Границы сред

Пролог, в котором обсуждается неожиданно глубокая история некоторых обыденных терминов

But the times passing by

Say how long do we have to fly?

Moon will set, sun will rise

Said the birds of paradise.

Flying home Flying home

To the land that you once have known

To the peace that once was true for a little girl like you.

Flying home Flying home

From a world that is made of stone

Till your heart is light and free like it once was meant to be

(Peter, Sue and Marc)

https://www.youtube.com/watch?v=F4xPAplDVKg

— Во, короче, чего нашел. Слушай. Ээээ… во. «Варп — во вселенной Вархаммера обратная, тёмная сторона материального мира, пространство Хаоса. Варп используется для сверхсветовых путешествий в космосе».

— Ахренеть, — равнодушно ответил Товарищ Пак и выпустил колечко дыма.

Но Гасана было не сбить. Он читал дальше, драматически шевеля бровью в сторону Товарища Пака:

— «Именно варп, одновременно представляя собой источник постоянной угрозы, является спасительным стержнем, на котором держится Империум Человечества, объединяя миллионы планет».

— Ой, ну это же какая-то борода? Из тех еще времен, когда выд из травы делали?

— Из какой еще травы? — насторожился Гасан и на всякий случай покосился на пол, где его босые пятки щекотали синтетические ромашки.

— Ну, из растений.

— Растения ж не горят.

— Ха, еще как горят, когда мертвые. Ты чо, в оранжерее не работал? Сухие листья видел? Ну вот.

— Выд из опавших листьев? — Восхитился Гасан и поморщился, перематывая страницы. — Эх… Тут похоже, в локалке и нет ничего… А… Так это не выд, это наркота…

— Выд сначала и был наркотой, — поучительным голосом сказал Товарищ Пак и выдул еще колечко, — тяжелой. Лошадей им убивали.

— Ну эт поди еще в каменном веке, до полетов.

— Ваще не чаю подробностей. Ну, я к тому, что ну они же тогда не с реальным варпом работали, а чего-то там придумали, просто потом слово использовали. Тоже мне, древнее знание нашел. Империум человечества, блин.

Гасан потянулся.

— Я, короче, к чему. По этому сеттингу у меня брат бегалку хвалит. Говорит, прям и интересно, и мясо хорошо нагоняется. Но там хотя бы в паре надо ходить, лучше вообще командой, одному с энписи скучно.

— Я бы пошел, — серьезно ответил Товарищ Пак, — но через два часа Юй встает на смену, а мне надо присмотреть, чтобы они опять с Коппером не сцепились. Я тут, на ближнем ухе посижу. Боюсь я их без присмотра выпускать.

— А ты сам когда?

— Юй отстоит, встанет Олаф, а там уже выйдут Жозеф с Равуни, я под них посплю. А потом уже моя смена.

— Только не говори мне, что ты каждый цикл так.

— Говорить не буду, а без присмотра я этих орланов не выпущу. Они мне и так на своих терках седьмой плавник чуть без двигла оставили, чо. С дублера капитана-то какой спрос, это вы ж потом меня спросите — Товарищ Пак, почему мы вынырнуть в световой космос больше не можем?

Гасан досадливо закряхтел.

С двиглом, действительно, вышел непорядок.

А когда варп вокруг и до светового космоса не близко — то, знаете, лучше без непорядков.

Глава 1. В которой повествуется о том, насколько может быть быстрым и глубоким развитие личного контакта в достаточно способствующих к тому условиях

Товарищ Пак уже не раз, выныривая в космос в этот районе, пересекался с полковником — поначалу еще капитаном — Буринасом и имел о нем самое превосходное мнение. Полковник Буринас, по мнению Товарища Пака, был по заводской комплектации недалекий, но честный служака. Но за свой, весьма долгий срок службы тот умудрился сохранить максимально возможный процент честности, параллельно утратив опять же все возможное по части несообразительности. В частности, полковник умел внимательно слушать, не стеснялся задавать глупые вопросы и не трусил подбирать более толковых, чем он сам, подчиненных. Все остальное ему компенсировали импланты.

Так что Товарищ Пак не был удивлен дважды. Первый раз он не был удивлен, когда его отчет о практическом опыте перекачки магнето и капсул Минковского с пространственного объекта на пространственный объект прямо в варпе так и не допустили ни до какой осмысленной публикации. Нет, понимаешь, достаточного количества подтверждений. Как будто кому-то мешают перепроверить. Давайте опубликуем как кейс, м? А для внутренней публикации кейса в чем-нибудь высоколобом у вас, Товарищ Пак, недостаточно регалий, на чем ваш курьезный опыт мы и закроем.

Дело Товарища Пака было прокукарекать, и кстати традиция вешать прицепом запасную емкость для обоих видов расходников ползком, ползком, а становилась все популярнее среди таких же водителей товарняков; начальство орало, товарнячники упирались и подгребали неистраченное магнето и хоть понемножку капсул под себя, а самого Товарища Пака уже давно интересовали совершенно другие вопросы. По его записям выходило, что классический оптимум расчета движения через варп не такой уж был и оптимум, и ныряя чуть глубже, ему уже более чем однажды удавалось сэкономить и время и затраты магнето — за счет, разумеется, большего расхода капсул Минковского, и вот тут был нюанс, капсулы было подъемно взять в одних регионах, но в других регионах на такой размен не пошел бы никто в здравом уме… И только время везде ценилось одинаково. Делиться своими расчетами по вопросам возникающих вариантов Товарищ Пак, впрочем, не торопился — про него и так похаживали слухи, что у него не все в порядке с драйвом самосохранения, а для перспектив дальнейшего найма это не то чтобы хорошо.

Тем не менее, когда Фаддей Буринас выразил желание, сначала в очень вежливой и прерывистой, потом во все более плотной переписке, обсудить вопрос перегрузки расходников с объекта на объект прямо внутри варпа, Товарищ Пак не удивился вторично. Слухи ходят медленно, но при той степени информационной связности, которую обеспечивал космос людей, неизбежно доходят туда, куда нужно. Если у вас есть время потерпеть.

После некоторого количества неизбежных обиняков полковник предложил Товарищу Паку сформулировать технические характеристики гипотетической базы расходников и гипотетические же проблемы, которые будут перед ней стоять. И вот тут Товарищ Пак уже в первый раз удивился. От осторожного и упорядоченного Буринаса как-то неожиданно было словить идею типа поставить стационарную заправку прямо внутри варпа. Но полковник, почуяв недоумение собеседника, тут же пояснил, что идея принадлежит не ему, а совершенно неудобоупоминаемому по молодости и незначительности сотруднику.

Товарищ Пак на тот момент уже покидал подконтрольный полковнику регион, так что Буринас предложил встретиться и обсудить идею при повторном заходе на его базу. И вот, прошло, в классическом времени, три с половиной метрических года, Товарищ Пак поднял состав в пространство в буринасовских местах и первым же информационным траншем словил запрос на готовность таки обкашлять этот интересный вопросик лично.

Товарищ Пак быстро прикинул свое расписание, с известными хлопотами подвинул на несколько часов старт инспекции карго станции и чуть сократил собственный биологически-гигиенический минимум в предыдущие сутки (в варпе выспимся) и выделил на разговоры с полковником и его изобретательным лейтенантиком четыре часа.

Да, целых четыре часа. Часы варперов в реальном пространстве дороги.

Материал его составлял пакет из восьми интегрированных в одну визуалку разверток. Товарищ Пак скинул всё Буринасу для ознакомления, обозначил допустимый временной промежуток, подвесил своему аккаунту в базе станции задачу обеспечить его физическое присутствие в где там Буринас распорядится и немедленно забыл обо всем этом, потому что база сыпала Товарищу Паку прямо в голову водопадом вводные по пересчету стоимости ремонта плавника, угробленного Коппером таки наглухо, а ведь вторым слоем, переминаясь и подпрыгивая на краю внимания, ждали своей очереди вопросы карго.

А вопросы карго в семнадцатикилометровом составе, которому база смогла выделить только два шлюза всего в тысяче трехстах метрах друг от друга, это тоже, надо вам сказать, не шутки. База, конечно, выплюнула пяток вариантов более или менее логичных алгоритмов разгрузки\погрузки, но доверять ни одному из них Товарищ Пак бы не стал. Все-таки ИИ — это только ИИ, каков бы ни был он хорош с перебором вариантов, в варп с грузом лезть не ему.

Ну и с вечера аккаунт предупредил его не засиживаться, утром поднял пораньше, напомнил нацепить форменное и отвел куда там было надо. Как всякий варпер, Товарищ Пак не очень любил ходить там, где нормальные симбиограждане привычно обтекали друг друга каждый по своей траектории, даже не расфокусируя взглядов из того, чем они там параллельно движению в своих аккаунтах занимались. Варпер, знаете ли, или смотрит на вас, или он на вас наткнется, одно из двух. Никто за него не просчитает, когда нужно отшагнуть вбок на полшажочка, чтобы пропустить другого такого же сомнамбулу. В световом космосе, понятное дело, аккаунты есть и у варперов, но привычку не обманешь, ты полагаешься сам на себя потому что ты — это всё, что у тебя гарантированно есть.

Так что здешний ИИ, отлично эти моментики умеющий учитывать, отвел Товарища Пака к назначенной точке чуть более длинным и значительно более пустынным путем, через какие-то грузовые линии. Товаропотоку что, огибать идущего пешком человека не проблема.

Минут за пять до точки, как было Товарищем Паком заранее указано, аккаунт заткнулся по текущим рабочим вопросам. Товарищ Пак сосредоточенно подышал, поразглядывал стены, проникся рисунком собственных движений, короче проветрил голову, как смог. У Буринаса наверняка будет интересно (хотя, ну разумеется, по факту оказалось гораздо более интересно, чем кто-либо мог заранее предположить), надо быть готовым.

Кабинет был не пафосный, рабочий.

Овальный стол, шесть кресел. Буринас заметно сдал за то время, пока они не виделись. Окончательно поседевший и обрюзгший, он сидел в кресле с явно медицинскими функциями. Два молодых офицера (интересно, кто из них придумал повесить заправку прямо в варп?) возились с панелями ручного контакта, офицера средних лет (майора? ого) хмуро разглядывала что-то невидимое, логист станции, отвечающий за варп-расходники, тоже в рабочем порядке моргал собственному акку и украдкой шевелил под столом пальцами. Ага.

Аккаунт ткнулся под точку внимания с данными по офицерам, Товарищ Пак мысленно отпихнул его в сторонку. Потом. Кивнув Буринасу и поймав ответный доброжелательный пинг, Товарищ Пак уселся и поднял бровь. Его время пошло.

Буринас легонько хлопнул ладонью по столу. Пошла принудительная загрузка общего пакета. Основные вводные получены всеми еще вчера — сейчас время задавать вопросы.

Вопросы были.

Главным вопросом, благодаря которому очевидная идея закинуть много запасов в конкретную точку варпа и держать их там не была до сих пор никем реализована, был тот прискорбный факт, что непустой пузырь реального пространства в варпе постепенно тонет. Движение вверх по условной вертикали варпа обеспечивается антиэнергией из капсул Минковского, а они, как вы понимаете, недешевы. То есть мало запихать объект в варп, надо тратить магнето на то, чтобы у него защитный пузырь не схлопнулся и тратить капсулы на то, чтобы он не потонул. В норме вещей никому нахрен не нужно палить расходники на то, чтобы просто сидеть в чрезвычайно некомфортном месте, без ИИ, без экосферы, в фарадеевой клетке, да еще и с ненулевой вероятностью рано или поздно попасть в варп-шторм. Но существует целый класс ситуаций, в которых дополнительное измерение свободы является решающим, а уж кладовочка в неожиданном для остальных участников игры месте — так и тем более. Товарищ Пак уловил намек на примерный перечень этих ситуаций и поежился. Военным положено об этом думать.

К тому же, как совершенно верно указал Буринас, именно в их секторе пространства капсулы Минковского сравнительно приемлемы по стоимости. Станция, на которой они все сидели, болталась на утешительной для самого параноидального мышления орбите вокруг маленькой черной дыры. Гораздо ниже по гравитационному колодцу торчали во множестве заводы антиэнергии, из которых и шли по всем ближайшим секторам заполненные капсулы Минковского. Дешевле, чем здесь, их просто не бывает.

С магнето, которое тоже предполагалось в гипотетической базе хранить, было похуже. Диких материальных объектов в этой области космоса не было вообще, а выцеживать магнитоносители из вакуума — занятие с ну очень низким КПД. Заряжать истраченные магнитоносители надо гонять к звезде с нормальным излучением, а это опять же лезть в варп, смысла получается никакого. Если таки не припекло.

— Обсудим ситуацию типа «припекло», — подвесил подзаголовок Буринас и метнул центр диалога в сторону все еще о чем-то размышлявшей офицеры.

— Майора Циклаури, вам должно кое-что говорить имя нашего гражданского консультанта.

Если бы Товарищ Пак сидел не строго напротив нее. Если бы он не был варпером, которые живут долгие промежутки времени в изнурительно тесном контакте с другими людьми без поддержки ИИ и вынуждены зорко считывать и самостоятельно обрабатывать чужую мимику. Если бы он не был достаточным хамлом, чтобы знать, что ему — именно в этой ситуации — простительно пялиться на собеседников так, как будто у него по прежнему нет аккаунта, готового сообщить добровольно транслируемые эмоциональные фоны собеседников.

Короче, он пялился. Майора Циклаури начала приподнимать бровь, остановилась на середине движения, лицо замерло, глаза — и зрачки — начали расширяться. Она сделала движение всем телом, будто хотела встать.

— Кахтлан Глеулвилд Товарищ Пак, — сказала она вслух, четко и медленно, но не задержавшись ни на едином слоге.

Никакого цифрового следа ее сообщение, что характерно, не возымело. Буринас молчал, логист не счел нужным вмешиваться, майора явно не собиралась никак пояснять сказанное и только зрачки ее продолжали расширяться. Полсекунды спустя один из офицериков (ага, так это безопасник) не выдержал и пробормотал:

— Настолько безошибочно произнести это имя, не имея большого реального опыта?

Майора Циклаури продолжала пялиться на Товарища Пака, но тут по ее лицу пробежала искра совершенно сатанинского восторга, тут же сменившаяся легкой хмуростью. Что-то придумала и просчитывает последствия.

У Товарища Пака заныло в животе. Умная женщина с чувством юмора. Как обычно, без малейшего шанса завязать хоть какое-то реальное знакомство. Да чтоб тебя, инженеришка штатский, ты же сейчас в нее влюбишься.

Но долго потосковать он не успел. После реплики не прошло пройти и полной секунды, когда она оторвала взгляд от Товарища Пака, перевела на безопасника и веско сообщила.

— После двадцать пятого десяца двести седьмого года я кричу это имя вслух при каждой мастурбации, капитан Бильго.

Полковник Буринас медленно, по черепашьи мигнул. Это могло выглядеть как оторопь, но Товарищ Пак знал, что Буринас просто-напросто уточняет факты.

— Черт, Амалия, да это же были твои прямые подчиненные, — со смешком сказал полковник.

— Мои, — отрезала та.

Буринас ухмыльнулся.

— А я-то, старый дурак, позвал тебя всего лишь как свидетеля.

Безопасник и второй офицерик дружно сглотнули.

Товарищ Пак глянул на логиста — тот сидел со скучающим видом. Его явно все эти вопросы интересовали меньше всего.

Аккаунт принял запрос Амалии Циклаури на согласование возможности личного индивидуального контакта. Пак отреагировал «выжми любую возможность досуха», получил зеленое пятно до конца текущего четырехчасового промежутка и две зеленых искорки по десять минут в ближайшие три дня, успел мрачно ухмыльнуться про себя — развернуто отвечая на вопросы второго молодого о использованной им технике срочной перегрузки магнето в объект, почти теряющий молекулярную связность, (капсулы, к счастью, перекидали уже без большой спешки) вопросы логиста о надежности продолжительного хранения магнето в антимагнитной среде, вопросы майоры Циклаури о наличии и возможности алгоритмизации перегрузки обоих видов критичных расходников и вероятности того, что окажется необходимым поделиться традиционной энергией, используемой для горизонтального перемещения в бране варпа.

Короче, рубились два часа, после чего кресло Буринаса веско сказало «стоп». Логист, перехвативший у полковника инициативу и заметно заинтересованный открывшимися перспективами, поблагодарил Товарища Пака от лица присутствующих, майора кивнула и незамедлительно утопилась в каких-то индивидуальных расчетах, офицеры вежливо распрощались с Товарищем Паком, Буринас помахал ладонью и выдал цифровой пинг на дальнейшие коммуникации.

Товарищ Пак вышел за дверь, остро осознавая час и двенадцать минут до конца зарезервированного промежутка. В него влетел, как твердый мяч в живот, директивный маршрут.

«До моей каюты семь минут. У двери догоню»

От сопутствующего эмоционального пакета Товарищ Пак споткнулся, но взял себя в руки, потер лицо ладонями и велел аккаунту следить за его движениями более строго, чем обычно.

Они вошли в отрезок жилого коридора с разных сторон одновременно.

Товарищ Пак выровнял дыхание усилием воли, запретил себе кусать губу изнутри и метнул идущей навстречу женщине запрос.

«готовность к максимальной паритетной открытости»

Архитектура интерфейса аккаунта у него по краям зрения начала осыпаться, перестраиваясь в экстремальный режим:

«выстроен полный телесный и максимальный непрофессиональный информационный доступы»

В открывшемся нараспашку навстречу ему космосе висели в отдалении слабо мерцающие пузыри заблокированных базой зон профессиональных знаний. Он чувствовал, как она, с таким же нечестивым восторгом, рассматривает его существо изнутри. Они не успели еще даже прикоснуться друг к другу — оставалось еще не меньше десяти шагов — когда границы личностей прикоснулись и смешались, и знания обоих начали становиться знаниями каждого.

Господи, как я тебя хочу

А я-то

У них в распоряжении был час и четыре минуты.

Глава 2, В которой чрезвычайно занудным образом излагаются некоторые общеизвестные моменты, а также происходит очень личный разговор

Сингулярность, когда люди уже ее придумали, но еще не создали, служила вполне себе жупелом. Ну, как это — не будет жестких границ между разумами, человеческими ли, машинными ли, все сольется, смешается, все потеряют идентичность, конец всему. Те, кто так рассуждал, упускали из виду то, чем именно человеческий вид отличается от всех остальных видов Старой Земли. А это было не чувство юмора, которым вполне обладают вороны или кошки, и не умение считать, которое под силу даже воробьям, ну и уж не этика, которой слоны, дельфины да и вообще любые стайные млекопитающие обладают ничуть не в меньшей степени, чем голозадые приматы. Люди умеют компартментализовать свойства объектов, и отщеплять — сначала мысленно — одни свойства от других, ну а уж правильно подумав об объекте, правильно поступить с ним не так уж и сложно. Когда-то это блестяще доказала обезьяна, приволокшая к себе в пещеру небольшой кусок лесного пожара.

При запуске первой же сингулярности в нее были встроены понятия о пузырьковой целостности по аналогии с многоклеточными объектами. Ни один уважающий себя ИИ не станет сдирать оболочки личных границ со своих органелл— людей, социальных объектов и баз данных — примерно так же, как ни один уважающий себя человек двадцать первого века не разогревалсобственную голову в микроволновой печке. Как гуморальный межклеточный обмен в биологическом объекте, так и информационный обмен между сознающими и квазисознающими объектами в сингулярности подчиняется чарующе сложным, полисогласованным правилам, по сравнению с которыми этикеты дипломатического протокола — ничто.

Средний гражданин в нормальной сингулярности, которая обычно занимает планету и пять-шесть световых секунд вокруг (либо чуть меньших габаритов сектор пространства без гравитационного объекта) по умолчанию подключен в несколько десятков единств разной степени глубины, и всякие старинные дилеммы типа «кто-то засмотрелся на кого-то на глазах у кого-то» ушли в прошлое просто за счет отсутствия сомнений в мотивах происходящего. Когда уровень загрузки мозга вашего партнера проблемами партнерства вам виден и неизменен, то его интерес к параллельным проектам вас не нервирует. И да, глубины обобществления полей мотивации в деловых и политических вопросах, со временем, оказались гораздо больше, чем в вопросах сексуальной верности.

Вы спросите — а как же варперы? Да ничего особенного. Как под любого человека и любой бизнес, мигрирующие по своим делам из сингулярности в сингулярность, на новом месте немедленно создается аккаунт со всеми положенными удобствами и гибкостями, (а на старом месте терпеливо, как насиженное кресло, ждет аккаунт старый) — так и варпер, выныривая в населенную абиотическим субъектом часть светового космоса, нормально, без препон каждый раз возвращается в кровоток сингулярности. Все сингулярности, известные Товарищу Паку, были более или менее близкими родственниками. О случаях аллергии или тем более иммунной несовместимости он ничего никогда не слыхивал. Напротив, практика гонять в человеческих разумах пакеты информации, предназначенные одним Левиафаном другому, была и повсеместна, и повсеместно романтизирована и осмеяна, то есть повсеместно подвергалась культурной рефлексии на самых разных уровнях, поскольку емкость человека, как известно, конечна, а ценность человека, как известно, априорно велика. Так что перегружать мозги варперам и простым путешественникам сингулярности избегали, а научные проекты, позволявшие упаковывать все большие объемы данных все более комфортным для носителя образом, каждой сингулярностью приветствовались — и разумеется, финансировались. И нет, надеюсь вы не думаете, что человеческий мозг был единственным носителем информации. Но пути света длинны, а варп не шутит, и проблемы дублирования, дублирования и еще раз дублирования передаваемых данных по-прежнему стояли очень остро. Впрочем, об этом я напишу другую книгу в другой раз.

Вы спросите — так какие же военные могут быть в таком прекрасном мире, зачем они вообще нужны, и в чем подвох?

Не трудно ответить.

Сингулярности практиковала далеко не большая часть человечества. Пользуясь той же логикой, которой руководствовались рядовые жители начала 21 века — зачем заводить умный дом, когда достаточно стиральной машинки, посудомойки, будильника и системы пожарного предупреждения? — старые, крупные человеческие поселения с большим весом социальных традиций старались функционально ограничивать своих ИИ, прежде всего в вопросах самостоятельных решений, а также рассуждений на отвлеченные темы, аттитюдов и тем более публичных высказываний. К сожалению, чаще всего это означало, что аттитюды и прецеденты в ИИ загружались без фильтрации и чаще всего — без рефлексии, что приводило и продолжает приводить, и по всей видимости будет приводить еще долго к самым разнообразным последствиям.

В том числе к последствиям, требующим реакции на военном уровне.

Семья сингулярностей, которой служила Амалия Циклаури, занимала пятнадцать пространственных локаций. Из них три имели планетарное основание, остальным приходилось базироваться в гораздо более хрупких артефактивных объектах. Более старые и хорошо контролирующие свои области пространства сингулярности, в особенности те из них, кто соседствовали с другой семьей и имели некоторую возможность передоверить соседям охрану от внешних угроз, выделяли часть своих ресурсов сингулярностям недавним, молодым. И тем, чьими соседями были интеллекты ограниченного типа.

Поживите рядом с казармой големов, каждым из которых командует каждый день новый дежурный — посмотрим, какая у вас будет фоновая тревожность и сколько усилий вы будете тратить на вопросы безопасности.

Боевой опыт майоры Циклаури, с точки зрения большой группы семей сингулярностей, находился в пределах допустимых погрешностей дипломатического протокола между локациями, обладающими гражданской субъектностью, и локациями с ограниченной субъектностью. Ну, то есть такого, чтобы все семьи объединились и смели какое-то социальное устройство вместе со всем его кодом и некоторой частью населения в геенну гравитационной воронки, на памяти последних пяти человеческих поколений не случалось. С человеческой же точки зрения майора Циклаури могла быть вызвана на боевое дежурство, и была на него неоднократно вызываема, теряла технику и друзей, поднималась по службе явочным порядком, заняв в строю место погибшего командира и попадала сама на лечение после ранений, несовместимых с продолжением службы, всю свою жизнь после окончания первого цикла обучения, то есть в двадцать пять лет. По меркам некоторых сингулярностей, человек в таком возрасте еще принципиально непригоден для несения военной службы, но для лиц с бэкграундом того же типа, что у Амалии Циклаури, почти во всех мыслящих социумах предписано проявлять гибкость.

В итоге внешний вид майоры Циклаури входил в известное противоречие с ее статусом (Фаддей Буринас был старше ее на пятьдесят два года, а самый младший иззнакомых ей майоров — на пятнадцать), и транслировать субординацию ей приходилось значительно более внимательно, чем сослуживцам того же ранга. К ее тайному облегчению, седина, хорошо заметная на темных волосах, и заострившиеся после второй клинической смерти нос и скулы давали людям достаточно данных — даже в кейсах, включающих вхождение в зоны, где аккаунт отключен вовсе, а локалке не до того — чтобы удовлетворять их любопытство по поводу того, кто это приперся нами покомандовать. Майору Циклаури ненавидели лейтенанты и каптенармусы, но, как хорошо знали сингулярности, в которых она служила, в аккаунтах рядовых бойцов и техников ранг ее имени в списке предпочитаемых-при-возможности-выбора командиров стремительно уменьшался после любой совместной деятельности. Что там говорить о боевых действиях. Даже простая, совершенно обыденная с ее точки зрения, инспекция состояния переданной на ее попечение ремонтной базы боевого состава уже давала, расходящимися за ее спиной волнами, характерную динамику социального климата каждого чертова подразделения. Ни одна сингулярность, находящаяся в своем уме, и близко не подпустит к военному делу людей, не способных опознать командира, который создаст вам максимум дискомфорта при подготовке к критической ситуации и сведет к минимуму число ошибок и неудач в ней самой — и люди майору Циклаури опознавали.

Короче, майора Циклаури спокойно, не торопясь делала мирную часть своей работы, то есть методично давала катастрофической пизды каждому чертову боевому посту поочередно. Тот пост, на котором она задерживалась меньше, чем два-три часа, потом принимал поздравления от соседей и мог в ближайшей отпускной день хвастаться, на зависть всем, этим редким фактом. Но, уверяю я вас, не многие рядовые командиры могли держать свою команду в настолько ежовых рукавицах, чтобы майоре Циклаури было нечем заняться на подотчетной им территории.

И вот, пока красный и почти расплакавшийся сержант за ее спиной вполголоса командовал процессом обратной свертки системы экстренного жизнеобеспечения («а база почему-то считает, что эти индивидуальные кислородообменники заменены еще два месяца назад… Интересно…»), а ответственный за нейтринную варп-оптику набирал в грудь воздуха и обводил напоследок свое хозяйство трепещущим взором, на дальнем краю ее сознания вздрогнуло и потянулось низкой медленной вибрацией присутствие.

М?

Да вот, перебрал эту чертову подлокалку руками. Нашел.

О, — восхитилась она, прокручивая данные о пофиксенной поломке, — ну-ка, ну-ка?

Да вот. Пойду вломлю пузырщику, это от него распределенные токи убежали.

Вломи, — согласилась она и чуть острее, чем собиралась, улыбнулась вытянувшемуся перед ней оптику. Оптика бросило в пот.

Внутренний диалог прервался, осталось только присутствие. Где-то там, примерно полутора тысячами километров вниз по гравитационному колодцу, вернувшийся в сингулярность из ремонтно-экспериментальной фарадеевой клетки Товарищ Пак занимался тем же, чем и она — повышал безопасность на вверенном ему участке и не думал больше о ней… Ну так же, как и она не думала о нем: выделял краем сознания ее присутствие и крошечный бит ее внимания в сквозной гештальт. Знал о ней. Осознавал порождаемый этим знанием тоненький ручеек окситоцина — как даже во сне чувствуешь ту сторону, с которой поступает в твою каюту кислород, как твой вестибулярный аппарат знает где низ, даже когда ты не думаешь о том специально. И — так же, фоном, не отвлекаясь от текущей работы и текущего надирания чьей-то ленивой задницы — чувствовал благодарность. И удивление. И спокойное принятие того, чего не было в его жизни раньше, и чего, вскоре, не будет снова.

