тут явно есть кое-что — иначе они бы не продержались так долго. И готовность умереть за детей есть. Но от бомбардировки с орбиты ни то, ни другое не спасёт. И ты об этом знаешь ведь.

И тут меня так накрыло… ощущением обречённости, безнадёгой, безнадёжной тоскливой жалостью, ужасом, раскаянием… Мне захотелось эту всю станцию вытащить из воды, как стеклянный шарик с огоньком внутри, сжать в ладони, спрятать… какие же мы все, в сущности, жалкие козявки! А вокруг — безжалостный космос, для которого всё — пыль, погибший Шед — только пылинка, да и Земля — такая же пылинка, в сущности. А уж мы-то здесь… пригоршня праха, все вместе…

Со мной, наверное, случилась бы истерика. Или припадок. Но та самая малявка с бантиками толкнула меня в колено — и снова протянула коробочку с конфетками. Привела в чувство. Я взял у неё мармеладку — и себя в руки взял. Сладкая, но чуть-чуть солоноватая.

— Из чего конфеты? — говорю.

Лэнга ухмыльнулся:

— Из водорослей. Мы пока живы, человек.

* * *

Кранц вернулся, когда обсуждение уже перешло в стадию перекрикивания и размахивания руками. Ну да, шедми рвались на Медузий, их сильно подзуживал Данкэ — здесь-то, ясен перец, были врачи совсем другого уровня. Сам-то Данкэ, хоть и был отличным педиатром, учёным практически, все равно был только педиатром — а они тут были кудесники-чародеи, умели людей в шедми превращать, могли отрастить потерянные руки-ноги и вытащить с того света безнадежного мертвеца. Идеальные доктора для наших детишек, в общем — на любой непредвиденный случай. И чародеям тоже страсть как хотелось. Но возражали люди.

Тут, у них, было слишком много военных. В драке «барракуды» не участвовали: боялись равно и за секреты свои, которым нельзя было, как я понял, попасть в руки воюющих — всё равно, с какой стороны, и за детей. Но раненых они подбирали всегда. А кто попал сюда — тот выбыл из войны: и у шедми не поднималась рука убивать людей, чьи родичи их собирали из кусков, и людям было нестерпимо убивать шедми, которые их вытаскивали из самого пекла порой, рискуя собой и несмотря ни на что. Да и шло очень вразрез с пропагандой: на Земле отовсюду дудели, что шедми всегда добивают раненых — а оказалось, что чушь это собачья, как и все прочее враньё, разжигающее ненависть… а может, здешние люди их научили — теперь уж не поймёшь. Ещё и дети тут… В общем, теперь эти бывшие вояки, которые уже переквалифицировались, — кто в техников, кто в инженеров, кто наукой занялся, — оказались в исключительно поганом положении. Выходило, что шедми, которых никто пленными ни секунды не считал, могут ими запросто оказаться, если хоть кончик носа высунут из-под воды — но с людьми было ещё хуже. Люди же дружно тут нарушили присягу! Им грозил трибунал — и я думаю, что их не простили бы на радостях, потому что дезертирство в глазах людей вообще, а военных — тем более, выглядит кошмарным грехом, самым страшным. Предательство же!

А эти — мало того, что дезертировали, так ещё и выглядели, как банда утопленников: меньше напоминали шедми, чем настоящие «барракуды», но тоже при наноботах, невооружённым глазом видно. А некоторые — и целиком переделаны.

Если я хоть немного понимаю наш командный состав, отцы-командиры восприняли бы эти шедийские примочки как издевательство.

Шедми к военным ритуалам, по-моему, относятся проще. Но у них все отношения в армии другие. А люди запросто закроют всю эту весёлую компанию пацифистов в одной клетке, а ключ выкинут.

И вот теперь все эти бывшие военные пришли, собрались в столовой, держались особняком и, кажется, совершенно растерялись. Я подумал, что людям, наверное, должно быть стыдно, — придется ведь как-то объяснять дезертирство уцелевшим боевым товарищам, — но ошибся. Их коробило ровно так же, как и меня — а кого-то, похоже, и посильнее. Двое парней из Обороны Федерации были одеты в пилотские комбезы, нашивки с которых были не срезаны даже, а демонстративно выдраны с мясом. Мужик лет тридцати пяти с отлично зажившим ожогом на лице — кожа чуть темнее и только — вообще носил значок Галактического Союза на месте срезанной эмблемы Федерации. За такое любой загремел бы в штрафники лет на сто даже в мирное время. Впрочем, и штатники от наших не отставали: рядом со мной оказался синерожий мулат с яркой улыбочкой, носивший заметную футболку. Через грудь: «Better to love than to fight», а под надписью пацифик, только вместо условной голубиной лапки — вполне безусловная четырёхпалая перепончатая лапка шедийского рыболова. Сомнительно, чтобы штатовские вояки его в таком виде спокойно приняли без всяких санкций.

Разговор начался довольно мирно, но плавно перетёк в тот ещё митинг. Народ на крик срывался:

— Нет, отсиживаетесь! Вот это — просто трусость, трусость и подлость, и нечем вам оправдаться!..

— Да я бы сказал, что лучше сюда перевезти детишек, здесь хоть безопасно…

— Пока наши упыри не пронюхали!

— Люди, постарайтесь опираться на анализ ситуации, не на чувства…

— Анализ у хумансов — слабое место!

— На Серебряном мы пять тысяч детей сейчас не разместим в любом случае. Пока у нас не хватит мощности…

— Вот пусть Дога Глэтский и Алёна об этом и думают! Только быстрее…

— А что мы все вообще такое для Земли? Мы с вами, малыши с «Форпоста» — чем нас считают?..

— Ну, прав-то у нас нет…

— Мы тут треплемся, а на Медузьем нужны рабочие руки!

— Не суетись, надо убедиться, что нам дадут возможность работать…

— Интересно, среди волонтеров шпионов нет?

— Паранойя…

— Людей ты не понимаешь, Эрдегэ! А я на Земле родился, меня не надуешь…

— Ближе к делу, братья-сестры!

Вот тут-то в общий базар и вмешался Кранц. Запрыгнул на стул и гаркнул:

— Минуту внимания, родичи! Два слова от КомКона!

Умел это самое внимание привлекать. Народ замолчал, и все повернулись к нему. А Кранц сказал таким тоном, что у меня вдоль позвоночника прошла жаркая волна:

— Вы все должны понять важную вещь. Во-первых, сам факт будущего шедийской культуры — под вопросом. Во-вторых, под большим вопросом будущее детей. В третьих, всё это — потому, что любой взрослый шедми, с точки зрения земных властей, потенциальный свидетель военного преступления, а потому выгоднее всего от него избавиться. На детей это не распространяется, но пусть вас это не обнадёживает. Новые сведения, которые мы получили, подтверждают наши предположения: похоже, детей впрямь планировалось использовать как серьёзный ресурс. Если так, выходит, что Медузий — замечательная база… для мерзавцев, которым наши дети нужны, в самом лучшем случае, как экспериментальный материал. А все мы — помеха. Это понятно?

В большом зале все время, пока Кранц говорил, стояла жуткая тишина. Но в паузу спросил девичий голос, холодный и чистый — девушки-шедми:

— Означает ли это, что все мы обречены?

— Нет, — сказал Кранц. — Это означает, что мы должны быть крайне осмотрительными. Мы, КомКон, вместе с представителями Шеда четверть часа назад послали сообщение в Галактический Союз. Мы просим военной помощи, потому что сложились критические обстоятельства… да, всем неприятно, но другого выхода нет. И ждём ответа.

— Не будет военной помощи, — мрачно сказал шедми с косой, как у нашего Данкэ. — Союз не оказывает военную помощь.

— Особый случай, — возразил Кранц. — У нас есть живой свидетель военного преступления Земли — и нашим последним детям угрожает смерть. У меня есть некоторые основания считать, что Союз поступится принципами. Во всяком случае, они не отказали немедленно.

— А пока ждём ответа, — сказал старик Дога, — отправим к Медузьему еду, одежду с нашего склада и части сборных жилищ, чтобы разместить детей быстро и удобно. И посмотрим, как будут развиваться события.

Так здраво прозвучало, что никто не стал спорить.

Нас всё-таки покормили, хотя всем было не очень-то до еды. Субмарину снарядили мигом. Спорили, кто поедет, но Дога и пожилая улыбчивая тетка, Алёна Боргезе, президент земных «барракуд», сами выбрали. Здраво: приказ есть приказ, и спорить не о чем.

Катер и субмарина стартанули вместе, но катер был гораздо быстроходнее, поэтому мы «барракуд» обогнали сразу. А Юлька еще сказал перед посадкой задумчиво: «Вот интересно, на субмарине меньше укачивает?» — салажонок гражданский. Кранц, который пошел с нами на катер, сказал «да», предложил перебраться туда, но Юл смутился и отказался, то ли из гордости, то ли потому что тоже хотел вернуться побыстрее, всех обрадовать.

Мы вернулись на Медузий уже поздним вечером. Маяк горел, и весь берег был в огнях, а полоса прибоя светилась голубым, билась, как жидкий огонь. Шедми на нее смотрели как-то особенно.

— Светлячки, — сказал Данкэ, даже слегка улыбнулся. — Обжились…

— Только у берега, — сказал Антэ, так же мечтательно. — Пока. Ещё размножатся. Океан Второй еще будет сиять, как Океан на Шеде.

Это говорилось с такой светлой надеждой, что и мне полегчало, а Юл вообще выглядел счастливым, как школьник в праздник. Только Кранц был собран и мрачен.

* * *

Нас ждали. На пирсе под мощным фонарем стояли Алесь, Бэрей и Вера. Видно было, что стоят долго, Вера продрогла и куталась в громадный, на три таких девчонки, пуховик, а у Алеся губы были синие, как у шедми. Вид у них всех был не просто невеселый, а совсем убитый.

Когда мы сошли на берег, Вера с размаху кинулась Юльке на грудь и расплакалась навзрыд. А Алесь, увидев Кранца, как будто чуть ожил.

— Ты, значит, жив, Веня, — сказал он, очень мрачно, но с тенью облегчения. — Там правда совместная научная станция? А взрослых шедми много?

— Ну да, в общем, есть, — кивнул Кранц. — Что случилось за то время, пока отсутствовал катер, Алесь?

Алесь зажмурился, будто слезы хотел вморгнуть. Тряхнул головой, посмотрел на окаменевших шедми.

— Простите, братья. Тяжело говорить. Три часа назад получили сообщение от Гудвина. Он на полпути к Эльбе узнал по своим каналам: база уничтожена. Уцелел ли хоть кто-то — неизвестно… вряд ли. Похоже, все выжившие шедми — тут, на Океане Втором. Детям мы ещё не сказали, большинство наших тоже не знает…

— Гады! — выдохнул Юлька в бессильной ярости.

Я посмотрел на веселый прибой, вспыхивающий живым голубым огнем — и мне захотелось сигануть туда с головой. Кто-то из шедми скрипнул зубами.

— Рано, — тихо сказал Кранц. — Хоронить рано. Подождем второго сообщения от Гудвина. Похоронить успеем.

Бэрей взял его руку и прижал ладонь к лицу.

— Вэн, — шепнул чуть слышно, — они опять… снова пообещали и смертельно солгали… Как люди могут жить такими?!

Кранц погладил его по плечу, как белька, и поднял голову, чтоб видеть других шедми.

— Подождем, братья, — сказал он. — Ради Хэталь.

Будто он верил в маленькую шедийскую богиньку по-настоящему…

Часть третья. Простор

…Жизни лишь только до медных труб,

Дальше — легенда…

О. Медведев

…Генерал! Наши карты — дерьмо. Я — пас…

И. Бродский

…Я — Земля! Я своих провожаю питомцев…

Е. Долматовский

15. Хэлга

Мне снова приснился тот самый кошмар.

Братишка Элгрэ, стрелок: «Орка, мы горим. Мы горим, брат. Куда наводить, брат? В двигатели?» — и я просыпаюсь рывком. Элгрэ просыпается тоже: у нас телепатическая связь, не воевавшим — не понять:

— Что, снова катапультировались, Орка?

Я тру виски, заставляю себя дышать. Еле проталкиваю горячий густой воздух в лёгкие. Душно. От жары я весь в испарине, грива липнет ко лбу и к спине, от влажной духоты нет спасения.

— Снова, — бормочу я. — Не повезло тебе с командиром, Отшельник… который раз катапультируемся — а я всё никак не могу понять, лучехват меня, что ли, дёрнул…

Элгрэ улыбается. Лицо — прозрачное в мёртвом жёлтом свете крохотного ночного светильника, глаза ввалились, грива мокрая от пота, словно он только что вынырнул из воды.

И я счастлив, что вижу его. Что он говорит, дышит, живой. Что он рядом.

Сердце потихоньку успокаивается.

— Ты же воин Северо-Запада, — говорит он, и я не слышу в его тоне упрёка, только беззлобную насмешку. — Твои предки считали доблестью не просто смерть в бою, а мучительную смерть…

— Но кто ж знал…

— Кто ж знал… — подхватывает он в тон, улыбаемся оба.

Глубина отчаяния и кошмара отпускает меня. Ощущение такое, будто поднимаюсь к солнечной поверхности из бессветной ледяной бездны. Очень хочется поднять ставень, увидеть чёрное звёздное небо… останавливает осознание: не увидим.

Небо Эльбы — пустое и мутное. В пыльном знойном мареве не видно звёзд. Элгрэ снова догадывается. Он выключает светильник. Мы оба смотрим на голографическую картинку на стене: прибой, мерцающий светлячками, добрая луна — Око ночи — смотрит на него из прозрачной выси…

— У Океана Второго — два спутника, — тихо говорит Элгрэ. — Но малого почти не видно; Окэ говорил, что небо там — как дома.

В такие моменты мне не стыдно, что я в последний миг врубил катапульту. Надежда — как далёкий маяк; от неё щемит сердце, сжимаются ноздри, это больно, но не хочется полного покоя смерти.

Еще не всё потеряно.

Мой брат.

Мои братья и сестры.

Дети, которых мы скоро увидим. Верю, изо всех сил верю, что скоро увидим. Под небом, похожим на наше. Как в героической сказке.

Если перестать верить — надо сразу же умереть. Отчаянье удушит.

* * *

Выставив отсюда земных военных, люди Вадима почему-то решили, что нам неудобно жить вместе. Хотели расселить нас по отдельным помещениям, разделить стенами. Уморительная Лида — бегает и очень смешно колышется на бегу — хлопотала больше всех. Пыталась научить нас словам «личное пространство». Уверяла, что оно нам нужно, это пространство, что мы тоскуем, потому что этого пространства нет. Хорошо, что нас понимает Вадим: он убедил её оставить нас в покое.

Противоестественно засыпать одному, просыпаться одному. Я знаю, каково это: из меня пытались выбить какие-то сведения, меня пытали: нас с Элгрэ заперли порознь. Один, отгороженный от всего мира стенами. Быстро чувствуешь, что сходишь с ума. На Земле так наказывают преступников.

Позволение покончить с собой — светлейшее милосердие по сравнению с этой жуткой пыткой. Смягчённый аналог пытки у людей называется «личным пространством» и считается комфортом. Вдобавок женщины почему-то должны жить отдельно.

Но мы остаёмся одни, ищем одиночества, только когда намерены умереть. Живём мы с родичами. Люди это поздно поняли.

Зато когда поняли, перестали нас делить.

Тогда мы убрали человеческие подстилки на подпорках, повесили гамаки, а для тех, кто их не любит, разложили спальные мешки. И расположились, как на пляже.

Как дома.

Мой брат Элгрэ — на расстоянии вытянутой руки от меня. Я слышу его дыхание. Я слышу спящих родичей.

Если бы слышал и спящих детей — мне не снились бы кошмары почти каждую ночь.

— Отвратительная жара, — говорит Элгрэ. — Я липкий, как снулая рыбина.

— Снова плохо с ресурсами, — говорю я. — Кондиционеры еле живые: сюда не хотят прислать новые. Мы ведь скоро улетим, так к чему тащить на несколько дней новую технику.

Элгрэ потягивается, выдыхает мечтательно:

— Океан, Океан… Как хочется выкупаться, командир! Пойдем в бассейн? Будем чувствовать себя живыми и чистыми до рассвета!

— У людей не принято купаться ночью, — говорю я и выбираюсь из гамака. Улыбаюсь. — Но мы не люди.

— Парни! — окликает нас сестричка Ангрю из Хэ, тоже пилот. — Я слышала. Возьмите и меня, я тоже мучаюсь от жары и не могу спать.

— Только тихо, — говорю я. — А то перебудим всех.

Мы крадучись проходим между спящими родичами. В дверях вдруг натыкаемся на человека. На Ларису.

Я вздрагиваю от неожиданности. Она тоже отшатнулась — но не испугана.

— Хэлга! — выдыхает она. — Слава богу. Я хотела тебя разбудить. Слава богу, ты уже не спишь.

Лариса — плотная человеческая женщина с густой гривой, чёрной и тяжёлой, как у шедми с Атолла. Волосы чёрные и гладкие, а лицо бело-розовое, это красиво. На неё очень приятно смотреть. Я ей нравлюсь, она любит меня угощать и иногда останавливает, чтобы поправить мою гриву. Она этнограф, несколько раз мы с ней подолгу беседовали. Я рад её видеть — но почему ночью?

— Что-то случилось, сестра? — тихо спрашиваю я.

В полумраке её лицо — как желтоватый полупрозрачный пластик. Глаза блестят, под ними тёмные пятна. На нижней губе запеклось пятнышко чёрной крови. Ей плохо.

— Вы ведь все — пилоты Армады? — спрашивает она.

Элгрэ и Ангрю утвердительно сводят ладони.

— Это хорошо, — говорит Лариса. — Пойдёмте со мной. Вас Борис ждёт.

Ангрю удивлённо фыркает. Я не удивлён.

* * *

Мы идём по тускло освещенным душным переходам. Пахнет пылью, разогретым пластиком и железом, тёплой стоячей водой с хлоркой. От этого запаха у меня жжёт в носу и в зобу, но я глубоко дышу.

Мне не по себе. Я дышу впрок, будто предстоит опасное погружение.

Мы идём по территории людей, ступая как можно тише, чтобы не разбудить спящих. Издалека слышим из кабинета Вадима приглушённые голоса: оказывается, никто уже и не спит. Слышим странные звуки: резкие вдохи, стоны… как будто кому-то из людей больно. Слышим, как Борис говорит:

— Лида, прекрати.

Борис — ученик Вадима. Вадим забрал Алеся, а Бориса оставил вместо себя. Понятно, почему Борис в кабинете Старшего станции, непонятно, почему так поздно.

Слова Ларисы и бодрствование остальных людей могут означать только беду.

Очень большую и очень очевидную беду.

Борис молод, тощ, его рыжеватая грива всегда взъерошена, он коротко её обстригает. Обычно этот странный человек носит на глазах прозрачные стеклянные пластинки, которые держатся на тонкой золотой проволоке — древнее приспособление людей для коррекции зрения. Утверждает, что скверно видит, но видит великолепно: пластинки — плоские, как-то влиять на зрение не могут. К тому же я слышал, как Борис спрашивал доктора Сэру, как она думает, можно ли вживить священных рачков хды в человеческую кожу. Хочет «дипломатического» краба между бровей, это так забавно — что он хочет, что мы знаем. Мы думаем, ему просто нравится выглядеть необыкновенно.

И нам нравится. Живых отличают живые странности. Мы все помним мертвенную одинаковость человеческих военных.

— Слёзы не помогут, — говорит он Лиде.

— Ничего не поможет, — говорит Шурик. Он врач, очень высокий и очень толстый человек, он всегда улыбается, но сейчас мы не слышим улыбки в его голосе. — Мы — мишень.

Мы переглядываемся.

— Они не могут! — срывающимся голосом говорит Эд. Он инженер, у него на лице, над ртом, растет щёточка жестких волос. — Не смеют! Не имеют права! — мы слышим в его голосе ужас.

— Отлично могут, — говорит Шурик. В тоне — презрение и злоба. — Они ещё и не то могут. Мы все в их глазах пособники врага. Они с наслаждением сведут счеты.

— Я не хочу! — почти кричит Лида и шмыгает носом. — Не хочу! Выпустите меня отсюда!

— Ещё желающие есть? — говорит Борис.

Гул голосов. Испуганных. Злых.

— Подло обсуждать это, когда тюлени спят, — говорит маленькая Соня, ксеномедик. Светлая гривка у неё — как барашки волн под ветром. — Их тоже касается! Подождём, когда придёт хотя бы Хэлга?

— Шансов нет ни у кого! — кричит Эд. — Пусть поспят напоследок, какая разница!

Тут мы входим. В кабинете — тесно. Там весь персонал станции.

— Боря, — говорит Лариса. — Пилоты хотели искупаться. Их даже будить не пришлось, повезло…

— Орка! — говорит Борис странным тоном. — Как кстати, что твои родичи с тобой. Мне так легче.

Мне хочется, чтобы тут был Вадим. Вадим старый; порой он ведет себя, как старый шедми. Мне с ним спокойно, как с нашими Старшими. Борис мне приятен, но с ним тяжело работать: порой многовато брызг. Зачем лишние слова?

— Люди решили нас убить? — спрашиваю я. Уже знаю, что услышу: люди с Земли убрали отсюда Вадима, чтобы расправиться с моими родичами, пока он не видит. Донная муть его боится.

Борис смотрит мне в глаза. На нем нет его игрушечных стекляшек, лицо обтянуло, как череп:

— Орка, они решили убить нас всех. Мы ждем транспортный борт с Земли, который должен нас забрать на Океан Второй, послезавтра. Но сюда идёт ракетоносец, братишка. Завтра ночью они будут тут. С приказом уничтожить станцию и всё живое на ней.

— И вас?! — переспрашивает Ангрю. — Люди? Вас?

И я удивлён. Нас — это ожидаемо. Надежда — обман. Но своих родичей?

— Сюда сбросят бомбу, — говорит Эд раздражённо. — Думаешь, атомный взрыв нас рассортирует?

Ему страшно, и от страха он почти теряет лицо. Это плохо. Когда накрывает паника, надо заставлять себя дышать. Нельзя срываться: срыв мешает думать.

Люди считают, что мы не боимся смерти. Даже — что нам всё равно. Но ведь так не бывает! Именно сейчас нам хочется жить до тоски, сейчас наша жизнь полна смысла, нас ждут дети, которых некому воспитать и защитить.

Но паника гибельна.

— Наверное, надо сказать остальным тюленям, — говорит Борис.

Несколько людей пытаются возразить. Шурик говорит, что наши родичи имеют право знать всё, Эд обещает панику и бунт, Борис морщится. Я чувствую, что люди заняты не тем — но они не учились воевать, они не знают, что делать со своим страхом.

Я смотрю на Элгрэ — и наша телепатия работает.

— Убежищ здесь нет, — говорит он. — Карьер, где раньше добывали какую-то породу, — это просто яма, только большая. Корпуса из алюминия взрыв сдует, как сухую водоросль.

Это срабатывает. Люди перестают нагнетать эмоции и начинают думать.

— Сбежать отсюда… — мечтательно говорит Шурик. — Воздух относительно пригоден для дыхания. Переждать в пустыне…

— До тех пор, пока с орбиты нас не засекут, — хмыкает Эд. — Они не дураки. Лагерь в пустыне! Заметно, как прыщ на лбу.

— Начнём с того, что мы не уйдём далеко, — говорит Соня. — Допустим, мы нагрузим на наш единственный вездеход столько воды, сколько влезет… И что? Вездеход рассчитан на десять пассажиров, пусть — ещё четверо в кабине, плюс вода, а нас пятьдесят, шедми — почти пятьсот, и они переносят здешнюю жару намного хуже нас. В вездеход даже люди не все поместятся, а пешком шедми точно не дойдут.

— Кто-то умрёт от теплового удара по дороге, — кивает Шурик. — Кто-то — когда доберёмся до места… Да о чём я?! Какое, к чёрту, место?! Нам надо оказаться за сутки километрах в ста отсюда! Это вообще нереально. Пустыня гораздо раньше убьёт шедми — да и нас, чего там! Меня — уж точно.

— А времени у нас много? — спрашиваю я.

Борис берёт со стола ВИДпроектор и включает запись видеосеанса.

Голограмма — с прикрытым фоном, будто тот, кто связывается, не хотел, чтобы увидели, откуда он говорит. Человек на голограмме молод, напряжён. Круглое розовое лицо — в красных пятнах: так люди волнуются. Говорит быстро и тихо:

— Эльба, приём. Говорит ракетоносец «Святой Пётр». В настоящий момент мы идём к вам и находимся в тридцати расчётных часах пути.

Вытирает потный лоб, сглатывает. Шмыгает носом, будто демонстративно вдыхает. Говорит — и голос срывается, становится тонким:

— Мы идём уничтожать концлагерь, это приказ Земли. И вас. Вы — предатели, я знаю. Вас раскрыли. Вы — подонки, но я не могу так… не могу участвовать в казни людей. Мы одной крови всё-таки. Поэтому говорю: бегите. Заприте шельм, возьмите вездеход, я знаю, у вас есть — бегите, чем дальше, тем лучше. Минимум сто километров, лучше — больше. И я постараюсь потом прислать за вами спасателей Обороны. Пусть вас судят на Земле, а не так. Всё. Надеюсь, вы поняли.

И сбрасывает вызов. Слушая, я успеваю сделать вывод и прикинуть варианты.

— Я понял, — говорю я. — Вы теряете время, Борис, а времени мало. Нужно действовать очень быстро и чётко. Будешь слушать шедми?

— Тебя? Конечно!

— Вам надо готовить вездеход, — говорю я. — Грузить воду для людей и самих людей. Подумать, как разместить как можно больше пассажиров. Шедми в пустыне делать нечего: мы в любом случае не переживём этот день, поэтому рассчитывать на нас нет смысла. Если экипаж ракетоносца даже засечёт вездеход с орбиты, они подумают, что вы бросили нас и сбежали, как советовал этот юноша. Они вряд ли станут прицельно уничтожать вас.

Люди смотрят на нас круглыми глазами. Борис качает головой. У Сони и Ларисы на щеках — капли, слёзы: им больно.

— Нет, — говорит Лариса.

— Да, — возражаю я. — Вы уйдёте в пустыню, а мы — по воде. Вы все забыли про Море. Оно мерзкое, но это вода, годная для жизни. Шестьдесят-семьдесят линий мы успеем проплыть за остаток времени. Думаю, этого хватит: глубина нас спасёт, как спасала всегда. И вряд ли нас засекут с орбиты: мы рассредоточимся.

Элгрэ толкает меня плечом. Люди несколько секунд потрясённо смотрят на меня. Вдруг Лариса обнимает меня за шею и прижимается губами к моей щеке:

— Хэлгушка, ты гений! Это выход!

Я глажу её по волосам, пытаюсь улыбнуться:

— Я учился в Академии. Я учился хорошо — и у ваших тоже, и у людей учился.

Борис качает головой:

— Нет. Будет ударная волна. Она пройдёт семьдесят линий за несколько секунд. А потом — цунами…

Я усмехаюсь:

— И эта мутная лужа единственный раз в истории станет похожа на Океан Шеда.

— Шедми, который боится волн, даже очень высоких — дохлая селёдка, а не шедми, — подхватывает Элгрэ.

— А ведь не все смогут плыть так быстро и в таких условиях, — задумчиво говорит Ангрю. — Среди родичей есть больные и раненые. И те, у кого слабовата подготовка.

Я смотрю на неё, раздувая ноздри: надо дышать:

— Я знаю. Но выбора нет. Я бы предложил людям взять самых слабых с собой, но в пустыне они точно погибнут, а в Море у них есть шанс.

Ангрю опускает глаза:

— Ты прав.

— Я прав. Будите ребят.

Они на миг складывают ладони, убегают. Я смотрю на Бориса:

— Я тоже пойду?

Он кладёт ладони мне на плечи:

— Орка, прости.

— За что?

— Мы больше ничего не можем, — говорит он, кусая губы. — Мы не можем помочь вашим больным. Защищаться не можем.

Я говорю как можно мягче:

— Очень много лишних слов. Не надо. Собирайтесь. Чем быстрее мы отсюда уйдём — тем у нас больше шансов. Помни: нельзя обесточивать станцию, оставь включенными фонари, кондиционеры и систему жизнеобеспечения, не складывай солнечные батареи: с орбиты станция должна выглядеть обитаемой.

Он кивает, мелко, часто:

— Да, Орка. Да. Да.

Я снимаю его руки. Касаюсь его волос. Мой брат-человек, будто войны никогда не было…

— Всё. Работай. Время утекает.

И бегу в наш отсек. Там я нужнее.

Никто из шедми уже не спит. Гул голосов. Все пытаются собраться: заворачивают в пластик и запаивают флешки с важными записями, собирают вещи — какие-то крохотные вещи, которые можно нести на себе… Мои ноздри закрываются сами собой, но я заставляю себя дышать.

Ко мне, прихрамывая, подходит Нихэй из Тоцу, с Северо-Запада. Его ноздри сжаты так, что их не видно, но лицо спокойно. Он протягивает мне запаянный пакет.

— Орка, — говорит он тихо, — я не поплыву. С тех пор, как мне прострелили лёгкое, не могу погружаться надолго… и сил мало. Но это не должно пропасть. Это палеонтологическая летопись Шеда, последние разработки моей погибшей группы. Это — о нашей биологической истории, о наших предках, о нашей сути. Больше подтверждений не будет, понимаешь? Планеты нет, новые раскопки невозможны. Это всё, что сможет нам помочь понять себя, это очень важно для наших детей. Возьми, не потеряй.

Я глажу его по щеке, смотрю в его лицо. Он не опускает глаз. Забираю пакет, распарываю подкладку комбеза, вкладываю пакет между двумя слоями плотной ткани — и тут меня окликает Хирмэ.

— Орка! Возьми ещё, — и протягивает микродиск. — Мои дневники… и стихи.

— Манта, почему? — удивляюсь я. — Ты-то — почему?

Он печально улыбается.

— Я слишком цивилизованный. Этакая аквариумная рыбка. Никогда особенно не занимался спортом. Не уверен, что выживу… а тексты… ну, просто с тобой будет надёжнее. Я прошу.

Я беру его книгу и прячу туда же, где научный труд Нихэя. Заклеиваю суперклеем. Никогда не думал, что душа может болеть так сильно — будто лучехват переваривает её заживо. Наверное, это похоже на ад древних.

Чувствую взгляд. Вижу Амунэгэ, который стоит, скрестив руки на груди.

— Брат, — говорю я ему, — трижды прости. Мы должны оставить здесь твой памятник.

Амунэгэ чуть заметно печально улыбается краешками губ:

— Брат, памятник — тут, — и указывает на карман комбеза. — Новый памятник, переделанный. Трёхмерная модель. Не беспокойся по пустякам. Если я доплыву, мы установим его на Океане Втором. Если нет… не судьба.

Вокруг меня — те, кто хочет остаться, те, кто не уверен, что доплывёт, отдают сильным парням флешки, запаянные диски для трёхмерной печати, ВИДголы, свои судьбы, свою работу, то, что должно остаться нашим детям. Хиро стоит у аквариума с мерцающими медузами, поглаживает стекло — на её шее, на шнурке, стеклянная ампула с полипом, единственная надежда сохранить работу. Динглэ, открыв рабочую программу, с лихорадочной быстротой копирует документы на микродиск, листает, листает, листает… Кые и Лахан из Дакю на Океане Третьем стоят в сторонке, прижавшись друг к другу: два больных подростка, которым не доплыть, они слишком юны, ещё ничего не успели, им нечего сохранять. Пытаются улыбаться.

Время прощаний.

Я проталкиваю воздух в лёгкие. Он густой, он тяжёлый, я дышу им, как смолой.

— Шедми! — кричу я. — Торопитесь! Уходим на берег!

Мои братья и сёстры выходят в знойную душную ночь, в тусклую темень и жёлтый свет фонарей. Море блестит в электрическом свете, как миска с желе — прибой лениво облизывает кромку песка, глубокий штиль. У пирса замер катер людей — убогая жестяная лохань, которую и катером-то называть срамно. Погребальная ладья — больше эта штука никак не использовалась.

Я кричу:

— Братья, сёстры, послушайте меня! Говорит Армада!

Становится тихо. Чтобы меня было лучше видно и слышно, запрыгиваю на кнехт, к которому пришвартован катер.

— Важно! — кричу я. — Мы должны плыть, не теснясь в косяк, чем дальше друг от друга будем — тем лучше, меньше шансов засечь с орбиты. Цунами после взрыва разнесёт ещё дальше, но это не должно вас волновать: Армада знает, как получить доступ ко всем вживлённым маячкам родичей. Как только будет возможность, я найду. Даже тела. Клянусь.

Все молчат. Смотрят на меня. Множество глаз, в них — свет фонарей.

— Скорее всего, — продолжаю я, — станцию атакуют завтра ночью, ближе к утру. Резкий свет в спину — знак для всех: необходимо нырять как можно глубже. Кто успеет нырнуть — у того больше шансов выжить. Вопросы?

Все молчат.

— У нас ничего не будет: ни пищи, ни медикаментов, ни пресной воды, — говорю я. — Любой объём, тормозящий движения, может быть гибелен, а нас спасёт только скорость. Общаемся дельфиньей речью. И надеемся, что Вадим догадается, где нас искать, когда прилетит…

Меня прерывает неожиданный рёв вездехода, чей двигатель запустили с места на полные обороты. Рёв, металлический лязг, грохот, крики… Я спрыгиваю на песок, кто-то бежит смотреть, что случилось.

Очень странно.

— Кто уехал?! — кричит кто-то из шедми в толпе.

— Они выбили ворота! — кричит девушка, кажется, Кые, из-за угла станционного корпуса.

И тут толпа шедми расступается. Наши пропускают потрясённых людей. Бориса с белым замершим лицом, Ларису, которая зажимает рот ладонью в скорбном жесте, Шурика, который тащит за собой за ремень полевую укладку с медикаментами: на брезентовой сумке — красный крест, значок медиков Земли.

Я подхожу ближе:

— Борис, что случилось?

— Эд, Димка, Олег и Лида угнали вездеход, — говорит он. Без интонаций — словно ещё не понял до конца. — Они грузили воду. Шурик и Соня принесли диагност, подключили и пошли за лекарствами, на всякий пожарный. Мы с Арманом думали, как прицепить к вездеходу пустую вагонетку, Лариса и Толик искали на карте место, где можно хоть как-то укрыться от спутника — овраг, лощину или что…

— Сумасшедшие, — тихо говорит Соня.

— Гады, — выдыхает Шурик. — Решили, что так у них больше шансов. Воды больше, уехать дальше… Интересно, сами они позовут Оборону или дождутся, когда их найдут? У них ведь станционный передатчик.

Я вижу глаза шедми вокруг. У моих родичей, кажется, не укладывается в голове, что кто-то может бросить своих братьев и сестёр вот так… это непостижимо. Нам жутко.

— Ничего не отменяется, — говорит Борис. Его голос окреп. — Идите в Море, о нас не беспокойтесь, — внезапно улыбается. — Встретимся в вечном Океане… когда-нибудь.

К нему подходят Нихэй, Ртэху, Кые, другие, — раненые, не успевшие оправиться, слабые, — касаются его волос, обнимают его, обнимают других людей. Соня прячет лицо у Нихэя на груди, её плечи вздрагивают. Шурик прижимает к себе Кые и Лахана. Мы все — одно.

И вдруг меня осеняет дикая мысль.

— Борис! — ору я. — Катер ведь на ходу?

— Да какой это катер… — бормочет Борис, но у него на лице, в глазах — безумная надежда.

— Какой бы ни был! — рявкаю я. — Горючку! Медикаменты! Грузитесь на борт.

— Хэлга, это смешно, — пытается вставить Шурик. — Его же заметят с орбиты ещё вернее, чем вездеход…

— Зато он вместит всех, — говорю я. — Надо рискнуть. Какая разница!

— Его не заметят, — вдруг говорит Амунэгэ.

Все оборачиваются к нему. Он стоит, скрестив на груди руки, сжав кулаки. Криво, странно улыбается.

— Ты, наверное, спятил? — говорит Элгрэ.

— Оказывается, я шаман, — говорит Амунэгэ с той же странной улыбкой. Безумной. — Со мной говорят те, из ночного ветра.

— Сбрендил! — Ангрю стучит костяшками пальцев по виску.

— Пусть — сбрендил. Просто поверьте. Больше-то не во что! И держитесь катера, все. Вас не заметят, духи нас скроют, я обещаю, клянусь дыханием.

Все дети Коралла слегка безумны, думаю я. Улыбаюсь.

— Заправляйте катер, — говорю я. — Пожалуйста.

Дальше в лихорадочной спешке таскаем воду, льём горючку. Устраиваем на борту раненых и больных. Борис входит в рубку — но там у штурвала Хосчэ из Гои, он дома водил водные кометы от острова к острову:

— Нет, человек, дай мне. Я справлюсь лучше.

Амунэгэ стоит рядом:

— Я не поплыву, Хэлга. Я буду молиться здесь.

— Хорошо. Молись, больше ничего не остаётся. Только уцелейте, пожалуйста.

Я прыгаю за борт. Мы сбрасываем с пирса швартовочные концы.

Катер, пык-пыкая своим увечным движком, потихоньку отваливает от берега. Шедми кидаются в мутную тёплую воду.

За нами остаётся станция, освещённая, с раскинутыми солнечными батареями. Словно в её помещениях ещё остались люди и шедми.

* * *

Я быстро понимаю: будет труднее, чем хотелось бы.

Тёплая, отвратительная вода Моря — как кисель из донной взвеси. В ней попадаются какие-то слизистые комки или пласты слизи величиной с одеяло, толщиной в ладонь. Они медленно дрейфуют с подводными течениями. Микроорганизмы или местные водоросли — учёные бы разобрались, мы не разбираемся, для нас это просто помеха. Замедляют движения.

Но слизь — полбеды. Утром восходит местное солнце — карликовая звёздочка — и быстро раскаляется добела. Солнечные лучи жалят головы, от них нет спасения, мы ныряем в тёплую муть, но она почти не охлаждает. Я понимаю, почему военные людей выбрали для нас этот мир и это море: злая ирония, жестокая пародия на Океан. Куда вы тут сбежите, шедми? Уходить вашим душам в эти тёплые буровато-жёлтые воды, населённые только слизью…

Я понимаю: мы не все выйдем из этой воды. Но надо держаться на плаву.

Мы плывём почти наравне с катером. Сейчас мне кажется, что в этом есть смысл: заметят ли нас с орбиты, нет ли — а помощь некоторым из нас может понадобиться сейчас. Катер оказывается больше, чем я думал, он — спасение. На нём — очищенная пресная вода, медикаменты. Можно бросить с борта бутылку с водой, можно спустить верёвочный трап, чуть сбавив ход — и кто-то поднимется на палубу, чтобы немного отдохнуть.

Наша общая скорость безобразно мала. Но быстрее не получается.

Жуткий зной — бесконечен. Становится всё жарче, дышать тяжело, мы ныряем и плывём под водой — там чуть легче, но в толще воды висят слизистые образования, более плотные, чем пласты на поверхности. Они полупрозрачны, почти не видны в водяной мути, липнут к коже, к одежде, к волосам — от них тяжело освободиться.

Путь похож на пытку.

Я много раз думаю: если бы не катер — мы многих потеряли бы ещё днём.

Но и на палубе катера — тяжело, не скрыться от жары. Я думаю о наших раненых, которых люди обливают водой, чтобы хоть немного охладить.

Море Эльбы — та же пустыня.

Мой братишка Элгрэ пытается шутить, щёлкает дельфиньей речью:

— Командир… знаешь, откуда на Эльбе… море?

— Откуда? — отзываюсь я на выдохе.

— Местный бог… варил суп из медуз… попробовал — гадость… и выплеснул сюда.

Невольно улыбаюсь.

Думаю о том, что у людей бывают долгие союзы, когда один из родичей становится намного любимее и важнее, чем прочие. У нас с Элгрэ — такой союз. Как забавно.

Люблю всех. Но мой стрелок — кусок моей души; мы — телепаты, хоть телепатии и не бывает.

— Бог… перекипятил его, Элгрэ! — отзываюсь я.

Элгрэ отвечает дельфиньей трелью. Те, кто ближе к нам и хорошо слышали — встряхиваются, плывут быстрее.

С катера спускают ведро на верёвке, зачерпывают воду, поднимают на борт.

Так течёт время.

Когда солнце склоняется к горизонту, мы все уже выбились из сил. По сравнению с дневным пеклом сумерки кажутся нам прохладными; мерещится еле заметный ветерок.

Делаю рывок вперёд. Подплываю к катеру.

От него несёт горючкой и горячим металлом. На воде в кильватере — масляные пятна.

Хватаюсь за свисающий трап — борт обжигает кожу. Кричу:

— На катере! Мы далеко от станции?

Шурик перевешивается через борт. На его голове — мокрый платок, лицо красное.

— Пятьдесят километров! — кричит он.

Пятьдесят километров людей — чуть больше сорока наших линий. Мы не успеваем.

— Шедми! — кричу я. — Вдохните! Стало прохладнее — надо спешить.

Родичи отзываются дельфиньим щёлканьем. Мне кажется, что голосов страшно мало — но, быть может, ответили лишь некоторые?

Надо спешить, но мы уже слишком устали.

Я думаю о том, как мы все переживём ударную волну — но тут же прерываю себя. Это произойдёт под утро. Конечно, под утро. Впереди ещё целая ночь. Мы успеем.

Темнеет, темнеет, темнеет.

Ночь — чуть менее душная, чем на станции. Плыть легче, но темень — как в закрытой коробке. Небо — чёрный войлок, пустое и плоское, без звёзд и лун: у Эльбы нет спутников.

Хосчэ кричит с катера:

— Включить прожектор?

— Нет! — ору я и хлебаю тёплую горько-солёную воду. Отплёвываюсь. — Лучше акустический пеленг! Мы… — окунаюсь, выныриваю, продолжаю. — Лучше мы поплывём по звуку!

Единственное в море пятно света будет для звездолёта на орбите — как наша подпись «Мы здесь!» Прожектор — нельзя. Плыть в кромешном мраке — неприятно, но безопасно. Лишь бы никто не потерял ориентацию и не повернул назад.

Я слышу плеск воды у борта катера — и чёткие щелчки. Вода доносит звук безупречно, и он указывает направление не хуже прожекторного луча. Я слышу радостный щебет и щелчки родичей: все оценили.

Движок катера фыркает и чихает, даёт перебои, но всё-таки тащит его вперёд. Мы плывём в ночи — и темнота окружает нас, как безнадёга.

Ночь бесконечна. Если бы не пык-пыканье катера, не плеск воды от движений моих родичей и не щёлканье пеленгатора, можно было бы совсем потерять ощущение направления, расстояний, верха и низа. Мы плывём молча. Думаю, большинство уже почти на пределе.

— Шедми! — щёлкаю я иногда. — Ответьте Армаде!

И слышу короткий дельфиний щебет: ни у кого не хватает энергии на длинные фразы. Я рад, что хоть как-то отзываются: вроде мы ещё держимся на плаву.

Мрак и тепло вытягивают силы, укачивают, лишают воли. Вдруг понимаю, что почти сплю: по инерции гребу, ноздри зажаты. Вздёргиваю голову, встряхиваюсь:

— Ответьте Армаде!

Фырканье, плеск, щебет.

— Проснитесь, шедми! Элгрэ!

Мой брат выныривает рядом, фыркает, вдыхает.

— Командир, я задремал…

Щёлканье пеленгатора — где-то вдалеке.

— Катер ушёл! — ору я. — Шедми, поднажмите.

Голоса:

— Темно, как в желудке лучехвата…

— Вода в ноздрях…пф…

— Сэру! Доктор Сэру!

— Здесь, я здесь…

— Хоть бы каплю света…

Встряхнулись. Даже чуть отдохнули. Можно продолжать.

И тут ужасный режущий свет вспыхивает за нами.

— Ныряйте! — ору я изо всех сил, делаю вдох и рвусь в глубину, расталкивая воду, как густую тёплую смолу.

Невероятный тяжёлый грохот сотрясает весь мир до самых основ — и я чётко вижу прямо перед собой, в кромешной тьме липкой воды, кошмарную офиуру — лучехвата из мёртвого белого огня — того самого, о котором говорится в легендах — слепую тварь из множества ветвящихся щупалец-змей и чудовищной пасти, ведущей прямо в желудок, в кромешное небытие — разум гаснет…

* * *

Вокруг — вода, я отталкиваюсь от неё… поднимаюсь к поверхности… жар обжигает лицо. Мир освещён багровым, полон рокочущего гула. Дышать тяжело: воздух жжёт изнутри.

— Шедми! — ору я так громко, как могу. — Ответьте Армаде!

Фырканье, плеск.

— Больно!

— Помоги мне! Помоги!

— Командир, где ты, я ничего не вижу!

Рука Элгрэ. Прижимаю её к щеке.

— Глаза болят, командир… — он моргает и моргает. По щекам — слёзы, как у людей — или капли воды, как слёзы. — Ничего не вижу.

— Держись, — приказываю я. Выдёргиваю руку из рукава, рукав подаю ему. — Не отпускай, — и снова ору. — Шедми, сюда!

Лица. Руки. Призраки в багровой мгле. Всплывшее тело — Ртэху. Ещё тело. Пальцы без перепонок. Шурик…

Кто-то выныривает прямо передо мной. Хирмэ — а за него судорожно цепляется Соня. Вдыхает — и отрыгивает воду, и снова. Кашляет. Еле выговаривает:

— Я… утонула… не умею… плавать…

Вдруг вспыхивает прожектор. Катер?!

На каком-то всплывшем обломке на коленях стоит тёмная фигура, придерживает прожектор, укреплённый непонятно на чём. Голос Амунэгэ:

— Шедми, сюда! Люди, сюда!

Плеск. Головы, тёмные над отражающей свет прожектора водой.

Я подплываю ближе.

— Пустите, у меня человек тут, — Хосчэ подтаскивает к плоту кого-то, кто потерял сознание, держа его голову над водой. — Борис. У него кровь.

Голос Сэру:

— Он жив?

— Кажется, тёплый.

Голос Нихэя:

— А остальные люди? А Лариса? А Арман? Толик?

Я кричу:

— Люди, сюда! Шедми, кто видел людей?!

Голос Хосчэ:

— Помогите поднять Бориса на плот! Амунэгэ, помоги.

— Подержи фонарь, — плеск, возня.

Рука на моём плече:

— Командир, ты здесь?

Глажу руку:

— Здесь. Да.

Голос Ангрю:

— Выключите свет: нас засекут.

Амунэгэ:

— Не беспокойся, сестра — видишь, облако пепла над нами?

Голос Сэру:

— Радиоактивный пепел…

Живые выныривают и плывут к свету. Я кладу руки Элгрэ на край плота:

— Братишка, держись. Я должен посмотреть — вдруг ещё кто-то не может видеть из-за той вспышки.

Элгрэ просит, как белёк:

— Командир, останься!

Глажу его по щеке:

— Братишка, тюленёнок, я вернусь. Сейчас вернусь.

Вода вокруг почти горяча, но внутри меня — чёрный лёд. Мой стрелок — слеп. Я убил бы голыми руками того, кто это сделал с ним… того, кто это сделал со всеми нами.

И со своими братьями. Я вижу подплывающих шедми, но не вижу людей. Когда ударила волна, они все, видимо, были на поверхности или очень близко к ней. Я не помню, как нырял, но, видимо, меня вёл инстинкт: шторм — ныряй как можно глубже. Людям инстинкт велит всплывать наверх…

Маленькая девичья рука. Кые.

— Это ты, боец? Прости, я имя забыла… всё перемешалось…

— Ничего.

Голос:

— Кто здесь? Где вы?

Голос:

— Больно! Больно!

Я плыву на голоса, почти не чувствуя собственного тела. Я думаю об Элгрэ. Я думаю о родичах. Я думаю о людях. Я заставляю себя дышать.

Мрак бесконечен. Настанет утро, но не рассветёт: радиоактивный пепел затянул небо. Ужасное багровое свечение меркнет. Догорает и горючка, разлившаяся по поверхности воды. Остаётся только свет прожектора над неживой водой.

Проходит время и ещё время.

Кажется, у плота Амунэгэ собрались все уцелевшие. Восемь наших родичей ослепли, как мой Элгрэ. У многих ожоги; самый худший случай — Лахан, у него обожжена половина лица и выжжен глаз. Вдобавок, я уверен, мы все радиоактивны.

Люди прилетят и помогут?

Вадим прилетит и поможет? Но как же он нас найдёт? Вокруг — жаркий ад, так должно бы выглядеть жилище Хэндара. Если верить легенде, живым отсюда нет выхода.

Хочется пить. Мы пьём солёную воду, но она тяжело утоляет жажду, особенно раненым. От солёной воды нестерпимо горят ожоги, наши родичи еле сдерживаются, чтобы не кричать. Элгрэ держится одной рукой за край плота, другой — за меня, тяжёло дремлет у меня на плече… или это полузабытьё.

Борис лежит на плоту, его грудь заметно вздымается, но он без сознания. Соня сидит рядом с ним, свернувшись в клубок, её мелко трясёт. Это последние люди.

Военные людей хотели убить нас, но начали с того, что убили своих родичей.

* * *

Время больше не течёт.

Нам остаётся только ждать. Люди Вадима в пути, штатно прибудут на Эльбу только завтра… или уже сегодня? — в чёрных клубящихся небесах не видать ни проблеска, ни просвета… но им ещё нужно нас найти.

Радиоактивный пепел скрыл нас от врагов — но скроет и от друзей.

Радиация нас медленно убивает.

Нам нечем помочь родичам, которых мучает боль.

Нихэй держится за плот, положил на него голову. Кые уцепилась за какой-то небольшой плавающий предмет. В полумраке мне кажется, что это пластиковая канистра.

Борис очнулся — и они сидят в обнимку с Соней. Лахан тоже сидит на плоту рядом с людьми, поскуливает, как голодный белёк: половина его головы чёрная, грива сгорела. Амунэгэ всё ещё держит прожектор, и я вяло поражаюсь: почему он давно не сжёг себе руки раскалившимся стеклом и металлом? И вообще — откуда источник питания? Это ведь только верхняя часть прожектора, отломанная от подставки: я вижу торчащие провода.

Так не бывает, думаю я. Видимо, он вправду шаман.

Усмехаюсь собственной глупости.

Нет сил быть рациональным. Нет сил быть логичным.

— Шедми! — ору я хрипло. Горло болит, жжёт где-то глубоко. — Ответьте Армаде! — и кашляю.

Фырканье и плеск.

Голоса.

— Ещё пока…

— Держимся на воде, Армада…

— Здесь Атолл.

— Не весь Атолл — Эсчэ нет, Сэгрдэ, Улу… Хиро видели мёртвой…

— Здесь Юго-Запад… Окэ утонул… Ицу тоже не видно…

— Здесь Северо-Запад, кроме Тоху и Виги.

— Заокраинный Север… Такхара нет…

— Южный Архипелаг… нас трое осталось…

Голос доктора Сэру:

— Старайтесь не пить. Старайтесь не погружаться. Держитесь на поверхности, берегите силы.

Элгрэ вздрагивает, просыпается:

— Командир?!

Его глаза — перламутрово-белёсые, без блеска. Он тут же сжимает веки. Глажу его по щеке, глажу мокрую слипшуюся гриву. Он тихо говорит:

— Идёт тяжёлый модуль. Модуль людей.

Я прислушиваюсь. Слышу уцелевших братьев и сестёр — и какой-то тяжёлый, вязкий гул, то ли вокруг, то ли в моей голове.

— Не слышу, — говорю я, приблизив рот к его уху. — Ты уверен?

Элгрэ вздыхает, как всхлипывает:

— Мне кажется. Мне кажется, я чувствую эти мелкие волны… вибрацию, движение воды. И звук. Не столько слышу, сколько чую. Как тогда, на Океане Третьем, у Скального, ночью…

Я вспоминаю бой за Скальный. Я чувствую жаркий вкрадчивый ужас.

— Амунэгэ, — говорю я. — Как бы ты ни создавал этот свет — время его погасить.

Амунэгэ вздыхает и перехватывает прожектор удобнее; я думаю, что его руки уже давно затекли:

— Нет. Это знак. Знак для Вадима. Нас ищут.

— Это знак для военных, — говорю я. — Нас впрямь ищут, чтобы убить.

Амунэгэ отрицательно фыркает:

— Брат… не спорь.

Борис вздёргивается:

— Вы о чём? Им ещё рано. Они не знают. А вот военные — им могли рассказать… эти сволочи…

И тут я тоже чую. Всем телом, как рыба, чувствую это движение воды, вибрацию силового поля модуля. Поднимаю глаза.

И прежде, чем рассмотреть в мутной небесной темноте сам модуль, я вижу проблесковые огни, имитирующие наши! Синий-белый! Синий-белый!

Неужели это не провокация? Наши братья не хотят, чтобы мы приняли их за военных? Понимают, что не у всех есть силы нырять? Понимают, что половина раненых уже не выплывет?

Голоса:

— Смотрите, смотрите! Знаки Армады!

— Синий!

— Наши!

Борис шепчет:

— Не может быть. Это обман.

Модуль медленно снижается над нами. Прожектора освещают море. Свет на плоту гаснет, но я успеваю увидеть на брюхе модуля голубой треугольный вымпел Шеда.

Он грубо намалёван краской. Второпях.

К воде спускается платформа, поддерживаемая силовым полем. На ней — Вадим, Жанна, Антон, ещё кто-то, кого я не знаю. Стоят на коленях, чтобы сразу подать руку тем, кто в воде.

— Вадим, — говорю я, — сперва людей. Соня не может плавать, а Борис, кажется, тяжело ранен.

— Здравствуй, Орка, — говорит Вадим. Его голос срывается.

Дальше — спасательная операция. Берут на борт людей, потом — наших раненых. Я помогаю Элгрэ подняться на платформу, передаю его Антону, слежу, как его укладывают на носилки. Я помогаю другим.

Я помогаю Нихэю и думаю, что он ещё дополнит летопись древних существ. Я помогаю Хирмэ — и думаю о его новых стихах.

А ещё думаю о поэмах, которые не сочинят, о научных трудах, которые не закончат, о проектах, которые сегодня сгинули в этой нагретой взрывом воде. О светящихся чудесных медузах Хиро. Закрываю ноздри — и нос болит.

Потом мы ждём, когда платформу спустят за нами. Амунэгэ сидит на плоту, поглаживая кончиками пальцев прожектор. Рядом со мной выныривает Ангрю. Всё как будто кончилось неплохо, но теперь я думаю о людях.

Думаю о том, что не пришло мне в голову на берегу. Что нужно было велеть людям приготовить что-то, за что они смогут держаться в воде — пустые баллоны, канистры, куски пластика… я ведь не подумал, что некоторые из них не умеют плавать.

Не предусмотрел.

А если бы предусмотрел — может, спасся бы ещё кто-нибудь из них? У меня болит душа.

— Ты сказал «люди» или мне показалось? — спрашивает Амунэгэ. — Я знаю, где ещё люди.

Я вздрагиваю, поворачиваюсь.

— Ещё не знаю, кто, — говорит Амунэгэ. — Но чувствую. Линиях в двух отсюда есть отмель. На ней — Тэллу и двое людей. Мне так кажется.

Я хочу расспрашивать и расспрашивать, но за нами спускается платформа модуля. Мы поднимаемся на борт.

Вадим улыбается мне. Его лицо осунулось, под глазами — чёрные мешки. Я трусь щекой об его руку.

— Спасибо, тюленёнок, — говорит он. — Что бы я делал без тебя, воин.

К нам подходит Амунэгэ. Его покачивает.

— Люди, — говорит он. — И Тэллу из Хтэ. В двух линиях. Песчаная коса, на ней… я тебе говорил…

Клянусь дыханием, до этого мгновения он не успел сказать Вадиму ни слова.

Вадим смотрит на него… странно.

— Амунэгэ, художник мой дорогой, — говорит он, — скажи, ты — то, что я думаю? Да?

Амунэгэ улыбается.

— Я же не слышу твоих мыслей, — говорит он очень устало. — Но, кажется, догадался. Да, я — резидент Галактического Союза.

16. Вера

Я пропустила катер.

Пропустила чудовищно интересные вещи на пирсе, и из-за этого, конечно, не смогла напроситься с ними на этот остров Серебряный, на засекреченную военную базу. Нет, конечно, у меня сейчас нет никакой уверенности, что меня бы туда взяли… но попытаться, разумеется, стоило.

С другой стороны, я пропустила катер не просто так: я снимала детей.

С точки зрения ценности информации — ну, такой, коммерческой, что ли, сенсационной ценности — отснятый материал, конечно, не мог сравниться с секретной базой, подводными лодками шедми и прочим, таинственным и ужасным. Но это была моя информация, страшно ценная лично для меня.

Потому что, разговаривая с детьми, я вдруг поняла, что они мне ужасно нравятся. Шедмята. Эти подростки, которые по нашим меркам ещё не совсем подростки. Они мне так невероятно нравятся, что это всё меняет.

Даже этот умник, который знал, как кормят человеческих младенцев — Хэдртэ — мне нравился, потому что не было в его словах никакой грязной изнанки. Они ведь могли бы начать надо мной смеяться… да что там! Они могли бы начать тыкать в меня пальцами и кричать: «Убийца! Убийца!» — что бы я им ответила… Они могли бы намного резче оборвать Андрея, который попытался утешать Ынгу, как нашу Таню, которая громко плачет. Они бы могли — но определённо не захотели.

Только молча, с ожесточением драили всё, что подворачивалось им под руку. А я думала, как сильно они друг друга любят, как хорошо понимают… и как странно это видеть. И как больно за них. И как жутко смотреть. Будто они гораздо старше своих лет — или это война их сделала взрослыми.

Мне до тоски хотелось, чтобы они перестали быть такими сосредоточенно-серьёзными и чтобы им больше не захотелось отводить взгляд, если кто-то из людей смотрит им в лицо. После истории с куклой я слишком хорошо понимала, почему они отводят… а может, они видели, как из лаборатории выносили труп, упакованный в зелёный пластик, и догадались, что это такое. Но всё равно…

И пока дети отмывали пол и стены спальни от плесени и ещё какой-то дряни, я сбегала на берег. Взяла у Тари флягу с рыбным бульоном и какие-то зеленоватые полупрозрачные мягкие кубики вроде мармелада — и побежала обратно.

Пришла как раз когда взрослые как-то рассредоточились по территории, что-то проверяли, в общем, были заняты. А дети уже устали. Всё ещё тёрли щётками и очищающими салфетками с дезраствором всё вокруг — но уже гораздо медленнее.

И я сказала:

— Ребята, Тари прислала вам еду. Хотите перекусить?

Росчэ, серенький в крапинку, словно в синеватых веснушках, хмыкнул:

— Пить вот отсюда? По очереди?

Остальные смотрели на меня скептически.

— Ну вот ещё! — сказала я. — Как говорил один мой сокурсник, мы сделаем магию!

— Не бывает, — сказал Хэдртэ.

— Иногда, — сказала я. — Если очень хочется, — и раздвинула складной стакан. Без щелчка — и получилось очень ловко, я даже сама не ожидала.

Фокус был простенький и глупенький, но они все посмотрели на меня. А я раскрыла ещё несколько стаканов и начала наливать тёплый бульон. Им запахло — гадко, рыбой запахло, но шедмятам, наверное, это было очень вкусно и напомнило, что они давно голодны.

И стаканы они разобрали. Кроме Ынгу. Я подумала, что ей кусок не идёт в горло, потому что она всё вспоминает о кукле и о бельках… и вдруг у меня в голове сама собой нарисовалась настолько яркая картина, что — ах! Дух захватило.

И я ей сказала, ужасно радостно, потому что у меня прямо ощутимо отлегло, гора с плеч:

— Ынгу, солнышко, а знаешь, ведь не убили они бельков, эти гады!

И снова все дети разом посмотрели на меня. У Ынгу ноздри были сжаты в узенькие щёлочки — и резко раздулись, она вздохнула всей грудью и фыркнула. Не от злости, как кошка, а как морской зверёк: от избытка воздуха.

— Откуда ты знаешь? — спросил Хэдртэ.

Я его имя запомнила, но не рискнула бы выговорить, поэтому сказала так:

— Послушай, командир, если бы они убивали детей, они бы на эту куклу и внимания не обратили. Никого они тут не нашли! Поэтому и стреляли в ваш проектор и куклу топтали — от злости, с досады!

Как у них изменились лица! Будто свет зажёгся под кожей и в глазах — не знаю, как они это сделали. Я машинально чуть довернула чувствительность камеры, потому что это надо было видеть, свет этот.

Ынгу взяла меня за руку и потёрлась лицом о мою ладонь. Она была холодная и шелковистая, а нос влажный, но не мокрый, как у собаки, а именно чуть влажный, как у кошки.

Я впервые в жизни касалась ксеноморфа — и мне было… захватывающе! Улётно! Не гадко, а лестно. Я погладила её по голове: волосы на ощупь совсем не такие, как у людей, они будто толще, как лошадиная грива, но глаже, скользят…

Сэнра, у которого ушки были точно как у тюленя, маленькие, но оттопыренные, восхищённо сказал:

— Ты очень умная.

— Я журналист, — сказала я. — Вы знаете это слово?

— Как комментатор Течений? — спросила Ынгу, и я подумала, что речь, наверное, о новостных лентах, о течении жизни.

— Наверное, — сказала я. — Комментатор должен анализировать факты и делать выводы?

Они сложили ладошки, будто собирались молиться. Я чуть удивилась, но вспомнила, что у шедми это — как кивнуть, соглашаясь.

— Ну вот, — сказала я. — Я анализирую и делаю вывод, что детей отсюда успели забрать. А эти сволочи увидели, что корпус пуст, и стали громить всё, что подвернулось.

Дети заулыбались и засвистели, защебетали, как дельфины. И я улыбалась, мне хотелось хлопать в ладоши от радости… и вдруг я поняла, что сволочи — это люди.

Наши военные.

Победители.

Я поняла, ЧТО я сама сказала. Это понимание мне врезало, как в солнечное сплетение, даже дыхание вышибло — и я поняла, почему шедми зажимают ноздри.

Это было как с изнасилованиями и мародёрством в Той Войне. С тем, как это мучительно принять — и было бы мучительно, даже если бы это был ОДИН случай на всю огромную армию. А уж если…

Наши — не могут. В справедливой войне наши могут только подвиги, самоотверженность, геройство, мученичество, а подлости, мародёрство и насилие — это враги. Но мы ведь знаем.

И знание так ломает картину мира, что все его игнорируют. Или вообще забывают. И получается такая красивая, возвышенная, благородная война, что отлично смотрится на любых эпических полотнах. Наши — как ангельское воинство. Враги — как подлые бесы. Никаких исключений.

И здесь.

Я сама делала красивую, благородную, возвышенную войну: факты подбирались так замечательно. Так чётко. Ради Победы. И я ради нашей победы из всего этого вот… героев делала, получается — из тех наших, из отважных и прекрасных Людей Земли, которые с досады топтали куклу здешних детей, потому что не смогли убить их самих.

Я поняла, почему с Бердиным случился тот припадок в Космопорту. Даже больше: я поняла, почему он не стал разговаривать со мной в госпитале — и мне стало больно от того, как ему тогда было больно. От того, что он мог тут видеть. И я удивилась, как он вообще мог жить.

Мне хотелось рыдать, орать и бить кулаками по полу. Но вокруг были дети, бог мой, вокруг были дети, которые выжили просто чудом и ужасно радовались, что отсюда, похоже, сумели спастись ещё несколько детей… И я подумала, что грош мне цена, если начну тут громко оплакивать свою погибшую патриотическую невинность.

А они весело пили бульон, и обнаружили эти кубики желе, и тут же их разделили — и мне предложили: вот, желе из хэгговой гривы, что бы это ни значило. Вкуснятина вообще.

Я не рискнула пробовать. Но у меня всё равно было такое чувство, что моё кошмарное озарение снесло все границы: между мной и детьми, между мной и Бердиным, между мной и Юлечкой… Такое забавное чувство: мне теперь так же мучительно плохо, как им всем — и это почему-то очень хорошо.

Мы сидели на куче матрасов, тёплых от парообработки, и мне казалось, что я такая же сирота, как и дети. Доблестные военные, герои-победители, которыми я восхищалась всей душой, украли у меня мою Землю.

Но об этом не время было думать.

Я поправила камеру и уточнила режим звука. И сказала:

— А какие сказки вы любите больше всего?

Хэдртэ, умник, который не хотел считать себя ребёнком, сказал, что любит не сказки, а исторические драмы. Но его не поддержали.

— Про животных, — сказала Ынгу и улыбнулась.

— Да, да! — хлопнул в ладоши Сэнра. — Как осьминог костюмы менял!

— Как осьминог пошёл к рыболову в гости, — тихонько напомнила Юти и прыснула, совсем как наши девочки.

— Про полосатую змею!

— Как осьминог…

— Бельки! — фыркнул Хэдртэ. — Пережёванные сказочки вспомнили, для пушистеньких.

Ынгу покосилась — натурально кокетливо! С таким лукавым намёком, какой бывает только у вполне взрослых и знающих себе цену дамочек! Я только успела подумать, что — ничего себе.

— Хорошо, — сказала она. — Про клан с острова Гехю.

И остальные захихикали, а Хэдртэ усмехнулся снисходительно и свёл кончики пальцев.

— Непережёванный вариант, — добавила Ынгу с ядовитой улыбочкой, а Юти снова прыснула.

«Остров Гехю» — это было забавно. Дешифратор подкинул Страну Дураков, но это было неточно. Варианты: простаки, чудаки… как я поняла, у «дураков» мерцал смысл, напоминая то Иванушку-дурачка, то какого-нибудь блаженного-юродивого.

И всё. Дальше мы рассказывали сказки.

— Храбрые воины с острова Гехю собирались в ледяные поля на клыкобоя, — рассказывала Ынгу, жмурясь, а Хэдртэ ей мешал:

— Это было во времена Великих Охот.

А Юти и Ынгу на него цыкали:

— И так всем понятно, что давным-давно! — и Ынгу продолжала: — И вот, они проверили все копья и все остроги и решили, что копья слишком короткие, а остроги — и тем более. Что это…

— Это не гордо! — подсказал Сэнра.

— Да! — Ынгу шлёпнула его ладонью по лбу. — Это не гордо, не внушает трепета — и клыкобоя не возьмёт. И они решили копья удлинить.

— Взяли рыбный клей… — снова встрял Сэнра, и девочки ущипнули его за уши, с двух сторон. Он встряхнулся и возмутился: — Это же правильно!

— Да! — продолжала Ынгу. — Они взяли рыбный клей и сыромятные ремни, и сделали из каждых четырёх копий одно, это стало гордо, а если ты будешь перебивать, то сам и расскажешь дальше!

— Лучше я, — сказал Хэдртэ. — Они пошли к священной скале с аркой во имя сердца Хэталь, чтобы Хэталь благословила оружие. Но не смогли пройти под ней. Копья мешали.

— Один из них посоветовал другим нагнуться, — подсказал Росчэ.

— Но это было не гордо! — хихикая, выдали девочки хором.

— А по-другому копья никак не проходили, — уточнила Ынгу.

— За этим наблюдал парень из другого клана, — продолжал Хэдртэ невозмутимо.

— Лысый парень из другого клана, — поправила Ынгу.

Шедмята рассмеялись, а я подумала: ага, ребёнок, которому полагается быть умнее взрослых. Я угадала.

— Да, лысый, — поправился Хэдртэ. — Он посмотрел и сказал, что всё можно решить моментально: взял у одного из храбрецов копьё, опустил наконечником вниз и протащил под аркой по земле.

— Но это было не гордо! — в восторге пискнула Юти. — Не гордо и слишком просто!

— И храбрецы сказали парню, что этот способ не годится — есть получше: надо выкопать под аркой яму поглубже, — с серьёзной миной закончил Хэдртэ. — Это будет и гордо, и внушительно.

Они веселились, рассказывая. Им приятно было вспоминать, и мне было понятно, почему: фольклор — кусок дома, даже кусок души, наверное. А я вдруг поняла, что эту несчастную куклу топтали вовсе не со злости.

Кому-то назло её топтали. Кого-то тут держали под стволами боевого оружия — и топтали эту куклу. Может, обещали в это время, что и с живыми бельками будет так же. Кого-то допрашивали здесь.

Может, всё это — мои дурацкие фантазии.

Но мне это так ярко представилось, что захотелось сжать кулаки. Я думала о журналистах, которые ухитрялись писать то же самое, что и я, с фронта — что они были абсолютно правы перед Родиной, даже если писали самую пошлую слащавую ложь, а я, похоже, уже готова предать… если даже не предала. Потому что мне хочется орать на весь эфир про эту куклу и про детей, которые рассказывают смешные сказочки в месте, где убивали…

И я мысленно врезала себе по лицу. Изо всех сил.

И сказала:

— А знаете, что? У нас на Земле тоже есть такой клан. Клан как будто бы с острова Гехю. Я тоже знаю сказку про них.

Шедмята на меня уставились поражённо. А я фыркнула, как можно более похоже:

— Эти храбрецы тоже ходили в вечную мерзлоту добывать клыкобоя… Клыкобой — это ж с вот такими громадными бивнями зверь, да? Здоровенный зверь — и вот такие зубищи?

Они улыбались и складывали ладошки, а меня несло:

— И вот храбрецы убили клыкобоя и взялись его тащить домой. Схватили за задние лапы — за ласты, у него же ласты, правда? — и поволокли по льду. И пели при этом песню: «Мы великие охотники, добыли клыкобоя и несём его домой. А дом всё ближе и ближе!»

— Хорошее начало, — сказала Ынгу, а её друзья смотрели на меня с интересом.

— Им было очень тяжело, — сказала я, — потому что бивни этого зверя пахали снег…

— Пахали? — переспросила Юти тихонечко — по-русски, будто на языках Шеда вообще этого слова нет. Неожиданно.

— Ну, воткнулись в снег и скребли по нему, и цеплялись за все неровности. Но храбрецов это не останавливало… и тут их увидел…

— Лысый парень? — подхватил Сэнра, смеясь.

— Нет, — сказала я. — У нас на Земле даже у самых маленьких детей растут волосы на голове. — Но всё равно, что лысый. Маленький мальчик. И он сказал: «Было бы легче, если взяться за клыки».

— Они послушались? — спросил Хэдртэ насмешливо.

— Да! — сказала я. — Им стало гораздо легче! И они радостно запели песню: «Мы умные охотники, добыли клыкобоя и несём его домой. А дом всё дальше и дальше!»

И была мгновенная пауза, пока шедмята осознавали, что услышали — и взрыв хохота. Они смеялись совсем как наши дети, и глаза у них блестели, и на лицах появился, я бы сказала, румянец: синеватые такие тени.

Никто и никогда бы не стал так хохотать в обществе врага.

Они думали, что я им не враг.

А я думала, что мои глупость и неосведомлённость меня от ответственности не избавят. И никого не избавят.

И что мне будет очень тяжело говорить правду, потому что единожды солгав — кто тебе поверит. И что очень может быть, что десять ближайших лет мне будут плевать в лицо на улицах.

И что Юлька был, похоже, единственным моим достоверным источником, но ему-то я и не верила, потому что он казался мне ужасно пристрастным. А ещё — ведь не укладывается в голове, что прав может быть ОДИН, а все остальные, с фактами, свидетелями, ВИДголами и записями могут дружно лгать. Издалека всё кажется таким очевидным… а вблизи рассыпается на нестерпимые осколки…

Вот тут-то и влетела к нам в спальню для бельков взъерошенная девочка в ожерелье из ракушек. И выпалила:

— Бежим на побережье, там катер!

Конечно, мы побежали.

Но не успели. Вернее, дети успели, они увидели всё, что хотели. А я — нет, я только пронаблюдала, как катер отчаливает от пристани, приподнимается над поверхностью воды, на силовом поле или ещё как — и стремительно удаляется, оставив за собой две белых пенных струи.

На пирсе стояли Алесь, Бэрей, маленькая Аня и Рубен. Я спросила у них:

— А Юлька?

И Рубен махнул в море рукой.

У меня сердце стукнуло так, что стало больно. Не столько из-за того, что я опоздала или боюсь за него, сколько от какого-то мучительного предчувствия. И я слушала про таинственный остров и засекреченную программу как-то вполуха.

Только следила за уровнем записи.

Надеялась, что потом пересмотрю и смонтирую. Сейчас писать выборочно у меня не было сил. Я была как горящий дом: во мне все несущие конструкции ломались и рушились. Но я уже себя не жалела. Я уже решила, что я должна сделать.

В ВИД-ФЕДе я, конечно, тоже буду одна. Совсем одна. Одна буду говорить то, что все остальные дружно опровергнут с фактами в руках. Я нарушу профессиональную дисциплину — хуже, чем с тем роликом… хотя и за тот ролик шеф орал — аж зашёлся. А ещё я нарушу закон. Наверняка это всё — военная тайна.

Но правда — это инстинкт.

Если ты получила новую информацию — её необходимо донести, иначе грош тебе цена. Но прежде мне надо было всё обдумать и проверить.

* * *

Галечный пляж у корпуса был уже основательно населён. Пока мы рассказывали сказки, здесь ставили тенты, раскладывали надувные матрасы, перенесли под тент портативный диагност, синтезатор — вышел лагерь под открытым небом. Шедмята плескались в воде; я подумала, что они просто купаются, но несколько ребят вынырнули с целыми охапками водорослей и притащили их на берег, туда, где Тари готовила еду, а люди ей помогали. Водоросли были коричневые, сборчатые, как волан на платье — и малыши, которые уже начали линять, отщипывали от них кусочки и совали в рот. Им не запрещали — съедобные водоросли, должно быть, даже без обработки. Так человеческие подростки притаскивают с огорода латук или щавель на радость малышам. Очень похоже.

Меня поразило, что некоторые дети обнимались.

Они обнимались не как дети, а… со значением обнимались. И тёрлись носами или вылизывали друг другу уши или углы губ, это было похоже на поцелуи, опять-таки совсем не детские. И всё это происходило как бы между прочим, в общей суете: ласкали и кормили бельков, — тоже было похоже на поцелуи, кстати, — что-то делали по хозяйству и походя слегка флиртовали друг с другом.

Это не смущало ни Тари, ни бельков, ни людей. А меня очень смущало, я ничего не могла сделать.

Многие дети, которые ходили плавать, были без одежды вообще. Их тела выглядели очень непривычно, потому что половых органов не видно. Как у кукол. Я вспомнила, что Юлька говорил: шедми — как дельфины, в нерабочем состоянии всё это у них втягивается в специальные щели, что облегчает им движения в воде. Всё понятно, но ужасно непривычно — хотелось отвести глаза.

Я думала, что они вообще не понимают, что такое стыд, если по-человечески, но заметила, как от моего взгляда ужасно смутились двое мальчишек, которые поймали и щекотали попискивающую девочку. И она смутилась, принялась обдёргиваться и поправлять волосы. А я поспешно ушла, но так и не поняла: смутились они от того, что я их застала за явно сексуальной игрой, или от того, что они, в их представлениях, ведут себя ребячливо, балуются, а я взрослая тётя.

А я пошла к модулю.

Мой ВИДпроектор не ловил Землю, я тут могла смотреть только местные передачи или мои старые записи. А мне надо было срочно пересмотреть запись конференции Мирового Совета, где выступал Майоров, я сдуру её себе не сохранила. Мне хотелось именно сейчас её послушать и подумать, потому что было ощущение, что тогда я половину информации пропустила мимо ушей. Какие-то намёки. Ещё какой-то кошмар, о котором знают и наши, и штатники, и правительства, и сам Майоров, и шедми, но о котором не говорят вслух открытым текстом.

Мне казалось, что уж сейчас-то я всё пойму. Шедмятки мне объяснили.

Около модуля никого не было. Там только стояла пара пустых экзоскелетов — их, видимо, тут оставили, чтобы сразу взять, если надо будет что-нибудь ещё перетащить. А все люди, наверное, работали в корпусах станции или на пляже. Только я одна тут бродила, как последняя бездельница.

Мне было стыдно, но я решила, что информация мне профессионально важнее, а с работой лучше справятся специалисты.

Я ещё думала: настроен ли замок шлюза на мою сетчатку? Но оказалось, что это и не надо, потому что люк был открыт: воздух здесь был почти как на Земле, я сама совсем не чувствовала разницы. Как на Земле, где-нибудь сильно на севере. Тяжесть заметнее чувствовалась: для того, чтобы бегать, двигаться, надо прикладывать чуть больше усилий, чем на Земле, я уставала быстрее. Хорошо, что разница мизерная, но всё равно мне казалось, будто я прибавила килограммов десять. Спасибо, что не пятьдесят.

Я вошла и сразу направилась в рубку, где должны же ведь быть и ВИДпроектор, и всякие штуки для связи. Подумала, что уж в родных-то приборах я как-нибудь разберусь. Дверь открылась бесшумно, я влетела, не глядя — и чуть не сбила с ног Андрея, который стоял около пульта связи. Он аж вздрогнул и закрыл директорию.

— Господи, Вера! — выдохнул он. — Как вы меня напугали!

Я улыбнулась:

— Я такая страшная?

И он улыбнулся, но напряжённо:

— Просто неожиданно. Вы здесь вообще неожиданная персона, Верочка.

— Я помешала вам работать? — спросила я. С одной стороны, я чувствовала себя слегка виноватой, а с другой… а почему это Андрей здесь, а все остальные — там? Миссией командует Алесь Прокопович. Он в курсе?

Андрей, оказывается, владел телепатией, потому что почти тут же сказал:

— Алесь меня попросил связаться с Майоровым. Узнать, как дела на Эльбе.

— А разве они уже добрались? — удивилась я. — Я думала, они там будут по нашему времени только завтра утром?

Он чуть помедлил с ответом, и я подумала: соображает, как соврать.

— Всё зависит от параметров «прыжка», — соврал он наконец.

А я сказала:

— Простите, пожалуйста. Я не хотела мешать вам работать и лезть в профессиональные тайны КомКона. Мне вполне достаточно было услышать, что это не моё дело и вообще вы не даёте комментариев для СМИ.

Когда я улыбаюсь, люди редко злятся. Обычно наоборот, расслабляются — Андрей вот расслабился. Улыбнулся в ответ, уже не так напряжённо и натянуто:

— Вы профессионал, Верочка. Скажите, дорогой мастер интервью, а вы сами отвечаете на вопросы?

— Дайте подумать, — рассмеялась я. — Если они не слишком интимны и не касаются важных профессиональных тайн ВИД-ФЕДа, то, пожалуй, отвечаю.

— Хотите кофе? — спросил Андрей.

Ох, как же я хотела кофе! Я адски его хотела! И пару круассанов… нет, три! Или даже лучше не круассаны, а пончики, бог мой, жирные сладкие пончики! Три пончика! Сожрать, урча и постанывая. Какая я голодная! И только что об этом вспомнила.

— Да, — сказала я. — Я вам разрешаю угостить меня кофе и даже с пончиками, если это возможно.

И Андрей так обрадовался возможности увести меня из рубки, что даже дал мне это заметить.

Мы пили кофе в крохотном салоне для пилотов. Тут было душновато. Я пожалела о холодном солёном ветре с моря. Пришлось снять невероятную куртку Юльки.

— Так вот, — сказал Андрей, когда я расправилась с первым пончиком. — Как же вы решились сюда отправиться, Верочка? Профессиональное любопытство? И не побоялись, что вас будут искать по всей Земле с фонарями?

Я пожала плечами и слизнула сахарную пудру:

— Не будут. Я связалась с шефом ВИДа и пообещала привезти самую забойную сенсацию, эксклюзив. Он поворчал, но согласился.

Андрей улыбнулся:

— Под сенсацией вы подразумеваете репортаж с Океана? Что-нибудь о следах наших доблестных побед и о том месте, где полыхнул конфликт?

Мне не хотелось улыбаться в ответ, и я отпила кофе.

— На место, где полыхнуло, я бы хотела посмотреть, — сказала я, чуть поразмыслив. — А вот о доблестных победах уже узнала кое-что новое.

Мне не хотелось делать никаких особых акцентов, но Андрей уловил что-то в моём тоне.

— Вы поменяли отношение к нашей армии?

— Мне кажется, — сказала я очень медленно, продумывая слова, — многое из того, что тут было… действия нашей армии… оказались далековаты от гуманизма.

— Война, — дёрнул плечом Андрей.

— Всё спишет?

— А вы считаете, что гуманизм, то есть признание абсолютной ценности человеческой личности, распространяется и на нечеловеческих существ? — спросил Андрей чуть удивлённо.

— А вы, значит, не считаете… — я тоже удивилась. — Надо же. А я думала, что КомКон…

— Заточен на понимание чужаков, — улыбнулся Андрей. — Но одно дело — понимать чужих, а другое — сознавать, в чём заключаются приоритеты человечества. Я понимаю, о чём вы сейчас думаете, милая Верочка. Вы очень талантливы и очень чувствительны. Вам страшно и жалко, так?

— Да, — сказала я, взглянув ему в лицо.

Лицо было лучезарно и непроницаемо.

— Настолько, что вы готовы пожалеть о ваших собственных словах в Космопорту?

— Да, — сказала я. — Пожалуй.

— Я так и думал, — сказал Андрей таким тоном, будто разговаривал с маленькой девочкой. — Ваша работа, дорогая Верочка, у вас самой создала идеализированные представления о войне. Я вас хорошо понимаю: шедми, оставшиеся без дома, кажутся неприкаянными и несчастными, а их дети… да что говорить! Но — простите меня, вы ведь сами очень много сделали для того, чтобы вот такими же неприкаянными и несчастными не остались наши дети. Война — дело обоюдное. Не хотите после Океана посетить какую-нибудь нашу колонию? С остатками станционных построек — после атаки шедми?

— Нет, — сказала я. — Мы победили.

— Поэтому вы готовы забыть наши потери?

— Не могу их сравнивать, — сказала я.

Я растерялась. Он что, так уговаривает меня не записывать репортаж об Океане? Интересно, зачем ему нужно моё молчание? О моей безопасности заботится? Или у него какие-нибудь другие резоны?

— Да, — продолжал Андрей, — мы победили. Но это же не значит, что наших павших нужно забыть! Что у нас за манера — безоглядно радоваться, а то и жалеть побеждённых, когда наши мёртвые ещё не все похоронены…

— Вы работаете на Оборону, Андрей? — спросила я нежно. И поправила на камере уровень записи.

Как его торкнуло! Он аж изменился в лице, бедняга.

— Вы пишете разговор?!

— Дорогой Андрей, — сказала я, улыбаясь, — я тут всё пишу. У меня память камеры — восемьсот часов непрерывной записи. Я всегда так работаю: сперва пишу всё подряд в интервью, а потом монтирую.

И тут у него в глазах мелькнуло что-то такое, что меня испугало. По-настоящему испугало. Настолько, что я здраво прикинула: если шевельнётся — швырну в него кофеваркой и бегу отсюда!

Но Андрей просто восхитительно взял себя в руки.

— Я всего лишь хотел вас предостеречь, — сказал он. — Не надо вам везти эту запись на Землю. Она может оказаться концом вашей карьеры.

— Моей карьеры как политического обозревателя и военного комментатора, — сказала я. — Но началом другой карьеры… впрочем, я, конечно, хорошо обдумаю ваши слова.

— Верочка, — сказал Андрей вкрадчиво, — а что, если я попрошу вас отдать камеру мне?

Я улыбнулась так гадко, как только смогла:

— Простите, а вы хороший микрохирург? Эта игрушка у меня дублируется камерой за зрачком, как у ваших коллег… Ох, дурочка, зачем же я это сказала! Надо было просто отдать вам девайс, чтобы вы успокоились! — и рассмеялась.

Я видела, что он купился, но всё равно было страшно до ватных ног. И огромный камень свалился с моей души, когда я услышала в отсеке шаги мужчины.

— Кто здесь?! — весело крикнула я. — Идите сюда, мы кофе пьём, осталось ещё на пару чашек!

Вошёл Алесь со своей ослепительной улыбкой — и Андрей очень качественно обыграл собственную крайнюю досаду:

— Ну вот, ты сорвал мне интервью!

— Как вам не стыдно, Андрей, — сказала я укоризненно. — Мы не должны жалеть кофе для тех, кто работает на холодном ветру! — и налила чашку. — Лучше расскажите коллеге, что вам сказал Майоров. Мне тоже интересно.

Но этот фокус у меня не получился: Андрей очень ловко меня выставил:

— Нет уж, Верочка! Вы пишете всё на камеру, а в нашей информации для служебного пользования могут оказаться какие-нибудь неудобные для зрителей места.

— Ну и ладно! — фыркнула я, как шедми. — Давайте, ущемляйте СМИ, давите свободу слова! — и выскочила за дверь.

И улетела на пляж, где было много шедми и людей. Сердце у меня колотилось, будто я взбежала по крутой лестнице на сотый этаж.

Мне очень надо было это рассказать! Компетентному человеку рассказать, который знает, что делать с такой информацией! Но я не могла себе даже представить, кому! Кому?!

Алесь был занят. Лучше всего — Алесю. Нет, лучше всего — Юльке, но Юлька уплыл на катере с шедми. А всех остальных я знала очень плохо.

Белла — кажется, приятельница Андрея. Может, они заодно.

Рубен… кто его знает, какой-то он несерьёзный и вечно взъерошенный.

Ани… Может, какой-нибудь из Ань — это разумно. Но мне почему-то не хотелось.

Всех остальных я вообще не рассматривала: мало данных.

И тут меня осенило.

Я вернулась на пляж, чтобы выяснить у шедмят, где Бэрей. Он — важная персона для здешних, дипломат, всё такое. С ним любят разговаривать Алесь, Юлька и даже Бердин.

Но чёртов шедми, оказывается, что-то делал в затопленных секторах. С ним были Гэмли и Хао, шедмийка со станции. То есть они оказались там, где их было вообще не достать.

И я разыскала Хэдртэ.

Он удивился, когда я его окликнула. Они с Росчэ у самого берега вычищали большой вмурованный в камень котёл над чем-то вроде мангала и, наверное, думали, что важнее и дел нет.

— Командир, — спросила я, — ты ведь умеешь нырять?

Он усмехнулся, хлопнул в ладоши.

— Пожалуйста, приведи мне Бэрея, — сказала я. — Очень важно. Очень-очень. А я не умею плавать в такой холодной воде.

И всё! Дело техники! Десять минут — и мы с Бэреем уже разговариваем в разрушенном корпусе станции, рядом со спуском в воду.

Он был голый, мокрый и холодный. Но это уже не имело значения: я его не боялась, я боялась другого. Не шедми.

— Я пришёл, — сказал он. — Ты хотела говорить.

— Бэрей, — сказала я, — не доверяй Андрею. Может, мне только показалось, но он странно себя вёл. Сказал, что я не смею везти на Землю здешнее видео и даже хотел отобрать у меня камеру. И вообще… говорил такие вещи…

И тут я поняла, что не сформулирую, чем эти вещи так уж меня поразили. Но Бэрей слушал обалденно внимательно, смотрел на меня, не мигая — и я попыталась:

— Сказал, что гуманизм на шедми не распространяется, или что-то в этом роде. Хорошо бы сказать об этом и Алесю.

Бэрей опустил длиннющие ресницы и задумался. Сказал, не поднимая глаз:

— Может быть, ты ошиблась. Но ты была права, сказав мне. Мы с тобой сообщим об этом Алесю.

Я согласилась.

Теперь я чувствовала странное доверие к взрослому ксеносу: он сильный, шедми, говорят, сильнее людей физически — и если что, он меня защитит. Почему-то я ни секунды не сомневалась, что защитит. И я ходила за ним хвостиком.

Он оделся и пошёл разговаривать с Алесем. И я с ним.

Алеся мы застали сидящим на замшелом камне рядом с модулем. Он облокотился на колени и голову положил на руки; вид у него был совершенно убитый. Андрея нигде поблизости не было.

— Алесь, — окликнул Бэрей, — а где Андрей?

Алесь поднял голову. У него было лицо тяжелобольного. Я удивилась, как его скрутило в одночасье, и не сомневалась, что Андрей приложил к этому руку.

— Вера, — сказал он глухо, — мне надо с Бэреем поговорить…

— Говори при ней, — сказал Бэрей. — Она — наш товарищ.

Алесь окинул меня холодным взглядом — прямо неожиданно, насколько холодным. Я подумала: что же этот гад Андрей ему обо мне наговорил?

— Ладно, — сказал Алесь. — Андрей связывался с Гудвином. Гудвин узнал, что сегодня ночью нашу базу на Эльбе уничтожат. Вместе с шедми и персоналом. Обжалованию не подлежит: приказ отдан, туда идёт ракетоносец.

Бэрей промолчал, он просто окаменел — и у него сжались ноздри, как у них у всех, когда от горя захватывает дух. А я вдруг подумала, что после военных, которые не хотели отдавать группе Алеся детей, это даже не удивительно. Удивительно, что Андрей мог, зная об этом, — о преступлении, чего там! — пить со мной кофеёк, улыбаться и нести чушь про гуманизм. У него вообще нигде не ёкнуло — или он так здорово держит себя в руках?

Он хотел отобрать у меня камеру, чтобы я не записала это? Именно это?

— Мы ничего не можем сделать, — сказал Алесь. — И Гудвин тоже. Там моя Кые. И Хирмэ. И Борька. И Амунэгэ. И Гхали с Сонечкой. Сашка. Лариса. Окэ. Арман. Ребята наши…

— Надеюсь, на Серебряном кто-то выжил, — тихо сказал Бэрей. — Но всё это значит, что нас очень мало, да? Детей много, взрослых мало, мы не справляемся: нужны военные, чтобы нам помочь. Я прав?

— Наверное, — сказал Алесь совершенно мёртвым голосом.

— Вера думает, что Андрей имеет к военным отношение, — сказал Бэрей.

— Вера — провокаторша, — сказал Алесь. Без злости и даже без осуждения, просто констатируя факт. — Обещала ВИДу сенсацию… наши здешние барахтанья. Я знаю, как она монтирует — многие порадуются. Андрюха хотел у неё камеру отобрать — и теперь он шпиён и вредитель.

Я заглянула в лицо Бэрею. Бэрей поднял руку и тронул мою щёку ледяными влажными пальцами:

— Не спеши. Наблюдай. И продолжай снимать, это важно.

— Напрасно, — сказал Алесь. — Лучше бы отдала камеру.

— Нет, — сказал Бэрей.

Ему очень удавалось говорить так, что было тяжело спорить — и Алесь спорить не стал.

— Надо идти, — сказал он. — Работать надо, детей устраивать. Никто, кроме нас, не сделает. Вера, иди к Тари, она тебе объяснит, что сейчас нужно…

Я не стала возражать. Я просто видела, что Бэрей мне поверил, несмотря ни на что, и была уверена, что он сделает всё, как надо. А ещё я собиралась дождаться Юльку.

Рядом с Тари и детьми мне было спокойнее — соваться к модулю одна я теперь боялась. Я поила просыпавшихся пушистых шедмят водой, болтала о каких-то смешных пустяках с детьми постарше — и думала как-то вторым слоем, вторым потоком. Там, во втором слое, прижился спокойный ледяной ужас.

Снаружи его было, наверное, не видно. Я, во всяком случае, старалась его не показывать. Но я всё время, каждую минуту, его чувствовала.

Ужас и вину.

Они собираются убить пленных ПОСЛЕ войны. Что же они выделывали ВО ВРЕМЯ?

Я — сообщница убийц.

И Бердин о себе так думает.

Подростки поймали в скалах одичавшую шедийскую кошку, уморительного водоплавающего зверька в гладкой шерсти, с перепончатыми лапками, и кормили её очищенными креветками. Я гладила эту кошку, отчего она щебетала, как птичка. Потом я пыталась рассказать малышам сказку про репку, они хохотали, потому что не понимали, что такое репка, зачем её тянуть, кто такие собачка и кошка, но им нравилось, как звучит по-русски «тянут-потянут» — кто-то даже пытался уморительно повторять. Я смеялась вместе с ними и думала, как расскажу обо всём этом Земле.

Об этих детях.

Об убитых пленных.

О кукле.

Обо всём здешнем кошмаре.

Не знаю, как я дожила до вечера.

Катер задерживался. Наступили сумерки, становилось очень холодно. Мы с подростками, под командованием Тари, отвели и отнесли малышей в детский корпус, в спальню для бельков; ребята постарше устроились с подветренной стороны корпуса, под тентами, в спальных мешках. Мне казалось, что они могут замёрзнуть насмерть: температура упала до нуля, дул резкий ветер с моря. Тари меня разубедила: сказала, что в такую тёплую весеннюю ночь, в спальных мешках, ребята даже не озябнут.

Но людей холод с пирса прогнал — и Алесь с Бэреем ему помогли: отправили всех греться в лабораторный корпус, куда принесли обогреватели с модуля, и пообещали, что позовут, как только вернётся катер. По тому, как наши реагировали, я поняла: Алесь не сказал никому из людей и, видимо, запретил Андрею говорить, зато Бэрей сказал всем взрослым шедми.

Логично. Шедми отлично держали себя в руках. Я даже завидовала.

Потому что, уложив детей, уже больше не могла изображать веселье и душевный покой. И не могла уйти: глаз было не оторвать от этой мерцающей воды, от полосы прибоя в голубой светящейся пене…

Алесь попытался меня прогнать, но Бэрей опять заступился. И я дождалась.

Я была очень рада видеть Юльку, да. Мне просто надо было обнять Юльку — и чтобы он сказал, что есть надежда. Но встряхнул меня Кранц.

Во-первых, я помнила его по этнографическим конференциям. У меня так и не вышло взять у него интервью, но всегда хотелось. А во-вторых, он так изменился! Я даже забыла на миг обо всех наших бедах — так захотелось поймать его и расспросить, как это он ухитрился сделать себя наполовину шедми.

Я еле дождалась, пока Алесь рассказал о кошмаре на Эльбе, пока позвали наших взрослых, пока все кончили радоваться и начали расспрашивать — и когда они все отвлеклись на Юльку, который рассказывал о подводном наукограде, попыталась оказаться рядом с Кранцем.

Сама себе была не рада, но с любопытством никогда не могла ничего поделать.

— Простите, — сказала я, — Вениамин… простите, не знаю вашего отчества… можно задать вам пару вопросов?

Он взглянул быстро и цепко:

— О! Госпожа Алиева! Удивлён, не ожидал, рад вас видеть. Хотите поговорить — пойдёмте, поговорим. Называйте просто Вениамин, просто Кранц, всё равно.

Алесь заметил меня, нахмурился, хотел что-то сказать, но его отвлекли. А я увидела Андрея, который разглядывал Кранца, будто выходца с того света.

И Кранц моментально поймал мой взгляд, отследил его направление — и Андрея сфотографировал, просканировал и досье дополнил, такое у него было выражение лица. А Андрей смылся так быстро, как это было вообще возможно: приветливо кивнул Кранцу, но сделал вид, что ему куда-то срочно надо.

А Кранц улыбнулся. Удивительная у него была мина, даже описать трудно. Будто увидел, как подтверждаются какие-то его отвратительные догадки, но его радует, что именно подтверждаются, а не вышло что-то мерзкое и неожиданное.

И сказал мне:

— И что бы вы хотели сообщить мне о господине Кондашове, Вера? Это очень важная информация, так?

У меня на миг дар речи исчез. Я еле выговорила:

— Вам?! Нет, не вам…

Он снова улыбнулся, иначе. Я его рассмешила. И сказал:

— Мне. С Прокоповичем вы не ладите, Самойлов не принимает решений, прочим вы не доверяете.

— Откуда?.. — пролепетала я, а он улыбнулся ещё очевиднее:

— Ну, что ж вы, Вера? У меня же есть глаза, я вижу.

Я поколебалась две минуты, но поняла, что Кранц прав. Алесь первым делом обратился к нему, Бэрей тёрся лицом об его руки, а Юлька старался быть поблизости. К тому же Кранц прибыл с секретной базы… и потом, если уж человек как-то сделался почти шедми, значит, к нему можно относиться как к почти шедми.

В общем, особый случай.

— Кондашов — это Андрей? — спросила я. — Вы его знаете?

Кранц свёл ладони, как шедми:

— Вместе учились и работали.

— Как Алесь…

— Вы хотите сказать, что о бывшем сокурснике и коллеге я не приму никакой информации, кроме комплиментов? — спросил Кранц с жестокой усмешкой. — Прокопович в своём репертуаре… Не важно. Что вы знаете?

— Он меня напугал, — сказала я. — И сказал, что гуманизм касается только людей, а война всё спишет. Я больше ничего не знаю, Вениамин… мне очень неудобно без отчества. Я дурочка?

— Нет, Верочка, — сказал Кранц. — Вы умница. За это я вам расскажу о проекте «Барракуда» и о том, почему у меня синяя физиономия. В подробностях. Но немного позже, ладно? Обещаю.

Я кивнула — и Кранц тут же переключился с меня на какие-то другие дела. В океане зажёгся голубоватый прожектор, к нашему берегу шла подводная лодка — всё это немного меня успокоило. Я думала о подводной базе. Может оказаться, что даже с гибелью лагеря на Эльбе для нас ещё не всё потеряно.

А ещё я следила за Кранцем.

Люди пили прямо на пляже чай, заваренный в котле, про который Бэрей сказал, что это крабоварка. Шедми пили из термоса что-то, от чего пахло сушёными грибами. Алесь рассказывал о том, что случилось на Эльбе, — в смысле, что должно случиться, — и люди вместе с шедми прикидывали, что понадобится прежде всего и перво-наперво. Я узнала, что на подводной лодке есть отлично оборудованный полевой госпиталь, потому что она ещё во время войны участвовала в нескольких спасательных операциях — и что этот госпиталь очень понадобится, если окажется, что хоть кто-то на Эльбе уцелел… хотя, по-моему, в это никто толком не верил. Алесь проговорился, что, на самом деле, этот госпиталь может впрямь понадобиться только Вадиму Майорову, потому что ему придётся увидеть этот кошмар, а сердце у него больное. В общем, велись невесёлые разговоры.

Я сидела рядом с Юлькой, в его куртке, а он ещё укутал меня пледом. Грела руки о стаканчик из шедийского пластика, спросила: как это он не растворяется от чая, если вода его разлагает? Юлька что-то об этом объяснял, о сроках, о какой-то полоске, которую надо оторвать — но я почти не слышала. Мне было так интересно, что Кранц будет делать, что я не могла больше ни о чём думать.

А получилось просто потрясающе: его Андрей вызвал!

Они обменялись взглядами — и Кранц сказал Алесю и компании шедми, что ему надо пройтись по берегу и поразмыслить о нашем общем будущем. И свалил!

И мне тоже срочно понадобилось пойти и поразмыслить. Я подумала, что просто жить не смогу, если не узнаю, о чём они будут разговаривать.

Юлька попытался меня удержать, но я, мерзкая, ему соврала: сказала, что хочу сбегать к Тари, в детский корпус, посмотреть, всё ли там в порядке. Про себя поклялась потом сказать правду, а сейчас вся эта история меня уж слишком мучила.

Я снова, как на звездолёте, когда шпионила за Бэреем и Бердиным, ужасно боялась. Только теперь не какой-то там абстракции, а очень конкретной вещи: Андрей Кондашов мог бы ещё тогда меня убить, а уж теперь, если заметит, прикончит наверняка. И заберёт камеру.

Но любопытство у меня всегда было сильнее страха и сильнее всего.

Я смотрела на них из тени детского корпуса. Они шли друг другу навстречу и казались двумя плоскими чёрными силуэтами на фоне мерцающего моря и высоченного неба, освещённого зелёной местной луной. Шум прибоя их заглушал; я настроила диктофон на максимальную дальность приёма, очистила звук от помех и запустила распознавание голосов, а камеру выкрутила на максимальное приближение и включила режим ночного видения, но всё равно было плохо видно. Тогда я, трясясь от холода и страха, на четвереньках проползла между валунами — и устроилась в какой-то ледяной ямке, метрах в десяти от них. У меня дух захватывало, когда казалось, что сейчас они увидят, но они не увидели.

А изображение и звук пошли идеальные.

Они встретились, но не подали друг другу рук.

— Здравствуй, Венечка, — сказал Андрей странным тоном. Улыбаясь. Смерив маленького Кранца взглядом с головы до ног. Ласково — и угрожающе. — Какой же ты красивый, Венечка. Прелесть. Моделька шедми в масштабе один к трём. Игрушечный тюленьчик. Глазки-то тоже модифицировал, да?

— Здравствуй, батюшка, — ответил Кранц в тон. — Сюда бог принёс? Или ты расстригся?

— Пока ты играл с тюленями в генетику, мне пришлось поработать на чу-уточку другую структуру, — сказал Андрей. — Спецкурс закончил… с Жекой Смеляковым и Тимой Гицадзе. Курировал кое-кого из твоих на Земле, пока мои работали на Океане… Тебе ведь этот контуженный солдатик рассказал, да? Или журнашлюшка?

Кранц кивнул. И спросил, взглянув снизу вверх:

— Контуженного солдатика тебе тоже заказали? И девчонку?

Андрей широко улыбнулся:

— Нет, Венечка. Солдатик — фигура случайная, о нём в нашей группе даже не догадываются. Как он сюда просочился — удивительно… А девчонка — фигура медийная, её ещё собирались использовать. Похоже, ошиблись. Наивные.

— Значит, только меня? — спросил Кранц.

— Да, — Андрей всё ещё улыбался, но уже печально. — Если ты жив. Убрать тихо, в идеале — не оставив следов. Ты многим мешаешь, Венечка, лапочка. И это они ещё не представляют себе пока, насколько ты осведомлён. Они только в курсе, что ты макнул Витю — и, наверное, видел кое-какие документики.

— Ага-ага, — покивал Кранц. Он был так спокоен, что мне казалось: я что-то не понимаю. — Всё правильно, Андрей-апостол, примерно так я и думал. А ты? Ты что намерен делать?

Андрей вздохнул:

— Ну, а что я могу? Я опять тебе благодарен. Я раскрылся, я понимаю. Ты ж мог меня ликвиднуть сходу, почему же не?..

Кранц хмыкнул:

— Ты сам должен знать, Андрюша. Всё-таки мы вместе начинали у Гудвина… или ты уже всё забыл? Даёшь себя просчитать, подставляешься… Профессионализм растерял, или совесть завелась?

Андрей сплёл пальцы перед грудью, хрустнул костяшками, расцепил, соединил за спиной — отчётливо не знал, куда деть руки:

— Прости. Не могу забыть, как был твоим резидентом ещё на Соларе. И ещё кой-чего не могу забыть. Понимаю, что делаю смертельную глупость… да меня самого спишут, как Тимура и Жеку!

— Прикрою, если смогу, — сказал Кранц.

— Ты ж покойник! — удивился Андрей.

Кранц весело рассмеялся:

— Это у тебя спиритический сеанс? Занятно…

— Венечка, не надо. Ты же всё понимаешь, так зачем…

И тут тон Кранца стал ледяным. И осанка у него вдруг появилась… полководца.

— Хватит. Хватит придуриваться. И продаваться довольно: я тебя покупать не буду. И приказывать не стану, сам решишь. И руки об тебя марать не хочу: без меня найдутся желающие. Много знаешь, Андрей. Опасного для твоих хозяев.

Андрей вздохнул, как всхлипнул.

— Ох… Ну что они тебе дались? Ты же классный специалист по нги, Вень, а?! Это была такая славная работа…

— Ближе к делу, — оборвал Кранц.

Но Андрея, похоже, понесло. В его голосе появился надрыв, почти истерические нотки:

— Тебе что, впрямь так уж важны эти тюлени? Работа работой, но ты ж не деньги тут зарабатываешь и даже не репутацию научную, очнись! Ты тут себя гробишь! Меня дразнишь «апостолом», а сам живёшь, как монах — у тебя когда баба-то была последний раз?! И что дальше будет? Ты ж на Земле приговорён! Ради чего? Ради вонючих ксеносов, которые огрызаются на людей при первой возможности?

— Не ори, — сказал Кранц вполголоса.

— А ты меня не затыкай! — голос Андрея сорвался. — Зачем? Ну зачем? Жизнь свою единственную — за них? Ладно, Прокопович — он просто дурак. Неудачник. Предлагали ему карьеру — грязно ему, видите ли! Оклад — урезали, жена была — ушла, что с него взять! Ладно, Белла, старая дева, помешанная на инопланетных мальчиках. Но ты?! Ты-то?! Все знают: у тебя были все шансы, не у Майорова: сколько народу в руководстве хотело бы видеть именно тебя в Мировом Совете. Ты ведь мог бы иметь и деньги отличные, и статус, и полномочия. Так за каким чертом тебе эти шедми сдались? От них же ничего не осталось, это уже так… и они ж тупые, тюлени! Рядом с хумансами — тупые, как валенок, троглодиты в космосе! Ты — интриган, а им не оценить! У них же психика примитивная, даже не по-обезьяньи, а ещё примитивнее! Квадратно-гнездовое мышление неолита! По сути — те же аборигены всяких австралий, мексик и канад, которым наша цивилизация…

— Зачем ты мне это говоришь? — тихо и холодно сказал Кранц. — Кого успокаиваешь, меня или себя?

— Их взрослых всё равно истребят, — продолжал Андрей. — Они не нужны! Для работы нужны бельки, ты же в курсе! А лучше — эмбрионы, там вообще идеальный материал. Всё так удачно вышло, с их антипубертатом — к чему возиться с их разумом, когда можно разводить, как кур, а? Доращивать до репродуктивного возраста, как животных! Разумная тварь существует в культуре, убрать культуру, и — ать! — снова животные…

— Значит, я прав, — сказал Кранц. — Стремительная регенерация. Переворот в медицине Земли, да?

— И иммунитет! — в голосе Андрея послышалась ужасная радость. — Мы уже лечим у НАШИХ детей лейкемию! И ещё столько-то — генетических расстройств, биохимических, гормональных… а ваша разработка — пустяк, если сравнивать с натуральным препаратом, дженерик. Дешёвка. От выращивания ин витро слегка меняются свойства, до самого сладкого уже не добраться. Но и это всё — фигня, поверь. Натуральный продукт, свеженький, обеспечивает восстановление теломер, Венечка! Ты понимаешь?

— Полное? — спросил Кранц рассеянно.

— Бессмертие, — прошептал Андрей тоном почти молитвенным. — Бессмертие в инъекциях. Простое, такое простое… Оцифровать сознание до сих пор не удалось, с этической точки зрения — небезупречно, попытки безнадёжные, дико рискованные, общественность против — а тут! Укольчик — и дедок превращается… превращается дедок… в пацана… только надо возобновлять, чтоб процессы не пошли вспять. Регулярно.

— А это, значит, этически безупречно, — кивнул Кранц. — Да, красиво. Эту штуку придётся колоть, как инсулин диабетикам?

— Пореже, — с безумной радостью продолжал Андрей. — Но — какая разница?! Ты хоть понимаешь, чем окупается каждый доллар вложенный?

— Вечная элита, — снова кивнул Кранц. — Абсолютная. Как Вселенная. Ты на это намекаешь, Андрюша? Что-то мне подсказывает, что обо всём человечестве речь тут не идёт, верно? По крайней мере, пока?

Андрей как-то осёкся и замолчал. Его сумасшедшее оживление погасло.

— Верно, — улыбнулся Кранц. — Вот на чём Мировой Совет нашёл общий язык. Те, кому надо — уже в курсе. Вот откуда такое фантастическое финансирование. Они только мечтали дожить до конца этой войны, да… потому что теперь они в боги лезут, верно? И станут богами… через пару поколений. Новая религия Земли… красиво. Только тебе-то это зачем?

— У матери неоперабельный рак мозга, — сказал Андрей глухо.

— Жаль, — сказал Кранц почти брезгливо. — Чертовски жаль. Такая старая ловушка, Андрюша… как стыдно попадаться. Надеешься, что её вытянут, когда тебя ликвиднут? Ты поставил не на тех, малыш. Мы, «Барракуда», быть может, попытались бы. Шедми — в союзе с нами. Но не твои хозяева. Чтоб они стали тратить денежки на несчастную старуху… мать дурака…

Андрей схватил его за грудки:

— Ты врёшь!

— Руки убери, — презрительно бросил Кранц. — Нет. Ты сейчас всё понял. Когда ты связывался с домом?

— Сволочь! — выдохнул Андрей. — Какая ж ты сволочь! Вам с Майоровым на всех накласть с горкой, у вас никого нет, души у вас нет, подонки! И всё для вас — игрушки! Но ради чего?! Ради чего, Венька?

Кранц стряхнул с себя его руки.

— Где-то мы не туда свернули, — сказал он с глубокой печалью. — Свернули не туда… когда всё человечество разделилось на потребителей, элиту и учёных — и только горсточке людей осталось интересно что-то, помимо прибылей, карьеры, развлечений, личного счастьица и всего этого вот… Бессмертия хочешь, Андрюша? И тебе пообещали, да? Для тебя и для мамы?

— Это ж очевидно! — удивился Андрей.

— Вот! — Кранц сделал странный жест, ткнул большим пальцем руки вниз, будто хотел сказать «в пекло!» — Вам очевидно. Уничтожить чужую культуру — приемлемые потери ради того, чтобы вам вечно чай пить. Ты не элита, Андрюша, но рассуждаешь, как они. Они тебе понятны, правда?

— Что ж тут непонятного? — ещё больше удивился Андрей. — Каждый хочет жить.

— Не каждый — за чужой счёт.

— И кто из нас апостол? — рассмеялся Андрей зло и слишком высоко, будто заставлял себя смеяться. — Я-то поиграл в попа, когда надо было по легенде, а ты? Что, веришь в бога? Впрямь?

— Какая тебе разница, во что я верю, — сказал Кранц устало. — Они впрямь держат детей шедми на Аляске?

— Да я не знаю точно, — тон Андрея стал деловым. — Кажется, там база штатников. А наша — под Мурманском. Там их держать дешевле.

— Спасибо, — сказал Кранц.

Это было сказано очень буднично, но от этого простого слова Андрей словно от гипноза очнулся. Вздрогнул всем телом — и сунул руку за отворот куртки.

Что сделал Кранц, я не поняла. Чем он попал в Андрея, в какое место — это было очень быстро, стремительный бросок, как у змеи. Но я поняла, что попал он — смертельно: Андрей скорчился, рухнул на гальку и затрясся мелкой припадочной дрожью.

А Кранц вдруг повернул голову и посмотрел на меня. Сквозь ночной мрак, как какой-то лемур или вампир.

— Вера, — сказал он негромко, — выходи оттуда.

Я послушалась, но ноги у меня подкашивались. Явственно. Я шла к нему и думала: о, я — следующая.

А Кранц сказал спокойно и дружески:

— Ты записала, девочка?

Я уже знала, что его тон ничего не значит. Что он может убить — и даже голос у него не дрогнет. Я боялась, как никогда в жизни, но кивнула.

— Умница, — сказал он. — Сохрани.

Он наклонился к телу, содрогающемуся на камнях, и вынул из его внутреннего кармана крохотную штуковину, похожую на игрушечный пистолет. И улыбнулся мне:

— Фиговый Андрюша ликвидатор, да? Трепло. Весь на нервах, как последний штафирка — и тебя не заметил, разиня. Напрочь растерял квалификацию в своей поганой конторе…

А может, он сказал «Конторе». С большой буквы.

Меня бросило в жар, несмотря на ледяной ветер с моря.

— Не бойся, Вера, — сказал Кранц. — Часа на три он совершенно безопасен. Позови мне моих шедми. «Барракуд» Догу и Эцу. Ты знаешь, где их разместили?

— Да! — радостно сказала я.

Меня ужасно обрадовало, что Андрей живой, но тут же я подумала, что его могли оставить в живых, чтобы допросить.

— Я позову, — сказала я. — А мне можно будет послушать, что он ещё скажет, Вениамин… э?..

Кранц вздохнул и мотнул головой — и тут я поняла, насколько он устал от этого разговора.

— Можно, — сказал он ласково. — Тебе — можно. Беги.

17. Алесь

Когда на нашей базе появился Кранц, мне здорово полегчало.

Кранц — из тех людей, с которыми очень уютно работать, потому что они чётко знают, что делать даже в самой безнадёжной ситуации. Да она им и безнадёжной-то не кажется… впору позавидовать.

Кранц был спокоен, а мне было беспросветно. И радовало только, что можно предоставить Веньке общаться, а самому попытаться прийти в себя и как-нибудь собрать обломки мыслей и осколки сердца.

Я пил чай, пахнущий дымом, и думал: почему ж я не взял Кые на Землю, а потом сюда? Позаботился об её здоровье… побоялся, что перелёт ей повредит, сразу-то после госпиталя… Дурак.

За что, вот за что судьба так с ней? За что судьба так с ними?

Даже если бы биологам с Эльбы удалось простимулировать зачатие — всё равно это ничего не изменило бы и никого не спасло. А вот здесь…

Здесь «Барракуда». И Веня обмолвился, что одним из направлений научной работы было именно продление репродуктивного возраста у шедми. А ведь если тут у них уцелело хоть что-то от шедийской фундаментальной науки… чем чёрт не шутит…

Э, всё равно.

Вокруг о чём-то говорили, пытались строить планы, но я их почти не слышал. Мне было не отвлечься от Эльбы.

А выбила меня из этого состояния Вера. Она прибежала по пляжу от детского корпуса и с разбегу подлетела ко мне.

— Алесь! — выпалила она с выдохом. — Вас зовёт Кранц!

Юл вскочил:

— Верка! Где тебя носит?

Она кинулась к нему на грудь. Её мелко колотило, то ли от возбуждения, то ли от холода:

— Я так з-замёрзла, Юльчик!

Юл поднял плед, на котором сидел, и укутал её поверх куртки, а поверх пледа обнял. А я сказал:

— Куда меня зовёт Кранц, Вера?

Чувствовал себя как-то странно. Раздрайно и нервно, словно где-то ошибся — и за это предстоял неизбежный разнос от судьбы.

— На пристань, — сказала Вера, повернувшись ко мне. — Туда субмарина подошла. Там шедми с подводной базы, Кранц и его товарищ… ну, знаете, этот южный парень, тоже синий. И этот… Андрей.

Не понравилось мне всё это страшно. Но меня звал Веня — ладно, хорошо. Пусть так. Посмотрим на месте.

— И я пойду, — сказала Вера и принялась выбираться из пледа.

— Куда? — рассмеялся Юл. — Ты же холодная, как шедми, ты простудишься! Журналистское расследование?

— Мне Кранц разрешил, — сказала Вера значительно. — А тебя не звал, Юль.

— Ну уж нет! — Юл снова укутал её и обнял за плечи. — Пойдём вместе.

Так мы и пришли, втроём. Юл неожиданно был очень весел, немного взвинчен, но улыбался, будто вдруг уверовал во всё хорошее; я вообще не видел поводов для радости. Наверное, поэтому мы пришли молча.

Шедийская субмарина, залитая голубоватым ледяным светом прожекторов, стояла у причала для подводных лодок. У трапа, на гранитных валунах и на кнехте сидели Бэрей, Лэнга и двое шедми, которых я ещё не знал по именам — с базы; они молча взглянули на нас. Чуть поодаль Ярослав Бердин швырял в воду гальку, пытаясь «печь блинчики».

— А отчего вы здесь? — удивился Юл.

— Там мы не нужны, — сказал Бэрей, а Лэнга фыркнул, неодобрительно и мрачно:

— Людей тяжело понять.

Им не особенно хотелось разговаривать — и мы не стали расспрашивать дальше, просто перешли на борт.

Внутри субмарина была устроена странновато. Это, конечно, была «большая рыба» шедми, экспедиционная «серая акула», типичная, но часть переборок на ней разобрали, жилой отсек сократили до минимума, а неожиданно большое помещение, получившееся в результате, превратили в великолепный госпиталь, оборудованный не хуже, чем на хорошей космической станции. Идеальная «скорая помощь» в океане, любо-дорого смотреть… если бы не то, что там, внутри, происходило.

К операционному столу широкими ремнями был привязан Андрей, одетый и даже в ботинках, а его голову фиксировали три манипулятора — при том, что стерильности и следа не было. У стола стояли Саид и Кранц, чуть в стороне, обхватив себя руками и окаменев лицом, замерла Эцу, медик с подводной базы, маленькая серебристая шедми с «шаманскими» рачками на переносице. Андрей то ли спал, то ли был в отключке; впрочем, скорее, ни то, ни другое — над его головой слабо светились показания диагноста, выявляя, если я прочёл верно, вполне явную активность мозга.

Сказать, что меня всё это поразило — ничего не сказать.

— Вень, — сказал я. — Что происходит, вообще?

Кранц усмехнулся так, что мне стало не по себе:

— Происходит вот что: Вера Алиева поймала крота. А я в силу не зависящих от меня обстоятельств не закончил допрос. Закончу тут — когда он очнётся, — и обернулся к Юлу. — Самойлов, шёл бы ты на берег.

— Да почему, Вениамин Семёнович?! — возмутился Юл. — Вы даже Верку позвали…

Кранц вздохнул.

— Я бы и Альку не звал, если бы не нужда до зарезу. Потому что вы хорошие мальчики. Вам будет плохо — и вы можете случайно мне помешать.

— А Верка? — поражённо спросил Юл.

— А Верка — нет, — неожиданно нежно улыбнулся Кранц. — Верка — молодчина. У неё задатки агента влияния, она любопытная, храбрая, наблюдательная и беспринципная, — и повернулся ко мне. — А ты допустил ошибку. Об этом я и хотел тебе сказать.

— Какую? — брякнул я. Ну да, вот и оно.

Я как-то растерялся, смешался: мне стало очень неуютно, почти страшно. Откровенно говоря, я бы хотел уйти. Меня удерживало не любопытство, а чувство долга.

— Непростительную, — сказал Кранц. — Ты не поверил Алиевой в обстоятельствах, когда она физически не могла соврать.

Меня кинуло в жар, и я понял, что это стыд.

— Почему? — спросил я и посмотрел на Веру. Вера смутилась, но глаз не опустила.

— Потому что она пишет всё, что видит, — сказал Кранц. — И если она что-то говорит, значит, у неё есть видеоподтверждение. А ты даже не попросил его показать. Алик, я тебе полностью доверяю, ты славный, но ты никуда не годный резидент. Ты добрый, верный, надёжный, но думаешь медленно и плохо. Себя подставил под удар: если бы я не знал о твоей работе на Земле и Эльбе, счёл бы тебя партнёром Кондашова и предателем.

— Позвал меня, чтобы отчитать? — попытался я сыронизировать, но прозвучало довольно жалко.

— Прости, — сказал Кранц. — Общаясь с шедми, я отвык от человеческих понятий о такте. И говорю о вещах, которые все присутствующие должны держать в голове. Братья-сёстры, имейте в виду: мы всё ещё воюем. И ситуация сложилась крайне опасная: даже среди проверенных людей могут оказаться предатели. Среди наших товарищей. С которыми мы раньше работали вместе. Потому что куш слишком большой, мальчики-девочки: на кону аж бессмертие. За то, чтоб вечно чай пить, некоторые вломят кого угодно, с потрохами.

Бессмертие… отчего от этого слова повеяло таким мёртвым холодом, интересно.

Я довольно безнадёжно попытался уместить это в голову. Юл кивал, прижимая Веру к себе. По лицу Саида было ничего не прочесть, он казался таким же бесстрастным, как шедми.

Андрей вздохнул и шевельнулся.

— Ладно, — сказал Кранц. — В принципе, все люди, кроме Саида, могут идти. Дальше будет неприятно.

— Нет уж, — сказал я. — Позволь мне остаться. Я хочу разобраться — и я не помешаю.

— Вениамин Семёнович, — упавшим голосом спросил Юл, — вы его пытать собираетесь?

Кранц раздражённо мотнул головой.

— Вот, — сказал он с досадой. — Началось. Юл, я не из хороших парней, прости. Мне необходимо получить точную информацию, потому что на кону жизни шедми и жизни их детей, всё, что осталось от их цивилизации. Я — уж такое добро: с кулаками, со стилетом, с ядом, с удавкой, со всем, что понадобится. И если тебя это сильно ранит — не держу.

Юл вздохнул, но не возразил и не двинулся с места. Кранц наблюдал за показаниями диагноста, подключенного к Андрею — и сделал всем жест, который мог означать только «отойдите в сторонку».

Мы отошли к стене. Кранц сказал:

— Хватит, Андрей. Ты уже здесь, можешь больше не изображать беспамятство.

Андрей открыл глаза. Я видел, как он пытается сохранить на лице выражение относительного спокойствия, но тик дёрнул его веко.

— Я думал… — сказал он медленно и облизнул губы. — Дашь мне водички, Веня?

Кранц взял со стола с инструментами какую-то пластиковую ёмкость с носиком и налил в неё воды из бутыли-автомата. Дал Андрею напиться. Лицо Кранца казалось ненаигранно безмятежным.

А мне хотелось на него наорать. Сказать, что, как бы ни было, так нельзя! Это не метод добывания информации!

— Так что ты думал? — спросил Кранц.

— Что мы больше не увидимся, — Андрей криво, нервно усмехнулся. — Успел подумать.

— Нет, — сказал Кранц ровно. — Ты дёрнулся меня убивать, надо было тебя остановить. Но мы не договорили.

Андрей хмыкнул:

— О чём? Ты вытянул из меня вдвое больше, чем я хотел тебе сказать.

— Мне мало, Андрюша, — сказал Кранц, чуть улыбаясь. — Вот, например. Ты очень уверенно сообщил, что тебе меня заказали. И что это было твоё задание на Океане Втором. Но для Обороны я до сих пор работаю на Нги-Унг-Лян. Кто меня сдал?

— Понятия не имею, — ответил Андрей со смешком.

— Ещё раз, — ласково сказал Кранц. — Кто из группы Майорова работает на Оборону? Это знали только люди из ближнего круга.

— Мне не сообщили, — сказал Андрей. — Врать тебе я не хочу.

— Наверное, ты не помнишь, — кивнул Кранц. — Ладно.

Веко Андрея снова дёрнулось. Заметнее.

— Послушай, Венечка, — сказал он. — Ты ведь не мог говорить о пытках всерьёз? Твой Майоров бы это не одобрил, да и вообще — после твоего трёпа об этике…

— Ты сам орал на пляже, что я бесчувственная мразь, — улыбнулся Кранц. — Но — да, ты прав. О пытках речь не идёт, тем более что ты и впрямь мог забыть. Бывает. Ну и не напрягайся.

И вызвал перед собой панель контроля состояния пациента.

— Эцу, запускай. Первый этап.

Эцу вдохнула, будто собиралась нырнуть. Развернула управляющую панель. Перед ней возникло голубовато мерцающее трёхмерное изображение человеческого мозга в координатной сетке из тонких лазерных лучей. На стыке полушарий, едва касаясь их, горела алая точка.

— Сканирование закончено, — нежным женским голосом сообщила программа на языке Атолла и тут же произнесла то же самое по-русски. — Чип найден.

Андрей побелел, как потолок и стены.

— Кранц! — выдохнул он. — Ты маньяк! Не смей!

— Не надо так волноваться, — сказал Кранц. — Ты же сам сказал, что не помнишь. Я совершенно не хочу выколачивать из тебя информацию по методу Обороны. Просто достану «чёрный ящик» и архив.

— Ты не откроешь, — сказал Андрей еле слышно.

— В смысле — у тебя не наша кодировка, а Обороны? — спросил Кранц. — Да ты не нервничай так, я уже ломал её, на другом чипе. Отлично открыл. Подумаешь, бином Ньютона…

— Нет, — шепнул Андрей почти неслышно.

— Эцу, второй этап, — приказал Кранц.

Эцу с непроницаемым лицом и замершим взглядом тронула панель, как струну. Из-под её пальцев скользнул поток светящихся знаков.

— План операции составлен, — сказала программа. — Лазерная решётка построена.

Андрей дёрнулся изо всех сил, на лбу вздулись вены, лицо покраснело — но положение его головы не изменилось ни на миллиметр.

— Тут же свинарник! — заорал он. — И я в сознании вообще-то!

Кранц рассмеялся так искренне и весело, что я сам чуть не заорал.

— Ну, почему «свинарник»? — весело спросил он. — Мы подметали. А что ты в сознании — хорошо, с тобой всегда можно посоветоваться, как со старым товарищем. Третий этап.

Эцу вытащила из воздуха зеленоватую искру.

— Инструменты подготовлены, — сказала программа. — Система поддержания жизнедеятельности готова. Нейросканер настроен.

Инструментальный блок над столом открылся со щелчком. На лице Андрея появилась световая разметка, а на руках, ниже закатанных рукавов, чётко высветились силуэты вен.

Андрей задёргался, как мог:

— Кранц, сволочь, тварь, ты что, на пляже меня убить не мог, гадина?! Какая тебе разница, живому вскрывать башку или мёртвому?! Зачем реанимировал, гнида?!

— Я думал, мы поговорим по-человечески, — сказал Кранц безмятежно, не отрывая глаз от световой панели. — Как коллеги и старые товарищи. Я же не знал, что у тебя начинается амнезия… Давай четвёртый этап.

В вены Андрея мягко вошли иглы поддерживающих жизнь систем, а из инструментального блока появилась эта штуковина, которой хирурги вскрывают череп: крохотная циркулярная пила.

Мы с Андреем закричали хором:

— Останови!!

И Андрей:

— Поговорим! Я расскажу!

— Программа — стоп, — приказал Кранц с досадой. — Алесь, я тебя выставлю. Держи себя в руках, что за истерики…

Андрей скосил на меня глаза:

— Алесь, останови этого маньяка! Ты тут последний нормальный человек, как я вижу…

— Ты об этом хотел поговорить? — спросил Кранц.

Андрей выдохнул. Было заметно, что за эти минуты он смертельно устал.

— Твоя подруга Рита, — сказал он тихо. — Она же предложила экспертам проверить тело Нигматулина на степень износа органов. Оказалась права… Жаль, что они не успели вас остановить… с другой стороны, ты на «Барракуду» вывел. Поздновато, но всё-таки.

— Маргошка… — вздохнул Саид у меня за плечом. — Хорошая была. Жаль.

— Её купили, как и тебя? — спросил Кранц.

— Ей показали, как работает препарат, — сказал Андрей. — И когда она начала… меняться… она сама пришла. Любой бы пришёл. Когда видишь в зеркале, как твоё время возвращается…молодость возвращается… ты сам бы не пришёл, а?

— Рита, хорошо, — кивнул Кранц. — А как получилось, что ты узнал о будущей бомбардировке раньше Майорова?

— В базе вашего модуля есть прямой канал связи с нашим отделом КомКона, — сказал Андрей. — На всякий случай. Но, вообще-то, я знал и раньше. Только срок уточнил. Наши долго возились, из-за Майорова. Штатники своих уже давно ликвиднули, как только поняли, что сотрудничать они не будут.