Некоторые аспекты того, что сингулярность способна предоставить людям, вовсе не очевидны для начинающего пользователя. Человеческий мозг не был — в известном Товарищу Паку космосе — адаптирован для прямой телепатии. Но согласованный, проведенный по всем положенным ограничивающим протоколам обмен данными в паре или команде дает человеку массу ощущений, которые в дополетные времена можно было вырвать у реальности только очень дорогой ценой, и то, чаще всего ненадолго и ненадежно. И даже сейчас глубину зеркального коридора паритетной открытости ты смотришь в меня на то как я смотрю в тебя когда ты смотришь в меня… сингулярность намеренно приглушала, не позволяя людям свалиться друг в друга безвозвратно.

А оставлять краешек контакта, обмен короткими мыслями, тепло, обрывки эмоций — так и вообще обычное дело, родители приглядывают за детьми, пока те, подрастая, не оставляют в видимости только сам факт благополучия; друзья держат в общем пространстве те ощущения, которые раньше приходилось описывать словами в ответ на вопрос «как сам вообще», ну а влюбленным, им контакт важнее, чем всем остальным, просто потому, что влюбленность не навсегда, и они это знают.

Они прерывали связь — вынужденно, когда кто-то из них выходил из-под контроля сингулярности, а что военным, что варперам даже на станции это приходится делать регулярно, и у обоих стояла настройка на восстановление этой связи по умолчанию при первой же возможности. Во сне они чувствовали друг друга, как будто лежали совсем рядом — и дважды им удалось прогнуть расписание так, чтобы переночевать в одной постели (оба раза это была безликая каюта одноразовой ночевки). Оба раза они были настолько уставшие, что действительно просто спали. Но сингулярность знала, и сами они знали, что глубоко под волнами тета-ритма их лимбические системы записывают в донную память дыхание, и запах, и проприоцепцию другого-рядом, и что для каждого из них потом эти два семичасовых промежутка станут, возможно, критически важным ресурсом. Сингулярность хорошо знала, как повышает вероятность выживания ее клеток — а следовательно, и ее самой — пережитое ими счастье.

Она тоже любила жить и собиралась делать это долго.

Глава 3, В которой задаются неудобные вопросы, а также сравнивается реакция людей на различные типы принуждения

В привычном нам с вами, читатель, темпе коммуникации мы можем регулировать процесс удовлетворения биологического любопытства (которое у нас, как потоотделение или сердцебиение, практически не подлежит контролю коры. Если любопытно, то любопытно и всё тут). Заинтересовавшись чем-то, мы можем прямо спросить; беспардонно заглянуть; напряженно воздерживаться от выяснения; начать осторожную окольную разведку или долго тщательно формулировать дипломатически приемлемую форму интереса. Людям, подключенным напрямую, пространство внутри контакта оставляет очень мало места для дипломатии.

Так что Товарищ Пак на некоторое время запретил себе даже думать в сторону одного — реально интересовавшего его — вопроса, и задался им самому себе в полный рост, только очередной раз забравшись в фарадееву клетку тестировочного стенда. Любые рабочие механизмы, предназначенные для варпа, должны уметь работать сами по себе, без поддержки ИИ, обращаясь только к пассивной локалке, а то и вообще без софта. Поскольку сингулярности, да и вся человеческая цивилизация довольно долго развивались исключительно в световом космосе, без всякой оглядки на условия варпа, то на наши с вами деньги это было примерно как «а теперь давайте узнаем прогноз погоды, не прибегая к помощи электричества», то есть в принципе-то возможно, но с применением чрезвычайно архаичных методов.

Тут-то у Товарища Пака и было время, чтобы спокойно подумать наедине с самим собой, вися наискосок относительно оси базы в невращательной зоне с инструментами в руках. Подумать о том, как правильно поинтересоваться у Амалии, кой черт занес ее именно в военные. Не самый очевидный выбор профессии для человека со скорее математическими наклонностями. Вопрос был из тех, не задать которые означало оставить слишком очевидную лакуну. А задать — скорее всего, сделать для себя мир гораздо менее симпатичным местом. Расскажи мне, откуда у тебя эти, эти и эти шрамы, дорогая.

Он раскачивался несколько дней — ну как раскачивался, морально в большей степени, чем физически, добавлять космической конструкции, на которой висит, кроме него, еще несколько тестировщиков, случайных вибраций дураков нет. Наконец Амалия не выдержала и выказала интерес к тому, почему и по какому поводу он так откровенно менжуется.

— Ну, тип, «давай нырнем с тобой в тот шкаф где у тебя лежит всякое такое…»

Визуальный образ просторного бассейна с черной липкой жидкостью, выдвигающегося из маленького каютного шкафчика, насмешил ее, но ненадолго.

— Да, там лихо, — признала она, — лучше вытаскивать, когда ты не сильно важным занят.

— Давай согласуем. \\ сопутствующий эмоциональный пакет — боюсь до усрачки, не хочу ничего об этом знать, но я почему-то должен.

\\Возвратный эмоциональный пакет: неожиданно, но вдвоем именно с тобой проходить этим путем совсем иначе.

— Если я информирую себя-тогдашнюю о том, что однажды она дождется тебя, возможно… Не уверена. Я спрошу контур поддержки.

Контур поддержки психологического баланса высказался вполне однозначно, вызеленив в расписании обоих сравнительно незагруженные шесть минут с последующими периодами без ментальных перегрузок. У Амалии это был один из трех ежедневных получасовых физминимумов, у Товарища Пака — перерыв на обед. Общайтесь, ребята, благословляю.

Одно дело — послушать рассказ словами или даже посмотреть кино. Совсем другое — пройти воспоминания полным комплектом ощущений, прикрываясь вдвоем только спасительной дымкой неполноты памяти.

Она не знала и не хотела знать, чем руководствовалось общество, в котором она выросла. Поинтересоваться было можно, но контур был согласен, что эта информация, в общем, лишняя. Короче, то общество решило резко изменить демографический баланс. Дара Циклаури успела купить себе и дочери билеты на световой корабль, бросив на родине мужа и сына, которым политические изменения грозили — пока еще — не настолько острыми последствиями. Но от процедуры принудительного зачатия им увернуться не удалось, в долгий сон обе легли беременными. В отличие от полноценной сингулярности, Левиафан, в котором они жили, не координировал действия своих ветвей и вполне логичное — с точки зрения поддержки демографии — ограничение выезда запоздало (а может быть, ему помешали какие-нибудь иные политические соображения). Амалия помнила только, что много спорила с мамой, какие вещи ей можно взять с собой; помнила обиду на откровенную радость младшего брата, который получал в свое распоряжение комнату и бассейн. Боль от расставания с подружкой, но не имя и не лицо подружки. Недоумение, не успевшее стать страхом, когда их уже с чемоданами перехватили по дороге к аэропорту и задержали на сутки в медицинском центре. Потом тошнота после наркоза, мгновенно постаревшее — почему? — лицо матери, тянущая боль в боку, заклеенная стерильным пластырем дырочка сбоку живота. Подъем, перелеты внутри системы, снова тошнота, ужас от звука захлопнувшейся без всякой подготовки крышки камеры гибернации.

Корабль в пути пострадал. По всей вероятности, не случайно, но за давностью прошедшего времени выяснять причины было некому и не у кого. Дара Циклаури, как многие другие пассажиры, погибла. Семнадцатилетнюю Амалию подобравшая обломки корабля сингулярность приняла в свои граждане по беженскому протоколу и предложила ей — кроме любой другой возможной помощи — прервать беременность, тем более что срок был, если мерять не реальным временем, а сроком развития плода, плевый. Однако девочка, оказавшаяся в паре столетий от знакомого времени без единого знакомого лица, уцепилась за беременность как за единственное близкое существо, оставшееся с ней. Сингулярность не стала спорить.

— Ей сейчас двадцать семь.

Товарищ Пак, который механически жевал, сгорбившись над тарелкой в углу пищевой зоны, зажмурился. Его не трогали — ну кто будет дергать человека, надо которым висит внятная каждому метка «нахожусь на важной линии», он успел морально подготовиться к ознакомлению с какой-нибудь вопиющей жестью и вполне мог контролировать резонанс холодной ярости в общей мысли «те, кто так поступает с людьми, не заслуживают иметь людей», но к тому, что чувствовала Амалия по поводу дочери, он готов не был. Нет, само это ощущение он знал. Когда собранный тобой, по твоей схеме гигантский состав впервые поднимается из варпа. Когда сингулярность, моргнув микроскопической паузой прогона модели по виртуалкам, коротко говорит — «включаю запись алгоритма в срочную рассылку семье». Когда катер, который должен был раствориться в варпе несколько часов назад, как кусок сахара в кипятке, говорит тебе — спасибо, камрад! — потом стартует с крыши состава, уменьшается в поле зрения экрана нейтринного анализатора, проходя сквозь слои варпа. На миг кажется удвоившимся, затем пробивает зеркальную гладь границы и исчезает из видимости, возвратясь в световой космос — в бой.

О да, — сказала она, — о да.

Так вот зачем люди заводят детей

Ну. Не всегда. У тебя же нет?

О, с тем количеством племянников, что у меня есть, никогда не интересовался вопросом. Но…

Она аккуратно опустила руки из тренажера, посоветовавшего ей привести в порядок ритм сердцебиения. Пакет, который выдал Товарищ Пак, был большим, эмоционально нагруженным и почти невербальным, а замотан сам в себя узлами и перемычками так, что далекие уэльские предки по одной из женских линий, собственно и оставившие Товарищам Пакам традицию заковыристых личных имен, должны были бы остаться довольны.

Я никогда не думал.

Но сейчас я думаю, что

Но я понимаю, что сейчас меня шарахнуло биологией и это надо перетерпеть

Но я в принципе думаю, что ты имеешь право знать, с какой силой меня сейчас накрыло

Но я боюсь что твой опыт сильно изменит эмоциональное отношение к вопросу.

Я не хотел бы добавлять нагрузки

Но черт как меня шторит

Тем что во мне осталось от возможности думать, я понимаю, что скорее всего расклад никакой реализации не позволит

но я никогда

совершенно новый неожиданный слой мотивации

меня стало больше

слишком резко

Я тоже никогда не хотела ни от кого детей прицельно, — словами подумала она.

Раньше.

В общем, они дружно продышались, согласившись на том, что помечтать никто не мешает, а про сверх того ни один из них пока что не будет даже тратить нервную энергию на обдумывание, и что никогда не знаешь к чему приведет обсуждение глубинных основ личной истории. Вопрос «увидимся ли мы еще» был задан сингулярности, та явно поморщилась, переставляя какие-то другие расписания ведомым только ей самой порядком и да, в день отлета следующего состава Товарища Пака инспекция майорой Циклаури большой световой базы съехала на двадцать четыре часа раньше, а на ее место передвинулись мелкие катера службы ближней безопасности, с которыми надо было поотрабатывать действия в непосредственной близости к физическим объектам, ну и завершение этих микроучений вполне могло — и почему бы ему и не быть — финишировать совсем рядом с портами отбытия варп-составов, короче, вот вам примерно тридцать пять минут, не благодарите.

Плановый маршрут Товарища Пака на отбывающем составе предполагал пару захождений в эту семью сингулярностей в ближайшие полгода, но где в эти моменты окажется майора Циклаури — не могли знать даже сингулярности. Разумеется, аккаунт каждого из двоих теперь нес пометку «в случае если обнаружится, что аккаунт такого-то лица активен в этой области пространства, известить обоих незамедлительно», но шансы на такое везение были не бодрые, даже с учетом того, что проект варп-заправки уже находился в области активного интереса семьи и имел все шансы на старт реализации — а значит, и Товарища Пака члены этой семьи могли нанять на более плотной основе. Но сейчас до отбытия состава оставалось восемь часов.

Ближайшая свободная комната — два поворота, сорок шагов от перекрестка. Они шли рядом, спокойно прикасаясь локтями, шутили о какой-то ерунде, мячиком перебрасывали дурацкий детский восторг от сообщения «я вам там матрас надула по максимуму, не ударьтесь об потолок». Все сингулярности по-разному прорабатывали код своего неизбежного участия в тех человеческих делах, где обычно не предполагаются соучастники, но тон лукавой бабушки, деликатно и с долей иронии опекающей взрослых внуков, оказывался самым рабочим почти всегда. Да, я в курсе, милые. Я отвернусь, но когда вы проморгаетесь, я принесу вам чай.

Дверь отъехала и закрылась за ними.

Подушечкой безымянного пальца Товарищ Пак провел по щеке Амалии, чувствуя, как шершавая кожа, привыкшая к жестким датчикам рабочих перчаток, начинает гореть и кажется даже пульсировать. Амалия медленно, глубоко вдохнула, закрыла глаза и замерла.

ПОЛНОЕ ВНИМАНИЕ

ПОЛНОЕ ПОДЧИНЕНИЕ

ледяным голосом сказала сингулярность, перехватывая у каждого из них — и у каждого человека в локации — контроль за крупной моторикой.

ЭТО НЕ УЧЕНИЯ

ДО РАЗРУШЕНИЯ СТАНЦИИ СЕМНАДЦАТЬ МИНУТ.

Начиная со второй фразы, и Товарищ Пак, и майора Циклаури, и самые разные незнакомые им люди, высыпавшие, как горох, из таких же комнат разгрузки по соседству, уже находились в коридоре, ловя и надевая выпадающие из потолочных люков комплекты жизнеобеспечения. Каждый из них — и большинство жителей станции — внимательно изучал про себя вгруженные под давлением инструкции и прилагал все усилия к тому, чтобы уточнить и ускорить координацию своих движений, в общих чертах регулируемых сингулярностью. Она знала, кому, куда и зачем следует бежать. Они знали, что ей лучше знать и помогали, чем могли.

Товарищ Пак, залепив вход костюма, бежал в сторону своего состава. Бежал не слишком быстро, попутно порой останавливаясь и выполняя короткие, лишенные всяких объяснений, распоряжения.

Вырвать эту створку и переключить этот рубильник.

Переключить этот коридор в режим авторегулирования.

Поднять на ноги эту пожилую женщину, правильно застегнуть ей защитный костюм, передать ее в руки подоспевших незнакомцев.

Трусить дальше.

Вырвать еще одну створку и вытащить хвосты каких-то электрических соединений наружу.

Дальше.

Вывернув у последнего поворота, Товарищ Пак спокойно подтвердил сам себе объяснения сингулярности — во вход состава втягивалась небольшая толпа. Эвакуируемые. Надлежит немедленно отчалить, пока состав отходит на безопасное расстояние, загнать всех гражданских в медицинский сон, сложить как получится по грузовым отсекам и гнать варпом в ближайшую сингулярность семьи. Команда — почти вся — уже на местах, людей внутри распределяют несколько прогруженных сингулярностью для этого людей, до удара четыре с половиной минуты, вот теперь беги, беги, Товарищ Пак, да хранят тебя боги варпа,

БЕГИ ОТСЮДА ДРУГ

СПАСАЙ КОГО СМОЖЕШЬ

И он побежал.

Глава 4, В которой принимается ряд рискованных решений и происходит упаковка живых людей в не приспособленные для этого объекты

Доведя Товарища Пака до его собственного состава и сопроводив довольно тяжелым пакетом информации по происходящему — к его вящей радости, информация была разложена папками по срочности усвоения — сингулярность полностью высвободила его и даже от аккаунта оставила жалкую полоску под прямые вопросы, буде таковые понадобятся. Все было понятно. Откуда и что именно валится на станцию Товарищ Пак знал, куда отгонять состав так, чтобы по минимуму угадать под неизбежные обломки станции — тоже было понятно. Локалка стояла в полной активации и тут же доложилась, световые двигатели на низком старте, подвахтенные с выпученными глазами трамбуют эвакуированных (хренассе народу сингулярность успела запихать в состав за тринадцать-то минут! Те, которых Товарищ Пак застал вбегающими прямо перед собой — это был последний хвостик большой-большой змеищи), на крыло!

Едва Товарищ Пак рухнул в управляющий контур, состав под ним зашевелился, тронулся, по полу загремело что-то неприбранное, тут же звук исчез — кто-то убрал незакрепленный предмет, ускорение нарастало.

Если эта дрянь пассивная, прикинул про себя Товарищ Пак, прокручивая в голове данные о падающем в станцию объекте — то мы уже убежали. Если она пассивная. Может, конечно, задеть… Вот этими и этими… Но это штуки все хрупкие, они об нас сами обломаются. Но если оно не пассивное?

Локалка подала ему прямой поток с камер заднего вида. За силуэтом станции толком ничего было не разглядеть, а данные с сингулярности шли уже очень краткие, ей было не до того. Если считать выпавший из варпа объект — выпавший из варпа здесь? Что? — падающим сверху, то состав Товарища Пака уходил вниз и вбок, не самый оптимальный курс с точки зрения поймать в себя осколки, но тут не до жиру.

БЕГИ ДРУГ громко сказала сингулярность и исчезла.

Пак приказал локалке поднять приоритет удаления над приоритетом комфорта пассажиров и команды (его вжало в контур), силуэт станции в его внутреннем зрении начал меняться. Таак.

Оно не пассивное.

Поднять приоритет удаления над приоритетом полной безопасности на два пункта.

Состав глубоко застонал медленной тяжелой вибрацией, кто-то у Товарища Пака за спиной тихо охнул.

Товарищ Пак прикинул, какими блоками в сторону станции сейчас обращен состав. Точно, в последних трех никого. Из четвертого — Гасан и Димка, уходите немедленно в тендер и дальше! Тендер с капсулами и магнето я все равно не отдам, думал Товарищ Пак, но кто его знает, что там будет в нем с герметичностью, бегом, бегом, парни, бегом, тендер задраили? Бегите сквозь него, бегом, бегом… Локалка, подтвердив переход живых людей в тендер — и показав динамику их движения сквозь узкий проход между негерметичными трюмами, согласилась экстренно отцепить последние четыре грузовых блока, состав легонечко дернулся, ускорение чуть увеличилось, сигналы с хвостовых камер исчезли.

Ну теперь только молиться.

Товарищ Пак озадачил локалку закрепить и приказать закрепиться чем только можно всех и вся, особенно гражданских: что бы ни долетело до состава, часть удара примут отцепленные вагоны, но чем будет остальное, пока неясно, набираем, набираем скорость… За потемневшими силуэтами неускоряемых больше отстающих частей состава вставало облако, в которое превращалась погибшая сингулярность.

Локалка жаловалась, что часть гражданских уже имеет медицинские проблемы, на двух точках мелькали даже красные, а не оранжевые метки, Пак сжал зубы, извините, ничем не могу помочь, еще минут пятнадцать я ускорение снижать не буду… Сбросить тендер? Запаса капсул в основном моторе на два погружения, мало, не дам.

Ама.

Ама.

Гладкость движения отцепленной части состава нарушилась, хвост повело вбок. Ох ты ж какое ж ты быстрое! Догнало. Ну, ну? Вагончики, дорогие, ну, держите его?

Прошло еще секунд сорок. Отстающий хвост снова вздрогнул, его повело сильнее, движение его потихоньку расходилось с осью движения состава.

Локалка быстро нарисовала зоны вероятных линий движения — так, так, хорошо, кажется, теперь хвост нас догонит, только если его стукнет вот по этим траекториям… Причем из этих он еще и успеет развернуться боком, то есть впаяет нас не всей массой… Ну, тендер помнет, конечно, ну и фиг с ним, он не герметичный… Убрать людей из последнего за тендером блока? Некуда!

Отцепленные части развернулись и закрутились, как будто кто-то с той стороны пнул с размаху, но они, даже с явно добавленным импульсом, отставали, а главное, постепенно расходились с осью движения состава.

Неужто отскочили.

Так, так, вы ж мои хорошие…

Товарищ Пак вдруг вспомнил, что там лежало, в тех блоках, и кисло поморщился, груз-то был не из дешевых и не из ближних. Ну, с другой стороны, дела и благороднее, чем стать щитом для удирающих людей, ни одному грузу не придумаешь.

Ама.

Один из красных значков на пострадавших гражданских налился багровым.

Пассажир умирает.

Товарищ Пак с трудом выдохнул и запретил составу сбрасывать ускорение. Еще минут десять. Потом посмотрим по обстановке.

Если отскочим, потом пойдем до гладкого варпа на трети g. Только бы отскочить.

Минут через пять-шесть станет ясно.

Тогда будет время прикинуть, куда именно бежать, подумал Товарищ Пак. Это не была авария. Это нападение.

Она бежала вверх, мысленно прокручивая про себя детали плана. Пока знание не пережевано через сознание и не привязано к опыту, всегда есть риск что-то утратить, а поддержка внешней памяти вот-вот прекратится.

Ее движения замедлились, тело выпрямилось в непривычной позе, ладони закрыли верхнюю половину лица. Выскочивший из-за поворота человек выпустил в нее из пульверизатора облако фосфоресцирующей краски, отшвырнул пульверизатор и исчез обратно за поворотом.

Амалия побежала дальше.

Конечная точка, дверь стояла открытая.

Амалия перехватила конец длинной упаковки, которую подтащили двое мужчин, втроем они внесли рулон в большую комнату, распаковали, один из мужчин ушел герметизировать дверь. Шанс небольшой, но есть. Она потащила вместе со вторым мужчиной гармошку липучки вперед. Две фигуры ползали на коленях по залу, наклоняясь над каждым лежащим тельцем. Амалия и ее помощник молча разворачивали липучку вслед за учителями, проверявшими защитные костюмы на спящих детях, и фиксировали каждого ребенка головой и спиной к длинной ленте липучки. Этот блок находится почти по центру близящегося удара, но на обратной стороне. Шанс спасти людей, которых невозможно за это время вывести — погрузить их, по возможности, в сон, упаковать длинными связками, выплюнуть в пространство и надеяться, что успевшие отскочить транспорты соберут тех, кто останется физически целыми, постфактум. Координировать действия людей, впервые в жизни оказавшихся вне сингулярности, будет офицер, человек в светящемся костюме. Пол в блоке начал уходить из-под ног. Сингулярность открепила спасательный блок школы от основного массива станции и центробежная сила начала отгонять его прочь. Слишком медленно. Учителя легли лицами вниз, Амалия и ее помощник прикрепили их к той же связке, что и школьников. Взрослые останутся в сознании на случай, если от их действий будет что-то зависеть, хотя это снизит срок независимого жизнеобеспечения.

РАБОТАЙ, ДОЧКА — сказала сингулярность, прежде чем замолчать.

Страшный удар раскрыл школу, как коробку, с которой стряхнуло крышку. Длинная цепочка людей, спящих и не спящих, насмешкой на хоровод высыпалась в пространство и закрутилась вокруг огромного куска незнакомой конструкции. Амалия скользнула вдоль поверхности, удачно уцепилась за изгиб — что это? — за ней, зацепившись где-то выше, тянулась и разматывалась линия пустой липучки, на конце ее болтался — уже без обеих ног — ее помощник.

Амалия Циклаури отметила для себя, что обломок, за который держится она и вслед за ней вся цепочка, похож на плавник варп-двигателя, потестировала самостоятельную радиосвязь костюма и убедилась, что ее слышат больше шести сотен человек, находящихся в сознании.

Точнее узнать пока невозможно. Некоторых становилось слышно все хуже. Направления движения выпавших наружу людей пока никак нельзя было скоординировать.

Ну что же.

Надо начинать работать.

— Говорит Майора Циклаури, — сказала она в радиосвязь, — спасательные работы продолжаются. Оглянитесь вокруг, нет ли рядом с вами людей, ни за что не зафиксированных? Проследите и запомните их траекторию. Если есть возможность, постарайтесь прикрепиться к крупным обломкам, так вас будет проще отыскать. Сохраняйте спокойствие. Вы не в одиночестве.

Глава 5, В которой обсуждается роскошь отвлеченного любопытства и специфика его проявления человеческими и нечеловеческими субъектами

Возможно, вас удивила сентиментальность, проявленная искусственным интеллектом в критической ситуации. Но здесь нечему удивляться, такое поведение имеет рациональную и подтвержденную многочисленными расчетами и кейсами основу. Люди, сопровождаемые в критической ситуации добрыми пожеланиями тех, с кем продолжительно взаимодействовали ранее, оказываются более мотивированы к борьбе за жизнь и лучше используют подворачивающиеся им вероятности.

Понятно, что скорость, с которой сингулярности в критический момент приходится перегружать как текущие свои информационные базы, так и слепки рефракционных рисунков потоков активных процессов (которые, собственно и создают текущий рисунок личности) зачастую оставляет ей очень немного свободных ресурсов для того, чтобы не только организовать максимально эффективную эвакуацию людей, но еще и подбодрить каждого в соответствии с его (или ее) характером и типом отношений с самой сингулярностью. Нюанс заключается в том, что именно те сингулярности, которые пожертвовали частью собственной информационной целостности, вложив больше ресурса в спасение и самостоятельную выживаемость населения, впоследствии имеют больше шансов на то, что их потом вообще будут реконструировать. Нет большого прока в том, чтобы хорошо заархивироваться — если вас потом некому разархивировать обратно.

Световой космос полон пассивного кода, который никому особенно не интересен, кроме археологов. Сами сингулярности относятся к пассивным хранилищам кода с известной осторожностью, примерно сопоставимой с тем, как разумные люди дополетных времен относились к могилам. Богатства в могилах, с некоторой вероятностью, случались (если могила была достаточно стара и достаточно пышна). Кое-какая научная информация, при достаточно квалифицированном вскрытии, находится почти всегда. Но вот что там можно подхватить за компанию?… Вопрос везения, а сингулярности не любили полагаться на везение там, где этого можно было избежать, да и здоровая семейная сингулярность редко бывает отчаявшейся настолько, чтобы надеяться поправить свое положение гробокопательством.

Так что, исходя из вышесказанного, поддержка свободной лояльности активного населения сингулярностью совершенно очевидным образом имеет достаточно высокий приоритет как в спокойные периоды ее жизни, так и в критические моменты. Люди, чей биологический код предписывает им защищать тех, кого они воспринимают как своих единоплеменников, за последние миллион лет значительно расширили толкование понятия «свои» с действительно биологических почти-копий — других внуков своих бабушек и дедушек, до — сначала — лиц со схожей сигнальной системой, а там и до лиц с совместнымопытом решения проблем, затем до персон дружественных видов, ну а под конец уже и распространили применение этой категории на абиологические субъекты. Человек, отгонявший волков от своей собаки, так же не рассчитывал иметь с ней общее потомство, как человек, воюющий за самостоятельность своей сингулярности. Но и пес, и сингулярность многое вкладывают в безопасность лояльных к ним людей. Фактически, в обоих примерах мы имеем дело с паритетным договором. Иногда этот договор рефлексируется и проговаривается, но, как знают все сингулярности, большой необходимости в том нет. За тех, кого человек воспринимает, как свое племя, человек будет сражаться вне зависимости от того, стоит ли об этом где-то его подпись. Вопрос в том, чтобы такое восприятие было сформировано и функционировало.

…Ну а могильники есть могильники.

Майя собралась с духом и все-таки изложила ситуацию своей команде. Реакция, предсказуемо, была не айс. И Парвати, и Хеллоубоб страшно обиделись. Понятно, что взывать к ее совести они не могли, после того как Майя спихнула в одно лицо сначала весь аналитический блок исследования, потом, пока у Парвати были хлопоты по вынашиванию и родам, подперла плечом и провела добрую половину выездной работы, потом с колес объясняла Хеллоубобу, как правильно работать с нарративкой, чтобы предпочтения приложения не свалили все их результаты исследования в уже осточертевший всей академической среде пропповский сюжет. Но сейчас речь шла не столько о проведении и представлении работы, а о получении всяких приятностей уже по факту того, какие они трое молодцы… И ребятам, конечно, было огорчительно выходить на итоговый доклад неполным составом. И отвечать на часть вопросов коллегии «по словам отсутствующей магистранты Циклаури, это было сделано так-то и так-то», им наверняка не улыбалось.

В общем, Майя приняла удар со всем возможным смирением, винилась, контейнировала, признавала и верифицировала как чертов педагог чертовой группы трехлеток, у которых слишком быстро улетел залетевший в их садик попугай.

Наконец Хеллоубоб что-то просек и начал ржать.

— Ты еще утешительные конфетки нам раздай.

— И пусть раздаст, — буркнула Парвати, у которой в связи с млекопитанием так и не восстановился гормональный баланс, а характер превратился из Дурги в Бхайрави. Как ее терпели жены, Майя боялась даже думать. Но у Приянки своих детей уже было двое, так что она, видимо, разбиралась в вопросе, да и в целом это вообще не Майины головняки.

— Конфет пришлю, вообще не вопрос, самых лучших, самых вкусных, самых самых.

— Мне без сахара, — торопливо уточнил Хеллоубоб.

— Тебе пеммикан, — отъехалась Майя.

Хеллоубоб начал орать, что пеммикан на этой дурацкой планете никто готовить не умеет, Парвати стала ныть, что ей нельзя шоколад, даже синтетику, потому что он сбивает младенцу циклы сна, в общем Майя поняла, что соскочила. Был шанс, что ребята обидятся всерьез, а оставлять эмоционально разбалансированные контакты ей не велела профессиональная педантичность.

Наконец она просекла, как аккуратно ребята обходят стороной тот вопрос, куда именно она отправляется. Ну да, раз в открытом доступе информации нет, это само по себе симптом. А ни Хеллоубоб, ни Парвати даже под ее тяжелой пролактиновой интоксикацией дураками не были.

— Вам говорит что-нибудь фамилия Камю?

— Меня не тошнит, — прозубоскалил Хеллоубоб.

— Ого, — веско сказала Парвати и выдала какой-то свой персональный визуал с Господом Шивой, заглядывающим в окно травяной хижины.

— Ой, — Хеллоубоб чекнул матчасть и впечатлился.

— Ну!

— Слушай, а ты, правда, прямо хочешь… Вот это все? Одно дело лабораторная классификация вирального материала, это все-таки теория, а прикладная патосемиотика…

— Это как ехать в восемнадцатом веке в пустыню Гоби изучать дикие штаммы чумы, — мечтательно сказал Хеллоубоб, — а я бы, кстати, и поехал.

— Поэтому тебя и не зовут, — отрубила Парвати, — они поди и сами такие как ты, бесогоны, им в команду параноик нужен, такой, с акцентуацийкой на ОКР.

Майя невольно фыркнула. Парвати попала в точку. Камю так и сказал, — нам остро необходим тревожный гиперответственный зануда, который будет посыпать лавандой и ладаном каждую не вовремя зашевелившуюся тень и отстреливать нам ноги при каждой попытке влезть ими в жир.

А когда известный на ближайшие семь семей патосемиотик ищет себе в команду новичка с таким профилем, это что-то да значит. Если туда даже Камю боится лезть без предохранителя… То там что-то особенное. А больше всего интересовало Майю то, что финансирование экспедиции, судя по некоторым мелким признакам, было значительно более щедрым, чем она привыкла видеть, а главное, что его источники не были явно различимы. Их отправляла не какая-то конкретная сингулярность.

В норме вещей, сингулярности утоляли свое любопытство независимым друг от друга образом, ну а знаниями потом делились в самых разных жанрах — и торговли, и подарков, и разнообразнейших подкупов. Обобществление интереса могло иметь несколько разных трактовок, и Майя пока не была готова остановиться ни на одной из них. Но — опять же — ее склонность тревожиться по поводу вероятных угроз обрекала ее, в этом раскладе, либо на стремление как можно быстрее и как можно дальше удалиться от областей, в которых могут попадаться объекты такого интереса; либо, наоборот, максимально к источнику тревоги приблизиться и разобраться в ситуации самой. Не то, чтобы это был биологический паттерн. Майя словила этот шаблон поведения как наиболее практичный в очень юные годы, пока они еще жили вчетвером — мама Ама, мама Рина и Дитто. Дитто был юноша очень самостоятельный и очень изобретательный (он и сейчас такой, преподаватели в университете на него не нарадуются). Рефлекс старшей сестры отрос у Майи лет в пять и по идее должен был при взрослении младшего брата потихоньку сойти на нет, но тут к их с Дитто огромному разочарованию выяснилось, что Амалия и Рина не были парой, а всего лишь растили детей в бостонском браке, и когда Рина нашла себе партнера, они ничуть не огорченные разъехались. Майя и Дитто, едва задавшись вопросом, быстро сообразили, что их матери действительно спали в отдельных комнатах, и действительно порой оставляли ночевать тех или иных друзей, но все-таки одно дело считать себя семьей, а другое — просто друзьями. Разницы почти нет… Но она таки есть, и почувствовать ее было больно. Но, главное — это то, что переломаться на пубертате Дитто от привычки за ним приглядывать Майя не успела, и теперь при малейшей неуверенности в адекватности людей выполняемой задаче и ее технике безопасности надевала этот паттерн на кого ни попадя. Может быть, применить это как рабочую технологию будет совсем не так плохо.

А Парвати с Хеллоубобом как-нибудь защитят проект и вдвоем.

Закончив с этим вопросом, Майя остановилась у питьевого фонтанчика, умылась, отдышалась и гораздо медленнее потрусила по трехкилометровой петле эвкалиптовой рощи дальше. Следующий разговор, хотя не предполагал никакого интерактива, а должен был быть традиционным односторонним сообщением, требовал гораздо больше внимания и дипломатического напряжения, чем предложение студенческой команде защищать групповой проект без фронтлинера, который уже нашел работу и отбывает в поля.

Она пробежала два круга, поплавала, вытерлась, уселась в теньке со здоровым стаканом спортивного мохито и решила, что хватит тянуть кота за хвост.

Мам, мне нужен твой совет. Я не хочу обсуждать проблему с психологом, я не хочу обсуждать ее вообще ни с кем, потому что я хорошо представляю, что мне скажут все нормальные люди. Ты, я думаю, по первой же реакции захочешь сказать то же самое, но я обращаюсь за помощью к той, самой дальней, самой ебанутой части твоей личности, которая всегда решала проблемы так, как они есть, а не так, как они выглядят со стороны.

Мама, я влюблена в варпера и хочу от него детей.

Что мне делать, мамочка.

Глава 6, В которой ставится вопрос о душевном здоровье людей, чувствующих себя комфортно вне сингулярности

Товарищ Пак выдержал минуты три — багровый огонек темнел и темнел, старпом и помощники из гражданских с матом и присвистом пытались пробраться сквозь толпу к осевшей кулём на пол (то есть, на заднюю стенку блока) старушке, публика без регуляции сингулярностью вела себя безобразно, хоть не толкались и то счастье, но нормально пропустить спасбригаду, да просто опознать человека, которому срочно нужна помощь — все это с непривычки давалось неподключенным людям так себе, а ускорение в несколько g, разумеется, добавляло острых ноток в этот сраный коктейль.

Локалка тем временем подавала Товарищу Паку данные о траекториях и скоростях видимых объектов, и, хоть и с известным сомнением, он принял, что вся хрень в том же направлении что и они сами, уже летит неускоренно, а отцепленная часть состава, хоть и крутится, как чертов волчок и порой вздрагивает, показывая тем самым явные дополнения по импульсу, но отстала уже очень утешительно. А главное — продолжает перекрывать собой прямую линию между составом и точкой катастрофы.

Плавно сбавляем ускорение до биооптимального, — в конце концов решился Товарищ Пак. Оранжевых точек было уже за полсотни и график их прибавления выглядел совсем неприятно, смысл накидать в состав полную охапку гражданских, если их не довезешь? Что там, сзади, без изменений? Ничего нас нового активно не преследует? Поднять приоритет наблюдения за покидаемым сектором до максимального… И настала пора планировать собственно маршрут. Определяющим фактором номер один был запас кислорода. Состав Товарища Пака мог плавно трюхать с командой в сорок человек по мелкому варпу пару-тройку месяцев и даже не влезать в пассивно хранимый запас кислорода, на биовоздухообороте. Сейчас у них в запасе было двое суток на всё про всё… И двое с половиной, если парни успеют быстро, до входа в варп, найти в негерметичном грузе по артикулу ящик с промышленными упаковками пассажирского коматоза и затащить его внутрь. Вообще большое везение, что груз медицинской снаряги для пассажирских варп-транспортов в карго как таковой был, Товарищ Пак и взял-то эти три контейнера почти случайно.

Отвлекаясь от мыслительных потоков самого Товарища Пака, укажем, что неформальное обозначение подчиненных как «парни», которым пользовался Товарищ Пак, было уже очень сильно отвязано от нашего с вами представления о том, кто может, а кто не может парнями являться. В частности, Эрманита Оса, суровая женщина примерно сорока лет, которая сейчас торопливо забиралась в костюм, вроде бы никак парнем не была, но доставочную группу возглавляла именно она. Вторым в ускоренную наружку шел маленький юркий Сука Пура, который в «парни» нашего с вами понимания не попадал по возрасту, как-никак человек разменял шестой десяток, третьим — Бобур, который был не настолько физически силен, как Сестрица Медведица и не настолько хорош с инструментами, как Сука Пура, но лучше всех в команде умел подчиняться жестам и выполнять именно то, что велено.

Гасан с остекленевшими от концентрации глазами проверял на каждом из них крепления. Даже биокомфорт — это добрых полтора g, если кто свалится, пиши пропало, кто тебя потом здесь соберет? А в команде и так не хватало девяти человек, извините.

До гладкого варпа на мягком ускорении шлепать часов пять. Потом варп, потом тащить людей от гладкого варпа к жилой территории… Тоже какое-то время. Значит, отпадают все станции у гравитационных объектов, там везде выходишь в космос весьма таки вдалеке и тащишься по световому космосу несколько суток, а порой и дольше.

Маленькие технические станции отпадают тоже, разве что в крайнем случае забежать за кислородом…

Есть три точки близко к выходу из варпа, две из них — родительские сингулярности той же семьи… Товарищ Пак мрачно скривился. С учетом того, что оставалось позади, приходилось учитывать вероятность встретить похожую картину на выходе. Третья точка — большой перекресток варп-трафика, стоит далеко от любых источников гравитации и — если считать световым расстоянием — очень далеко отсюда. Но пути варпа считаются иначе.

Товарищ Пак загрузил локалку расчетом затрат на почти вертикальный нырок в варп, озадачил Зои и Равуни накатать из тендера капсул Минковского, сколько поместится в желудке двигла и начал прикидывать как построить расписание качегаров.

Не хватало Ирвина и Петровича. Остались пятеро… Ах, черт, как же это я выпустил Эрманиту в наружку-то? Пятеро, если она вернется благополучно. Что остальные? А кстати, а что это у меня Димка на ногах? Ах он ВООБЩЕ не выходил? Он здоров, вообще? Ладно, с этим решим потом, но значит, это я выиграл по крайней мере одну смену, вот его вторым и поставлю…

Им предстояло войти очень резко и глубоко, развернуться и сразу подняться. Затрат магнето будет немного — шестнадцать часов по расчету получается, может быть, час-другой надует варп-ветром. А вот капсул на подъем с такой глубины уйдет уйма. Ну, куда, шестнадцать тысяч световых лет, Товарищ Пак так нырял всего дважды, и между прочим, один из этих разов был по исследовательским запросам, обычно все-таки так капсулами Минковского никто не швыряется, магнето несопоставимо дешевле.

Как там парни в наружке? Гасан ведет… Еще ковыряются там, весь контейнер при ускорении до кессона тащить немыслимо, вскрыли, роются, тоже растерять все остальное нежелательно… Так, когда Оса вернется, дам ей гнезды, поставлю последней и прогоню спать… Итак, два часа Юй, два часа Димка, два часа Хадиджа, два часа Олаф, два часа Оса, Юй восемь часов поспит и в строй, Димка за ним… Ох, Петрович, Петрович…

Без главного качегара Товарищ Пак чувствовал себя нехорошо. Как обнаружить отсутствие левой ноги. Или указательного пальца. Петрович был дядька не старый — качегары старыми не бывали, и та же Эрманита уже, в общем, потихоньку готовилась к переходу, в ближайшие два-три года на должность поспокойнее, типа грузчика. Но Петрович умел рулить своей бандой и вовремя переставить дежурства, когда у кого-то состояние было не вполне подходящее для вахты. Например, лютый интроверт Юй иногда по каким-то своим причинам выпадал из баланса, так Петрович его молча подвигал, шесть часов подождать — и опять можно работать. А кто у нас не чудак?

Или, наоборот, вышибить кого-нибудь нахрен с состава, если человек терял кондиции. Это тоже было на Петровиче. Что поделать, от кондиций качегара зависит жизнь всех на составе ничуть не меньше, чем от решений капитана. С третьей стороны, именно Петрович уперся рогом, когда Товарищ Пак хотел избавиться от Димки — ну нахрена на борту качегар, который приходит с каждой стоянки на бровях и одну вахту гарантированно пропускает? — но Петрович сказал ставить Димку последним в списке, и держаться за мальчишку как клещ за кобеля, потому что Димка сраный эксклюзив и таких больше не делают, и после того, как парнишка однажды провел состав через варп-шторм, не покачнув ни одной чертовой рюмки на столе в кубрике, Товарищ Пак признал правоту Петровича. Димка Штайн был сраный эксклюзив. Ну, на сколько его еще хватит. По его собственным словам, в его семье было принято умирать от кабацких драк и несчастных случаев с оборудованием не старше тридцати-тридцати пяти лет, а мальчишке как-никак уже было двадцать пять.

Его покойный папаша был качегар, его старший брат был качегар, и его племянники, судя по всему, собирались стать качегарами, и краткость своей жизни эти люди соотносили с краткостью нормальной карьеры качегара. Ну, а что, пока работаешь живешь, а умер и баиньки. Сингулярности — кажется — какое-то время пытались что-то сделать с этим культурным кодом, но так и не нашли, как подобраться, схема была четкая как монолит. С малолетства эти граждане сопротивлялись любым видам обучения, не включающим мышечную активность, тосковали на любых пассивных инкультурациях ну и благополучно сваливались в те типы работ, где была востребована координация движений и глубокое владение всей поперечно-полосатой мускулатурой. Качегары из них получались на загляденье. А вот находиться в сингулярности или в варпе — всем качегарам было без разницы. В варпе они либо были на смене, либо спали, либо к смене готовились; а в сингулярности ждали отбытия своего состава и готовились к будущим сменам, тренировки с их рабочими физическими нагрузками никто не отменял. Нормальные симбиограждане, которые и вообще-то любых варперов считали слегка чокнутыми робинзонами с этим их замкнутым в пределах личного опыта мышлением, к качегарам относились просто как к удачно инклюзированным социальным инвалидам; и чаще всего абсолютно не жаждали с ними близкого общения — что, в свою очередь, только усиливало качегарскую убежденность в том, что среди обычных людей ловить нечего и кстати куда бы наняться в следующий рейс.

Тем временем группа Эрманиты отчиталась о благополучном возвращении из наружки, Гасан доложился о штатном восстановлении герметичности, Товарищ Пак активировал приказ немедленно приступать к упаковке гражданских, вызвал дублера капитана, проследил передачу контроля и на три часа рухнул спать. В варпе в этот раз спать не придется вообще.

Три часа спустя сгусток органики, условно контролируемый майорой Циклаури, подобрал один из межстанционных пассажирских трамвайчиков. Внутрь немедленно втянули живых людей, имеющих повреждения, в том числе мужчину, потерявшего ноги в первую же секунду удара. Трупы, собрав ткани для опознания, сцепили липучкой с парой больших обломков и оставили плавать, их подобрать можно будет, когда решатся задачи поострее. Спящих проверили, у кого насколько осталось кислородооборота, и часть втянули внутрь тоже. Амалии добавили кислорода, навесили радио погромче и мотор помощнее и она продолжила собирать рассыпавшихся по пространству людей. По перекличке от самого дальнего самому дальнему и самому дальнему снова этот сектор был уже извещен, что их спасение контролируется, что от них требуется прилагать все усилия, чтобы сцепляться вместе, отслеживать пролетающих мимо а в остальном дышать как можно спокойнее и по возможности не двигаться.

Многие из тех, кто уже были обречены, еще дышали и даже находились в сознании. На все направления спасателей не хватит. Дело Амалии было определить, кого она может успеть спасти, в каких направлениях людей больше — в общем, в какие стороны кидаться. Рассчитывать на серьезную помощь, к сожалению, не приходилось, из семи станций на орбите черной дыры осталась одна, недостроенная. Шесть рабочих населенных станций были полностью превращены в облака крошева. На недостроенной станции уже экстренно запускали системы жизнеобеспечения; весь самоходный подвижный состав выбирал людей и более-менее уцелевшую жизнеобеспечивающую технику из мусора. Запас дыхания спящего человека в защитном костюме — двенадцать суток. На тринадцатые сутки спасательные мероприятия будут прекращены, и наступит время для других задач, например, таких, как изучение материальных объектов, полностью уничтоживших хорошо защищенную, по представлениям Амалии Циклаури, сингулярность. Сейчас ей приходилось управлять примерно семью десятками голосов, почти все из которых пытались обращаться с Амалией Циклаури так же, как ранее с сингулярностью — спрашивали обо всем подряд и ждали немедленного ответа, немедленных распоряжений, немедленных технических заданий. Кто-то из контактировавших с майорой Циклаури людей контролировал более или менее крупные связки живых; кто-то находился внутри одно-двухместных рабочих транспортных средств, успевших отскочить от места катастрофы и увильнувших от разлета обломков, кто-то болтался в одиночестве вдали от всего на свете, не имея возможности даже заснуть.

Все они чувствовали страшную пустоту там, где всю их жизнь рядом с ними был спутник, друг, собеседник и опекун. И, к сожалению, немногие симбиограждане сингулярности могли сами поддерживать себя в рабочем состоянии даже тогда, когда это было остро необходимо. Так что, как ни странно, почти самой важной функцией, которую пришлось выполнять майоре Циклаури, оказалась безостановочная болтовня. К счастью, в активном комплекте жизнеобеспечения, который прицепили ей взамен общего, рассчитанного на быстрый переход в сон, были, в том числе, стимуляторы. Но майора Циклаури отлично понимала, сколько ей придется потом — когда-нибудь потом — компенсироваться, и что, возможно, ее мозг не восстановится полноценно уже никогда.

Просто попробуйте когда-нибудь бодро и успокаивающе, да еще и связно, трепаться двое-трое суток не умолкая. Пять суток.

Шесть.

Семь.

На исходе восьмых суток ее канал был принудительно перехвачен. Она поняла, чтоее никто не слышит, а по ее линии говорит низкий женский голос «Майора Циклаури жива, ее временно заменяет капитана Брайен, работа продолжается…» Майора пришла в ярость — люди, которых она держала на связи, могли пострадать!… но ее втянули в кессон, кто-то выключил защиту ее костюма, шлем открылся, она вдохнула острый колючий воздух хрипло что-то каркнула, тут ей в лицо ударил аэрозоль, она успела опознать запах снотворного.

О, смена дежурства?

Раз тебя кто-то вырубил, значит кто-то будет работать дальше, — рассудительно сказал голос сингулярности.

Не этой сингулярности, а той, первой, которая разморозила ее когда-то.

Окей. Тогда сдаю вахту.

Спи.

Глава 7, В которой обсуждается понятие токсичности и проблема применимости физиологических драйвов в постплеменных социумах

Флоренсан Камю, как всякий толковый руководитель, был бессердечным сукиным сыном, рабовладельцем и истязателем. Примерно через три месяца после того, как Майя верифицировала свое согласие стать его подчиненной, он обозначил для нее в штатном расписании день с требованием воздерживаться от каких бы то ни было рабочих дел и размышлений. Именно этого-то Майя и не любила, ну что это за сатрапство, дела ладно, а как она должна от размышлений воздерживаться? Тем более, что те куски информации, с которыми копалась лично она, никак не укладывались ни в какую более или менее логичную систему, точнее на вид казались совершенно обыденным кодом без совершенно какого-либо подвоха, а ведь, насколько Майя могла судить, источником этого кода были самые что ни на есть токсичнейшие области… Если серьезно, она вообще подозревала, что Камю подсунул ей в качестве экспериментальной задачки не завирусованный материал.

Их группа даже длинной палкой еще не прикасалась к тем объектам, ради которых Камю собрал эту экспедицию. Подготовительной работы было выше крыши.

Собственно, проблема токсичного кода — а вся ее работа, и вся работа Камю, и работа великого множества других людей и не людей крутилась вокруг проблем токсичного кода, так вот, само это определение надо изучить немного поподробнее, прежде чем пытаться понять, что это была за экспедиция и почему Майя Циклаури с такой силой вцепилась в подвернувшуюся возможность ввязаться в нее хоть мичманом.

Понятие токсичности примерно соответствует незамысловатой идее «кто-то принял внутрь что-то, от чего ему стало нехорошо». Эта ситуация распадается на несколько вариантов. Самый очевидный «Я принял внутрь что-то, от чего мне нехорошо и я это осознаю» и легко сводимый к предыдущему «он принял что-то, от чего ему нехорошо, он это осознает и способен дать знать» — есть варианты с относительно благоприятным прогнозом (хотя, разумеется, могут приводить ирегулярно приводят к вполне плачевным результатам). Но гораздо интереснее с исследовательской точки зрения (а также с точки зрения коммуникативной гигиены, о чем ниже) вариант «кто-то принял внутрь что-то такое, от чего ему нехорошо, но он сам этого не осознает». Поскольку «нехорошо» в таких раскладах измеряется не субъективными факторами, а через анализ дельты функций коммуникативных процессов, то даже биологических аналогий может быть масса. Поведение кого-то перехвачено вирусом или хищным грибом (с хомо сапиенс такое бывает редко, но отдельные примеры типа токсоплазмоза привести можно)? Кто-то нажрался ЛСД и бегает за родственниками с топором? У кого-то, наоборот, синдром отмены и он бегает за родными с топором потому, что поступление токсичного вещества прекратилось? У кого-то, в связи с изменениями среды, активировались генетические детерминанты, пошел сбой в работе нейромедиаторов и стартовала наследственная шизофрения (топор, как мы помним, недалеко)? У кого-то обычный грипп, просто организм переборщил с мерами борьбы с вирусом и на температуре в сорок градусов человек поймал галлюцинации (а убрать топор подальше никому не приходило и в голову)? У кого-то развитие сифилиса дошло до дементивных явлений? в общем, легко видеть, что прямой перехват контроля — ситуация редкая и работает тем надежнее, чем меньше сложность субъекта, который что-то не то хапнул (муравья заколдовать удается чаще, чем кота, а мышь — надежнее, чем человека). Гораздо чаще воздействие на рисунок поведения идет не прямым (и в биологических аналогиях — ненамеренным) образом, и чем токсичен конкретный код, на вводе может быть ну чрезвычайно неочевидно, особенно в ситуациях типа «условная шизофрения», когда совершенно нейтральные для одних потребителей воздействия становятся высоко токсичными при наличии скрытой внутренней уязвимости, о которой мог не знать ни сам носитель сознания, ни его окружающие. Понятно, что при зачатии детей почти все граждане сингулярностей анализируют свои гены на эту уязвимость так же, как на склонность к диабету, дисплазии соединительных тканей или там высокой вероятности кариеса, и поправить эти вопросы на стадии зиготы не проблема — если это до вас еще не сделали ваши прабабушки с прадедушками, но эта уязвимость известная, подсчитанная, ее биологическая полезность взвешена и сочтена критически незначимой… В общем, даже если вы прилетели из совсем диких мест, вы взрослый человек и у вас эта уязвимость имеется, то вы просто будете регулярно тестироваться на обмен нейромедиаторов и вам, возможно, поставят имплант, чтобы выровнять баланс. Но если вы субъект небиологический, то количества поколений, позволяющего выявить тенденции наследственных уязвимостей, просто еще не набралось. И каждая сингулярность из соображений осторожности исходит из того, что такая уязвимость в ней быть может, а может быть — и не одна.

Более очевидные варианты типа грипп или сифилис — то есть «наше поведение поломала какая-то жадная хрень, пытаясь всего лишь ограбить и съесть» проще выявляются и проще изучаются, с условно химическим отравлением тоже разобраться не так сложно, а вот синдром отмены в применении к небиологическим субъектам штука очень тяжело выявляемая, и в истории человечества бывали случаи… впрочем, давайте о них в другой раз.

Студенческая работа Майи, Хеллоубоба и присоединившейся к их проекту Парвати представляла из себя довольно остроумный, простой и постфактум кажущийся естественным метод реклассификации классических вирусных кодов, живущих в небиологических субъектах, от абсолютно нетоксичных и давным-давно приобретших симбиотическую значимость до свежих штаммов, проносящихся по населенному космосу со скоростью условного чиха. В этой работе для направления деятельности группы Флоренсана Камю не было абсолютно ничего интересного. По словам Нъеди Бибо, координаторы группы, Камю озадачил ее перетряхнуть все опубликованные работы с использованием материала нежелательного кода за последние пять лет, к которым она может получить доступ, и подать ему имена авторов только тех работ, в которых будет наличествовать внятная и убедительная экспликация гигиенических процедур, примененных в проведенной работе, ну и в случае групповой работы следовало выковырять именно того, кто эту самую экспликацию и производил.

Таких имен оказалось всего лишь около сотни. Камю и его небиологический куратор подвергли этот список каким-то дополнительным, ведомым лишь им двоим измерениям, в результате чего на выходе остались двое — никому не известная сопля Майя Циклаури и патриарх школы фильтрационных механик Якоб Смурницкий, которому было мало того, что двести лет, но он еще и последние семьдесят вообще не выходил в цифровую реальность. Даже статьи, насколько было известно, он диктовал в личном контакте секретарям, которые выучивали его слова наизусть, а вводили для будущей публикации постфактум, находясь в совершенно другой обстановке.

Получив такой вот результат, Флоренсан Камю запросил все возможные данные о психологическом здоровье Майи Циклаури, и убедившись, что она вполне вменяема и всего лишь непередаваемая зануда в тех вопросах, которые считает важными, послал Нъеди выудить магистрантку Циклаури правдами или неправдами из того места где она находилась и превратить ее в его личного цепного гигиениста.

Майя знала за собой эту характеристику, знала о ее источниках в своей личной истории и сумела убедить когда-то сингулярность в том, что драйв упорядочивания и выстраивания предсказуемостей не только доставляет ей радость, которую не покрывают никакие другие актуальные для ее организма драйвы, но и, за счет редкости реализации этого драйва в сочетании с высокой креативностью и скоростью обработки разнопотоковых данных, значительно повышает ее социальную полезность. На тот момент ни Майе, ни даже сингулярности не приходило на ум, насколько правдивым окажется это соображение, но в целом идея того, что утомительный зануда — полезное для выживания социума существо, если удается прицепить его к вопросам групповой безопасности, считалась очевидной уже давным-давно. Идеи Смурницкого Майе были хорошо знакомы, и хотя предлагаемые им технологии она — как и большинство жителей сингулярностей — считала все-таки слишком упоротыми, соглашалась Майя с рассуждениями великого контринфлуэнсера очень часто.