— Мы убрали все «жучки»? — спросил Кранц.

— Все, — сказал Андрей. Я с удивлением понял, что он начинает говорить спокойнее и легче, будто над его лбом и не висит эта пила. — Я поставил парочку новых, но места неудачные, хороших данных почти не записал. Вы же больше не разговаривали в модуле, ушли на станцию, а там место не подгадать…

— Ясно, понял, — кивнул Кранц. — О «Барракуде» уже успел стукануть?

— Да, — усмехнулся Андрей. — Неуютно, Венечка?

Кранц пожал плечами.

— Прокопович с Самойловым, конечно, Обороне здорово карты спутали, — сказал Андрей более живым тоном, будто упоминание о доносе придало ему сил. — Но нет худа без добра: вы почти все здесь собрались, вся королевская рать. Вот ещё Майоров вернётся — и полный порядок. Мечта спецслужб: все главные враги Мирового Совета — на одной малюсенькой территории. И детёнышей шедми из анабиоза вывели, все живы, все здоровы. Весь материал в целости-сохранности, лучше и не бывает. Тема закрыта. Просто понять не могу, на что вы тут надеетесь.

Меня бил озноб. Я тоже не понимал, как Кранц может улыбаться.

— Да, Андрюша, вы почти победили, — сказал он ласково. — Ещё один вопрос, последний. Ты был на базе под Мурманском?

— Нет, — сказал Андрей так спокойно, будто его собственный монолог подействовал на него, как транквилизатор. — А что?

— Да ничего, — Кранц неожиданно потянулся, как человек после долгой, требующей предельной концентрации работы, от которой затекают мышцы. — Эцу, отбой, спасибо, родная.

Ресницы Эцу дрогнули, но лицо не стало живее. Программа, не торопясь, отмотала действия назад: вытащила иглы из вен, закрыв ранки приклеивающимися тампонами, убрала инструменты и разжала манипуляторы. Андрей сел рывком и мотнул головой:

— Ух! Голова-то… — и взглянул на Кранца вопросительно. — Голова кружится, даже подташнивает. Чем ты меня накачал?

— Комплексом для детокса, — сказал Кранц весело. — Надо же тебе окончательно восстановиться после той инъекции. Всё-таки тяжёлая химия… Ты не дёргайся особенно.

И вот тут-то взгляд Андрея и стал растерянным. Беспомощным и растерянным:

— То есть, ты вправду не собираешься меня убивать?

— Зачем? — ужасно удивился Кранц. — Ты замечательно сотрудничал. И впредь будешь замечательно сотрудничать, правда? Так что ликвиднуть тебя и без меня найдутся желающие… я же сказал, что прикрою, как смогу. Не спеши.

— А я думал… — лицо у Андрея было как у школьника, и борода его старше не делала.

— Хочешь ещё что-то сказать? — Кранц поднял бровь.

— Нет.

— Ну и ладно. Саид, проводи Андрея в каюту. И прикрой. Чтобы ему никто не мешал: ему надо поспать. Если не сию минуту заснёт, то минут через пять точно: побочка от детоксикации. Эцу, понаблюдаешь за его состоянием?

Будто отвечая на слова Кранца, Андрей проглотил зевок — и вдруг улыбнулся. Его лицо разгладилось и просветлело.

— Ладно, — сказал он с миной почти умиротворённой. — Спасибо, Венечка. Тебе зачтётся.

Кранц помог ему подняться, будто не расслышав, а Саид, поддерживая за локоть, вывел из операционной. Эцу переглянулась с Кранцем и вышла следом.

— Ну вот! — сказал Кранц беззаботно-весело. — Пойдёмте наверх, надо воздухом подышать.

И со всех словно чары сняли и разрешили дышать.

— Отпад, какая запись! — пискнула Вера. — Вениамин Семёнович, это не запись, а бомба!

— Сокровище ты, Вера, — улыбнулся Кранц. — Юл, я тебе говорил, что твоя подруга — сокровище? Профессионал экстра-класса, высшей пробы. Ну всё, пойдёмте на палубу, душно.

В операционной не было душно. Но ночь Океана, чёрная, пронзительно холодная, прозрачная, в острых ярких иглах звёзд, привела в чувство, как ледяная вода, выплеснутая в лицо.

Саид поднялся к нам через пару минут.

— Отключился сразу, — сказал он Кранцу. — И я настроил приём и запись. Эцу контролирует передачу. Удивительное у неё самообладание, не ожидал.

— У неё же два сына жили на мысе Ветров, — сказал Кранц. — Большие уже ребята… старшему пара лет до Межи оставалась. Хотел стать океанологом.

— Венька, — сказал я, — что это было? Что за…

— Неважно, — Кранц обозначил хлопок по плечу. — Ты молодец, Алесь. Всё правильно и хорошо. Отдыхай… Юл, хочешь о чём-то спросить?

— Вениамин Семёнович, а почему вы его сразу не накачали наноботами? — спросил Юл. — Зачем понадобился этот карнавал с пытками? Нет, красиво, но…

— А я тебе говорил, Самойлов, что в КомКоне ты был бы полезнее, чем в Этнографическом Обществе, — сказал Кранц удовлетворённо. — Молодец. Слушай. Во-первых, надо было его слегка растормозить. Во-вторых, я не хотел, чтобы он знал, что его накачивают именно наноботами. И, наконец, в-третьих, обработка информации с «чёрного ящика» агента влияния занимает чертовски много времени. Возиться неделю мы не можем, а если искать наугад, то неделя — это ещё недолго. Но после психологической обработки объект дал достаточно эмоций, чтобы мы могли искать нужные сведения по кодовым словам или чувствам. Считаешь, я перегнул?

— Нет, — улыбнулся Юл. — Сработало же. Даже Алесь поверил.

— А что помешало тебе? — спросил Кранц тоном экзаменатора.

— То, что вы играли бармалея при заведомо сознающем обстановку Андрее, — сказал Юл. — По диагносту же было видно, что он понимает слова и реагирует на них. Я понял, что вы ждёте момента, когда будет максимально целесообразно к нему обратиться, да?

— Пятёрка, — улыбнулся Кранц.

— Так вы вкололи ему наноботы? — спросил я, приходя в себя. — Вместо детокса? А как же программа госпиталя? Ведь не отображалось на голограммах!

Саид и Кранц расхохотались.

— Алесь, Алесь… Недаром шедми тебя любят, дорогой, — сказал Саид. — Ты такой же прямолинейный, как они. И откровенный. Прости Веньку, он всех использует.

— И я их люблю, — сказал я. — От Майорова не было вестей?

Зря сказал. Им, может, надо было расслабиться на минуту, а тут вспомнили — и оживление тут же погасло.

— Гудвин надеется, что кто-то успел уйти, — сказал Саид. — Нам сильно понадобится этот госпиталь, я так думаю.

— Нереально, — сказал я. — Знаете, я сам хотел бы верить… но куда там деваться-то? Кругом пустыня, у них один вездеход…

— Кругом — пустыня и море, — сказал Кранц. — Паршивое море, но всё-таки море.

— У людей в море шансов, как у шедми в пустыне, — сказал я.

— Не знаю, — сказал Кранц. — Не знаю.

— Вениамин Семёнович, — подала голос Вера. — А он говорил… Андрей Кондашов говорил, что мы все тут — враги Мирового Совета, что все вместе и что надеяться нам не на что. Он хотел сказать, что нас тут — как Эльбу, да?

Я взглянул на неё. Лицо у Веры было не испуганное, а мрачное и отчаянное. Как у бойца.

— Нет, — сказал Кранц. — Здесь у них так не выйдет по многим причинам.

— Да, — грустно сказал Юл. — Мы за детьми — как за щитом.

— Знаете, что?! — Вера мотнула головой и сузила глаза, став на миг похожей не на декоративную ВИДовскую «дочь Чингисхана», а на настоящую дикую степнячку. — Земля должна это узнать!

— Э, нет, тихо-тихо! — Саид покачал головой. — Дорогая, давай не будем принимать поспешные решения, ладно? Не надо рубить сплеча. Что Земля должна узнать? Что убили пленных на Эльбе? Думаешь, это вызовет общественный резонанс? Один человек из ста задумается, девяносто девять пожмут плечами: туда и дорога. Или про бельков Земля должна узнать? Ты хоть представляешь, что тогда начнётся, красавица?

— Акции протеста! — выдохнула Вера. Её глаза горели от злости и слёз.

— Да-да, акции протеста, — кивнул Саид. — А на плакатах напишут: «Ты, Мировой Совет, плохой, жадный! А ну, делись с народом бельками! Бессмертие всем надо!»

Юл нервно хихикнул. Кранц мрачно усмехнулся:

— Ещё хорошо, если только акции протеста. Мало же! Всем не хватит. За вечную жизнь начнётся такая драка… а ведь это не только вечная жизнь, мальчики-девочки. Это — вечная молодость. Абсолют. И что-то мне подсказывает, что Земля ещё не разобралась, какую жар-птицу схватила за хвост. А разберётся — война с шедми кое-кому покажется старыми добрыми временами.

— Но как же так?! — Вера сжала кулаки, слеза перелилась из глаза на щёку. — Вы что, думаете, что люди вот так и согласятся, чтобы ради их вечной молодости убивали маленьких детей? Вскрывали беременных? Или как они добывают зародыши, эти гады…

— Сокровище ты, Вера, — сказал Кранц. — Ангел ВИДовский. Люди ради вечной молодости послали тысячи своих соплеменников на убой, тебе это что-нибудь говорит? Уничтожили целую цивилизацию — с детьми и беременными заодно. А ты надеешься воззвать к их совести?

— Не к их! — упрямо мотнула головой Вера. — К совести других! Тех, у которых она есть!

— Так те, у кого она есть, под пропагандой, как под героином, — сказал Кранц. — Для них бельки — отродье, выродки врагов. Ну, пусть принесут хоть какую-то пользу человечеству…

— Наверное, не все поголовно, — тихо сказал Юл. — Но тем немногим, которые попытаются возмутиться, рты заткнут очень быстро.

— Хорошо! — Вера не хотела сдаваться, она пёрла напролом, как танк по целине, в её глазах зажёгся знакомый по передачам фанатичный огонёк. — А Галактический Союз?! Устранился, да?! Знает о преступлении и молчит?! Плевать ему, да?! Тоже мне сверхцивилизация! Гроша ломаного не стоит эта сверхцивилизация, которая бросает своих умирать, которой наплевать на детей, которая…

— Вера, дорогая, пожалуйста — уймись, — тихонько сказал Саид. Что-то в его голосе было такое, что Вера оборвала свой прочувствованный монолог на вдохе. — Галактический Союз делает всё, что может. Но вмешаться сейчас — невозможно, поверь. Будет хуже.

— Что это он делает?! — фыркнула Вера, как шедми. — И почему «хуже»?! Да если бы в ГС хоть кому-то было дело до шедми, они бы прислали к Земле что-нибудь, несущее супероружие — и эти, которые слышат только с позиции силы…

Юл рассмеялся. Вера обожгла его взглядом — обиделась.

— Прости, Верка, — сказал Юл. — Просто ты ещё месяц назад громила подлого врага с теми же интонациями.

И Вера расплакалась, как девочка, навзрыд, лицом в его плечо. Я смотрел на них и думал: Оборона нашла отличный выход для этой энергии. Всю пропаганду Федерации тянула эта пламенная душа… а теперь не сожгла бы себя дотла.

— Не трать силы, — сказал Кранц. — Они тебе ещё пригодятся.

Вера обернулась.

— Но почему мы одни? — спросила она хрипло. — Почему?!

— Мы не одни, — сказал Саид.

— А где… — начала Вера, и Саид, чуть улыбнувшись, показал на себя.

— Вы — что? — удивилась она так, что даже перестала плакать. — Вы ракетный крейсер?

— Я резидент ГС, дорогая, — сказал Саид. — Так что — там знают, поверь. Но присылать тяжеловооружённую посудину на орбиту Земли никто не станет. Это самый простой способ убить детей, которых мы с вами должны спасти.

Резидент ГС — надо же… Наверное, я здорово вымотался за последнее время: сообщение Саида должно было меня поразить — но не поразило. Отдалось болью где-то внутри, обманной надеждой, какой-то эмоциональной мутью. Интересно, как это у них… Саид — человек? Или видимость человека? Как это делается у них, у сверхцивилизаций?

И что, у их резидентов тоже директива о невмешательстве?

И что, они поддерживают связь с центром? А как? Сверхтехнология похожа на магию, говорил кто-то… Саид связывается с ГС, покричав в небо? Или — одним усилием мысли?

У меня в голове — туман, мне не сосредоточиться. Я думаю об Эльбе, об убитых, о том, как бомбили Шед — и пытаюсь это связать с…

Слышу голоса, как издалека. Эхо.

— Почему — убить?! — поражается Вера. — Ведь наоборот! Можно потребовать их выдать! Пугануть их, заставить…

— А они скажут: «Какие такие дети?» — улыбается Саид. — Скажут: «Никаких детей мы никогда в глаза не видели, всё это провокация». И что?

— А мы потребуем разрешения на поиски! — нажимает Вера.

— Пока мы требуем, пока они думают, пока мы ищем — они уничтожат и детей, и их следы, — говорит Кранц. — Или вывезут их с Земли. Или спрячут так, что мы просто не сможем найти. Дети на целой планете — иголка в стоге сена. Сейчас мы можем, сейчас они ничего не боятся… а вот если их пугануть…

— Вы так рассуждаете, будто мы можем что-то против целого мира, — говорит Вера. Она слегка успокоилась.

— А мы можем, — улыбается Саид. — Потому что мы правы, потому что это важно и потому что мы умные и честные.

Вера улыбается в ответ — сквозь слёзы:

— Вы — такие же идиоты, как Юлька!

— Точно, — говорит Саид. — Мы все мазаны одним миром. И нам всем надо немножечко отдохнуть, потому что в восемь утра по здешнему времени у нас связь с Гудвином, а сейчас уже третий час ночи.

Я слушал их и думал: какой ты славный, Саид. Но где ж были твои товарищи, когда хумансы уничтожили Шед? И чем помогли Эльбе, когда наши сволочи клали бомбы на цель? И что вы, все вместе, сделаете сейчас?

Господа наблюдатели…

Я слушал и понимал, насколько устал. До такой степени, что уже не хочется спать — хочется сидеть в тишине и тупо смотреть в одну точку.

Но это пройдёт. Мы, конечно, сделаем всё возможное. И будь что будет.

18. Бэрей

Нас пятнадцать. Мы — отовсюду, мы как обменные бельки или как птенцы бескрылышей в корзине. Я один тут с Запредельного Севера, Хаурэдэ — с Атолла, остальные — южане. Мы обвешаны амулетами, у Ынге и Фэти — лица в узорах их клана, нанесённых при инициации. Мы будущие ксенологи и дипломаты. И мы хохочем. Ынге завалилась на искусственный мех на полу, машет руками: «Я задохнусь! Это до смерти уморительно!» Хаурэдэ пытается казаться серьёзным — и не выдерживает, фыркает, как кит, всплывший подышать.

Гхеорг из Пскова смотрит на нас, уперев руки в бока. У него краснеет лицо, он пыхтит, это так смешно, что мы хохочем, как бельки, которым показали осьминожку.

— Вы, обгаженные тюлени! — рявкает он. — Играл я с вашими мамашами много раз!

Это нестерпимо! Я успеваю подумать: «Хэталь, вели ему замолчать хоть ненадолго, иначе мы вообще ничему у него не научимся!» — и снова закатываюсь.

— Вы понимаете, что такое порядок?! — спрашивает он грозно. — Возьмите себя руками! Или сейчас будете писать сочинение. На тему «Почему шедми в сто раз тупее людей». С доказательствами!

Но у него не получается. У него ещё долго не получается. Пока мы сами не устаём смеяться. Пока мы не привыкаем к его виду, к его тону, к оборотам его речи. К тому, что часть курса «Земля» у нас будет вести военный советник с Земли. К самим словам «военный советник»: они звучат для нас так архаично, так напыщенно, будто их вытащили из героической саги времён Рэги Полосатого.

Гхеорг крупнее большинства людей. Он как шедми среднего роста. Грива на его круглой голове острижена коротко, торчит вверх, как металлическая щётка. Такая же щётка иногда отрастает у него на лице, он сбривает её. Его глаза вечно прищурены, его нос сломан в двух местах, у него есть стальной протез переднего зуба, в общем, мы все считаем, что он вылитый персонаж героического эпоса. Суровый боец, способный удушить клыкобоя голыми руками.

Ему упорно не даются ни язык Атолла, ни тот обезличенный, суховатый вариант языка Срединного Архипелага, с примитивной грамматикой и обширным лексиконом, на который все переходят, чтобы быть понятыми в любом случае. Гхеорг честно пытается освоить правильную речь, мы честно пытаемся слушать внимательно — но стоит ему открыть рот, как нас душит хохот, мы ничего не можем поделать.

— Может, у тебя радугу поискать?! — рычит Гхеорг на Юрмэ. — Треснувшей рукояткой облезлого весла?!

Мы все понимаем, что он бранится — и Юрмэ понимает тоже. Но делать серьёзный, а тем более огорчённый вид — невозможно. Нам всё смешно: его пятнистая куртка, словно заляпанная тиной, его остриженная грива, его походка, его манера стоять, вытянувшись… нам смешно, когда он пытается учить нас стоять «в шеренгу» и стоять «в колонну», смотреть влево, смотреть вперёд… Гхеорг считает, что делает нечто важное; для нас это действо — экзотическая игра, мы толкаемся и тыкаемся, подражаем ему, поднося пальцы к виску, топаем при ходьбе — и прыскаем от любого слова.

Мы очень любим людей, они нам интересны. И нам страшно нравится Гхеорг, а его это бесит.

— Вы должны понять, что такое война! — рычит он.

Мы не понимаем. Не понимаем, что такое война в космосе, какое это может иметь к нам отношение, зачем нам эта покрытая водорослями древность, безумие, которое тянут в наше спокойное сегодня… Не понимаем, что такое «дисциплина», что такое «субординация» и что такое «отдать честь»: уморительные человеческие игры? Честно пытаемся понять, расспрашиваем и смеёмся…

И тогда он приносит ВИДпроектор. С земной хроникой. И переходит на родной язык: мы понимаем русский и уже хорошо говорим по-английски.

Мы смотрим чудовищное видео. Молча. Не смеёмся больше. Наши ноздри сжимаются, у нас шок, даже не культурный шок.

Гхеорг спрашивает:

— Что вы поняли?

Мы молчим. Смотрим на него.

Он спрашивает:

— Что такое геноцид? Что такое оружие массового поражения? Что вы поняли, тюлени вы тупые?!

Мы ещё не можем сформулировать, но начинаем понимать.

Гхеорг говорит:

— Вот что такое Земля и люди. Хотите, чтобы это случилось с Шедом?

Мы молча слушаем. Мы не верим.

У Гхеорга взгляд ясновидящего шамана. Он смотрит сквозь нас. Он уморительно ругает нас, орёт на нас, выходит из себя от нашей весёлой непонятливости — потому что видит мертвецов.

Мы удивляемся: как можно так относиться к собственным сородичам? Гхеоргу они чужие, совсем чужие. Он жил на Кунданге, непонятно как, жил на Раэти, непонятно как… прижился на Шеде — и Шед ему свой.

Хоть он не может освоить наш язык.

Хоть он вечно орёт на кого-то из нас.

Но однажды я случайно слышу, как Гхеорг мрачно говорит Наставнику Утхэ:

— Я упаду и стану плоским, но спасу этих детей. Кого смогу.

Он — один из тех людей, которые помогали нам создавать Армаду, военно-космический флот. Он — один из тех людей, которые преподавали в новой Военно-Космической Академии стратегию и тактику земных войн. Юным шедми, которым было ужасно весело, потому что они не могли себе представить этой игры всерьёз…

Люди спешили, и Старшие спешили. Наши Старшие спешили научить шедми человеческой войне, войне, которая не отличает бельков от бойцов, войне, стирающей поселения, острова, народы — целиком. Обучение шло тяжело.

Мы не успели.

Я проснулся с намертво сжатыми ноздрями.

Все мои друзья-ксенологи — уже за пределом, в Вечных Водах. Гхеорг погиб в бою за Океан Третий. Я не понимаю, как мы могли смеяться тогда… С тех пор в мою душу воткнулся ледяной коготь тоски; я чувствую его почти всегда.

Вокруг — дрожащий полумрак. Молодая женщина тихонько молится; я чувствую себя персонажем древней героической саги.

— Послушай меня, милая мать, добрая дочь, — быстро шепчет женский голос. — Пригладь волны, как свою гриву, укроти огонь, уложи дым, защити своих детей, Хэталь… где бы они ни были…

Я стягиваю спальный мешок, сажусь. В холле уничтоженной станции прохладно, на стенах осел лёгкий иней; спящие подростки по макушки ушли в спальные мешки. Раннее-раннее утро высветлило оконный проём, а в помещении горит жирник. Хао сидит рядом, на коленях, держа у губ миску с водой. Услышав меня, вздрагивает, оглядывается.

Смущается.

— Э, Бэрей…

— И я молюсь, — говорю я. — Только не вслух.

* * *

Слышу шаги человека. Почему-то быстро учишься отличать шаги человека от шагов шедми по звуку, даже если не ставишь перед собой такой задачи. Иной ритм — не знаю, как определить по-другому.

Спящие в холле подростки не просыпаются. Хао ставит миску на пол. В холл крадучись входит Иар. Видит нас, бодрствующих, радуется. Делает мне жест «выйдем».

Вместе с ним я выхожу из помещения станции. Стоит свежее весёлое утро; шум прибоя смешивается с шумом работающей техники. На лице Иара розовый отсвет, но само оно серое, как у наших южан.

И осунувшееся. Он устал. Но улыбается, это внушает надежду.

— Я из рубки, — говорит он. — Только что с нами связывались с Эльбы. Я подумал, тебе важно.

— Всем важно, — говорю я. — Мне тоже. Говори.

— Многие выжили, — говорит Иар. — Они ушли в море. Больше четырёхсот шедми уцелело… и пятеро людей. Такие дела. Будут тут к полудню, если ничто не задержит.

— Вадим? — спрашиваю я. Иар понимает.

— Умирал, — кивает он. — Сердце же у него… Но вытащили. Реабилитация нужна, но жив ведь! Он сказал пару слов — и выглядит ничего… мы его увидим.

Ледяной коготь в сердце не тает, но и не впивается глубже. Я глажу Иара по щеке, как брата — и спохватываюсь: многих людей это раздражает. Оказывается, не Иара: в ответ он проводит по моему лицу сухими горячими пальцами:

— Бэрей, будем жить, а?

Я гляжу на него и вспоминаю, как люди восхищали меня в годы ученья.

— Возможно, — говорю я. — Нужен госпиталь?

— Шедми и люди с Серебряного привезли детали, и мы собрали несколько временных домиков, — говорит Иар. — А госпиталь — на подлодке, ты же знаешь… оборудование можно легко перенести.

Я знаю. Ещё знаю, что он не спал и, похоже, не хочет: взвинчен, в инерции работы, как бывает и с людьми, и с шедми. Сила Хэталь, сказал бы я; только когда напряжение спадёт, можно будет лишь упасть и уснуть.

Я смотрю на него и думаю о том, каким мог быть Гхеорг в молодости.

— Мне надо идти, — говорит Иар. — Парни ждут меня в ангаре, мы откачиваем воду с нижних этажей.

Я складываю ладони. Знаю: за мной сейчас придут. Смотрю на Океан, серо-розовый в рассветных лучах.

Вадим. Мой последний Старший.

Иар сказал «больше четырёхсот уцелевших шедми» — чтобы не произносить вслух «почти сотня погибших». Он не знает имён.

Там навсегда остались и почти все люди. Наши люди. Почти такие же наши, как шедми. Их имён Иар тоже не знает, но это ничего не меняет.

Сам Иар — наш брат до дна души. Его мало кто здесь понимает.

Чтобы понять хорошо, надо было задолго до войны услышать, как Гхеорг орёт на развесёлых будущих дипломатов. Иар, впрочем, нравится многим шедми интуитивно.

Как любой, кто готов умереть, защищая детей. Как любой, кому нельзя покончить с собой, хоть терзает чувство вины. Как наш.

Интересно, что интуитивно же многим не нравился Андрей. И я не сближался с ним, сам не знаю почему. «Вы чувствительны, как человеческие дети», — сказал Вэн. Может, он и прав, но мне кажется, что я перешёл Межу в какой-то другой вселенной. Я забыл, что было до неё. Я прижимал к щекам руки моего старшего брата Вэна, моего любимого брата Вэна, наставника-человека, который объяснял мне русские идиомы, возился со мной, когда мне было плохо от жары, читал мне вслух… руки моего брата Вэна, который спокойно убивал ими своих родичей… убивал, чтобы отомстить за моих… выбивал признания в предательстве… и гладил пух бельков. Я прижимал к щекам его руки, горячие, как у Хэндара, ощущал ледяной коготь в сердце — и любил брата Вэна. Брата-человека. Преданного друга и хладнокровного убийцу. Ребёнок бы не мог любить взрослого, зная о таком.

Но моя грива отросла десять лет назад. Слишком давно.

Мы завтракали очень вкусными консервами с Серебряного. Я уже отвык от вкуса нашей рыбы и водорослей с Шеда, обычная багрянка с кусочками полосатика показалась праздничным обедом. Потом готовили жилища для всех, кому нужна крыша над головой. На берегу за ночь зародился посёлок из сборных временных домиков; к полудню он разросся. Один из домиков мы оборудовали под госпиталь. Наши подростки возились с бельками и только что перелинявшими малышами, пока мы пытались сделать берег пригодным для жизни многих; от голосов детей ледяной коготь в сердце слегка подтаивал.

Все, кто работал, то и дело смотрели на небо. Хотели увидеть широкий инверсионный след спускающегося модуля.

Небо притягивало взгляды. И мысли. Но на Океан уже ложились сумерки, когда мы их увидели.

Широкая белая полоса кильватерной струёй вспенивает темнеющие небеса, оранжевые, как панцирь морской звезды-гыле — и девочка, взглянувшая вверх, прыгает и кричит: «Летят! Летят!» Дети начинают кричать и махать руками — и я, неожиданно для себя, ору: «Летят, благие воды! Летят!»

— Он как четырёхкрылая птица, что служит Хэталь, — улыбаясь, говорит Антэ, переводчик с «Форпоста».

Да. Знак невероятной удачи.

Но я вспоминаю, как Хэталь заслонила первых людей от ярости Мэйгу-Смерти — и как он пробил её сердце своим ледяным копьём.

Как Хэталь согрела своих детей раненым сердцем, горящим любовью.

Я думаю о сердце Вадима. О странных знаках судьбы.

Мы все, шедми и люди, дети и взрослые, бежим к месту посадки модуля. Ледяной коготь врезается куда-то под зоб, куда наносят смертельный удар: я вижу Вадима.

Он стоит на площадке трапа, опираясь на плечи Амунэгэ и юной женщины-пилота, чьего имени я не знаю. Лицо у него — как тающий снег, ещё вернее — как тающий лёд: полупрозрачное, с тёмными пятнами под глазами.

Он улыбается.

Не помню, как оказываюсь рядом с ним.

Обнимаю его — мы обнимаем, я, Вэн, Алесь, Амунэгэ, Гэмли, женщина-пилот — кто-то ещё тянет руки — рядом со мной оказывается смутно знакомый парень, которого не узнать из-за страшных ожогов, закрытых коллоидной плёнкой — рядом со мной пилоты Армады, палеонтолог Нихэй с Северо-Запада, Шуйа откуда-то с юга, Борис с рассечённой щекой, без очков, Ултрэ с Атолла, плачущая Соня…

Я шепчу, не уверенный, что Вадим слышит:

— Судьба за нас, как хорошо, что ты живой. Ты прилетел — всё наладится…

Вадим слышит, он вздыхает и улыбается:

— Конечно, наладится. Уже соскучились? Всё, всё, ужас кончился, тюленята… и к нам, людям, Венечка, это тоже относится. Алесь, всё уже хорошо, успокойся…

Не кончился. Не хорошо. Но пусть он это говорит. От его слов ледяной коготь в душе становится менее острым.

Ксеномедик с Эльбы — Сэру из Рюэ — жестом приказывает её пропустить:

— Вадиму необходимо лечь. Ему вообще нельзя было вставать. Я не смею приказывать Старшему, а он пользуется этим. Кто из богов, духов и людей ему объяснит, как ценна его жизнь?

— Мы здесь хорошо оснащены, сестра, — говорит маленькая Эцу, ксеномедик с Серебряного. — Вадим, пожалуйста, иди за мной. Люди, помогите…

— От целителей спасу нет, — улыбается Вадим. Кажется, я чувствую его боль. — В модуле настоящие раненые, а вы…

— Не спорь, Гудвин, — ухмыляется Вэн, они с Алесем и Борис поднимают его и осторожно несут к нашему госпиталю.

Толпа расступается.

Я иду за ними, а за мной спускаются братья и сёстры с Эльбы, их встречают дети — и в этот момент я вообще забываю о ледяном когте. Я верю, что ужас кончился.

Даже видя слепого пилота, с повязкой, закрывающей его глаза, я верю. Верю, что «Барракуда» вернёт ему зрение, заменит сердце Вадима волшебным, из стали и синего огня Хэталь — верю в будущий город на Медузьем полуострове, верю в светлые глупости.

Вижу бельков на руках наших бойцов — и верю.

Не думаю об огне с неба.

* * *

Мы сидим в довольно тесном холле сборного домика. Мы — это те, кто заменяет ушедших в Океан Старших Шеда: моя драгоценная сестра Гэмли, Амунэгэ с Атолла, из Хоргу, Хэлга с юга — из Дрэ, он сказал, но я не знаю, где это… доктор Сэру, доктор Эцу, Дога из Глэты, Тари с островка Тэку-Лацу, Антэ с Лэнгой из Хыро и Хао из Хыро через какой-то крохотный остров. И я. А с нами — люди, которых мы считаем Старшими, и люди, которых мы считаем просто родными.

А на шкуре в центре холла, на коленях, в совершенно правильной позе, которую разумные гуманоидные существа, кажется, принимают инстинктивно, сидит человек Дмитрий, не знаю, откуда. Хочется сказать, Дмитрий с Эльбы: Эльба заменила ему душу, как бельку.

Не очень понятно, на что.

Мы, те, кто не был на Эльбе, уже знаем: это он вёл вездеход, на котором должны были уехать с базы люди. С нашей точки зрения, Дмитрий был с теми, кто убил сорок людей. С нашей точки зрения, Дмитрий должен рассказать о том, что толкнуло его — чтобы никто не вздумал когда-нибудь поддаться такому же порыву — а потом уйти в Океан. Сам.

С точки зрения людей — всё сложнее.

Мы не спорим. Мы готовы слушать.

Я до сих пор не был знаком с Дмитрием. Он молод. Его лицо черно, сожжено яростным солнцем Эльбы. Глаза как у птенца галечницы, на которого пикирует рыболов.

Вэн говорит:

— Как жаль, что ты не комконовец и не этнограф. Волонтёрам не вживляли чипы, а напрасно.

— Я врать не собираюсь, — говорит Дмитрий. Сглатывает. — А чипы… у Эда и Олега были чипы, если что. Тела же нашли, в общем. И есть обработанные данные.

— Просто расскажи то, что рассказал мне, — говорит Вадим. — Не волнуйся. В конечном счёте, ты всё сделал правильно, информацию добыл интересную, с нами связался вовремя — а чего-то ещё от тебя тяжело требовать, Дима. Я знаю, дружок, что у тебя достаточной подготовки не было.

— Да, — говорит Дмитрий. — Я был оператором систем жизнеобеспечения на одном из комконовских транспортников. Ксеносов тогда видел… ну, видел. Но и только. Не общался, в общем. А пошёл в волонтёры после… скажем, после разных там вещей… — поднимает голову, встречается со мной взглядом, говорит именно мне. — Когда увидел, как Оборона зачищала территорию… на Океане Третьем. Мы гуманитарку привезли, а там вот это вот всё…

— Ты не о том, — прерывает Борис. — Ты ведь был за рулём вездехода, так начни с этого.

Дмитрий снова вздыхает, сглатывает, меняет позу. Ему плохо, неловко, страшно внутри собственного тела, оно мешает.

— Ага, — говорит он. — Я был за рулём. Ждал, когда ребята кончат грузить воду. Сидел и это… психовал, дёргался… представлял, что, может, сейчас уже, к нам на голову… И тут Лида открыла кабину и села рядом. Вся мокрая от пота, взвинченная и какая-то не такая. Я говорю: иди помоги Сэру и Ларе, а она так посмотрела…

— А Эд? — спросил Борис.

— Открыл дверь, будто хотел что-то сказать. А потом — раз! — и держит пистолет у моей головы. Ткнул ствол в висок. Не бластер, а пистолет с пулями, холодный металл.

Говорит и смотрит на Вэна, на меня, на Бориса. И на Вадима — по-другому. На нас — как на опасное. На Вадима — как на Старшего. С надеждой.

— Интересно, — говорит Вэн, — почему он не вышвырнул тебя из кабины.

— По-моему, решил не рисковать, — говорит Дмитрий. — К вездеходу шли же другие. А вдруг бы я начал сопротивляться? Он бы время потерял, его бы остановили. Рашид или кто-нибудь из шедми… А так он ткнул меня стволом и рявкнул: «Гони!» И я газанул — рефлекторно просто.

Я думаю: испугался Эда? Пистолета? Смерти? Общего безумия ситуации?

Меня бы перепугало последнее.

Ты считаешь его братом. Он утыкает тебе в голову ствол пистолета. И ты беззащитен, а в душе — ледяной коготь. Если выживешь — коготь останется навсегда.

Человеческая ситуация. Сродни другой, с Андреем.

Или другой — с Виком Томилиным, Виктором из Москвы. Который учил Хтиаду из Че ловить маленьких речных рыб «удочкой», рассказывал истории, пил с ним грибной отвар, от которого заговаривался и хохотал… а однажды подошёл и выстрелил Хтиаде в лоб.

Особая ложь. Из-за того, что мы не можем этого понять, люди говорят о нас «тупые тюлени». При жесточайшей вражде уметь лгать так — очень выгодно.

Мы не умеем, оттого проигрываем.

Я отвлёкся.

— А Олег? — спрашивает Вэн.

— Олег… я не понял, — говорит Дмитрий. — То ли он с самого начала был в багажнике, то ли запрыгнул на ходу. Я не видел. Эд держал меня на прицеле и торопил. Там старая дорога, вернее, просто колея раскатанная — от вездеходов геологоразведки… я гнал под сто — сто двадцать примерно… а потом начался ещё один старый карьер, дорогу там занёс песок. И я сильно снизил скорость. Вот тогда Олег и постучал в крышу кабины… ну, мы не знали, что это Олег. Когда услышали этот стук, у Эда лицо стало, будто он привидение увидел. Наверное, и у меня. А Лида закричала: «Что это? Что это?»

Дмитрий умолкает. Вадим кивает ему: продолжай, продолжай. Дмитрий сглатывает, водит взглядом по полу, поднимает его выше наших лиц. Жмурится. Рассказывает дальше:

— Эд приказал мне, чтоб я остановил… я остановил тут же. Мне немного легче стало, я подумал, что сейчас вся эта дичь как-нибудь кончится. Эд сунул пистолет под ремень, прикрыл рубахой и вышел из вездехода. Я услышал, как Олег ему говорит: «Успокоился, старик?» Весело так говорит, знаете… беззлобно, по-дружески.

Вера, которая пишет его рассказ на видео, содрогается. Но все молчат.

Дмитрий щиплет искусственный ворс ковра.

— Эд как-то… то ли кашлянул, то ли рассмеялся, — продолжает он. — И сказал: «Ну ты даёшь, контактёр! Ты как туда попал-то?» А Олег: «Воду грузил. Как раз принёс бутыль, когда вы рванули. Нервы сдали, Эд? Я понимаю, но надо возвращаться, старик. Жить все хотят, а время идёт».

Дмитрий вздыхает и всхлипывает. Алесь трёт висок, будто там болит:

— Комконовская выдержка у Олега… он ведь не мог не понимать.

Дмитрий смотрит на него, глаза больные:

— По-моему, не понимал. Говорил как с товарищем, у которого сердце прихватило или что-то в этом роде.

— Хотел, чтобы Эд мог сделать вид, что всё это ошибка, и легко её исправить, — говорит Вадим. — Комконовская выдержка, да.

И Вэн соглашается, сразу как человек и как шедми: складывает ладони и опускает голову. Дмитрий дёргает плечом:

— Ну, может быть. Но мне, знаете, было так дико это слышать! Я думал: Олег же не видит, что Эд — с пистолетом! А Лида тоже вышла из кабины, говорит: «Нет, Олежек, не надо возвращаться, поздно уже — да и всё равно все в вездеход не поместятся. Как будут выбирать десять человек, которые поедут? Жребий кидать? Тогда мне точно выйдет умереть: я такая несчастливая…» — и голос у неё сорвался, я подумал: сейчас расплачется.

Вэн кривит губы. Вера сжимает кулаки. Иар брезгливо усмехается. Улэ легонько мотает головой, у людей это значит «как же так?» Но никто не задаёт вопросов — и Дмитрий продолжает:

— Тогда Эд сказал: «Ну и будем считать, что жребий вышел нам — какая разница? Считай, что тебе повезло, Олег. Ты же понимаешь: Боливар всё равно пятьдесят человек не вынесет, а с водой — тем более. А так у нас есть гарантия: мы до вечера доберёмся до карьера, где штатники рылись, там давно брошенная база, на ней остался бункер. В памяти вездехода так, во всяком случае. Переждём — а потом свяжемся с нашими». Олег так ме-едленно сказал: «С на-ашими? Ты сможешь смотреть в глаза Гудвину?» А Эд: «Мои „наши“ — это не Майоров, а Оборона».

Алесь свистит, но не как дельфин, а как птица с Земли:

— А ты?

— Я сидел, как каменный, — говорит Дмитрий. — И у меня волосы на голове шевелились, мне было ужасно жарко — а знобило. Я вдруг понял: кранты мне. Конец. И Олегу. Я услышал, как Лида снаружи ахнула и сказала: «Ничего себе!» А Олег: «Вот даже та-ак?» Больше всего мне хотелось вдавить педаль в пол до отказа — но я, знаете, надеялся… на какое-то чудо надеялся. Наверное, на то, что Олег сейчас Эда уговорит или обезоружит.

В этот момент я начинаю понимать Дмитрия. Он — как любой из нас. Невозможно представить себе, что брат всерьёз может убить тебя. До последнего мига — до самой пули.

Наверное, у меня меняется лицо: Дмитрий говорит именно мне:

— Знаешь, Бэрей, это как будто вообще не наяву происходило. Я был как во сне… а началось ещё тогда, когда Борис нам прокрутил ту передачу. Просто всё это — ну так ведь не бывает! Не может быть! Вот и я… я как будто спал, а во сне делал всякие странные вещи… и люди вокруг меня делали всякие странные и ужасные вещи. Мне было очень страшно — и никак не получалось проснуться. И я ждал… ждал, в общем, когда оно всё как-нибудь рассосётся само. Я ни фига не герой. Но тут Эд сказал: «Олег, я же тоже комконовец, знаешь ли. Только выбрал правильную сторону». А Олег: «Ага, и эта правильная сторона собирается убить тебя вместе с прочими, да? Но если ты поможешь им убить коллег, тебя примут хорошо, да?» И хлопнул выстрел. Не очень громко. Лида громче завизжала.

Дмитрий всхлипывает, его лицо напрягается, морщится, он трёт лоб, виски, но продолжает говорить:

— Эд крикнул: «Заткнись!», а Лида визжала и визжала, и тут снова — бах-бах — и визг оборвался резко. И вот тут-то я и вдавил. В пол. На максимальную скорость. Эд что-то кричал и стрелял, но за рёвом двигателя было вообще не разобрать, я только слышал, как пули два раза ударили в обшивку. Ну вездеход-то, знаете… даже не царапнуло. Я гнал по песку, вездеход болтало, я думал: сейчас перевернусь — но не снижал скорость, гнал назад-назад… к людям, в общем.

— А ты давно работал с Олегом и Лидой? — спрашивает Тари.

Какая разница. Для Дмитрия Олег и Лида — не родичи. Они ему безразличны. У людей это часто.

— Я вообще недолго работал на Эльбе, — поспешно отвечает Дмитрий. — Полгода… может, меньше… я понимаю: я трус, да?

— Трус, — говорит Вэн. — Продолжай.

Алесь чуть мотает головой. Людям, кажется, жаль Дмитрия. Но Вэн — как я, и Иар — как я. Как мы.

Дмитрий краснеет. Продолжает, глядя в пол:

— Я пригнал вездеход в лагерь примерно через час. Может, чуть больше. Только там уже никого не было. Я понял, что они уплыли на катере: на причале валялись какие-то забытые вещи, катера не было… я подумал, что это глупо, опасно… но, конечно, намного лучше, чем тут остаться. Подумал, что уже не смогу тут ничем помочь. И вот тут мне пришло в голову, что я не знаю, убил Эд Олега и Лиду или просто ранил — и теперь они там умирают. В пустыне.

— За час. С огнестрельными ранами, — говорит Улэ. — Поздно спохватился.

— Дима был совершенно не готов к подобным ситуациям, — говорит Вадим. — У него нет ни опыта, ни должной психической закалки. Не струсил, а растерялся.

Если это говорит Вадим — значит, так и есть. Пытаюсь побороть неприязнь. Слушаю.

— Я… боялся возвращаться, — тихо говорит Дмитрий. — Думал, если Эд ещё там, то застрелит меня, без вариантов вообще. Но… знаете, я так хотел, чтобы хоть кто-то выжил. Я… как будто один на Эльбе остался. И мне казалось, что сейчас… вот прямо сейчас — эта ракета… ерунда, в общем. Я туда вернулся по моим собственным следам. Увидел их… понял, что… Эд в голову стрелял… они сразу… А куда делся Эд, я не понял. Там песок сыпучий, от вездехода колею ещё видно, а от человеческих ног следы сразу осыпаются. Но он ведь ушёл, он хотел уйти вперёд. Спасался от ракеты, но умер от теплового удара: он же остался без воды и безо всего… А я, выходит, оказался со всем, что Эд для себя приготовил: с передатчиком, аптечкой, водой, кондиционером… жить — не умирать. Но я был один… все ушли в Море, это было так далеко, что уже и значения никакого не имело. У меня было такое чувство, что вокруг до самой Земли никого нет. Вот тогда я и вспомнил, что Эд говорил про какую-то станцию.

— А что это вообще за станция? — спрашивает Улэ. — Там была какая-то станция, Вадим Александрович?

— На наших картах она была отмечена крестиком, — говорит Вадим. — Что означало: штатники покинули её раньше, чем мы сумели выбить у Обороны контроль над лагерем. Я думал, это просто старые выработки; Эльба ведь была общая, там и Евросоюз что-то разрабатывал, и Китай, и Штаты, но к началу войны, насколько я помню, геологические работы были закончены. А базы законсервированы или просто брошены… во всяком случае, так говорилось.

— Да! — Дмитрий трясёт головой. — И я так думал! Я думал, станция законсервирована, но там, может, есть помещение, где можно укрыться, хоть как-то. Я думал, пережду там, а потом попробую связаться с вами. После… того… бомбёжки, — вдыхает, выдыхает. — Я боялся, что раньше меня Оборона засечёт. Не сомневался: найдут — шлёпнут. Я же свидетель.

— Хм, — то ли соглашается, то ли сомневается Вэн. — Ну да. Пожалуй.

— Да точно! — говорит Иар. — Точно!

Дмитрий пережидает. Продолжает:

— А вездеход — знал. Я спросил навигатор — а он в курсе.

— Ха! Да конечно! — вставляет Иар. — Это ж вездеход Обороны, да?

— Да, — говорит Вадим.

Дмитрий снова трясёт головой, сцепляет пальцы, торопливо говорит:

— Он сразу сообразил. Я сказал: база Штатов приблизительно в сотне километров — и он предложил переключить управление на него. Я не стал, чтоб увеличить скорость, попросил только карту — и гнал, как мог. Пустыня плоская же… я издалека увидел, тем более — ещё довольно светло было. И сразу узнал, потому что на Океане Третьем видел. Это было шедийское «летающее блюдце», в смысле — «летающая тарелка», потому что «блюдца» меньше. А «тарелка» — пассажирская или грузовая. И она косо, боком, воткнулась в песок… как настоящая тарелка… Я её раньше корпусов увидел и обалдел абсолютно, потому что уж её тут точно не должно быть.

Я вижу, как у наших каменеют лица. Начинаю понимать.

— Я подъезжал близко, — говорит Дмитрий. — Она оказалась вся раскуроченная, будто по ней громадным молотком лупили. Одна дыра вообще сквозная. И всё в копоти. Там как полигон был: несколько «блюдец» валялось, вообще вдребезги, только по кускам можно догадаться, ещё какая-то шедийская штуковина — по цвету металла видно, тоже переломанная… и ещё много каких-то обломков, осколков… Вот тогда я камеру в вездеходе и включил. Дальше всё уже снимал на камеру.

Он замолкает. Я понимаю.

— Не только мёртвая техника, да? — спрашиваю я. — Трупы ты тоже видел?

Дмитрий смотрит на меня. Глаза расширились.

— Да. Мумии. Там очень жарко и очень сухо, понимаешь? Не разложились, а высохли. Серые. Как зола. Даже не закопанные… ну вроде незачем, всё равно высыхают же… не гниют. Там наши бактерии, гнилостные, вообще тяжело прижились… и не везде прижились.

— Суки, — тихо говорит Иар. — Суки, суки.

Дмитрий оборачивается к нему:

— И… как флаги… на воротах… шкурки белые… Справа и слева от ворот, там такие штыри железные, и на них… Я не поехал внутрь. На саму базу. Не поехал. Потом уже, когда полыхнуло ночью… когда крейсер прошёл… я видел, как он прошёл: небо без звёзд вообще, только одна… красноватая… крейсер прошёл и ушёл… а я запустил пеленг и позвал, как только… но внутрь не входил. Я трус, Вениамин Семёнович?

Вэн смотрит сквозь него: видит высохшие белые шкурки. Говорит:

— Да. Это неважно. Что ты ещё знаешь?

— Всё рассказал уже, — виновато говорит Дмитрий. — Остальное — у Вадима Александровича. Все записи. Они были… на той базе. Всё снимали. Только я не смотрел. Не могу.

Вэн поворачивается к Вадиму:

— Я хочу взглянуть на ваши записи. Звучит всё это, конечно, очень внушительно и ужасающе, но я кое-чего не понимаю. Союзники всё-таки люди аккуратные; не могу себе представить, чтобы они бросили экспериментальный полигон вот так красиво, с обломками и трупами, не прибрав за собой и не спрятав концы. Послушать шкета — так это просто демонстрация человеческого зверства, оставленная напоказ…

Я показываю Вэну сложенные ладони: я с ним согласен. В способности людей на ужасные поступки — не сомневаюсь, но скрывать их следы они умеют гораздо лучше нас.

— Конечно, посмотришь, Венечка, — говорит Вадим. — Все посмотрят. Потому что эта база — поэма, хоть ещё и не написанная. Вероятно, Дима поступил не совсем героическим образом, но информацию он раздобыл чрезвычайной важности и ценности.

Он разворачивает голопроектор.

Мы все видим Эльбу. Выжженный, жёлто-серый, мёртвый мир. Ледяной коготь глубоко втыкается куда-то между зобом и сердцем: я представляю, как мои братья жили там много бесконечно долгих дней.

Грузовой дисколёт косо воткнут бортом в песок. В обшивке рваные дыры. Били ракетами: кабина пилотов, двигатели, пассажирский салон. Рядом с грузовиком обломки атмосферного истребителя и пары, по-моему, лёгких дисколётов патруля.

Рядом с куском брони истребителя сидит мёртвый шедми.

Мои ноздри сжимаются до острой боли — но я чувствую что-то странное… тяжело объяснимое… неописуемое. Потому что никакие люди ни при каких обстоятельствах не оставили бы тела ТАК.

Рядом со мной Антэ потрясённо шепчет:

— Душа Хэндара.

— Боги… боги… — бормочет Хао. — Нет, нет…

— К чему уговаривать себя? — говорит Амунэгэ. — Душа Хэндара, нельзя ошибиться.

Я поражён. Смотрю на Вадима:

— Как это может быть? Наш брат отдал себя силам Огня, ведь это очевидно?

— Да, — тихо говорит Вадим. — Само собой, это был очень сокращённый, упрощённый ритуал. Кручёного шнура из морского шёлка у них, конечно, не нашлось, это у него кусок изолированного кабеля — но узлы не перепутаешь. А нож — стандартный, такие носят космодесантники союзников. «Котики в космосе».

— Это неважно, — говорит Хэлга. — Не всегда под рукой есть всё для традиционного обряда. Он сделал всё правильно. Вы ведь не трогали тело, люди?

— Как бы мы посмели! — Вадим качает головой. — Ведь весь этот мир принадлежит Хэндару, по идее?

Вэн свистит, как дельфин:

— Я поражён. Он ведь не один?

Вадим заставляет изображение двигаться. Взгляд камеры уходит от брата, что сидит на раскалённом песке, с ножом у бедра, скрестив руки на священном шнуре. И мы все видим наполовину зарытый в песок боевой модуль людей! Ракета вырвала его внутренности, он раскрыт, как устрица — и на его искорёженной броне белой краской лёгкой рукой нарисованы священные знаки шаманов Запредельного Севера: «месть», «жертва» и «огонь». Двое мёртвых братьев сидят под надписью, сцепив руки двойным магическим крестом.

Я слышу, как шепчутся люди. Шедми начинают говорить в полный голос.

— Братья, — говорит Тари, — неужели сейчас это возможно?

— Помнишь, сестричка, — говорит Данкэ странным тоном, — я как-то сказал, что в каждом из нас дремлет Рэга Полосатый?

— Хм, — говорит Вадим. — Наши вояки впустили на базу КомКон, когда узнали, что штатники потеряли базу и полигон. Попросту говоря, наши труханули. Вы ведь представляете, что мы увидели там, на этой брошенной базе?

— Нетрудно догадаться… — в один голос, хоть и на разных языках, говорят Хэлга и Вэн. Оба смеются, невесёлым смехом, пожалуй — угрожающим.

Вадим вновь оживляет изображение. Взгляд камеры скользит по полигону, по ограде, обвитой колючей проволокой — по ней, как говорят, люди пропускали электрический ток. Камера смотрит на ворота, над которыми висят высохшие белоснежные шкурки. За воротами — плац, по которому, очевидно, ударили ракетным залпом: искорёженные, разнесённые в клочья вездеходы, глубокие воронки… Ещё один залп, судя по всему, угодил в стену корпуса. Башня космической связи лежит на грунте; в её обломки глубоко вошёл разбитый грузовой дисколёт. Но дальше — всё целое и чистое.

— Оуф, — фыркает Лэнга из Хыро. — Вот люди вели огонь из модуля, а вот наши этот модуль завалили. Тем же оружием, которое испытывали на дисколётах. А последнее испытание, похоже, у них не получилось, верно? Как это смешно!

Он говорит «смешно», но на его лице тихая холодная злоба.

— Это было бы смешно, если бы мы узнали раньше, — говорит Хэлга. — И если бы мы были вместе с ними.

— У каждого своя участь, Орка, — говорит Вадим. — Но — ты прав, и я тоже жалею. Если бы ты знал, как я жалею, милый…

Взгляд камеры проникает внутрь корпуса базы. Стойки с оружием. Мёртвый генератор. Вездесущий песок на полу. Суровый порядок военного лагеря.

Мы видим системы слежения. И ту самую ракетную установку. В кресле оператора сидит ещё один наш брат; нож нельзя было положить у бедра — и он лежит на коленях. Шнур, скрученный из кабеля, брат держит в скрещенных руках. Мёртвый, он охраняет базу.

Вскоре мы видим и остальных. Это самое тяжёлое.

Ясно: они умерли, когда база выработала ресурс. Их убили жажда, голод и зной. Среди них — дети и подростки. А ещё среди них — люди.

Трое человеческих мужчин в форме Обороны, со звёздно-полосатыми вымпелами на рукавах и на груди. Один — с чёрной кожей, как южане Земли; двое — со светлой. Чернокожий и один из наших братьев держатся за руки магическим крестом. Побратимы и души Хэндара.

На месте военных я бы тоже остерёгся сюда возвращаться.

Я никогда не верил в древних богов всерьёз. Но что-то во мне очень серьёзно относится к этому обряду: тот, кто загнан в угол и защищается без надежды выжить, убив столько врагов, сколько сможет, кончает с собой во имя Неугасимого Огня. Его вечно бодрствующий дух сам становится карающим пламенем.

Мёртвый брат, посвятивший себя Хэндару, — дух-защитник и дух-мститель.

И вдруг меня осеняет.

— Вадим, — говорю я. — Люди ведь не сунутся туда… другие люди, Оборона. Скажи, это место тоже уничтожено? Сожжено атомным взрывом?

— В настоящий момент ещё нет, — говорит Вадим. — Но уничтожат, не сомневайся. Оборона заметает следы. Только мы забрали документы с этой базы, Бэрей… и ещё: мы знаем все имена. Каждого, кто там погиб. Даже бельков.

Я не знаю, как его поблагодарить.

19. Джеффри (фрагмент записи)

…Я понимаю, что ужасно тебя разочаровал. Но у меня просто не было другого выхода. Я знаю, что ты всегда хотел гордиться мной… и что тебе теперь расскажут отвратительные вещи… но так уж сложилось. Я должен был выбирать, остаться человеком или стать монстром. Причём стань я монстром — все бы остались живы, я бы вскоре вернулся домой, меня, видимо, наградили бы, а у вас с мамой был бы абсолютно законный повод для гордости.

Только у меня не получилось.

Видимо, я слабак. Я пытался это изменить, я правда пытался, но, видимо, это не изменишь. Мне жаль.

Всё началось с того, что они съели бельков.

Вернее, даже с того, что Хаггинс рассказал нашим про китайца, с которым познакомился на Океане-3. Не знаю, что Хаггинс делал на Океане-3: мозгов у него не больше, чем у крупного таракана, и лицом он смахивает на того же таракана, только с подстриженными усами. Сомневаюсь, что он что-то всерьёз мог, там, в их обледенелых зарослях. Разве что он был там в группе зачистки, на подхвате у парней посерьёзнее: тормозов у него нет вообще.

Первый раз я услышал от него эту историю ещё на транспортнике. Нам с Томом даже показалось, что Хаггинс — крутой парень: он, как-никак, успел основательно пострелять на Океане-3, а нас отправляют в тыл, охранять пленных шитти. Звучало не так лихо и не так почётно. Но Хаггинс практически сразу испортил впечатление.

— Для тех, кто покопошился в этом дерьме, — говорил он, — никаких сантиментов и прочих фигли-мигли уже не существует. Это, может, первая война в истории, где наш противник — просто твари. Не плохие парни, а вообще не парни. Мы навидались такого, что вам, сынки, и не снилось.

Уатт ухмыльнулся и спросил:

— И долго ты защищал демократию в ледяном аду, солдат? — таким тоном, будто берёт интервью для военных новостей. Те, кто рядом сидел, заулыбались, но Хаггинс сделал вид, что не понял, или впрямь не понял.

— Ты, домашний мальчик, — сказал он презрительно, — захлопни пасть, такими вещами не шутят. Я видел, как шитти ломали людям хребты голыми руками и как они продолжали плыть с полудюжиной пуль в мясе. Если ты думаешь, что твари в плену пришипятся и будут сидеть тихонько, как арестованные нелегалы — сразу можешь поцеловать себя в зад: с такими взглядами в подобных местах не заживаются.

— На этой Эльбе жарче, чем в Мексике, — сказал Оутс. — Сто градусов в тени, привет. Можно печь в песке любые яйца, даже собственные.

— Лучше так, чем их морозить, — сказал Хаггинс. — На Океане-3 за всю нашу командировку ни разу не было теплее тридцати. Я специально подал рапорт на Эльбу, чтоб хоть немного отгреть кости. Ну и кое-какие дополнительные возможности там могут подвернуться.

— Если ты насчёт девиц, — сказал Уатт, — то можешь уже заправить слюни в трусы: я слыхал, что наших женщин там нет, а чтобы захотеть трахнуть шитти, виски маловато, требуются вещества посерьёзнее.

— Не на всю же мы жизнь на Эльбу летим, — сказал Хаггинс. — Может, баб там и нет. Зато прокачать себе здоровье так, чтобы потом на причиндал легко вешать ведро с водой — это запросто, только нужно знать секрет.

Тут к нему обернулись даже те, кто раньше не слушал. А он ухмыльнулся:

— Ну да, так я вам и сказал, сосунки!

— Просто не знаешь и сам, — сказал Том. — Не знаю, что ты делал на Океане-3, но здесь ты всего лишь строишь из себя крутого босса и намекаешь на любые чудеса, лишь бы слушали.

Подначка была простенькая, но и Хаггинс — не суперинтеллектуал. Он повёлся.

— Чтоб вы знали, — сказал он, — узкоглазые постоянно возят на Океан-3 гуманитарку и оружие. У них и с нами, и с русскими — договор по этому поводу. А между делом у дальнобоя можно купить вообще всё: вискарь, натуральную жратву, колёса, искусственных баб, хоть целиком, хоть по частям… в общем, что в голову взбредёт. Но мы заметили, что некоторые просят не баксы, а тушки детёнышей шитти. Чем младше — тем дороже. Если в пуху — целая тушка тянет на пару штук зелёных, хоть узкоглазые и торгуются, как черти. Только достать очень сложно: командование бдит в четыре глаза, якобы мы можем привезти на Землю инфекцию, всё такое…

Это сообщение наших заинтересовало. Даже умник Хопкинс оторвался от налодонника:

— Что ты говоришь? А на чёрта им сдались дохлые шитти?

Хаггинс хмыкнул.

— Ну, сначала-то они нам не говорили, — сказал он. — Вай-вай, моя твоя не понимай, мистер. Моя дринк — твоя детёныш шитти, о`кей? Но я как-то налил одному, кто прилично болтал по-человечески, и он раскололся. Оказывается, китайцы делают из них суп долголетия, что-то в этом роде. Дома он стоит бешеных денег. Якобы таким супчиком можно поднять даже сухой стручок какого-нибудь столетнего импотента…

Кто-то присвистнул.

— Да ты что! — поразился Уатт. — Как интересно, джентльмены… место нашей службы начинает играть новыми красками!

Хопкинс скорчил презрительную гримасу:

— О, само собой! Пленные твари нужны только для того, чтобы рядовой Дубина толкнул их китайцам! Остынь, оттуда ничего не вывезешь. Как вы разом забыли, чем место постоянных военных действий отличается от закрытой и охраняемой зоны!

— Не говоря уж о том, что всё это — брехня, — сказал Том. — От первого до последнего слова.

— Слышь! — взвился Хаггинс. — Сам ты брехло! Дело не в том, чтоб вывезти и толкнуть! Он рассказал мне, как готовить! Он сам готовил! Что он, дурак — продавать такую вещь и не попробовать?

— А-ха-ха! — выдал Оутс издевательски. — Ты что, разговаривал с узкоглазым, который стоял, перекинув собственный метровый хрен через плечо?

— Да он выглядел, как наш ровесник! — заорал Хаггинс. — А сказал, что ему уже пятьдесят!

— Так ты б ему сказал, что тебе семьдесят! — заржал Оутс, хлопая себя по коленям.

— Да никогда ты по китайцу не разберёшь, сколько ему лет! Они до смерти выглядят, как мальчишки!

— А ведь этот усатый вас наколол, парни!

— Простите, почему «вас»? Нас всех. Бру-ха-ха!

На том тот первый разговор и кончился. Но в голову кое-кому этот разговор очень даже запал.

* * *

Разумеется, мы ожидали, что увидим на Эльбе что-то более хорошо организованное и высокотехнологичное. Но Иисус наш добрый Христос с огнемётом, какой же гнусной дырой оказалась эта база! Единственное хорошее, что мог бы здесь усмотреть законченный оптимист — сила тяжести чуть меньше земной. И сутки удобные, двадцать стандартных часов; на перевалочной базе пятьдесят семь часов были сутки и почти полуторная тяжесть — ужасно бесит.

Но в остальном… пустошь в Канзасе, сравнительно с Эльбой, кажется земным раем. И почти девяносто градусов! Просто хочется закопаться в этот песок на четыре метра и сидеть там до темноты. Самое мерзкое, что нет ветра. И кислорода, по ощущениям, мало. Стоячая душная жара.

Пустыню, ровную, как столешница, превратили в полигон. Тут, видимо, отрабатывались по вражеской технике, искали в ней уязвимые места: в песок сыпались раскалённые обломки и оставались под здешним солнцем раскалёнными навсегда. Посадочную площадку для модулей покрыли бетонными плитами, и на плитах песок лежал ровным тонким слоем. Строения базы мне показались алюминиевыми коробочками — и эта куча коробочек была огорожена капитальным забором, в колючке, под током, с наблюдательными вышками.

А на контрольно-пропускном пункте, кроме обычных дежурных — яйцеголовый в форме МiВ, с биосканером и ещё бог весть с чем. Как он в своей чёрной упаковке не подох от жары — не понимаю.

При таких предосторожностях мы представили себе, что и пленные шитти должны быть просто дьявольски опасными. Сержант Хорт, который нас встретил у КПП, особо подчеркнул:

— Здесь условия, максимально приближенные к боевым, парни. Если не хотите, чтобы ваши мамаши получили в подарок от правительства флаг Штатов, имейте в виду: каждый шитти каждую минуту готов вас прикончить. Шитти любого пола, любого возраста — они все нас ненавидят. Я тут на них достаточно насмотрелся. Если им не удаётся прикончить вас, они норовят издохнуть сами, а они являются биоматериалом и до некоторого времени нужны живьём! Всем ясно?

Том гаркнул у меня под ухом:

— Сэр, разрешите обратиться, сэр!

Хорт взглянул на него хмуро:

— Вопросы?

— Сэр, когда нам выдадут дешифраторы, сэр?

Мордоворот Хорта скривился так, будто он нюхнул тухлое яйцо:

— Ты о чём собираешься беседовать с врагом, сынок? Обсуждать Декларацию Независимости? Вы — солдаты, а не грёбанные дипломаты, которым лишь бы потрындеть с шитти о смысле жизни! Вы все получите инструкции! Вы узнаете, каких действий шитти нельзя допустить! А разговаривать будете дома, с вашими подружками! Всем ясно?

— Сэр, никак нет, сэр! — заорал Том.

— Что ещё?! — Хорт дёрнулся к нему, будто хотел сожрать живьём.

— Сэр, их же не поймёшь, сэр! А если они сговорятся напасть, а мы не будем знать?

— Тебе сказано, что ты получишь инструкции! — рявкнул Хорт. — Как же наши парни справлялись в героическом прошлом, когда ещё не было дешифраторов и прочего дерьма?! Они учились следить за противником, сынок! И пускали в ход оружие, если видели что-то подозрительное! Тебе, наконец, ясно, или у тебя последние мозги спеклись?

— Сэр, так точно, сэр! — выпалил Том, но, по-моему, он так и не согласился с сержантом.

Хорт скомандовал: «Марш!» — и мы пошли от КПП к корпусам.

Я думал, шитти содержатся в бункере, но нет, они тут жили на открытом воздухе. Вернее, в клетке; в шаге от решётки — колючка под током, со всех сторон видеокамеры, плюс охрана. А внутри клетки у них находились алюминиевые навесы, под которыми всё просматривалось со всех сторон, и между навесами — бассейн. Метров, быть может, двадцать квадратных. И вся любовь.