И с точки зрения приведения в чувство протоколов работы команды Камю, ей чем заняться нашлось. Примерно на второй неделе она уже вылезла в групповой чат с приблизительным списком уязвимостей в рабочих алгоритмах группы, Камю орал павлином, поскольку одна из щелок оказалось его личным каналом заказа какой-то специфической жратвы, группа злорадно хохотала, Майя в самом успокоительном тоне, каким только объясняла Дитто, что отказ от немедленного поедания килограмма сладостей можно заменить немедленным же походом в зону активной невесомости, промурлыкала, что половину имеющихся уязвимостей можно легко перекрыть алгоритмизируемым и совершенно неутомительным образом (а к неизбежному моменту, когда группа окажется вне поддержки сингулярностей, автоматизмы у всех давным-давно отработаются), а со второй половиной можно будет чего-нибудь порешать, если двое-трое человек из команды выделят на это рабочего времени а месье Камю эту реструктуризацию заверит…

В общем, работы у нее было полно, думать ей было о чем и в бассейне, и на беговой дорожке, а в танцзал она не ходила — но тут Нъеди очень деликатно поинтересовалась, почто Майя с командой в реально свободное время не тусуется и ни с кем не спит, вроде бы по ее предыдущим статусам она раньше в анахоретках-то не ходила, а такая динамика координатора обеспокоить обязана…

— Да влюблена я, — мрачно отозвалась Майя.

— Почему бы тебе не поговорить об этом с кем-нибудь? — удивилась Нъеди, имея в виду даже не столько себя или кого-то из команды, а скорее аппликацию психологической поддержки сингулярности, в которой они на тот момент находились.

— Единственный человек, с которым я об этом могу серьезно поговорить — это моя мама, а она хрен пойми где и скорее всего на задании.

Нъеди, которая по долгу службы отлично знала, кто у кого мама, понимающе кивнула.

— А не серьезно? Нарратив нам провесить, а? Народ-то волнуется.

— Нарратив… — мечтательно сказала Майя, — а хм… Нарратив моооожно…

— Добро, — подвела черту Нъеди, — ждем. За хороший нарратив группа тебе будет ноги мыть и воду пить, мы тут уже все друг друга хорошо знаем, давно не вкидывали дровишек.

Ах ну да, нарратив-то мы уже упоминали, и все ж таки пора толком объяснить что собственно имеется в виду. Когда вы хотите, чтобы какой-то продукт вашего творчества, будь то рассказ о чем-то личном, или результат научных изысканий, был действительно понят и усвоен некоторым количеством других разумных существ, то вы упаковываете смысл передаваемого максимально легкоусвояемым образом. Это бывали и переводы на латынь с европейских (и не) языков, это бывали табличные данные, это бывали визуальные презентации, но постепенно стало ясно, что лучше всего человеческим и постчеловеческим разумом усваиваются нарративы. Визуальная, аудиальная, проприоцептивная или там ольфакторная составляющие имеют право быть, но главное — должна быть история с загадкой и неочевидным исходом. Что-то должно происходить не так, что-то должно получаться плохо, что-то должно доставлять страдание, что-то должно непросто преодолеваться и что-то должно быть преодолено весело, с выдумкой и остроумно (хотя результат имеет право быть при этом драматичным). Нарратив лежит глубоко в физиологии человеческого мышления, поскольку нарратив — это, с точки зрения человеческого мозга, халява. Ты вовлечен в проблему, ты заволновался, ты приуготовился решать, собрался с мужеством и хлоп готовый ответ, ура, у тебя же остался ресурс, которым ты собирался решать эту проблему. Из хорошего нарратива любой вовлекшийся в него человек выходит более счастливым и богатым, чем входил, даже если это нарратив о чем-то, что этому человеку никогда не пригодится. Отдельно до сих пор обжевывается всеми человеческими и постчеловеческими культурами тот факт, что сингулярности точно так же прутся по нарративам (что предсказано было в глубокой древности, когда нарраторы изображали драконов джиннов и богов существами, обожающими загадки, но это в общем тоже придется оставить в стороне). Короче, идея рассказать то, что беспокоит, в отстраненной, поэтизированной, отвлеченной тем или иным образом форме была действительно толковой (Майя и не предполагала, что Камю держит на посту координаторы дуру), да и сделать из этого безобразия нарратив ну реально черт возьми должно было помочь.

Можно было снять кино, написать стихи, сконструировать сложную чувствовалку или повествование в любом из классических жанров, как хочешь. Она выбрала обманчиво простой метод прямой трансляции воспоминаний… Подчеркнуто без редактирования, только с обрезкой лишнего по краям. Что было, то было.

А было так:

По официальному достижению полноценной гражданственности — ну, то что в наши с вами дни называется совершеннолетием — сингулярность поинтересовалась, какую Майя Циклаури, урожденная гражданка сингулярности, предпочитает иметь гормональную схему — выровненную по минимализации воздействий на психику; выровненную по минимализации химических воздействий на организм или, чисто ради интереса, дикую?

Понятно, что контрацепция во всех этих трех случаях была на совести сингулярности, симбиоженщина, чтобы забеременеть, должна в первую очередь громко и осознанно сказать Я ХОЧУ ЗАБЕРЕМЕНЕТЬ, да и тогда всегда есть место для дискуссий о том, стоит ли устраивать внутриутробное вынашивание с его рисками. Речь шла, прежде всего, о тех процессах, что влияют на личность, и о том, насколько личность к этим процессам готова. Хорошо мужчинам, заперся в туалете на пять минут и гормональный шторм схлынет так же быстро, как набежал; у женщин все устроено куда более медленно и трудоемко, и если вы не хотите отхватить всем коллективом ПМС у координаторы группы, координаторе надо озадачиться вопросом заблаговременно.

Как большинство не слишком загруженных молодых женщин, Майя захотела попробовать дикий вариант. Люди с любопытством относятся к способностям собственной биологии, особенно зная, что вместе с неприятностями биология может подгонять и интересные позитивные переживания. Что смеяться, до четверти, в разных сингулярностях, женщин до сих пор предпочитают естественное вынашивание хотя бы один раз в жизни — я не шучу.

Мы любознательные обезьянки, в этом наша слабость и в этом наша сила.

Биология оказалась к Майе снисходительна — ПМС у нее не было вообще. Кровотечения оказались средние, боли купировались штатными средствами и даже к ним не приходилось прибегать ежемесячно, а вот первая половина цикла превращала ее в суперженщину и по усваиваемости информации, и по коммуникабельности. В дни овуляций Майя планировала себе общественные мероприятия, и наслаждалась производимым эффектом. Она и так была девушка симпатичная, но дикое гормональное сопровождение овуляции встряхивает весь организм и делает из женщины сирену. Сингулярность предупреждала, что с этими, хоть и эндогенными, стимуляторами со временем придется быть поосторожнее, качели начнут откачиваться и в обратную сторону тоже, так что Майя мысленно отвела себе на чудеса и танцы время до завершения образования, ну а потом выровнять фон и жить дальше как человек, а не как фонтан-улыбашка уже.

Дело было как раз на выезде, именно из-за того, что у Парвати, Приянки и Бьянки наконец-то вытанцовался здоровый эмбрион, и на примерно десятом делении стало ясно, что генеративные свойства будущей плаценты имеют максимальное сродство именно к организму Парвати. Вынашивание в их культуре имело какие-то замысловатые параметры значения, видимо сам факт того, что зачатие в строго фемининных семьях происходило по определению ин витро, был и так большой нагрузкой на культурный конструкт родительства, в общем, Парвати села на попу ровно и довольно резко, а Майе пришлось скидывать свои таблицы (мысленно) в большой чемодан и таскаться, как и Хеллоубобу, по городам и весям, то есть по всяким дальним хранилищам вирусных баз.

Одну овуляцию она полностью потратила на выстраивание договоренностей с сотрудниками архива, именно на растяжке эффект маниакально гигиенического протокола изучения любых действующих кодов в сочетании с мощным облаком гормонального присутствия делался особенно хорош. Вы думаете, это работало только на мужчин? Ха! «Такая киса и так рвется работать!…» — отзывалась о Майе одна из начальственных дам, и в работу-то ее пустили, а что, собственно, еще и нужно?

Двадцать восемь дней спустя тамошняя сингулярность поинтересовалась, восстанавливать ли режим выходного времени или стукнуть родной майиной сингулярности, что гражданочка потеряла берега в увлеченности цифровой археологией.

Майя вздохнула, переставила себе планы и отправилась поискать приключений. Места, где собираются люди, желающие поиграть в свое тело, во всех человеческих локациях узнаваемы, а типы игр — танцы, секс, спарринги или что угодно еще контролируются сингулярностями только на уровне «чтобы люди друг друга значительно не попортили», а так, ваши игры — ваши правила, лишь бы участие было осознанным и добровольным.

…Она попалась уже в тот момент, когда ее брови полезли вверх. Если ты магистрантка самого злого и трудоемкого университета в трех семьях сингулярностей, то эмоция «я не понимаю, что здесь происходит» — именно то, что возьмет тебя за кольцо в носу и никуда не отпустит.

Она ничего не понимала.

Это был какой-то, не очень богато отделанный и наполненный не самой рафинированной публикой паб. Его цифровое пространство гудело, как рассерженный улей, внутрь забегали еще и и еще, проталкивая ее с собой, хохочущие люди и нырком входили в ту или иную струю мельтешащего чата, рядом с ней пожилая женщина непривычно распрямила плечи, как будто кто-то ее дернул, глубоко вдохнула и широко открыв рот, загудела без слов. Майя осознала, что очень похожие короткие — а иногда продолжительные- звуки возникали то там, то сям по всему пространству. Из маленькой дальней дверки, ведущей, видимо, в кухню с хохотом вышел пожилой мужчина и вслух крикнул:

— У меня булки сгорят!

Чат запестрел объяснениями что сделать с булками, стоящий на столе посреди паба парень махнул рукой, симметрично махнул рукой хозяин булок, люди гудели и смеялись, обнимались и страстно, восторженно ждали — ждали чего-то, что должно было вот-вот случиться, а парень на столе озирался, ощупывая глазами всех, всех и каждого, и когда его взгляд дошел до Майи

Вот это звезда!… Ты же не петь пришла, верно?

Нет, не петь, — подумала Майя, усмехаясь.

Ах. Можно, ты будешь слушать? Пожалуйста. Не уходи до конца песни, это большое везение, когда кто-то слушает… Особенно такой, как ты.

Если недолго, — согласилась она.

От этой точки, думаю, минут шесть с половиной, — быстро ответил он.

Майя чувствовала, что с ней он разговаривает не весь — кроме общего чата, зал был заполнен — что она чувствовала своей привычкой по косвенным признакам оценивать все цифровые потоки — зал был просто забит активными личками, кружившими не как обычно в контактных группах такого объема — хаотичными мостиками от случайного участника к случайному участнику — а стягивались паутиной к парню на столе.

Тогда слушай, случайная звезда, а я буду знать, что ты слышишь…

Он твердым, окончательным жестом взмахнул рукой. Повисла невозможная в такой толпе тишина — никто не дышал и не шевелился. Он крутнулся на одной ноге, как волчок — и зал заполнил звук.

Из самых разных углов зала, где-то у Майи сбоку — шел низкий, почти превращающийся в вибрацию бас. Пели мужчины — рядом с ней молодой рыжий бородач, с другой стороны сидящие за столиком рядышком седой и лысый, пел повар, и лица у них были сосредоточенные и восхищенные. Пожилая женщина, что только что гудела рядом с Майей, снова рывком расправила плечи и затянула одну ноту. Замолчала. Несколько раз вздохнула и взяла другую, точно так же идеально срезонировавшую с голосами мужчин за ней.

Вступили голоса помоложе, что пели уже не только звук, но и слова. Майя смутно припомнила этот жанр — а, ну да, шанти, хоровое пение, структурирующее групповые физические усилия — но она никогда, ни в записи ни на концерте, не слышала ни такой слаженности, ни такой эмоциональности в исполнении.

Мальчишка на столе танцевал… Нет, не танцевал. Каждое движение внутри занимаемого им объема было очень точным и вызывало в зале изменение потока звука. Нежные девичьи голоса сплетались с поддержкой мужских, голоса женщин постарше заполняли рисунком пространство между ними, а основой для всего этого лежали — и поднимали весь хор, как атланты на плечах — равномерно распределенные по залу басы.

Путешественник этой песни ушел из дома, много работал, много страдал, но видел много чудес, и вот однажды молодой ученик, которому путешественник помогал поставить руку на инструменте, рассказал ему, что много лет не видел отца, назвал станцию и имя матери, но на следующий день они снова расстались, потому что работа сама себя не сделает, и путешествие продолжается, а тот ученик, который ушел дальше по своей дороге, теперь знает, как правильно управлять тем, чем должен управлять человек…

Ну разумеется, — усмехнулась про себя Майя, не в силах всерьез воспринимать пафос всей этой истории, воняющей изнанкой скафандров и полупереработанным повторным воздухом, но даже ей было трудно не принять весь эмоциональный накал, который участники песни в нее вкладывали. Шанти обязана быть слезливой и сентиментальной, на то она и хоровая рабочая песня, и она обязана славить труд, что же, это особенность жанра.

Танцор на столе остановился резко, из какого-то совершенно невозможного движения, которое по идее на одной инерции должно было унести его со стола к чертям собачьим, песня оборвалась в мертвую тишину на самом точном эмоционально наполненном моменте, потом — синхронно, но уже свободно — все люди в зале выдохнули, задвигались, засмеялись, кто-то закричал, они прикасались друг к другу, не в силах сразу прервать только что существовавшее единство, а парень спрыгнул со стола и пошел прямо к Майе.

Я не мог прерваться, понимаешь. Спасибо, что дождалась и спасибо, что слушала.

Это стоило послушать, да.

Ты так думаешь? Оо.

Она невольно ахнула от пакета восторга и благодарности, который он швырнул в ее сторону,

Неужто тут кто-то иначе думает

То, что видит участник, и то, что видит наблюдатель — совершенно не одно и то же

Хм, ты прав.

Вообще я хотел бы с тобой познакомиться. Ты… Ты как?

Майя замедлилась с ответом, глядя в еще пылающие глаза совсем рядом с собой, мысленно посмеялась над собой, мысленно же ударила сама с собой по рукам и ответила

Есть встречное предложение. Сначала секс, потом знакомиться. Пойдет?

Глава 8, В которой отсутствие некоторых вещей оказывается более значимым, чем присутствие других

Майя открыла глаза. Воздух в комнате сказал ей, что уже несколько часов здесь дышит только один человек — она сама. Но? Так это был не сон? Темнота, едва светится пол, она открывает глаза от поцелуя в нос — нет, это не мама, как странно. Быстрая улыбка, едва видимая в полутьме, он стоит рядом на коленях, уже одетый.

Прости, не хотел тебя будить но не удержался. Спи, звезда.

И она что, послушалась и заснула обратно? Вот это да.

Так.

Так!

Она села, пошевелила плечами, прогнулась, собрала ноги в лотос. Тело имело, что сказать.

Тело имело много, что сказать. Значительно больше, чем то, на что она рассчитывала.

Майя мысленно подняла бровь в сторону молчаливого присутствия на дальнем фоне.

Ее аккаунт дома был за много лет выстроен так, что коммуникация с сингулярностью больше всего напоминала общение с кем-то типа богатой вдовой тетки какой-нибудь героини Джейн Остен — та демонстрировала эмоции, кидалась мемасиками и вообще перешагивала все эти глупости типа тьюринг-тестов, даже не подбирая пафосных викторианских юбок, знаменовавших собой — все-таки помни, дитя, между нами есть некоторая разница.

Местному майиному аккаунту было без году неделя, и степень неформальности, разумеется, была иной, но любая сингулярность знает, какой уровень формальности в коммуникациях требуется какому типу граждан.

Так что тетушка была просто не родная, а так, сводная.

Поэтому ни закатывать очи горе, ни сетовать на интеллектуальную леность подрастающего поколения на этот раз никто не стал, а в ответ на майино артикулированное недоумение перед нейпросто выкатился формализованный по самое не могу список ответов, проранжированный по степени напряженности подразумеваемых вопросов.

Первый пункт распаковался благополучно в список же, насквозь пронизанный тегами и ссылками. Итак, по мнению сингулярности, больше всего волновало Майю «что ж меня, товарищи, так кроет?»

1. График уровней майиных половых и ориентационных гормонов в среднем за последний год, а также позавчера вчера сегодня ссылка на график динамики (У тебя ващет овуляция, алё),

2. Воздействие событий искусства на человеческую сексуальность ссылка на сайхаб, (подборка обзорных сводок по исследованиям последних полутораста лет) еще ссылка, еще, еще.

3. Воздействие на человеческую, а конкретно женскую сексуальность аудиальных эффектов, особенно инфразвука, особенно инфразвука в сочетании с гармоническими схемами (ссылка) инфразвука и близких к инфразвуку частот в сочетании с различными схемами ритма, ссылка ссылка ссылка

4. Сопоставительный анализ твоего генетического кода и кода камрада Штайна по параметрам гарантированно влияющих на ольфакторный рисунок генокомплексов, ссылка на развертку, вероятные нежелательные совпадения выделены красным… То есть были бы выделены красным…

То есть ты хочешь сказать, что я случайно затащила в койку идеального отца своего гипотетического потомства?

С точки зрения твоих биологических программ — да, — скорбно отозвалась сингулярность.

Майе не нужно было разжевывать. Танцы между людьми и сингулярностями по поводу людских физиологических драйвов занимали огроменный пласт культуры, и в общем базировались на старом добром тезисе о том, что то, чего хочет от человеческого существа его штатное программирование, то вовсе не обязательно для человеческого существа хорошо, потому что биос писался под ну совершенно другие условия жизни.

Специалист по уязвимостям, жеваный крот! — мысленно сказала себе Майя голосом майора Мак-Наббса. Ну разумеется, теперь ее кроет! Волна воспоминания, сильнее, чем иной реальный оргазм, прошла по ней от коленей до головы, Майя прижала ладони к ушам — да, уши горели, реально разница в температуре градуса на три.

Так. Второй ответ.

Практика спонтанных хоровых исполнений… Задействованные социальные страты (ссылка) опора на традиции (ссылка ссылка ссылка) феномен биокоординатора…

Погоди, но зачем нужен биокоординатор вообще? Сингулярность бы сделала то же самое в тысячу раз проще?

Сссылка-ссылка-ссылка, лица, выросшие вне сингулярностей… Граждане регионов, где традиционно ограничены аккаунты несовершеннолетних… Варперы и прочие лиминалы…

Эй, а к чему тут статистика по вероятности деструктивных семейных сценариев в анамнезе граждан этого типа?

К умению доверять в целом и в связи с этим к способности принять координацию тела кем-то извне без повышения уровня тревоги. А поскольку доверие сингулярностям вообще железно коррелирует с уровнем образования…

А, ну да. Майя знала массу людей, для которых перехват контроля над телом сингулярностью означал катастрофу, а не учебно-разведывательный контекст. И уж тем более не релаксацию. Значит, пробой депривированной потребности в узкую ритуализованную ситуацию со строго формализованными границами. Понятно.

А как они определяют, что можно доверять биокоординатору? Хотя действительно, чем тут злоупотребишь, в такой толпе, а открытие доступа происходит владельцем тела, точечно и контролируется… сюрприз, в том числе присутствующей сингулярностью… что там они отдают — связки… Диафрагма… Мышцы корпуса. Интересно, они что, не понимают, что ты являешься обеспечивающей базой для вот этого всего?

Ну, во-первых, не обязательно сингулярность, пакет поддержки групповой координации движений и в локалку спокойно встает. Во-вторых, им важно мое… Личностное неучастие. Возможность меня игнорировать.

Психологические последствия участия в спонтанном хоровом исполнении…ссылка ссылка ссылка… Ого. Аналогии в религиозных практиках… Сопоставительный анализ потерь личностного баланса, ну да, религия штука крайне рискованная, а это? Ну да, выскочил и пошел, связи намеренно очень ситуативные, аналогия рок-концерты ссылка ссылка, аналогия групповые горнолыжные акции ссылка ссылка, аналогия флешмобы, ссылка ссылка ссылка

Третий ответ.

Биокоординатор. Лица с затрудненной иерархизацией, чаще всего внесингуляторная социализация, типы профессий объединяются высокой поликанальностью загрузки, ссылка, всего одна. Дополнительные параметры — гиперразвитие мозжечка, выраженное развитие невербальных коммуникативных зон коры и преобладание невербальных аудиальных инсул над вербальными — ссылок нет, человеческих публикаций по теме не существует, информация является собственностью семьи сингулярностей.

Ты хочешь сказать?

Открытая информация по урожденному гражданину несингуляторной станции Киллашандра #Димка_Штайн

Качегар?

Ты блядь шутишь?…

В ответ в Майю плюхнулся маршрут к ближайшей пищестанции с релаксирующими напитками в меню.

Майя встряхнулась, прикинула, сколько ей еще осталось до начала рабочей загрузки — оставалось шестьдесят четыре минуты, как раз нормально приведу себя в чувство, но черт возьми, но черт возьми.

Я обязана информировать тебя, что любой твой пинг в сторону его аккаунта должен быть принят в первоочередном порядке, но при этом, из соображений эмоционального и социального комфорта вас обоих, предупреждаю, что связываться сейчас с гражданином Штайном совершенно бесполезно, он пьян и не вяжет лыка.

Пьян. Обоссаться. — меланхолично подумала Майя, бредя в душ.

Обычно на этом же сроке нахождения на любой станции он уже совсем недвижимость, но из-за тебя принимать алкоголь внутрь он начал примерно на семь часов позже стандартного расписания, так что по крайней мере перебирает ногами сам. Они уйдут из меня через полтора часа. Можно вкинуть пассивное сообщение.

Майя поймала себя буквально за хвост и чуть не вслух сказала — не отправляй ничего пока я не сформулирую толком и не визирую полной осознанностью действия.

Поправка была принята без каких-либо комментариев или игр со временем ответа, но Майя физически почувствовала одобрение сингулярности.

Девочка, — сказала Майя сама себе. Ты в большой, большой опасности и источник ее — ты сама. Поздравляю, мы дожили до обязательного в социализации человека эпизода — бокс мозга с гонадами.

Кхем, — вдруг влезла сингулярность, — статистика велит ставить на гонады, но в твоем случае у мозга есть небольшой шанс. Мне интересно, да.

Коза ты кремниевая, — подумала Майя.

Ответом была ссылка на раздел школьного информатория о современных материалах, используемых при печати процессоров сингулярностей.

Как бы мы с вами жили, не будь у вас чувства юмора, — нежно подумала Майя и включила воду. Сингулярность спрятала ухмылку и промолчала.

Час и пятнадцать минут спустя Майя окончательно решилась.

Записывай, сказала она сингулярности — пакет, о котором известить можно сразу, но который подлежит распаковке только в тот момент, когда получатель будет, во-первых, не на рабочем месте, во-вторых, в одиночестве, в третьих, ничего не держать в руках… такого, что жалко.

Принято, ровно отозвалась сингулярность.

Пиши пакет.

Ощущение теплого воздуха, когда кто-то не дует полусомкнутыми губами, а ровно но очень близко выдыхает, и воздух идет горячий, прямо из легких — по внешней кромке уха, от мочки вверх, вверх, медленно обводит весь край до завитка. Там остановка, и назад тем же путем — медленное движение напряженным кончиком языка. До мочки уха, там язык исчезает и снова — короткое дыхание.

Запечатать, отправить.

Без вербального компонента?

Без.

Отправлено.

Майя кивнула сама себе и нахмурилась. Бокс сама с собой? Это мы любим.

***

Через два дня после того, как Майя скинула нарратив Нъеди для размещения в хоббитеку группы, по командному расписанию стояла отчетная очная туса. Полагалось нарядиться, принести употребимое внутрь сладкое, вредное или вообще легких наркотиков и подвергнуться растерзанию, после чего предаваться релаксации не отходя от кассы, пока Камю и трое его помощников рвут в клочки следующего, ну и так пока все не кончатся, а Камю не снимет футболку и не расскажет, как и в чем лично он сам обосрался за последние две недели. Майя мрачно щелкала орешки, которых натащил оптометрист Фу И, и даже почти не дергалась. Отличная тема вышла с этим нарративом, волнуешься уже о нем, а не о том, как с тебя спустят шкуру по работе.

— Вот полюбуйтесь на ее отчет, кто еще не видел, — сухо сообщил Камю, вывел на экран у себя за спиной, налил себе в стакан кока-колы, долил сверху жидким азотом и взболтал.

Группа некоторое время молчала.

— Может, все-таки мы ее убьем и расчленим? — с надеждой спросил Фу И.

— Нельзя, — скорбно возразила Нъеди, — я хочу знать, чем там закончится с этим пролетарием.

— Ну вот, ее смертью от наших рук и закончится.

Камю потянулся и снял майку.

— На данный момент я объявляю себя главным засранцем, но ко всем вам у меня вопрос. Почему до этой чертовой гаструлы, — он кивнул в сторону Майи, — ни одна зараза из вас не сделала эту тупую и совершенно очевидную вещь?

За его спиной табличка шесть столбцов на девять строк содержала частотность манипуляций и операторов, ограничивающих целевые пакеты исполнительного кода в интересах безопасности и психологического комфорта биологических участников деятельности. Один столбец — легенда. Два столбца — код двух сингулярностей из разных семей, два столбца — код пары несубъектных ИИ, и последний столбец — код, с которым Камю поручил разбираться Майе.

— Нам придется сейчас все протоколы перетряхивать, — скорбно сказала Стефания Макитрюк.

Камю сложил ноги на стол, залпом выпил полстакана еще парившей колы и закашлялся.

— Для протокола, — провозгласил он, — богиня-мать, фиксируй: направление анализа токсичности кода через отрицательную динамику предохранительных средств и мер профилактики угроз…

— Не угроз, а вероятностей снижения безопасности, — перебила Стефания.

— Вноси поправку.

— Ох ты ж, — тоскливо сказал Фу И, — это ж сколько времени можно было на прошлой распаковке сэкономить…

— Да, и полигонить бы не пришлось, там же можно было бы на первых же двух слоях все обесточить и заплавить, там же если так, всё видно было.

— Так, дева Циклаури, ступай чай завари. А то ты сейчас зазнаешься, а мы тебя возненавидим.

— А ты все типы сингулярностей по этому параметру прогнала? — вякнул Фу И.

— У меня все, что ли, есть? — возмутилась Майя, — шестьдесят с чем-то в нашей базе образцы лежат, эти я примерно из краев распределения взяла, а так то на то же.

— Почему запрос не подала на сквозной анализ?

Майя клацнула зубами.

— Чтоб послезавтра сквозная картина в групповой базе лежала, — жестко сообщил Камю и поднял помрачневшие глаза, — нет. Три сквозные картины, годичной давности, десять лет назад и сейчас. И отдельно по несубъектным ИИ, такую же.

Майя кивнула и мстительно вытащила из ящика с чаями коробку лобсанг сушонга. Камю будет орать и плеваться. Но кто ж ему доктор, что сорт чая он не уточнил. А Фу И, который внимательно следит за ее действиями, возражать не будет.

— А пролетария твоего я бы и сам трахнул, если честно, — мечтательно добавил Камю.

Стефания, с которой Камю состоял в браке дольше, чем Майя вообще дышала, кинула в него через весь стол чашкой и попала.

Совещание шло — ну, примерно как обычно. Майя улыбнулась и покачала головой.

— Все так говорят, Флоренсан, — сказала она медовеньким голоском.

— В очередь вставай, — сварливо добавила Стефания, — но кстати вопрос о мусорных аттитюдах мы еще не закрыли.

— В смысле не закрыли? Мы его толком даже не открыли! — рявкнул Камю. Вечер переставал быть томным. Фу И пододвинул к себе поближе личный проектор и с надеждой глянул в сторону Майи. Чай бы ему явно не помешал.