Но что меня тогда больше всего поразило: бойцов-шитти, тех самых, с которыми наши парни дрались в космосе и на Океанах, тех гориллоподобных монстров с клыками в звериной пасти, тут как раз и не было. Здешние были какие-то хлипкие; мне показалось, что совсем молодые. Ни у одного из их парней не было привычной по фильмам роскошной гривы: половина — вообще лысые, у половины — отрастающий ёжик. А ещё тут были девушки.

Они все сидели и лежали на пыльном бетоне, не обращая на нас внимания. Никто даже не повернулся. Голая девчонка-шитти, гладкая и какая-то пластмассовая, без признаков пола, как кукла, сидела на краю бассейна и болтала лягушачьими лапами в воде. Ещё одна, в человеческой рубашке цвета хаки, но без юбки и даже, кажется, без трусиков, лежала рядом на животе. Её роскошнейшие волосы свисали до воды, как у русалки. И я смотрел на них, пока мы не прошли, а потом, обустраиваясь в казарме и получая инструкции, всё вспоминал о них.

Они не были сексуальными, если ты об этом подумал. Все эти истории про изнасилованных шитти и про романы между шитти и людьми, скорее всего — враньё: надо видеть, насколько они… нечеловечные. Их кукольные тела, без грудей и вообще безо всего… только дельфинья щель внизу живота, почти до пупа, совсем не такая, как у человеческих женщин. Но… как тебе сказать…

Они не были сексуальными, но они были очень женственными. И очень беззащитными. И я всё думал: а где же их парни-то? Настоящие враги? Настоящая угроза?

В конце концов, я спросил об этом одного из наших парней, который служил тут раньше, но не сменился, а остался.

— Крутые монстры? — переспросил он и хохотнул. — Кончились, ковбой! Они тут быстро кончаются.

Я вскоре выяснил, что он сказал правду.

* * *

Наши дежурства продолжались по шесть часов, но и это было непросто. Из-за жары тяжело сосредоточиться, а ещё воздух… Этот запах, запах пыли, хлорки и тухлой рыбы… а в респираторе ещё хуже, потому что он за десять минут заполняется потом. Мы знали, что кислорода на Эльбе хватает для людей, но всё равно казалось, что дышать нечем. В первый день я думал, что служба здесь тяжёлая, достойная мужская служба, но лучше война, чем такой тыл.

Когда я в первый раз заступал на пост, парни как раз пытались вытащить из клетки шитти труп: один из них за ночь помер. Но его не спешили отдавать. Шитти так себя вели, что наши, кажется, несколько смутились.

Мёртвый лежал на бетоне. Рядом с ним сидели несколько шитти, неподвижно, как пластиковые или деревянные. А три их девчонки, когда наши вошли, встали и загородили его собой.

Молча стояли и смотрели. Глазища — как блюдца. Что-то жуткое в этом было: стояли, как зомби. Будто тоже мёртвые.

Хопкинс повёл автоматным стволом, отойдите, мол, но они даже не шелохнулись. И у Хопкинса на лице всё это отразилось: что стрелять нельзя, а трогать их почему-то страшно, всё равно, что поднятого мертвеца тронуть… он рявкнул:

— А ну разошлись, вашу мать!

Тогда одна из них молча, медленно подняла руку и показала Хопкинсу средний палец. Несмотря на перепонки — очень чётко.

Хопкинс замахнулся прикладом, а она и не вздрогнула. И не отошла.

И тут я впервые увидел Дока. Дока Родригеса.

Судя по форме, он был полковник медицинской службы. Судя по лицу — латинос, под полтинник, повоевавший: смуглое подвижное лицо и белая чёлка на лбу, над глазами. А глаза, как у шитти. Такой же невозможный взгляд, мороз по коже.

Подошёл и спросил:

— Что тут происходит?

— Сэр, потаскушки не отдают труп, сэр! — ответил Хопкинс. — А Хорт приказал его вынести. Яйцеголовые заберут его для вскрытия, сэр!

Док вздохнул. Знаешь, как вздыхают, когда думают, что объяснять бесполезно. И сказал девчонке-шитти, которая так и стояла, вытянув руку и показывая палец: amado, бла-бла-бла-чего-то-там.

Он не по-испански ей сказал. Он по-другому ей сказал. На языке шитти. И назвал её amado, это я понимаю, это «любимая».

Она посмотрела на Дока, опустила руку, и её подружки как-то расслабились, перестали быть похожими на окоченевших зомби. А она сама сказала что-то тихо. Устало.

Док жестом подозвал её — и она подошла к решётке. Лицо у неё было ужасное. Странно красивое и всё равно ужасное, как маска для Хэллоуина, белое и мёртвое, и губы белые. Минутку погодя подошли и её подружки. Док с ними тихонько заговорил. Язык звучал невозможно для человеческого уха и для человеческого языка, но шитти как будто успокоились или сделали вид, что успокоились. Во всяком случае, оставили труп в покое и дали нашим его упаковать и вытащить.

А когда уже вытащили, одна девчушка вдруг пронзительно закричала, каким-то птичьим криком… как чайка. Хопкинс снова схватился за автомат, а Док рявкнул:

— Отставить! Для солдат оставьте. Вы хоть знаете, рядовой, сколько лет было тому мальчику, который в мешке сейчас? — и дальше по-испански, по-моему, ругательство.

Парни закинули труп на магнитный кар и повезли к лаборатории, а Док задержался. Как я понимаю, чтобы перекинуться парой слов с шитти.

Я стоял рядом, и мне почему-то было чудовищно неуютно и неприятно. Как будто я что-то не расслышал или не до конца понял, а оттого может случиться что-то очень плохое. Док, между тем, договорил с шитти и повернулся ко мне:

— Ты ещё здесь? Твоё место — вон там, у пульта слежения, гринго.

— Сэр… — пробормотал я, пытаясь подобрать правильные слова. — Разрешите обратиться, сэр?

Док полоснул меня взглядом, как автоматной очередью, я аж вздрогнул:

— Ну?

— Вы сказали «мальчику», сэр?

Док прищурился:

— Тебя беспокоит, что ты воюешь с детьми? Что климат Эльбы — пытка для этих детей? Что нужны кондиционеры и вода, но я тут уже три месяца не могу добиться ни того, ни другого?

— Сэр, они пленные, — сорвалось у меня. — Война идёт…

Док посмотрел на меня так, что даже навозную муху бы оскорбил такой взгляд:

— Вот и поразмысли, чего стоит армия, берущая в плен детей, а потом доводящая их до смерти.

Так и получилось, что в первый же день службы я познакомился с Доком и в первый же день начал сильно сомневаться в том, что поступаю хорошо.

После того разговора с Доком мне было уже не избавиться от мысли, что я охраняю детей. И когда я сменился, в личное время, я тут же пошёл разговаривать с Томом. Рассказать ему.

А Том меня ужасно удивил. Как-то криво усмехнулся и сказал:

— Я в курсе, Джеффри. Я уже давно в курсе. Отчасти поэтому я и здесь.

— Как «поэтому»? — спросил я. — Почему «поэтому»?

А он пожал плечами и сказал вместо ответа:

— Не забивай себе голову, Джеффри. Ты здесь на пятьдесят дней, твоё дело — прожить эти пятьдесят дней и вернуться к тёте Молли. Есть вещи, которые лучше не знать, если хочешь пожить подольше.

Это очень странно прозвучало. Я впервые подумал, что мы с Томом до призыва слишком давно не виделись. Вот же интересно получилось: мы ведь жили по соседству, кажется, очень хорошо друг друга знали, но после школы он уехал из нашего городка, чтобы поступить в колледж, а я остался с тобой, чтобы помогать тебе на нашей заправке эргомобов… И получилось, что Том за те три года, которые мы провели в разных местах, очень сильно изменился.

Я тогда подумал: чему же он там научился, в этом колледже? Он не распространялся об этом. И как он вообще оказался на призывном пункте, если подумать? Да ещё вместе со мной?

Я смотрел на Тома, и мне казалось, что он совершенно мне не знаком. Интересно, он мне ещё друг? Или правду говорят, что служба в армии превращает земляков и старых друзей в людей совершенно друг другу чужих?

— Томми, — сказал я, — а тебе их не жалко? Детёнышей шитти?

Он повернулся ко мне, ноздри у него раздулись, и лицо стало каким-то варварским, будто у какого-то его древнего-древнего предка из африканского племени, ещё не американца. Мне резко расхотелось продолжать разговор, я сглотнул и отвернулся.

Том, как видно, это понял.

— Ладно, чемпион, — сказал он. — Просто не лезь туда. Побереги свою бессмертную душу. Пятьдесят дней — это даже меньше, чем два месяца.

Я только пожал плечами. Мне было очень тяжело и больно, я думал, что потерял друга, что Том… да, я тогда подумал, что Том стал за эти годы бессердечным сукиным сыном или ещё хуже. И я уже к вечеру первого дня проклял эту Эльбу.

А дней оставалось ещё сорок девять.

В ту ночь я спал очень плохо. В казарме было прохладно, сюда подавался охлаждённый и очищенный воздух, тело должно было отдыхать, но мне мерещились девочки-шитти, и они мешали мне заснуть, мешали даже удобно устроиться. Я думал, как им там, в их бетонной клетке — и думал, что это блажь, просто блажь. Никому из парней нет дела до врагов, в конце концов, шитти могли просто убить… Всем плевать. Даже Тому, который любого паршивого котёнка жалел, плевать теперь. Но только мысли всё равно не давали мне покоя.

Может, потому, что я не воевал по-настоящему. Не убивал. И не видел, как шитти убивают людей.

Если бы я участвовал хоть в одном бою, всё это показалось бы мне полной ерундой.

Я заснул с мыслью, что мне просто не повезло.

А на следующий день пришёл модуль с Океана-3. Он привёз образцы захваченной техники шитти и пленных.

Пленных было двадцать, и большей частью среди них оказались именно те монстры, о которых я думал, когда летел сюда. Самый маленький из шитти был, по-моему, не ниже шести футов пяти дюймов роста, мускулы — как у горилл, а от клыков, выкрашенных в ярко-алый цвет, брала оторопь. Дикари-людоеды же! Эти красные клыки… ведь у шитти синяя кровь! На некоторых были бинты, сквозь которые проступало синее, как чернила с водой. Я сразу подумал, что шитти хотели изобразить, как именно людей вспарывали этими клыками — ну понятно же любому дураку!

Среди пленных было только две женщины. Одна — кажется, молодая, довольно высокая, но рядом с парнями своей расы всё равно выглядела миниатюрной, в форме их пилота. Вторая — старуха.

Я даже не знал, что у шитти такие бывают. Маленькая, синеватая, какая-то увядшая: кожа совсем тонкая и словно подёрнутая паутиной. Вокруг глаз — чёрные пятна, а глаза запали. И волосы — не такая грива, как обычно у их женщин, а довольно-таки тощий крысиный хвост. Хромала и немного горбилась.

Но именно она командовала всеми. И я уверен: всё вышло почти без эксцессов благодаря ей. Они прошли по коридору силового поля молча, только зыркали вокруг, как пойманные дикие звери — и никто не дёрнулся: тому, кто рыкнул на Хопкинса с автоматом, она сказала, будто тихо кашлянула: «Кхыр!»

И всех их пропустила вперёд.

Сержант Хорт замахнулся на неё прикладом:

— Шевелись, ведьма! — и тут она сказала по-английски, чётко:

— Будешь съеден и переварен смертью, человек. Раньше, чем думаешь.

И вошла. Её тут же обступили и обняли девочки, а её парни встали по периметру. Шитти, про которых Док сказал, что они дети, ласкались к бойцам, как к собственным родителям, но бойцы-то были им чужие, потому выглядело странновато… к тому же сразу видно, что парни-шитти следили за нами.

Они переговаривались друг с другом, очень тихо — тут я тоже пожалел, что нам не выдали дешифраторов. Но больше меня занимала та старуха-шитти, ведьма. Как она чисто говорила по-английски — и как отбрила Хорта… так сказала, что даже меня взяла оторопь.

Старые тётки у отсталых народов бывают такие… вроде цыганок. С суперспособностями — по крайней мере, я так тогда думал. Она выглядела очень опасной. Парни-шитти общались с ней, как с собственной мамашей, и мне, почему-то, было очень не по себе от этих их тихих переговоров.

Я просто чувствовал, что случится что-то нехорошее.

И не ошибся.

Ближе к вечеру они убили Хопкинса.

Я не присутствовал, конечно: к тому времени я уже давно сменился с поста. Но Оутс и Уатт тайком показали мне видеозапись, а Хорт на вечернем построении орал на нас, как на новобранцев:

— Вы не бойцы, а сборище старых шлюх! Слепых, вдобавок! Как можно было подходить к решётке и поворачиваться спиной? Иисус Христос на осле! Я не могу этого себе представить! Я просто не понимаю, как американский солдат космического флота может оказаться настолько тупым! У меня в голове не укладывается! Я бы написал его мамаше, что чёртов шитти избавил её от идиота!

Все слушали мрачно — и понимали, что он, в сущности, прав: дурость. На этой поганой Эльбе слишком жарко, просто мозги спекаются в черепе. Понятно, что Хопкинс потерял бдительность. Он сменился с поста и шёл в казарму, чтобы принять душ и выпить чего-нибудь холодного; его окликнул Хаггинс — и Хопкинс обернулся и остановился. Возле решётки. А рядом сидел раненый шитти, по виду — в полубеспамятстве, безучастный и неподвижный, как камень.

Я рассмотрел, как он вскочил, только на замедленном воспроизведении. Это было быстрее, чем глаз может уследить: шитти взвился, как змея, дёрнул Хопкинса к решётке и прижал. Электрический разряд в один миг убил обоих. Хорт выстроил огнемётчиков вокруг клетки, чтобы отключить ток и убрать почерневшие тела. Пришлось повозиться, чтобы отцепить их от решётки и друг от друга.

Мёртвый Хопкинс выглядел просто ужасно.

Тогда все новички из моей команды осознали, что безопасны только мёртвые шитти.

А ночью я проснулся от странных звуков. От музыки.

Я не большой специалист в музыкальных инструментах, но мне показалось, что похоже на флейту — только какой-то чудной тембр. Стонущий, рыдающий… в общем, я слышал, как плачет флейта, хотя раньше такие слова казались мне книжным выпендрёжем.

Невероятно печальная была мелодия, просто душу рвала. Прекрасная — но сплошная ужасная тоска, настолько нестерпимая, что пошёл бы и повесился.

Она доносилась из-за окна. Я вышел из своей капсулы в общий холл, а потом — на двор. В принципе, инструкции это не запрещали, но я почему-то чувствовал, что делаю неправильные вещи.

Плац, клетку шитти и КПП ярко, как днём, освещали прожектора. Температура опустилась градусов до семидесяти пяти, но было так же душно, как днём. Шитти не спали. Они сидели и полулежали около бассейна, а один, громадный парень из новоприбывших, играл вот это вот… музыку.

Мне показалось, что это у него ракушка.

Такая, знаешь, длинная, закрученная спиралью, заострённая на концах ракушка. Просверленная, наверное. Или ещё как-то доделанная. Шитти запрокинул голову и дул в эту ракушку, и музыка рыдала нестерпимо, рыдала и стонала, как ветер в тоскливый день, и у меня прямо ком в горле встал от этой мелодии.

И тут не выдержал часовой.

— Заткнись, сволочь! — рявкнул он, перекрыв музыку. Незнакомый голос — кто-то из здешних, не из моей группы.

Шитти даже ухом не повёл, и мелодия не сбилась.

— Ты слышал?! — я-то уж точно слышал, как он перевёл оружие на боевой взвод. — Заткнись, чёртов шитти, если не хочешь пулю в башку!

Они вообще не реагировали! Понимаешь?! Они не обращали внимания! Один играл свою музыку сплошной безнадёги и печали, а остальные слушали, и им было абсолютно безразлично, что там человек орёт. Они не боялись. Я понял: они уже ничего, кроме смерти, не ждут.

— Считаю до трёх — и стреляю, ублюдок! — гаркнул боец.

И тут я что-то…

— Слушай, — крикнул я, — дьявол с ним, пусть играет! Что он, мешает тебе?

Но вот тут-то музыка и оборвалась. Шитти посмотрели на меня.

Мне стало жутко, но я попытался собраться и пошёл к часовому.

— Считаешь, что ты тут после двух дней службы самый крутой? — хмыкнул он.

— Нет, — сказал я. — Просто мне понравилась музыка. Очень необычная. Прямо жаль, что он перестал.

— Ладно, — сказал часовой. — Если ты так уж фанатеешь от грёбанных песенок шитти, можешь фанатеть и дальше. Но мне они не нравятся, и если твой земноводный дружок снова заведёт панихиду, я прострелю ему черепушку, так и знай. Можешь и ему сказать.

Я подошёл к решётке.

Постарался встать так, чтобы меня было не достать, но шитти, сказать по чести, и не пытались. Я бы сказал, да вот языка не знал вообще и даже не представлял, как можно знать такой язык, если ты человек. Поэтому, без всякой надежды на успех, сказал по-английски парню с дудкой из ракушки:

— Это было круто. Ты круто играешь. Только очень грустно.

И старуха перевела! Она перевела, будь я проклят! Она сказала ему — и другим! И он ответил, в две коротких фразы.

Старуха посмотрела на меня и сказала…

Когда она только повернулась в мою сторону, меня ужас прошиб с головы до ног: будто она сейчас проклянёт и меня. Но она сказала другое:

— Он — один из лучших гхэридэ на Срединном Архипелаге. Ты знаешь слово «импровизация»?

— Один из лучших музыкантов, да? — спросил я. — Сочиняет музыку на ходу, да?

— Да, — сказала старуха.

— А ты — кто ты? — спросил я, и у меня в животе похолодело.

— А я учёный, — сказала старуха. — Контактёр. Как ваши МiВ.

Я хотел ещё что-то спросить, но тут часовой крикнул:

— Хватит болтать! Развёл тут… — и я понял, что он прав, в сущности.

Я пошёл назад, в казарму, и в дверях чуть не столкнулся с Доком Родригесом. Он смерил меня странным взглядом — и, вроде, передумал идти дальше. Пропустил меня, постоял у самой двери и вернулся в корпус.

Это всё показалось мне странным до ужаса, но я так и не сумел себе объяснить, что меня так торкнуло, хоть долго не мог заснуть. А тот музыкант с ракушкой больше не играл. И я не знал, радует меня, что он не играет, или наоборот, огорчает.

В моей душе был страшный раздрай. Я уже не радовался, что служу в тылу, я даже не радовался, что служу своей стране и всей Земле. За два дня мне встала поперёк горла эта война. Мне снился парень-шитти, играющий на ракушке, потом — эта старуха… мне снились девчонки с лицами зомби… мне хотелось домой. Просто домой. Ничего об этом не знать.

Я понимал: мы ведём победоносную войну. Мы всегда, всю историю нашей страны, вели победоносные войны. Но неужели солдатам всегда было так тоскливо и тошно? Или это только я такой несчастливый?

А на следующее утро, когда я сменился, стало ещё хуже.

* * *

Часа в два пополудни — по местному времени, когда я стоял на посту — к пульту управления защитными системами пришли Хорт, кто-то из яйцеголовых и дежурный офицер. Они наблюдали за шитти и тихонько переговаривались.

Я прислушался.

— Каждый раз, когда приходится размыкать периметр, я боюсь, что выйдет чрезвычайная ситуация, — говорил дежурный. — Тем более, что сейчас много их солдат. Возможны эксцессы.

— Вот если бы можно было их как-то стимулировать, — сказал яйцеголовый. — Как в прошлый раз. Чтобы пошли сами.

— Плохая идея, — сказал дежурный. — Во-первых, в этот раз подростки не подойдут, а во-вторых, ещё раз это не сработает. Вон та девка — ещё из прежней партии. Она наверняка помнит.

— Хорошо бы сделать тихо, — сказал яйцеголовый. — И травмировать их не хочется. Всё должно выглядеть, как в боевых условиях. Важно понять, сколько протянет экипаж после залпа — в таких боях исход решают секунды и даже доли секунд. Поэтому я против наркоза в любом виде — он может серьёзно исказить результат.

— Каждый раз такая чертовщина! — хмыкнул Хорт. — Я с самого начала говорил: глупая затея — содержать их вместе. Если бы они содержались в отдельных боксах, как было бы легко и просто! Но нет, руководство экономит каждый цент…

Я слушал, и какая-то холодная и скользкая змея шевелилась у меня под рёбрами. Я начинал потихоньку понимать, зачем сюда привезли образцы техники шитти и почему сами шитти быстро кончаются, и от этого понимания мне становилось всё хуже. А тут ещё подошли Хаггинс и Док Родригес. Хаггинс выглядел очень весёлым, а у Дока лицо казалось совершенно мёртвым.

— Вот, сэр! — гаркнул Хаггинс. — Я привёл мистера Родригеса, сэр!

Хорт кивнул. А Родригес сказал, даже, пожалуй, брезгливо:

— Ну-с, джентльмены, и какую подлость вы запланировали на сегодня?

— Брось, Хосе, — усмехнулся дежурный. — В конечном счёте, ты можешь облегчить им жизнь… и смерть, если на то пошло. Если парни потащат их силой, наверняка придётся пристрелить пяток, а материала не слишком много.

— Скажите им, сэр, — сказал яйцеголовый, — что нам нужны солдаты, но если они будут дёргаться, придётся заменить их девчонками. В целях безопасности.

— Скажите, Алан, а вы верите в бога? — вдруг спросил Док.

Яйцеголовый растерялся.

— Э… да, сэр… то есть, моя мать — католичка, а я… а что?

— Да ничего, — сказал Родригес. — Сколько?

— Бутылку крепкого, если всё пройдёт хорошо, — хохотнул дежурный.

Док поморщился.

— Сколько вам нужно…шедми?

— Четверо… лучше шестеро, сэр! — обрадовался яйцеголовый. — Вы вправду сможете?

Родригес взглянул мрачно, и от брезгливости у него даже губы дёрнулись. Он подошёл к решётке и окликнул шитти.

Обернулись только несколько подростков. И я с ужасом увидел, что Родригес протягивает руку сквозь решётку! Под током! Одно неосторожное движение — и смерть! Я уж не говорю, что любой шитти мог сделать с ним то же, что и с Хопкинсом!

— Сэр! — крикнул я шёпотом. — Осторожно, сэр!

Но Родригес даже не шевельнулся. Девчушка-шитти вышла из тени на солнцепёк, поджимая перепончатые утиные лапы, и дотронулась до его ладони. Вот тогда-то и парни подошли, а старуха внимательно посмотрела на него. Родригес не убрал руки.

Он им что-то сказал. То ли что-то смешное, то ли просто приятное, потому что громадный шитти ухмыльнулся, а у остальных оживились мертвенные морды. Старухе помогли подняться девочки, она подошла близко и хлопнула Родригеса по ладони кончиками пальцев.

Спросила. Он ответил.

Шитти отреагировали как-то странно. Громадные парни принялись тыкать друг друга костяшками согнутых пальцев и, кажется, пересмеиваться, а подростки сбились в кучу, смотрели на них, окаменев лицами. А я ровно ничего не мог понять.

Родригес сказал что-то совсем невозможное, одним гхеканьем и груканьем. И шестеро парней-шедми вскинули кулаки.

Один из них хлопнул Родригеса по раскрытой ладони. И Док убрал руку.

— Они выйдут, — сказал он дежурному.

— А тот, второй язык — что это за язык, сэр? — спросил яйцеголовый, крутя настройки дешифратора. — Его нет в разговорнике.

— Диалект. Неважно, — сказал Родригес и ушёл.

— Хосе мне не нравится, — сказал дежурный. — По-моему, у него сдают нервы. Я бы предложил ему подать рапорт об отпуске, он слишком много работает.

— Всем нелегко, — возразил яйцеголовый. — А квалификация Родригеса просто бесценна. Думаю, Старый Джо его рапорт не примет.

И сначала всё впрямь вышло без эксцессов. Шесть шитти вышли из клетки, даже не попытавшись сопротивляться, а я всё думал: не могут же они так выходить, ухмыляясь и переговариваясь, зная, что идут на смерть. А они шли, как по собственному космодрому, не обращая внимания на автоматы — и их увели на полигон, где стояла их «летающая тарелка». Чтобы, как я понял, поднять и расстрелять эту «тарелку» вместе с ними. Чтобы потом изучить трупы, сколько они там прожили после попадания… И в этом было что-то чудовищно неправильное.

Но потом у наших всё пошло наперекосяк. Я видел, как «тарелка» пошла на взлёт и как к ней потянулись с земли дымные трассы выстрелов. Как попали, как она дёрнулась в полёте и, задымив, с воем пошла вниз. И как в самый последний миг горящий диск «тарелки» вильнул — и рухнул на антенну космической связи.

Грохот был ужасный, но тишина потом — ещё хуже. И у всех наших был шок.

Погибли трое, но хуже того — мы оказались отрезаны от Земли. Конечно, к замолчавшей базе должны были выслать крейсер, но ведь на подготовку, на полёт уйдёт суток десять, а пока…

Хорт ругался скверными словами. Настроение у личного состава было — хуже некуда. И вот тогда-то Хаггинс и его новый приятель из здешней штатской наёмной обслуги и добыли мёртвых детёнышей шитти.

Не знаю, какая связь. То ли в лаборатории потеряли бдительность, то ли руководству яйцеголовых тоже хотелось преподать шитти урок, чтоб они знали, чего стоят эти попытки сопротивляться… Но, пока дроны разбирали развалины, Хаггинс и этот парень, толстомордый и лоснящийся, как герой старого мультика, расположились на полоске песка вдоль забора, прямо напротив решётки, за которой были шитти, и там обдирали этих детёнышей… как оленят. Детёныши не походили на человеческих детей, но…

Мне было мучительно. Я мечтал смениться. А шитти собрались вдоль решётки и смотрели. Смотрели, как привидения.

Наши, пробегая мимо, тоже останавливались поглазеть, никто из офицеров их не гнал, но, ясное дело, глазели иначе. Старались показать друг другу, какие они крутые. Кто-то ржал и тыкал пальцами, но что говорили — я не помню: у меня будто звенело в ушах, а все лица как-то слились в одно. Только эти двое у забора виделись очень резко, и отвратительно несло рыбьим жиром.

Хаггинс достал большую эмалированную кастрюлю и резал в неё белое с синеватым оттенком мясо, я пытался не блевануть, а шитти молча наблюдали, когда со стороны казарм прибежали Док и, почему-то, мой дружок Том.

Родригес был в ярости, в настоящей ярости.

— Вы уже окончательно loco, idiotas? — рявкнул он негромко, но настолько злобно, что даже толстого дружка Хаггинса передёрнуло.

А сам Хаггинс сказал:

— Сэр, мы получили разрешение от сержанта Хорта, сэр. Чтобы проучить синемордых.

Родригес, кажется, на секунду потерял дар речи. А толстый гыкнул и сунул в пасть кусок…

Вот тут-то меня и вывернуло. От жары, от омерзения, от этого всего — я почти отрубился, очнулся уже на песке. И Родригес забрал меня в госпиталь, оставив на посту Тома. Я был благодарен им обоим всеми внутренностями, прямо описать не могу, как. И даже набрался храбрости спросить:

— Сэр, а что вы сказали… ксеноморфам, сэр?

Шитти у меня как-то с языка не пошли.

Думал, Родригес не ответит, но он ответил:

— Спросил, есть ли среди них пилоты, которые хотят умереть в полёте и продлить своей смертью жизнь гражданским.

Я оценил. Хотя, куда уж больше, вообще-то.

— А на том, другом языке? — спросил я ещё.

— Отправляйся в свою капсулу и выпей воды со льдом, — сказал Док. — У тебя солнечный удар.

И я ушёл. Внутри меня всё переворачивалось.

* * *

Я захотел что-то съесть только к вечеру. Пришёл в столовую — и тут же об этом пожалел.

Потому что на столе около раздачи стояла та самая кастрюля с мясом детёнышей шитти. Мясо залили чем-то коричневым, может, соевым соусом, и толстомордый с Хаггинсом, а с ними ещё человек пять из другой группы, ели это. Всерьёз ели. И подначивали остальных.

— Я ж говорил! — ржал Хаггинс, и его морда была абсолютно идиотской, будто он сильно обкурился. — Я ж говорил вам, сынки: это полнейший улёт, круче таблеточек нового поколения! Жаль только, что тут нет девочек — такой стояк пропадает зря, даже обидно. Да, Дикки?

А толстомордый Дикки, — подбородок в этом коричневом, — кривлялся, приставлял к ширинке здоровенный баллон с кетчупом, махал им в разные стороны… Меня снова едва не стошнило, хоть обычно я спокойно отношусь к дурацким шуточкам.

У них были очень странные лица… Хаггинс сказал правду: это мясо и впрямь вызывало какой-то приход. И мне померещилось коричневое в тарелке кого-то из офицеров. Офицеры, конечно, не ржали и не дурили, но глаза у некоторых из них были масляные и какие-то эйфорические, пьяные. А Док Родригес ужинать не пришёл, Том тоже не пришёл. И я ушёл, аппетит у меня резко пропал, совсем.

Кто-то крикнул мне вслед, что я — слабак и неудачник, как мой дружок-ниггер. «Девочек укачало, гляди-ка!» — и никто из офицеров не сделал замечания. Ну да, мы ж не на Земле. И было бы очень смешно настаивать на толерантности, когда ешь мясо разумного ксеноса.

Да ну, они же не люди! Подумаешь, их детёныши! Всё равно, что цыплята какие-нибудь… поросята… телята… Мы ж не веганы, а они — наши враги. Враги Соединённых Штатов — и всей Земле враги. Мы же мир спасаем, верно ведь?

Просто умора, до чего смешно.

Они ржали и орали до самого отбоя, будто перепились. Я слышал, как в соседней капсуле кто-то хвастается, как шикарно себя чувствует и как ему срочно нужен десяток девиц. Я попытался найти Тома, но мне сказали, что он на посту, подменяет этого Дикки. Я поразился было, что Том стал с Дикки договариваться, но Оуэн сказал, что ему приказал Хорт.

Я ещё подумал: как трезвому среди поддатых.

После отбоя я долго не мог заснуть. Мучился, мучился… сам не заметил, как заснул каким-то мутным сном, похожим на обморок. А проснулся — рывком.

От запаха рыбьего жира.

Меня просто подбросило. Я включил маленькую лампу и увидел шитти. Прямо рядом. Его громадные глазищи, лицо — как у мёртвого. А в руке у него был нож. Форменный нож «котиков в космосе».

Шитти был невероятно здоровенный — никаких шансов у меня. Только заорать.

Но я не смог.

У меня перед глазами стояло это мясо. Белые пушистые шкурки.

Я подумал, совершенно спокойно, что сейчас шитти убьёт меня, и это будет закономерно, правильно и заслуженно. Я представил себе, что это я стою у постели алиена, чья родня сегодня утром, гогоча, пожирала человеческих младенцев — и мне стало совершенно нестерпимо.

Я посмотрел на шитти и провёл себе большим пальцем по горлу. И показал на его нож: давай. Но он не пошевелился.

Я ему снова показал, молча. А он провёл передо мной ладонью, как будто хотел отстраниться: нет. И вышел из моей капсулы.

С его стороны это было ужасно глупо. Я должен был немедленно поднять тревогу, сразу поднять тревогу, разбудить сослуживцев… Иисус наш кроткий, ведь враг с оружием разгуливал по казарме! Враг! Но я сидел на койке и молчал. Мне было не заставить себя пошевелиться.

Я сидел и предавал присягу, боевых товарищей, Соединённые Штаты и Землю в целом. В моей душе всё рвалось в клочья. Я вёл себя хуже, чем ужасно. Но я ничего не мог с собой поделать.

Я хочу, чтобы ты понял хорошенько: я не струсил. Наоборот: если бы в капсуле было оружие, я пустил бы себе пулю в рот, не задумываясь. Мне было нестерпимо стыдно, оттого, что я предал людей, и оттого, что я сам — человек.

Сигнал тревоги взревел минуты через четыре, может, пять. Я услышал беспорядочную пальбу и дикие вопли, но даже тогда не смог заставить себя выйти. Только когда взрыв встряхнул всё вокруг так, что на тумбочке подпрыгнул стакан с водой, я тоже встряхнулся и смог двигаться.

Я выскочил из капсулы наружу и споткнулся о труп Оуэна. Пол в холле был залит кровью, к нему липли подошвы. Драка сместилась куда-то в другое место, здесь остались только трупы. Я услышал, как взревели двигатели орбитального модуля: наши хотели добраться до спутника слежения и послать оттуда сообщение Земле!

И тут же заговорили ракетные установки. Я с ужасом понял: это шитти стреляют по модулю из наших же орудий!

Я побежал к пульту управления ракетами — и тут ужасный грохот качнул мир и швырнул меня на пол: я понял, что модуль ведёт ответный огонь по базе, то есть, она уже целиком захвачена шитти. Сидя в капсуле, я протупил всё, что смог.

В корпусе было темно, горело только аварийное освещение, но в окна полыхало ослепительным светом разрывов. Я потерял счёт времени. Вокруг валялись трупы людей, но в темноте, раздираемой вспышками, я никого не мог узнать. Я был весь в чужой крови, потому что взрывы то и дело сбивали меня с ног.

Я почти добрался до пульта — и тут шарахнуло так, что я оглох, ослеп и, кажется, отключился.

Очнулся в госпитале: открыл глаза — и увидел свет и белую стену медицинской капсулы. Повернул голову — шее было больно: на соседней койке спала девчонка-шитти. Её голова была забинтована, а из-под бинта выбивались пряди цвета ртути.

Тогда я сел. Болело вообще всё.

На прикроватном столике стоял стакан с водой и лежали две розовые пилюли. А рядом — дешифратор MiB. Я его надел.

Я вышел из капсулы, держась за стену. Меня шатало. В медицинском корпусе было холодно: кондиционеры гнали просто ледяной воздух, температура опустилась градусов до тридцати пяти — сорока, меня зазнобило. Но на полу в холле сидели и лежали шитти-подростки, и вид у них был блаженный. Несколько шитти жадно ели какие-то консервы, а у двух девочек на руках дремали пушистые детёныши. Живые.

Я чуть не заплакал.

И тут я увидел старуху, сидящую в уголке, с маленьким ВИДпроектором, а она увидела меня.

— Рэвоэ, — сказала она, а продолжила по-английски. — Привет, парень. Я рада видеть тебя живым.

— Холодно, — пожаловался я. Меня начало трясти. — Привет. Скажи, что случилось?

— Хоцу, — сказала старуха девочке-шитти, — принеси человеку одеяло, он продрог.

— Не надо, — сказал я. — Спасибо. А где Док?

Я ни секунды не сомневался, что Док жив — и вообще, что он во всём этом участвовал. Не мог не участвовать.

— Снаружи, — сказала старуха. — С бойцами.

— Послушай, — сказал я, — а ваши бойцы убили всех? Всех людей? Но почему же я…

Старуха усмехнулась, как человеческая старуха, и указала лягушачьим пальцем на большую тёмную родинку на моей скуле:

— Ты приметный. Это пятно у тебя на лице — Тхукай думал, что это знак инициации. Решил, что понимающий музыку не может быть совсем пропащим. Это было очень глупо и могло всех погубить, но Тхукай сказал мне, что не смог прикончить своего слушателя.

Тхукай с его ракушкой, подумал я. Вот, оказывается, кто приходил меня убивать. Он меня узнал, а я его — нет: все шитти для меня на одно лицо. Это тоже несправедливо.

Девочка пришла со сложенным шерстяным одеялом из госпиталя.

— Укутайся, — сказала она. — Ты замёрз.

Я сообразил, что меня мелко трясёт.

— Нет, не надо, — сказал я. — Я сейчас выйду наружу, а там тепло. Я и сам согреюсь.

Никто из них не стал меня останавливать.

Я прошёл по пустому коридору. Пол сиял: мех-уборщики надраили его до солнечного блеска. На стенах тоже не осталось ни капельки крови. Холл выглядел, будто перед приездом начальства с Земли, только одна стена треснула, и чёрная трещина выглядела довольно-таки зловеще. На все окна шитти опустили ставни, поэтому, открывая дверь наружу, я думал, что там ночь — а там стоял раскалённый полдень. Из дверного проёма потянуло жаром, как из духовки, и донёсся шум работающей тяжёлой техники.

Даже выходить не хотелось, хоть в холле и было слишком холодно, но я себя заставил. На жаре меня сразу затошнило и виски начали ныть. Я тряхнул головой и пошёл поискать Дока — на шум машин пошёл.

Шум и голоса доносились из-за корпуса, где раньше работали яйцеголовые. Плац весь разворотили ракетами, казарму и парк техники, похоже, разнесли в щепки, но некоторые здания уцелели. Лаборатория выглядела совершенно нормально. Я завернул за угол и увидел, как карьерный экскаватор копает траншею в песке, а к краю траншеи шитти стаскивают тела наших солдат. Двое лысых пацанов волокли за ноги изуродованный труп — и до меня вдруг дошло, что это Хорт. Офицеры, яйцеголовые и даже сотрудники MiB валялись друг на друге, в кровище — как мусор. Солнце пекло, как в аду — и столбом стояла мерзкая вонь мертвецов и крови. Мясо на жаре.

А я стоял, пялился на этот ужас и понимал, что — вот, враги учинили дикую расправу, а мне даже в голову не пришло поискать оружие.

Мне жутко, меня сейчас вырвет, но.

Мне, скорее, удивительно, что я там не валяюсь.

А оружие я не возьму.

— Ты очухался, гринго? — услышал я голос Дока. И обернулся.

Док Родригес в пропотевшей, ужасно грязной камуфляжке, с автоматом, висевшим, как у десантника, смотрел на меня недобро, даже, кажется, с отвращением. А рядом с ним, с замотанной окровавленным бинтом головой, осунувшийся, с глазами, горящими настоящей яростью, стоял Том! Том!

Он же дежурил, когда все ошалели от мяса детёнышей шитти, подумал я — и чуть не заорал от нестерпимого ужаса. От понимания.

— Том! Это ты?!

— Да, — сказал он не своим голосом. Злобным и мёртвым.

— Я имею в виду, это ты…

— Я, деревенщина ты тупая! — рявкнул Том. — Я это! Я отключил ток и сигналку! Я убрал защиту! Я отпер клетку! Доволен?!

Он был не рад, что я выжил. Он жалел, вообще.

Я посмотрел на Дока. Кажется, получилось жалобно.

— Да, — сказал Док Тому, а не мне. — Необдуманно. Видишь, они успели поднять модуль, мы потеряли шестерых. А ты контужен, это полный провал.

— Просто больше не мог, — сказал Том, сильно скинув обороты. — Ненавижу. Ненавижу их. Даже мёртвых ненавижу. Подонки.

— Наших? — спросил я. Еле выговорил.

— Они мне не «наши», — отрезал Том. — Если они люди, то я не человек! Это военное преступление, вообще за гранью, это дьявольщина, они не должны были жить! Мне жаль, что я не убил своими руками эту гниду Хорта, зато я пристрелил Норриса и Беркли, уже радует.

Шитти сваливали трупы в ров, а тот, кто управлял экскаватором, сыпал горячий песок прямо на кровь. Том наблюдал, и на его лице горела яростная ненависть. Неутолённая.

— Почему? — спросил я Дока.

— Экспериментальный полигон, — сказал Док, чуть смягчив тон. — Тут, под дюнами лежат тела шедми, взрослых и подростков, и сколько их — я не берусь подсчитать. Но опыты здесь ставили и на гражданах Соединённых Штатов. На тебе не получилось, забавно.

— Опыты…

Я как-то абсолютно растерялся.

— Они убедились, что добропорядочные граждане будут жрать мясо детей, даже точно зная, что это мясо детей, — сказал Док. — Пропаганда — сильная вещь. Правительство печётся о здоровье нации: детей шедми собираются выращивать на мясо, как убойный скот; дорогое удовольствие, но уже подсчитано, насколько употребление этого… продукта… снизит смертность от инсультов, диабета и атеросклероза. Хватит небольших доз… А для себя они приберегли особый продукт, лекарство от смерти — и против него тоже никто не возразит. Вскоре мы станем здоровой, очень здоровой нацией. Пропаганда превращает людей в монстров.

Я слушал и думал: очень здоровая нация — прекрасно ведь… если не знать… о цене.

— Хосе, — тихо сказал Том, — послушай.

Док взглянул на него.

— Я не могу, — сказал Том. — Даже на пике эмоций я не могу с ними связаться. Я в голос ору, но… это, наверное, последствия контузии. Меня не слышат.

— С кем? — спросил я.

Был уверен, что не ответят, но мне ответили.

— Галактический Союз, — сказал Док. — Том — резидент.

Это просто дух из меня вышибло. Я уставился на Тома, на шпиона, давно шпиона, даже не шитти, а вообще неведомо кого, а он как-то погас, будто устал ненавидеть.

— Надеялся, что эта дохлятина меня встряхнёт, — сказал он с тоской. — Что докричусь. Что прилетят, помогут, а до всей Вселенной донесут, что надо спасать детей и что Шед обречён. Нет, не прилетят. Я — лузер, полный неудачник! Мы погибнем.

Шитти, закончившие засыпать могилу, подошли ближе. Один из них ухмыльнулся и показал лягушачьей лапой «о-кей».

— Простите, — сказал Том. В его глазах дрожали слёзы, но не выливались.

— Это глупо, — сказал шитти. — Глупо извиняться за подарки. Мы будем жить или умрём — свободными. О тебе будут петь ветра в Великом Океане.

— Спасибо, Илхэ, — сказал Том. — Мне просто так жаль… детей… — и закашлялся, чтобы скрыть всхлип.

— Это лучше и для них, — сказал другой шитти и повернулся ко мне. — Привет, живой. Я сыграю тебе другое. Я сыграю весёлое. С нами Хэндар, человек.

— Спасибо, — сказал я. — А Хэндар — это кто?

— Дьявол, чико, — перевёл Док Родригес. — Ладно. Будем жить до самой смерти.

20. Юлий

После просмотра всех записей — с чёрных ящиков Олега и Эда, с дневников штатников, записей, сделанных Хосе Родригесом, — мне было плохо до смертной тоски. Если бы не Вера, я бы на стену полез от тоски и отвращения.

Но с Верой не очень-то полазаешь по стенам. Она человек действия, рефлексий и прочих интеллигентских стенаний не признаёт. И возвращает в строй, даже если ты не боец.

— Ты ведь летишь на Землю? — спросила она так, будто знала ответ.

А может, и впрямь знала. Она ж меня знала.

— Я — да, — сказал я. — А вот ты — нет.

И она тут же встала в боевую стойку сердитого кота:

— Интересно, почему это ты решил, что я — нет?

— Потому, Верка-Верочка, что если я скажу про смертельный риск, это будет пошлым преуменьшением, — сказал я, и меня вдруг потянуло улыбнуться. — Мы же камикадзе. Божественный ветер. Должны снести всю эту мерзкую систему к чертям, спасти столько детей, сколько сможем, привлечь внимание Галактического Союза — и осыпаться в Великий Океан шедми лепестками сакуры. Тебе нельзя.

И она тоже улыбнулась — великолепной улыбкой:

— Вот уж нет! Я тоже хочу лепестками сакуры! Я же глаза и уши, кто-то должен сохранить всё, что мы узнаем, для потомков! Я пойду с тобой, то есть с вами, и буду писать всё, что увижу. Где ты пройдёшь — там и я пройду.

— Тебе нельзя лепестками, — сказал я. — Ты девушка.

И она снова сделала кошачью стойку:

— Ага, значит, вдохновлять на военные преступления мне было можно, да? А исправлять их последствия мне нельзя? Это просто прекрасно! Значит, ты уйдёшь гордо умирать за правду, а я буду ронять слёзки на берегу, потому что наши древние предки считали, что это красиво?

— Просто хочешь, чтоб я за тебя боялся, — сказал я, уже ни на что особо не надеясь: если Верка что-то решила, её не переубедишь.

— Будем бояться друг за друга, — отрезала она. — Мне необходимо лететь… — и добавила очень тихо: — Неужели ты не понимаешь, что иначе я не смогу жить? Если не буду с вами — сойду с ума и руки на себя наложу, как шедми. Думаешь, так будет лучше? Да и вообще, Кранц не возражает. Последнее слово, а?

Последнее. Когда наша группа была сформирована, Верка туда торжественно пришла. А у меня было такое чувство, что это не она летит туда со мной, а я — с ней.

Она — со своей камерой. А я — чтобы её прикрыть, пока она будет снимать. Потому что всё остальное сделают профессионалы: и военные, и по контактам. Такие дела.

Мы сидели в кают-компании грузовика, на котором Вадим Александрович и наши товарищи доставили шедми с Эльбы. Люди пили кофе, шедми — лишайниковый хэ; я смотрел на всех и думал: как же мы сойдём с борта на Земле? Не говоря уж о том, чтобы что-то делать?

Ясное дело, летят Кранц и Нигматулин. Кранц командует операцией. Но Саид Абдуллаевич и Кранц — биоформы, к тому же они не просто объявлены в розыск, они ещё и приговорены к смерти земными спецслужбами. Мы с Веркой. Я, предположим, сбоку припёка: меня убьют вместе со всеми… а вот что будет с Верой — большой-большой вопрос. Может, Вера нужна им живой? Во всяком случае, Андрею её не заказывали. Но, мне кажется, попадись она в лапы спецслужб — ничего хорошего её не ждёт.

Ярослава тоже в списках нет, но он опасен, это видно невооружённым глазом. И мне кажется, что его будут убивать вместе с шедми. Это было бы очень логично. Таких шедми на Землю не пустят ни за что, это им не гуманист Бэрей и не милая Гэмли: по лицам видно, что мстители. Даже Антэ выглядит хрупким интеллигентом рядом с суровыми парнями, покрывшими бивни алым, и девушками, которые, за неимением бивней, выкрасили алым губы… Не будут спецы из Обороны с ними разговаривать.

Кроме нас, летят военные с «Барракуды», и наши, и штатники: Вадим Александрович с Кранцем с ними разговаривали и выбрали самых опытных, тех, кто занимался разведкой и диверсиями. Мудро. Но вся эта команда ведь тоже моментально окажется на прицеле у спецслужб, как только сойдёт на землю. Дезертиры.

Я слушал разговоры и думал: очень может быть, что всё это — зря.

— Что нет точных координат — неважно, — весело говорила Тари. — Я, конечно, не специалист, но я поняла, что точность — в пределах нескольких километров, да?

— Ага, двухсот — трёхсот, — поправил Кранц.

— Это ничего, — сказала Тари. — Сигнал маячка ловится на расстоянии около трёхсот линий, это ведь больше, чем триста километров, да? Маячки есть у каждого ребёнка, рождённого на Шеде или на Океане. Если уцелели ребята постарше, которые умеют пользоваться системой пеленга, то засечь можно даже из космоса… но…

— Но о маячках могут уже знать спецы, — сказал Саид. — И глушить сигнал. Ты же этого опасаешься, дорогая?

— Опасаюсь, — сказала Тари. — Поэтому лечу с вами. Мне кажется, я услышу. Сквозь помехи услышу. Учую. Ты не веришь?

Саид покачал головой и ласково тронул её маленькую перепончатую ладонь:

— Хорошо. Хорошо.

— Не надо тебе туда, Тари, — сказала Ангрю. Из-за алой губной помады она выглядела, как земная фотомодель. — Ты нужна тут.

— Я не очень хочу улетать, — сказала Тари. — Мои девочки огорчаются. Но профессиональных педагогов, работавших с малышами, у нас больше нет, все мои коллеги погибли. Поэтому и вживлённых детекторов, отвечающих на маячки бельков, ни у кого нет. А у меня есть — и я знаю, что не засбоит. Он питается от…

Наверное, она хотела сказать, что детектор питается от мышечного электричества, но прижала руку к сердцу — и вышло двусмысленно.

А моё сердце ныло и ныло. Ещё Тари там не хватало! Без Тари вообще невозможно! Тари — наше сокровище, без неё все наши педагогические программы — так, суррогаты… именно Тари учить бы молодых воспитателей…

— Простите, что перебиваю, — встрял я, не выдержав. — Это всё, конечно, здорово… но ведь мы же не долетим. Это ведь безнадёжный риск! Вадим Александрович, это же грузовик КомКона? Он, наверное, набит жучками под завязку…

Вадим Александрович сделал якобы суровое выражение лица:

— Юлий, это, право слово, никуда не годится! Ты, значит, считаешь, что твой руководитель совсем уж двоечник и бестолочь, да?

Я смутился, но сделал над собой усилие, попытался окончательно обнаглеть и продолжил:

— Нет. Но вы всё равно не ответили.

Все наши старшие заулыбались, но Кранц тут же нахмурился:

— Ты плохо рассмотрел наш модуль, Юл. Номер порта приписки видел?

— Э… Гонконг? — я смутился ещё больше. — Нет, я заметил, что китайский… Но, Вениамин Семёнович, я просто подумал…

— Ладно, мои дорогие, — сказал Майоров. — Я вижу, людям надо объяснить. Шедми придётся слишком долго объяснять, почему мы приняли такое решение, поэтому им — позже.

— Вадим, — сказал Бэрей, показав большими пальцами рук, что говорит за всех, — шедми тебе верят, не надо лишних слов.

— Хорошо, — сказал Майоров. — Тогда только для своих, которые беспокоятся. И для невнимательных этнографов — в особенности, — уточнил он, глядя на меня. Я чуть не провалился в недра Океана Второго. — Итак. Грузовик китайский, потому что принадлежит нашему товарищу и резиденту ГС, Розе Лю. Никаких жучков, я полагаю. И друзья Розы будут ждать нас на орбите Земли, на китайской коммерческой станции. Нас примут как китайских дальнобойщиков, возвращающихся из рейса. Вы же знаете, насколько Китай закрыт для любых спецслужб, кроме собственных? А договориться с собственными — это задача Розы и Минжа… да они, я думаю, уже договорились.

— А о том, что творится в Китае, вообще никаких данных нет? — спросил Алесь мрачно.

— Ребятки собирают материал, — сказал Майоров. — Я думаю, к нашему прибытию Розе будет что рассказать.

— Знаете, что? — вдруг сказал Ярослав. — Я бы не особо верил китайцам. После того, что штатники назаписывали, мне китайцы как-то не очень. Глаза б не глядели.

— Хм, — сказал Кранц. — А наши и штатники после всего, что ты о них узнал, тебе, значит, очень? И глаза на них глядят?

Яр смутился и замолчал. Элиас, худой и жёсткий парень в зашорканной штатовской камуфляжке, коллега Яра, с ожогами, залеченными тем же препаратом, мрачно сказал по-русски:

— В этой войне все… проявил себя.

Правду сказал.

* * *

Грузовик вёл интересный человек.

Вадим Александрович сказал, что его зовут Джек, но парень был явный китаец и по-английски говорил плоховато, а по-русски не говорил вовсе. На обратном пути Джек был не так загружен, как по дороге сюда: к Океану Второму он довёл звездолёт один, а теперь ему помогали Яр и американский пилот, которого штатники звали Инка — понятия не имею, имя это у него, фамилия или ник.

Из-за того, что у Джека появились свободные часы, я сумел его поймать и задать пару вопросов. Наверное, нам надо было взять хоть один дешифратор: я говорил по-китайски ещё хуже, чем он по-английски — но кое-как мы поладили.

Он был не Джек на самом деле, а Шен, но американские коллеги всё время путались, и Шен взял псевдоним. И он был пилотом «фениксов, парящих меж звёзд», китайского КомКона, который до войны был совершенно затрапезной конторой, почти не финансируемой правительством. По статусу фениксы были почти как клуб призрения беспризорных котов. На пожертвования отдельных граждан… ну, не так уж в Поднебесной было много граждан, которых настолько интересовали инопланетяне.

Положение резко изменилось, когда началась война. На фениксов вдруг полился дождь правительственных щедрот… В Китае, оказывается, очень рано узнали, что эмбриональные ткани шедми интересно влияют на наши организмы. Там даже особо не скрывали от общественности, что Китай финансирует войну за вполне определённый бонус — за биоматериал. Частная программа «Тигр ловит снежинки» — это было поначалу. А потом — правительственные программы «Небесная Хризантема» и «Снег, падающий со звёзд». Там ещё шли разговоры о биоматериале, но не уточнялось что и как.

И вдруг всё рывком засекретили, а всех учёных, кто работал с тканями шедми, то ли купили, то ли запугали — интервью они давать перестали и вообще с горизонта исчезли. Зато остались сводки с войны и очень-очень туманные намёки правительства, что весь китайский народ под руководством Великого Кормчего, как только кончится вся эта суета, заживёт совершенно особенным образом.

— Сила тигра, мудрость дракона, — горько усмехнулся Джек. — Мадам Лю собирала информацию. Что-то у неё есть, но я не посвящён. Она скажет вам, скажет людям Майорова.

— А откуда она знает Вадима Александровича? — спросил я.

Шен сделал неопределённый жест:

— Мне она не рассказывала.

На этом мне пришлось от него отстать, потому что его кто-то срочно позвал в рубку.

Я остался обдумывать. Соваться к Кранцу не рискнул. Пытался поговорить с Веркой, но она была занята: сохраняла какие-то особо важные записи, потом настраивала камеру… Я печально подумал, что один тут маюсь дурью вместо работы, но тут меня поймала Тари и прямо-таки выручила: попросила перевести шедийские стандартные радиокоды, «ухо акулы», на английский и русский. Чтобы любой из нашей команды, даже такие необразованные ребята, как Яр или штатники, знал, что делать, если случайно поймает сигнал с маячка кого-нибудь из детей.

Я занялся работой и немного отвлёкся.

Но когда мы вошли в Солнечную систему и связались с этой станцией, мне снова стало не по себе. Очень тревожно.

Я даже завидовал Вере, которая заново зарядила камеру, перепроверила микроаккумуляторы и была спокойна, как слон. У меня сам вид этой станции почему-то вызывал натуральный мандраж.

Я потом уже понял: потому, что у китайских товарищей был уж очень хороший камуфляж. Станция была ровно такая, как в кино про контрабандистов, просто один в один. Казалась нелепой сборной дешёвкой, с оборудованием чуть не из пластика, с въевшейся пылью… и приходило в голову, что невозможно же контактёрам, резидентам ГС и друзьям Майорова работать в этой помойке, на то ли ворованной, то ли списанной технике.

Хорошо замаскировались, в общем. Изображай они астероид, комету или полное ничто — не стали бы менее заметны для спецслужб Земли. Я уже потом это понял. В таком виде интересны, наверное, только какой-нибудь китайской инспекции вроде нашего Управления по борьбе с экономическими правонарушениями. Далеко не Контора, чтоб не сказать сильнее, а Контора мелким ворьём не занимается никогда. Мне тоже было странно заниматься мелким ворьём… но потом-то я сообразил, что к чему.

Наш грузовик причалил к стартовому стенду в громадном ангаре.

Не успели остыть двигатели, как к трапу подошли хозяева станции. Немолодая, но очень красивая, — хотелось сказать, дама в красном вышитом платье-ципао сердечно улыбнулась и развела руки, будто хотела нас всех обнять.

— Как мы рады видеть тебя, Саид, — сказала она по-английски, чисто и чётко, светя улыбкой. — И твоих драгоценных друзей. Вадим не посетил нас?

— Он болен, дорогая, — сказал Саид. — Но мы во всё посвящены. Это Вениамин, это Юлий, это Верочка, а на борту — наши штатовские братья и братья-шедми. И мы все на тебя рассчитываем, Куанг, золотая моя.

— У меня есть хорошие новости для тебя, — сказала Куанг. — Я рада видеть вас всех. Я хочу пригласить вас выпить чаю и побеседовать.

Она посмотрела на Веру, и Вера, кажется, чуть смутилась.

— Здесь нельзя снимать, госпожа Куанг? — спросила она.

— Конечно, можно, — сказала Куанг, улыбнувшись ещё лучезарнее. — Называйте меня, пожалуйста, Розой. Роза Лю, так меня знают на Земле… и в других местах. И снимайте, пожалуйста, всё, что хотите. Вы ведь позаботитесь о том, чтобы это видео не попало в дурные руки?

— Я вам обещаю, — сказала Вера.

— Я верю, — чуть кивнула Роза. — Вы профессионал высокого класса.

Вера покраснела. Роза как-то умудрилась сказать этой фразой намного больше, чем просто комплимент. Я понял, что она видела работы Веры для ВИД-ФЕДа, не одобряет эти работы всей душой, но ценит профессионализм и понимает, как важно, что Вера на нашей стороне.

Роза была контактёром божьей милостью.

Три девушки, хорошенькие, как героини мультфильма, по-моему, кореянки, а не китаянки, за всё это время не сказали ни слова, только улыбались и сияли глазами из-под ресниц: они изображали свиту блистательной Розы. Когда она сделала нам приглашающий жест и пошла вперёд, девушки очень чётко перестроились и теперь показывали, что они уже наша свита.

Мы пошли по ангару к жилым секторам.

На стендах рядом стояли ещё три грузовика, а всё остальное пространство было забито барахлом. Чего там только не было! Нас вели по узкому и довольно запутанному коридору между полными непонятно чем контейнерами, принайтованными к полу и стенам цистернами, закреплёнными штабелями ящиков, затянутых пластиком. Маркировка на этом добре была то китайская, то корейская, то английская, мелькали штампы «для зон искусственной гравитации», «хрупко», «ценный груз», эмблемы Кока-Колы, Нестле, Энерджайзер, каких-то китайских и японских корпораций… В общем, я так и представлял себе берлогу контрабандистов.

Четвёртый грузовик, стоящий поодаль, грузили. На погрузке работали только мехи, кондовые такие, посконные мехи, как в видеороликах начала века, но рядом зачем-то ошивались несколько крепких мальчиков с совершенно криминальными физиономиями. При виде нас они, впрочем, разулыбались и поклонились. Госпожа Лю уже производила впечатление крёстного отца… или, что по обстановке точнее, крёстной матери.

Через то ли склад, то ли трюм, забитый ещё плотнее, чем ангар, мы прошли в жилой сектор. Единственное, что тут было хорошо — это просто замечательные гравитаторы и вентиляция: дышалось легко и вес ощущался, как на Земле. Остальное соответствовало барахлу в ангаре, охранникам на погрузке и общей атмосфере. Мы шли по тронутым ржавчиной и зашарканным стальным мосткам, вдоль стен, заклеенных между торчащих кабелей рекламными плакатами с гибкими ориентальными красотками, прикрытыми прозрачным шёлком, и мультипликационными девочками с бюстами, как воздушные шарики, под мигающими лампами, мимо раскрытого настежь блока жизнеобеспечения, над которым красной масляной краской кто-то намалевал «ОСТОРОЖНО! КИСЛОРОД ПОД ДАВЛЕНИЕМ!» Будь я китайским инспектором, содрал бы взятку и свалил бы как можно скорее, подумал я — и понял, что да, тут работают профессионалы.

И это впечатление только усилилось, когда очаровательная девушка из свиты госпожи Лю с поклоном открыла дверь — механически открывающуюся дверь, с ручкой, как на Земле в прошлом веке — и за дверью оказался совершенно неожиданный райский уголок. Девушки отодвинули шелестящий занавес из стеклянных шариков — и мы вошли в мягко освещённый зал с настоящими, живыми цветущими рододендронами и столиком между цветочными купами. В широкое голографическое окно напротив столика заглядывали ветки цветущей сливы, а за сливой виднелись холмы в нежной дымке.

Пока мы усаживались, девушки бесшумно хлопотали вокруг: из ниоткуда появились чайники, чашки, блюдо с кубиками ананаса в карамели и ещё какие-то традиционные диковины. Нарисованные лепестки сыпались с цветов в чашки — и таяли, не долетев. Еле-еле слышно заиграла музыка, скорее, тень музыки — вроде экзотического аромата.

Это было специальное место для охмурения всяческих проверяющих. Понятно даже мне: представительская зона.

Закончив возиться с чайными приборами, девушки дематериализовались. Или ушли в стены — в общем, исчезли бесшумно и непонятно. И госпожа Лю сказала:

— Теперь мы можем побеседовать о наших делах, Саид.

— Кранц осведомлён лучше, дорогая, — сказал Саид. — Можешь доверять всем присутствующим.

Госпожа Лю взглянула на Кранца.

— Мне искренне жаль, что не удалось познакомиться с вами прежде, Роза, — сказал он. — Но сейчас это неважно, правда?

Госпожа Лю чуть заметно кивнула в ответ, улыбаясь уголками губ. Держалась, как старинный рисунок на шёлке, из какой-нибудь коллекции вроде «Десять первых красавиц Китая».

— Я слышала о вас, Вениамин, — сказала она. — Мне представляется, что вы не только лучше осведомлены, но и лучше подготовлены к операциям подобного рода. Ваших друзей мои люди доставят на Землю, на нашу базу в Гонконге. Оттуда они смогут попасть в Федерацию или в Штаты. Вы сами останетесь здесь. Мы с Вадимом решили, что именно вы будете курировать операцию… — и улыбнулась яркой, нежной и почему-то очень страшной улыбкой. — Скажем точнее: крах операции «Небесная Хризантема».

Кранц подобрался и сузил глаза — еле заметно, но мне уже заметно.

— У вас есть план? — спросил он.

— У меня есть человек, у которого есть план, — сказала госпожа Лю.

— Надёжный человек, дорогая? — спросил Саид.

Госпожа Лю усмехнулась.

— Нет, — сказала она. — Подонок. Но у него нет выхода. Он хотел поговорить с вами, Вениамин. Предложить вам сделку. Он предлагал её мне, но я не могу заплатить ему столько, сколько он хочет. Вы, полагаю, сможете. И если вы сговоритесь, он выведет нас на закрытую базу, а его люди сделают грязную работу.

— Если сговоримся, — кивнул Кранц.

— Куда ж вы денетесь, — улыбнулась госпожа Лю. — От того, насколько вы хорошо и быстро договоритесь, зависит судьба детей-шедми, находящихся на территории Китая. Другого способа я не нашла.

— Ага, — хмыкнул Кранц. — У меня прекрасная репутация.

— Да, — госпожа Лю была само расположение. — Так вас отрекомендовал Вадим. Ты подтвердишь, Саид?

— Куда ж я денусь, — отозвался Саид не без сарказма. — Веня умеет, ему и придётся.

— Когда? — спросил Кранц.

— Когда вам будет угодно, — сказала госпожа Лю. — Хоть сейчас, если хотите.

— Хочу, — сказал Кранц. — К чему откладывать.

Госпожа Лю начертала в воздухе некий магический знак, видимо, активизировала какой-то хитрый и незнакомый мне канал связи.

— Вы хотите побеседовать с этим человеком с глазу на глаз? — спросила она Кранца. — Я могу проводить ваших друзей на борт звездолёта или в зону отдыха, как им будет удобно…

Я даже огорчиться не успел, а у Веры ни один мускул на лице не дрогнул: она сидела прямо, как красотки из свиты госпожи Лю, и спокойно всё писала.

— С вашего позволения, они останутся здесь, — сказал Кранц, и я подумал, что Вера понимает его лучше, чем я. — Они мои ученики, им необходимо приобретать опыт. Как я понимаю, сейчас это возможно: мы ведь можем принимать решения о плате коллегиально?