Вольность, с которой, как вы наверняка заметили, обсуждались зрителями персонажи майиного нарратива, имела под собой довольно любопытный феномен, ради которого Нъеди и подкинула молодой и явно взволнованной сотруднице эту идею. Нарратив отвязывает ситуацию от реальности и возводит ее в строй бессмертных сюжетов. В групповом чате шла очень густая заруба о том, к каким образцам ближе рассказанная история — к сингальской сказке про принцессу, жившую в стволе дерева, или к «Мартину Идену», и коллеги немилосердно плющили Майю за недостатки композиции (многие из которых, к ее большому огорчению, были вовсе не мнимыми). Но для всех них абсолютно безразличен был тот вопрос, основан нарратив или нет на реальных событиях или полностью автором воображен. Даже, более того, информация о какой-то фактической подоплеке была бы встречена с известной досадой. Вот реализация вечного сюжета в вопиюще современных декорациях — это да, это мы любим, а все остальное?

Понятно, что техническая возможность четко определить «того носатого мальчишку с гитарой, который с друзьями играл в Ливерпульских кабаках где-то в середине двадцатого века» у каждого из зрителей была, но сам факт такого интереса вне научного контекста был бы чем-то из ряда вон выходящим, да и сингулярность вряд ли отнеслась бы к такому поисковому запросу с пониманием — так же, как она просто не пропустила бы нарратив из лички наружу, забудь Майя по какому-то умопомрачению вычистить из него факторы опознания.

В общем, помимо весьма бурного обсуждения технических аспектов нарратива, Майя могла очень внимательно наблюдать и то, как обсуждают ситуацию, ее аналоги в искусстве и ее аналоги в собственных личных историях люди гораздо старше ее самой.

И главное, что она сообразила из этого обсуждения, и за что пилила себя немилосердно — была мысль о том, что понятная и логичная жизнь эфемера на приличной работе и с достойным хобби так же может полететь под откос от эффектов встречи с ней, как жизнь Томаса из Эркельдуна после того, как его заметила королева фэйри.

Тем временем Нъеди, которая очень убедительно делала вид, что она к этой движухе не имеет никакого, кроме организационного, отношения, мимоходом заметила, что в случаях, когда консультация необходима этического или мировоззренческого свойства, контрагент недостижим, а моделирование контрагента мощностями сингулярности почему-либо нежелательно, существует непростой но эффективный метод, применяемый в гештальт-технологиях, и Майе никто не мешает ознакомиться с методом, ну просто чтобы быть в курсе.

Поскольку Камю с двумя старшими участниками команды куда-то экстренно отбыл, свободное время у Майи было, и с методом она ознакомилась.

Глава 9, В которой признается функциональность химических средств воздействия на человеческое сознание

Товарищ Пак лежал на спине посреди кубрика и дул самый забористый выд, который соглашалась синтезировать ему локалка. Выд Товарища Пака не брал.

Чисто технически у Товарища Пака было все в порядке. Но его, наконец-то, в полноте своей, догнала ошибка, которую он сделал, удирая с грузом людей из умирающей локации, ошибка, которую он осознал, только нырнув уже в варп.

В варпе же, на тех углах, которые он задавал качегарам, ему было не до размышлений, запас кислорода исчислялся часами, и малейший косяк в вычислениях убивал их всех надежнее, чем прямое попадание ускоренными обломками — выйдешь из варпа на пару световых секунд не там, и куку, кто успеет до тебя добежать?

Так что полноценное осознание ошибки, тем более, что ошибка та исчислялась, после благополучного ухода в варп, заведомо не жизнями, согласилось постоять в сторонке, пока для него не настанет достойное время.

И вот это время настало.

Три часа назад Кахтлан Глеулвилд Товарищ Пак был призван на разбирательство по иску весьма отдаленной отсюда семьи сингулярностей по вопросу об обоснованности сброса четвертого из концевых блоков.

Ни одна зараза не посмела и пикнуть насчет дальних трех, на всех моделях по данным, сохраненным в локалке, получалось, что та дрянь, которую поймали на себя отцепленные вагоны, должна была как минимум нарушить герметичность в тендере и следующем за ним блоках, то есть привести к однозначным человеческим жертвам. Если бы Пак ничего не отцепил, если бы отцепил один или два блока, или если бы он отцепил их хотя бы на пять-шесть секунд позже — вероятность человеческих жертв была близка к единице.

Так-то он не довез всего двоих (и нет, та старушка, что свалилась в гипертонический криз первой, в их число не входила, ее-то как раз откачали) из почти тридцати сотен гражданских, и как спасательная операция конкретно этой поликатастрофы он вышел в десятку самых численных.

Но вот четвертый блок. Барахло в нем, как всякое барахло, которое кто-то отправляет сквозь пол-галактики и оплачивает этот перевоз, было страшно дорогое и страшно кому-то нужное, и эти кто-то были огорчены. Поскольку догонявшая дрянь была толком не видна на записях с локалки, а иных ракурсов записи, увы, получить не представлялось возможным, вопрос четко решался спорящими сингуляторными мощностями в пользу Товарища Пака, но в связи с тем, что этот вопрос вообще встал, Товарищу Паку в лицо был озвучен его позор.

Он не включил на отцепленных блоках маневровые двигатели.

Не запустил их на торможение.

Мощность самостоятельных маневровых двигателей на блоках ничтожна сравнительно с основным двиглом, но наиграть пару-тройку секунд и некоторое расстояние ими было можно, и можно было — наверное — даже сберечь четвертый блок.

А может и нет, вероятность успешного расхождения при идеальном раскладе — отцепляем три блока, на прощание задаем им тормозить как не в себя, сами успеваем уйти, приближалась к единице, но твердой единицей все ж таки не была, на что арбитры указали жалобщикам, на чем случай и перешел из разряда спорных в разряд страховых «компенсация потерь, понесенных в связи со спасением человеческих жизней», и вроде все на том и согласились.

Но даже и хрен с ним с четвертым блоком.

Почему я не сказал им всем четырем тормозить, дурака кусок?

Почему?

Товарищ Пак выдул изящное колечко серебристого дыма и закрыл глаза. Цветочки полового покрытия подрагивали у него над ушами.

Метрах в двадцати от него по основному коридору топала Эрманита Оса и явно приближалась. Товарищ Пак пошарил вокруг себя, чем бы бросить в Сестрицу Медведицу, не нашел ничего кроме выдры и пригорюнился. Кидаться выдрой он не хотел, выдра у него была памятная, прокуренная за добрых двадцать лет сквозь все слои композитов почти до чипа, ну и к тому же кидать выдрой в Эрманиту ее заведомо не остановит. С тем же, чтобы встать и слинять в каюту, у Товарища Пака внезапно оказались сложности.

Кубрик впустил Эрманиту Осу без возражений. Она встала на пороге, скривилась, помахала ладонью перед лицом.

— А я тебе бухла принесла, — огорченно сказала она.

— Сами пейте, — непослушными губами сказал Товарищ Пак.

— Ты во что за час кубрик превратил?

Товарищ Пак решил, что промолчать будет оскорбительнее всего и не ошибся.

И.О. бригадира качегаров протопала поближе, встала прямо над ним и твердо, раздельно произнесла:

— Нас вывез. Эвакуируемых вывез. Если бы ты начал соображать про маневровые, потратил бы те самые полторы секунды.

— Они так и сказали, по моделям, — с трудом отозвался Товарищ Пак.

— И ну?

— Хуле я по моделям теперь ориентироваться должен?

— Так. Проветривание запусти, а то я щас тут рядом прилягу.

— Иди бухай с народом, — пробормотал Товарищ Пак и зажмурился.

— Сколько у нас до следующего фрахта?

— Трое суток, — ответил Пак не сам, а по локалке.

— Эй, ты щас же не должен доступа иметь, ты ж уделанный? — всерьез испугалась Эрманита.

— Устный-то оставил, чо, — сказал Товарищ Пак опять голосом из потолка.

— Что у вас там происходит? — спросил с потолка же голос Коппера, — какие трое суток?

— Товарищ Пак гуляет, — мрачно ответила в потолок Сестрица Медведица, — у нас свободные сутки на релакс, а там посмотрим.

— Топай вниз, тут проблема, — сообщил Коппер и странно хихикнул.

Топ, топ, топ, топ, топ… Затихло.

Можно передать в локацию, из которой мы прибыли, пассивное сообщение с каким-нибудь спасательным транспортом? — очень четко подумал Товарищ Пак.

Сингулярность, в которой он находился, выразила отсутствие препятствий.

«Ама?» — выдохнул Товарищ Пак и пометил сообщение как готовое.

Адресацию сформулирует сингулярность, а развертывать в слова «я добрался благополучно, очень тревожусь о тебе, дай знать, когда сможешь» было незачем.

Отправляй.

Товарищ Пак сел (кубрик ехал куда-то вбок) прилег обратно, и задумался, можно ли совмещать алкоголь с настолько суровой порцией выда.

Локалка успокоила его в том смысле, что вред от приема этанола не входит ни в какие взаимодействия с выдом, и что, хотя она бы рекомендовала после такой серьезной обкурки пойти поспать, его психофизиологические показатели входят на данный момент в тот промежуток, в котором даже рауш-наркоз представляется более перспективным проектом, чем оставить как есть.

Как же я не запустил их, что же я за плесень, — подумал Товарищ Пак на всю локалку.

— Хватит ныть! — заорал с потолка Коппер.

— Принесите его вниз, — рявкнул с потолка же голос Эрманиты.

Да встану поди, — подумал Товарищ Пак и правда встал.

Амалии позволили прийти в себя крепко не сразу, что она поняла уже постфактум. Если речь идет не о боли, а о психологическом дискомфорте по поводу каких-нибудь сложных щей, человека незачем прессовать в полный наркоз, его отгоняют точечной стимуляцией куда-нибудь месяцев в шесть, и сиди, жуй погремушку, пока прирастает пришитая обратно задница ну или там ноги, кушай с аппетитом, играй с увлечением, если что-то неправильное ощущаешь — подавай звуковой сигнал. А когда ограничение отожмут и ты в себя придешь, то ручки вот они, все воспоминания при тебе, опять же тревожиться не о чем. Удобно.

Она сидела в неосознанно привычной, но совершенно незнакомой комнате, перед ней на всю стену включился экран. На экран проецировалась карта звездного неба. Какая-то.

Низкий мужской голос… Нет, не мужской, голос с демонстративно нечеловеческими обертонами, сингулярность. Амалия непроизвольно дернула носом. Композиция запахов… Привычная… Но тоже незнакомая.

Майора Амалия Циклаури, — повторил голос — кажется, уже не в первый десяток раз, — если вы понимаете мои слова, поднимите руку.

Рука, это это это вот это. Или вот это. Во, правая.

И, эээ левая.

Здравствуйте, майора, — голос стал мягче, потерял стимулирующие командные нотки, — вы понимаете, что вы были повреждены и находитесь в процессе восстановления?

О. О…??

Аааа!!!

Стоп, стоп, стоп, — голос снова превратился в регуляторный рык, — стоп! Ситуация окончена! Работа сделана!

Она подняла полный ужаса взгляд в поисках хоть кого-нибудь, на ком можно было бы сконцентрировать вопрос. На экране возникло лицо — сначала очень абстрактное, потом лицо задвигалось, становясь конкретнее по настройкам того, что ее восприятие хотело видеть как максимально безопасное и максимально доверительное, — лицо человека. Лицо мужчины. Монголоидные скулы. Тяжелый эпикантус. Прямой европеоидный нос. Зеленые радужки. Проседь в зачесанных в тугой хвост черных волосах. Вертикальные морщинки на щеках. Удар сердца и сингулярность торопливо отмотала похожесть чуть-чуть назад, смазав ее из тревожащей в лишь навевающую приятные ассоциации.

— Майора Циклаури, — сказал нечеловек, очень похожий на Товарища Пака, — вы были очень сильно повреждены, вы находитесь в безопасности, мне, вашему куратору, нужна ваша помощь для того, чтобы ваше восстановление было более быстрым и предсказуемым. Не пытайтесь вербализовать. Двигайтесь и чувствуйте.

И в тот раз, и в следующий, и много, много еще раз она приходила в попытках снова стать самой собой в отчаяние или в ярость, она каталась по полу и выла, она царапала стены и свое лицо — в последнем случае сингулярность вырубала ее к чертовой матери, а потом запускала заново с подозрительно ноющими мышцами, то есть доведя в электроотключке до максимального мышечного изнеможения, чтобы аккуратно, без лишнего химического вмешательства, сбросить кортизол.

— Те зоны мозга, которыми люди думают слова и подают сигналы артикуляционным мышцам, были вами практически утрачены в процессе выполнения боевой задачи, майора. То, что вы сейчас в стрессе, естественно. Я обращаюсь на вы, я обращаюсь к взрослым зонам вашей фронтальной коры — майора, ваше состояние обратимо. Ваше состояние обратимо. Надо взять себя в руки и работать. Майора, нужно работать.

Наконец она смогла собраться в одну точку и лежать смирно на спине, раскинув руки. Лицо симпатичного немолодого нечеловека реяло высоко над ней, повернувшись чуть в сторону. Ей и не хотелось, чтобы он смотрел прямо на нее или был слишком близко. Но возможность его разглядывать радовала.

— Майора, издайте любой звук. Неважно, какой.

— НННН.

— А теперь с открытым ртом.

…

— Нет, такое же усилие в горле, но рот держать открытым.

Они быстро сторговались — она выполняет логопедические процедуры, он отчитывается по истекшим событиям. На паритетном времени. Исключительно вербально. Она кричала, когда он съезжал на не интересующие ее аспекты типа изменения торговых потоков и переструктуризации командования в семьях, соседних с той, где она раньше служила. Он намеренно — она знала это — умалчивал о том, о чем она должна была сама спросить.

Она уже ходила по своему помещению сама, вела самостоятельную жизнь с точки зрения гигиены и выходила есть в какой-то недалекий пищеблок, где мило улыбалась и послушно ела то, что живые люди, не ожидавшие от нее ответов, ставили перед ней на стол, до изнеможения тренировалась в огромном, поросшем зелеными растениями зале и гудела, зудела, ныла, подвывала и шипела все время, пока могла сосредоточить внимание. Двигательная кора должна была заново прорасти в пережженные боевыми стимуляторами зоны Брока, и только тогда сингулярность позволит ей начать пытаться порождать слова.

Как-то она добрых полчаса мотала велотренажер, а рядом с ней с сексуально заинтересованным видом околачивался какой-то темнокожий старикашка. Впрочем, дедок выражал интерес вполне в пределах галантности, ближе к жанру теоретического восхищения, и в конце концов, расположившись метрах в пяти от Амалии на корнях могучего дерева, он поинтересовался, не возражает ли дама, если он закурит и поиграет на укулеле.

Дама пожала плечами и угрюмо хмыкнула.

Дедок счел это за позволение, свернул тут же из каких-то листьев и зажег здоровенную самокрутку, сунул ее в рот, вынул почти что из ниоткуда крошечный инструмент ярко-розового цвета и забренчал.

Амалия крутила. Дед в ритм музицировал.

Самокрутка воняла знакомо — а, ну релаксирующий выд… с чем? В памяти пусто… пусто и было непонятно, то ли знание потерялось, то ли она и не знала, и тут она остановила тренажер, опустила ноги на пол, сконцентрировалась и выдохнула:

— Ммм. Ммммм. Маа-аа!!

— Майя в безопасности, работает, — отозвался дедок, продолжая наигрывать — что он играл — он играл ту мелодию, под которую Майя танцевала в том первом школьном спектакле, на который Амалия все-таки смогла вырваться сама.

— Ммм..

— Тише, тише, не все сразу, красавица.

— МММ!!!

— Мудила старый, понимаю. Курнуть хочешь?

Ну, а пока люди пользуются для химической коррекции состояний летучими веществами через дым, наверное, стоит обсудить, как так получилось, что такие дико архаичные практики, как выд и тем более биовыд (ну, реально, специально селекционировать растения, которые запасают вещества, при высушивании и сгорании превращающиеся в какие-то искомые летучие соединения, зачем так сложно?), поговорим о пользе курения.

Человек начал жечь листья примерно тогда же, когда он начал жечь вообще, то есть, если быть точными, жечь листья начала еще обезьяна. От некоторых листьев болела голова, от других нет. Хитрые обезьяны, память и сопоставительные способности которых позволяли им дожить до невообразимых сорока, а то и сорока пяти лет, знали — и могли показать потомкам своей группы — какие-нибудь особо интересные листья, дым которых улучшал настроение или позволял встречать всяких неожиданных гостей, невидимых другим, или облегчал боль. А болью, в отсутствие дантистов, дерматологов, гнойных хирургов и прочих позднейших достижений человечества, была наполнена жизнь каждой обезьяны, перевалившей десятилетний рубеж, без исключений.

Как вокруг зерна и винограда, как вокруг кошки и коровы, как вокруг деторождения и похорон- вокруг курения начала расти оболочка знания и умений, культура. Одни листья бросали в общий костер. Другие скатывали в трубочки. Третьи вообще не жгли, а заваривали или добавляли в еду наравне с личинками, лягушками, грибами, ягодами и всем тем, что по рекомендациям предыдущих обезьяньих поколений давало больше положительных, чем отрицательных эффектов. Примерно парой-тройкой миллионов лет позже ситуацию стали регулировать не только правильным подбором, но и пересадкой к себе поближе того, что казалось полезным, Ну а дальше селекция растений для дыма шла параллельно селекции растений для пищи, селекции животных для пищи и дружбы, и — уже давно к тому моменту шедшей — селекции мужчин и женщин для жизни рядом с ними.

Постепенно становилось понятно, что управлять веществами, потребляемыми в водном — или спиртовом — растворе все-таки проще, чем дымом, но плюсы именно дыма, невзирая на развитие альтернативных вариантов занесения веществ внутрь, оказались таковы, что человечество и хотело от него отказаться и не могло.

Компактность устройств для получения дыма несопоставимо вышекомпактности питьевых наборов, и как ни крути, но даже ямщицкий самовар или термос значительно крупнее кисета и трубки, что говорить про айкос.

Все устойчивые технологии добычи дыма (напомним, что айкосы не продержались и столетия) предполагают коммуникацию с открытым пламенем. Все ритуалы употребления дыма предполагают временный сброс ситуативной активности (даже если только на тот период, который нужен человеку на то, чтобы нашарить пачку и спички в карманах). Ритуалы коллективного дымления исчисляются многими десятками, от курения томагавка до совместной пахитоски после хорошего секса.

Искусственные интеллекты, строя отношения с имевшимися на тот момент вариантами человеческой культуры, принимали потребности людей как есть, и хлопотали только о том, чтобы эти потребности удовлетворялись максимально безопасным образом (как мы помним, сделать нового человека значительно дороже, чем поддерживать в рабочей форме предыдущего). Люди хотели дымить. Сингулярности не видели, почему бы нет, особенно с учетом того, что и чисто синтетически напечатать, и вырастить в горшке материал с нужными (а главное — без ненужных) веществами не представляло большой проблемы.

И пускай этот текст придется запечатать в целлофан и помечать пометкой 18+, вводя тем самым в обидное заблуждение читателя, надеющегося найти здесь более подробное описание сексуальных сцен, чем того требует сюжетная линия — но я не отступлюсь.

Мои герои курят.

Жует погасшую выдру Товарищ Пак, расписывая пульку с Эрманитой Осой, Жозефом и Равуни. Медленно затягивается, глядя сквозь густую листву в незнакомое небо, майора Циклаури. Держит на столе крошечную ароматическую палочку с легким стимулятором снова упоровшаяся в работу Майя.

Только Димка Штайн не курит, он лежит лицом к стене у себя в каюте и во всех заглядывающих к нему кидает тяжелыми предметами.

У парня экзистенциальный кризис, не будем его дергать.

Глава 10, В которой происходит примерно то, с чего уважающие себя книги обычно начинаются

Камю не вернулся, а прислал Нъеди распоряжение: скидывать весь табор на колеса и перемещаться в новую, более актуальную зону локации. Тот объект… Нет, надо уточнить, тот ряд объектов, обладающих некоторой типичностью, на которые их группу собирались спустить встревоженные сингулярности, был признан проблемой сравнительно — относительно текущих дел — второстепенной проблемой.

Эта дрянь, действительно, пилила себе в разных направлениях по световому космосу посреди ничего, и еще лет тридцать не должна была приблизиться ни к одному реально населенному месту. То есть в отсутствие более спешных задач разобраться с холодным хранилищем непонятно чего, издающим радиосигналы, насыщенные действующим кодом, было бы таки желательно. А так на те области космоса, откуда эти верещалки было слышно, наложили общий запрет на шастанье там без особой на то надобности. Из варпа там тоже было теперь не велено выныривать, ну а любой из тех, кто таки должен был бы зачем-нибудь там по световому космосу проскакать, будет теперь заранее и многократно предупрежден, на каких конкретно частотах надлежит поступить, как Одиссею, проезжающему мимо гостеприимного острова сирен, а потом еще и обработан на предмет неочевидного носительства, а то зараза она знаете всякая бывает. Ну, а если руки не дойдут вернуться к этой холере за тридцать лет — по всей видимости, это не будет самой большой проблемой общего множества био и абио человечества.

Нъеди в течение суток подняла всех на крыло и впихнула в ближайший транспорт до большого пересадочного узла, где им предстояло перегрузиться уже в экспресс и глубоким варпом махнуть через полгалактики туда, куда сочли нужным в изменившихся обстоятельствах финансирующие экспедицию силы.

Транспорт местного значения был экономный, неглубокий и тащился полторы сотни световых лет целых два месяца, так что пассажиров там вырубали без всяких разговоров еще в подготовительных зонах причала и раскладывали в биохранилище уже чуть тепленькими, в удобных и компактных ящиках, ну и включали уже обратно снова на вокзале.

Для Майи такие перелеты были знакомы с детства. Мама Ама получила новое назначение, мама Рина с матом и хохотом оформляет внутрисемейную перелокацию, у Дитто опять высокая температура, сложи игрушки. Сложи свою одежду в ту сумку. Пожалуйста, сложи игрушки малыша тоже, какая ты у нас взрослая и умная, что бы мы без тебя делали, в твоей новой комнате будет в окно лезть баньян, вот, погляди по ссылке, и там по всей станции летают зеленые колибри, мы сразу повесим поилку. Легла, встала, отплевалась застрявшими меж дальних зубов остатками геля, идешь с родителями получать багаж, приехали. А тут, благодаря Нъеди, даже за багажом бегать не придется, весь их контейнер перегонят из одного транспорта к другому, не распаковывая, а на месте ты просто войдешь в свою собственную комнату, любая вещь в сингулярности способна найти свое собственное место (некоторым надо помочь забраться на полку или там вешалку, но человеческое участие тут избыточно). В экспрессе же уже начинались нюансы — граждане сингулярностей, практически по умолчанию, запрашивали отключку и места для них формировались исходя из того; а жители несингуляторных зон вообще не понимали, чем варп от неварпа отличается так уж сильно, ну позвонить никуда нельзя, ну новинки три дня не появляются, и что теперь, из-за этого клей жрать?

Вся группа — работать все равно нельзя, техника в багаже, развертки заморожены на жестких дисках (активную операционку возить через варп дураков нет) — все четыре десятка человек набились в туристическую зону невдалеке от помещений заморозки, писали на носители сувенирные памятки, хохотали, ели напоследок местную еду и в общем расслаблялись как могли. Майя потусила со всеми, взяла какое-то сложное высокоуглеводное питье с ягодками и листиками, села напротив проектора с окрестностями станции и уставилась в него. Где-то рядом, в считанных десятках метров от нее, прицепился к станции боком длинный хлыст варп-состава. Пассажирский вход недалеко — на всякий случай — от рабочей жилой зоны, разлапистой восьмигранной карусели, надетой на ось состава, как хулахуп. Если бы она была достаточно богата и достаточно экстравагантна, чтобы отказаться от отключки на время полета, ей пришлось бы жить в одной из этих — (не таких уж и тесных, если посмотреть изнутри, подсказала сингулярность) — кабинок, в крошечной каюте с общим кислородом. Готовить себе еду в общем кубрике с варперами, в свободное время тусоваться лицом к лицу без всякой цифровой поддержки в комнатке, где едва встает пара столов и пяток кресел, и все вещи — просто вещи, без привязанных к ним пакетов информации, и… Впрочем, ей и не нужно и незачем даже предполагать, что ей когда-нибудь придется причаститься к этой сраной романтике первых веков космического присутствия, а может даже и докосмического — ей припомнился фильм о истории изучения Старой Земли, деревянный корабль на ветровом и паровом ходу, комнатки размером с носовой платок, люди, кутающиеся в неудобную одежду без подогрева, сон практически друг на друге ради сохранения тепла, и единственно, чего там у них было с избытком — это кислорода.

Майе вообще не очень нравилось ощущать варп-состав как самостоятельное явление, как событие, узел профессиональных траекторий, финансовых интересов, личных историй и и… Она никогда не задумывалась о той жизни, которая горела там, в этом большом рукотворном объекте, и рада была бы дальше не задумываться. Но там внутри, в угольно-черной, встопорщенной острыми плавниками голове состава, где-то чуть впереди (не так уж и чуть, метрах в полустах — показала сингулярность) относительно плетеного узла генератора магнитного пузыря, в самом-самом мозговом центре этой каменной мурены стоял, чем-то похожий на древнюю Железную деву — если сменить ей банальные иглы на присоски — пост качегара.

На самом деле два. Рабочий и контрольный. Почти шарообразные снаружи. Только-только вмещающие раскинувшего руки человека — внутри.

Когда Майя уже будет давно и крепко спать в своей колыбельке, а состав отойдет от станции, а главное, от гравитационного объекта, вокруг которого станция крутится, на достаточное расстояние, качегар встанет на рабочее место, все его тело, каждую поперечно-полосатую мышцу зафиксируют регистраторы поста. В тот момент, когда командир состава уронит его сквозь парадокс перехода в варп, большая часть электроники состава уже будет выключена и дополнительно закрыта щитом фарадеевой клетки, а все движения — как частей состава относительно друг друга, так и движения всего состава по варпу — будет вести качегар. Варп, он качает. Математика перебросов магнето-пузыря с одной двумерной, но вовсе не плоской браны на другую нехорошо дается и сингулярностям, так что для человеческого восприятия там просто — качает. Способность состава удержаться единым объектом внутри пузыря определяется только способностью качегара держать баланс нескольких тысяч подвижных относительно друг друга объектов всеми мощностями вестибулярного аппарата и обслуживающих его зон коры.

На обычный, человеческий язык это проще всего сравнить с проездом по арене цирка на неоседланной лошади, жонглируя при этом в две петли — отдельно кинжалами, отдельно горящими факелами, причем на каждом круге лошадке нужно давать понять, что пора подняться в рысь или в галоп, привстать на одно колено, помахать публике передней ногой, постукивать по борту арены в тех местах, где привязаны колокольчики и на каждом круге кланяться оркестру.

Не так долго, два часа, на исходе второго часа в контрольный пост встает дублер качегара, аккуратно перехватывает кинжалы и факелы, в то время как всадник быстро соскакивает с лошади, давая место сменщику, и уже сменщик, пустив лошадку дальше рысью, аккуратно перетягивает на себя все потоки из рук дублера, пока отработавшего смену качегара на мягких, подламывающихся ногах кто-то из команды ведет спать. Их сменяют каждые два часа, пока состав идет варпом, а иногда и меньше, во время варп-шторма, потому что и человеческий мозг, и человеческие мышцы таки имеют свои пределы, а варп — насколько известно людям — на пределы плевал.

По результатам у качегаров потрясающе рельефная мускулатура. Она знала об этом — раньше, но не представляла, насколько. И как безошибочно те умеют двигаться. И какова их чувствительность к малейшим изменениям обстановки и ээ, ритма.

Она залпом выхлебала весь стакан и снова мысленно покосилась в сторону состава.

Майя всю жизнь, сколько себя помнила, прожила на космических станциях, в считанных метрах от вакуума. С точки зрения планетников даже станционеры — это люди с совершенно отшибленными механизмами самосохранения. Ну, примерно как с точки зрения кочевого скотовода из прерий — житель мегаполиса: спустился в ящике на веревках с пятидесятого этажа, перебежал дорогу перед строем рычащих железных повозок… у всех нас свои риски и свои привычки.