— Безусловно, — сказала госпожа Лю и улыбнулась. — Однако неужели вам не нравится этот сорт чая? Это Лун Цзин с озера Сиху, когда-то его вкус очаровывал даже драконов…

Несколько минут она и Кранц обсуждали этот чай и древние легенды, пока мы не услышали, как шелестят занавеси из бусин. В сопровождении двух девушек в зал вошёл пьяный лохматый китаец в европейской рубашке с расстёгнутым воротом, в джинсах и босой. В руке он держал за горлышко бутылку рисовой водки — и сивухой от него несло метров на десять. Он показался мне очень молодым, моим ровесником или чуть старше.

Остановившись напротив стола, этот тип отвесил поклон и ухмыльнулся.

— У вас гости, тётушка Куанг? — спросил он по-китайски, но я отлично понял. В деталях. Где-то в столе, видимо, был дешифратор, настроенный лично на пьянчугу. Однако.

— Милый Ливэй, — сказала госпожа Лю, — вам нужно быть вежливым. Это русские, о которых я говорила, Вениамин и его группа. Они готовы вас выслушать и принять решение. Быть может, они решат в вашу пользу.

— О! — Ливэй протянул Кранцу бутылку. — Хотите глоточек за знакомство, Вениамин?.. А, да, русские пьют свою водку. Она почти не пахнет, не водка, а вода, смешно…

Кранц отодвинул стул.

— Садись, — сказал он. — Мне некуда налить, прости. Рад тебя видеть.

Ливэй плюхнулся на стул. На столе волшебным образом возникли маленькие металлические стаканы и ещё одна бутылка, полная.

— Я прошу меня простить, — сказала госпожа Лю. — Я вынуждена вас покинуть. Меня ждут дела…

— Идите-идите, тётушка, — хмыкнул Ливэй и махнул рукой. — Мы будем пить и болтать, а вы всё равно всё узнаете… тут ведь всё утыкано жучками, а?

— Это совершенно неважно, — сказала госпожа Лю. — Вы же знаете, Ливэй, что здесь можно чувствовать себя в высшей степени свободно. Надеюсь, вы приятно проведёте время.

— Возвращайся скорее, дорогая, — сказал Саид, а Кранц добавил:

— Жаль, что вы уходите.

Госпожа Лю улыбнулась на прощанье и пропала вместе с девушками. Ливэй скривился:

— У тётушки Куанг щупальца, как у осьминога… и хватка такая же. Тебя она тоже держит, а?

— Куанг — давняя подруга моего наставника, — сказал Кранц. — Осьминоги друг друга стоят. Наливай.

Ливэй плеснул, разбрызгав водку по столу. Воняла она ядерно. Я вспомнил, что китайцы ценят запах сивушных масел, как европейцы — букет вина, и еле сдержался, чтобы не передёрнуться. Не выношу спиртного.

Но Кранц выпил с Ливэем эту дрянь и глазом не моргнул.

— Высокий класс, — сказал он с полуулыбочкой. — У нас такой не достать.

Ливэй дружески толкнул его локтем и запил водку из стаканчика водкой из горлышка бутылки.

— Ты в этом разбираешься, — ухмыльнулся он. — А ты биолог или спецушник? Роскошный биоформ у тебя и у приятеля твоего.

— Спецушник, — сказал Кранц.

— Так ты только носишь этот костюмчик, а я такие делал! — хихикнул Ливэй, и я вдруг понял, что его трясёт. Настолько колотит, что заметно: он хихикал, ухмылялся, пил, но из-под взлохмаченной чёлки смотрели абсолютно трезвые глаза отчаявшегося. Гремучая смесь ужаса и ярости. Я такого никогда ещё не видел.

— А, так ты биолог? — кивнул Кранц.

— Я… хе, русский, я — демон, — прыснул Ливэй. — Я… ДНК резал и клеил, как ленточку бумажную… резал и клеил… как платили… Хоть бы эти вот… девки-парни, фарфоровые куколки, влагалище без матки, сто пятьдесят тыщ за штучку, мамуля Сяо перекупала у Вана, а уж кому ещё Ван продавал — не моё дело… препараты тератогенные, замаскированные под витаминчики, для нужных беременных… с продуманным эффектом…

Он не говорил, а гнал, слишком быстро, будто спешил выговориться — и я не понимал, зачем он это делает. Кранц слушал и кивал.

— Ясно, — сказал он в паузу. — А пух небесный?

Ливэй хохотнул и всхлипнул.

— Думаешь, я не понимаю? — сказал он, глядя Кранцу в лицо. — Ты всех получишь. Всех существ, сколько их есть. Тушки тоже хорошо бы забрать. Ты весь материал получишь. Я тебе клянусь, мы это сделаем, мы точно это сделаем — только забери меня отсюда. Тётка Куанг сказала, что можешь забрать меня с Земли…

— Да, — коротко сказал Кранц. Я подумал, что он боится перебить Ливэю настроение.

— На Земле меня найдут, — Ливэй схватил Кранца за руки. — Меня, моих родных… мамочку, жену, детей… Я думал, что буду проситься в Федерацию, но они дотянутся до Федерации. Они и сюда дотянутся, я уверен. Да я всё равно не смогу жить в этой дыре, я тут работать не могу, ты понимаешь? Забери меня куда-нибудь, где есть нормально оборудованная лаборатория — ты всё поймёшь, я тебя озолочу…

— А что ты умеешь, кроме своих уродцев? — ухмыльнулся Кранц.

— Эликсир — моя разработка, — неожиданно медленно, резко снизив голос, сказал Ливэй. — Целиком моя, ты понимаешь? А Чанг мне даже годного материала не давал, я живыми этих существ, небесных хризантем, в глаза не видел все эти годы, только трупы — чувствуешь разницу? Я разработал технологию — в подвале, на коленке, за медяки, которые псы Чанга мне швыряли, как подачку, а он теперь купается в роскоши! Его прикрывают аж с самого верха! Великий учёный, а?! — Ливэя снова затрясло — и у него из глаз натурально брызнули слёзы. — Гордость Поднебесной! — выкрикнул он. — Общая надежда! Великий Кормчий ручку жмёт! Ты понимаешь?!

— Вот сволочь! — поразился Кранц серьёзно и сочувственно.

— Ох, ты понимаешь меня… Представь: ведь как я учился! Жил в капсуле метр на три, питался белковым концентратом, как только не протянул ноги… Мамочка последнее отдавала, чтоб я закончил образование. Чанг меня купил за гроши, я ему делал любых уродцев, каких ему хотелось… А потом война началась, и к нам попали эти существа. Он бы-ыстро понял, что это золотая жила! Я же за полтора года ему… идеальной чистоты… безупречный препарат… а он мне — медяк в пустую миску! Технология-то отработана до совершенства, я ж ему не нужен больше… намека-ает… «Слишком много знаешь, Си, слишком»… Он меня прикончит, а у меня мамочка, сыновья…

— Подкорректировал мальчиков? — улыбнулся Кранц.

Вопрос чуть успокоил Ливэя. Он даже отхлебнул ещё и улыбнулся дрожащими губами:

— Самую малость. Чтоб здоровенькие росли, — и тут же всхлипнул снова. — Чанг же их… как тех существ, если только на секунду заподозрит… ты не знаешь, какие нравы внизу…

— Я заберу тебя с Земли, — сказал Кранц. — Вместе с твоей матушкой, женщиной и мальчиками. И место для работы у тебя будет. Но ты уверен, что мы сможем забрать всех существ? Мне важно.

— Ты работаешь на Федерацию? — устало спросил Ливэй. — Или на самих существ? А, да всё равно! Хоть на повелителя преисподней! Меня загнали в угол! Я сам буду работать на существ, мне уже наплевать. Пока что у меня есть допуск. Особый допуск. Я знаю все коды. Это моя база, моя! Оно всё должно мне принадлежать! Я это заслужил! Но уж если не сложилось — забирай ты, пусть забирают Федерация, существа, демоны, пусть!

Кранц трепанул его по спине:

— Теперь тебе надо отдохнуть. Поспи, а я подумаю, как это лучше устроить. Ни о чём не беспокойся. Можешь считать, что теперь работаешь на меня — а я не Чанг, медяк в пустую миску подчинённым не швыряю.

Ливэй взглянул потерянно и обречённо:

— Смотри же, русский, я тебе верю…

— Поспи и расслабься, — кивнул Кранц. — План нужно составлять с ясной головой.

— Да, — кивнул Ливэй. — Да. Дэйю! — заорал он внезапно. — Эй, Дэйю! Где тебя носит…

Девушка из свиты госпожи Лю возникла у стола бесшумно и непонятно, как голограмма, и улыбнулась нежной улыбкой благовоспитанной китайской барышни — не разжимая губ:

— Позвольте, я провожу вас, господин Ливэй.

— Да, проводи меня! — рявкнул Ливэй и попытался сгрести в один кулак горлышки двух бутылок. Ему это не удалось, и он прихватил одну, полную, а полупустую бросил. Потом повис на плече у Дэйю, а она и не дрогнула, будто он был не взрослым мужчиной, а маленьким котёнком.

— Пойдёмте-пойдёмте, — сказала она радушно и выволокла Ливэя из апартаментов.

Уже в дверях он оглянулся на Кранца.

— Русский, — сказал он, шмыгнув носом, — не обмани меня.

— Слово, — сказал Кранц. — Ты теперь мой человек, русские своих не бросают.

Ливэй вздохнул и дал Дэйю тащить себя дальше. Дверь бесшумно закрылась за ними.

Саид молча показал Кранцу большой палец. Кранц усмехнулся и залпом выхлебал из чашки остывший чай.

— Терпеть не могу рисовую, — сказал он тихонько.

Из голограммы, прямо из цветущих слив и весеннего тумана, вышла госпожа Лю. Она сияла.

— Вы сработали отлично, Вениамин, — сказала она ласково. — Дальше — дело техники.

— Как ты его достала, дорогая? — спросил Саид, отодвигая для госпожи Лю стул.

— Как только прошёл слух об эмбриональном материале шедми, я сразу начала заводить связи, — госпожа Лю села и зажгла спиртовку. — Надо заварить ещё, как ты считаешь?

Кранц, который ел кусочки ананаса, восхищённо сказал:

— Драгоценная Куанг, вы настоящая Дева Луны! Чай меня спасёт — он мне просто необходим. А пока вода не начала издавать звуки, подобные шуму ветра в соснах, поговорим, ладно?

— Конечно, — сказала госпожа Лю. — Попробуйте печенье. Си Ливэй — ничтожество, просто товар, который можно купить и перекупить, но есть два нюанса: во-первых, он очень одарённый генинженер, а во-вторых, его матери, которой он обязан всем и для которой сварил бы суп из крови своих сыновей и своих собственных пальцев, противопоказана искусственная гравитация надолго. Оба эти обстоятельства полезны для нас.

— Не будь так строга, дорогая, — сказал Саид. — У него ведь особо и не было выбора.

— У всех есть выбор, — возразила госпожа Лю.

— Я собираюсь забрать его с домочадцами на Океан Второй, если всё пройдёт хорошо, — сказал Кранц. — Предки называли это «искупить ударным трудом». В его полномочиях я могу не сомневаться?

— Нет, — госпожа Лю прислушалась к шуму воды, но он, наверное, ещё не дошёл до верной кондиции. — Предполагаю, что Ши Чанг пока не может без него обойтись: он рассчитывает очень увеличить масштабы своего бизнеса, ему хочется технологий, позволяющих конвейерное производство, а не нынешнюю кустарщину. Ши предполагает, что материала будет много… так что Си будет в относительной безопасности ещё пару недель.

— А то, что он посещал тебя? — спросил Саид. — Это не насторожит Чанга?

Госпожа Лю улыбнулась, как императрица:

— Маленький Саид, Ши Чанг сам отправил Си ко мне! Он предполагает, что у меня есть связи среди штатовских военных, и уверен, что я подторговываю бельками из-под полы.

Саид присвистнул.

— Целую ваши прекрасные руки, Куанг! — восхищённо сказал Кранц. — Вы профессионал. Так, значит, мы даём нашему другу Си проспаться…

— Моя Дэйю проведёт детоксикацию, — вставила госпожа Лю. — Чтобы наш друг Си мог соображать по-настоящему хорошо…

— Именно, — кивнул Саид, — и можно будет спланировать операцию спокойно, чтобы не было никаких сбоев.

— А чему за это время научились дети? — спросила госпожа Лю, впервые поглядев на нас с Верой.

Она застала меня врасплох — и я выпалил:

— Как говорили спецагенты русской контрразведки в девятнадцатом веке, «отбросов нет, есть кадры»!

Все рассмеялись, даже Вера, но я уже взял себя в руки.

— Вениамин Семёнович, — сказал я, — у меня есть основания считать, что мы с Верой будем участвовать в операции. Так?

У Веры вспыхнули щёки, и она быстро взглянула на меня, чуть нахмурившись: «С ума сошёл? Нас сейчас выгонят!» — но тут уж я был уверен в выводах. Наши старшие их подтвердили.

— Юный соловей быстро учится петь, — улыбнулась госпожа Лю.

— Молодец, — сказал Кранц. — О вашей задаче я расскажу вам завтра. Надеюсь, вы усвоили тон, в котором будет происходить общение с господином Си Ливэем? Тебе, возможно, придётся общаться с ним плотно. Вера, если ей тяжело говорить, сможет просто молчать и снимать. Вас будет прикрывать кто-то из нас, но идти на закрытую базу ни я, ни Саид, скорее всего, не сможем.

— Из-за биоформа? — спросил я.

— Из-за биоформа. Я вами доволен.

Девы-проводники госпожи Лю проводили нас на грузовик. Только на борту мы с Верой осмелились перекинуться парой слов.

— У меня сердце каждую минуту останавливалось на полчаса! — радостно сообщила мне она. — Мы сделаем такую информационную бомбу! Юлька, это будет главный фильм в моей жизни! Знаешь, я так рада! Так благодарна Вениамину Семёновичу!

Я сгрёб её в охапку.

— А я — нет, — сказал я. — Потому что это очень опасно.

— Ну и что! — выпалила Вера, чуть не удушив меня в объятиях. — Это — настоящее, очень настоящее. Как наши предки, когда концлагеря…

Я приложил палец к её губам.

— Верка-Верочка, — сказал я, — пожалуйста, временно оставь в покое предков. Сейчас — наша с тобой война. Дождёмся инструкций.

Но её окрыляла возможность исправить хоть что-то, фатально испорченное пропагандой ВИД-ФЕДа. Я не мог совсем за неё не радоваться — но с гораздо большим душевным покоем пошёл бы туда один.

Я проклял судьбу: если б не война, я уже таскал бы имплантат и сам мог бы снимать Веркин главный фильм… который запросто мог оказаться нестерпимо страшным.

21. Вера

Вот где мне пригодилось знание китайского языка!

Теперь я носила ципао бирюзового цвета, в белых облаках и розовых цветах сливы; я подумала, что ещё бы и вышитые туфельки — но на мои европейские ступни не налезли бы традиционные лотосовые туфельки китаянок, повезло, что пытка бинтованием осталась в ужасном прошлом. Так что туфли полагались простые — обычные голубые туфельки без украшений, странной формы, правда, и каким-то чудом делавшие мои европейские ноги визуально поменьше.

Но ципао село, как влитое. И девушки мадам Куанг уложили мне волосы, заколов длинной шпилькой. Мы вместе с Юлькой долго учились пользоваться этой шпилькой — удивительная и очень технологичная штучка: именно ею теперь крепилась видеокамера в виде небольшого драгоценного камня в белом резном цветочке, а в самой шпильке находились аккумулятор и передатчик. Для страховки.

Управлялась эта камера совершенно фантастическим образом: без всяких приспособлений для дополненной реальности я видела шкалу настроек, без всяких дополнительных устройств, движением глаз, я эти настройки меняла. При совершенно запредельном качестве и звука, и изображения.

Я думала, что это шедийская вещица, но когда спросила мадам Куанг, она только улыбнулась. Выразительно — у меня сразу отпали вопросы.

Я должна была сойти на Землю в Гонконге официально и ужасно трусила: для любой страны это выглядело вполне преступно. Но старым зубрам — хоть Кранцу, хоть мадам Куанг — похоже, было глубоко плевать. Цель оправдывала средства с лихвой.

Но всё равно было страшно, несмотря на все предосторожности — а предосторожностей они организовали предостаточно. Моё лицо чем-то обработали. Видимо, тут тоже использовались иномирные технологии — но тут уже даже мне было понятно, что не шедийские. Вряд ли прямодушные шедми вообще способны на такой изощрённый маскарад, думала я — а вот интересно, кто способен… Мне пообещали удивительные перемены, посадили в кресло, как у стоматолога, на голову надвинули какой-то прозрачный колпак, мои глаза сами собой закрылись, а веки словно склеились — и под веками было как-то неловко, будто вода попала в глаза. Потом минут семь я чувствовала кожей лица то холод, как от замороженных стеклянных шариков, то давление, как от массажа неживыми пальцами. С руками тоже что-то делали, но я не могла разобрать ничего, кроме электрического покалывания в кончиках пальцев. А потом я открыла глаза и увидела в подставленном зеркале чужое лицо.

Хорошенькую, бледненькую, с широкими, по последней моде, глазами, китаянку. Я ощупывала чужой носик-кнопочку, пухлые губки, слишком тонкие брови… Пустенькое было личико, глупенькое, как со стоковой фотки — и как-то тяжело слушалось, плохо двигалось, как щека после наркоза у того же стоматолога.

И в глазах чуть-чуть щипало, их хотелось тереть кулаками — но видела я, как будто, даже лучше, чем раньше. Чётче.

Мадам Куанг посмотрела — и кивнула.

— Очень хорошо, Ксин, — сказала она, улыбаясь. — Веры не существует на три дня.

Я думала, она меня назвала «новенькая», «новая» — но, оказывается, у меня уже были документы на имя Гуй Ксин, а ещё имитация сетчатки глаза этой Ксин и её отпечатков пальцев. Это Ксин, видимо, любила традиционные платья и бирюзовый цвет.

Я смотрела в зеркало и пыталась улыбнуться:

— Всё онемело…

— Дай себе немного времени, Ксин, — сказала мадам Куанг. — В поле естественного тяготения твои мышцы заработают. Можешь потихоньку массировать лицо… также неплохо помогает тёплая вода.

Я очень почтительно её поблагодарила, пытаясь унять трясущиеся поджилки.

Зато Ливэй, на диво трезвый, только немного помятый с похмелья, с места в карьер попытался меня слегка подклеить — похоже, ему моя новая внешность понравилась больше старой.

— Как вам идёт этот цвет! — сообщил он и довольно сально заулыбался. — У вас такая свежая кожа, уважаемая… и вы на диво естественно смотритесь в метаморфозе. Скажите, Ксин, у вас есть родственники в Китае?

— Судя по генкарте — да, — сказала я. Правду. — Но, очевидно, это было давно, так что я даже не представляю, где они жили и где похоронены.

Он сделал вид, что опечалился:

— Какая жалость! Было бы так интересно узнать… когда кончится, наконец, вся эта заварушка. Правда, уважаемая? Скорее бы уже кончилось…

— Для нас с вами она кончится тем быстрее, чем быстрее и лучше мы закончим наше дело, — сказала я. Даже улыбнулась.

Сальный вид с Ливэя как мылом смыло.

— А не скажете ли мне, госпожа Ксин, — сказал он вкрадчиво, — вот господин Кранц…

— О, — я посмотрела Ливэю в глаза, как можно выразительнее — и он содрогнулся. — Кранц… официально он из контактёров Федерации, но неофициально… Впрочем, простите, господин Ливэй, я сама так мало знаю ещё… только видела, как он… — и вздохнула. — Не стоит об этом. Не будем портить друг другу настроение перед операцией, да?

Он закивал: «Да-да, вы совершенно правы», — и метнулся чем-то занимать руки: угощать меня печеньем, перебирать какие-то файлы в записной книжке… В общем, моя выходка сработала, заметно сработала. Так заметно, что я перепугалась всякого рода перегибов. Но, похоже, не напортила, даже наоборот: уже перед самой посадкой в Космопорте Гонконга Юлька сообщил мне, что всё в порядке.

— Всё хорошо, одно плохо, — сказал он с печальной улыбочкой. — В вашу группу меня не берут. Ливэй, Роза и наши судили и рядили много часов — и решили, что на закрытую базу ты пойдёшь с Кранцем.

— Он же биоформ! — удивилась я.

— Вот именно, — Юлька вздохнул. — Предполагается, что его покажут этому Ши Чангу как экспериментальный образец обратимого биоформирования, сделанный на коленке в том подвале или гараже, где сейчас расположилась жалкая лаборатория Ливэя… которая стоит всего-то миллиарда полтора, со всем китайским барахлишком.

— А я?

— А ты, как и планировалось, будешь любовницей Ливэя, — улыбнулся Юлька. — Редкий цветок севера, потому что акцент у тебя…

— Правильно, с севера! — обрадовалась я. — Мои кураторы по языку были из Харбина!

— Я помню, — ласково сказал Юлька. — Так и сказал госпоже Куанг. Эта Ксин — как раз из Харбина. Ливэю — студентка, лаборантка… в этом роде… интересно, где она сейчас, кстати. А мы с Яром и шедми будем в группе прикрытия. Держим кулаки, чтобы всё получилось. Раз так устраивается, то наши штатовские ребята, Тари и Саид Абдуллаевич прямо из Гонконга отбывают на Аляску — госпожа Куанг предоставит самолёт. За один день мы должны накрыть две базы сразу. Останется одна, в России, это очень плохо — но рук не хватает на три.

— А они найдут? На Аляске? — сорвалось у меня.

— С Тари и Нигматулиным? Да конечно! Лишь бы удалось забрать детей…

Об этом все думали. И о том, что база в России — тайна, покрытая мраком, что с ней вообще ничего не понятно и неизвестно, как оно всё будет, когда мы отработаем две определившиеся. И о том, что где-то могут быть подпольные и насмерть законспирированные местечки, где кто-то добывает эликсир бессмертия лично для себя…

Но даже я понимала, что думать об этом, вообще-то, рано.

* * *

В Космопорте, после посадки, я чуть не умерла от ужаса. Теперь-то я даже радовалась, что у меня непослушное лицо, на котором, кроме дурацкого изумления, ничего не отражается: я знала, конечно, что меня дистанционно ведут Кранц и Саид, но всё равно ноги у меня просто подкашивались, когда я спускалась по трапу с Ливэем под ручку.

Рядом со звездолётом стояли два грузовых шаттла. В один Бердин и Юлька вместе с людьми Ливэя грузили контейнеры, в каких обычно перевозят дорогих мехов-андроидов — там были шедми. Во второй погрузили один такой контейнер, в нём был Кранц. Таможенникам, наверное, было заплачено сверх границ, потому что они даже не попытались что-то проверить, а только раскланивались с Ливэем и улыбались мне. На мой подложный паспорт взглянули мельком, проверять пальцы или сетчатку глаз никто и не подумал. Я для таможенников была меньше чем пустым местом.

Между тем, к трапу звездолёта подъехал большой пассажирский эргомоб с тонированными стёклами. Туда погрузились наши военные из Штатов и отнесли контейнеры, как я поняла, с Тари и Нигматулиным, а потом автобус благополучно отчалил, и никто из персонала Космопорта даже не почесался.

А люди Ливэя либо были в курсе, либо их настолько вышколили, что они не смели спрашивать у своего босса, что это в его свите делают двое русских и девица. Они, правда, пытались заговаривать с Юлькой или Бердиным, но Юлька мило и беспомощно улыбался и с кошмарным акцентом бормотал, что не говорит и не понимает по-китайски, а Ярослав радостно ржал, лупил китайцев по спинам, тыкал в плечи и делал неприличные алкогольные жесты: щёлкал себя под челюстью и всё такое. Они так слаженно и достоверно изображали идиотов, что от них скоро отстали.

Меня проводили в салон шаттла, где оказалось гораздо удобнее, чем я ожидала, налили мне мангового сока, который я не стала пить, и оставили в покое. Я поставила закрытый стакан в держатель, думала, на старте вдавит в сиденье, но разбег был мягким, а отрыв почти не чувствовался — и я догадалась, что машина технологичнее, чем кажется.

А Ливэй связался с Ши Чангом, с открытой рабочей директории, будто был инженером или лаборантом из обычной скучной конторы, которому понадобилось что-то спросить у босса.

Он запросто договаривался «подскочить в старый корпус, чтобы показать кое-какие свежие разработки» и хихикал, когда этот Ши заметил меня и отмочил что-то насчёт удовольствия тискаться с лаборантками в рабочем кабинете. Ши тоже было на меня плевать: у меня на лице был написан IQ не выше шестидесяти, а когда я прислушивалась, рот почему-то приоткрывался сам собой. На службе у мадам Куанг состояли гениальные визажисты.

Так что этот Ши спокойно, свысока так, барственно трепался с Ливэем, милостиво соглашался посмотреть, что у него там, выдавал грязные шуточки, а я смотрела на его плоскую ряшку, принадлежащую взрослому мужчине, но свеженькую, как у юного китайского студента, и у меня всё леденело внутри.

Потому что, как я поняла, этому якобы мальчику было лет шестьдесят с хвостиком. И никакими подтяжками, витаминами и фитнесом было бы не добиться этой свежести — я догадалась, что это работала самая дорогая программа, самая элитная, ради которой и затевался весь кошмар. Ливэй, разменявший пятый десяток, тоже выглядел двадцатилетним, но не настолько сиял детским каким-то лучезарным здоровьем… его программа была попроще, плюс он жрал рисовую водку бутылками из горлышка… а вот Ши…

Ши был — будущее всей, очевидно, земной элиты.

Ради этой лучезарности они затеяли войну, уничтожили чужой мир и превратили детей в сырьё. И я смотрела на этого людоеда — и видела в никелерованной панели отражение своей физиономии. Туповатое изумлённое восхищение.

Но внутри у меня была спокойная злоба, такая острая, что резало под рёбрами.

* * *

Куда конкретно мы прилетели, я не знаю, потому что у меня не хватило храбрости спросить навигатор. Когда шаттлы приземлились на огороженном, оборудованном и охраняемом побережье, на отличную площадку рядом с причалом, Ливэй, который психовал и суетился, вдруг притих. Он сам открыл контейнер, где был Кранц; в лице у Ливэя мне даже померещилось что-то человеческое… то ли печаль какая-то, то ли даже вина… ухмылочка у него, во всяком случае, была, пожалуй, виноватая.

— Люди Куанг перегнали сюда субмарину, — сказал он Кранцу. — Вон, видишь, у пирса…

Живые очертания субмарины, не похожие на очертания машины, а напоминающие скорее отдыхающего морского зверя, вполне ясно говорили, что строили эту штуку шедми. Кранц легонько кивнул, тронул Ливэя за плечо:

— Очень хорошо. А где мой пилот?

Ливэй смешался и кашлянул:

— А… вон, на берегу.

Лэнга возвышался над китайцами, как сосна над черничником — и было очень заметно, как людям Ливэя неуютно, даже страшно. С нами были ещё двое пилотов Армады, — своеобразно красивый парень, моложе Лэнги, темноволосый, с серым большеглазым лицом и роскошной гривой, забранной в три хвоста, и высокая статная девушка, белая, как мрамор, с копной белоснежных волос, — но больше всего пугал Лэнга, он со своим шрамом и выбитым клыком напоминал какое-то недоброе морское божество. Здесь, под открытым небом, на свободе, шедми производили совершенно не то впечатление, что на станции: здесь они выглядели стихийной силой.

Кранц улыбнулся и махнул им рукой.

— Послушай, русский, — тихонько сказал Ливэй, — а вот существа… скажи, они не убьют меня? Какими демонами они становятся, когда вырастают… — и содрогнулся.

— За помощь? — ужасно удивился Кранц.

Ливэй бросил на него быстрый досадливый взгляд — и подошёл к шедми, держа руки перед грудью, часто дыша и горбясь.

Шедми к нему обернулись. От их взглядов Ливэя скорчило совсем, он, видно, хотел поклониться, но ему было не разогнуться — и, наверное, нестерпимо смотреть в их лица.

— Послушайте, — пролепетал Ливэй, — клянусь… клянусь могилой отца, я не убивал. Ни одного. Я препарировал, да, но уже мёртвых. Клянусь.

— Если ты поможешь живым, это не будет иметь значения, — медленно и чисто сказал по-английски темноволосый парень.

Ливэй оглянулся на Кранца — и Кранц кивнул.

Ливэй облизал губы, с трудом поднял глаза — и содрогнулся снова.

— Человек, — сказал Лэнга с помощью дешифратора, — говори.

— Я дам лоцмана, — сказал Ливэй. Его голос сорвался, он кашлянул и продолжил. — Вы приведёте субмарину к базе, чтоб принять… их… существ… ваших детей… на борт. Вот. Потому что катер… он маленький. И потом, опасно на катере… а на субмарине есть защита от радаров.

— Давай лоцмана, — сказал Лэнга.

Китаец лет тридцати пяти, маленький плотный мужичок с простецким лицом, попятился.

— Босс, — пробормотал он, — с ними я в море не пойду. Ни за какие деньги. Лучше здесь меня убейте.

Никто и среагировать не успел — рядом с ним вдруг появился Бердин. Помахал перед носом китайца рукой с портативным дешифратором в браслете, хохотнул:

— Брось! — и толкнул китайца в плечо. — У них такие рыбки… ух, какие рыбки! Увидишь изнутри — обалдеешь. Ещё детям будешь рассказывать, на чём в море ходил.

У китайца так явно отлегло, что он даже выдохнул:

— Так ты тоже идёшь?

Бердин ухмыльнулся открыто и глуповато и кивнул:

— Ай, брось! Я с ними уже ходил, что ты думаешь… Он — мой кореш, — и подтолкнул Лэнгу плечом.

Юлька подошёл тихо, как кот, и обнял юношу и девушку шедми за плечи.

— И я с вами, — сказал он, улыбаясь, по-китайски и довольно сносно, во всяком случае — понятно.

Это всё решило. За десять минут они погрузились на субмарину, она неслышно отошла от пирса и исчезла под водой — как кит нырнул.

Я смотрела, как они грузились и отплывали — и мне было так страшно, что страх лежал в желудке ледяным комом и толкал под рёбра. Кранц как-то догадался об этом — непонятно как, но вряд ли по выражению моей тупейшей физиономии — и тронул меня за локоть:

— Циркачи триста лет назад говорили в таких случаях: «Du courage!»

— Спасибо, — еле выговорила я.

— Ничего не говори, Вера, — напомнил Кранц. — Улыбайся. Ты хорошо улыбаешься, безобидно и безопасно. Девочка — прелесть, какая дурочка. Даже если будешь улыбаться натянуто — никого не смутит: наш пупсик стесняется.

Я улыбнулась. Он меня рассмешил и успокоил.

— Пора идти, — сказал Ливэй. — Простите. Правда, пора.

И мы поднялись на борт катера.

— Этим людям можно полностью доверять, — сказал Ливэй Кранцу, кивком показывая на троих китайцев, готовивших катер к отплытию. — Эти люди у меня в руках с потрохами.

Кранц сделал какое-то неопределённое движение лицом, будто не до конца поверил, но ничего возражать не стал.

Катер был шедийский, «водяная комета» — я уже видела такой на Океане Втором. Но китайцы вели его медленно и осторожно, он не летел над водой, едва её касаясь, а довольно тяжело плыл, вздымая пенные крылья, как обычный земной катер на воздушной подушке. Я подумала, что Лэнга запрезирал бы рулевого всеми внутренностями — и это почему-то успокоило меня ещё больше.

Украсть шедийскую технику — одно, а вот набраться храбрости и использовать её, как это делают шедми — совсем другое, господа мародёры.

Впрочем, он у них был не для скорости, этот катер. Для скрытности. Чтобы уйти в открытое море, а там нырнуть и пойти к засекреченной базе уже под водой. Я догадалась, что засечь базу сверху было невозможно, а попасть внутрь получилось бы только через подводный шлюз: всё-таки они были хорошо спрятаны. А информационная директория только казалась открытой — или, может, этот Ши тоже разговаривал с Ливэем с дороги.

Но теперь это всё уже было неважно.

Катер вынырнул в подводном ангаре. Мы попали на чужую территорию.

Я ждала, что нас сходу встретит какой-нибудь циничный ужас вроде высушенных шкурок бельков, но ничего такого не случилось. Катер привязали к стальным кольцам канатами, на борт закинули сходни, ангар до смешного напоминал ангар на станции госпожи Куанг. Он был так же загромождён техникой и контейнерами, подписанными по-английски, по-китайски и по-корейски, только большой контейнер распаковывали отличные грузовые мехи-манипуляторы корейского производства — доставали оттуда пластиковые бутыли с прозрачной жидкостью и аккуратно ставили на магнитный кар.

А Ливэя встречали далеко не как всеми обиженного сиротку: хлыщи в элегантных костюмчиках под голубыми халатами лаборантов тянулись по стойке «смирно!», а потом кланялись, как очень уважаемому человеку. Такой же хлыщ подал мне руку, чтобы я не оступилась, сходя на пирс. Вроде Кранцу тоже подали — Кранц их не смутил и не удивил, они были предупреждены.

— Господин Ши вас ждёт, — говорил один из них Ливэю. — Проводить ли девушку в комнату отдыха?

— Нет, — сказал Ливэй и осклабился. — Они пойдут со мной, и девушка, и русский.

Кранц глазел вокруг, и на его лице тоже нарисовался двухзначный IQ. Хлыщи тонко заулыбались, но никто не позволил себе пошутить.

Мы пошли вглубь станции.

Чем дальше мы заходили, тем сильнее на меня наваливался ужас. Тут было слишком много людей и механизмов. Как можно было вывести эту громаду из строя втроём?! И где тут держали бельков? Почему-то я представляла себе, что мы сразу их увидим, но — ничего подобного же, тут была обычная подводная лаборатория, словно её персонал изучал косяки рыбы или чёрные курильщики.

И мы трое. И Ливэй, которому мне было очень тяжело доверять.

Я шла, стараясь скрыть, что у меня подкашиваются ноги, и очень старательно снимала всё, что мы видели. Через рабочий сектор, скучный, как любой переход в любом рабочем помещении, мы попали в жилую зону — и за стальным створом, а потом — за стеклянными дверями, в громадном кабинете, украшенном тропическими растениями, нас встретил господин Ши.

Моё сердце билось в горле, я попыталась натянуто улыбнуться, но на меня он не обратил ни малейшего внимания. Я была просто живая кукла, даже андроид, думаю, заинтересовал бы его больше: может, хоть о цене бы Ши справился. А я вообще ничего не стоила.

Его интересовал Кранц, этого людоеда.

Ши панибратски шлёпнул по плечу Ливэя — и сразу повернулся к Кранцу:

— Ты понимаешь по-китайски?

Кранц ухмыльнулся, мотая головой, показал пальцами «чуточку». Ши и Ливэй рассмеялись.

— Он говорит по-английски, — сказал Ливэй. — Не утруждай себя, Чанг.

Ши сделал нетерпеливый жест и минут пять на приличном английском языке то ли допрашивал, то ли тестировал Кранца:

— Ты нырял? На сколько можешь задержать дыхание? Ты легко переносишь холод? Очень холодную воду?

Кранц ухмылялся, как не слишком озабоченный своим имиджем олигофрен, и на довольно убогом английском говорил такое, от чего у Ши выражение лица постепенно делалось просто кошмарным.

Алчным и жёстким.

— Ливэй, — с неожиданно сладкой улыбочкой сказал он в конце диалога, — а методичка у тебя?

Ливэй хлопнул по карману:

— Прости меня, Чанг, я попросил бы тебя запереть кабинет. Как следует.

Чанг громко и весело расхохотался:

— Ты так не доверяешь моим людям?

Ливэй махнул рукой:

— Просто предосторожность. Зачем рисковать?

Чанг ткнул его кулаком — в виде шуточки, но, кажется, довольно ощутимо:

— Капризничаешь, Ливэй.

Ливэй униженно захихикал:

— Прости, но ведь мне же причитается…

— Э, — подал голос Кранц. — Мистер Ши! Мне Ливэй обещал три штуки баксов… за вот это… за опыт…

Ши отмахнулся.

— Сегодня же получишь, — сказал он по-английски и посмотрел на Ливэя.

Офигенно понятный был взгляд. Кранц, с его точки зрения, тоже был «сырьё», «материал» и «существо». Подопытный кролик. Ливэй его сюда привёл — и с этого момента никаких прав у Кранца не было и быть не могло.

Может, Ши планировал его тестировать, может, убить и вскрыть, чтобы посмотреть, как трансформ изменил внутренние органы — но уж человеком, равным себе, он Кранца точно не считал ни одной секунды.

Ливэй вынул из кармана флешку в виде маленького бронзового дракона.

И Ши раздвинул стену, открывая вход в станционный вычислительный комплекс. Рассмеялся, сделал пару пассов — закрыл тот самый стальной створ. Директория обещала прислать одноразовый пароль в личный информатор Ши. Ши дал согласие — и в этот самый миг Кранц сделал что-то.

Я опять не успела уследить. Это были какие-то неземные, чужие приёмы борьбы. Юлька говорил, что Кранц работал в разных варварских и воюющих мирах — очевидно, там и научился. Я не увидела, ударил он Ши или воздействовал как-то ещё: Ши просто оказался сидящим в кресле. Молча. С потрясённым лицом.

— Молодец, — похвалил его Кранц по-китайски. — Хочешь жить — продолжай молчать.

Ши чуть заметно кивнул. Он мгновенно вспотел, хоть в кабинете было прохладно.

Я впервые увидела на человеческом лице такой безумный ужас. Ши переводил взгляд с Кранца на Ливэя. Он выглядел человеком, умирающим от страха. Не будь он людоедом, я бы его пожалела.

— Я запускаю? — спросил Ливэй.

— Давай, — улыбнулся Кранц, и взгляд Ши стал ещё отчаяннее.

Я ожидала взлома, но Ливэй вошёл в систему, как к себе домой — машина встретила его приветственным голографическим фейерверком. Ши застонал.

— Это моя станция, — сладострастно прошептал Ливэй, касаясь голографических иероглифов нежно, почти похотливо. — Моя, лягушачий зародыш, ясно тебе? Безопасность обеспечивали мои программисты — и этой минуты я несколько лет ждал, знай это…

— Ливэй, — с чуть слышной в голосе усмешкой перебил Кранц, — потом поговоришь.

Ливэя эти слова, кажется, привели в чувство. Он подключил свою флешку-дракона.

— Убери его от камер, Вениамин, — сказал Ливэй. — Начинаем.

Кранц взял Ши Чанга за запястье и потянул. И тот встал — а взгляд у него был, как у рыбы на крючке. Он задохнулся — и выдохнуть не мог: наверное, это был какой-то особенный болевой приём.

— Иди сюда, Чанг, — сказал Кранц почти ласково. — Мы с тобой тут подождём, пока Ливэй всё закончит. Только не дёргайся — можешь себе случайно руку сломать. Хорошо?

— Не убивай меня, — прошептал Ши совершенно белыми губами. — Пожалуйста, русский, не надо… я десять тысяч дам…

— Тихо, — улыбнулся Кранц. — Потом поторгуемся.

Он довёл Ши до нишки, в которой стояли кофейный столик и два кресла, и в одно из этих кресел усадил, так и не отпуская его руки. Я думаю, захват был совершенно чудовищный, потому что Ши даже не пытался дёргаться, он шёл и сел, как загипнотизированный.

А Ливэй знаком подозвал меня:

— Ксин, постой тут, ты мне нужна. Господин Чанг показал бы красивую женщину.

Я оглянулась на Кранца — и Кранц кивнул чуть заметно. Я подошла. А Ливэй активизировал информацию со своей флешки.

Рядом с нами появилась поразительно точная, исключительного шедийского качества, голограмма, изображающая весёлого Чанга. Увидев это, настоящий Чанг закатил глаза; я думала — он сейчас упадёт в обморок.

Ливэй, глядя на него, поправил голограмму. Поменял цвет рубашки, взлохматил световому Чангу чёлку — и так же вопросительно взглянул на Кранца, как и я минуту назад.

— Добро, — сказал Кранц. — Второй этап.

Лицо у Ливэя сделалось вдохновенным. Он что-то сделал с центральной директорией; потом уже я поняла: включил общую трансляцию для всего персонала станции.

— Проверка профессиональной подготовки службы безопасности! — весело сказал световой Чанг голосом Чанга настоящего — и фамильярно, как он это делал, положил руку Ливэю на плечо. — Даю персоналу четыре минуты для эвакуации в защищённый сектор. Отдел, который справится быстрее всех, получит премию в размере двух месячных окладов; проигравшим придётся заплатить штраф. Время пошло, — и тут же вспыхнуло красное аварийное освещение и взвыла сирена.

Механический голос, отлично слышный даже в кабинете Ши, мерно сообщил:

— Угроза атаки из космоса! Всему персоналу немедленно укрыться в защищённом секторе!

Поддельный Чанг удовлетворённо улыбнулся и отрубил трансляцию. Голограмма мигнула и пропала.

Кранц ослабил хватку — и настоящий Ши прошептал, глядя мимо него, на Ливэя:

— Служба безопасности останется на местах. У тебя ничего не выйдет, выродок.

Ливэй улыбнулся. Я поразилась, каким он выглядел юным и счастливым, искренне счастливым.

— Ты думаешь, я не знаю корпоративные правила, уважаемый начальник? Впрочем, мы ведь можем и проверить!

Он фокусным, артистическим жестом вытащил откуда-то из пачки световых файлов и развернул подробную карту — видимо, всей базы. Карта, начерченная зеленоватыми мерцающими линиями, была тёмной, только в одном небольшом помещении горело яркое созвездие множества голубых точек.

— Видишь, Чанг? — радостно сказал Ливэй. — Вот они все.

— Это их идентификаторы? — спросил Чанг с ненавистью и тоской. — Так они есть не у всех.

— Нет, глубокоуважаемый учитель, яйцо ты тараканье, — Ливэй сиял. — Это биометрия, которую считывают датчики слежения. Смотри, — и показал на две сиротливые точки в сравнительно небольшом квадрате. — Это мы с тобой. А русского и Ксин нет, на них у нас в архиве нет данных.

— Ты дьявол, — выдохнул Ши.

— Четыре минуты прошли, — улыбаясь, сказал Ливэй и тронул движок на световой шкале.

И мы все почувствовали, как дрогнул пол.

— Ты — дьявол! — заорал Ши, дёрнулся вперёд, но Кранц легко толкнул его обратно в кресло. — Что ты творишь, опомнись!

— Я не хочу, чтобы кто-то из твоих псов нам помешал, — сказал Ливэй. — Просто надёжно их закрыл, на всякий случай… Скажи, грязь, ты хотел убить меня сегодня или только ноги об меня вытереть?

Чанг смотрел на него с дикой ненавистью.

— Ноги вытереть, — улыбнулся Ливэй. — Хотел сперва проверить новые разработки, по биоформам. Убедиться, что я передаю готовый и работающий проект. Потом убить, да?

— Да знал бы я… — начал Ши и задохнулся.

— Ливэй, — сказал Кранц, — всё хорошо, но не увлекайся. Третий этап.

Ливэй взглянул на него с теплейшей улыбкой, с какой-то даже братской нежностью:

— Конечно, Вениамин. Я же помню.

Он смахнул карту, с той же фокусной ловкостью прошёлся по рабочей панели, как по фортепианным клавишам, и вызвал наружные видеокамеры. Открыл картинку с одной — и я увидела, как та самая субмарина медленно и плавно входит в тот же ангар, где стоял катер.

— Они приехали, — сказал Ливэй весело. — Пойдём встречать?

— Открой дверь, Чанг, — сказал Кранц.

По лицу Ши прошла судорога.

— Мы вместе подохнем здесь, — прошипел он сквозь зубы. — Пароль пришёл на мой личный идентификатор, уродцы.

Ливэй громко, по-мальчишески, расхохотался:

— Дурак! Какой же ты дурак! Дурак с деньгами и связями — учили-учили, но так и остался дураком! И меня таким же дураком считал, вот же умора!

Он так искренне смеялся, что даже мы с Кранцем невольно улыбнулись.

— Смотри! — Ливэй вытащил запароленный файл и щёлкнул по нему пальцем. — Это ведь твоя личная директория, да? Сейчас тёмная сила Гу заставит её открыться! Раз! Два!

Чанг скрипнул зубами.

— Ой, твои счета! — воскликнул Ливэй. Он ужасно веселился.

— Ливэй, — с полуулыбкой сказал Кранц, — открой дверь, а потом любуйся на тайны босса.

Ливэй сделал якобы магический пасс — стальной заслон медленно пополз вверх.

— Перекинь план на мой планшет, — сказал Кранц. — И на планшеты Юла и Лэнги — вот сюда. Ты сделал всё просто прекрасно, теперь начинается наша работа. Вставай, Чанг, отсюда надо уходить.

— Я не пойду, — прошептал Ши, вцепляясь в подлокотники кресла.

— Ладно, — кротко сказал Кранц. — Тогда я убью тебя здесь.

Ши вскочил — и мы все вышли из его рабочего кабинета. У меня здорово отлегло от сердца: я думала, что всё уже практически кончилось.

* * *

Увидев шедми, Ши шарахнулся в сторону.

— Это он? — спросил пилот. — Он распоряжался здесь?

— Да, Ринхэй, — сказал Кранц. — Присмотри за ним.

Кажется, в тот момент Ши пожалел, что Кранц не убил его в кабинете — но ничего уже нельзя было изменить. Мы шли в тот сектор, где эти гады содержали детей.

Вот там и начался настоящий кошмар.

— Если не можешь, не ходи, — сказал Юлька. — Мы уже здесь. Хочешь, я возьму камеру?

— Ты запись запорешь, — сказала я, и он больше не предлагал.

Кажется, он понял, что тут у меня личное. Смотреть — и вычищать из себя остатки иллюзий. Смотреть — и осознавать.

Белые сухие шкурки на базе штатников — это было ещё полбеды сравнительно. Потому что это был циничный жест, запугивание, унижение — преступление, совершённое одними разумными существами против других. Это был кусок войны, жестокость войны — мерзкая, но понятная. А тут был просто… фармакологический концерн… обычное промышленное предприятие. Где детей шедми разделывали, как любое химическое сырьё.

Аккуратно и методично.

Не было ничего страшного в этом сияющем стерильными стальными и стеклянными плоскостями цехе. Автоматическая линия, снабжённая теми сверхточными манипуляторами, какие обычно используются в нейрохирургии, за сейфовым бронестеклом, двигающаяся не быстрее, чем минутная стрелка старинных часов, после многих сложных процедур разливала по крохотным ампулам капельки белёсой, чуть голубоватой жидкости, запаивала эти ампулки и ставила их в небольшие пластиковые боксики. Ливэй погладил бронестекло рукой:

— Эмбриональный препарат, — сказал он с лёгкой даже дрожью в голосе. — Чище этого — нет. Та самая Небесная Хризантема, Вениамин. Формула бессмертия и вечной юности. Божественного бытия. Не знаю, есть ли на Земле что-то дороже.

Ши кинул на ампулы затравленный, жадный и безнадёжный взгляд, как Скупой Рыцарь — на ключи, когда уже валяется на сцене, умирая.

Ещё две линии, с таким же роскошным оборудованием, двигались побыстрее — и ампулы в боксиках стояли чуть больше.

— Эти — попроще, — сказал Ливэй. — Потому что сырьё де… — и запнулся, содрогнувшись. Заметил, что на него смотрит Ринхэй.

— Договори, — приказал шедми бесстрастно.

Ливэй облизнул губы и кивком показал на ряд секционных столов, оборудованных по самому последнему слову:

— На эти шли… плоды… даже сами… в общем, бельки.

— Костный мозг? — спросил Кранц.

— Да, — выдавил Ливэй. — И это… печень, селезёнка…

А я вдруг заметила, что не все столы одинаковы: пара дальних странно и ужасно напоминает гинекологические кресла. Я сжала кулаки. Мне хотелось заорать.

— Туда нельзя! — вдруг рявкнул Ши.

Я даже вздрогнула — и оглянулась.

Бердин и Лэнга пытались открыть стеклянную дверь, ведущую в крохотное помещение, похожее на шлюз.

— Нельзя? — удивился Кранц. — Почему?

Ши замолчал и опустил взгляд в пол.

Ливэй подошёл к двери и открыл: кажется, она тоже реагировала на биометрию.

В шлюзе стояли друг на друге несколько пластиковых контейнеров. Нижние — запакованные, верхний — открытый. И в верхнем, в аккуратных фирменных пакетах из прозрачной плёнки, лежали шкурки бельков.

А вторая дверь вела через этот шлюз в другой цех. Юлька туда посмотрел — и его лицо стало как посмертная маска.

— Биодобавки и еда, — сказал Ливэй. — Дешевле всего… но всё равно только для… для элиты… прочим не по карману.

Юлька взял меня под руку — очень кстати, меня качало. Я шла на подгибающихся ногах и заставляла себя снимать, снимать: я наклонялась пониже, я даже заставила себя взять в руки аккуратнейшую упаковку с крохотными полупрозрачными кусочками голубовато-белого мяса. Чтобы те, кто потом будет смотреть фильм, могли прочесть надписи по-китайски и по-английски: «Бодрость, мужская сила и радость вас ждут!»

На упаковке остался красный отпечаток моей ладони. Оказывается, я поранила её своими собственными ногтями — но боли не чувствовала совсем.

И что меня больше всего поразило — это что шедми не прикончили Ши прямо там, в этом цехе. У Бердина, по-моему, просто руки чесались, он вполголоса материл и здешний персонал, и Ши, и людей вообще, и себя, и войну. Только по шедми вообще ничего было не разобрать.

Я потом уже поняла: у них был чёткий план действий.

Они хотели увидеть детей.

И я хотела. Я уже поняла, что это будет — и примерно так и оказалось. Китайцы никогда не отличались особенным гуманизмом в отношении «живого сырья», будь то земные животные или внеземные младенцы. Они экономили. Экономили на них и деньги, и пространство, и ресурсы. От вида этих выложенных больничной светлой плиткой боксов, провонявших рыбьим жиром, меня охватила болезненная запоздалая ярость. Их тут держали, как кур! Да и то — жестоко, жестоко так держать кур!

Чисто-чисто, до стерильности чисто. Видимо, чтобы пушистые шубки бельков хорошо выглядели… потом. Чистые тесные клетки за зеркальной стеной, белая плитка. На десять бельков — пара детей постарше, мальчик-девочка. Чтобы было кому бельков кормить, пока им не придёт время… а в отдельных клетках, в конце коридора — беременные девочки, много беременных девочек. Слышали они нас или что-то почувствовали — но молча, как обычно у шедми, стояли, прижимаясь ладонями к стеклу, и смотрели на нас: громадные всепонимающие глазищи…

Бердин схватил какую-то железку, вроде куска трубы, разбить стекло — его Ливэй остановил, дал приказ компьютеру открыть боксы. И они вышли. Не побежали, как земные дети, а вышли, стали бельков вытаскивать оттуда… и только когда они вытащили всех бельков из этих клеток — кто-то, кто был ближе, уцепился за взрослых.

За нас.

Они даже сходу поняли, что мы все — их взрослые теперь.

Они обнимали и меня.

Но они не подошли ни к Ливэю, ни к Ши.

Ливэй на них смотрел. На корточки присел, чтоб было повиднее — но встал. И по его лицу было видно, что ему страшновато, дискомфортно очень в этом зачумлённом кругу: множество молчаливых детей, которые и не плачут, только смотрят громадными чёрными глазами — как тени или недобрые духи.

А мне пришло в голову, что это они именно из-за Ши и Ливэя и не говорят. Они поняли, даже бельки, что китайцы — здешние люди, их мучители и убийцы, а мы — чужие здесь, вместе с их Старшими пришли их спасать.

Вот тогда-то до меня и дошло, почему на самом деле Кранц не убил Ши в кабинете — и не убил бы, хоть и грозил.

Ринхэй и Лэнга взяли Ши за шиворот и вытащили на середину этого круга.

— Он, — сказал Лэнга, показав на Ливэя двумя руками, этакой стрелкой из указательных пальцев, — рассказал нам, где вас найти, и помог войти сюда.

И две девочки в затрёпанных в лохмотья комбезах потянули Ливэя из круга в сторону. Он так обрадовался, что поцеловал одну в макушку — и она подняла на него удивлённый взгляд. Ливэй смутился, растерялся, улыбнулся — и стал гладить её по голове.

А Ши остался в кругу один.

Лэнга вытащил из ножен на поясе почти точную копию боевого кинжала Ферберна-Сайкса. Я думала, он… но он протянул этот нож Ши.

Ши шарахнулся, как от змеи — и Ринхэй толкнул его обратно в круг.

— Возьми, Чанг, — сказал Кранц. — Шедми разрешают тебе искупить вину. У них принято — в глаз. В левый. Но если тебе удобнее резать горло — никто не будет возражать.

А Ши держал ладони так, чтобы точно не коснуться ножа ни в коем случае.

— Нет! — сказал он и затряс головой. — Убери!

— У тебя есть шанс, — сказал Кранц. — Показать детям, что ты гад, но не слякоть.

Лицо Ши исказилось от ужаса и бессильной злости.

— Всё равно вы не уйдёте! — выкрикнул он истерически. — У меня связи в правительстве! Оно пошлёт ноту! В Федерацию! Вам конец!

— Мы не работаем на Федерацию, — сказал Кранц и повернулся к шедми. — Он в Океан не пойдёт. Да и нечего ему там делать.

— Ты преступник! — рявкнул Ши и вдохнул побольше воздуха, чтобы ещё что-то говорить, но в этот момент Кранц взял нож из руки Лэнги и воткнул его Ши в грудь.

Только миг на это и ушёл.

Ши не успел ничего сказать, закричать и даже закрыть глаза. Он просто грохнулся на пол — и дети шарахнулись, чтобы, падая, он случайно до них не дотронулся.

И когда он умер, по толпе детей прошёл шёпот, как ветерок. И улыбки.

— А мы домой полетим? — спросила девочка возраста Аэти.

— Тютю! — радостно закричал белёк и ухватился за мою ногу.

И вокруг оказались живые дети.

Вот тут я и разревелась.

22. Тари

Я стою на палубе исследовательского судна звёздно-полосатых. Это довольно большой корабль, с площадкой для орнитоптеров и двумя батискафами для исследования глубин. Когда-то экипаж этого корабля изучал передвижения и коммуникации синих китов… тут работали вместе люди и шедми.

Теперь шедми — океанологи, ихтиологи, экологи — давно в Океане наших предков. А люди — наши уцелевшие друзья. На корабле — одно из немногих мест, где мы можем составить совместный план действий.

И только одна я тут шедми. Среди человеческих бойцов, человеческих дипломатов, человеческих учёных… Я не успела никого из них узнать близко. У меня ещё нет друзей среди них. Мне ничего не остаётся, как довериться людям, потому что здесь я нужна, мой пеленгатор, настроенный на маячки детей, нужен. Я детям нужна.

Больше ничто не имеет значения. Просто круглоротка в поисках своих мальков.

Ради этого меня прятали в футляре для роботов. Потом был долгий полёт, после которого у меня до сих пор тяжесть в зобу и в желудке, я не очень люблю летать. Что ещё понадобится делать — не представляю.

Но готова на что угодно.

Меня мучают ужасные мысли. Мне мерещится далёкий зов. Я готова на всё и хочу только одного: забрать наших детей отсюда на Океан Второй — и пусть мы будем строить свой новый дом в новом мире.

Пусть нас просто оставят в покое.

Я вспоминаю о «голых на голой земле» — но уже думаю, что это хорошо. Лишь бы подальше от всего этого кошмара. Мы все знаем, как выживать и восстанавливать, мы бы выжили и восстановили свой мир.

Пока я любуюсь миром людей. Он прекрасен. Не похож на Шед; немного похож на Океан Второй, только ещё теплее: воздух здесь как дыхание. Небо высокое, ясное, голубое и прозрачное, как молодой лёд. Океан — синий, как кровь.

Мне кажется, что и здешний океан знает нас.

А люди не знают, что делать.

Я слышу, как Саид продолжает обсуждать положение с очень красивой человеческой женщиной. Женщина тёмная, как нерпа, тёмная, округлая и гладкая, и глаза у неё, как у нерпы, громадные, выпуклые и блестящие, а роскошная грива заплетена в косички. Мне очень приятно смотреть на неё, но нестерпимо слушать.

— Сильвия, дорогая, — говорит Саид, — огласка может очень сильно повредить.

— Мы могли бы вызвать огромный общественный резонанс, — возражает Сильвия-нерпа, а я пытаюсь понять, как это. — Привлечь внимание общества, — продолжает она. — Вызвать негодование. Потребовать виновных к ответу за военные преступления…

Саид вздыхает, как грустный дельфин. Саид мне нравится: он спокойный, спокойный и добрый. Он нравится мне больше всех людей на судне.

— Все журналисты одинаковы, — говорит Саид печально. — Ты рассуждаешь практически так же, как наша Вера… и не учитываешь, что время работает против нас и против детей. Мы устроим газетную полемику, а детей спрячут подальше и будут ужасно удивляться: ах, какие доверчивые журналисты, приняли за чистую монету русскую провокацию…

— У нас правовое государство, — возражает Сильвия. — Все отношения между людьми регулирует закон. И если военные нарушают закон — необходимо сообщить об этом и обществу, и представителям власти. Я ведь выслушала твоих друзей, Саид… они и сами рассуждают, как инопланетяне. Бобби, ты всерьёз думаешь, что нам нужно, как в голливудском фильме, организовывать штурм этой базы, похищать детей шедми… это же безумие! Смертельное безумие!

Бобби я называю про себя серой акулой: он пилот, он похож на наших бойцов. Его глаз сгорел вместе с частью лица; барракуды восстановили ему лицо и его зрение, но на белой коже заметна тонкая тёмная граница ожога, как трещина, а глаза разные: восстановленный — намного светлее.

Бобби смотрит на Сильвию разными глазами, его лицо морщится, как от боли.

— Мы же тебе показывали фильм! — говорит он хмуро. — Если хочешь, можешь крутануть его по каналам VID-USA после нашей операции. Посмотришь, как общество его примет.

— Кажется, вы слишком плохо думаете о людях, — горячо возражает Сильвия. — Они не знают, но они не жестоки! Их внимание можно привлечь к любой серьёзной проблеме, и когда они её осознают, будет общественное негодование, возможно, протесты. Да, этот фильм необходимо показать! Только таким путём мы сможем что-то в корне изменить.

— Угу, — мычит Бобби. — К расовым проблемам начали привлекать внимание ещё наши прадеды… и ведь до сих пор есть с чем бороться, верно? Ну что ж, давайте привлекать внимание к проблеме бельков. Наши правнуки, быть может, добьются официальных санкций против подонков, которым и правнуки не понадобятся — они преспокойно доживут и сами. Люди хотят жить, Сильвия! И ради того, чтобы продлить жизнь лет на сто — двести, а может, и больше, они уж найдут управу и на информацию, и на протесты.

Я молчу и смотрю на океан. Я всё это уже слышала.

Я согласна с Бобби и его товарищами. Я хочу сказать об этом, но вдруг призрачный звук, низкий и нежный, как песня кита, толкает меня в сердце.

Я не могу ни с чем его перепутать!

Я настраиваю пеленгатор воспитателя с острова Круглый-Тёплый. Тщательно. И снова слышу! Снова! Разбираю сигнал на части, слышу чётко, понимаю!

— Саид! — кричу я, как рыболов весной. — Я слышу детей! Наших детей!

Бойцы качают головами, но Саид резко оборачивается ко мне:

— Здесь?! Тари, не может быть, дорогая…

— Не могу ошибиться, — говорю я. Сигнал прошёл по моей душе, как ветер по водной глади, я стала живая. — Точная и аккуратная настройка. Я бы сказала: мальчик перед Межой, но с ним — дети моложе. Несколько детей много моложе. Точнее я не могу сказать. Недалеко: линий пятнадцать-двадцать.

— Одиннадцать миль или около того, — переводит Саид.

Ихтиолог Жак качает головой: нет.

— Тари, — говорит он грустно, — тут ничего нет. Вокруг океан на сотни миль. Если и есть островки, то такие, на каких и птицы не отдыхают — площадью не больше носового платка. Здесь негде спрятаться. База, судя по нашим данным, находится гораздо севернее…

— Остановитесь! — кричу я. — Не спорьте! Здесь же дети, наши дети! Как вы не понимаете…

— Тебе показалось, — говорит Сильвия.

— Мне не кажется! — кричу я зло. — Саид, ты должен объяснить своим братьям и сёстрам!

— Остановите двигатели, — говорит Саид. — Тари права. Мы отправляемся искать детей.

Мне хочется тут же содрать с себя довольно неудобную одежду людей и прыгнуть за борт. Но Саид здраво возражает: надо подвести наш кораблик поближе и дать собраться людям, вместе мы поможем эффективнее. Дети ждали дольше, несколько мгновений ничего не изменят.

Я соглашаюсь. Жду людей. Стою рядом с рулевым; в моей голове светится маршрут — как солнечный луч в мутной воде. Спустя небольшое время я нахожу место на карте — с допущением в треть линии, не больше.

Это островок. Вернее, скала, высоко поднимающаяся над водой. Жак сказал: «с носовой платок», это значит: «с лоскуток ткани, которым люди вытирают нос, если он становится слишком влажным». Это значит — с ладонь, а буквально — меньше четверти линии в диаметре. На его поверхности никого нет, но это ничего не значит. Я думаю, под водой здесь больше, чем над водой.

— Они мертвы? — замирая от ужаса, спрашивает Сильвия.

— Конечно, нет, — удивляюсь я. — Маячки питают электрические импульсы живого тела. Они живые. Там, внизу.

Сильвия качает головой; кажется, она не верит. Но это неважно.

Со мной идёт сам Саид — это хорошо. Кроме того, готовятся двое звёздно-полосатых, трансформы со станции барракуд. Женщина, Шерли — пилот, светлая, тонкая, острая, её грива короткая, как у мальчика перед самой Межой, взгляд цепкий, недобрый. Сильный боец. Я видела, как она наносит на губы алую краску, — во славу Хэндара, вместе с нашими женщинами-воинами, — а футляр с краской носит с собой. Мужчина, Джок — инженер, темнокожий, но похож не на нерпу, а на добродушного морского леопарда: у него громадное мощное тело, большая голова без гривы, ярко-белые зубы блестят. Я смотрю на Джока — и мне странно, что у него нет бивней. Должны быть.

Люди надевают костюмы для подводного плаванья, из эластичного материала, ярко-жёлтые, чтобы в воде было видно далеко. Предлагают мне. Я отказываюсь: у меня другое тело, человеческую одежду для меня нужно подгонять, иначе она меня стесняет. Наблюдаю.

— Странно смотреть, — говорит Жак. — Даже страшно. Непривычно видеть, как люди собираются погружаться без аквалангов.

Но Джок любит океан. Он в восторге от того, что мы сейчас нырнём.

— Я ведь старый дайвер, Тари, — говорит он. — Знаешь, что такое «дайвинг»? Так вот, дайвинг на одном вдохе — это всё равно, что летать без крыльев, как в детстве, во сне. Восторг!

— Не рассуждай, — обрывает Шерли. — Лучше скажи, помнишь ли «дельфиний язык»?

Джок делает неопределённый жест:

— С пятого на десятое… дешифратор выручит, — и вдруг звонко щёлкает: «Скорее, скорее сюда!»

Люди улыбаются, и я с ними. Я думала, человек не может щёлкать дельфиньей речью. Саид и Шерли берут специальные приспособления для щелчков — кастаньеты. А Джок может: его рот впрямь устроен, как у шедми.

— Странно, что у тебя нет бивней, — говорю я ему, а он оглушительно хохочет и хлопает себя по животу и по коленям.