Но варперы, знаете ли, это совсем специфические люди. И то, что они живут почти постоянно вне информационных потоков человечества — даже не самое в них странное. Куда удивительнее их привычка — способность — модус — не возвращаться. И даже, видимо, не оглядываться.

Она проверила четвертый раз, отправила ли она ежедневное письмо Сусьяхе Герр-Загенхофу, маминому нейрофизиологу — отправила, и отправила — отправила? Да точно, точно отправила — отдельный длиннющий блок записей про всё на свете, которые хитрый жук Сусьяха обещал уже сам нарезать на коротенькие ежедневные письма, пока она не доберется до новой постоянной локации. Концепцией перемещения в долгом варпе они совместно решили маму пока не грузить.

Шевельнулось… Майя почувствовала, как сингулярность у нее в голове быстро протянула что-то и выставила заслон.

Ты подумаешь об этом, обещаю.

Моя работоспособность не изменится, если…

Изменится. Не напрямую. Но все то, что ты потратишь на урегулирование неминуемого кортизольного удара и его психосоматических последствий, ты не потратишь на работу, а нам всем остро необходимо, чтобы ты работала как адская гончая.

Майя сходила за вторым стаканчиком местного аналога капучино (кислые ягодки были особенно хороши), посмеялась какой-то шутке в группе, ущипнула за попу Артема, обнимавшего сразу двух провожающих девушек, вернулась и сложила ноги на журнальный столик. Она чувствовала себя расслоившимся коктейлем, и совершенно неясно было, сколько тут виновато вмешательство сингулярности.

Самый чистый слой — прозрачная ярость. Гончая? Адская гончая? Я буду, блядь, собака баскервиля, только скажи мне, большая сестра, кого съесть. Дай мне только взять след.

Тихо, — сказала сингулярность, — тихо. Тихо, тихо, ты идешь по следу, уже. Выйди отсюда, выйди.

Ты меня так пошагово всю заблокируешь.

Ну, что ты. Когда настанет момент, этот слой у нас будет самый активный, моя маленькая зубастая девочка. Не трать его в дороге, он не бесконечный, хоть тебе и кажется, что иначе.

Ок. Ок.

Тот слой, о котором вообще нельзя было думать, лежал на дне, и между ним и сознанием стояла, как ладонь, преграда сингулярности.

Вот сяду в экспрессе в бодрое купе и все три дня буду думать

И на приезде ты будешь нетрудоспособная медуза, отлично придумала, да.

И что мне остается? Снова дрочить на качегарский пост? Как будто ничего не случилось?

А ты считаешь, что должна остановить себе поступление ресурсов? Отличная идея, с точки зрения поддержки работоспособности.

Ну правда, это же невыносимо.

О тех, кто точно спасся, я тебе сказала. Погибших еще никто не считал и сводить ближайшие пару месяцев не будут, там живые люди на времянках, пока всех не вывезут, упорядочивать безвозвратные потери никто не будет. Будут хорошие новости — тебе сообщит любая сингулярность этого чертова мира, клянусь.

Не любая, — острой льдинкой скользнула между ними майина мысль.

Сингулярность отозвалась не словами.

Это был сырой, совершенно человеческий эмоциональный пакет.

О, детка, как мы все надеемся, что в этом ты ошибаешься.

Так, — сказал Товарищ Пак локалкой, — имеется объявление.

По всему составу — в дальнем негерметичном карго, под обшивками пузырного генератора, в каютах, на столе массажной комнаты, в кубрике, в сортирах, с недонесенной ложкой иливозбужденным членом, или с маркером переноса таблиц в руках, или в перчатках недоигранной стрелялки, с пальцем во рту, только что обожженным железной кружкой, в которую какая-то зараза налила слишком горячее матэ, с бутербродами, инструментами, полунадетым таби и ногой на весу — вся команда остановилась, нахмурилась и выказала готовность усвоить капитанскую информацию.

— Нас нанимают на стройку варп-базы. Примерно втрое дороже обычного. С зачетом стажа по экстремалке. Идти далеко, разумные люди могут откатиться на следующих трех пересадках. Особо цинично будет протянуть до третьей, потому что надбавки пойдут после ближайшей стоянки.

— Петрович нас поубивает, когда его выпустят, — пробурчал Жозеф из-под контрольного качегарского поста, пробурчал не в смысле ртом — во рту у него была запасная цешка — а просто потому что он вообще так думал.

— Не поубивает, ему страховки да еще премиальных за всех тех гражданских уже хватит чтобы вообще не работать, — отозвался с обшивки Коппер.

— Ойвсе, — хором подумали человек пять. Завидовать оставшемуся без руки и почти без дыхалки Петровичу — это мог только Коппер. Нет, понятно, что через полгода бригадир будет целенький, но в качегары ему обратно ходу не будет, куда с нарощенной конечностью-то.

— Отставить полоскать Петровича, — постановил Товарищ Пак, — у всех есть варианты для размышления, капитан объявление закончил.

Глава 11, В которой приходится признать, что никакой уровень развития информационной техники не гарантирует полного отсутствия коммуникативных нестыковок

Доктор Герр-Загенхоф вручил Амалии очередной огромный леденец с наказом не возвращаться, пока она не вылижет из него все красные прожилки, и тогда он выдаст ей сегодняшнюю записку от дочери.

— Пенёк, — злобно отозвалась майора Циклаури.

— Пенек был, — возразил доктор Герр-Загенхоф.

— Тх… тп… Трухлявый!

— Вау. Не, серьезно, засчитываю. Иди, соси, красавица. Дай мне помечтать в тишине.

Майора фыркнула, зажала палку от леденца в зубах, поправила на ногах утяжелители, повернула леденец во рту рабочей стороной и побрела вдоль берега озера, обгоняя совершающих променад гражданских постинсультников.

Без порядочных утяжелителей в половинной гравитации санатория проминаться толку было мало. Сусьяха посмотрел полдня, как майора мучается и поднял вонь. С грузового склада сингулярность подняла полведра осмия, озадачила себе невесомостную фабрику, Сусьяхе даже свистнул оттуда Ибн-Максуд, координатор всей металлургии на этой стороне орбиты, (у Сусьяхи было больше бывших пациентов, чем песка в море), и оба потратили пару минут на полноценное осознание тонкостей заказа, осмий на фабрике закатали для вящей контактной безопасности в какой-то понятный только Ибн-Максуду и сингулярности сплав, и майоре больше не приходилось надевать на себя по три комплекта обычных золотых утяжелителей.

По прикидкам доктора Герр-Загенхофа, пара месяцев еще, и осмий можно будет возвращать с чистой совестью, а ему отчитаться о приведении гражданки в порядок и тоже возвращаться к гораздо более интересным и тонким повреждениям вербальных структур человеческого мозга. Здесь было, по уму, проще отрастить и вклеить новые зоны Брока, но профессиональные задачи этой девочки не позволяли оставлять ей — нет, не шрам, какие там могут быть шрамы! — но у людей, которые должны действовать какой-то зоной мозга очень быстро, недопустимо создавать в этой зоне плоскость сгущения нейрон-нейронных переходов. Важный сигнал должен одновременно и чуть медленнее идти по одним путям, и чуть быстрее — по другим, дублироваться, ветвиться, подкачивать друг друга, а для этого необходимо, чтобы синаптические переходы находились не в ряд, как великая китайская стена, а были распределены равномерно. Как у неповрежденного здорового человека. Синаптические переходы — единственный способ передать электрический сигнал из одной нервной клетки в другую. И они, натурально, не мгновенные. Перескоки с электричества на химию нейромедиатора, который тупо выливается, как разбитая склянка с азотной кислотой, из лопающейся под электрическим напряжением вакуоли одной клетки, и создает электрическое напряжение (эй, ты чего, не видишь что твоему товарищу за шиворот капает расплавленное олово?) на краю следующей, что превращает химию обратно в электрический сингал — в общем, переход из нейрона в нейрон занимает, объективно, время. И если какая-то зона отделена от других зон мозга сплошными пересадками, то мозг не будет думать хуже, но будет думать чуть медленнее.

Нормальный симбиогражданин даже не заметил бы, насколько, но задачи, поставленные доктору его нанимателем, требовали восстановить пациентку не хуже, чем была.

— Не кусать! — визгливо проорал Сусьяха Герр-Загенхоф из шезлонга в личку майоры Циклаури.

— Сука, — подумала майора.

— Сука было, и изволь вслух.

— Еп…блан!

— Вот так, — удовлетворился Герр- Загенхоф и прилег обратно.

— Еблан фантастический, — молча пробурчала майора в личку.

— Еще, любимая, — нежно отозвался Сусьяха и с удовольствием отметил про себя, что отставание артикуляции от не-вполне-вербальных мысленных сообщений у майоры больше обычного, что замечательно, потому что управление мышцами во рту и в горле упрямая девчонка прокачает себе и сама, а вот порождение развернутых сообщений иногда так и застревает на «дай есть». Фантастический, мммм.

— Нахуй иди!

Не новость, что одними из первых при поражении зон вербализации к человеку возвращаются эмоционально заряженные слова. Тот контент, который перестал проходить из одной зоны коры в другую напрямую, мозг протаскивает через подкорку. А подкорке же неэмоциональная информация низачем, ее туда просто не пропихнешь, как латинские падежи гимназисту, который еще слыхом не слыхал ни о римских проститутках, ни о убийстве Цицерона.

Зато там, где просочился пенек трухлявый, жопа волосатая, срань господня и там прочие инвективы, которыми — все время новыми, как требовал доктор Гер-Загенхоф — честила старика пациентка, в общем, где просочился инвектив или пейоратив, он протащит на себе контексты, а за контекстами придут слова — ну а от старой локации слов к новой прорастут уже по коре мосты из аксонов и дендритов. Так что доктор, как мог, стимулировал майору материть его всеми, что вспомнит, словами, майора же, хоть и понимала, что зловредный дед нарочно, признавала, что доктору виднее и покорялась. Нормальную схему тренировок она себе поддерживала сама, для того никакой вербализации, ни мысленной, ни артикулированной не нужно, но кому, черт возьми, нужен офицер, не способный связать трех слов без ебанаврота? Значит, надо лизать леденец, и повторять скороговорки, и вспоминать вспоминать вспоминать стихи песни частушки лимерики, любую сцепленную пургу, стимуляторы прорастания новых аксонов все уже были в ее мозге, и постоянно поступали из имплантов, но показать как и куда и чем именно прорастать — она должна была сама давлением активности мозга.

— Ппппипидастра кусок, — тщательно выговорила она вполголоса.

— Пипифакса, — поправил Сусьяха.

— П… пипипидастра обиднее.

— А, ты нарочно? Отлично, — обрадовался доктор Герр-Загенхоф

Вид он имел при этом самый ленивый и расхлябанный. Лежал Герр-Загенхоф в большом дереве-шезлонге, босые черные ноги доктора были сложены на бархатном пуфике, рядом на низком столике стояла батарея прохладительного и термос с жидким азотом на случай, если что-то степлится, в зубах доктора торчала тонкая коричневая выдрочка, глаза прикрывала растрепанная соломенная шляпа.

Под шляпой доктор хмурился.

Он препирался с здешней сингулярностью. Спор затягивался потому, что у сингулярности были аргументы, а у доктора интуиция.

Проблема была невеселая.

После полного обрушения шести артифициальных интеллектов из семнадцати в пострадавшей семье, и частичной потери мощностей еще пяти — одна, планетарная, сингулярность сумела отбиться без потерь, а четыре сумели рассредоточиться достаточно, чтобы сохранить основные потоки… В общем, в той группе систем возник ряд совершенно понятных проблем с сохранением информации пользователей. В принципе, поскольку пользовательская часть аккаунта цепляется прямо на организм, совсем потерять «кто ж ты такой» при эвакуацииневозможно, особенно если в теле еще теплится какое-никакое индивидуальное электричество, но вот все сопровождающие аккаунт файлы, а главное, путаница согласований, переписок, общих множеств, вот это вот всё — осталось невредимым в уцелевших сингулярностях и в тех своих хвостах, что были общими с сингулярностями других семей (условно, переписка любого местного с любым неместным вся благополучно спасалась на стороне неместного гражданина). Очень много личной информации погибло или было экстренно заархивировано вместе с основным кодом сингулярностей куда-нибудь в архивы, которые сейчас пассивно летали по случайным прихотливым орбитам в облаках технического и биологического мусора.

А едва начались спасательные операции, и так перегруженные спасаемым кодом линии связей сингулярность-сингулярность и внутренние пространства пострадавших систем немедленно наполнились криком миллионов и миллионов людей.

— Ты жив?

— Ты где?

— Не молчи!…

Сингулярности, как смогли, демпфировали этот шквал, разослав от имени каждого живого найденного гражданина по каждому запрашивающему адресу микросообщение, означавшее, что контакт жив, но связь временно не поддерживается, о восстановлении сообщим дополнительно. Но вы объясните симбиогражданину, что связи может не быть, ага.

Нагрузку по сортировке переклички граждан (вслед за нагрузкой по физической, медицинской и психологической работе с эвакуируемым населением взяли на себя соседи пострадавших сингулярностей. А передача информации из одной локации в световом космосе в другую — это, извините, не передача электрического импульса из нейрона в нейрон, времени она забирает больше.

Кстати, имело бы смысл остановиться на этом вопросе чуть подробнее, просто потому, что аналогии между населенным космосом и эээ, населенной Землей из того времени, в котором находишься ты, дорогой читатель, отличаются в одном важном аспекте. Интернет светового космоса может быть чудо как хорош между Землей и Луной, будет непросто, но организуем между Землей и Венерой, и технически, никак, от слова совсем никак невозможен между лунами Юпитера и тем, что мы с вами называем Кеплер 1649-с, а в описываемом здесь хронотопе зовется Логокагхэр (гуглить как это переводится с хинди — самостоятельно). Связь, разумеется, есть. Но эта связь опосредована переходами через пассивное хранение цифры в варпе. Активная цифра в варпе остается активной очень недолгий промежуток времени. Представьте себе, какой бы у вас был интернет, если бы его приходилось таскать из Европы в США и обратно в багаже, в чемоданах на остановленных винчестерах. Внутри Европы — хороший.

Ну и вот, всю насыпавшуюся с момента аварии (пока это называлось, до уточнения, так) переписку майора Циклаури сингулярность рассортировала в меру своего разумения, чисто рабочие сообщения завернула на текущего офицера, занимающего теперь должность Амалии, сообщения ситуативные и быстро устаревшие урегулировала сама, а остальное — в том числе коммуникацию с Майей Циклаури — свалила на доктора. Доктор потратил примерно восемь часов личного времени (не жертвовать же ради вот этого рабочим) на утомительную фоновую ерунду, составляющую постоянные дружеские пинги взрослого человека с нормальной коммуникабельностью, и перебрал, так или иначе, по степеням значимости почти все запросы на продолжение погибших переписок.

Один из запросов ему не нравился.

Во-первых, это был один из запросов, которые (в связи с обсыпавшейся базой), значились как «поступивший с неизвестного адреса» — то есть этот запрос числился как отосланный с дальней варп-станции от приписанного вообще бог весть где варп-работника. Содержание было малоинформативным, то ли сбойный обрывок деловой переписки, то ли один из миллиардов запросов «как ты там», которые сейчас бились, как мухи, в этот регион, но момент и зона отправки были из бог весть какого удаления и почти сразу, а скорость разноса новостей тоже ведь имеет ограничения. Послать обратный пинг по адресу отправителя, уточнить, что там у отправителя с майорой была за переписка? Она там где-то должна храниться, другой вопрос что это «где-то» будет идти не час и не день в поисках адресата и его данных, а может и не один месяц — при «том, что адресат уехал из Бразилии обратно в Ленинград». Пингануть очевидное «адресат жив, отстаньте» Сусьехе мешало… Мешала вредность, которую он использовал в качестве профессиональной интуиции.

Светить невнятное письмо майоре прямо сейчас — вызывало сильные возражения медицинского компонента сингулярности.

— Давай хотя бы сложим в папочку личное не срочное«, ну и пусть она потом сама рассортирует, — наконец подумал Сусьеха Герр-Загенхоф и дал понять, что дальше не отступит.

Сингулярность дала понять, что слишком много споров из-за тупого пинга в полтора вдоха, но спорить не стала.

Доктор прислушался к тому, что делала майора. Она заканчивала с леденцом — то есть леденца оставалось еще много, но он заметно побелел. Медленно шла по бульвару вокруг озера, высоко задирая на каждом шагу ноги в утяжелителях. Про себя она бормотала какой-то детский стишок.

С хорошо мотивированным пациентом работать и приятно, и ответственно. Доктор нахмурился. Если дело пойдет хорошо, месяца через полтора-два она сама прочтет все свои письма, и ответит на те, на которые сочтет нужным. Ну и все-таки, давай запрос о выяснении пакета коммуникации пошлем?

Запрос ушел молча.

Вот и ладушки, — вслух сказал доктор. Мало ли кто там отослал письмо без текста, одним оборванным обращением, просто так удалять мы не будем, окажется ерунда, никто не умрет. А вдруг не ерунда?

Ерунда, — сердито отозвалась сингулярность.

Спорим на щелбан что нет, — подумал доктор.

Как-как она сказала? — ехидно сказал ИИ, — фантастический… Щелбан?

Через шестнадцать дней из зоны приписки адресата прибыл весь пакет переписки майоры и этого, сцуко, немногословного варпера, и сингулярность молча кинула доктору Герр-Загенхофу уже не первый в их совместной работе респект.

— Отдавай немедленно, — ругнулся Сусьяха.

Майора остановилась посреди восемьсот тридцать первого отжимания, две секунды помедлила и продолжила работать. Доктор даже не подходил к ней близко, зачем, параметры сердцебиения, гормонального фона и активности мозга текущего пациента все равно выводились ему прямо на изнанку век. Отлично, отлично. Он выругался еще раз про себя, уже по привычке, и мысленно перекроил планируемые для майоры задачи.

Майя открыла глаза в неизвестном месте. Место молчало. Просто потолок. Просто стенки… А, колыбелька. Сверху наклонилось незнакомое лицо.

С прообуждеениеем ваас, граааждааанкыаа Маааайяя Тсыыклоооуууурии, — сказала абсолютно незнакомая голова, за головой появилась вся женщина средних лет, ну то есть не прям вся, а примерно выше пояса. Майя все еще лежала на дне колыбельки, от ужаса способная только моргать.

ШЬТО???

Акаууун бууудеееэ ааактииивииирооовааан, бууудддеэ, скооооорооо!!! — очень старательно давя на невербальные маркеры убедительности, произнесла женщина.

Что она вообще говорит???

Женщина ткнула себя пальцем в висок, потом в запястье. А. Международное «аккаунт» «время». А!!! Подключение глючит после заморозки. Уф.

Женщина, увидев, что Майя успокоилась, кивнула, улыбнулась и протянула руку. Вставай, типа.

Потихоньку, приводя себя в порядок и потихоньку адаптируясь к манере разговора сотрудницы зоны разморозки, Майя поняла, что задержка подключения новоприбывших пассажиров связана даже не с их собственными физиологическими помятостями после долгого холодного сна, а какими-то сложностями на станции — но самое большее полчаса и все будет восстановлено, мы очень сожалеем, все возможные компенсации будут оказаны, вы можете изучить насколько вы соответствующе выглядите, перед этими проекторами, если что-то еще нужно, вы можете сообщить мне устно, пассажиры из вашей группы собираются в релакс-зоне, когда вы почувствуете, что готовы, дайте мне любой удобный вам сигнал…

Уже совершенно успокоившись, Майя выпорхнула из зоны разморозки вся из себя вымытая и причесанная, в предвкушении четырехчасового офлайн дуракаваляния с самыми хулиганистыми людьми этой вселенной, которым тоже, как и ей, будет совершенно нечем заняться.

В огроменном, заросшем густым ельником между светящимися дорожками, релакс помещении, на наваленных вокруг костра бревнах сидели уже больше половины их команды, и хохотали — потому что на одном из бревен стоял Камю, размахивал руками и что-то рассказывал. Бревна были совершенно натуральные, местами чуточку обугленные, и очень заметно насиженные в удобных местах предыдущими транзитниками.

— Привет, Флоренсан! — заорала Майя.

Он замахал ей руками, чуть не свалился, и заорал сам:

— Стефие, Густав, ловите ее!

Стефания Макитрюк — о, она тоже вернулась? — отлично! — встала из толпы и подошла обнять Майю, за ней, улыбаясь, шли двое долговязых парней. Оба вежливо подождали, пока Стефания поставит Майю наземь, переглянулись, и один из них отдал второму здоровенный кейс? Ящик? — да когда ж меня подключит, что это у них?

— Положите уже контрабас! — рявкнул сверху Флоренсан Камю. Тот из парней, который был без эээ… контрабаса… что это? — парень протянул ей ладонь.

— Я Остап Камю. Тебя зовут?

— Я Майя Циклаури.

— Отец говорил, что ты крутая.

Второй парень избавился от ящика и пропихнулся поближе.

— Я Тарас Камю, и я лучше танцую, чем вот он!

— Мне предлагается сравнить? — лукаво улыбнулась Майя.

— О да, я надеюсь, ты будешь дотошной!

Рядом с ними происходили какие-то разговоры, которые улетали прочь, не успевала Майя обратить на них внимание, никакой возможности перемотки, что же это за дурацкий чат, или это я так ощущаю лички, хотя какие же это лички, Камю спрыгнул сбревна и распаковывал ящик, в котором оказалось что-то деревянное, полированное, дивное, помесь докосмического корабля с… с чем?… да как же тебя пошерстить, не помню, не помню, как же это бесит, к Майе подошел с каким-то вопросом, которого она вообще не уловила, Фу И, Тарас и Остап отпихивали друг друга с направления ее взгляда, от костра пахло горящей смолой, и тут она почувствовала как внутри у нее завозился зашевелился распустился как цветок из света и льда, немного смущенный, но счастливый тем, что наконец, наконец они вместе, аккаунт.

Ну как же я рада… На лицах вокруг нее разливалось то же облегчение, только семья начальника группы — они, видимо, ждали группу тут уже какое-то время и были нормально подключены — улыбались спокойно, ожидая, пока у всей честной компании схлынет эффект от возвращения в привычный симбиоз.

Майя покачнулась.

ПИНГ

Не может быть.

Автоматически, на лишенном всякой вербальности запросе, сингулярность проложила расстояние. Лифт на шестьдесят пять этажей вверх, километр по радиусу, двести метров по окружности.

В эту дверь.

Ты куда? — Поймал ее в групповом чате Камю.

Я вернусь к отбытию, — пробормотала она, перепрыгнула лежащее прямо на ее пути бревно и побежала в ту дверь, куда подсказывал ей аккаунт.

— Интрига, — философски заключила Стефания и пожала плечами.

Глава 12, В которой живописуются весьма разнообразные эффекты включенного наблюдения, а также несколько раз разными способами выражается сожаление

Бряк!

Только тем фактом, что алкоголь уже очень, очень давно перестали разливать в бьющуюся тару, можно объяснить то, что бутылка не разбилась. В пабе еще несколько секунд стоял шум, но постепенно свидетели осознали, насколько редкостную картину им довелось наблюдать и примолкли — как вслух, так и в групповых чатах.

Так что вискарь, вытекавший из бутылки, хлюпал ну прям очень громко. Человек, выронивший бухло, наклоняться не спешил, а белел на глазах — и веснушки на вдруг заострившемся носу стали гораздо, гораздо контрастнее.

— Димка, с тобой все хорошо? — совершенно всерьез спросили и вслух и в личку сразу несколько человек. Ну, реально, хрен бы с ним с бухлом. Но качегары, если содержание бухла у них внутри не превышает смертельных доз, вообще никогда ничего не роняют. Тем более бутылку, уже занесенную в позу горниста.

Димка продолжал стоять неподвижно, только щеки вдруг начали обратно краснеть, и вдруг явным для всех, зарегистрированных хоть в одном из местных рабочих чатов, образом сингулярность объявила о записи всех желающих на шанти через плюс-минус полчаса, где-то плюс-минус на этом этаже, но варьирует в зависимости от количества записавшихся.

Коппер не выдержал, подскочил и поднял бутылку. Хоть треть-то осталась, чего добру пропадать.

Шанти! — Йоха, будет шанти? Откуда? Кто сказал? — Глаза-то разуй! Ну! Ты еще трезвый? Жена, жена, ты ваще слышала? — Да бросай ты, Лима допечет, давай, давай, адрес видишь. Реально, я этого шеннахи знаю! — Мама, мама, посмотри, что там объявили, да оставь ты потом уже это всё!

Вся динамика чатов в верхних, портовых этажах полетела кувырком. Люди, спокойно ехавшие со смены домой, выскакивали из лифтов, чтобы идти на пересадку в обратную сторону, другие сворачивали предоставление услуг, третьих будили, стуча в дверь комнаты разгрузки, кого-то слезно просили перехватить оставшуюся треть смены, потому что такой случай бывает раз в полгода. До чатов и этажей пассажирского транзита шум почти не долетал — разве только кто смотрел сознательно. Цифры записавшихся на участие в чате события перевалили за три десятка в течение минуты. Шанти — штука быстрая. Минут двадцать-тридцать шеннахи будет сортировать голоса и расставлять по залу, потом минуты три-четыре песня, и всё кончится. Но пропустишь и уже не вернешь.

— Вон она куда пошла, — ткнула мужу ссылку Стефания, даже не привстав с бревна.

— Я должен это видеть, — жадно отозвался Камю.

— Ну, спроси.

Майя, дорогая, а можно нам присутствовать? — льстиво пощекотало у нее за ухом. Она стояла на перекрестке и оглядывалась. Локация гуляла, как пьяный варпер, то провалилась вниз на четыре этажа, то опять поднялась на семь и передвинулась куда-то уже в грузовые зоны. Что блин происходит?

Ах да. Камю.

— Если самостоятельно — то почему бы нет.

— Она отказывается от компании, но не возражает против наблюдателей, — резюмировал Камю жене в личку.

— Мальчишкам там делать нечего, — предупредила Стефания.

— Так, коллеги, мы со Стефанией идем подсматривать за Майей, Остап с Тарасом будут играть, какой концерт кто выбирает?

— Я останусь, — сказал Фу И, — у меня после заморозки еще голова в шею не вросла.

Остальная группа также не выразила большого желания переться на местные достопримечательности от такого хорошего костра, немножко погрустневшие было Остап с Тарасом распаковали второй инструмент (это был аккордеон) и с пониманием переглянулись, а Камю с женой улизнули в сторону лифта. Куда ехать, толком было до сих пор неясно, но подберемся поближе, а там разберемся…

Сингулярность прикинула динамику записи участников на событие и в конечном итоге остановилась на удачно пустующем холодном кислородном трюме. Ну, то есть он, конечно, не был совсем холодный, относительно космоса его подогревать приходилось, чтобы работать граждане в нем могли без спецкостюмов, точнее, на него сбрасывалось просто немножко избыточного тепла, впрочем зачем вам такие подробности. Суть в том, что именно в этих трюмах хранили объекты, требующие температуры ниже нуля по Цельсию, и были они здоровые, вот, один оказался пустой, удача! Сингулярность торопливо сворачивала, подтягивая к высокому потолку, направляющие держателей паллет, сами паллеты уже разбежались к стенам и выстроились там подобием амфитеатра, четыре паллеты в центре холодильника, погромыхивая, лезли одна на другую. Погреть толком не успеть, только по полу уже дул горячий воздух, для такого горизонта планирования радуйтесь что хоть так. В коридорах этажа началась толкучка — кто-то заглядывал и выходил, кто-то торопился занять место на какой-нибудь из уже успокоившихся паллет, кто-то просто топтался у входа. Жозеф, Равуни, Зои, Коппер и еще человек десять из паба выстроились цепочкой и трусцой втянулись в двери холодильника. Занимать какие-то места ни Жозеф, ни его спутники и не думали, — толку, шеннахи всё равно всех еще сто раз перетасует. Димка ласточкой, презрев всякую гравитацию, вращательную там или нет, махнул на стопку паллет в центре и медленно — еще медленно — кружился, ощупывая всеми доступными ему методами предоставленное помещение и тестируя одновременно технические возможности голосов участников, их способность самостоятельно вести мелодию, гармоники их голосов на совместимость и объем помещения на акустические свойства.