Джок мне нравится.

Скидываем трап. Люди смотрят, как мы спускаемся к воде. Сильвия кутается в пушистый мех несуществующего зверя:

— Как вы не мёрзнете?

Джок фыркает, как кит:

— На Океане Втором мы ныряли под лёд — в одних трусах, ха-ха! — шумно вдыхает и бросается в воду.

За ним прыгаю я. Вода нежно и легко принимает меня.

Сигнал в воде чище и чётче. И я плыву к нему, по нему — как по солнечному лучу. Видимость — хуже, чем я привыкла: дома вода была куда прозрачнее. Зато плыть легче, двигаться легче: сила тяжести чуть меньше, я чувствую это «чуть» всем телом, парю в воде, как в невесомости. Я, неуклюжая круглоротка, плыву быстрее всех: всё-таки люди созданы жить на берегу, а не в океане.

Скальная стена уходит отвесно вниз, но в ней трещины, щели и вдруг — пещера. Широкий лаз — я легко проплываю, не задевая стенок — ведёт под островок. Так я и думала: здесь целый лабиринт разветвлённых пещер.

— Саид! — щёлкаю я по-дельфиньи. — Я понимаю, где они, но дорогу будет найти непросто.

Саид нагоняет меня. Мы — в небольшом гроте, от которого отходят три скальных коридора.

— Не беспокойся, — щёлкает он. — Пропусти меня, теперь я поведу. Попробую применить особые возможности.

Взмахивает ногами, как дельфин хвостом, подняв туман ила, и исчезает в тоннеле. Я плыву за ним. Темно. Саид зажигает наголовный фонарик. Я жалею, что у меня нет такого. За мной тоже вспыхивает свет: я вижу отсветы на стенах пещеры. Вода мутная, свет кажется зеленовато-серым.

— Далеко ещё? — тревожно щёлкает кто-то сзади.

— Нет! — разом отзываемся и я, и Саид.

И тут тоннель поворачивает вверх. Пол поднимается и поднимается — и я ударяюсь об него коленями, а моя голова вдруг оказывается над водой: воздушный пузырь.

В свете фонариков людей и слабом лучике света, пробивающемся откуда-то сверху, я вижу пещеру размером с игровую на Круглом-Тёплом.

И полубесплотные, почти нереальные тени детей.

— Старшие! — выдыхает девочка.

— Так не бывает, — шепчет мальчик и делает шаг назад.

Но ещё две девочки кидаются ко мне, хватают за руки и тащат из воды на сухой гладкий камень пола. Меня обнимают и прижимаются так крепко, будто хотят в меня врасти. Будто не верят, что я реальна.

Мальчик, у которого грива отросла заметной щёточкой, — либо подошёл к Меже вплотную, либо уже за ней, — настолько худой, что глаза кажутся огромными, скулы торчат и бивни как у взрослого. Девочка, его ровесница, с кошмарным шрамом на лице, от виска до подбородка. Две беременные девочки помладше. Только что перелинявший парнишка: одни глаза и хрупкие косточки, как у потерявшегося нерпёнка.

Именно он и спрашивает, заглядывая мне в лицо:

— Миленькая Старшая, а мы теперь полетим домой, да? Мы уже нашлись?

За моей спиной Шерли издаёт такой звук, будто пытается вдохнуть и не может.

— Вы можете подняться на поверхность? — спрашиваю я, когда дети немного успокаиваются.

— Можем, — говорит старший мальчик. Трётся носом о мою щёку, как белёк. — Даже Шейихай, хоть он и маленький. Только это опасно ведь, да?

— Мы приплыли на корабле, скрытом от всех служб слежения людей, — говорю я. — Они нас не увидят.

— А ты кто? — спрашивает Саида беременная девочка. — Вы такие люди или такие шедми?

— Мы такие люди, что почти шедми, дорогая, — говорит Саид.

— А сделать корабль невидимым — это шаманство, — усмехается мальчик. — Сказки.

— Как тебя зовут, боец? — спрашивает Саид.

— Экхельдэ с Берега Клыкобоев, а она — Мыиргю с Берега Клыкобоев, — говорит он, показав на старшую девочку. — Сестрёнки Хэдгри и Риа — тоже с Атолла, только с юга, из Дхэн. У нас только Шейихай…

— Северянин, — кивает Саид. — С Запредельного Севера, маленький брат?

Шейихай складывает ладошки, смотрит хмуро, говорит басом:

— Мы жили на пляже, а город я не помню.

Саид гладит его безволосую голову с торчащими тюленьими ушками:

— Мы с вами отсюда улетим, братишки-сестрёнки, и никто нам не помешает.

— Люди говорят, Шеда нет, — говорит Экхельдэ, глядя ему в лицо. — Шеда нет, наших Старших больше нет, а мы — как креветки на суп.

Саид смотрит на меня.

— Шеда нет, — говорю я. — Но мы с вами есть. И волшебный подводный город на Океане Втором, где нас ждут братья и сёстры — и Старшие тоже ждут. А Саид из Галактического Союза, он тоже с нами…

— Значит, у нас есть дом? — говорит Мыиргю. Смотрит на меня, как нерпа из воды: огромные, печальные, влажные глаза.

— Новый дом, — говорю я. Вкладываю в слова всю силу веры.

— Нам повезло, — говорит Экхельдэ. — Другие дети его не увидят.

Саид сводит брови к переносице — и волоски на них встопорщиваются, как вибриссы.

— Все увидят, — говорит он.

— Скажи «клянусь водой и солью», — говорит Риа.

И Саид, как шедми с Атолла, сжимает кулаки, вскидывает вверх:

— Клянусь водой и солью, либо спасём, либо умрём. Поднимемся на поверхность и будем работать.

Дети с неохотой отпускают меня. А Джоку и Шерли заметно не хочется идти в воду.

Я спрашиваю их:

— Вам всё же холодно? — и улыбаюсь.

— Почему-то я нервничаю в пещере, — говорит Джок и смущённо ухмыляется. — Без акваланга — как без страховки. Как-то тяжело летать без крыльев, когда кругом каменный лабиринт… страшно, что не хватит воздуха.

Я касаюсь его руки — показываю, что сочувствую. Шерли пожимает плечами, отворачивается, но мне кажется, что она чувствует то же самое, что и её брат. Людям тяжело жить в океане, они не приспособлены для него даже в трансформированных телах. Только Саид похож на настоящего шедми — и наши дети реагируют на него, как на наших Старших.

И Саид идёт вперёд, а мы с детьми — за ним. Джок и Шерли — за нами.

* * *

Мы поднимаемся на корабль.

Меня огорчает, что наши союзники на борту не приготовили еду для детей. Это ведь очевидно — что дети голодны. Я сержусь, но пытаюсь скрыть укоризну, просто напоминаю, а люди так смотрят на моих детей, будто перед ними лучехват из волн всплыл.

Саид и Джок сами приносят консервы и земную рыбу. Дети пытаются есть медленно, но я вижу, насколько они голодны, как давно они голодны, особенно девочки, которым нужно есть за двоих.

Но они отлично держатся и берут маленькие кусочки. А ещё им очень хочется, просто не терпится всё рассказать мне. Едва ли не сильнее, чем поесть. Экхельдэ даже еле заметно улыбается:

— Мы ловили такую рыбу. Человек Сю говорил, что она для нас съедобна, рассказывал, какая рыба съедобна, и показывал картинки. Он нам дал планшет, там карта с этими островами и картинки с рыбой. Только велел не подключать к Сети, чтоб нас не засекли, заблокировал маячок…

— Рыбу ели сырую, — печально говорит Хэдгри. — Невкусно, даже противно, но мы были такие голодные…

— А Шейихай собирал мидий, — говорит Риа. — Мидии вкуснее.

— А Грдэ застрелили, когда мы ловили рыбу, — говорит Мыиргю. — Мы не знаем, как, но, наверное, он поднялся на поверхность рядом с кораблём, на котором были люди.

— Мы нашли его мёртвого, — говорит Экхельдэ. — В голове — дырка от пули. Похоронили в другой пещере. Там Грдэ и маленькая Ыки: она ногу поранила, а в рану, наверное, попала грязь… сначала у неё началась лихорадка, нога распухла… а потом Ыки спала, спала… и потихоньку умерла во сне. Никаких лекарств у нас не было, будто мы из клана Рэги Полосатого, тыщу лет назад…

— Я в пещере сидел, сидел, — хмуро говорит Шейихай, — а они меня не пускали наружу. Говорили: там люди тебя застрелят, как Грдэ…

— Человек Сю предупреждал: вас обязательно будут искать, — говорит Риа. — Найдут — попытаются вернуть, если не выйдет — убьют.

— А меня сразу убьют, — говорит Экхельдэ. — Даже не попытаются ловить. Я перешёл Межу. Человек Сю потому и решился нас выпустить. Пришёл и говорит: Хель, ты тест не прошёл, тебя убьют током. Тебе надо попытаться бежать. А я говорю: без сестёр и братьев не пойду.

— Человек Сю здорово мучился, — говорит Мыиргю. — У людей всё на лице отражается, по лицу прямо волны идут от мыслей, как от ветра. Говорил: Хель ничего не стоит, он для них уже отработанный материал, а вы стоите громадных денег, особенно девочки. Если они узнают, скажут, что я вас украл. А мне за вас не заплатить никогда, мне за всю жизнь столько не заработать…

— Да, — складывает ладони Риа. — Говорил: вы-то ещё несколько лет в безопасности… а мы слушали и думали, что у нас будут забирать бельков.

— Они нерождённых бельков забирали, — говорит Хэдгри. — Вытаскивали из нас и убивали. Я сказала человеку Сю: разве тебе не жаль? Наших бельков? Им ведь даже родиться не дадут… А он взял, укусил себя за палец — даже кровь пошла.

— Он хорошо понимает язык Архипелага, кстати, — говорит Экхельдэ. — А вот язык Атолла ему не даётся вообще. Он со мной пытался говорить — но ему вообще не выговорить… он сначала на очень простом языке говорил. Какой с бельками учат: я шедми, где пляж, хочу есть…

— Потом научился у нас, — говорит Мыиргю. — Он с нами много разговаривал. Но язык Атолла всё равно только понимал, а выговорить не мог.

— Дал мне рюкзак, — говорит Экхельдэ. — Положили туда планшет, два фонарика, моток пластыря, который не размокает, четыре банки с рыбой, одну — с нашими витаминами. Человек Сю сказал: больше ничего не удалось украсть у медиков. Витамины для людей могут нас убить.

Люди, друзья Сильвии, слушают. Мне кажется, что они тоже хотят кусать себя за руки. Сильвия плачет, шмыгает носом. Вытирает лицо тем… носовым платком.

— Что за странное имя — человек Сю? — спрашивает Бобби. — Он что, китаец?

— Человек Сю-ар, — старательно выговаривает Мыиргю. — Сю-ар Ко-лин.

— Стюарт Коллин? Стюарт Коллинз? — спрашивает Саид.

— Как ты второй раз сказал, — говорит Экхельдэ. — У людей трудные имена.

— Какая разница, — печально говорит Джок. — Не хочу тебя огорчать, Саид, но думаю, что этот «человек Сю» уже давно мёртв. Вы давно прячетесь, ребята?

— Я рисовал в пещере палочки каждый день, — говорит Экхельдэ. — Но забыл посмотреть.

— Пять рук, — говорит Риа.

— Больше, — возражает Хэдгри. — Семь или даже десять. Ужасно долго.

— В общем, когда мы сбежали, было гораздо холоднее, — говорит Экхельдэ. — Снег, свежий ветер… приходили шторма. Потом начало теплеть. Было очень тепло, даже жарко. А сейчас стало хорошо, как летом на Атолле…

— Стюарт умер, без вариантов, — кивает Шерли. — Не сомневаюсь, что его убили.

— Всё же я проверю, — говорит Саид.

— Интересно: сколько в здешних местах живёт людей по имени Стюарт Коллинз? — усмехается Джок.

Саид вздыхает.

— Не очень люблю использовать особые возможности на Земле, — говорит он, — но… всё равно уже начал, когда прикрыл корабль от радаров. Продолжу.

Он, как настоящий шаман, выходит на середину каюты. Вскидывает руки — между ладонями клубится, сгущается серо-голубой туман, течёт вниз, течёт вверх, постепенно образует подобие человеческой фигуры.

Люди смотрят потрясённо, дети — с любопытством.

— Дети, — говорит Саид, — вспоминайте. Вспоминайте его как можно подробнее, дорогие, думайте для меня. Какая у человека Сю была голова?

Ребята сосредоточиваются, Экхельдэ хмурится, Хэдгри закрывает глаза. Я вижу, как Саид ловит своим туманом, лепит их воспоминания. Чётче и чётче — и у смутного абриса появляется грива цвета красноватой охры, взъерошенная. Потом — лицо: черты мнутся и текут, но постепенно становятся определённее. Нос — длинный, острый, как клюв. Глаза — маленькие, без цвета, как льдинки, взгляд грустный. Над глазами — пучки взъерошенных волосинок. Подбородок, как у многих людей, торчит вперёд, жёстко, смешно. Рот — маленький, узкий. Всё лицо забрызгано бурыми пятнышками.

Тело под головой образовалось будто само собой. Белый халат накинут на непонятную одежду. Голограмма или призрак человека сутулится под халатом, будто ему тяжело от тонкой материи.

— Молодцы, дорогие, — говорит Саид. — Я понял. Теперь я его найду, смогу с ним связаться… если он жив. Впрочем, жив. Мне кажется, что он поступил достаточно хитро… Вы удрали в хорошую погоду?

— Так себе, — говорит Экхельде. — Штормило.

— Штормило. Вот-вот, — непонятно говорит Саид и гладит Экхельдэ по голове, по отрастающей гриве.

И людей тянет касаться отрастающей гривы наших мальчиков на Меже, мягкой и упругой сразу, думаю я. В последний момент, когда ещё можно гладить шедми, как ребёнка — и пока он кажется себе ребёнком.

Но Экхельдэ уже мужчина. С тех пор как началась эта война, наши дети начали взрослеть куда раньше, чем переступают Межу.

* * *

С человеком Сю Саид связывается этим же вечером.

Наше судно покачивается на волнах в крохотной бухточке между скал; оно прикрыто шаманским оберегом от любого чужого глаза, хоть вооружённого радаром или сонаром, хоть нет. Дети спят. Спят и многие люди, бодрствуют лишь мои товарищи с Океана Второго — Бобби, Шерли и Джок. Я сижу на неудобном стуле в салоне, пока Саид с помощью своих друзей общается с духами.

Шерли загоняет призрачный образ в компьютерную программу, будто это обыкновеннейшая голограмма, а не проекция из мыслей наших детей. Саид связывается с женщиной по имени Нелл, чтобы получить какой-то особый доступ. Я понимаю, что все поисковики, все видеокамеры и все дроны слежения в этом месте на Земле подключаются к нашей машине, которая ищет изображение человека Сю по всей суше, принадлежащей звёздно-полосатым.

Оказывается, у людей невероятно много камер слежения — везде, где только можно, не только в опасных местах. Люди следят друг за другом; я подумала, что они друг другу особенно не верят. Наверное, это началось ещё до войны, если они умеют так привычно, так обыденно найти с помощью электронных глаз в каждом углу кого угодно.

— Захвати и Канаду, — говорит Шерли. — Захвати и Мексику.

Саид слушается, и там, в месте, которое называется Мексикой, машина находит следы человека Сю. Мы рассматриваем изображения с видеокамер. Человек Сю не очень похож на себя. Он носит плоскую шляпу, его грива теперь растёт и на лице: на подбородке словно заросли бурых водорослей. Лицо красное, оно осунулось, в бесцветных глазах — привычная тоска. Если бы не взгляд машины, который нельзя обмануть деталями, я бы не узнала его.

— Больше я ничего не могу, — говорит Шерли.

— Больше ничего и не надо, дорогая, — улыбается Саид. — Я его веду. Попробую транслировать для вас всё, что увижу-услышу-почувствую, внутри и снаружи. Это непросто, но может навести нас всех на ценные мысли.

Он впрямь ведёт нас всех, чародейским зрением, мимо глухих грязных стен, по узкому пыльному пространству, над которым высоченное чёрное небо. Мне кажется, там жарко, жарко, как на Эльбе: пыль, пыль… Дом похож на временные жилища из прессованного тростника, но материал его стен, кажется, более прочный. Место неухоженное и тоскливое; в комнате человека Сю — только узкая койка, сплетённое из растений вытертое покрывало на полу, примитивная подставка для сидения, стеллаж с всевозможными носителями информации и очень старый компьютер на небольшом столе.

Призрачный человек Сю входит в призрачную комнату, бросает на койку бумажный пакет с едой, плюхается сам. Он очень устал, ему нехорошо.

— Помотало его, — бормочет Шерли.

— Сбежал? — спрашивает Бобби.

— Здравствуй, дорогой, — окликает человека Сю Саид вслух.

Сю оглядывается — и шарахается назад, будто впрямь увидел привидение. Задевает стеллаж, падают боксы с дисками, падает зелёная круглая колючка в плошке, полной грунта. Человек Сю мотает головой:

— Сумасшедший, чокнутый… за мной следят, тут везде камеры, жучки, пишут всё! И как ты… биоформ?

— Тихо, дорогой, — говорит Саид. — Не надо кричать. Меня не слышит и не видит никто, кроме тебя, а тебе можно думать. Громко думать. Попробуй говорить про себя, чётко проговаривай слова — но мысленно. Можешь?

Человек Сю выдыхает. Садится. Шмыгает носом.

— Я едва нашёл работу здесь, — слышу я его мысленную речь — как радиопередачу сквозь помехи. — Они не поверили, — и на эти слова наложилось «они подозревают». — Они надеются что я, — и слова снова раздваиваются: «заплачу им» и «отдам детей». — Они думают, я спрятал детей. Ты ведь об этом, да?

— Верно, — говорит Саид.

— Но я не знаю! — у человека Сю искажается лицо, он не говорит, а кричит про себя. — Иисус мой пастырь, матерью клянусь, я не знаю, где они! Я дал им еды, карту — и всё! — и вдруг паническая мысль гремит, как громовой раскат. — Это они тебя прислали?! Они тебя сделали и прислали, да?! Теперь они доберутся до меня и прикончат! Два миллиона восемьсот тысяч долларов минимум — у меня нет, нет таких денег, нет! Я сделал кошмарную глупость, я раскаиваюсь — надеюсь, вы все оставите меня в покое?

Это пронеслось в его мыслях гораздо быстрее, чем возможно сказать — и я слышу, как паника дрожит и горит в его мозгу. И ненависть — ко всем, к «ним», кто преследует его, к Саиду, даже, кажется, к нашим детям. Страх и ненависть измучили его.

— Дорогой, мне не нужны деньги, — говорит Саид. — И твоя жизнь тоже.

— Тебе нужны дети шедми! — летит из разума человека Сю, пошедшего вразнос. — Я понял, всё понял, но они, наверное, давно мертвы! — и вдруг под страхом и ненавистью я слышу полустёртые слова. — Он был похож на моего Чипа, этот мальчик… я его убить не мог… — а под этими словами ещё что-то неразборчивое и непонятное, про женщину, которая ушла от человека Сю и не разрешает ему даже переписываться с сыном.

— Дорогой, соберись, — говорит Саид. — Успокойся. Мне не нужны те дети. Мне нужно другое. Вспомни, что ты сделал, чтобы спасти этого мальчика. Если ты расскажешь, я помогу тебе…

— Мне не нужна помощь! — перебивает человек Сю панической мыслью. — Ничего не нужно, оставь меня в покое!

— Хорошо, — говорит Саид. — Ты расскажешь, как спас детей, и больше никогда обо мне не услышишь.

— Был шторм, — вспоминает человек Сю. — Я открыл блок и велел им пройти под камерой, ведущей к центральному шлюзу, а потом вернуться с другой стороны, по техническому коридору, где камер нет. Потом отпер технический отсек и открыл сток для отработанной воды. Фильтры упругие, их можно отодвинуть. Взрослый человек не протиснется, но ребёнок… вдобавок, они умеют надолго задерживать дыхание.

— Они выбрались через сток? — спрашивает Саид.

— Да, — говорит человек Сю. — Но когда началось расследование, все решили, что они прошли через КПП. И мне, и охранникам все нервы вымотали, нас мурыжили целый месяц, но охранники просто курили травку, а я стоял на том, что проспал. Просто проспал. Ничего не знаю. Проспал. Я обманул полиграф, потому что внушил себе, что проспал. Мне было так страшно, что я стал убедителен, очень убедителен. Нас просто вышвырнули на улицу, но оставили в подозрении, следят, следят за мной — и я уверен, что за теми придурками тоже следят… если бы я знал, чем всё это кончится! Я никогда, никогда не стал бы тягаться с системой, я — сентиментальный идиот, никакой инопланетный мальчишка не стоит таких пыток…

— Спасибо, Стюарт, — говорит Саид и заканчивает разговор.

Призрачная комната человека Сю исчезает.

— Рано, — говорит Джок. — Этот слизняк должен был рассказать подробности. Нам нужна схема станции…

— Оставь, — говорит Шерли. — Не такой уж он и слизняк. Он сделал всё, что мог.

— Не могу понять, о чём это вы, дорогие, — говорит Саид и хмурится. — Стюарт — не слизняк, а герой. Осознайте: никто его не просил, не покупал, не заставлял, он помогал сам — и он жизнью рисковал ради наших детей. Я дал координаты связным в Штатах. Наши помогут ему прийти в себя. Он прошёл через ад, его душа ранена — а раненым в тяжёлых боях мы оказываем любую помощь, какая потребуется. Быть может, мы ещё увидимся на Океане Втором.

Джок виновато ухмыляется. Бобби наклоняет голову:

— Он впрямь герой, но так жаль, что он не может дать более точную информацию…

— Связь плохая, — говорит Саид. — И очень много блоков, мешают настройке… но кое-что я вытащил из его разума. Больше ничего не мог взять — страх всё стёр, он пытался всё забыть…

— Люди, — говорю я, — послушайте меня. Экхельдэ уже достаточно большой, чтобы вам помочь, и он ничего не скроет. Он всей душой хочет спасти братьев и сестёр. Я завтра предложу Экхельдэ раскрыть для тебя разум, Саид. Может, это будет полезнее, чем разум человека Сю.

— К инопланетянам я ещё никогда не пытался напрямую подключиться, — говорит Саид. Я слышу сомнение в его голосе. — Это же не общий визуальный образ из памяти вытаскивать… хотя… Знаешь, дорогая, может, ты и права.

— Если не получится, мы придумаем другой способ, чтобы вытащить память наружу, — говорю я. — Он расскажет. Нарисует. Он пойдёт с воинами и покажет на месте. А я буду с ним. Он уже за Межой, он мужчина — и он сделает всё, что нужно. Он мой младший брат, я за него ручаюсь.

Люди молча потрясённо слушают меня. Никто не возражает.

23. Экхельдэ

Я плохо сплю. Снятся сны.

Я говорю Тари:

— Старшая сестричка, скажи, есть лекарство от снов? Чтобы просто спать? Как нырнуть в темноту и тепло, а потом вынырнуть?

Она обнимает меня, нюхает, как белька: нюхает ноздри, за ушами, виски… мне щекотно, я улыбаюсь. Беру её ладонь, прижимаюсь лицом, как к ладони родной сестры.

Впрочем, она родная. Все шедми — один клан. Одна кровь. Теперь — особенно.

— Такие лекарства есть, брат, — говорит Тари. — Но бойцам, пилотам и всем прочим, кому на следующий день нужна ясная голова и верность руки, их лучше не принимать. Они замедляют, убаюкивают разум — и тело тоже немного замедляют. Если сны невыносимы для тебя, я дам лекарство. Но тогда ты не сможешь участвовать в боевой операции: ты будешь медленный и тебя убьют враги.

Я молчу. Думаю.

— Реши, — говорит Тари. — Ты на Меже, но твоя грива ещё не отросла. Ты пока не взрослый, поэтому — как прикажу тебе рисковать собой? И отказать, когда ты просишь помощи, я тоже не могу. Захочешь — останешься в безопасном месте, захочешь — примешь лекарство. Выбор — твой.

От её ладоней пахнет тёплой галькой с нашего пляжа в Гэохоу, на Берегу Клыкобоев. Я смотрю ей в лицо.

— Я уже давно решил, сестричка, — говорю я. Чуть-чуть улыбаюсь. — Считай, что я прошёл настоящую инициацию, через смертный страх, как в давние времена. Просто, знаешь, тут ведь нет рачков, чтобы вживить их под кожу. В скулы, как у древних воинов.

Тари улыбается в ответ. Сводит ладони, переплетает пальцы — я вижу согласие и похвалу.

— Я не сомневалась в тебе, брат, — говорит она, и меня осеняет: Тари же не говорит «маленький брат», она обращается ко мне, как к взрослому.

А взрослый не должен бояться снов, даже если они отвратительные.

Тари приходит в нашу каюту, когда наступает ночь. Садится на жёсткий пол каюты, поджав под себя ноги, и напевает тихонько: «Хэ-лэйа, уходи, пурга, уходи, метель! Вы накрыли мир снежной шкурой — и будет с вас. Пусть придёт покой, пусть вздохнёт прибой — Океан убаюкает нас с тобой…» — на древнем-древнем языке Атолла, совсем как наша с Мыиргю старая наставница… И мне странно: острый лёд внутри тает, но ноздри почему-то сжимаются сами собой.

А Мыиргю всхлипывает и продолжает:

— Хэ-лэйа, рыболовы спят, осьминоги спят, рыбки-полосатки скрылись в норках и тоже спят. Только очи предков глядят с небес, чтобы нас защитить от дурных чудес…

И сестрички из Дхэн тихонько напевают без слов себе под нос, потому что слов не помнят, а Шейихай просто роняет голову на спальный мешок и засыпает, мгновенно и крепко: его песенка впрямь убаюкала.

Он — совсем малыш.

Таким, как он, вообще не полагается чего-то бояться. Им полагается только радоваться — тому, что они уже почти Между, что у них наступает пора под радугой, что весь мир яркий и весёлый. А у них всё украли — и радугу тоже.

Я думаю об этом — и мне больно от мыслей, я думаю, что не смогу спать, но засыпаю, сам не знаю как.

* * *

Мне снится орбитальная станция у Океана Второго, класса «Остров». Мы с Мыиргю собираем маленького робота для чистки аквариумов — наш собственный прототип, мы сами его придумали. Всё проверено и перепроверено — завтра мы пустим его в аквариум с багрянкой. Если он справится — нас похвалят наставники, нам разрешат синие комбинезоны персонала станции.

А пока мы в белых. Мы — бельки Простора. Ученики. Только пытаемся сделать что-то полезное. Первая весна в космосе.

Мы кажемся себе избранными. Мы носим сердечко Хэталь со звездой. Мы вместе со Старшими строим для шедми мост в небеса — и всё время об этом думаем. И мечтаем о синих комбинезонах — как у Старших и у лучших.

На станции много детей — это ведь понятно. Пилотов, навигаторов, операторов космической техники, астробиологов наши Старшие начинают готовить, как только с них пух слиняет. Мы всегда рядом со Старшими: мы — их продолжение. Мы работаем, мы учимся, мы будем строить для Шеда новый дом. Потому что старый опасен. Мы всегда знали, что опасен. И мы всегда знали, что мы — надежда.

Нам весело и спокойно, хоть мы знаем, что космос опасен тоже. Нас хорошо учили — и с нами Старшие, почти всемогущие. Мы под защитой.

Мы с Мыиргю собираем робота и болтаем о том, что к нам идёт патрульный с Земли. Нам интересно, интересно — и мы хотим увидеть настоящих людей. Мы очень хотим увидеть их детей. Мы мало что знаем о них — только по фрагментам хроники, снятой на Земле. Нам хочется узнать больше.

Мы болтаем о том, что спросим у человеческих детей.

Какие животные живут у них дома.

Глубоко ли они умеют нырять.

Правда ли, что на Земле есть огромные пространства, где много песка и совсем нет воды.

Мы не выдерживаем и идём к обзорной площадке, поглазеть, как звездолёт людей подходит к станции. Просим дежурного Старшего, Хагндэ — он врач и биолог, он ласков с нами, он позволит нам посмотреть хоть краешком глаза…

И мой сон ломают взрывы.

* * *

Я сижу на полу и смотрю в темноту.

Я хочу увидеть нормальный сон. Наш пляж. Как мы играем с каменкой, прячем кусочки рыбы в щели пирса, а она находит. Как я кормлю бельков. Как Старшая Оури рассказывает о колониях кораллов, об играх кальмаров, о летучих рыбках — а я глажу руку Лэйрю, глажу между пальцами, где перепонка, перепонка прохладная и бархатистая на ощупь…

Мои ноздри сжаты. Кровь стала острым льдом, режет.

Не хочу вспоминать.

Не хочу вспоминать.

Но смотрю в темноту и вижу, как человек стреляет в голову Гокхэя. И в голову Рэвхэ. И что-то зло говорит своим. И снова стреляет. И я понимаю: братья уже на Меже, он убивает, как убивали подростков в бельковых войнах. Я не могу шевельнуться, смотрю на него и жду выстрела — но я ещё Между, долго буду Между. Я им нужен.

Другой человек хватает меня за руку, тянет.

Мне больно, болит голова, ужасно болит, тело — как вялая водоросль, ноги не слушаются. Человек с оружием целится в меня — и я жду выстрела.

Я ранен, болен. Нет, я им не нужен.

Пусть я умру.

Но меня тащат волоком — по коридору, залитому кровью. Мимо наших убитых Старших. Мимо лужи дико красной крови человека. В трюм. Я впервые в клетке.

Я хочу забыть ту ночь, но никто не забывает инициацию. Мы все тогда её прошли — как в самые древние времена, когда ребята Между оставались одни в Океане, рядом со смертью. Только наши юные предки были старше.

И они учились не бояться смерти, но не учились ненавидеть.

А мы научились.

В ту ночь многие умирают, потому что тоска и ненависть, которой нет выхода, закрывают ноздри. И мои. Я не могу дышать. Но Мыиргю обнимает меня, трётся об мою щёку своей и умоляет: не умирай, пожалуйста, не могу идти за тобой в Океан, я полная. И я заставляю себя вдохнуть, я переживаю эту ночь.

А потом они приносят бельков — и всё. Мы не можем сбежать.

Мы тут должны дышать, мы тут должны есть и кормить бельков. Мы едим чужое и мёртвое, мы дышим чужим и мёртвым.

А наутро Мыиргю делает чудо. Превращает мёртвое в живое, в воздух, воду и пищу. Она смотрит на всех нас — на десятерых ребят Между и на шестерых бельков, полуживых, в крови, с потухшими глазами, оцепеневших, как цепенеет птенец галечницы, когда на него пикирует рыболов. Смотрит, как мы ждём смерти. И говорит: Старшие придут за нами.

Мы, Между, понимаем, что это невозможно. Понимаем, как велик Космос. Понимаем, что мы — меньше, чем песчинки на невероятном пляже Вселенной. Но мы верим. Сразу.

Поэтому мы живём.

Вопреки.

Мы живём в космосе. В клетке из гладких белых плиток и зеркального стекла, где отвратительно пахнет средством для уборки. Нам дают сухую прессованную рыбу с противным металлическим привкусом. Мы перевариваем эту дрянь для бельков — мы делаем её съедобной. Потому что бельки должны дожить до того, когда Старшие придут за нами.

Мы живём на Земле, где нас взвешивают, измеряют и просвечивают в томографе, как рыбу из селекционного садка. Где у нас берут пробы крови, слюны, семени. Мы учим бельков говорить, рассказываем им сказки, поём древние песни — и сразу замолкаем, когда приходят люди. Старшие могут задержаться — а бельки должны расти и стать шедми.

Мы живём, когда человеческая женщина, еле знающая язык Архипелага, говорит нам: дети, вы должны играть. Наши ноздри сами собой закрываются от звука её голоса, но мы потом всё равно дышим.

Мы живём в клетке и думаем: Старшие придут за нами. Знаем, что не придут, но это уже молитва, заклинание, пароль. Сюда привозят новых детей — и мы передаём им это заклинание. Мы живём и ждём.

Никто не может играть в клетке. Тогда нас усыпляют — и наших девочек делают полными искусственно… а у Мыиргю и сестёр забирают изнутри растущих бельков.

И я держу её целую ночь. Держу её руками, трусь щекой об её щёки и шепчу в ухо: Старшие придут и отомстят. И Мыиргю остаётся жить.

У нас ничего нет: нет игрушек, книг, музыки, красок. Только гладкие белые стены, на которых не получается рисовать, такой же гладкий чёрный пол. Но мы знаем: перестал что-то создавать — всё равно что умер. Мы с Мыиргю сочиняем истории. Хэдгри и Риа поют эпос «Кыа-Хуларга». Такхэй рисует на изнанке своей рубахи коричневой рыбной подливкой. Грдэ учит малышей считать: на пальцах, потом — в уме. Наори учит малышей читать, выкладывает руны из рыбьих костей. Мы живём и ждём, когда Старшие придут за нами.

И учимся понимать людей. Быть готовыми умереть. Быть готовыми убить.

Почти все люди нас боятся. Ходят с электрошокерами. Говорят на испорченном, неживом языке Архипелага, самые простые фразы. Они нам отвратительны — они сами, их запах, их слова.

Только некоторые…

Женщина Эн, которая убирает клетку, а иногда подолгу смотрит на нас, вдруг приносит бумагу. Белые гладкие листы, много. И цветные фломастеры, целую коробку цветных фломастеров, разной длины и толщины, некоторые из них оставляют яркий след, некоторые — слабый. Она отдаёт коробку Такхэю, говорит: ты любишь рисовать — рисуй.

Такхэй рисует её. Она смотрит, глаза у неё красные, слёзы текут, а он рисует злой портрет, холодный, как месяц ледостава, быстро — и отдаёт ей рисунок.

Женщина Эн убегает, а мы долго думаем, что это значит.

А она вечером, когда уходят те, в белом, остаются только уборщики и те, что ходят в зелёном, приносит две огромные сумки. Еду, вкусную рыбу, почти как наша. Планшет, не подключенный к Течениям, но с энциклопедией, с картинками. Книжки из бумаги.

Чужой и отвратительный нам мир Земли. Мы можем о нём узнать.

Женщину Эн ругают на следующий день, но не забирают у нас то, что она принесла. И нам немного легче ждать.

А потом с нами заговаривает человек Сю.

Из-за человека Сю наша жизнь становится нормальнее. Другие люди считают, что у нас не должно быть книг, не должно быть ничего, на чём можно рисовать и писать: считают, что мы должны превратиться в животных. Но Сю их как-то переубеждает. Нам становится легче ждать, мы чувствуем себя живыми, мы говорим на английском языке, у нас появляются силы надеяться — мы изучаем Землю, как нас учили Старшие. Мы верим, что это когда-нибудь понадобится.

Люди говорят нам, что Шеда больше нет. Что Старшие не придут за нами никогда. Что мы — трофей, животные для людей. Сырьё. Но мы знаем: всё это ложь.

Пока человек Сю не говорит мне, что нужно бежать. Что можно бежать. И мы бежим, хоть нам негде спрятаться в чужом мире. Не зная, как будем выживать.

Мы продолжаем надеяться, что Старшие придут за нами.

И они пришли! Пришли же! Пришли!

Теперь нам надо всё доделать. Освободить остальных детей. И отомстить.

Мне становится спокойнее. Я могу заснуть.

* * *

С утра я веду кораблик людей к тому месту, где люди крали жизни наших бельков.

Человек Саид говорил, что нас никто не видит и не слышит. Он биоформ и делает чудеса. Наши Старшие давно говорили, что в Галактическом Союзе есть миры с возможностями, похожими на шаманство, мне это казалось сказкой… но Саид работает в ГС, и он — вполне шаман. Я сижу рядом с креслом штурмана, я показываю путь по карте, такой же, как на моём планшете, около меня Тари слушает океан. Нас ведут знаки, не особенно понятные людям: те пушистые линии магнитного поля мира, которые щекочут в голове, когда на них настраиваешься. Видимые не глазами, а душой. Путеводные линии в океане.

А в десяти линиях от нас проходит громадный авианосец людей. Ощупывает океан лучами радаров. Я чувствую его, как горячее пятно в голове — и страх свинцовым шариком катается в зобу. Но с авианосца нас не видят.

Это чудо, сделанное Саидом.

Мы с Тари находим станцию вместе — и у неё каменеет лицо. Она видит это, видит сооружение внутри скалы, как крепость — и она, наверное, слышит всех… наших… братьев и сестёр моих. Кроме уцелевших бельков, рождённых на Земле: у них же нет маячков.

Но мне кажется, что Тари слышит и их. По лицу вижу, что слышит.

От близости этой станции мне больно. Боль протыкает насквозь, как ледяной шип. Делается больно памяти, разуму — не телу, но лучше бы телу. Нет таких лекарств, чтобы вылечить память.

— Тут же штурм понадобится, — бормочет Джок, человек, который как чёрный кит. — Небольшая армия нужна, что мы сделаем… у нас десять человек только…

Люди погасли. Смотрят на твердыню, как в глаза Мэйгу. А Тари переглядывается с Саидом — и Саид улыбается. И мне улыбается:

— У нас десять человек, я — всё-таки чуть больше, чем человек, дорогие, я шаман, киборг и биоформ, — а ещё Тари и юные шедми. У нас такая армия — нигде ещё не было такой армии. И штурм нам не нужен, шум не нужен. Мы тихонько пройдём, брат, через тот лаз, в который вы вышли, чтобы сбежать, — и кладёт руку мне на плечо. Рука горячая — даже сквозь одежду горячая.

— Мы с тобой вместе не пройдём в этот лаз, Старший Саид, — говорю я. Касаюсь его ладони, будто Хэндара трогаю за руку. — Ты слишком большой, а там даже мне было узко.

Саид горячим пальцем дотрагивается до кончика моего носа. Удивляюсь — и тут же понимаю: это шутка, человеческая шутка. И улыбаюсь ему.

— Я же шаман, — говорит Саид. — Мы сделаем чудо. Смотри сюда, Скат-Молния.

Я совсем удивляюсь:

— Старший, откуда ты знаешь, кто мой тотем? У меня же ни одного рачка-хды ещё нет! И я тебе не говорил!

Он смеётся:

— Шаманы всё знают, Молния. Тем более что тотем тебе подходит, его дух тебе поможет, — и я понимаю, что это тоже шутка, это Тари ему сказала. А он мигает мне одним глазом: — Но чудо-то смотреть будешь, дорогой?

Я хлопаю в ладоши — мне очень хочется чуда.

И Саид раздваивается.

Люди глядят во все глаза. На что?! Подумаешь…

— Пхе, это же голограмма! — фыркаю я. Протягиваю руку к двойнику Саида. Хочу проткнуть насквозь — но пальцы упираются в тело, в тёплую ткань его комбинезона.

Он хохочет: вид у меня, наверное, как у воина из клана Гэхю, когда ледяной топор разбился о камень. И у людей — ровно такой же вид. Мне почему-то смешно.

Но я не могу понять. Трогаю грудь двойника, холодные металлические скобки на карманах, шершавые швы — и вдруг моя рука проваливается в пустоту.

И я снова чувствую себя так, будто весь клан Гэхю — мои кровные братья. И больше не могу удержаться, смеюсь, спрашиваю, смеясь:

— Так это голограмма, да?

— Голограмма, — отвечает Саид. Он улыбается, и его двойник улыбается. — Шаманская голограмма.

Двойник начинает меняться. Сначала становится тем, кем Саид, наверное, был до биоформа: человеком с коричневой кожей, с тёмными глазами. Потом кожа светлеет, лицо чуть меняется, комбинезон меняет цвет, на кармане появляется нашивка в виде пёстрого прямоугольника с полосками и звёздами. Джок свистит, Сильвия хлопает в ладоши несколько раз, будто хочет сказать: «Правильно! Точно!» — они все оживились и обрадовались.

— Мы с тобой войдём на станцию, Молния, — говорит двойник Саида, а сам он молчит и улыбается. — Войдём, как разведчики, обезвредим охрану и впустим наших друзей. А потом заберём твоих братьев и сестёр.

Я смотрю на Саида настоящего:

— У тебя замечательно вышло! Мы всех их обманем и победим.

— Да, — говорит он. — Обманем и победим, дорогой. Даже не сомневайся.

Мы уходим, когда наступает ночь. Когда на станции ложатся спать все, кроме охраны.

Пока Саид даёт последние распоряжения людям, я прощаюсь с братьями и сёстрами.

Тари вешает мне на шею сердечко Хэталь. Я трусь носом о её ладони. Мне нечего ей подарить взамен. Я бы ей весь Океан подарил.

Мыиргю обнимает меня, близняшки трутся щеками, гладят по голове.

Мыиргю шепчет:

— Жаль, что мы не знаем, чьи у нас внутри бельки. Вот бы был твой.

— Мой, — говорю я. — Они все мои. И все твои. И все близняшек. Наши.

Шейихай спрашивает, стараясь говорить как можно суровее:

— А я буду как ты?

— Конечно, Великий Брат, — говорю я. — Как только у тебя начнёт отрастать грива.

Шейихай гладит себя по голове, с которой уже совсем слинял пух:

— Не скоро…

— Мужественные умеют ждать, — говорю я. — И ты умеешь, я знаю.

Он берёт меня за руки, дышит мне в ладони и сам сжимает их вместе — делится силой, белёк… Я очень серьёзно их облизываю, пытаюсь не улыбаться.

К нам подходит Саид — и я понимаю, что прощание окончено.

Наш кораблик подошёл к станции почти вплотную: мы дрейфуем в паре линий от неё, как говорится, в одном прыжке рыбы-летучки. Но на нас — шаманский покров: нас не видят ни станция, ни сторожевые корабли.

Только мы с Саидом сейчас выйдем из-под этого покрова.

Вода вокруг станции тёплая и грязная. Океан Земли болен людьми, они его не любят, не принимают всерьёз. В этой воде — топливо от их кораблей, плавающий мусор. Мы оказываемся в совсем тёплом, мутном и мерзком потоке сточных вод — мне кажется, что зоб сжимается, как ноздри, но это значит, что мы правильно плывём.

Я легко нахожу сточный коллектор.

Труба узкая. Свободно плыли в ней только девочки и малыши. Я почти протискиваюсь: я вырос, проклятье! Мне даже теснее, чем в прошлый раз! Я не могу плыть, я ползу по трубе, отталкиваясь пальцами, отталкиваясь локтями, мне страшно, я ползу по трубе, как по кишке мерзкого зверя, который меня проглотил. Слышу голос Саида у меня в голове:

— Ты всё делаешь правильно, Экхельдэ. Ещё чуть-чуть. Я чую, где кончается эта труба.

Ужас отпускает. Я не один.

— Скажи, Саид, — щёлкаю я дельфиньей речью, — в техническом отсеке никого нет?

— Говори со мной молча, — улыбается Саид в моей голове. — Я тебя услышу. А технический отсек пуст, дорогой. Шаманское око видит далеко.

Я ползу дальше. Протискиваюсь сквозь губки фильтров, рву их, куски плывут мимо, я вываливаюсь из трубы в тот самый отстойник.

— Видишь вентиль? — спрашивает Саид из моей головы. — Отверни его. Это вода для прочистки системы, она смоет с тебя запах коллектора… ну, относительно.

Чистая вода хлещет водопадом. Я всё ещё грязен, но чище, чем был. Поднимаюсь по той лесенке, которую используют ремонтники. За дверью — технический отсек станции.

Мне так страшно, что еле слушаются ноги. Но я верю Старшему, я открываю эту дверь.

Технический отсек пуст и тускло освещён единственной лампой.

Человек Сю нарисовал мне, где тут стоят камеры: только напротив приборов, которые могут сломаться. Сю объяснил: тут надо идти пригнувшись, тут надо прижаться к стене. Я пригибаюсь, прижимаюсь, прохожу большой зал с многими нишами и выходами в разные коридоры — и всё тихо, не кричит сигнал тревоги, люди не замечают меня. Саид одобрительно улыбается у меня в голове — значит, я всё делаю правильно.

Дверь, ведущая в большой холл, откуда можно попасть в лаборатории, в виварий, где живут мои родичи, и к выходу на причал, закрыта неплотно. Я слышу оттуда странные звуки: будто кричит ледяная крачка. Я останавливаюсь, не решаясь заглянуть.

— Тебе везёт, Молния, — говорит Саид. — Это охранник смотрит ВИД.

А, вот как…

Я просачиваюсь в холл, как вода. Толстый охранник сидит в широченном кресле перед большим голографическим дисплеем, на который выводятся картинки с камер слежения, только он не видит, что происходит на тех картинках. Он раскрыл изображение на своём планшете, поверх рабочих, запустил в объёме, чёткость выкрутил на максимум. Голограмма загораживает картинки с камер почти как реальный предмет.

На голограмме взрослые люди ищут радугу — это очень смешно. Это женщина кричит, как крачка. Охранник смотрит завороженно. Голая нога голографической женщины — в ладони от носа охранника, ему это нравится. Он тоже не прочь поиграть с женщинами, но никого нет — он сам прикасается к себе.

— Тебе будет легко пройти мимо него, — говорит Саид. — И останется только один пост, у выхода на причал. Там я помогу тебе.

Но я не принимаю совет Саида: я вижу, что на столе, рядом с чашкой вонючей чёрной жидкости, которую пьют люди, пакетом с жёлтыми тонкими ломтиками и ещё какой-то человеческой едой, лежит электрошокер охранника.

Удар тока рассчитан на такого, как я. Не на такого, как он.

На случай, если это слабее, чем ему надо, я ударю дважды.

Охранник думает, что радуга уже совсем рядом — очень кстати: он ничего не видит и не слышит. Я беру шокер, даже не скрываясь особенно — и дважды жалю его в шею.

Я ошибся: одного раза хватило бы. Он мёртв.

Я смотрю на него и думаю о наших бельках. О девочках. О моих братьях со станции «Остров». Я не рад, что охранник мёртв: мне этого мало.

Надо идти дальше. Саид меня останавливает:

— Подними ему воротник, Молния, и закрой ему глаза. На всякий случай. Пусть он кажется спящим. И глянь в его карманы: там должна быть карта-ключ с личным кодом, чтобы открывать двери. Раз есть возможность, нужно ею воспользоваться, дорогой.

Его голос спокоен. Я делаю то, что он велит, хоть мерзко дотрагиваться до этого трупа. Забираю карту-ключ. Жаль, что у охранника нет пистолета.

Саид-двойник появляется рядом со мной.

Он суёт руку куда-то за голограмму, прямо в живот голой женщины, которая кричит. Вспыхивает и тут же гаснет контроллер на пульте под голограммой. Я понимаю: Саид каким-то образом проник в компьютерную сеть базы. Почему бы и нет? У него цифровое тело.

Проходит минута. Саид меняется. Становится намного темнее, намного толще, его комбинезон превращается в серую униформу уборщика. Его лицо обвисает, на нём появляются морщины. Саид улыбается мне:

— Получилось лучше, чем я думал, Молния. Мы можем идти.

В его руках появляется маленький круглый пульт, а рядом — жужжащий робот-поломой. Робот ползёт в коридор, ведущий к выходу на пристань. Голограмма невероятно достоверна. По сравнению с ней кричащая женщина — просто плоская картинка на пластике.

— Иди за мной, — говорит Саид. — Я закрою тебя от человеческого взгляда, но не от камер слежения, поэтому держись в мёртвой зоне камер.

Мой страх прошёл совсем. Остался азарт и… не знаю, что. Какой-то внутренний жар. Огонь Хэндара?

Наконец-то.

Я очень спокойный. Я чувствую камеры. Я кажусь себе струйкой воды, которая просачивается незаметно и бесшумно.

А Саид, шаркая ногами, бредёт прямо посреди коридора. Рядом с ним ползёт голографический робот, оставляющий на полу иллюзорную влажную полосу.

Второй охранник сидит на посту, листает журнал с яркими картинками. Поднимает голову, принюхивается, говорит Саиду:

— Да тут чисто, Хейли. Ты не чувствуешь, откуда-то вроде тянет… то ли дерьмом, то ли помойкой… Кончай пол скоблить, проверь канализацию.

От меня тянет, думаю я. Он чует, но не видит.

Саид подходит ближе, останавливается, встречается с охранником взглядом и приказывает:

— Спи.

Охранник заваливается на стол. Он вправду спит, но я не верю. Я хочу убить его, мне кажется, что так будет безопаснее. Смотрю на Саида.

— Он не проснётся, — говорит Саид.

Я понимаю по его голосу и тону: он вообще никогда не проснётся. Я разворачиваю обмякшее тело и забираю пистолет. Хорошо.

Камеры, поставленные снаружи, показывают, как прожектора освещают пустую и тёмную гладь моря. Но и это иллюзия: у причала стоит наш кораблик. Думаю, Саид создал эту иллюзию, когда вскрыл систему безопасности здешней сети.

Я открываю дверь картой-ключом — и внутрь станции заходят наши бойцы, биоформы и просто люди, у них оружие. И Саид! Настоящий Саид!

У Саида ничего нет в руках: он сам — оружие. Рядом с ним Тари.

Воины оставили девочек на кораблике. Их охраняет Шерли. Это хорошо.

Они входят в холл — и у меня приоткрывается рот, как у рыбы на берегу.

Их — много. Биоформы, люди — суровые бойцы в форменных комбинезонах с нашивками в виде цветных вымпелов Земли, шедми, вооружённые тяжёлым оружием — наши дорогие Старшие…

И тут я понимаю: это иллюзия. Вместе с настоящими живыми людьми идут призраки шедми. Хоть я и слышу их шаги, лязг металла, дыхание — это только шаманская голограмма, а может, больше, чем шаманская голограмма. На скулах призрачных Старших — алые и белые погребальные полосы, а глаза подчёркнуты синим, как кровью: они — восставшие Предки, они — духи Хэндара, они — духи мести.

А камеры, поставленные снаружи, уже показывают громадный боевой корабль, шедийский крейсер, стоящий на рейде. А у пирса — шедийский боевой катер.

Это тоже призраки. Жаль.

Но это срабатывает.

Охранник на посту у входа в виварий жмёт, жмёт на кнопку, включающую сигнал тревоги — и ничего не происходит. Он понимает, что никто не придёт, и в ужасе вжимается в стену. Ночные уборщики шарахаются в стороны, оседают, закрывают лица руками. Увидели мстителей.

Призраки мстителей — но им хватило и этого.

Я открываю дверь в виварий, а охранник закрыл голову руками и скулит. Мне мерзко, хочется убить его — но некогда.

Я вхожу, за мной вбегает Тари, мы отпираем клетки, отпираем, отпираем — девочка выдыхает: «Старшие пришли за нами!» — и я не узнаю её по голосу. «Мёртвые Старшие пришли за нами», — шепчет маленький мальчик, но видит живую Тари…

Меня обнимает Такхэй — одной рукой. Я смотрю: его правая кисть — сплошной ожог. Он ловит мой взгляд:

— Я могу рисовать левой. Я могу рисовать хоть как! Я это нарисую, Экхельдэ!

Девочки трутся носами о мои щёки.

Тари собирает малышей. Братья и сёстры тихо проходят мимо духов мести. Никто не закрывает рот ладонью, все поднимают руки ко лбу, провожая героев, благодаря героев — даже ещё опушённые малыши.

Мы уводим детей на наш кораблик, который ничем не похож на катер шедми. Детей так много, а наш кораблик так мал — мне кажется, мы не разместим всех. Но человек-биоформ Бобби связывается с нами и говорит, что на станции, на случай спешной эвакуации оборудования и персонала, есть паром.

Бобби выводит его из-за мыса. Плоский паром кажется мне вместительнее, чем наше судёнышко, он может нести и наземные машины, и другие тяжёлые громоздкие вещи. Мы оставляем на кораблике Тари с бельками и нашими девочками, мы с Такхэем и другими парнями почти на Меже помогаем всем остальным грузиться на паром.

Нас много, но на погрузку уходит до странности мало времени. Саид стоит на пирсе, управляя армией иллюзий, потом уходит на кораблик, сказав в моей голове:

— Идём в Океан, там за нами придут.

Видимо, с Бобби он тоже говорил. Кораблик и паром отваливают от пирса. Кораблик ведёт Саид, паром — Бобби. Остальные люди остались на острове. Мне тревожно.

— Саид, — говорю я мысленно, — почему они не пошли с нами? Как они нас догонят?

— Они хотят забрать информацию с компьютерной базы, — отвечает Саид. — А догонят очень просто: на острове есть орнитоптеры, Джок водит такие мастерски. Он сможет опустить птаху на палубу парома.

Мы идём в Океан, скорость невелика, но я почему-то знаю: мы успеем к тем, кто придёт за нами.

И там будут живые.

Духи остались на острове. И люди — биоформы, Сильвия, наши друзья, тоже остались на острове. Я думаю о них, глядя с палубы на светлеющий Океан, когда издалека доносится тяжёлый грохот — и на горизонте встаёт столб дыма, смешанного с огнём.

24. Семён Ильич

Не знаю, что бы вышло, будь пацаны дома.

А так-то я далёк от всей этой политики, от суеты этой — всякую визготню терпеть не могу, хоть политическую, хоть патриотическую… И эта война мне побоку. Шуму было очень много, мол, Земля в вас нуждается, всё такое… но я так рассудил, что лично от меня мало что зависит. Без меня любителей повоевать в избытке. Земля положительно не расколется на части, если я откажусь сдохнуть чёрт-те где. Пусть городские лезут из кожи, а у меня хозяйство. И так цены на горючку задрали до космоса, налоги задрали туда же. Воевали, положим, без меня, но на мои деньги.

И детей я отмазал. То есть, в принципе, только Петьку, потому что всех пилотов с лётным допуском объявили военнообязанными, а мне он на Земле был позарез нужен. А остальные дети Родине были не нужны, образование у них не то. От остальных моих детей Родине были нужны только деньги — ну и ладно.

Да, я считал, что зря мы туда ввязались, в эту чёртову войну. Дома уже места мало… А на инопланетян мне всегда было наплевать, дурной аттракцион какой-то, плохое кино — хоть бы их вообще не было, я б и не почесался. Нет, конечно, лекарства импортные очень хороши, да и некоторые технологии — тоже, но геморроя и метания молок всё равно больше, и я не уверен, что оно всё окупается. Это как слушать всех этих агитаторов, которые лет двадцать назад звали на Марс. Ну да, я-то там нужен, у меня производство раскрученное, опыт… а мне это зачем? Давай, Сёмка, снимайся, бери свой купол, производство элитной говядины — весь цикл, пасеку захвати, поля свои забирай, как хочешь — и вперёд, покорять иные миры. Пусть твои яблони на Марсе цветут.

Идиоты, мля.

Можно подумать, я вместе с отцом ещё со старших классов тут горбатился для того, чтоб потом всё это сгинуло на их поганом Марсе. Нет уж, пусть сами обустраиваются, как хотят. Я столько денег бухнул на то, чтоб меня оставили в покое, что теперь уж просто обязан жить спокойно… ну, я так думал.

Времена у меня были тяжёлые, конечно, потому что энергия подорожала, к горючке стало вообще не подступиться, а военные заказы, само собой, расхватали те, у кого была волосатая лапа там, в больших городах. Известное дело. Так всегда бывает, кому война, кому мать родна. Но я и не лез туда, наверх: хозяйство даёт кое-какой доход — и слава богу.

Я координирую комплекс, моя старуха — ветеринар и биохимик, девка — химик-технолог и оператор печатающих систем, старший парень занимается менеджментом и логистикой, невестка — робототехник и программист, а Петька, младший, возит в город товар, ну и из города — что нам нужно. Не те времена, чтоб жить одним натуральным хозяйством.

И мою говядину, плюс молоко-творог-масло-сметану, плюс мёд — покупали, как миленькие. Война войной, а обед по расписанию. Благо весь этот кошмар у них шёл достаточно далеко от Земли. По ВИДу, правда, то и дело ужасались, что шельмы, мол, могут прорваться в Солнечную систему… каждый раз у меня прямо руки опускались от таких известий.

Полезли воевать. Идиоты. Нашли ещё с кем… человечество состоит из дураков на девяносто процентов, а в правительствах их все сто процентов сидит, отменное дерево, хоть жёлуди с них собирай. Проявили свою угнетённую амбицию — с языка не сходит: «Человечество! Человечество!» — а в натуре плевали они на человечество с балкона своего пентхауса, или как там это у них называется.

Большим боссам войнушка, известное дело, выгодна до невозможности. Пахать и дохнуть для них другие должны, вроде меня, ага. Но не рассчитали, что шарик-то земной у нас общий: шарахнут разок — и поминай как звали, хоть ты олигарх, хоть хрен собачий.

Все эти обстрелы с орбиты я по ВИДу просто смотреть не мог, в колониях, не в колониях… Один такой залп… Снилось мне.

Просыпался в холодном поту каждый раз.

В тот день подкинуло меня в пять утра. Ещё погода обрадовала: штормовой ветер, метель… выло за окнами, как злая сила, стонало. Весь лес гудел, в полях мело и несло… вот так поглядишь — и куда там фильмам ужасов! Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают… борьба у них, мля, с глобальным потеплением… совсем развинтился климат, где потепление, а где и наоборот.

Я просто поглядеть пошёл, всё ли в порядке. У меня месяц назад в такой шторм вышку связи снесло — ну и неспокойно было на душе. Врубил трансляцию со всех камер: метель и темень, а где фонари — там и вовсе жуть. Вот около вышки-то они мне и попали в объектив.

У меня сердце ёкнуло.

Маленькие фигурки в пурге.

Я как-то сразу сообразил, что дети, хоть тяжело было рассмотреть. Ну так — подростки. Двое. Маленькие фигурки, а кругом эта снежная каша. Они прижались к опоре башни, а мне орать им хотелось: что ж вы, вашу мать, а ну, как её снова снесёт?! Поубивает же нахрен!

Домашние мои спали все, и я никого будить не стал. Только Седой проснулся. Пока я смотрел — он спал, а как я собираться начал — вскочил. Провожать меня.

Седой у меня в доме живёт. Около моей кровати спит, хоть старуха и ворчит, что шерсть — а он у меня маламут, белый, как снег, и линяет, если что, клочьями, ничего не поделаешь. Но не хочу его на двор, в вольер — он мне два раза жизнь спасал, истинный друг.

Ну, мы с Седым и пошли выручать этих… в пурге.

Вывел я снегоход, Седой ко мне запрыгнул — и были на месте через пять минут. И я вблизи их увидел, в свете фар — вот тут-то и обалдел абсолютно.

Потому что девчонки были не наши.

Не в смысле — не из нашего посёлка или не с моего хутора, а в смысле — не с Земли.

Как там их называли… шедмы… Шельмы, в общем. Инопланетяне.

Они, мля, были почти голые! В метель! И почти синие. Лица синюшные, а глазищи — чёрные, огромные, чёрные зеркальца, в которых фары отражаются. Нелюдские лица.

Всей одежонки — на одной какой-то халатик, вроде лабораторной униформы, серенький, а на второй сарафанчик, что ли, задранный на животе. Живот — как у беременной на последних сроках. При том, что лет по четырнадцать-пятнадцать соплячкам, максимум.

И босые. Прижались к опоре…

Седой на них зарычал — они попятились и глядят. Молча глядят, аж жутко.

А у меня в голове такая каша бушует… враги, разведка, шпионы, несчастные девчонки нагишом в снегу, небось, авангард в тылу, да им и оружие негде спрятать, глазищи жуткие и взгляд непонятный: то ли им страшно, то ли ненавидят они меня…

И я вообще не мог понять, что делать. Щёлкнул Седого по носу, чтоб не рычал. Смотрю. И они смотрят.

А у той, что без живота, рука пониже локтя завязана тряпицей какой-то — и через тряпицу сочится голубое, как чернила с молоком. Я понял, что это рана у неё — но вместо крови… прямо в голове не уместить, я человек простой, вывалились мне эти инопланетяне, никогда я их не видел и не страдал совершенно по этому поводу.

Но они были жалкие очень. И безобидные.

Я всё вспоминал, что там по ВИДу говорили про них. Ясно, что ничего хорошего, но гипнотизировать или, там, огонь из глаз пускать они не могли вроде. Девчонки — и девчонки. Одна ещё и беременная некстати. Как, спрашивается, они на Землю-то попали? Где их папаши-вояки? Что они тут делают? Беременная эта, на чужой планете, зимой, в разгар звёздной войны…

И я решил: приютим шельмочек до утра, а утром сообщу куда следует.

Открыл им дверцу в салон, заходите, мол.

Стоят и смотрят.

— Эй, — говорю. — Немые, что ли? Не бойтесь, идите греться. Ничего вам не сделаю.

И по сиденью рядом постучал. Ну, как кошке, чтоб пришла.

Та, что с животом, сделала… нет, пожалуй, даже не шаг сделала, а чуть качнулась ко мне — но раненая подружка её одёрнула. Они меня боялись, вот что. Ужасно боялись — и, конечно, ненавидели, не доверяли. И от этого мне сделалось вроде обидно.

— Я ж вам, — говорю, — дурёхам, ничего плохого не сделал! Что мнётесь? Замёрзнуть тут хотите насмерть, что ли?

Стоят, глядят.

Тогда я куртку снял — отличная куртка, полярная защита, с подогревом — и им кинул.

— Укройтесь хотя бы, — говорю. — А то от вас к утру ледышки останутся.

Куртку подобрали, а с меня взглядов не сводят. Укрылись. И словно бы расслабились как-то, обмякли, не такие уже железные инопланетянки, просто замученные девчонки. Уставшие очень.

Хоть и не человеческие.

Я говорю:

— Ну что вы? Я ж не зверь и не гад последний, ничего плохого вам не будет. Погрею и дам поесть, вот и всё. Что вы здесь?

Пошли ко мне — ме-едленно-медленно, будто им мешало что-то. Я из снегохода вышел, чтобы они удобнее разместились — а им всё равно было неловко. Притиснулись кое-как, прижались друг к другу — и видно, как беременной живот мешает.

Седой уши приложил и нюхает-нюхает. А от них рыбьим жиром тащит — аж глаза слезятся. В тепле особенно заметно.

И вблизи видно, что у них вроде как тонюсенькие светлые усики над верхней губой, и из бровей растут такие же светлые длинные волоски, как у кошки усы. А носы — как у нерп: ноздри можно закрыть наглухо. Девчонки нерпячьей породы.

Беременная протянула ладошку Седому. Ладошка тоже не людская: между пальцами перепонки, нерпячья ласта — но Седой стал нюхать, прямо носом прижался и внюхивался. А девчонка его легонечко погладила по шее, чуть касаясь. Он нюхает, она гладит — через пару минут нашли общий язык.

Хутора они, прямо скажем, испугались. Но я уже понял, что к чему: я их в дом не повёл, а повёл в коровник.

Комплекс у меня — для распечатки натурпродукта из выращенной клеточной культуры. Но культуру надо обновлять, для этого у меня есть поголовье. Абердин-ангусы, пятнадцать голов, получаем мраморную говядину — чёрные красавцы, и голландки, двадцать голов — для молока и всего молочного, в чёрно-белый крап, хоть в детской книжке их рисуй. Живут они в такой холе, какую только можно себе представить — как рысаки в призовой конюшне. Коровник — светлый, тёплый, кроме стойл там ничего так комнатка для ветеринара есть, если кому-нибудь будет нужно телиться или ещё за чем понадобится присмотреть.

Вот в эту комнатушку я и привёл девчонок. Специально включил свет на четверть, провёл их мимо спящих коров, а они как-то напряглись, затормозили, чтоб рассмотреть мою скотину.