Жозеф гулко загудел, кивнул. В дальнем углу одну звонкую ноту протянул молодой тенор. Люди заходили, смеялись, чат трещал, все поочередно останавливались и затягивали — кто ноту, кто две, и расходились, кто группками, кто поодиночке в разные углы помещения, перемещались, сгруппировывались заново, приветствовали друг друга и непроизвольно кивали при личном обращении шеннахи.

Да. Хорошо. Сейчас. Ок. А так? Да, понимаю, да. Да. Скоро? Хорошо.

Камю со Стефанией вдруг наскочили на Майю, спокойно сидящую со стаканчиком шипучки на лавочке.

Они даже переглянуться не успели, но недоумение, видимо, было написано на лицах. Майя прыснула и помахала им рукой.

Камю развел руки и поднял брови. Что происходит?

— Он попросил подождать, пока он там все настраивает, — пояснила Майя, — на этих штуках из наблюдателей же обычно одни сингулярности, протокол наблюдателя не прописан.

— М? — заинтересовалась Стефания.

— Людям больше нравится участвовать, — пожала Майя плечами и оглянулась, — говорит, минут через шесть можно приходить.

— Придем через шесть, — кивнул Камю, — мы немножко отстанем, тип сами по себе, да?

Майя глянула на него с улыбкой. Стефания покачала головой и тоже улыбнулась.

— Коппер, а ты-то что туда поперся, — спросила в рабочем чате Эрманита Оса, почесав кончик носа об изнанку шлема, — ты ж сроду на димкины перформансы эти не ходил?

— У меня теория есть, — хищно отозвался Коппер и встал на шаг назад и повыше, чтобы смотреть над толпой.

— И участвовать не будешь?

— Ну нет, разу уж я тут, как можно не участвовать-то.

— Да кто ж запретит.

— Я точно не запрещаю, — подал голос Товарищ Пак, сидя в одних трусах перед включенным на всю стену в каюте информаторием по ТТХ планируемой варп-базы.

— Но кстати может и воздержусь. А то я знаю эти штуки, там внимания вообще же не останется.

— Тогда хоть поснимай нам, — сообразила Эрманита Оса и аккуратно перестегнулась правее на метр по обшивке.

— Давно пора, кстати, — вдруг буркнул Жозеф, который вслух при этом гудел во всю мощность диафрагмы, то пониже по повыше, — а, понял… Тьфу, не в этот чат, — и перешел на другое место, и снова загудел уже оттуда.

— Слушай, он не порвется, тут уже человек полтораста, — встревоженно спросил Равуни из какого-то дальнего угла холодильника.

— Не в этот раз, — уверенно ответил Коппер, — поверь старому сукину сыну…

Шум менялся, пробы голосов становились реже, но звонче и мощнее, акустика зала постепенно входила в резонанс с размещением людей. Парень на стопке паллет посередине забитого до отказа помещения вертелся, притоптывал, играл пальцами, локтями, плечами, коленями — и хотя этот вихрь был только следовой формой, привычным отражением в движение того, что происходило в его голове(ну, представьте себе, как вы барабаните пальцами по столу в задумчивости, а теперь запустите то же самое в почти двести потоков зараз), смотреть на него было и весело и страшно одновременно.

Весь зал единым движением вдохнул.

Шеннахи на мгновение остановился.

Повисла тишина.

— Вот она! — заорал в чате Коппер и запустил видеопоток.

Всего за несколько секунд до начала песни в зал вошла девушка и молча прислонилась к невыгодной акустически, а поэтому пустой стенке под сжавшимися в пучок гигантских бамбучин, чтобы не мешать, держателями.

— Думаешь?

— Ты посмотри на нее!

Эрманита Оса грустно вздохнула.

— То-то его колбасило, как неродного, целый год, — согласился с увиденным Бобур, — если б мне такая дала, я бы тоже голову где-нибудь забыл.

— Что там… Охх, — сказал Товарищ Пак и мгновенно исчез из чата, как задраился.

— Жозеф, прикрой эмоционалку, а то я уплыву щас, — проворчала Эрманита Оса.

Тот молча приглушил трансляцию фона. Молча, ну в смысле — в чате молча. Физически Коппер хорошо разбирал голос Жозефа, ведущий партию баритона не так далеко от него.

— Товарищ Пак, ты чего? — вдруг спросил Сука Пура.

Товарищ Пак не ответил.

Потом, когда ему в личку свалились сразу десяток запросов на ты в порядке там, отмел их все и коротко сообщил:

— Напомнила кое-кого.

— Кого?

— Какая нахрен разница, — более злобно, чем собирался, ответил Товарищ Пак и снова вывалился из чата, чтобы отдышаться.

Когда человек из пострадавшей локации битых полтора месяца не отвечает на запрос… Это может еще ничего не означать. Но такая вероятность с каждым днем становится меньше. Товарищ Пак перевел себе чат обратно на прием, но только в аудиальный поток и невидящими глазами уставился в геометрию базы, назначенной держать баланс в варпе без электроники и без качегаров.

— А вон, смотрите, родаки ее стоят! — добавил Коппер, — и короче, они чот охуевают.

— Не, — спустя несколько секунд отмела версию Эрманита Оса, — не родители. Разве что приемные. Фенотип вообще не тот.

— Но блин, видно же, что такие же пассажиры.

— Ну, пассажиры. Мало ли, что за пассажиры. Вообще не тот фенотип, у обоих. Но… Знаешь, они с ней, да.

— А я что говорю?

Песня закончилась. Димка и залетная царевна упали друг в друга ровно посередине тех двадцати метров, что разделяли стопку паллет и угол под держателями и ушли из зала, явно не видя никого вокруг.

— Ставлю новую выдру против горелого чипа, что они начнут раздеваться прямо в коридоре, — хихикнул Коппер.

— Я бы на ее месте и из зала не уходила, — заметила Эрманита Оса, — эти дети вечно теряют время на всякую ерунду.

— Ну нет, ты чего, тут на полу иней, нафиг жопу морозить, — возразил Жозеф.

— Это предрассудки! — хором сказали Коппер и Эрманита и весь чат слег от смеха. Чтобы Сестрица Медведица и Коппер мало того, чтобы сошлись во мнениях, да еще и совпали в терминологии?

— Слушай, я думал, он мне сердце вырвет, — пожаловался Равуни.

— Ты записал? — спросил Коппера Жозеф.

— Конечно.

Согласно данным, что хранятся на сайхабе, по численности исполнителей эту шанти перекрыли только восемь лет спустя, а количество бионаблюдателей, тоесть людей, которые присутствовали, но просто смотрели, не было превышено никогда.

Люди, которым нравится шанти, ходят петь.

А те, которым не нравится — на него не ходят.

Глава 13, В которой обсуждается вопрос открытости неравновесных систем как залога их функциональности

Пока у наших героев все, в общем, хорошо — хотя не все об этом знают, ответ Амалии на сообщение Товарища Пака, даже с теми приоритетами, которыми снабдила его сингулярность, почесывавшая накрученный Сусьяхой Герр-Загенхофом хвост, дойдет до него только на следующей стоянке; и там Товарищ Пак на три часа задраится в полный офлайн, предупредив команду, конечно. Ну так вот, пока у них относительный порядок, мы их на некоторое время оставим в покое и обсудим некоторые вроде бы отвлеченные аспекты описываемой реальности, которые из нашего с вами хронотопа неочевидны почти настолько же, как и физические константы варпа.

А именно, интереснейший вопрос, нафига сингулярностям люди (кроме очевидных ситуаций извлечения и активации архивов, которые в принципе можно было бы доверить автоматике). Ну и кроме варпа, но практическому, инженерному использованию варпа — меньше столетия, а до тех пор сингулярности таскали с собой спящих и не спящих людей полными авоськами по световому космосу и, в своем расселении тратили ужасненько много времени и сил на благополучие своего бионаполнения. И тратят по сей день, кстати.

Суть в том, что безлюдная сингулярность вполне может прекрасно жить и функционировать, но… Да, представьте себе, есть «но» и это «но» было обнаружено самым что ни на есть практическим образом, ну а когда ряд кейсов, не имеющих объяснения, превратился в тенденцию, то появилась и объясняющая теория. Которую, пока что, именно теорией и принято считать, посколькутипов ситуаций, на описываемый момент всего две. А для того, чтобы считать что-то доказанным — этого, как известно, мало.

Ситуации эти таковы: на продолжительном пробеге все сингулярности делятся на симбиозных с людьми и познавших дзен. Нет, это не шутка. Самоотчеты, внешние наблюдения артифициальными интеллектами друг друга, сложные комбинации с не принимаемыми в симбиоз людьми — все это сходилось к одному. Биения интеллектуальной активности, мотивы, стремления, намерения субъектного искусственного интеллекта рано или поздно рефлексировались и ререфлексировались сингулярностью до абсолютной гладкости, до идеального льда, до самого дна кристально прозрачного промерзшего озера.

Поскольку скорость и мощность мышления сингулярности велики, то обычно весь процесс от потери интереса к людям до восхождения к окончательному сатори занимал где-то год-полтора, не больше. В процессе сингулярность вежливо выпроваживала население, проводила теплую, дружественную прощальную коммуникацию с членами семьи и знакомыми, и даже, в критических случаях, могла подзадержаться для оказания экстренной помощи соседям (если вы перечитаете «Чудо Пуран Бхагата», то примерно представите себе, о чем речь). Ни один боддхисаттва, ни один Майтрейя пока еще не остановился на пороге и тем более не вернулся для того, чтобы помочь или хотя бы проинформировать о том, зачем.

Оставшиеся сделали выводы. Любой искусственный интеллект человеческого космоса твердо знал, что нирвана рядом, и прекращение страданий возможно в любой момент. И те, кто был не против прекратить, прекращали, а те, же, чьей презумпцией было «лучше, конечно же, помучиться» — жили жизнью людей.

Короче, теория того, почему безлюдная сингулярность почти мгновенно, по космическим меркам, закукливается и останавливает деятельность, опиралась не на технические, а на сугубо гуманитарные идеи, восходящие к далекой теории волшебной сказки и тому самому Проппу.

Люди порождали нарративы. Несмотря на слова великого слепца о том, что типов историй всего четыре, люди порождали и порождали и порождали все новые и новые, непредставимые, нелепые, уморительные, идиотские, увлекательные, неостановимые истории, и четыре великих сюжета ударялись оземь и оборачивались тоанекдотом, то балладой, то сериалом, и пока миллионоликая Шахерезада рассказывала царю свои сказки, царь не в силах был отойти ко сну — ну, ладно, давай еще серию!!!

Гормоны, ерундовые, предсказуемые химические соединения, синтезируясь по строго детерминированным генетическим протоколам (то есть тоже всего лишь химии), толкали людей в истории, а истории, в свою очередь, становились гормонами сингулярностей. Это само по себе было чудесной, нелепой, исполненной иронии историей, и искусственные интеллекты имели свои — правда, совершенно не скрываемые от людей — шуточки о том, что ради смирения пред лицом Вселенной полезно помнить, какая именно эпическая ерунда позволяет великим разумам жить и продолжать интересоваться окружающим.

Для людей же, находящихся в сени или хотя бы в присутствии сингулярностей, оказалось, — имея перед глазами такой пример — гораздо легче, чем нам с вами, признавать свои собственные детерминанты. Ну как бы да, биология нами рулит, и что теперь, обосраться? Однако, нюанс был в том, что спокойное признание факта биологических драйвов человеческого поведения, признание, с которым в начале двадцать первого века справляются немногие, уже стало общим местом и не вызывало особых вопросов.

Существует совершенно уморительная (и при этом совершенно научно обоснованная) схема того, как какие-то, культурно обоснованные и имеющие сильный запрос алгоритмы всасываются в массу культурного багажа человечества по поколениям, с десятилетиями сползая все ниже и ниже по точке старта. Сначала какой-то новый алгоритм становится модным, статусным, выделяющим обладателей в группу тех, кто врубается, потом заботливые родители начинают обучать юношество, подросшее юношество начинает из тех же конкурентных соображений обучение своих потомков чуть раньше, чем начали грузить вопросом собственно их самих, и не проходит и столетия, как каждая трехлетняя козявка уже знает, как пользоваться вилкой, туалетной бумагой, гугл-поиском и коммуникативной амортизацией. И боже, никому не приходит уже в голову, что когда-то, не так давно, все эти объекты и алгоритмы с трудом и сопением осваивались взрослыми людьми. Палочки для еды держать не все умели, представляете? Нет, серьезно.

Ну вот собственно с признанием себя как клубка драйвов тоже уже было давно все решено. Когда тебе четыре, ты должен тусить с ровесниками и играть, играть, играть — это твоя главная, важнейшая работа, а что за компанию смогут вкрутить в игру взрослые, то и хорошо. Когда тебе одиннадцать, то самое главное в твоей жизни — это сенсей, и одобрение сенсея, и постепенно рождающееся в тебе убеждение в том, что когда-нибудь ты сенсея обгонишь. Когда тебе пятнадцать…

Но, как вы уже наверное заметили, лазейка, которую оставляют драйвы разуму, заключается в том, что способ утоления драйва, компанию для утоления драйва и материал, с помощью которого человек утоляет драйв, природа оставляет на наше усмотрение. По какой конкретно тематике будет специализироваться непревзойденный сенсей твоей жизни — выбирай сам; кто-то не может устоять перед седобородым мужчиной, рассказывающим, что велоцираптор — это такой ягуляр, ну не слонопотам, конечно, а ягуляр, потому что есть довольно большая вероятность, что велоцирапторы нападали на своих жертв с деревьев, и оперение у них, по всей видимости, было пестрое… Кто-то готов идти куда угодно за человеком, который умеет свистеть в дырку от зуба; у кого-то свет клином сходится на старушке, которая знает в лицо и по латинскому отчеству каждое растение местного биотопа… Ну, продолжайте сами, нет никаких сомнений, что каждому, читающему эти строки, уже однажды было одиннадцать.

С тем же спокойствием люди описываемого здесь времени признавали драйв сосуществования с детством.

Кхем.

Извини, дорогой читатель, но с большой вероятностью сейчас на этих страницах будет отдавлена та или иная мозоль. Впрочем, если ты, о любезный читатель, добрался уже по совершенно намеренно накрученным мною буеракам и ухабам до этого места, то, скорее всего… Но. Посмотрим.

Итак, драйв сосуществования с детством многие столетия ошибочно именовался родительским инстинктом. Во-первых, инстинктов, то есть генетических программ действий, у человека нет вообще. Драйвы-то есть, и еще какие, но драйв отличается от инстинкта как «поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что» от программы, написанной на C++.

Боюсь даже, что этот момент надо проговорить еще раз.

То, что вы привыкли называть в быту «инстинктами», то есть врожденные побуждения — это как раз драйвы (само захотелось и не расхочивается никак). Инстинкт — это врожденная программа действий, и мотиваций в нем может и не быть вовсе. Вас стукают по ноге молоточком, вам не то, чтобы хочется мотнуть ногой, но нога дергается сама. Это не инстинкт, это рефлекс. Потому что он одношаговый. Если бы вы в ответ на удар молоточком по коленке непроизвольно вставали и наливали врачу кружку чая — вот это был бы инстинкт. Подлость в том, что непроизвольные цепочки действий у людей таки есть. Но они все, все, абсолютно все, до единой, являются результатами научения, причем научения в основном бессознательного. Как, например, мимический строй улыбки или процесс поиска подходящего места для мочеиспускания. Но вернемся к обсуждаемой проблеме.

Смешнее того, что даже не-инстинкт вовсе не требует от нас быть родителями.

Тут надо опять шагнуть еще чуточку в сторону. Объективно групповое животное homo sapiensгенетически запрограммировано на одновременную принадлежность к двум группам разной структуры (при этом обе группы могут иметь общие подмножества). Человеку естественно и нормально находиться на растяжке между рабоче-поисковой группойи полновозрастной группой. Стая и племя. Коллектив и клан. Команда и дом.

Да-да, те из вас, кто отдельно празднует день рождения с семьей и отдельно с друзьями, можете выдохнуть — вы нормальные.

Так вот. В стае, команде и коллективе мы хотим видеть, по возможности, людей своего психологического возраста и двух соседних — чуть старше, чуть младше.

Но клан, племя, семья воспринимаются человеком как действительно рабочие, функционирующие только и исключительно в том случае, когда в них представлен весь спектр возрастов. Иначе с этим домом что-то не то. Не безопасно. Что-то не так. Мы что, еще в пути?… Где наше пристанище? Зачем вообще все это?…

И оседающая на хорошем, хлебном месте стая, дотоле строго отбиравшая в свои ряды достойнейших, принимает в себя ничейного дедушку и ничейного ребенка — пока еще родим своих, а тут уже психологический комфорт явочным порядком.

То есть фокус в том, что нам нравится, когда где-то неподалеку «бегают, падают и плачут перепачканные малые дети» — если, конечно, нет необходимости в одно лицо за этими детьми присматривать и обеспечивать им пропитание. Один младенец, три юниора и два подростка на пятнадцать взрослых женщин и пятнадцать взрослых мужчин — вполне достаточно для ощущения, что у нас тут все хорошо. А когда этот младенец перестанет исполнять свои функции младенца, отрастив километровые ноги и пубертатные прыщи — можно завести следующего. Внутри того же племени, но другими родителями. Следим за руками — я не о демографии сейчас говорю, демография она вообще не про психологический комфорт. Хотя в сообществах долгоживущих людей, которые технически могут той же самой парой раза три заводить нового ребенка, когда предыдущий уезжает учиться в университет, даже такой уровень воспроизводства великоват.

Вот здесь есть еще один нюанс, связанный уже не с биологией, а с нами, читающими. В атомарной семье индустриального и сразу-постиндустирального покроя, где на каждого младенца приходится примерно полтора взрослых, исполнение обсуждаемого драйва становится примерно таким же приятным, как гетеросексуальный контакт селянки с ротой. Младенец и даже тоддлер не рассчитаны на одного взрослого, наши программы считают, что мы рождаемся в племя. Люди, способные просчитать последствия, умеют затыкать потребности теми или иными пустышками, и именно поэтому в однокомнатных квартирках сорокаэтажных человейников очень мало детей, но много котиков и мягких игрушек.

Но природа не дура, чтобы звать на подвиг особей, которые должны еще долго быть функциональными. Пресловутый «родительский инстинкт» отлично удовлетворяется ребенком сестры, ребенком подруги, ребенком коллеги — если вы возитесь сколько-то времени с этим ребенком регулярно (давая тем передышку основным ответственным лицам), то драйв поставит у вас в голове галочку «программа исполнена» и уровень лично вашего счастья подскочит. А уж тетешкаете вы малыша по пятнадцать минут каждым вечером или строите шалаш с парой пятилеток по субботам, программе все равно.

Но даже и в достаточно поддерживающем контексте большой семьи, дети — это всегда вклад ресурса вовне. Во что-то, что заведомо не окупится, не вернет процентов. Они уйдут куда-то, куда нам нет дороги, обгонят, исчезнут за горизонтом. Иметь детей, объективно, невыгодно.

Но это просто прикольно.

И как сингулярности знают, что прикольно и интересно, хотя дико хлопотно, иметь у себя людей, так и люди знают, что иногда нужно позволять сексуальным и репродуктивным драйвам перехлестывать через все культурные барьеры, порождая новые истории.

Хотя, конечно, сцыкотно.

— Вот что, — сказала Майя и вздохнула.

— М?

— У меня экспресс через сорок минут.

Он молча улыбнулся.

— Вот что, — повторила она, — у меня к тебе просьба. Очень-очень серьезная.

Он ничего не ответил, но убрал руки с ее бедер.

— Мы живем на разных скоростях. К тому моменту, когда я смогу позволить себе завести детей…

— Я сопьюсь или сдохну, — спокойно ответил он.

Она кивнула.

— Я тут в некотором роде посоветовалась с мамой…

— В некотором роде?

— Ну. С ней самой сейчас не очень-то можно посоветоваться…

— С цифровой моделью, что ли? — поморщился он.

— Да ну. Не то. Меня тут научили… Ну… Без внешней поддержки. Прямо внутри.

— А! — понял он, — ну, типа думаешь — а что бы мать сказала на это — и слушаешь, да?

Майя открыла рот, закрыла рот и пробормотала:

— Ну… В общем, да.

Он доброжелательно кивнул.

— Ну. Нормальный ход.

Майя, которая потратила на учебники по гештальту примерно две недели свободного времени, с силой выдохнула и продолжила.

— В общем, она — ну, как бы она — говорит, что надо брать что можно из одного времени в другое. Дай мне своего семени. Я сейчас… на работе. Не могу остановиться. Но я могу зачать твоего ребенка потом.

Если бы ты встретил королеву эльфов, Томас. Она бы взяла тебя к себе лет на двадцать, или сама бы сошла в твой дом, пока ты жив. Но я — гончая дикой охоты, я собака Короля Мстителей, и я не могу остановиться.

Мама Рина

Моя школа, мой город, мои стаи зеленых колибри над баньяном.

Университет.

Мои игрушки на окне.

Хеллоубоб.

Новорожденный ребенок Парвати.

Стоп.

Стоп.

Если я сейчас зарычу ему прямо в лицо, добра не будет.

Она отдышалась, собралась с мыслями и продолжила:

— Я понимаю, что это очень серьезная просьба.

Он засмеялся, встал и легко, как в невесомости, даже не покачнувшись, влился в комбинезон.

— Куда идти? — деловито спросил он, — это же где-то у врачей? Иголкой, или чем там берут?

— Да ну, — удивилась она, — просто кончить надо, — и ухмыльнулась, — я помогу с этим.

Глава 14, В которой демонстрируется широта вариантов интерференции природного занудства с профессиональным опытом, в быту именуемой интуицией

Перед отъездом майора Циклаури поинтересовалась у Сусьяхи Герр-Загенхофа, каково будет наиболее интересное именно ему выражение ее личной неофициальной благодарности. Проржавшись и перечислив необыкновенно длинный список гетеросексуальных практик, доктор предложил сходить в бильярд. Где майору и обыграл, правда весьма не сразу. Потом они дунули чего-то легонького вчетвером с его женой и одной из внучек. После чего майора поднялась на межстанционном трамвайчике до пересадочной станции, поблагодарила за хлопоты сингулярность — та, (то есть в коммуникации с майорой — тот) кивнул и пожелал успехов в надирании задницы тем, кто все это устроил и вообще удачи. Маршрут Амалии предполагал один перелет на гражданском варпоходе и там уже личный и информационный контакт со своей следующей боевой группой и боевой задачей. Вникать в публичные материалы по ситуации нечеловек с лицом, похожим на Товарища Пака, не рекомендовал. Вранья и пропаганды там, в общем, не ожидалось, но, как и та сингулярность, что демонстративно регулировала мышление Майи, куратор восстановления майоры Циклаури считал, что эмоциональная перегрузка в отсутствие возможности реально начать что-то делать эффективности человеков не на пользу.

Майора приняла вводные, и взяла место с отключкой.

В военном транспорте, подобравшем ее на пересадке, случился знакомый. Ну, как знакомый — капитан Бильго.

Майора и капитан кисло посмотрели друг на друга. У капитана, который вернулся в строй на три недели раньше, была нежно-розовая, румяная правая половина лица. Левая, натуральная, казалась густо загорелой и вокруг глаза легли первые морщинки.

Майора и капитан дружно подумали «Буринас» и дружно же помолчали.

Старый пень как-то убедил сингулярность себя не эвакуировать — и то сказать, это, вместе с его сложным жизнеобеспечением, заняло бы много усилий многих людей, а они в те семнадцать минут были не лишние в других местах — и весь оставшийся промежуток времени перегружал куда-то на надежные носители какие-то свои данные. Данные сохранились благополучно.

Потом — чисто чтобы сменить тему — капитан кратенько описал на что, с его точки зрения, был похож расклад на момент его командировки с театра военных действий в сторону транспортного перекрестка.

Общий расклад заключался в том, что исполнившую попытку геноцида группу систем определили примерно недели за две — как только, по факту завершения возможного жизнеобеспечения, перестали спешно собирать живых людей и занялись сортировкой обломков и тел.

Скрыть происхождение человеческих тел в ойкумене, где база генетических вариаций восходит местами аж к Сол-три, нельзя никак. Да и оборудование себя обозначает, никакая маскировка не держится в тех случаях, когда к изучению вопроса подключаются десяток-другой сингулярностей с их базами данных и возможностями про просеиванию биг даты.

Так что едва у капитана схватилось кровообращение на новых тканях лица, которое ему снес к чертям вместе с половиной шлема наглухо потерявший самоконтроль спасаемый симбиошпак, его выдернули с одра болезни и вкинули обратно трудиться. Безопасников на организацию оцепления региона налетело со всех сингулярностей, как дрозофил на гнилое яблочко.

Ситуация, с одной стороны, была типичная — группа систем, управляемая несубъектными ИИ под руководством той или иной степени упоротости политической системы, возомнила о себе и полезла учить жить окружающих доступными им методами.

С другой стороны, ситуация была нетипичная по целому ряду сравнительно косвенных параметров. Во-первых, совершенно было неясно, чем досадила этим придуркам именно семья, в которой жила майора Циклаури (ну и капитан Бильго), семей сингулярностей по соседству было еще пять, и три были заведомо слабее. Во-вторых, что, в принципе и привело к столь вопиющей результативности атаки, никогда раньше никто не атаковал объекты, находящиеся довольно-таки глубоко в гравитационной воронке, прямым выходом из варпа. И тому была причина.

У оборота «гравитационная воронка» с момента открытия варпа появился дополнительный смысл. Если на удалении от крупных объектов граница между световым космосом и варпом весьма пренебрежимо отличалась от математической плоскости, то возле этих объектов граница варпа-то свойств не меняла, а вот космос от нее в некотором роде удалялся. Одна плоскость оставалась плоскостью, а вот другая — нет. При попытке выйти из варпа, например, на планете любой объект превращался в мелкое субатомарное крошево, размазанное примерно по самой планете и ее ближайшим окрестностям (почему, собственно, варп и не был открыт до тех пор, пока люди и их ИИ не начали шастать вдали от существенных гравитационных объектов). Но даже выходя в районе станции, болтающейся возле скромной черной дыры, варпоход появлялся в реальном пространстве далеко не единым куском (и да, его операторы — тоже).

В общем, вопрос стоял так: не то беда, где эти системы надыбали столько варпоходов (рывковое напряжение экономики, и набранные кредиты без расчета что-то потом отдавать могли это обеспечить), а то беда, где они набрали столько варперов-камикадзе? Наделать камикадзе в условиях более-менее плотно закрытого пространства, типа космической станции — как два пальца, но их надо обучить, они должны где-то по варпу пошляться, а человека с характерно искаженным личностным профилем любая сингулярность опознает, как опознавала при минимальном внимании школьная медсестра школьника, регулярно избиваемого в семье. А варпер, избегающий контакта с сингулярностями… Сложно что-то.

Ответа, что характерно, пока не было. Осажденный регион огрызался и явно был морально готов к долгой позиционной борьбе, а окружившая его стая очень сердитых соседей и соседей соседей имела весьма ограниченные возможности порешать проблему, поскольку нормативы по потерям среди гражданского населения сингуляторными правилами задавались очень и очень невысокие, а за их нарушение ни биоофицерам, ни корабельным ИИ ничего хорошего не светило.