Особенно корову с телёнком.

Присаживались на корточки, рассматривали. А потом беременная на меня посмотрела снизу вверх: ноздри у неё закрылись, остались только щёлочки. Глазища громадные. Испытывающий взгляд.

Нестерпимый совершенно.

Вот тут-то я и понял: никому из тех, «кому следует», я о них рассказывать не буду.

Не знаю, почему. Просто кажется, что так будет правильно.

* * *

Я их разместил в той комнатушке, а потом пошёл и потихоньку разбудил старуху. А она взъерошенная была такая со сна — милая, как в молодости… не девчонки бы — полез бы с нежностями.

Она встряхнулась, собрала волосы в пучок и закрутила резинкой. И говорит:

— Ты чего, Сёма? Который час-то? Два, три? Глухая ночь…

Я её приобнял. Смутился, виновато говорю:

— Прости, Танюха, дело есть. У нас в коровнике две инопланетянки, одна вроде раненая, а другая беременная. Ты не посмотришь?

А она как давай хохотать:

— Вот же псих, а?! Инопланетянки? Как «здрасте» среди ночи! Летающая тарелка на двор не приземлялась, нет? Десант, быть может, высадили?

— Тань, — говорю, — я же не шучу. Ей-богу, инопланетянки, эти… шельмы… с кем воюем, в общем.

Тут она окончательно проснулась.

— Так, — говорит. — И ты не придумал ничего лучше, как припереть их в коровник. Молодец. Если коровы чем-нибудь заразятся и передохнут, я буду знать, как так вышло.

Меня аж в жар бросило:

— Не мог же я оставить сейчас, в пургу, на дворе детей!

А у Танюхи сделалось совершенно каменное лицо:

— Это не дети. Это опасные твари из другого мира, с которым мы воюем, между прочим. И ты, вместо того чтобы связаться с полицией, МЧС или ещё кем-нибудь компетентным, тащишь их к нам домой, да ещё и в коровник. Я не понимаю, Сёмка, на тебя затмение нашло, что ли?

— Ладно, всё, — говорю. — Давай сначала ты посмотришь, а потом решим.

Вставала — ругалась, шла — поливала меня, на чём свет: какой я отроду баран, что тащу в коровник всякую заразу, да ещё и заметила, что в теплице лампа мигает — поддала пару. Мол, за хозяйством никто не смотрит, никому не надо, только они со Светкой и Томкой крутятся, как проклятые, из кожи рвутся, чтобы у мужиков было на пиво…

А потом она увидела девчонок. И ахнула.

Они сидели на койке, прижавшись друг к другу. И у раненой синее текло сквозь тряпку.

Старуха, как на это глянула, тут же подобралась.

— Так, — говорит. — Сёмка, неси аптечку и тёплую воду. Бог ты мой, они же впрямь совсем девчонки… им лет по десять… Как они могли тут оказаться? Ведь кругом леса… или уж побережье, так до него километров двадцать… Зайчики, как же вы тут очутились?

Ну вот, думаю, были опасные твари, а теперь уже зайчики. Всегда она так: сперва нашумит, потом отойдёт. Теперь уж ничего дурного не будет.

Сходил за аптечкой, водогрей запустил. А старуха говорит:

— Сём, не надо им сильно греть. Чуть-чуть теплее комнатной, а то обожгу их. У них там, на Шеде, холода лютые, им эта наша метель — как осенний дождик.

Принёс я воды, две пары Светкиных рабочих брюк и два свитера, чтоб шельмочки переоделись. Не особо-то они были стеснительные — ну да и тельца у них какие-то кукольные, земная одежда, хоть и безразмерный эластан, смотрелась на них чудно и непривычно. Зато тепло всё-таки… а я ещё думал, где им взять какую-нибудь обувку. На ногах-то у них тоже перепонки, человеческая обувь, похоже, не подойдёт, разве что валенки…

Танюха стала диагност переключать, да призадумалась.

— Вот что, — говорит. — Иди, буди Томку. Пусть диагност перезагрузит и что-нибудь придумает с переводом речи: понимать нам их как-то надо.

Думал, Томке придётся ещё полчаса объяснять — но она прямо на ходу сообразила. Планшет, гарнитуру, ещё какие-то штуковины сгребла со стола — и бегом со мной. И дешифратор собрала, пока Танюха раненой руку перевязывала. Поганенький, конечно, вышел дешифратор, несинхронный и словарный запас совсем мизерный — но коптил кое-как.

Девчонки, правда, ужасно были молчаливые. И в шоке. Но когда Танюха закончила перевязку и им поесть сделала, на нашем рыбьем жиру, в котором намудрила чего-то — голосок они подали.

Имена назвали.

Раненая вроде — Лэнки или Лэнхи, не разберёшь. А беременная — Оли. Ну я и стал их звать Ленка и Оля — а они стали откликаться, ничего.

Ленка была чуток пошустрее, Оля — совсем уж робкая, жалась в угол и молчала. А может, просто боялась за ребёнка… хотя что они там понимают, в десять лет… и как ухитрилась себе ребёнка заделать. Раненько они начинают, эти шельмы.

Томка с ними разговаривала кое-как. Дешифратор, особенно сетевой — штука глючная, неточная, хорошо если общий смысл улавливает. И читать и нам, и шельмочкам было проще, чем с голоса: голосовой помощник так садил ледяным тоном, что мороз драл по коже.

Так что мы общались по первости субтитрами.

Томка спросила, откуда они взялись в метель в лесу. Ленка помолчала, переглянулась с Олей — и еле выговорила, мол, пленные. Сбежали. Ленка нашла лазейку где-то там, где их держали, и вытащила сестрёнку.

Такие дела. Сестрички, а не подружки.

— На побережье много людей, — говорит. — Море контролируют военные. Мы пошли… туда… в тот…

Томка им:

— В лес?

А Ленка:

— В лес, — по-русски. И повторила. — Лес. Лес. Лес — очень страшно.

А Томка им, грустно так:

— На что же вы надеялись? На военной базе или в лагере для военнопленных — или где вас там держали — вам наверняка было безопаснее. И домой бы вас вернули, когда война кончится. А так — вот о чём вы думали? Вы же могли погибнуть!

Шельмочки переглянулись — и их мордашки снова окаменели. Не знаю, как по-другому это описать: реально будто в каменные маски превратились, как там, у антенны.

И Оля тихо-тихо, еле-еле слышно сказала:

— Хочу жить вместе со своим бельком. Или умереть вместе со своим бельком.

Томка ей говорит:

— Так и жила бы. Кто бы стал трогать твоего белька… ребёнка, да? Белёк — там? — и показала на живот ей.

Оля сжалась в комок, прямо свернулась внутрь себя, обхватила живот руками, ничего не сказала. Зато Ленка Томке взглянула прямо в лицо:

— Люди забрали бы. Люди убили бы. Люди забрали двух моих бельков. Люди вынимали бельков изнутри. Лучше умереть… там, где лес.

Томка только ахнула. А Танюха смотрит во все глаза, губы белые — и повторяет:

— Быть не может. Просто быть не может.

Ленка её взглядом полоснула, как ножом — наши девчонки в таком возрасте так не могут:

— Так бывает. Только так и бывает. Ты не знаешь, — и посмотрела на меня. — Скажи, тот… маленький… у большого… у которого на голове — так… что ты будешь с ним делать?

И показывает рога пальцами.

— Телёнок, да? — говорю. — Маленький телёнок. У коровы. Вон там, в коровнике?

Она ладошки сложила, будто собралась молиться, и по-русски говорит:

— Те-лё-нок. Там, — а дальше уж по-своему. — Что ты с ним сделаешь?

Я даже растерялся как-то.

— Это, — говорю, — коровка маленькая. Я её того… как его… подрастёт немного — и отошлю её к другому фермеру. Она жить у него будет. Молоко будет давать. Ты понимаешь? Молоко.

Они переглянулись, и Ленка сказала:

— Нет.

Инопланетяне…

Но почему-то мне кажется, что очень важно объяснить. Как они рассматривали телёнка… чем-то их сильно задело.

— Ну, — говорю, — что… корова — зверь такой. Зверь. Домашний. С людьми живёт. Понимаешь?

— Да, — отвечает.

— Вот, — говорю. Аж пот вытер. — Корова даёт молоко. Ну как… у неё внизу — вымя. А из вымени молоко течёт. Ест телёнок. И люди пьют. Понимаешь?

— Да, — отвечает.

Меня отпустило немного.

— Вот, — говорю. — Люди корову кормят, поят… а она даёт молоко. Понимаешь? Маленькая вырастет — тоже будет давать.

Смотрят так, что не по себе. И Ленка говорит:

— Значит, ты её не убьёшь? Не будешь есть?

Тьфу ж ты, пропасть…

— Мы, — говорю, — люди, вообще-то, конечно, едим мясо. Но это самое… мы мясо выращиваем отдельно от зверя… биосинтез, понимаешь? Светка проснётся, объяснит тебе.

А Ленка всё смотрит.

— А нас? — говорит.

— Что — вас?

— Убивать. Чтобы съесть. И биосинтез.

Танюхе всё это, похоже, надоело. Она только головой мотнула:

— Ну, всё. Никто никого не убивает и не ест. Глупости. Светает уже… скоро первая дойка. Тома, запускай проверку системы, ночью буран был, мало ли… а вы, девочки, отдыхайте. Тут тихо, никто не помешает.

Ленка говорит:

— Нас будут искать. Другие люди.

А мне уже было так неуютно, что почти страшно. Сердце щемило. Но не показывать же это соплячкам.

— Так вот, — говорю, — никто сюда не придёт. Никого мы не пустим. Это моя ферма, чужим сюда без моего разрешения ходить нельзя. А в лесу — пусть ищут на здоровье, не запрещается.

Оля тихонечко спросила:

— Правда?

— Даже и не сомневайся, — говорю. — Никого не пустим.

Сестрёнки-шельмочки снова переглянулись — и Оля выдала:

— Сегодня у меня родится белёк.

И всего делов.

— Ладно, — говорю. — Белёк — это дело житейское, родится — значит, родится. Только местечко мы присмотрим, где тебе рожать. Не в коровнике же… глядишь, вместо белька телёнок у тебя родится.

Типа пошутил. Но они поняли, Ленка даже бледненько улыбнулась, совсем по-нашему.

А Оля сказала:

— Не будет телёнок. Мне нужна вода. Мы рожаем в воде.

А у меня голова уже работала на полном быстродействии, компьютеры отдыхают.

— Танюха, — говорю, — у нас в усадьбе, на чердаке, надувной бассейн есть, для внучат. Снимем, надуем, воды нальём — и пусть рожает себе. Посиди с девчонками, Томка, мы бассейн организуем.

Старуха на меня смотрела, как на дурного, но мне всё было нипочём, я уже всё понял и продумал. И был ко всему готов — то есть ко всему буквально.

Томка осталась, ничего. А Танюха со мной вышла из коровника и на улице снова понесла:

— Сёмка, ты из ума выжил. Ты хоть понял, что они болтали? Ты понимаешь, что их ФЕДгвардия будет искать или полицейские патрули? Связались мы с ними… какие неприятности могут быть, прикинь?

— И что ты предлагаешь? — спрашиваю. — Сотрудничать с людоедами? Нет, я и раньше знал, что они людоеды, только не думал, что до такой прямо степени.

Танюха головой мотнула.

— Про еду — это бред. Но зачем-то им нужны шельмы, видишь… опыты делать или ещё что… и кто мы такие, чтобы лезть?

— По мне, — говорю, — хоть опыты делать, хоть колбасу — всё едино. Давай над тобой кто-нибудь будет опыты делать? В общем, я решил. Идём, достанем бассейн. Вроде работает там водопровод, хоть и поганенько.

Она ужасно удивилась:

— Где?

— В Караганде, — говорю. — Нельзя их в усадьбе оставлять. Если впрямь прискачет эта свора, они усадьбу перевернут вверх дном — и нам всем хана наступит. Поэтому мы их отсюда заберём. Приготовь им их этого хрючева с рыбьим жиром дня на три, а лучше всего на пять готовь. Как знать, как всё обернётся. Спрячем девчонок.

Старуха скривилась:

— Кругом лес.

Но я уже знал, что буду делать.

* * *

В тридцатые, когда мой отец ещё был мальчишкой, километрах в трёх от усадьбы был хутор сектантов. Ну, знаете, свидетели конца света, как-то это у них там особо называлось, которые верили, что инопланетяне — вестники сатаны или что-то наподобие того. Сторонним глазом — так, домишко в чаще леса, огородишко, форменная ерунда. Тем более что в тридцать пятом, когда леса горели, на хуторе тоже случился пожар — и домишко сгорел дотла, а хозяева не стали его восстанавливать, переехали спасать душу в другое место. Решили, что это знак свыше — ясное дело, идиоты.

А отец с дядькой — им тогда лет по двенадцать было, — конечно, пошли полазать по пепелищу. И обнаружили, что чокнутые эти, сектанты, устроили там целый бункер.

Там было целое подземелье, квадратов на пятнадцать и высотой метра в два с половиной. По стенам — нары в два этажа, что-то наподобие стенного шкафа, где у них был запас спёкшихся консервов, алтарь, с которого сектанты забрали иконы, и натуральный водопровод. В лесу много родников — ну, один родник они и провели себе в катакомбы. Работал без электричества, с простым насосом. Вроде бог им электричество запрещал… пёс их знает, этих сектантов. А освещали у них там всё лампы керосиновые, самые допотопные — видимо, от них же и загорелось. Но отцу и дядьке это было без интереса.

Они, конечно, потом себе там устроили штаб-квартиру: притащили маленький аккумулятор, уже кундангианский, пару нормальных ЭК-лампочек, обогреватель… ну и всякой всячины, по малости. Ну, пацаны! Подальше от взрослых: хоть болтать, хоть самогона дерябнуть, хоть девиц пригласить из рыбацкого посёлка.

Потом они выросли — так я с братьями там играл. Потом — Славка с Петькой. Внучата вырастут — тоже наверняка будут… пацанам нужно такое место, я считаю. Чтоб свободы маленько нюхнуть, подальше от родителей, их правил и вообще взрослой жизни.

Если пацан такого не нюхал — толкового мужика из него, скорее всего, не выйдет.

Но это так, лирика.

Я просто сразу вспомнил про этот бункер. Про то, что девок там сам чёрт не найдёт, не то что военные. Ясно, что никаких жучков на девках нет: иначе им бы не дали так далеко уйти. Ну и пусть они там приютятся, а потом подумаем, что делать дальше.

В усадьбе я их никак не мог оставить. В военное время это было уж очень чревато: впаяют сотрудничество с агентами врага — потом кому что докажешь! С военными связываться — не в наших интересах.

Но отдать девчонок у меня рука не поднималась.

Не то чтоб я поверил в то, что их кто-то там собирался съесть. Но пустить на опыты — это запросто, инопланетянки же. И что военные потрошили их приплод — я тоже легко поверил. Мало ли какие у наших резоны.

Паскудство просто нестерпимое. Но обычное, в общем, паскудство. Бывает. Зная людей — вот как-то не поражает воображение.

Я взял большой снегоход на антигравитационной подушке, кинул туда насос, сдутый бассейн, обогреватель и лампу, а старуха загрузила два контейнера из-под культуры с пищевым концентратом — вряд ли, конечно, деликатес, но хоть с голоду не помрут. Обул девчонок в валенки — смех и грех, но хоть не босые. Дал пару ватников поверх одежонки. И мы с Танюхой закинули их в этот бункер.

Очень было подходящее время. В лесу так мело, что никаких следов не найдёшь, ни с коптера, ни с авиетки, а уж темень стояла — хоть глаз коли, и метель неслась и завывала на все лады. И бортовые огни я включать не стал, а вёл по сонару: когда-то по приколу научился, пригодилось.

От снегохода на антигравах и так-то следы не больно глубокие, а метель их до утра так заровняет, что ни один чёрт не выследит.

Девки так и сидели, прижавшись, как замученные зайцы — молча. Не возражали, не истерили. То ли в шоке, то ли с самообладанием у них всё в порядке. А я думал, что хорошие девки, в общем, умеют себя в руках держать — будь они там хоть из другой планетной системы или откуда там ещё.

И какую бы кашу там ни заварили их политики, эти девчонки уж вообще ни в чём не виноваты. Грех обижать сирот. Я не то чтоб истово верую, но это — грех.

Старуха моя тоже молчала. Дулась на меня, считала, что я рискую. Но я думал, что уж прочищу ей мозги на обратном пути — и тоже ровно ничего не говорил.

На месте самая большая трудность была — открыть люк, примёрз, собака. Пришлось повисеть над ним чуток, чтоб отогреть. А там лампу засветил — и девки пошли за мной в этот погреб, будто сразу всё поняли.

Холодрыга там была — до костей. Я сразу включил обогреватель. Но девки, по-моему, не особо и озябли, а Танюха мне сказала:

— Ты убавь обогрев, поджаришь девчонок. У них выше пятнадцати градусов и летом не бывает.

В общем, уже заговорила по-человечески.

Бассейн в надутом виде был метра полтора в диаметре — и я только боялся, что вода не пойдёт. Всё-таки давно уже тут ничего не проверял, а качалка для воды тут ручная, запросто могла где-то проржаветь или примёрзнуть. Я начал качать — и вода, конечно, сразу не пошла. Пару минут я качал и думал, будет или не будет — но вдруг полилась, у меня сразу отлегло от сердца.

Вода, конечно, шла родниковая, неистово ледяная, холоднее самого мороза — но девкам, по-моему, было всё равно. Они вообще холода не боялись: видно, там, на их планете, и впрямь было совсем не жарко. В этот бункер пришли — разделись по-людски, даже сняли валенки. Неудобно им было, наверное, в человеческой обувке с их утиными лапками.

А Оля разделась совсем. Они стыдиться не умели вовсе… хотя, если так подумать, что им людей стыдиться-то? Небось, будь тут их парни, они и стеснялись бы, а мы — напрочь другой вид. Как коровы и лошади, даже, может, как коровы и крокодилы: ничего особенно общего.

Тельце у Оли было, скорее, рыбье, а не человеческое. Или дельфинье. Не то что там детская фигурка, просто не человеческая, да ещё вдоль живота, до самого пупка, шёл такой… даже слов не подберу. Не шов, и не то чтоб на женское было сильно похоже, а будто её живот мог открыться, как ракушка, посредине. А грудок не было даже намёка, даже просто сосков не было, одна гладкая кожа, синевато-белёсая, как у куклы.

Я часто слышал, что шельмы, мол, отвратительные твари. Ну как сказать… Нечеловечные они ужасно, чужие — да. Но чтоб отвратительные… живые твари, по чести, редко бывают отвратительные. Даже паук — такой себе охотник и боец, своеобразная симпатичность в нём есть. Разве что глисты и пиявки совсем уж тошные, но с ними этих девчонок никто бы сравнивать не стал. По мне, они были будто помесь человека с дельфином или там с белухой, а что тут такого уж гадкого? Ну, кровь синяя…

Надо было бы тревожиться, а я шельмочку рассматривал, прям вот рассматривал, как диковинку — ничего с собой поделать не мог.

Только сказал:

— Жаль, что нормального человеческого врача нет.

А старуха только усмехнулась:

— Ну и что бы тут понял твой «нормальный врач»? Их учат лечить людей, а у нас худо-бедно три семестра ксенобиологии было, я хоть немного разбираюсь в чужаках. Не переживай, они легко рожают.

То есть они так легко рожали, что просто диву дашься. Оля залезла в воду, прилегла, чтоб поглубже — и раскрылась, как… как я не знаю что. Это место у неё раскрылось, не соврать, как рот. И Ленка вытащила, совершенно спокойно, детёныша в оболочке. Малую минутку они подождали — и Оля открылась ещё раз, чтоб Ленка достала послед. Может, немного крови и было, только кровь у них синяя, и бассейн у нас тоже синий, почти того же оттенка — и непонятно, насколько Оля кровоточила.

Но ей, похоже, не было особенно больно. Она просто напряглась, пока рожала, — и отдыхала, откинувшись в воде, как от бодрой гимнастики какой-то. А Ленка сняла с детёныша оболочку, они вместе с Танюхой перевязали и перерезали пуповину — и детёныш уже вообще не был похож ни на человека, ни на дельфина, а был похож на плюшевую игрушку пушистенькую, с глазками… на мягонького зверёныша, а не на ребёнка.

И он не плакал и не кричал, как человеческие дети, а как-то кряхтел, будто покашливал. И смотрел на всё громадными, чёрными и странным образом внимательными глазами. Не как новорождённый — у людей так и полугодовалые дети не всегда смотрят.

Когда девчонки стали его мыть под струёй холоднущей воды, мне аж заорать на них хотелось, чтоб не застудили, дурёхи, младенца. Но это, оказывается, тоже было для них нормально… и вот что интересно: чем больше они его отмывали, тем больше он распушался. Через пять минут он был невероятно пушистый, белоснежный и пушистый, как самый чистенький одуванчик. Этот его пух, видимо, не намокал, как у гусака перья: девчонки смысли с него смазку, остатки крови, и он превратился в даже на глаз тёплую шубку.

Этот их белёк очень симпатичный был детёныш.

Вообще, так уж устроено, что детёныши славненькие — чтоб мамка умилилась и не бросила. Такие трогательные… хоть телята, хоть котята. Но настолько миленького детёныша я никогда не видел. И как-то странно это вместе смотрелось: мордашечка эта, с носиком-кнопочкой, длинные белые волоски на бровках, как усы, ладошечки с перепоночками, игрушечные совершенно, почти голубые — и умный взгляд, проницательный, какой-то даже испытывающий, я бы сказал.

А девчонки его кормили пережёванным этим рыбным концентратом, который им синтезировала моя старуха. Кажется, они даже глотали эту дрянь, а потом отрыгивали своему бельку в ротишко. И этот их белёк… он за них цеплялся лапчонками, вот что. Вёл себя, сколько я видел младенцев, не как человеческий младенец, а как ребёнок месяцев уже трёх, если не пяти.

Это было как-то даже страшновато. Но неважно.

Я сказал:

— Вы тут устраивайтесь, обживайтесь, в общем. Тут безопасно, про эту дыру ни одна душа не знает. Еду мы вам оставим, вода есть, качать вот так — да вы уже видели. Мы с Танюхой подумаем, как… что с вами делать теперь.

Ленка ко мне подошла, смотрит снизу вверх, глазища — как зеркальца чёрные, я в них отражаюсь. Аж не по себе.

— Спасибо, — говорит, — Семён. Мы тебе обязаны. Сделаем для тебя всё, что сможем. Вообще всё. Лично я — умру, если велишь.

— Курица, — говорю. — Очень мне надо, чтоб ты умирала. Живи, сестре надо с дитём помогать.

А сам понимаю: никто такие долги не взыскивает, если хоть чуть совести имеет.

Старуха на них всё это время смотрела как-то скорбно и печально, но что думала — бог весть. Ужасалась про себя, жалела их, жалела нас, что ввязываемся непонятно во что… не знаю.

Мы вышли и люк за собой прикрыли.

* * *

Снаружи всё мело и кружило, наш снегоход уже стоял в сугробе, и я понял, что люк через четверть часа так заровняет, будто тут с весны никого не было. Если с тепловыми датчиками искать не будут… но я надеялся, что не будут.

А если будут, так, конечно, светить будет далеко…

Но я надеялся, что им в голову не придёт.

А может, земля прикроет и через неё не особо пройдёт тепло, с другой стороны.

В общем, мы уехали оттуда ещё затемно. Всю ночь крутились, а дома появились, когда только чуть-чуть начало светать. И я заводил снегоход в ангар, когда вдруг пискнул коммутатор у меня. Мол, общее оповещение.

Я дёрнулся, конечно. Сдуру подумал: их так ищут, что прям всем-всем-всем: сбежал коварный враг, немедленно сообщите в органы. Пока раскрывал коммутатор, сообразил, что штормовое предупреждение просто.

Но ошибся.

Правительственное сообщение: «Я — Земля, я своих провожаю питомцев». Страшновато: не всегда хорошие новости — но и не слушать нельзя. Что там делается-то на свете…

А там Алиева ясным радостным голоском всех осчастливила: войне конец! Наши уничтожили Шед ко всем чертям, мы отвоевали право жить — и наши полёты, наши колонии и наше будущее безопасные теперь. Вот такие дела великолепные.

Танюха так и выдохнула: «Слава богу!» — и Светка, которая уже возилась с нашей основной линией, и Томка из коровника выскочили к нам навстречу. Светка просто завизжала: «Ми-ир!» — а у Томки потерянное какое-то было лицо, странное.

Светка Томку затормошила, как девчонки умеют, затискала, а та стояла, как неживая, опустив руки. И Танюха сказала тихонько:

— А ведь могли бы нас так… всю планету.

Светка на меня посмотрела — а глаза сияют:

— Ну, всё, жизнь распрекрасная начинается!

Я хотел ей улыбнуться, но вышло как-то криво.

Ничего не хотел ей рассказывать про инопланетянок. И Томка со старухой промолчали — и Светка радовалась, как маленькая, так веселилась, что даже расшевелила Томку. Мол, Петьку теперь ни за что не призовут, Славка второе образование получит, да ещё и можно будет свободно, по открытому каналу, болтать с какой-то там Светкиной симпатией, с каким-то орлом — золотые яйца, что служил то ли на марсианской базе слежения, то ли где-то на границе Солнечной системы.

А я думал, что всё, никаких больше снов про орбитальные бомбёжки.

Но язвила меня мысль, как блоха в штанине: как девчонкам-то сказать? Инопланетянкам-то? И что с ними будет?

Я как-то не задумывался, будто само собой разумелось: кончится война — депортируем их, с их младенцем, и сказке конец. Но вот сейчас — куда депортировать-то? Куда они пойдут? И вспомнил, как в школе учил: враги сожгли родную хату, убили всю его семью — куда теперь идти солдату, куда нести печаль свою? Эх, солдату некуда — и то страшное горе, а тут…

Это мы, получается, сожгли их хату и убили всю семью.

Я сам не мог взять в толк, почему это меня так колет. Ну не они нас — и замечательно. Сколько народу в этой войне побили, сколько техники, добра всякого… всю Землю могли взорвать к ядрёной Матрёне, но не вышло, слава богу. Так что теперь — убиваться из-за двух пленных девчонок, что ли…

И я изо всех сил постарался чем-нибудь занять мысли. Будто никаких инопланетянок нет. Мне даже почти удалось.

Но к вечеру заявились ФЕДгвардейцы.

Что меня приткнуло особенно: удивительно холёные мужики. Прямо атласные, до того лоснистые. И что-то не совсем нормальное в них было… не знаю, как описать. Знаете, любой мужик годам к двадцати пяти — тридцати матереет, раздаётся, кабанеет так… в настоящего мужика превращается из пацана. Кости делаются другие, мускулатура…

Так вот.

У этих ФЕДовцев туши и морды были — тридцати-сорокалетних. А шкура и волосы — пацанов. Не то что старшеклассников, когда морда в прыщах, а именно что деток. Особая детская бархатистость такая. Без морщин почти, без шрамов… Звезда ВИДа удавилась бы за такую шкурку.

И это было ненормально. Даже страшновато.

Я их увидел, когда они из глайдера выскочили, — и на меня как холодом подуло.

А их капитан на меня — гав:

— Ты, сельпо, где эти свиньи?

Я сообразил мгновенно — и ухмыляюсь:

— Ты чё, начальник, какие свиньи? Коровы у меня, премиальные породы. Куры ещё есть, индейки — но это себе разводим… Тебе, конечно, уступлю. Да что, ты б лучше говядинки, что там эта курица, ради яиц держим.

А он на меня смотрит, как на идиота:

— Какая говядина, нахрен?

Я дожимаю:

— Мраморная говядина. Младший сын, слышь, партию в Москву повёз, рестораны покупают, мясные распечатки высшего сорта. А насчёт свиней — это я могу шурину звякнуть, у него мой старший как раз, смету составляют на поставки. Ферма в ста километрах, вот они как раз свинину печатают, отменное мясо. Хочешь, звякну, сын как раз сегодня к вечеру обещал вернуться — так прихватит хороший кусочек, кило бы на тридцать. Имитация шеи, с прослоечкой, на шашлыки — самое оно…

Знаю я их, как облупленных. У них на пять минут инопланетянки из черепушек выветрились — прям чуть не облизываются. Ну и дожимаю ещё:

— Чё, мужики, может, по стопарику? Чтоб служилось легче?

Капитан первый спохватился.

— Так, — говорит, — прекращай, в натуре, мы на службе. С закрытого объекта пара шельм сбежала, ищем гадин.

Я говорю:

— Ух, ё… с оружием они?!

ФЕДовцы переглянулись, а я подумал, что сработало.

Капитан говорит:

— Безоружные, но кто знает, что они могут. Запросто могут заявиться к тебе на ферму, тут им и тепло, и жратва. Оно, конечно, по идее, должны были в море уйти — но там никаких следов не нашли пока, так что подались гады, видимо, на сушу.

Я говорю:

— Ой, мужики, а они не могли ко мне на ферму пролезть незаметно? А если коровам заразу какую-нибудь занесут, ё-моё? Вы бы глянули, а? Ляд их знает, инопланетян…

И вижу по мордам: им резко стало неинтересно. Я их надул.

Капитан говорит:

— Заметишь, если проберутся.

— Начальник, — говорю, — связной код дай, куда звонить, если что?

Смотрю, собираются уходить. Ну, Танюха не подвела: подскочила с пакетом, там, надо думать, отборные распечатки, стейки экстра-класса:

— Мальчики, — говорит, — не обижайте. Возьмите мясца, на отдыхе покушаете. Мы бы без вас…

Ну и всё. Их капитан личный доступ мне оставил, не казённый, а на свою страницу — и мой взял. Ни фига я им не сельпо, я им полезный человек, ага. Набитый идиот, который про тех инопланетян — ни в зуб ногой, ни в жопу пальцем, зато у меня тут мясо, выпивка, всё такое. Прибухнуть и закусить на халяву…

Гниды.

Расстались сердечно. Я их всё порывался зазвать поискать опасных тварей у меня на ферме, а они от меня отбрыкивались, что нет тут никого, раз я не видал, а если увижу — пусть сразу сообщу. Так и свалили, задрыги, и десять кило мяса увезли. И радостно пообещали заглядывать.

Торопились. Как сообразили, что тут им ловить нечего, так и сорвались.

Реально нужны им бедные девчонки. Премию обещали, не иначе.

Как за ними позёмка улеглась, я говорю:

— Не нашли бы девчонок, с тепловизором-то…

А Танюха:

— У тебя нет ощущения, что мы ввязались в паршивую историю, а, Сём?

Я только вздохнул. Для меня эта история точно не паршивее, чем для бедных шельмушек. Одни, в лесу, в погребе, с дитём…

Я думал о них, и у меня сердце леденело. Выхода у них не было никакого — и псы уже шли по их следу.

На нашу с шельмочками удачу погода стояла вьюжная, метельная — февраль, что вы хотите. Штормовое предупреждение — через день. Глобальное потепление, чо! Главное, температуры не сказать чтоб особо низкие — около ноля, плюс-минус, а вот ветрище… В общем, самое оно потерять в лесу пару коптеров-наблюдателей: ветром подхватит, об сосну жвахнет — плакали денежки. Ну и шарить по лесам в такую погоду — мало охотников. Случись что — так заровняет, что и хоронить не потребуется. К весне оттаешь.

И ФЕДовцы, похоже, рассудили, что шельмочки сгинули в лесу. Правильно, кстати, рассудили, потому что девчонки сгинули бы, конечно: раненая, беременная… жрать нечего, места чужие… да без вопросов! Поэтому армию мы около хутора больше не видели. Дети вернулись, жизнь своим чередом. Внуки на выходные приезжали из интерната — а что, не возить же каждый день в школу за двести километров, а удалёнка — не обучение, баловство одно… Славка пару новых каналов для поставок выбил — победа ж, мать её уети, банкеты, празднуют все. Мы даже третью линию запустили, запасную — а она у нас обычно пашет, когда какая-нибудь из основных на профилактике. Петька запропал: в Москве голопарад был, голограммы крейсеров проходили во всё небо, пьянка-гулянка, известное дело. Познакомился с девкой какой-то, упрашивал, чтоб задержаться — пришлось на него рявкнуть: нашёл время загулять, обормот, когда самые продажи.

А шельмочек будто и нет.

И с языка почему-то не идёт.

Даже Томка Светке не обмолвилась, а уж какие задушевные подружайки! А я и подавно помалкивал. Будто впутывать остальных опасались… не знаю… да ладно. Не их дело.

Просто, когда надо было, Танюха вместе с комбикормом делала малость концентрата на рыбьем жиру, а я выбирал ночку поветренее — и эту еду отвозил девчонкам.

Они там жили, как мышки. Ко мне привыкли, даже вроде улыбались. Подземелье, конечно, провоняло рыбьим жиром, но было чистенько. И с пушистиком своим они возились, как взрослые, ответственно. Повзрослели рано, военные детки.

Строили ему домики какие-то из пачек окаменевшего старого печенья… Я старых игрушек на чердаке собрал, книжки с толстыми страницами, с картинками. Им привёз, они взяли, пушистик их обрадовался, потянулся… Ну, мелкому-то ещё ничего не понятно, ему мячик дай — и рад… а девчонки просто ждали. Ждали они, когда война кончится, надо думать. Когда им можно будет депортироваться.

А я не мог им сказать. Даже дешифратор не включал, жестами показывал, мол, не умею. Не мог. И так оно всё потихоньку устроилось.

Даже не так свербело уже, что я им… ну, не то чтоб вру… но не договариваю. Как-то поутихло чуток.

Они живут себе, полёвку прикормили своим рыбьим жиром, даже потихонечку высовываются наружу по ночам — весна ж наступает, теплеет помаленьку. А я им вожу, что им надо: снег частью отвердел, частью растаял, ну и не видно следов уже, не так страшно, что с дрона выследят.

В общем, расслабился я. И поэтому, мягко выражаясь, обалдел вконец, когда ни с того ни с сего заявилось ко мне полицейское начальство из райцентра.

Уважаемый господин Анискин собственной персоной. По личному делу. Будь по казённой надобности — меня бы в район высвистнул, а тут сам, на служебном глейдере, с дружественным визитом. Обалдел я здорово, надо сказать.

Но, конечно, пригласил посидеть, выпить-закусить, раз такое дело. Самое главное — их кормить. Деньги совать — другой, может, и заартачится, и заподозрит, что коллеги бдят, кому я перевожу… а мясо все берут. Мясо следов в личной директории не оставляет: сожрали — и шито-крыто.

И он стейк шатобриан сожрал в одну мясорубку, с таким видом, будто лёгонький закусончик. Другой бы лопнул, но наш полкан ещё и не столько уместит. И Танюхиной наливки тяпнул — типа в гости приехал…

А вот как тяпнул — так и заговорил. А то мялся.

— Ну вот, — говорит, — Ильич. ФЕДовцы то и дело в район шлендают, всё не могут своих шельм найти. Ты же в курсе, что они потеряли, да? Мне их человек шепнул, что с тобой побеседовали.

— Ну да, — говорю. — Приходили, но это когда ещё было. Да нелепо как-то, мля! Сами говорят: инопланетяне, инопланетяне — а сами даже в коровник не заглянули. Перепугали меня — и даром. Разве это дело, Пахомыч? Если б шельмы сюда забрались, могли бы мне коровник сжечь вместе с домом, запросто…

А Анискин на меня глянул как-то странно, сладенько и цепко.

— Да ладно, — говорит, — Ильич. Ты ФЕДовцев-то можешь за причиндалы водить, сколько хочешь, но я понимаю. Ты же в курсе дела? Припрятал потеряшек?

Я чуть со стула не упал.

— Чего?! — говорю. — Нахрена мне вывалилось? Слушай, Пахомыч, ты меня знаешь, я в жизни в политику не лез, я ничего не нарушал, я просто фермер. Я налоги плачу. Зачем мне вязаться в военные дела? Вот хоть одну причину назови: зачем?

Он зубом цыкнул и покивал с ухмылочкой:

— Ну да, ну да, такой мужичок-деревенщина с тремя высшими… Ты ФЕДовцам вкручивай. Я сразу понял: деваться им некуда, тушки не нашли. Они у тебя. Мне тут один карту показал, там чётко видно, что они бы плюс-минус на тебя вышли. Так что не надо врать, просто не надо. В твоих интересах.

Морда у меня, наверное, была искренне поражённая, потому что он прям ухмыльнулся во всё хлебало:

— Ой, Сёма… слишком большие деньги, я понимаю. Ты не подумай, я правда понимаю, не осуждаю. Мне бы попались — я бы тоже армии не отдал, а уж ты-то… Конечно, ты у нас крепких, так сказать, моральных устоев, скрепный, но сотку честный человек не украдёт, даже штуку — ладно, не будет, оставит… Но когда в руки идут миллионы — тут самый честный-расчестный не удержится, и не спорь. Неужели не подобрал бы с земли пару миллионов, если бы валялись?

— Я не лох, — говорю. — Но убей меня Бог, я не понимаю. Ну не понимаю я. Ну назови мне хоть одну причину, из-за которой мне рисковать, красть инопланетян… Ну вот украл — и куда? Это ж чемодан без ручки! Даже если б они вдруг гадили чистым золотом — куда я это дену? Я ж немедленно нарвусь, да так, что тюрьма покажется курортом!

И тут Анискин расцвёл, как майская роза.

— Ну до чего ты правильный мужик, Ильич! — говорит. И по руке меня этак потрепал, начальственная ласка. — Цены тебе нет. Умный, хозяйственный и никогда горячку не порешь. Это конечно, деть тебе некуда, факт. Мигом засыплешься. Тут каналы нужны серьёзные, не твоим чета, тут без связей ничего не сделаешь. Вот я и говорю: возьми меня в долю. Потому что я знаю, куда. И мы вместе поднимем столько бабла, что ты этот засранный коровник забудешь, как страшный сон. Уедешь из этой глухомани, внуки будут учиться в приличных местах, Танюшу оденешь-обуешь: молодая ещё баба, а с тобой тут в кирзачах и ватнике. И дочка с невесткой: думаешь, им тут так уж интересно, а? За гроши пахать, два раза в год ездить в центр прогуляться?

Я башкой помотал.

— Погоди, — говорю, — Пахомыч. Это всё, ясное дело, очень хорошо. Хочешь меня в дело взять на таких условиях — бери, чо! Но хоть застрели, я не воткну: что мне делать-то надо? Ты ж знаешь, что я умею…

Он перебил:

— Во-от! Как раз то, что умеешь. Говядинка у тебя — пальчики оближешь, не отличишь от натуральной. И того… шедмятинку тоже ведь можно распечатать, а?

Я чуть рюмку не выронил. Сделал вид, будто челюсть отвесил до пола, а сам сразу вспомнил, что мне Ленка сказала первой ночью. Про «съесть и биосинтез». Я думал, что напрочь забыл, а, оказывается, помнил в тонких частностях.

Их жрали! Правда! И все знали! Я понял, что мне Анискин предлагал: распечатывать мясо шельм, используя девок как клеточный материал! Он был в курсе! И эта кошмарная жратва стоила дико много.

Непредставимо много.

И именно поэтому военные шмонали лес в пургу. Девки стоили кучу денег. Инопланетяне же, мля… дикую кучу. Миллионы.

— Слушай, — говорю, — я так и не воткну никак. Распечатать стейки из шельм? Кто-то будет это жрать? Прости, Пахомыч, и говорить-то тошно…

Он только ухмыльнулся.

— Брось, — говорит, — Ильич. Дело привычки. Ты мне лучше что скажи: распечатка же — она не идеальная копия?

Я, натурально, полез в обидки:

— Ни хрена ж себе! Плохой был стейк?

— Нет, — говорит. — На вкус вообще не отличишь. Но на глаз, если знать, как точно должен выглядеть филе-шато, отличить можно. И клеточная структура, я так думаю, другая чутка?

Ух ты, думаю, какие ты слова знаешь. Клеточная структура. Обалдеть.

— Не клеточная, — говорю. — Тканевая структура. Беру стволовые клетки наших бурёнок, на первой фазе биосинтеза дифференцируем их до мышечных и жировых, на второй — доращиваем и распечатываем на каркасе. Каркас беру желатиновый, желатин свой… если кто просит подешевле — на заказ на силиконе растим, он вообще копеечный. Конечно, выходит довольно условно, если на микроуровне смотреть.

Анискин вздохнул, подбородок почесал.

— Совсем не идеальная копия, значит. Но сойдёт для сельской местности. Наверное, хоть какие-то свойства сохранятся.

Я к этому времени уже начал кое-что понимать, но спросил:

— Какие свойства-то? За вкус я ручаюсь…

Он усмехнулся.

— Вкус — дело десятое. Это мясо — оно лекарство от всех болезней… ладно, почти всех. И для молодости. Понимаешь? Не для той, которая подтяжками-утяжками, пересадками и прочей хирургией добывается — когда человек выглядит мумией раскрашенной. Внутренняя молодость. Всё молодеет: кожа, сердце, печень, кости…

Я вспомнил морды ФЕДовцев с их детской кожицей — и содрогнулся. А Анискин добавил:

— Чем шельмы моложе, тем выше качество. Если взять тех, что сбежали, то порядок цен — сорок штук за сто грамм. А если детёныша — то все сто штук, если не сто пятьдесят.

Мне было худо. Я молчал.

— Они беременные сбежали, — добил Анискин. — Их там осеменяют искусственно, потому что детёныши дороже взрослых, а неродившиеся вообще нереально дорогие, говорят. Из них гонят натуральный эликсир бессмертия, если не врут. По миллиону за грамм. Ты в башку-то вмести.

— Я таким не занимаюсь, — сказал я. — Ты мне дай шельм десять штук — и то я не буду. Не мой масштаб, когда крутятся такие деньжищи. Это ж голимый криминал! Шельмы-то — чьи? Военных, нет? Тут, небось, до самого верха всё схвачено… узнают — бошки нам поотрывают на хрен и скажут, что так и было. Не просто криминал — криминалище с самого верха.

Анискин замотал головой раздражённо:

— Ты не спеши. Ты послушай. Я на них выправлю документы, через китаёз. Якобы мы их купили у узкоглазых, на мясо…

— Ничо се! — говорю. — А что, так можно было? Торговать нелегальными инопланетянами?

И у Анискина такая морда сделалась…

— Ой, Ильич, — говорит, улыбается, как упырь. — Всё можно. Кому надо — все в курсе. Ты пойми, всё, война кончилась. И ладно, был бы этот их Шед — но Шеда нет, всё, никто ни за что не предъявит. И вся контрабанда — она наша, это просто трофеи. Кто их после войны считает…

— Нет, — говорю. — Прости, Пахомыч, я в это дело не полезу. И тебе не советую. И что делить мясо непойманных шельм — ну глупо же, в натуре…

У него глаза сделались, как пистолетные дула.

— Семён, — говорит, — не дури. И не крути. Ладно, я тебе пару дней на подумать даю, а сам пока подготовлю почву. Но через пару дней мы начнём — и только попробуй отказаться. Я тебе не ФЕДовцы, я найду. Самому же тебе будет неприятно.

— Ищи, — говорю. — Сыщик. Не говори «гоп»…

Вылез из-за стола, брюхо выволок, бросил:

— Не пожалей, Семён. Всяко может обернуться.

За шапку и во двор. А я провожать не пошёл, из залы послушал, как он во дворе глайдер завёл и свалил восвояси.

Мне было дико страшно. И я не знал, вообще не знал, что делать.

Куда бежать. Некуда бежать. И девкам несчастным некуда бежать. И пушистенькому их младенцу — некуда.

Я себе налил чуток и опрокинул залпом. Стало полегче и не так холодно на душе. И можно думать. Но тут в залу зашёл Петька и морда у него была странная. Странная — и мне не понравилась. За ним — Славка, но не вошёл, а подпёр плечом дверной косяк.

Петька сходу мне выдал всё:

— Бать, прости, мы со Славкой послушали, чего Анискин нёс. Не обижаешься?

— Да нет, — говорю. — Какие между своими секреты…

Он заржал:

— Ой, какие секреты! А чего это мы со Славкой узнаём про шельм не от тебя, а от Анискина? Скрытный, бать — я обалдеваю вообще.

— Потому что, — говорю, — вам сюда лезть вообще не надо.

Петька ко мне подошёл, рядом сел, глазки сделал, как у телёнка — девки сохнут по такому взгляду:

— Ну слушай, бать, мы ж не маленькие дети уже. И знаешь, мы ведь тоже думаем, что не надо с Анискиным связываться. Но если всё делать только самим, он ведь стукнет, в натуре. Надо, чтобы вписался кто-нить посерьёзнее этого хомячка полицейского…

— Надо, чтоб вписался… погоди, — говорю. — Во что — чтобы вписался?

Петька мне улыбнулся, как пятилетний:

— Ну бать, ты чего? Да в замут этот, с шельмами. Знаешь, кое-кто из наших покупателей — с та-акими связями! Мне стоит намекнуть. В Москве же слухи ходят…

— Так, — говорю. — Стоп. Какие связи, какие слухи. Никаких шельм нет, забудьте. Всё это Анискин выдумал с похмелюги — когда ФЕДовцы каких-то там военнопленных в нашем лесу потеряли…

Петька снова заржал, и Славка улыбнулся.

— Да ладно, бать! Ну они же в бункере, у сектантов! Слушай, одно дело — Анискину втирать, а другое — мы что, слепые, что ли? Мать им хрючево на рыбьем жиру делает, а ты возишь на снегоходе по ночам. Значит, живые они там. Много их?

— Какая тебе разница? — я уже начал слегка раздражаться.

— Ну как… больше — лучше! — говорит. И ржёт. — Бать, давай я свяжусь кое с кем в Москве, а? Это не Анискин, знаешь ли, — это будут стопудово шикарные заказчики. И крыша шикарная, если что. А они правда беременные?

Я выдохнул.

— Так, — говорю. — То есть, вы уже собрались наладить производство, да? И шельм периодически забивать на клеточную культуру? А их детёнышей — сразу?

Славка начал лоб тереть — смутился, значит, а Петьке — всё божья роса.

— Ну а что? — говорит. — Какая разница? Во-первых, их ведь забьют всё равно, их для того на Землю и привезли, ясен-красен. Во-вторых, они же не люди. Шельмы, коровы — всех жалко, чо, но если нужно это мясо…

Я даже растерялся.

— Это же практически людоедство! — говорю.

А он только головой мотнул:

— Не-ет, какое людоедство, они не люди ни с какого боку. Они даже не животные, они инопланетяне, к нам и минимального отношения не имеют. Кроме того, что воевали с нами, вообще-то. А коровы нам ничего плохого не делали — и генетически ближе. Так что, бать, коров мне жальче. А эти… они нам вообще должны компенсировать, из-за них столько народу полегло!

— Петь, — говорю, — погоди. Это ж мы их всех побили…

Мне всё ещё казалось, что он чего-то тут недопонимает.

— Да, но они ж напали! — и опять на меня смотрит котёночком. — Бать, ну чего ты? Ну ей-богу, дурацкие сантименты какие-то… шельм тебе так жалко, что ли? Ну ладно, не заморачивайся, мы сами сделаем. Пускай они пока живут в бункере, удобно. Я завтра в Москву смотаюсь, поговорю там… а Славка с Томкой потихоньку перепрограммируют одну линию, хорошо?

Но я уже пришёл в себя.

— Томка не будет, — говорю.

Славка вздохнул и улыбнулся:

— Томка у нас идеалистка… ну, значит, я сам сделаю. Мама поможет, в конце концов.

— Ты хорошо не сделаешь, — говорю. — Мать разбирается с пятого на десятое. А мы с Томкой в этом гадстве участвовать не будем. Ни в коем случае. Последнее слово.

— Да уговорим Томку! — Петька даже нос сморщил, показывал, мол, волос долог, а ум короток — или ещё какую-нибудь глупость такого рода показывал, но тут мы все услышали Томкин голос по внутренней связи:

— Вы селектор бросили включённым, конспираторы! Мы со Светой всё слышали.

— Идите сюда, чего уж, — говорю. — Будем ставить точки над Ё и фигулечки над И краткой.

И они прибежали через минуту. Томка была бледная, как бумага, только глаза горели — а Светка хотела реветь, но ещё держалась.

— Дядя Сёма, — сказала Томка, — вы всё правильно сказали. Вы всё понимаете. А я… если не выйдет тебя переубедить, Славка, то я сегодня же уеду в Мурманск. И оттуда на развод подам.

У Славки сделалось такое лицо, будто Томка ему не словами врезала, а коленом.

— Том, — промямлил он, — ты что?

Она сощурилась — в лютой ярости:

— Я, знаешь, вот что: я не могу спать с человеком, который думает, как беременную женщину и мать с ребёнком будет забивать на мясо. Ясно?

Я её взял и обнял, за плечо. И она подалась ко мне — и посмотрела снизу в глаза, мол, правильно я говорю? А я чуть-чуть ей кивнул. И сказал пацанам:

— Даже не знаю, почему это у меня невестка — человек, а сыновья — чёрт знает что.

— Они же не люди! — вякнул Петька.

— Ну и что! — отрезала Томка. — Хоть бы они были разумные букахи из ГС, которых раньше по ВИД-ФЕДу показывали, какая разница?! Славка как-то сказал: наседку на суп забить — не по-людски… а беременную шельму — по-каковски? Гады. Вы просто гады.

Славка зажмурился, стал мотать головой — еле-еле посмотрел на нас:

— Бать, Том… не знаю… не подумал как-то… что они…

Петька скорчил презрительную мину:

— Им же всё равно хана!

И Томка резанула:

— А ты и рад! Прикинул, сколько будет стоить разделать чужих женщин, как говядину, да? Ты дурак, подонок и дурак, а я их видела. Они — люди, хоть и не похожи. А ты — палач.

Я ей не мешал. Женщина — она может круто вправить мозги. Лучше мужика. Они на то и нужны, чтобы вправлять мозги, у них это в душе прописано.

Славка подал голос:

— Ну Том, им же впрямь некуда…

А Томка сдвинула рукав с браслета здоровья — и мы все увидели, как на нём мигает зелёный огонёк «демо-плюса»:

— А если бы мне было некуда? Я сегодня узнала, что тоже беременная. Жаль, что меня нельзя пустить в переработку, да? Я столько не стою, да?

Славка покраснел, как вишня, чуть не до слёз — я видел, он её обнять хотел, да не посмел. Томка была реально страшная. А Светка сказала:

— Пап, а у тебя где карабин? Дедушкин?

— В сейфе, — говорю. — Ты с кем собираешься воевать?

— Хочу его взять, — говорит, — и с Томой поехать в бункер. Если уж нам всем некуда.

И у самого её лица нарисовалась голограмма Танюхи. Ну, конечно, как же можно не участвовать в семейном совете-то! Да как рявкнет:

— Только попробуйте! Вы с кем задумали воевать?! С ФЕДовцами?!

А Светка:

— Хоть с кем. А ты с Петькой заодно, да? Он на тебя так уверенно рассчитывает…

И тут я понял, что настал подходящий момент для выводов из всего этого бардака.

— Значит, так, — говорю. — Все выговорились?

И на меня посмотрели.

Даже покивали.

— Вот и ладно, — говорю. — А теперь — такое дело. Все, кроме Томки, дружно забывают про шельм. К тебе, Таня, это тоже относится. Мы с Томкой справимся сами. И это уж не ваше дело, как. Случиться всё может, времена неспокойные, сами понимаете… поэтому вы просто не знали. Кто бы ни спросил — делаете непробиваемые морды: первый раз слышим, и всё. Мол, ФЕДовцы приезжали, Анискин приезжал — но никаких шельм не было. Слава богу, внуки в интернате, не раззвонят. Всем ясно?

Петька аж присвистнул:

— Бать, а ты?

Но Славка промолчал. Только смотрел на Томку, как на святую икону. А Томка злилась, она на него не смотрела.

— Мне не нравится, — вякнула Танюха.

— А мне нравится, — говорю. — Шельмушки нам доверились. С ними люди — как со скотом, хуже, чем со скотом, а они нам доверились. И я их это доверие обманывать не буду. И вам не дам. Потому что кто обманывает такого доверчивого, тот иуда. Всё.

Петька на меня котячьими глазками:

— Бать, да мы хотели, как лучше…

— А с тобой, — говорю, — я вообще разговаривать не могу пока. И не знаю, когда смогу. Тошно.

Славка голос подал — убитый совершенно:

— А помочь можно?

— Нет, — говорю. — Не лезь. Разговор окончен, у всех работы по горло. Вот и займитесь делом. И если я от кого услышу про шельм — пеняйте на себя, доведёте до греха.

Разошлись они молча. Но я уж понимаю, какой у них внутри был кавардак. У самого был такой же.

Вечером шельмушкам Томка сделала хлёбово. И принесла мне контейнер.

— Дядя Сёма, — говорит, — можно я с вами поеду?

Я её по голове погладил.

— Нет, — говорю, — дочка. Не надо тебе. Рискованно. Чёрт его знает… В общем, сам я съезжу. Тебе расскажу.

И Седого не взял. Сердце у меня щемило. Зато взял карабин.

* * *

Ночь была не очень ветреная. Тихая. И я поднял снегоход на антигравы, чтоб он вообще земли не касался — чтоб следов не было. Вёл старым курсом.

Добрался до бункера — а бункера нет!

Вот просто даже следа нет: пустой снежный бугор, поляна. Ни обгоревших стен, ничего такого — пропал. Я покрутился туда-сюда — нет и всё.

Не хотел включать фары, но включил. А то, думаю, с ума стряхнусь сейчас.

Включил — а в свете фар увидал мужика. Чуть благим матом не заорал.

Отрубил двигатель — а сам гляжу.

Мужик мелкий, мне дай бог по плечо. Седой, длинная грива, без шапки. И морда серая… глаза — как у шельм, как чёрные зеркальца. Выглядел, как живой мертвяк или привидение.

Но вот поэтому-то я в него и не пальнул. Потому что у него были глаза, как у шельм.

Я на него уставился, а он мне ухмыляется:

— Заблудился, Семён?

— Поесть, — говорю, — девкам привёз.

Вот тут-то вся эта ложная декорация и пропала. А я понял, что вроде как уже не один думаю, что с шельмушками делать.

Что за ними пришли. И не ФЕДовцы. Такие дела.

25. Юлий

Вечер стоял светлый и очень холодный, хоть по календарю уже давно наступила весна: с моря дул ледяной ветер. Мы сидели у костра на перевёрнутых ящиках и смотрели ВИДролик. Из-за качающихся теней и отсветов пламени голограмма выглядела какой-то призрачной — и смотреть было нестерпимо печально.

Сильвия Уотс. Перевесила камеру на Аллана Висконти, чтобы появиться в кадре — профессионал ВИД-США, обставила по всем правилам. Немного архаично, как блогеры начала века.

— Дорогие друзья, — говорила она привычной скороговоркой журналистки, щурясь, с острой складочкой боли между бровями, — мы с вами находимся в помещении засекреченной биолаборатории, субсидируемой правительством Соединённых Штатов. Именно здесь проводились бесчеловечные эксперименты над детьми шедми с целью создать препарат, предоставляющий тем, кто его принимает, вечную жизнь и вечную молодость. Только что «котики в космосе» вывели из этих помещений юных шедми — об их судьбе я расскажу вам отдельно. Пока вы можете увидеть боксы, где дети содержались. В этих кошмарных условиях — в тесных камерах без окон и элементарных удобств, хуже, чем обычно содержатся лабораторные животные — дети разумного вида провели несколько лет. Эти жалкие вещички — исписанные карандаши, старый мячик — были единственными игрушками разумных существ, в которых здешние исследователи хотели видеть только биоматериал. Дальше — вход в лабораторию. Взгляните сюда, друзья: вы видите секционные столы, на которых…

Её слова оборвал острый грохот — и огненный смерч в один миг смёл и Сильвию, и Аллана с камерой. И запись остановилась на том, что камера Аллана увидела в этот последний миг: на стене бушующего, как в аду, чёрно-рыжего пламени.

Это пламя резануло мне по глазам, по душе — так, что стало больно. Но не получилось не смотреть.

Саид выключил проектор и сунул в чехол на браслете. Верка тихонько заплакала, уткнувшись мне в плечо. Ноздри Тари сжались в узенькие щёлочки, но она взяла себя в руки, чтобы спросить:

— Но как же это могло случиться? Почему?

— Потому что нельзя было там оставлять журналистку, — хмуро сказал Кранц. — Большая ошибка.

Саид виновато развёл руками:

— Я ведь предупреждал её, Веня. Дал чёткие инструкции: ни в коем случае не выходить в Сеть. А она, наверное, решила подстраховаться, писала ролик сразу в облачное хранилище данных. Видимо, ей не пришло в голову, что облако — это тоже Сеть, что его тоже контролируют… занесло её, дорогой.

— И они так сразу среагировали? — поразился я. — Ну сколько она писала… может, пару минут, может, три…

— Две минуты сорок секунд, — мрачно уточнил Кранц. — За это время система слежения засекла активность чрезмерно оппозиционной журналистки Уотс в неположенном месте, вывела, я так думаю, информацию кому следует — а кто следует сообразил, откуда девочка снимает и что говорит. Профессионалу хватит минуты: боксы пусты, персонал нейтрализовали, сейчас ещё и информацию с местных баз данных снимут — всё, хана. Это был, думаю, дистанционный приказ, данный человеком-куратором искусственному интеллекту станции. Что в таком месте непременно должна быть система самоликвидации — очевидно. Как ты, кстати, ухитрился её не заметить, Саид?

— Я виноват, правда, — сказал Саид, поднимая больные глаза. — Мне в голову не пришло, что девочка нарушит инструкцию. А систему самоликвидации я оставил намеренно… Я ведь рассказал о ней Джоку, Веня. Он спрашивал, как можно будет уничтожить это логово, когда они всё закончат — и я рассказал об этой системе.

— Девочку жаль, — сказал Кранц ещё мрачнее, — как и парней. Но проблем они нам наделали… и ты добавил. Вообще зря позволил им остаться. Хорошо ещё, что китайцы сработали на диво чётко.

Китайцы приводнили шаттл и забрали на борт шедмят. А американские кораблики утопили в Атлантике — слишком уж те были приметные.

— По крайней мере, дети в относительной безопасности, — кивнул Саид. — На станции мадам Лю… заберём их на Океан Второй по дороге.

Ливэй, трезвый и в ватнике, сидящий на краешке ящика, чихнул и шмыгнул носом.

— Ты всё-таки зря вернулся, — сказал Кранц. — Летел бы к тётушке Лю со своей семьёй.

Ливэй снова чихнул: где-то он ухитрился простыть.

— Матушка бы сочла, что я проявляю неблагодарность, — сказал он, вздохнув горестно и устало. — Что ты столько сделал для моей семьи… и что существа не убили меня, хоть и могли бы… Я тебе обязан, поэтому вернулся. Мало ли…

— Ладно, — прервал Кранц. — Саид, как думаешь, они не отследили шаттл?

— Отследили, — сказал Саид, пожав плечами. — Китайских контрабандистов, которые подобрали в океане нычку и к себе на станцию повезли. А нычку организовали люди Ливэя, за день до того. Сделали хорошо, не придерёшься. Сбросили с модуля в океан пару контейнеров с маячками, в контейнерах — честное ворованное барахлишко. Как проверишь? У китайцев всё слишком здорово засекречено — штатники берлогу Ши и свою базу не связали. Китайцы, ты ж знаешь… они штатникам не так уж и союзники. Война в космосе кончилась — на Земле начали делить награбленное. И весь союз кончился.

— Штатники, небось, по всей Атлантике свой паром ищут, — сказал Кранц просто-таки убийственно мрачно. — Удивительно, как не сложили два и два…

— Рядом с шаттлом они паром не засекли, ручаюсь, — сказал Саид. — Я, конечно, повёл себя, как осёл, дорогой, но не до такой же степени, чтоб дать им сложить. Судя по тому, что говорят наши друзья, они даже не уверены, что паром от берега отвалил: у них должна быть изрядная муть на снимках со спутника.

— Надеюсь, — сказал Кранц. — Если всё так, как мы думаем, остался совсем пустяк: забрать отсюда.

— Мне кажется, здесь будет проще, — сказала Верка, которая уже давно перестала плакать и писала разговор. — Все всё знают же…

— Проще и сложнее сразу, — сказал я. — Потому что знают свои, а мы не свои, да и вообще… не знаю, может, я сильно ошибаюсь, но мне кажется, что тут самое непредсказуемое место.

Кранц бросил на меня быстрый взгляд, которого я не понял, но не стал меня поправлять.

Нашим хозяевам, видимо, надоело, что мы сумерничаем — и они зажгли свет во дворе. Одна лампа вспыхнула прямо над каменной площадкой с чашей для костра и маленьким мангалом. Сразу стало как-то иначе, уже не похоже на какой-то варварский бивуак, разбитый уцелевшими бойцами не менее варварской армии. Просто двор фермерского хозяйства: стена хлева, причал для двух маленьких катеров, теплицы… Дверь в хозяйский дом распахнулась — и Ярик крикнул:

— Ну что вы там сидите? Тётя Даша ужинать зовёт!

— Правда, пойдёмте? — сказала Вера. — Холодно.

Ливей посмотрел на неё благодарно. Кранц залил огонь из старого, как археологическая находка, ведра, и мы пошли в дом.

Даже в сенях было блаженно тепло, а в гостиной — и вовсе благодать. И компания тут собралась самая удивительная. Настолько удивительной компании я даже представить себе не мог.

Тётя Даша, старшая хозяйка дома, плотная и мощная дама со статями валькирии, короткими светлыми волосами под косынкой и цепким взглядом, торжественно объявила:

— Ребята, всё — из печи. Без электричества. Людям — жареную картошку с салом, кислую капусту и рыбник, шедмушкам — горбушу печёную с морской капустой. Потом чай будем пить, шедми тоже могут, кто хочет.

— Шедми пьют чай? — поразилась Вера.

— Окхэю нравится, — сказала тётя Даша, приобняв шедийского подростка лет семнадцати, высоченного, с вороной гривой, отросшей почти по плечи. — Я его сдуру, конечно, чаем напоила тогда — не знала, что может быть опасно. А он пристрастился.

— Ничего себе! — удивился Саид. — Окхэя надо будет врачу показать. Ты как себя чувствуешь, дорогой?

Окхэй смущённо улыбнулся.

— Старший, — сказал он, щурясь, — не волнуйся, пожалуйста. Я уже третью весну пью это… чай… и ещё жив. И Грэнри тоже пьёт. Вот Роилэ не полюбил.

Роилэ связывал гриву спереди в два хвоста, а сзади плёл в косу, как взрослый, при том, что ему тоже было лет шестнадцать-семнадцать. Он выглядел потрясающе экзотично со своими хвостами, в футболке с голокартинкой из «Млечного Пути», в шортах и босиком.

— Я сплю плохо, — сказал он, опуская ресницы. — А если выпью чай, вообще не могу заснуть.

— А мне очень нравится вкус, — сказала Грэнри. Мне показалось, что она моложе ребят: худенькая, беленькая, полупрозрачная — болезненная девочка в синем вышитом платьице. — Как отвар из эцхе, только не такой горький. У нас на Окра-Лэ очень его любили… а что заснуть не могу — это даже хорошо. Всё равно сны плохие.

Ребята говорили по-русски почти без акцента — поражало воображение. Антэ из Хыро далеко не так чисто говорил. Вот что значит обширная речевая практика… но на девочек из бункера Семёна нам пришлось надеть дешифраторы. И они представились: Лэнхи из Элагю, это Срединный Архипелаг, если я не путаю, Оли с Ики, это Запредельный Север — и белёк Лэдгай с хутора Марьино. Мы все надеемся, с Океана Второго через хутор Марьино.

Тётя Даша принесла широкую доску, устроила эту доску на табуретах, девочки усадили на неё Тари с бельком и обняли её с двух сторон: они только что узнали, что война кончилась, а кошмар — нет.

— А Василий в море ушёл с Кхангю, — говорила тётя Даша, разрезая пирог. — Бери, попробуй, — и положила чудовищный кусок на тарелку Ливэю, который то ли смутился, то ли растерялся. — Они раньше, чем завтра вечером, не вернутся. Он бы тебе много чего рассказал, Веня. Дождётесь?

— Как выйдет, — сказал Кранц. — Может, придётся знакомиться уже на обратном пути, когда вернёмся за вашими приёмышами.

Тётя Даша улыбнулась ему и положила второй здоровенный кусок, а третий понесла Ярику, который устроился на стуле у печки и кормил кусочком начинки кота. Ярик с котом заметно обрадовались оба.

Нам с Саидом досталось из серединки. Рыба и тесто пахли просто сказочно — и на вкус были исключительно прекрасны.

— Я всё-таки не понимаю, дорогая, как вы ухитряетесь настолько спокойно жить, — сказал Саид, качая головой. — Ведь ваша коммуна существует уже давно?

Я тоже не понимал. А Вера уминала жареную картошку с невероятным наслаждением на лице — но, кажется, внимательно следила за уровнем записи.

— А что тут непонятного? — тётя Даша пожала плечами. — Когда Вася Окхэя подобрал, ещё… когда, Окхэюшка? Года два назад?

— Три, — сказал Окхэй. — Старшая Даша, откуда такие водоросли? Это не ламинария, это багрянка, шедийская багрянка… я думал, что уже никогда не попробую.

— А вон, — тётя Даша кивнула на Ливэя, — учёный человек сделал, пока вы с Роилэ дрова кололи. И синтезатор ведь у нас паршивенький, дешёвенький, три программы, а он что-то подкрутил — и из простой морской капусты сделал. Вот что значит образование человек получил.

Юные шедми дружно заулыбались Ливэю, Грэнри по-человечески кивнула и сказала: «Спасибо», и он улыбнулся в ответ, смущённой и, пожалуй, виноватой улыбкой.

— Дети, — сказал он, — я не подумал. Завтра я сделаю вашу рыбу из горбуши. Я помню формулы. Вам будет приятно.

Парни переглянулись: «Ну какие же мы дети!» — но не стали спорить, а так же, как Грэнри, благодарно поклонились. Ливэй потихоньку налаживал с «существами» контакт.

— А что было три года назад? — спросил я.

— А Окхэя к нам на берег выкинуло после шторма, — сказала тётя Даша. — Вася его и принёс домой. Я б не додумалась: холодный он был, как покойник, почти не дышал, дырки от пуль… а Вася вот догадался, что Окхэюшка живой ещё. Как помочь, мы, конечно, не очень понимали — отпоили рыбным бульоном… потихонечку он поправился…

— Старшая Даша и Старший Василий очень храбрые, — сказал Окхэй, чуть улыбаясь. — Их родственница, женщина Валентина, назвала меня морским чёртом и сообщила в полицию.

Вера подавилась кусочком картошки и закашлялась.

— Ничего себе! — вырвалось у меня. — И как же вы…

— А вот так, — сердито сказала тётя Даша. — Как нагрянуло! Полиция, ФЕДовцы… в бронежилетах, со стрелялками какими-то, уж я не разбираюсь, то ли с автоматами, то ли с бластерами… в масках этих… А посмотрели на Окхэя — и решили, что он им ненужный. Да он же лежал, как мёртвый, весь прозрачный — чуть кости не просвечивали. Враг, тоже ещё…

— Но Старшему Василию всё равно пришлось дать им деньги, — с той же еле заметной улыбкой сказал Окхэй. — Старшая Даша мне потом рассказала.

— А как ты оказался в море, раненый? — спросила Вера.

— Оказался просто: люди выстрелили в меня из пистолета и бросили в воду.

— Ох. Почему? — Вера отставила тарелку и поправила камеру.

Окхэй провёл по волосам. Всё объясняющий жест.

— Он перешёл Межу, — сказал я. — Стал для них бесполезен. Гады.

— Да, так, — Окхэй сложил ладони, и меня тронул этот жест. Типичный для шедми: мы ему свои, он даже немножко сбился с человеческого этикета. — Они мне сказали: выходи и пойдём. Я сказал, что останусь с девочками. Тогда они сказали: хорошо, убьём тебя здесь. Я пошёл.

— Я видел, — сказал Роилэ. — Мы с Кхангю знали, что следующие. Когда подходит Межа — чувствуешь… и грива начинала отрастать.

Саид слушал, сжав кулаки. Тари обняла девочек — и Грэнри тоже пришла к ним, обняла Тари сзади, прижалась и, просунув руку ей под локоть, поглаживала головку белька. По лицу Кранца ничего нельзя было прочесть, а Ливэю, кажется, очень хотелось сбежать или провалиться сквозь землю. Ярика я не видел, только слышал, как он за моей спиной скрипнул стулом.

А я поймал себя на мысли, что мне больно, но не удивительно. Уже не удивительно.

— Как же вы их вытащили? — потрясённо спросила Вера. — Дарья Павловна, это же…

— А вот так и вытащила, — тётя Даша налила себе жидкого чая, а Ливэй сделал вид, что не видит этот ужас. — Толстомордый этот, с базы, Васе и говорит: зачем, говорит, тебе шельмец сдался. А Вася ему: а что, детей у нас нет, оклемается — будет мне помогать по хозяйству. Если, говорит, заплатить надо — я заплачу, так сказал.

— И он купился, — хмыкнул Кранц.

— А что б ему не купиться? — тётя Даша улыбнулась победно. — Он же через пару недель зашёл. Окхэюшка мне помогал рыбу чистить — да так ловко, я только удивлялась. Увидел толстомордого… ну, не знаю, кто его надоумил промолчать — только он промолчал. Молодец.

— Что я мог сказать? — улыбнулся Окхэй. — Я хотел его убить, а не побеседовать с ним. Но было очень мало сил.

Его улыбка меня поражала. Очень спокойная была улыбка.

— А толстомордый вызвал Васю на разговор, — сказала тётя Даша. — Предложил ему прямо купить троих парней. Рабочая сила, мол… Если, говорит, ты их сумеешь заставить работать, потому что упрямые, как черти. А не сумеешь — дай знать, мы их… — и замолчала.

— Придём и убьём, если будут опасны, — сказал Роилэ. — Нам это тоже сказали. Мы не знали, чего ждать… решили посмотреть. А увидели Окхэя.

— А Греночку нам в придачу отдали, — сказала тётя Даша. — Её Кхангю на руках принёс, она еле ходила, плохо ей было очень. Когда эта сволота у неё детей забирала, повредили ей что-то…

И милая тётя Даша с помощью шедийских ребят ухитрилась отпоить рыбным бульончиком и девушку… Ксеномедицина, где ты…

— В общем, мы считаемся вещами Старшей Даши, — с такой же спокойной, даже весёлой улыбкой сказал Роилэ. — И Старшего Василия. И что это обман, никто с базы не знает… даже в посёлке не понимают. Раньше косились на нас, теперь привыкли. Не замечают.

— Старший Василий нам много рассказывал, как этот архипелаг… — начал Окхэй, но Роилэ поправил:

— Это не архипелаг. Это один остров, очень-очень огромный.

— Ну, пусть остров, — Окхэй тряхнул отрастающей гривой. — Как его занимали враги. И как здешним кланам приходилось делать вид, что всё в порядке — и прятать… как их? Тех, кого враги всегда убивали? Особый клан…

— И ждать, когда Старшие придут, — тихо сказала Грэнри.

— Вася думал, что получится ещё кого-нибудь вытащить, — сказала тётя Даша. — Связывался с толстомордым. Говорил, что новый дом хочет строить… только не вышло больше. Так жалко… золотые ребята.

— Но как же вам пришло в голову? — тихо спросила Вера. — Подобрать шедми, пытаться его спасти…

— А что, умирать его бросить? — удивилась тётя Даша. — Или других — их же убивают, мы точно знаем… а они дети ещё, хоть у них уже и отрастают волосы. Хорошие дети, Верочка… Мы с Васей катер толстомордому предлагали — только не вышло. Даже удивительно, что это он, сволота, на деньги не польстился… Может, надо было продать катер, а потом уже… теперь всё. Не хочет разговаривать и канал заблочил. Видать, в другом месте больше дали.

— К-кранц, — окликнул сзади Ярик. Я по его голосу и по тому, как ужасно он заикается, понял, как его заусило, раньше, чем обернулся и увидел его белое лицо. — А у н-ннас оружие ес-сть?

Ливэй посмотрел на него с какой-то болезненной гримасой и сказал, сложив ладони, как шедми:

— Яр, мы легко их увезём. Шаттл от мадам Лю не успеет, но у меня теперь есть модуль, принадлежавший Ши. Мои люди их увезут — верные люди, умрут за меня, я не просто им платил, они мне обязаны, Яр…

— К-конечно, Лив, — сказал Ярик, щурясь. Губы у него дёргались, и тик сводил скулу. — Ув… ув-везём. А п-потом з-з… з-зачистим эту п-погань.

Кот боднул его в подбородок, но Яр не заметил.

— Тебя надо было отправить на станцию к Лю, с шедмятами, — сказал Кранц. — Ты тяжело себя контролируешь, Яр. Можешь погубить и себя, и других.

Ярик посмотрел на него с дикой душевной болью, обнял кота и отчаянным усилием воли ухитрился загнать в себя весь этот эмоциональный ураган. Только с тиком ему было не справиться — и он принялся тереть скулу и щёку ладонью, будто надеялся стереть спазмы. Кот нахмурился, вытек из его рук и спрыгнул на пол.

Ярик вздохнул, как всхлипнул.

— П-прости, — сказал он, всё ещё заикаясь, но спокойнее. — С-сейчас всё будет н-н… нормально.

— Держи себя в руках, — сказал Кранц. — От этого много зависит.

— Я на б-боевых собираюсь, — сказал Яр.

— Подойди-ка сюда, дорогой, — окликнул Саид.

Ярик подошёл, Саид встал, посадил его на свой табурет, взял в ладони его голову и принялся делать какой-то сложный массаж, будто орнамент пальцами рисовал — то на висках, то на темени, то снова опуская пальцы на виски. Сначала Яр выпрямился и напрягся, потом расслабился — и через пару минут у него сделалось лицо человека в трансе, отрешённое и спокойное, даже тик пропал.

И все смотрели, как на какой-то магический обряд.

— Я тебя уже хорошо знаю, дорогой, — тихо говорил Саид. — Я уже хорошо знаю, как тебе помочь. Мы всем поможем, Ярослав, дай срок…

Кранц усмехнулся:

— Талант гробишь, Саид. В медицине цены б тебе не было.

— На Океане Втором и займусь, — в тон ему откликнулся Саид. — Вот только закончим здесь…

— Скорее бы! — вырвалось у Веры. — Я уже… в общем, я не могу больше об этом думать. Мне хочется срочно, чтоб им больше ни одного дня не ждать! А нам ещё искать…

— Зачем искать? — удивилась тётя Даша. — Это ж в старом санатории! Туда ещё старая шоссейка ведёт, не пластиковая, а асфальтовая. Эргомобы трясёт, как припадочные: вся в колдобинах…

— Ничего себе! — мне стало то ли смешно, то ли страшно. — В санатории?! И что, все в курсе?

Тётя Даша налила себе ещё чаю, ещё жиже — просто кипятка, чуть подкрашенного заваркой. Играла у Ливэя на нервах.

— Ой, да подумаешь, тайны у них… у Альки Черышёвой там мужик работает, в охране, да и ещё человек десять из посёлка там работают. А когда фура из города с продуктами приходит, так сначала в наш лабаз, ну, на перекрёстке, у станции, а потом туда дальше идёт. Шила-то в мешке не утаишь — все болтают.

Кранц ухмыльнулся так, что у меня по спине рванул мороз:

— А приятное местечко ваш посёлок, тётя Даша. Выглядит эта Алька, как с картинки, да?

Тётя Даша скривилась:

— Я вот только при детях говорить не хочу, а то бы…

— Почему не хочешь? — Роилэ тронул её локоть. — Ты ведь не думаешь, что мы не знаем? Но мы же всё видим и язык понимаем. Жир шедми делает кожу человека моложе, а мясо лечит от многих болезней. Женщина Алька торгует жиром… а мужчина Степан, который живёт с ней в одном доме, предлагал Старшему Василию денег за Грэнри. Говорил, что Грэнри больная и бесполезная. Как-то раз после шторма маленькие дети бегали по посёлку и таскали череп шедми на палке.

Тётя Даша несколько раз провела ладонью по лицу, будто попала в липкую паутину и пыталась её смахнуть:

— Откровенные шедмята — страсть. Такие откровенные, что жестокие. Вилять, смягчать — ничего такого не умеют, так и режут… по живой душе…

Роилэ снова тронул её руку, виновато:

— Зачем скрывать? Ты ведь всё это знаешь.

— Молодец, Роилэ, — сказал Кранц. — Исчерпывающе.

— Не совсем, — тихонько сказала Оли. — Даже там, на базе… Ксеномедик, Старшая Нина, выпустила нас с Лэнхи. А до нас — Чирмэдэ и Дэхю. Она всегда подмечала, где другие люди что-то забыли… закрыть забыли, убрать забыли. Чтобы потом свалить на того, кто забыл — сказать, что из-за него шедми сбежали.

— Только, похоже, другие девочки всё же погибли, — сказал Окхэй. — Наверное, они потерялись в лесу. Старший Василий говорил: там, дальше, есть засасывающая земля…

— Не обязательно, — сказала Оли. — В лесу очень страшно, но если не жарко, то земля не засасывает, она покрывается обычным льдом, можно пройти. Мы же прошли. Может, кто-нибудь из людей их приютил?

— Или убил, — бесстрастно заметил Роилэ.

— Или убил, — Оли не стала спорить.

— Если они живы, я их найду, — сказала Тари, как об очевидном факте. Белёк обхватил её за шею, а второй ручкой потянулся к Оли. Оли пришлось нагнуться, чтобы малыш смог за неё ухватиться.

— А я играла с детьми, которые таскали череп на палке, — вдруг сказала Грэнри. — Я сделала из тряпки и стеблей растений лучехвата — они думали, что осьминога — и показывала его в дырку в заборе. Они визжали, разбегались — и собирались снова… мне кажется, эти дети таскали бы на палке любой череп, попавший им под руку. Им нравится бояться… и они не слишком хорошо понимают, что такое смерть.

— Ты не говорила, — сказал Роилэ.

— Я хотела, чтобы они пришли снова, — сказала Грэнри. — Чтобы они потихоньку поняли. А к вам бы они не пришли: вас они боятся, меня — нет. У вас же бивни уже отросли.

— Абсолютно исчерпывающе, ребята, — сказал Кранц. — Молодцы, спасибо. Я решил. Группа дождётся Старшего Василия и Кхангю. Мы с Саидом сейчас сходим поглядеть на эту базу, остальные будут ночевать здесь.

— Меня возьмёте? — спросил Ярик.

Я взглянул на него: он замечательно выглядел. Его глаза блестели остро и зло, но тики пропали вместе с заиканием. Говорил он чисто и чётко — казался собранным и сравнительно спокойным, при том что его явно душили ненависть и жалость.

— И я хочу! — тут же сказала Вера.

— Так, — сказал Кранц. — Нет. Я сказал: мы с Саидом сходим посмотреть. Посмотрим и сделаем вывод. У нас есть кое-какие особые возможности, вдвоём нам будет безопаснее. Разве что… я бы позвал кого-нибудь из шедми, кого-нибудь, кто знает расположение помещений внутри комплекса.

Все шедми подались вперёд. Кранц остановил их жестом — и выбрал взглядом Роилэ.

— Ты. Пойдём втроём. Все остальные попробуют заснуть. Что-то мне подсказывает, что день завтра будет непростой.

— Хорошо хоть поужинали, — вздохнула тётя Даша.

Спорить с Кранцем было бессмысленно. Они с Саидом и Роилэ ушли почти тут же; я вышел за ними на двор и увидел, что направились они не в посёлок, а к побережью. Решили подобраться по воде — ну да, у них впрямь особые возможности.

Понятно, что ни мы с Верой, ни Ярик им не попутчики.

Вера вышла за мной.

— Я, оказывается, изрядная гадость, — сказала она грустно, привалившись ко мне плечом. — Знаешь, Юль, я ужас как злюсь на бедную Сильвию.

— За то, что она погубила парней? — спросил я. — Тяжело, да. Но она и сама погибла…

— Сама — личное дело, — мрачно сказала Вера. — Парней жаль нестерпимо. И вдобавок она не доделала запись! Как можно быть такой идиотски непрофессиональной! Нет, я, конечно, смонтирую тот огрызок, который она успела снять, нет вопросов — это будет даже неплохо выглядеть в монтаже, но я-то думала, что у меня будет целый кусок про штатовскую базу! Не просто для того, чтобы выбить эмоции, а для информации тоже! Понимаешь, Юль, мы же пишем историю, живую историю — а она ни минуточки лишней не подумала.

— Верка-Верочка, ты чокнутый журналист, — сказал я и зарылся носом в её волосы. Волосы пахли морской солью, рыбьим жиром и китайским гелем для укладки. — А ещё у тебя есть удивительное свойство: тебе и китайское личико шло, и то, что сейчас.

— Сейчас — это потому что мне родной пигмент убрали, — сказала Вера со вздохом. — Пока не восстановится — буду бледной молью. А что мне мордочка Ксин шла — врёшь ты всё.

— Шла-шла, — сказал я. — Такой плюшевый котёночек.

— Прелесть, какая дурочка…

— Чудо, какая умница. Я горжусь тобой, Верка. Когда-нибудь о тебе будут песни петь, причём и шедми, и люди.

Мы целовались, а над морем сияла громадная холодная луна, чуть выщербленная с краю. Мы согрелись — и не хотелось идти в дом, но тётя Даша покричала с крыльца:

— Идите спать, полуночники!

Мы переглянулись, хихикнули — и пошли. Из тени выскользнула невысокая фигурка, вошла в круг света — и оказалась Тари.

— И ты не спишь? — спросил я.

Тари взглянула на меня устало:

— Улэ, мне мерещатся голоса. Многие голоса, далеко. Это так… больно, тяжело… Это, наверное, с той базы… или девочки, которые заблудились в лесу… или это зовут мёртвые… я не знаю.

Вера обняла её — и Тари положила голову Вере на плечо.

— Ты хорошая, — сказала Тари тихо. — Ты сильная, а я слабая. С тобой мне кажется, что и у меня хватит сил.

Вера погладила гриву Тари, заплетённую в три косы:

— Мы завтра всё узнаем, сестрёнка. Мне тоже плохо, я не сильная. Тебе мерещатся голоса, а мне — глаза, знаешь… глаза и глаза. Но мы с тобой всех спасём, ты не думай.

Я смотрел, как Вера обнимает Тари, и думал, как много, в сущности, общего между живыми и разумными существами. Как мы все нуждаемся в тепле… даже если можем жить в арктическом холоде, всё равно нужно тепло души.

Шедми ушли спать на веранду, где, по их мнению, было свежее и приятнее, чем в доме, а по нашему мнению, стоял почти такой же острый холод, как на улице. Мы с Яриком и Ливэем устроились на полу, на паре старых матрасов, а Вера стоически отразила все попытки тёти Даши уложить её на свою кровать и заняла обнаруженную на чердаке раскладушку. Мы выключили свет, но никто не мог заснуть. Ливэй вздыхал, Ярик никак не мог найти себе удобную позу, будто у него что-то болело. К Вере пришёл кот, улёгся у неё на груди и урчал, а Вера почёсывала его за ухом, плача без всхлипов: я видел, как в лунном свете блестит капля у неё на щеке.

А я делал вид, что сплю — ну, по крайней мере, засыпаю — и думал о словах Тари. О голосах.

Все ли места, где держат детей шедми, мы нашли?

А если есть что-нибудь настолько мощно засекреченное, что мы не сумели о нём узнать?

Я тоже начинаю слышать зов мертвецов, но хуже того — живых, которым мы не можем помочь. И это, оказывается, чертовски больно.

Милая Верка надеется раскрыть людям глаза — а люди, похоже, более или менее в курсе. И всем, в общем, наплевать. Ещё немного — и они начнут обсуждать цены на жир шедми… как на сливочное масло.

Ужас был, когда ждали бомбёжки с орбиты. А сейчас уже никакого ужаса, всё, наступил хэппи-энд, все порадовались, разделили трофеи и прикидывают, сколько смогут заработать… и насколько лучше будет жить, с новыми-то технологиями… Шедми — не люди. Для китайцев и всего Востока они просто экзотические существа, вроде любых других бедолаг, которых пускают на очередной эликсир вечной юности. Для американцев — ну, может, кто-то из правозащитников и дёрнется, как Сильвия или наша Моника, полтора человека… а прочие и не почешутся, просто будут покупать препарат, как витамины и антидепрессанты покупают… В Федерации, наверное, придётся как-то бороться с чокнутыми, вроде Семёна или тёти Даши с Василием, но ведь на каждую тётю Дашу всегда найдётся Алька с мужем…

Интересно, думал я, сколько у нас времени. Штатники наверняка уже спохватились… быть может, китайцы тоже. Есть ли у нас завтра? Мы же ограбили человечество, как забавно… Дадут ли нам уйти? Может, завтра-то есть? Есть надежда?

Видимо, я всё-таки заснул, потому что помню, как бегал по коридорам громадной лаборатории, где на сияющих секционных столах лежали препарированные бельки, а в громадных прозрачных ёмкостях с формалином плавали шедмята постарше. Это было настолько жутко, что я вырвался из сна, как из вязкой грязи — и увидел, что уже почти рассвело.

В доме тёти Даши переливался серенький утренний полусвет. У окна Вера расчёсывала волосы. Тари дремала в потёртом плетёном кресле, и лицо у неё во сне было «как тающий лёд» — она смертельно вымоталась за эти дни.

Ливэй заваривал чай, тихонько комментируя действия для Ярика, а со двора доносились какие-то смутные сельскохозяйственные звуки. Когда я зашевелился, все обернулись.

— Ну ты и спать! — радостно сказал Ярик. — Мы ж весточку от Кранца получили, они сейчас будут здесь. Встретили Василия, представь.

Я встал и начал одеваться. За окном Грэнри в курточке, джинсах и резиновых сапогах кормила кур, а рядом Окхэй очень лихо рубил дрова — зрелище было из ряда вон выходящее.

Вошла тётя Даша с банкой молока. Кот увивался у её ног с отчаянной надеждой, написанной на морде.

— Молоко для людей, — сказала она. — Шедми молока не пьют, у них желудок расстраивается, — но кот получил свою порцию в блюдце, хоть и не был человеком.

— Прямо жаль, что вы замужем, тётя Даша, — сказал Ярик с умильной миной, выхлебав залпом огромную чашку молока. — Завидую я Василию. Но брак для меня — святое…

Окхэй, не стукнув, положил дрова у печки. Грэнри чистила вяленую рыбёшку, в этом было что-то ужасно трогательное, как в мышке, которая грызёт сухарик… Кругом была сплошная сельская идиллия, когда на дворе звонко загавкала Дуся, невероятно мохнатая рыжая дворняга, проживающая в большой будке у ворот.

Вот и Кранц вернулся, подумал я, выглядывая в окно.

А за окном обрисовалась неожиданно большая компания. Они вошли в дом, прямо к чаю и молоку, я догадался, что бородатый обветренный мужик — это Старший Василий, шедийский подросток с гривой ртутного цвета — Кхангю. С Кранцем, Саидом и Роилэ — всё понятно. Но сухая жёсткая дамочка с брюзгливым лицом разочарованной курицы — она вообще не вписывалась, и я не мог понять, откуда она взялась.

И улыбнулась она кисло.

Зато просияли Лэнхи и Оли — и меня осенило.

— Как роды, Оли? — сказала Старшая Нина, оглядывая белька цепким и жёстким профессиональным взглядом. — Парень, похоже, здоровый…

— Ну так вот, — сказал Кранц. — Разрешите представить, дамы-господа: Старшая Нина, Нинель Деляга, агент шедийской группы КомКона под прикрытием.

— Здравствуйте! — радостно сказала Вера. Неожиданности всегда приводили её в восторг и азарт. — Как удивительно, что вы там работали… впрочем…

— Впрочем, с чем-то подобным мы уже встречались, — сказал я. — Рад вас видеть, Нинель. Если я правильно понял наших Старших, у вас есть план?

— Дашуля, налей чайку, — сказал Василий и сбил всех с мысли.

Мне было тяжело пережить всю эту чайно-молочную возню. Я понимал, что после такой ночи нашим надо хоть что-то съесть и выпить горячего, но ожидание жгло меня изнутри.

И Нинель это заметила. Я снова наблюдал комконовца-суперпрофи: она взглянула на меня — и, похоже, всё прочла у меня на лице.

И пожалела: перешла вместе со стулом на нашу с Верой сторону, поговорить, пока наши Старшие отдыхают.

— Вот кого я не ожидала здесь увидеть, так это Веру Алиеву, — сказала Нинель, чуть улыбаясь. — Впрочем, не знай я от Веньки, что вы — Вера, я бы вас не узнала: вы сильно изменились.

— Это остатки временного биоформа, — сказала Вера.

Я смотрел на Нинель и думал: с чего я решил, что она похожа на курицу? Немолодая, чудовищно усталая женщина… из места, где немолодых и уставших не может быть по определению…

— Вы никогда не принимали препаратов на основе тканей шедми, Нинель? — спросил я, в общем, зная ответ. Просто чтобы она мне подтвердила.

— Работающие на базе уверены, что у меня идиосинкразия к этим препаратам, — сказала Нинель. — На самом деле я — слабая баба, не смогла заставить себя сделать это даже ради маскировки. Мне оказалось легче подделать тесты.

— Это поразительно, — шепнула Вера.

Нинель взглянула на неё грустно:

— Верочка, поразительно — как Марго, принимать эти препараты, точно зная, из чего и каким именно образом их получают. Она была моим куратором, ученицей Майорова, товарищем Кранцу — и продалась за девичье личико… Впрочем, нет худа без добра. Она, как и все, кто занимается здесь вивисекцией, легко поверила, что я продаюсь за деньги. Все продажные легко в такое верят… Предполагается, что я глаза и уши Марго на этой базе — ну и да, ксеномедик, да ещё и генетик, это им ценно.

— Вы наблюдали? — спросила Вера. — У вас должен быть громадный архив…

— У меня есть архив, — сказала Нинель и улыбнулась, как Кранц. Так, что мороз по коже. — Но дело не в архиве. Дело в детях. Я бы не смогла работать только ради… наблюдений. По окрестным деревням живут подростки-шедми, ребята. Дарья и Василий подали мне прекрасную идею — продавать шедми в рабство, — и она снова ужасно улыбнулась. — И эти… сотрудники базы… они ведь легко поверили, на удивление легко. Опять же — за деньги… Надо было только находить проверенных людей. Двадцать шесть ребят мы успели так продать… и ещё пятерых девочек я выпустила наудачу. Все живы, все в надёжных местах. Я связалась со своими людьми, осталось назначить точку сбора.

— Это красиво! — вырвалось у меня.

— Со стороны, — сказала Нинель. — Я ксенолог, мне понятны самые разные формы жизни… но я больше трёх лет работала в группе разумных гельминтов, под руководством разумного гельминта… я устала. Я смертельно устала от того, что не знала, когда и чем это кончится, Юлий. И кончится ли когда-нибудь…вы же видите, ребята: война страшно закончилась, но просветов нет.

— Ну что вы, Нинель! — Вере было жаль, на всём её теле было написано, как ей жаль, она даже хотела тронуть Нинель за руку, но не посмела. Кранца тоже не очень тронешь, как бы ни был к нему расположен: такие комконовцы слишком особой породы. — Как же нет просветов? Мы ведь забрали детей в Штатах и в Китае, возьмём ваших подопечных — и…

— И отправимся в специально оборудованное для этого место на Океане Втором, — сказала Нинель мёртвым голосом. — В идеальные условия для шедми: температура, давление, гравитация… препараты божественной чистоты можно будет делать. Я слышала, что в Мировом, так сказать, Совете на закрытых заседаниях уже вой и драки: Штаты Федерацию обвинили в том, что наша агентура у них с закрытой базы трофеи стырила, требуют компенсировать на Океане, а Китай и вовсе считает, что его обделили и ограбили… И прочие хотят свою долю — высчитывают, кто сколько потратил на войну… Штаты заявили, что по сути операция была разработана ими, Федерация — только союзник, а Китай — и вовсе на подхвате. Считают, что основная часть трофеев принадлежит им по праву, прочие торгуются… гнусно. Не знаю, какие инструкции здешнее руководство получило, не видала ещё, но нам, я думаю, легко отдадут детей. И всё. Дальше — просто. То ли на Океане будет общий… инкубатор… то ли эти мрази потом поделят добычу. Саид и Венька убеждают меня, что у них есть какой-то особый план — но они не делились со мной этим планом.

— А вся Земля?! — Вера чуть не плакала, еле сдерживалась. — У меня же фильм, я почти закончила монтаж, люди узнают…

— Ну узнают, — Нинель пожала плечами. — Многие и так знают. Скоро присмотрятся к шедми, как к домашним животным. Люди довольно легко убивают других людей, а шедми — даже не люди… Две главных ценности у наших современников — здоровье и деньги, обе они получили после этой войны, будь она проклята…

Я скрипнул зубами: Нинель говорила о вещах, которые я отлично понимал, но боялся о них думать.

И тут включился Кранц.

— Так, — сказал он. — Нинка, хватит вгонять детей в тоску. Сегодня нам надо закончить.

Нинель подняла на него взгляд. Во взгляде появилось что-то кромешное, как отсвет далёкого ядерного взрыва — этакая смертельная заря.

— Веня, — сказала она тихо, — а ты на кого работаешь, вообще-то? И ты, Саидушка? Простите, мальчики, я вообще никому не верю. Из людей — во всяком случае. А уж из наших — в особенности. И меня вдруг осенило…

Удивительно, как может оглушить такой тихий голос. И все вокруг услышали, замолчали и повернулись к нам. Похоже, шок у всех был. Меня поразило лицо Ярослава — ему было физически больно от этих слов.

— Мы с Майоровым сотрудничаем с «Барракудой», — сказал Кранц. — Я понимаю, как тебе досталось, Нина, но своим надо хоть попытаться доверять.

— Марго была мне больше своей, чем ты, — сказала Нинель.

— Рита продала и нас, — сказал Саид.

— Неужели вы всерьёз верите, что Океан оставят в покое? — вздохнула Нинель. — Венька, неужели ты такой уж наивный мальчик? Или ваша «Барракуда» собирается воевать с Землёй? С помощью уцелевших шедийских субмарин и пары грузовых звездолётов мадам Лю?

— Дорогая, — сказал Саид, — если ты так настроена, то зачем ты здесь?

— А где мне быть? — лицо Нинель стало безнадёжным и беспомощным. — Жить совсем без просвета я не могу… ну, умру, как умирают шедми, когда надо спасти детей любой ценой. Я не могу проверить ваши слова… так вот, сгнить воде, если вы врёте, парни.

И шедми — а за ними и люди — дружно прижали к груди скрещенные ладони, закрепляя клятву. Я тоже ответил ей древним шедийским жестом — мне было злобно, больно, ужасно, будто весь мой организм сопротивлялся ампутации надежды.

Очевидно, Кранц понял, что без надежды мы не сможем. Они обменялись с Саидом странными взглядами, Саид вздохнул и начал рассказывать.

И рассказал. План.

* * *

Они где-то добыли автобус! Мы с Верой просто очаровались, глазели, как на антикварную вещицу, а Яр вообще не понял, что это за драндулет. Зато Василий, оказывается, умел управлять этим монстром.

Я такие только на старых картинках видел. Ржавый уже, с бензиновым двигателем, который коптил и вонял, пол в салоне ржа кое-где проела насквозь — и в кружевные дырки виднелась мокрая дорога. Но люди Нины собрали в этого бензинового динозавра наших шедмят — даже Ливэю и нам с Верой хватило места. На нём мы добрались по той самой асфальтовой шоссейке, которая чуть не вытряхнула душу из всех нас, до каких-то руин на побережье. Эти руины давно уже заросли кустарником и не годились для весёлых пикников, но в них мы замечательно спрятали автобус, и от них было рукой подать до той самой базы. В сумерках и свете фар автобуса здесь было страшно и таинственно, как в древнем замке.

Ярослав лихо опустил орнитоптер на щербатую бетонную площадку рядом с руинами — и с него сошли Кранц, Саид и Нинель. Я подумал, что орнитоптер нам больше не понадобится и автобус тоже не понадобится — и мне было совершенно не представить, как оно всё будет, а в животе ворочался холодный ужас, хоть и хотелось верить в благие чудеса.

— План безумный, — сказала Вера. — Но картинка должна быть просто исключительная. Для того эпоса, о котором ты говорил.

— Тебе бы лучше остаться в автобусе, с Тари, — заикнулся я и был немедленно испепелён взглядом.

— А снимать ты будешь?!

— Так, — сказал Кранц. — Мы идём.

— А я? — спросил Ливэй.

— Останешься, — приказал Кранц. — Поможешь Тари. Василий… следите за обстановкой. Вы поняли, когда надо будет подогнать автобус к воротам?

— Я понял, — сказал Василий и сделал неопределённое движение лицом. — Как-то мне…

— Ничего, дорогой, — сказал Саид. — Я уверен.

С площадки, на которой стоял орнитоптер, был хорошо виден освещённый въезд на базу. Тётя Даша говорила, что база располагалась в старом санатории; я даже думаю, что руины, где мы спрятали автобус, были куском того же санатория, какими-то хозяйственными постройками… но теперь ничего похожего на место, где люди отдыхали и лечились, не осталось. Перед нами была то ли карикатура на крепость, то ли охраняемая зона для содержания преступников. Бетонная стена, сверху спирали колючей проволоки, над проволокой прожектора… Тяжело представлялось высокотехнологичное производство где-то внутри этого адова места: оно было бы совершенно некстати здесь. Как электронный микроскоп в разбойничьем логове.

Мы шли к входу, вернее, к КПП, впятером. Только я и Нинель выглядели, как обычно; Саид был прикрыт фантастической точности и плотности голограммой, изображающей какого-то чина из КомКона, — я думаю, скорее, из Конторы, — а голографический Кранц смотрелся просто Конторой во плоти: такое маленькое, серое, незаметное, смертоубийственное нечто, призрак в виде меленького человечка. А Вера была Верой: Саид только немного поправил её внешность, сделав её прежней, ВИДовской Верой, дочерью Чингисхана, убрав интересную китайскую бледность и добавив плакатной жёсткости на её усталое лицо.

Нинель вызвала охрану и сказала в камеру:

— Это Симонюк, вам сообщали.

Нас пропустили на территорию. Внутри КПП было не так безумно и архаично, стало понятно, что это вход на засекреченный биологический объект. Но охранники ровно так же глазели на Веру, как все глазели на неё везде, где она появлялась без маскировки.

А Вера демонстративно настраивала камеру под взглядами.

— Госпожа Алиева, — заикнулся холёный гад, похожий на чудовищно крупного младенца, — снимать тут нельзя…

— Э… — жирным начальственным голосом сказал Саид; я чуть не подпрыгнул от его голоса и тона, настолько это прозвучало отвратно. — Вера снимает по особому распоряжению.

Вера испепелила охранника фирменным взглядом. У неё здорово вышло: презирала и ненавидела она по-настоящему.

Мы вошли на территорию. Просто вошли на территорию.

Саиду было важно только это. Оказаться внутри. Потому что охранник с кем-то связался, этот кто-то, видимо, тоже с кем-то связался, они быстро разобрались — и к нам уже неслись другие охранники с автоматами, а за ними — какой-то местный чин, задыхаясь от ярости и быстрого бега. Вот в этот-то момент Саид их и остановил.

Просто шагнул вперёд, скидывая маскировку, и поднял руку.

И они замерли, как мухи в янтаре.

Это была полная феерия. Я видел, что они остались в здравом уме, что они дышали, что двигались их зрачки — но они застыли на бегу, будто очень здорово сыграли в «море волнуется — раз». Как это получилось, я не понял, но уже и не пытался.

А Вера просто очарованно смотрела, снижая светочувствительность камеры, потому что сверху пришёл свет, невероятное зарево, и этот свет медленно опускался на нас, как опускаются лепестки цветов или снежинки, я не знаю, как такое может быть, но впечатление было очень похожее.

Лиловый, розоватый и голубой свет спускался на бетонные плиты базы медленными лёгкими пластами, даже, кажется, чуть-чуть подрагивая на ветру. Постепенно он образовал уходящую в тёмные небеса световую башню — а её основание перестало быть бетонными плитами. Ноги Саида погружались в свет, как в туман, он стал будто не вполне реальным, наполовину не здесь — и я понял.

Вот так и открывается межмировой портал.

Я сообразил не сразу: по описанию его себе так и не представил.

А вот Василий, похоже, понял моментально. Кранц открыл ему ворота — и он загнал автобус внутрь базы, и шедмята выбежали смотреть на это диво. Нинель кликнула старших шедмят по именам и они пошли в виварий.

За остальными.

Старшие снова пришли за ними.

А Вера даже не дёрнулась за командой Нинель, потому что не могла пропустить такого важного момента. Она снимала Саида, снимала портал, снимала с разных ракурсов оцепеневших, но живых и всё осознающих охранников с дикими глазами, зарешёченные окна, грязную дверь с табличкой «проход для персонала» — и снова Саида.

Но Саид ещё подождал — видимо, какого-то неслышного нам сигнала. Только потом заговорил.

— Здравствуйте, люди Земли, — сказал он негромко. — Я знаю, слышат все, работают все каналы ВИДа по всей Земле и в космосе, куда доходит гиперпространственная волна. Я обращаюсь к вам по поручению Галактического Союза.

Я понял, что это чистая правда. На всём оцепенелом персонале базы замигали — а у кого-то, по старой моде, завибрировал — индикаторы ВИДпередатчиков. Экстренное правительственное сообщение. Я понял: у всех, везде.

— Нам было очень сложно объяснить сверхцивилизациям Галактического Союза суть происходящего, — сказал Саид. — Некоторые из этих цивилизаций воевали так давно, что уже забыли, как это делается. Другие не воевали никогда. Участие цивилизации в войне автоматически вычёркивало её из поля зрения этих небожителей, потому что выдавало её примитивную жестокость, неспособность к разумному мышлению и тупой агрессивный напор неорганизованной живой материи. В представлении членов Союза разум не воюет. Война — противоположность разуму. Участие в войне вычеркнуло Шед из Союза и лишило Землю шансов вступить в него. Союз больше не принимал участие в судьбе Шеда: небожители разочаровались. Драки дикарей — вне их поля зрения. Гибель Шеда — вне их поля зрения. Потому что они либо забыли, либо никогда и не знали, к чему может привести разум, заточенный войной, на войну и ради войны.

Вера слушала, сжав кулаки. Я пытался дышать, но воздух был как пластик, он не входил в лёгкие — я понимал шедми.

— Нам пришлось объяснять и показывать, — продолжал Саид. — Собирать информацию. Показывать результаты. Объяснять смысл происходящего. Нам потребовалось чудовищно много сил, времени, крови и ужаса. Но в конце концов небожители поняли, что одна цивилизация может воспринимать другую как корм. Сожрать — и снова отправиться на поиски жертвы, набравшись сил от сожранного. Небожители поняли, что Земля сожрала Шед, что жители Земли планировали это загодя, что люди воспринимают как добычу и другие миры — и наконец решили, что это неправильно.

— Нам помогут? — не выдержала Вера.

— Да, — сказал Саид. — Один раз. В виде исключения. Я подчёркиваю, земляне: это не наказание и не возмездие, это спасение и возможность измениться. Сто лет, начиная с этого момента, люди не смогут ни покинуть Солнечную систему, ни заглянуть за её пределы. Портал на Океан Второй будет открыт сорок восемь часов. Те, кто хочет помочь шедми восстановить разрушенный людьми мир, могут прибыть сюда и отправиться туда. Без оружия. Без технических средств. Таковы условия, поставленные Союзом. Тех, кто остался в космосе, мы примем на Океане Втором. Всё это — единственная помощь Шеду, единственные меры, принятые к Земле. Это окончательный приговор. Не будет ни апелляций, ни обжалования. Думайте, дорогие. Время пошло.

И гром не грянул. Просто погасли индикаторы трансляции.

А мы отвели в летящий снежный свет наших шедмят.

В космос — пешком.

Вера шла к порталу с бельком на руках — и шаги делала всё мельче и мельче. И остановилась у кромки света. А Ярослав смотрел вокруг, слёзы у него текли, он обнимал Оли за плечо, а она стирала слезинки с его щеки.

— Ты ведь можешь остаться, Ярик, — сказал я.

Он покачал головой.

— Я т-т… т-так люблю Землю, Юлька… но я пойду с вами. П-потому что так будет правильно.

А Кранц ухмыльнулся не столько ужасно, сколько горько:

— Ну вот. Теперь и у нас дома нет. Вроде, квиты, да?

— Несправедливо, — сказала Тари. — Именно вы и не заслужили. У остальных людей ведь есть дом…

— Нет, дорогая, — печально сказал Саид. — На ближайшие сто лет это не дом. Это тюрьма.

И из света рванул холодный солёный ветер Океана.

Эпилог. Саня

Очень, конечно, страшно было после того, как мы получили это обращение.

Сначала никто не поверил.

Потом в прыжок ушли к Земле, но не успели. Вывалились в пустое пространство: где должна быть наша база на Марсе — ни базы, ни Марса.

Я Землю вызывал часа четыре, звал, звал… Это такой кошмар: выходишь на свою родную волну, а на ней гудит пустой космос… Дикий ужас.

А ребята искали в оптике. Бесполезно: в оптике нет. Всей Солнечной системы нет, пусто. Не знаю, как они это сделали.

Какой-то непрозрачный мешок, куда всё ухнуло.

Ну что… конечно, понадобилось много времени, чтобы осознать. Сто лет… Всё равно что никогда. Попробуй, осознай, что никогда.

Дома у нас нет, в общем.

В экипаже у нас пятеро за неделю — того… Серёга Ланцов застрелился. Потом Арман. Пашка повесился на спинке койки, на рукаве — доктор дивился, что так замысловато и неудобно. Старпом успокоительного перебрал… наверно, забыл, что уже выпил дозу, и ещё выпил, потом ещё… Ромыч просто с ума сошёл, сидел и смотрел на фотку своей жены с детьми, выходил из ступора, только когда кто-то пытался эту фотку забрать: орал, будто у него душу вынимали…

После первого шока поняли, что ста лет на борту у нас тоже нет. Без базы-то… К инопланетянам не сунешься, а вся родная обслуга в целях безопасности была перенесена в Солнечную систему. Не попасть, в общем.

А наших ресурсов — на полгода максимум, при стандартном пайке. Если сократить — ну, на год. В общем, дело совсем плохо.

Мы долго это всё обсуждали. В конце концов решили податься в какую-нибудь из уцелевших колоний. Ну, где-нибудь же можно будет приютиться? Хотя бы просто жить… не до жиру уже.

Ближе всего была Эльба, но туда никто как-то не решился даже отправить разведывательный модуль. Чуть дальше — китайская база под названием Ксия, про которую говорили, что она не столько исследовательская, сколько перевалочная база контрабандистов. На все наши попытки до неё докричаться эта Ксия не ответила, но мы всё равно отправили туда модуль-беспилотник.

Он вернулся ни с чем: базы уже не существовало. Китайцы как-то незаметно снялись и улетели, а с собой забрали всё, до последней паршивой консервной банки. «Ксия» по-китайски значит «розовые облачка» или что-то в таком роде… ну облачка-то там вправду были розовые, но, кроме какого-то минерала, который китайцы там разрабатывали, взять с этого пустого мирка было нечего.

Потом мы вызвали нашу дальнюю, на Волге. Мы точно знали, что шедми её не тронули, и думали, что — ну ладно, там, конечно, условия не курортные, но, быть может, хоть как-то можно обжиться. Но с Волги ответил автоответчик. Дали координаты Океана, ничего, да? Сказали, что посёлок законсервирован, что там есть запас пищевого концентрата, оборудование для терраформирования и всё, что необходимо для выживания человека разумного в местных условиях: десять процентов кислорода, пыльные бури и вечно повышенный радиационный фон. Не знаю, зачем было колонизировать эту дыру. Может, там было что-то ценное для Федерации, но уж точно не для нас.

Наш последний шанс была Флорида. Про неё говорили, что там очень приятные температура и влажность — ну, такой доисторический рай со странной живностью и кислородной атмосферой. Там было три больших посёлка штатников — и, по слухам, они не бедствовали. Мы с ними связались. Первым вышел на связь какой-то местный придурок, который рявкнул, что мы, русские, можем убираться к себе в Москву, на Волгу или на Эльбу — но пусть держимся подальше от них, иначе они за себя не ручаются. Но его тут же оттеснили коллеги поумнее и ужасно обрадовались: о, рашн крейсер? Конечно-конечно! Ждут с распростёртыми объятиями. Мир, дружба, любовь и братство.

И, что показательно, всё это они говорили без видеосвязи вообще. Не хотели себя показать.

Тогда капитан им сказал, что у нас нет большого модуля, есть только шлюпки, а для посадки на планету крейсера нашего типа не предназначены. Мол, может, у них есть какой-нибудь большой шаттл или ещё что-нибудь, что может принять на борт сто сорок человек нашей команды?

Они после некоторой паузы сообщили, что, к сожалению, нет у них шаттла, и вообще, так уж получилось, что после последней стычки с шедми они без крыльев, так что шлюпки — это очень здорово, на самом деле. Что они нас отлично встретят и в шлюпках — и подумаешь, что больше времени уйдёт на посадку.

И что-то в их тоне, манере и словах было такое подлое, что мы выключили связь и заблокировали их канал. Я потом долго слышал во сне их голоса — и просыпался от нестерпимо дурного предчувствия.

И мы мотались по космосу месяц, потом — ещё и ещё месяц, это было как в дурном сне. Мы прыгнули к Земле, точно по старому курсу, но там была абсолютная пустота, будто Солнечной системы никогда не было. Застрелился Сабуров. Несколько ребят из обслуги жизненного цикла синтезировали какой-то особо убойный спирт и упились насмерть. Два инженера то ли рехнулись, то ли их депрессия перехлестнула через край: они пришли в ангар и открыли там одну стартовую шахту. Лучше бы стрелялись, честное слово…

«Святой Пётр» снова ушёл в глубокий космос, дни текли за днями в чёрной тоске. Никто не мог принять решение.

В конце концов Стас, который заменил старпома, и несколько его товарищей пришли к капитану на серьёзный разговор. А я сидел в рубке связи, крутил то и сё, случайно запустил селектор из кают-компании — и всё слышал, что совершенно не должен был.

Стас сказал:

— Антон, хватит тянуть. Команда устала. Парни от безысходности уже на стенку лезут. Мы тут — как смертники, которым отсрочили приговор. Скоро ресурсы истощатся так, что жить будет нечем… может, пора уже связаться с Океаном?

А капитан ледяным тоном сказал:

— Интересно, какими словами вы будете разговаривать с шельмами, чьих деточек мы собирались сдать на мясо? Это уж не говоря о том, как бомбили Эльбу, Стасик. Что-то мне подсказывает, что они — в курсе… прошёл слушок, что кто-то там выжил…

Стас ответил:

— Вообще-то, про «деточек на мясо» знали только вы с Ванюхой. Команда — да и я, чего там, — до сих пор в шоке от этого фильма после той декларации. Я-то, как дурак последний, воевал не за деньги, а за Родину… но что уж, ничего не докажешь. Приказы мы исполняли преступные, ага. Ну так вот вернёмся туда, где ответим за эти преступления и, быть может, искупим чем-нибудь — это будет лучше, чем сдохнуть от голода спятившими от безнадёги в этой высокотехнологичной консервной банке.

Капитан сказал — и я чувствовал, как он потихоньку приходит в бешенство:

— Ну что ж. Раз вы решили брататься с шельмами — вперёд, флаг в руки. Если желающих найдётся много, я переложу курс прямо сейчас, — и врубил трансляцию на весь крейсер. — Экипаж, — сказал с тихой и страшной злобой, — поступило предложение отправиться на Океан-два и покаяться там в грехах наших тяжких. Если кто-то хочет пожить в ледяной пустыне, утыканной взрывающимися железками — можете кинуть сообщение мне на бортовой комп.

Внутри меня всё заметалось. Мне хотелось. Мне не хотелось. Я вспомнил, как попытался предупредить людей на Эльбе, как тогда мне было… половинчато и ужасно… и сейчас было ровно так же. Шельмы, конечно, встретят нас не более любезно, чем штатники… но всё равно ведь нет никакой надежды и никакого выхода!

И я черкнул в бортовую директорию: «Хочу».

Видимо, желающих было много, потому что уже минуты через две Стас сказал:

— Ну что, Антон? Видишь, надо возвращаться. Там есть наши…

— Хорошо, — ответил капитан. — Если они вам всем «ваши».

Он переключился на селектор и сообщил, что ждёт навигаторов на мостике. Что «Святой Пётр» меняет курс. А у меня было холодно и тяжело в животе.

Пока курс пересчитывали и перекладывали, я принял решение. И сходил к Стасу, как только у него оказалось свободное время.

На борту уже считалась ночь, но это было совершенно неважно. Всё равно мы все спали исключительно паршиво.

Стас меня впустил.

— Можно я блокирую селектор? — сказал я сходу.

— Зачем? — удивился Стас. — Санька, у тебя паранойя?

Но мешать мне не стал. А я… я опять чувствовал себя предателем. Мне уже не впервой было чувствовать себя предателем, но теперь от этого зависила жизнь не каких-то там сомнительных людей на Эльбе, а моя — и моих товарищей. Я ему в подробностях объяснил. Видимо, был ужасно убедителен, потому что Стас прислушался.

Он очень много видел в жизни, Стас. И мне казалось, что он единственный человек на борту, у которого ещё работает и хладнокровие, и здравомыслие.

И весь прыжок к Океану я был как на иголках… да нет! Я чувствовал себя так, будто меня в кипятке варят. Мне было страшно — и я даже не знал, за кого или за что мне особенно страшно.

Я ведь вышел на связь. Вызвал Океан.

И увидел того самого наголо бритого парня с ослепительной голливудской улыбкой. Он вправду улыбнулся:

— Говорит посёлок Медузий. Саня? Какая встреча!

Я уже сто лет не видел, чтобы люди так улыбались.

— Говорит «Святой Пётр», — сказал я, а язык у меня еле ворочался. — Мы бы хотели… в общем…

— В общем, — ледяным голосом сказал капитан у меня за спиной, — на борту есть такие, кто хотел бы сойти на грунт. Примете?

— Вам нужен транспорт? — спросил этот парень. Как-то странно его звали… Алекс? Алик?

— Нет, — сказал капитан. — Наш маленький шаттл спокойно закинет всех уцелевших. Не так уж их много. К тому же кое-кто останется на крейсере, я думаю.

— Хорошо, — сказал этот парень. Я вспомнил: его звали Алесь. — Мы ждём, — и дал точные координаты места посадки.

— Ожидайте, — сказал капитан. Улыбнулся, как улыбается череп.

Нас правда оказалось не так уж и много. Сойти на Океан решили человек пятьдесят и, конечно, Стас. На посадке я попытался поймать его взгляд, но он распоряжался, и у меня не получилось.

Наши устроились в пассажирском салоне, я увидел всех разом — я давно уже не видел всех разом, никаких парадных построений на мостике не было с того самого дня… я поразился, как выглядит наш экипаж.

Все, вроде, брились, одежда на всех была чистой — ну, ставнительно, потому что на переработке воды мы всё-таки экономили — но лица казались совершенно неживыми. Может, из-за тусклого света, конечно… но я не уверен.

Космос вокруг Океана оказался не совсем мёртвым: несколько раз мы услышали, как пищит встречный спутник. Я подумал, что спутники остались ещё с довоенных времён — вряд ли с ними есть связь у выживших внизу… но у меня затеплилась какая-то ненормальная надежда.

Турбулентность была довольно сильная, и садились мы на ночную сторону. Я думал, в лучшем случае будет видна посадочная полоса, уж как-нибудь они обозначат её в глухой темноте мёртвого мира — но вдруг увидел внизу посёлок.

Его было отлично видно с нашей низкой орбиты: он сиял, горел, светился живым электрическим светом. Он был такой живой в этой мёртвой и ледяной пустыне, которую мы за собой уже оставили, что у меня слёзы навернулись на глаза.

И мелькнула мысль: «Возвращаемся домой», как бы дико это ни звучало.

Шаттл опустился на широкую взлётную полосу, освещённую, как на Земле. И сразу почувствовалось, что тяжесть тут… в общем, почувствовалась тяжесть, с непривычки даже дышалось тяжеловато.

Из люка резануло солёным морозным ветром — сразу захотелось во что-нибудь закутаться, было ужасно холодно. Наши столпились у трапа, а местные подогнали к трапу пассажирский эргомоб.

Дивная девушка в куртейке с пушистой оторочкой нам крикнула:

— Спускайтесь и идите в тепло!

Местные были одеты на удивление легко. В ветровках каких-то, чуть не в свитерах. И они так странно выглядели… Видимо, специально к нам не прислали шельм, но люди казались неуловимо похожими на них. Мы глазели на девушку, на первую девушку за эти жуткие месяцы, совершенно очаровательную, но…

У неё была голубовато-белая кожа и чёрные глаза, как у тюленя.

— Что, интересно? — рассмеялась она, когда Стёпа Муратов уж совсем нахально заглянул ей в лицо. — Это биоформ. Начинается осень, потом зима будет, морозы — в этой форме людям намного удобнее и приятнее. Захотите — вам тоже сделаем.

На базальтовом поле стояли два тяжёлых грузовых модуля, а за ними мне померещилось шедийское «летающее блюдце». Но настоящего космопорта не было. Его заменяло небольшое здание у ангаров, на котором светились голубые руны шельм, как ледяные, а рядом голубая неоновая надпись по-русски: «Посёлок Медузий». И у меня опять перехватило горло от странного ощущения незнакомого, но родного дома.

Мы вышли в ледяной вечер. Нас встречали местные, среди них и шедми были. Они протягивали одеяла и куртки, мне сунули стакан с горячим чаем. Нам говорили: «Заходите, заходите», маленькое здание показалось мне заправским терминалом в космопорту, я уже хотел туда войти, и вдруг кто-то из наших крикнул:

— Смотрите, крейсер идёт!

Все задрали головы.

Электрический свет мешал смотреть на звёзды, но ползущий по ночному небу огонёк мы все увидели чётко: он был больше любой звезды. Я смотрел на него и думал, что капитан и его группа зря остались: это всего лишь растянутое во времени самоубийство…

И вдруг белый огонёк вспыхнул ярче — и расцвёл огромным, невозможно огромным, ослепительно рыжим цветком. И стало страшно тихо.

Мы молча пронаблюдали, как рыжая вспышка становилась всё больше, как она краснела, потом начала выцветать — и медленно распалась на бледные догорающие огни.

— Кошмар… — прошептала девушка рядом со мной.

— Ох, ё… — пробормотал Сенчин. — Это что ж… выходит, они себя взорвали?

— Ничего так у вас там ракет осталось, — присвистнул местный парень в меховой жилетке поверх рубашки. — Неслабое зарево…

— Это не намеренное самоуничтожение, — вдруг очень спокойно сказал Стас. — Я хочу сказать, чтобы между нами никаких недоразумений не было. Санька — вот этот парень — мне намекнул, что его господин капитан сильно смущает… Простите, друзья и братья, я просто подумал, что надо нас всех обезопасить. Я когда-то командовал канонирами на этом крейсере… и я перепрограммировал пусковые установки боевых ракет. Все. Так, чтобы при команде на боевой пуск заряд детонировал спустя секунду, не покидая пусковой шахты. Только в этом случае. Всё.

Взрыв уже превратился в расплывшуюся бледно-оранжевую кляксу, полупрозрачную в небесной черноте, а мы всё стояли и смотрели, больше не чувствуя холода, пока местные не увели нас в тепло чуть не силой.

Я думал, нас будут обыскивать. Оружие искать или что… А там, в довольно удобном, хоть и крохотном, холле терминала, нас ждали местные медики — и человеческие, и шедми. И шельмочка с гривой в два хвоста, в вышитой замшевой безрукавке и зашнурованных замшевых штанах сказала по-русски:

— Им всем нужна реабилитация. Они в шоке.

Так мы очутились дома.

* * *

Мне потребовалось несколько дней, чтобы немного опомниться.

Я бродил по посёлку, стыдился, что не делаю ничего полезного, но никак не мог сосредоточиться. Со мной общались, как с больным ребёнком — от этого тоже было стыдно. Тут все были заняты, но всегда находился кто-нибудь, кто присматривал за мной, от этого немного легчало.

Я познакомился с Борисом Герштейном. Этот странный парень носил антикварные очки и утверждал, что обязан мне жизнью.

— Ты молодчина, — сказал он при первой встрече. — Представляю, каково тебе было связываться с Эльбой с этого крейсера. Ты сделал колоссально доброе дело — многих спас, почти всех наших шедми спас, меня вот… Тебя за одно это полагается любить, угощать и знакомить с красивыми девушками.

А мне было тяжело смотреть ему в глаза. Он же на это только ухмылялся:

— Брось, ты привыкнешь.

У нас, у экипажа «Святого Петра», ничего не было, ни вещей, ни денег — но и у них тут не было денег, вообще, в принципе. И они устроили нас жить, как жили сами. У них были сборные домишки, крохотные, как игрушки: люди жили в игрушечных комнатках по двое и по четверо, шедми — почему-то всегда толпой, в таких же домишках, откуда убирали все перегородки. В домишках было очень тепло, а из роскоши я б назвал только шикарную связь с местным аналогом Сети. В информационной базе посёлка, кажется, отыскивалось всё, что можно, и с Земли, и с Шеда: при крайне скудной материальной жизни духовной пищи тут было — хоть залейся. И у всех местных были открытые аккаунты… только я не рисковал лазать по чужим страницам. Почему-то меня это пугало до холода в животе.

Зато местные бодро общались. Их вполне устраивала здешняя смесь физической скудности и информационной роскоши. Они довольствовались в быту настолько малым, что у меня не умещалось в голове: они ведь вправду довольствовались, они казались счастливыми… нет, пожалуй, не казались, они были счастливыми. Они были настолько счастливыми, что я не встречал таких счастливых людей. Они собирались вместе после работы, люди и шедми вперемешку, вместе ели, отдыхали и радостно болтали о том, что генномодифицированные кораллы отлично растут, и если дальше так пойдёт, жилища из шедийского коралла вскоре заменят пластиковые времянки. Или о том, что будет второй энергоблок на местной электростанции. Или о том, что девочки-шедми готовят шоу медуз, а музыка будет земная. Или о том, что скумбрия прижилась, мойва — тоже, а горбуша капризничает, зато процветает шедийская рыбка-гхитэ.

Они были очень заняты и очень счастливы.

Человеческие дети учились вместе с детьми шедми, которых тут звали шедмятами — никого ничто не смущало! Вообще! И я в полном ошалении видел, как по заиндевелому пляжу радостно носятся шедмята и ребята, босиком, люди — в трусиках, шедми — даже без них. У меня пока не хватало смелости на биоформ для адаптации к климату, но у всех здешних был такой.

Дети были всюду. Дети были в космическом порту, на пирсе, в лабораториях, подростки помогали медикам, в столовой, в громадной и странной полуводной оранжерее, где разводили водоросли, и в рыбных садках. Мне встречались беременные женщины и беременные девочки-шедми, которые запросто обсуждали какие-то общие штучки. Под ногами крутились ручные шедийские пингвины, шедийские кошки, похожие на помесь выдры и ласки, и обычные земные собаки.

Здесь почти все говорили по-русски и на совершенно невозможном языке шедми, немного — по-английски, кое-кто — по-китайски. На всякий случай те, кто знал только один язык, постоянно носили дешифраторы, но у большинства дешифраторы были всегда выключены — и они общались, мешая все слова подряд. «Рэвоэ», по-моему, говорили чаще, чем «привет» — а может, мне просто так казалось. У них была местная ВИДтрансляция, а ещё они иногда включали музыку просто на улице — и перед началом концерта я слышал весёлый голос Веры Алиевой:

— Медузий, привет! Кто хочет музыку с Земли, нажимайте в моём чате единичку, кто за музыку с Шеда — нажимайте двойку! После сложнейшего подсчёта суперкомпьютер определит победителей в сегодняшнем розыгрыше! — и, видимо, они таки выбирали…

Целый район посёлка назывался в обиходе «Шанхаем» — это были аккуратно перевезённые на Океан с Ксии станционные постройки, но жили в них не китайцы, а кто придётся. Штатовцев я встречал реже, чем русских и даже китайцев, но они тоже были. Попадались мулаты и настоящие негры, а ещё какие-то тропического вида ребята — то ли мексиканцы, то ли арабы. И при этом я вообще не видел групп, которых связывала бы национальность или хоть биологический вид.

А ещё в посёлке был памятник. Он стоял на высоком обрыве, под которым шумел океан.

Я ходил туда каждый день. Он меня притягивал, очень странный памятник, странный во всех смыслах.

Это была двойная стела из обгоревшей звездолётной брони. Одну её сторону, цвета закопчённой меди, обнимала ослепительно голубая просвеченная волна из удивительно нежного и прозрачного стекла. Вторую, из свинцово-серого металла брони земного звездолёта, обвивал и рвался ввысь язык яростного солнечного пламени, сияющий стеклянный протуберанец. Они зеркально повторяли друг друга, эти куски искорёженного металла — но повторяли не точно. С одной стороны из рваного металла выступали шлем и плечо шедийского скафандра, с другой — скафандра человека. Из оплывших потёков вырастали тянущиеся руки: с одной стороны ладони шедми, с перепонками, с другой — человеческие ладони. Со стороны Шеда капли металла скручивались в узловатые жгуты, свисающие, как аксельбанты, со стороны Земли — складывались в буквы «Памяти погибших за мир родичей из разных миров».

И на выступающие пальцы металлических рук здешние дети вешали шнурочки, продетые в гальку с дырками. Моя бабушка называла такие камешки «куриный бог» — я не знал, люди или шедми это первые придумали, но от вида этих камешков у меня щемило сердце.

Я приходил к этому памятнику и подолгу стоял рядом, слушая, как ветер стучит камешками о металл стелы. Я пытался хоть как-то примирить себя с собой — и думал, хватит ли Земле этой сотни лет…

Дополнительные материалы

Content

Макс Далин
Семя скошенных трав

Часть первая. Эвакуация

1. Саня

2. Алесь

3. Антэ

4. Ярослав

5. Юлий

6. Великий и Ужасный

Часть вторая. Океан

7. Ярослав

8. Вера

9. Тари

10. Алесь

11. Антэ

12. Юлий

13. Кранц

14. Ярослав

Часть третья. Простор

15. Хэлга

16. Вера

17. Алесь

18. Бэрей

19. Джеффри (фрагмент записи)

20. Юлий

21. Вера

22. Тари

23. Экхельдэ

24. Семён Ильич

25. Юлий

Эпилог. Саня

Дополнительные материалы