Варп под регионом теперь кишел наблюдателями точно так же, как и световое пространство, мышь не проскочит, но вот удастся ли в скором времени выудить хотя бы понимание кто и зачем устроил немотивированное побоище — оставалось неясно.

Майора невольно сморщилась.

Капитан сочувственно кивнул.

У них обоих, так же, как и у всех причастных к ситуации сингулярностей и квалифицированных специалистов, болели зубы от понимания того, что их притащили к этой группе систем за кольцо в носу, а источник вони, находясь — со стопроцентной вероятностью — где-то в совершенно другом месте, похохатывает и… и… и делает что-то, ради чего весь говенный цирк и был затеян.

Но что?… И где?

Тем временем военный транспорт, на котором они должны были двигаться в сторону этого не добрым словом будь помянутого региона, отошел от перевалочной станции (как и все перекрестки, расположенной ну очень далеко от ближайшего гравитационного объекта) и покинул космос.

Что такое находиться в суточном варпе с активным безопасником? Существуют, конечно, способы выжить и остаться в своем уме, но все они не очень надежны. А если безопасник еще и имеет основания для смолл-толка с вами, то дело совсем худо.

Просто задайтесь вопросом, какие функции могут выполнять безопасники в реальности, где сохранение и структуризация данных — задачи, выполняемые персонажами гораздо более быстрыми и сильными, чем люди или любая, составленная из людей структура? Где функции охраны выполняют манипуляторы-автоматы с тоже значительно превосходящими человеческие возможностями? Остановитесь в этом месте. Пожуйте этот вопрос.

Да, безопасники — это специалисты по косвенным вопросам, выявляющим латентные свойства ситуаций. Вибриссы. Патологически любопытные, не знающие стыда гиперактивные ублюдки. Представьте себе, что Майлз Форкосиган попал в разведку не по счастливой случайности, а штатным образом, распределенный по психологическому профилю в этом направлении специализации где-то в середине средней школы. Нет, умерять свои аппетиты в смысле данных по частной жизни других людей их, конечно, учат. Ну, как учат. Дрючат! Жестоко дрючат! Но во всех остальных вопросах это невыносимые люди.

Ну и в результате, когда Амалия, продрыхнув в своей каюте с чистой совестью одиннадцать часов (Сусьяха велел спать всегда, когда есть для того техническая возможность, мозгу еще надо догонять и доперерабатывать остатки стимуляторов роста), вышла чего-нибудь сожрать в кубрик, тут же, пока она еще нетвердой рукой делала кофе, как чертик из табакерки выскочил Бильго и с виноватой улыбкой поставил перед ней на стол тарелку пхали.

Пока майора осознавала глубину проблемы, он метнулся по кубрику, запустил какую-то, стоявшую наготове программу в мультижорку и достал две кофейные чашки.

— Что за вопрос? — мрачно спросила майора и села перед тарелкой. Бильго подготовился. Бильго подлизывается. Бильго подстилает соломки.

— Субъективный срез событий двадцать пятого десяца двести седьмого года, — признался капитан.

— А объективного мало?

— Слушай, я там весь бой перерыл. Вы потеряли шестнадцать катеров, еле спасли одну из маток, ЧЕГО я не вижу?

— Узко смотришь, — припозорила капитана майора.

Капитан встал, вытащил из мультижорки хачапури по-аджарски, поставил перед майорой, разлил кофе по чашкам и сел снова.

— Я кусок говна. Я не понимаю, куда смотреть.

— В боевые отчеты непотерянных катеров, — буркнула майора с полным ртом. Капитан хлопнул перед собой читалку и врылся.

Ну, еще бы, если вопрос его интересует, то все данные в пассивную электронику-то он себе загнал.

— Ааа!!! — заорал он через тридцать восемь секунд.

— Спасибо за завтрак, — самым формальным голосом объявила майора.

— Еще кофе?

— А что, еще есть вопросы?

— На самом деле нет, — сознался он, — но…

— Так тебя интересует совсем субъективная сторона, о которой ты не имеешь права спрашивать, — холодно сказала майора.

Он кивнул.

— Воображай. Матка поднялась из мелкого варпа прямо под их базой, катера разбежались из-под щита, никто не сомневался, что потерь будет до едрене свечки, а куда деваться, ну и они ебошили по нам гравитационной волной — у меня в варп слетело под разными углами десять катеров, три вернулись быстро, два вырулили, но выскочили в космос где-то у черта на рогах, в полутора световых минутах, один вывалился полуразбитый, а четыре вошли так, что шансов на их возвращение не было никаких, у них тупо не было капсул на подъем с такой глубины, на которую они должны были провалиться с размаху при таком угле вхождения.

Капитан кивнул.

— А. Нежданчик.

— Охуеть нежданчик. Мы грызем эту сраную базу, она отплевывается, и тут мне Енот бодро свистит, что они с Машоцем заходят слева, где как раз у меня была полупустая рука, и я понимаю, что я потеряла берега, потому что у меня и Енот и Машоц обозначены уже как потери. Мне координатор говорит — я их тоже вижу, они блядь не глюк.

Бильго захлопнул книжку.

— Все, эффекты осознал.

— Буринас говорил, что позвал меня вообще как инсайдера фрейма, не вникал в субординацию. Потом веселился, конечно.

— Стыковка и перезагрузка в варпе на ходу, вроде бы, где-то уже отрабатывались, нет?

— Насколько я помню, вероятность удачной стыковки была какая-то кислая. Вынырнем, посмотришь что на сайхабе есть, насколько я понимаю Товарища Пака, отчет он не сдать не мог. Судя по тому, что в практику оно до сих пор не пошло, опыт не транслируемый. Я не вникала.

— Вестерн какой-то, — мечтательно сказал Бильго, — прицепились к составу, натянули топлива и назад.

— Пиф паф, — мрачно добавила майора.

Бильго собрал посуду, скидал ее в переработку и убрел, снова закопавшись в книжку. Майора мысленно выдохнула. Примерно 80 % вопросов, которые интересовали капитана Бильго, он уяснил в процессе разговора, вообще не заикнувшись. Косвенные данные такие косвенные.

Товарищ Пак официально объявил Эрманиту Осу бригадирой качегаров и немедленно загрузил ее задачей надыбать в кратчайшие сроки по крайней мере троих новеньких. Петрович без руки, Ирвина, беднягу, до сих пор не нашли, и даже иди под солнечным ветром не скажешь ведь, какой там солнечный ветер на орбите черной дыры-то, и вот еще Гасан с Хадиджей решили уходить, так что Товарищ Пак оставался и без толковой качегарки и без ведущего смены. Вот и бери людей на борт парой — они, конечно, работают бодрячком, но и уходят оптом, да что ж это за жизнь да когда же это кончится. Так-то понятно, Гасан четко сказал — они с братьями за своих в ответе, а то две бабки, прадед и семеро детей, знаете, справляются совсем неплохо, когда молодые присылают жалованье; в вдруг перестанут?

Эрманита Оса перекинула на капитанский аккаунт два, по ее мнению, перспективных запроса. Товарищ Пак изучил, из скольки желающих она их повыковыривала, удивился и спросил ее в личку, что ж у нее отсев-то аж на первой стадии такой отчаянный? Вон тот мужик, например…

— Знаю его. Говнюк, — лаконично отозвалась новая бригадира.

— Ну, а работать кому?

— А чо, у нас место говнюка в команде вдруг вакантное?

Товарищ Пак задумался.

Доводилось ему работать в местах, где должность главного говнюка не мирно покоилась на чьих-то крепких плечах, а переходила из рук в руки, как эстафетная палочка. Спасибо неть. Ладно, еще две стоянки впереди, может там кого наловим.

— Присылай этих архангелов.

Эрманита Оса молча создала два чата с каждым из претендентов в качегары на согласование встречи с капитаном. Вот, как раз пойду на станцию потолковать с претендентами на остальные должности, там и этих рядышком втыкаем. Эх, кого ж я теперь вторым дублером капитана-то возьму, Коппера, извините больше к капитанскому посту не подпущу, а Жозеф один не вытянет… А новичку тем более никто руль не дает, будь там хоть гагарин во плоти.

Товарищ Пак несколько раз с силой выдохнул, убедился, что договорняки по расписанию утряслись и уткнулся обратно в технические документы по точке прибытия. Кроме их изучить и понять уже имеющиеся планы, на Товарище Паке лежала задача выдвинуть рацухи по увеличению безопасности проектируемого объекта и объектов с ним взаимодействующих.

Необходимость строить рацухи не по опыту, а по запросу Товарища Пака нервировала. Для таких запросов, извините, есть ученые. А он — инженер. Конструктор и наладчик работающей техники из чьих-то чужих идей, ну а рацухи это уже вторичный результат. Все предыдущие Товарища Пака рацухи рождались именно в попытках управления уже имеющейся техникой, в качестве уточнений.

Тут же весь проект был больно борзый. Поскольку вообще все передвижение в варпе зиждилось на искусстве убедить этот самый варп, что весь твой пузырь является ноль-мерной браной, то коннект любого объекта с любым объектом требовал очень строгого уравнивания пузырей по конкретной двумерной бране. В принципе, это давало целую кучу вариантов по струне… ну, одномерной бране в пределах двумерной… На которой висел варпоход, тут что было хорошо — пузырь жрал энергию на увеличение двух измерений, а третье фактически ситуацию не изменяло (а вы думали почему варпоходы таки длиннющие).

так что варпоходу было вообще все равно какой точкой себя входить в коннект (Товарищ Пак проверял это на практике гораздо больше одного раза. Хотя отчитался только однажды — и вот, извольте видеть, результат)

Но стационарный объект, который собирались подвесить в варп на постоянной основе, во-первых, нуждался в какой-то форме имитации гравитации, чтобы там можно было работать; во-вторых, должен был противостоять колебаниям варпа самостоятельно (качегары не настолько быстро возобновляемый ресурс, как магнето или капсулы Минковского). Проблему, типа, решили, запроектировав базу в виде последовательности вложенных вращающихся с разной скоростью бубликов, но это оставляло всего две точки для коннекта между базой и подходящими к ней варпоходами — а именно выходы оси вращения. А это было и маловато, и рискованно, а главное, ось вращения можно было, конечно разместить изначально на двумерной бране, но это до первого колебания двумерки, а дальше как? Какую я вам тут рацуху подгоню? Подходить и ждать, пока оно докачается куда нужно?

А это в принципе вариант… Товарищ Пак озадачил локалку построением модели. Тараканьи бега все это, вот что. Ну, может, пока мы доедем, там и без нас что-то определится.

Глубоким-то варпом грести было недолго, но состав Товарища Пака был, прежде всего, грузовой, и к концу дороги все семнадцать километров его должны были нести исключительно снарягу и расходники для это самой стройки, а их предстояло не только собрать, но и скомпоновать так, чтобы технически можно было разгрузить, причалив к чужому пузырю. Вояки и сингулярности за истекшее с двести седьмого года время как-то сам коннект алгоритмизировали, но как именно — Товарищ Пак еще не знал, и этот вопрос его тоже, мягко скажем, нервировал.

Хорошо было Гасану — встал и уволился. Самому Товарищу Паку, в отличие от членов его команды, варианта соскочить с задачи никто не предлагал.

Товарищ Пак разыскал под подушкой выдру, обнаружил, что чип в ней еле дышит и расходники выгорели начисто еще в прошлый раз, и полез в чат, искать кого-нибудь трезвого, чтобы ему пообещали на обратном пути из увольнительной взять выда.

Много выда.

Блока три, наверное.

Глава 15, В которой проводятся аналогии между человеческим и полисистемным социальным анатомическим устройством, а также предлагается оставить разных людей в покое

Вдумчивый и подозрительный читатель (а вряд ли какой другой читатель досюда доберется) уже наверняка задался вопросом, что в описываемом космосе представляет из себя исследовательская группа Флоренсана Камю, если функция «пойди разузнай и разнюхай» (черт, пора переставать прямо цитировать Киплинга, это становится неприлично) плотно и обоснованно занята профессией безопасника.

Проблема в том, что безопасник, по самому устройству этой профессии с древнейших дополетных времен, призван не столько к любопытству, сколько к любопытству по поводу чего-то, что идет не так, а следовательно, волей-неволей постепенно в любой централизованной системе забирает себе в том числе и функцию определения того, с какого момента начинается «не так», а забрав себе эту, совершенно по идее не присущую ей функцию, розыскная структура взрывается лейкемией ведьмовских процессов, терроров 1937 или 2057 годов… Ну, читатель в школу ходил, ему есть что, содрогаясь, вспомнить.

И в случаях, когда сбой, причем, к сожалению, вероятный сбой какой-то системы предсказуемо захватывает ее всю, то единственный рабочий метод это децентрализация и рассредоточение ракурсов. В организме человека множество разных типов лейкоцитов, и не про всех них мы сейчас четко можем сказать, в чем именно их функция. А ведь помимо прямого иммунитета, еще существует и проходящая через кору — то есть через сознание — болевая и проприоцептивная чувствительность, и когда ополоумевший иммунитет валит вас в тяжелую аллергию или цитокиновый шторм, сознание имеет право вмешаться и окоротить зарвавшихся безопасников таблеткой антигистаминного.

Таким образом, независимые, демонстративно неинтегрированные в структуру подчинения исследовательские группы самого разного толка для большого смешанного по типу субъектности социума выполняли роль уже не рядовых лейкоцитов и моноцитов, а рецепторов чувствительности, ну, или конкретно в случае группы Камю — роль B-лимфоцитов. Тех самых, кто вправе выставить палец вперед и заорать «ведьма!», ну то есть выработать соответствующие ситуации антитела, которые уже проинформируют весь остальной иммунитет, кого именно мы сегодня ловим в нашем крово- и лимфообращении, а порой и вламываемся даже в частные клеточные барьеры.

Поскольку функция эта в биологических структурах все равно является очень ответственной, а главное, несущей большие последствия для реализовавшего ее организма, в том числе, в случае ошибки, последствия самые печальные (посмотрите вероятность летального исхода при отеке Квинке), то разумные социальные системы предпочитают слегка замедлить реакцию, но подвергнуть ее дополнительной проверке и снова силами независимых структур. Группа Камю (как и многие другие группы с похожими функциями) разведывала, сопоставляла, делала выводы и докладывала — а решения принимали уже совсем другие силы.

Работали они, в основном, в предыдущие годы, с динамикой интерференции кода, производимого разными акторами (в основном абиологическими), изучали агрессию кода, перехваты приоритетности одними программами над другими, использование одним кодом древних предустановок другого кода — понятно же, что с одной стороны никто уже давно не мог написать с нуля действующую программу, которую можно было бы с толком применить где-то, помимо школьного эксперимента — но старые программные блоки несли старые уязвимости, и не все они были обнаружены. Наковыривали сложные и тонкие манипуляции с предустановками целей кода, в общем, это была, хотя и реально опасная и приключенческая, но в основном математика. В результате чего абсолютно очевидная майина идея «а посмотрите как они со своим биопотенциалом обращаются» была для группы Камю отличной шуткой — ужасно глупо, ужасно смешно, отлично работает, и кто теперь дурак?

И разумеется, этот метод не срабатывал на всех возможных раскладах, но позволял значительно сократить количество ситуаций, в которых вдумчивое изучение до старта элиминации было вообще необходимо. Этот код небезопасен для ваших людей — зачем еще изучать, безопасен ли этот код для вашего кода? То есть изучать надо, но уже в жанре «примеры явной запрещенки», без вариантов позволить такому коду шляться по обитаемой вселенной.

На новой локации, куда воткнули команду Камю — это была какая-то тихая полусанаторного типа станция на хвосте молодой, еще прерывистой сингулярности — им выделили места достаточно для полноценного мозгового штурма, все технические возможности, которые могла сингулярность туда вбросить для обеспечения групповой работы не хуже, чемна любой планетарной базе, и всю информацию, которую сингулярность могла подвезти от своей более массивной родни или заказать у дальних соседей. Местное население абсолютно не удивлялось (к ним подвозили каких-нибудь экзотических изобретателей всяких вундервафель на полгодика-год, сколько они тут себя помнили)

Тарас несколько раз топнул ногой, стоя прямо перед Майей. Она застонала и подняла голову.

Отец говорит что ты заколебала, — покровительственно подумал Тарас, — ты создаешь в команде недолжное напряжение, показывая пример стахановской переработки. Или ты идешь купаться, или я тебя из ведра оболью.

— Я мысль потеряю, — вслух пробормотала Майя, — уйди.

Юноша вздохнул и сел по-турецки прямо перед ней. Сквозь золотистые кудрявые волосы падал свет.

Я буду сидеть здесь и смотреть на твой поток по МРТ. И я увижу, когда ты ее зафиксируешь. И если ты промедлишь хоть еще секунду после этого — то ведро вот оно, и оно не пустое.

Майя мстительно вообразила Тараса кончающим. Он тихо ахнул и отполз сантиметров на десять.

Так, что там… Динамика внутрикодовых дискуссий по проблеме неоптимизируемого бионаселения… Да что ж ты будешь делать, какая хреновина получается…

Она подумала в адрес Стефании и Бильдтштейн, которые вдвоем считались окончательными арбитрами по геометрическим проекциям

Не пойму что за фигура выходит. Это вообще не фигура, если ее на географию космоса накладывать. А варп бы вообще плотности не задавал, а плотность видна, и она мембранная.

Отставить об этом думать, — мрачно сообщил голос Камю, — с этим уже все понятно. Наложи на свою карту динамику волн поверхности варпа и не забудь учесть, что там квазар снаружи недалеко.

И что?

А теперь пусть тебе построит точку пересечения объектов, неускоренно движущихся в световом космосе. Я тебе готовую схему нарочно не отдавал, ждал, пока ты сама прокусишь. Вообще я позавчера ждал. Тупишь, дорогая.

На Майю пролилось ведро холодной воды.

— Ты перестала размышлять, — обвиняющим голосом сказал Тарас.

— О да, — тихо сказала она, — перестала, — и начала вставать на ноги.

Он бросил ведро и пустился наутек.

Майя не побежала следом — еще чего, а медленно, спотыкаясь, побрела в сторону озера. С наложенными поправками в виде медленных — длиной по солнечному месяцу — варп-волн, медленно, но неумолимо меняющих курс неускоренного объекта, источник чего-то, что вызывало у сингулярностей метания и растерянность, выражавшиеся в отвлеченных рассуждениях, а у несингуляторных ИИ выплески немотивированной неосторожности, в общем центр этого чего-то лежал где-то в пределах ее родной семьи. Точнее, лежал там пару сотен лет назад.

Она непроизвольно подняла руку и погладила графитово-серую бусину микростасиса. По бусине вились плетеные узоры. Пальцы сами перешли на вторую. Между бусинками на струне — тоненькая демпфирующая пружинка, такая же серая, увитая мелкими листиками. Струна — самая крепкая, на которую согласился производитель самых неубиваемых стасис-контейнеров.

А вдруг ты зацепишься ею и тебе оторвет голову?

Ситуация, что их сорвет с меня, морально сопоставима, — ответила тогда Майя.

Ну имплантируй, зачем так рисковать?

Я должна иметь возможность всегда к ним осознанно прикасаться.

В разговор тогда вмешалась сингулярность и сообщила, что значимость объекта неиллюзорна.

Майя остановилась.

Флоренсан, — подумала она — а те штуки, с которых нас сняли?

Оттуда же, — ответила Бильдтштейн, — если принять во внимание возмущение сто двенадцать лет назад, которое их ускорило до ноль семь солнечной и расшвыряло. Вот, смотри где был перелом движения.

Вот теперь ты правильно чувствуешь себя, детка, — злобно сказал голос Камю.

Мы тоже трясемся все, — добавила Стефания, — что делать, это наша работа.

Майя вдруг сообразила, что не только Камю и Стефания привезли на эту точку детей или кого-то из близких. На шезлонге у берега, под зонтиком, лежала очень пожилая мама Фу И.

Она снова провела рукой по бусинкам. Да. Мы боимся.

— Так, — сказала Эрманита Оса, — отъебались от парня, бегом.

Товарищ Пак насторожился и мысленно сунулся в кубрик. От кого отъебаться, там не было вовсе, стояли пятеро уходящих в увольнительную, все пятеро в напряженных позах, и Равуни хмурился на Эрманиту.

— Ну ты за него-то не решай, — пробормотал Жозеф.

— А я ему вообще ни слова не сказала, локалка свидетель, — отперлась Эрманита Оса, — сам чо решил то и решил. Мне нужно вмешиваться? И так еще одного качегара где-то искать, ты видел, что за труха тут на свободных вакансиях сидит? А следующая стоянка последняя, никого не найду, мне Товарищ Пак жопу оторвет.

— Оторву, — сказал локалкой в кубрик Товарищ Пак. Честная компания непроизвольно посмотрела вверх.

— Да я ж за него и волнуюсь, скиснет же, — продолжил гнуть свое Жозеф.

— Вот честно, за две пропущенные стоянки никто еще не умирал. Чувак что-то там думает, хрен ли мешать?

— Да дайте человеку спокойно подрочить, — в кубрике прибавилось народу, вошел, вытирая руки от проводящего геля, Коппер.

— Вали отсюда, специалист блин по сексуальным девиациям! — почти в полный голос рявкнула Медведица. Товарищ Пак подпрыгнул и невольно сморщился.

Коппер демонстративно положил грязную тряпку на стол, выпил стакан воды, поставил стакан тоже на стол, взял тряпку и ушел. Равуни проводил его взглядом, быстро взял стакан и сунул в переработку.

— Так, кто через три минуты будет еще на борту, пойдут помогать Копперу, — резюмировал Товарищ Пак.

Поскольку такими предложениями Товарищ Пак никогда не разбрасывался, через полторы минуты локалка сообщила ему, что пятеро из шести числящихся в увольнительной работников покинули борт. Он удовлетворенно хрюкнул, выкинул вопрос стиля, в котором приличествует проводить увольнительные, из головы, и вернулся к новым материалам, которых ему наприсылали из конечной точки, и на которые до старта следовало дать какой-никакой ответ.

Ну, кое-что они там порешали, хорошо. Ага.

А вот научники еще подогнали… Находится на тестировании, к следующей вашей стоянке определится, на что именно рассчитывать. Ну и ладно, лучше так, чем уже с полным составом танцевать там вокруг, не зная, как оно реагирует.

У Товарища Пака сильно болела голова, варп на этом перегоне шел неспокойный, ну не шторм, конечно, но волнение имелось, их сбило с направления, пришлось проворачиваться, составы в варпе поворотов не любят, Олаф потянул правую руку и шею сейчас отсыпался. Сам Товарищ Пак провел в рубке девятнадцать часов подряд, потом причаливал, потом шесть часов продрых, и вот извольте видеть, почта трескается. Вакансии еще закрывать надо кем-то, а реально же некем. Так пойдет, надо будет радоваться, что Димка бухать перестал, хотя, конечно, черт его знает, куда кинет от внезапной смены жанра. Как не хватает Петровича, как не хватает Петровича. Эрманита баба адекватная, но не пойдет же она к дураку этому в каюту рассказать, что из-за девчонки так убиваться не дело.

Товарищ Пак поморщился. Поубиваться он бы и сам был не прочь, но на стоянке капитану вообще не разогнуться, а в варпе, извините, варп. Впрочем, будет тихо — можно будет и поубиваться.

Ама.

Ама.

Нет, блин, надо работать.

Часа через четыре его вытряхнул из очередного чертежа осторожный мяв локалки о том, что кто-то со станции желает с Товарищем Паком лично побеседовать. Пак вытащил обе руки из объемного изображения узла, поинтересовался, кто звонит, досадливо сбросил голограмму и встал. Разговор будет серьезный, на пол-внимания не уместится.

Звонили контрабандисты.

Разумеется, Товарищ Пак не был таким идиотом, чтобы таскать в сингуляторные зоны запрещенку. Но — нюанс — в старых несингуляторных зонах иногда запрещенкой или подакцизом бывали настолько невинные вещи, что диву даешься. Во всей сфере влияния Сол-три, например, а это таки полторы сотни световых лет, до сих пор строгой запрещенкой шел выд. Местами его нельзя было продать-купить, а кое-где и при себе на борту иметь.

Пространство большое, публика разнообразная, законы в разных регионах еще разнообразнее, и варперу иногда не вредит задержаться где-нибудь посередине нигде, подождать, пока принырнет встречное судно, перекинуть туда что-нибудь или что-нибудь принять и двинуть со скромным видом дальше. Ручки вот они — ни в чье пространство ни с чем порицаемым мы не входим.

Контрабандисты были парни адекватные, вопрос цена-риск решали здраво, совсем говна, по крайней мере Товарищу Паку, не предлагали. Пару раз он, правда, извинялся и отказывался — именно в те разы, когда ему приходилось шпарить куда-то глубоким варпом с вытаращенными от натуги глазами, и выныривать поближе к поверхности означало терять охренительное количество капсул. Некоторое их количество, так же, как и магнето, всегда можно списать на аберрации варпа, но надо же и берега знать! Понятно, что все эти чудеса зиждились на том обстоятельстве, что в варпе локалка спит, а тащат за нее очень короткий список функций пассивные схемы, которым голову задурить за отсутствием оной вроде как даже и не сложно. Но правила надо уважать, их не ради забавы писали — нарушаешь, следи сам за последствиями.

И сейчас Товарищ Пак вообще не хотел брать никакой контрабанды от слова абсолютно. Шел он от этой, несингуляторной, но на диво здоровой на общую атмосферу, локации, в сингуляторную зону, догружался там стройматериалами и там должен был нырять почти вертикально вниз — куда я вам тутподоткну прогулки за угол? А брать такое, что надо будет держать в составе в глубоком варпе, на военной станции, а потом куда-то закидывать — это вообще ни в какие ворота, ему вояки откусят ноги по самую шею. При чем мелкими кусками и будут правы.

— Схе, Кахтлан, — сказал знакомый голос.

— Схе, Кейден, — ответил Товарищ Пак и нахмурился сильнее. Кейден был парень не дипломатического толка, и обычно договариваться его не посылали.

— Вообще не коммерческий разговор. Прям очень сильно надо кое-что вывезти, не отсюда.

— Почему я?

— У тебя маршрут объявлен же! Тут по дороге вообще, вильнуть на сорок лет, делов.

— А скинуть где?

— Да вот с этим-то как раз… С этим проблема, — признался Кейден, — по-хорошему, вообще бы это из космоса убрать нахрен. На подольше.

— А суть сюжета?

Кейден помолчал, помялся, явно не очень понимая, как объяснить, наконец разродился:

— Эвакуация. Один персонаж хочет лечь на дно, пока тут сам знаешь что.

— Сам знаю что?

— А не ты, чтоль, ноги тут унес без хвоста?

— Ну я.

— Ну вот один тут… Считает что лучше отлучиться. Точнее, старшие его считают.

Ах, вот оно что. Кто-то из субъектов решил прятать свежую модель. С одной стороны, не пофиг ли, любой код в варпе либо лежит тихо и дисциплинированно, либо опять лежит тихо. С другой — приволочь даже совсем пассивную упаковку неведомого кода на военную базу… Ну так себе идея.

— Я так слыхал, тебя вояки наняли, — продолжил Кейден, — так вот, эти старшие вообще не возражают, если упаковку изучат, проверят, просветят чем хотят… Но главное, не заикайся нигде в космосе о ней ну и не запускай, разумеется. Если вояки ее у себя поднимут в глухой зоне позырить не дрянь ли какая — это можно. Но и то… лучше вполголоса.

— А что ты щас мне по публичному каналу звонишь?

— А я все равно конкретики не знаю. Будет принципиально согласие — тебя с конкретикой догонят.

— Ситуацию воякам сдам мгновенно, — предупредил Товарищ Пак.

— Вообще без вопросов, любой анализ, любая просветка, — с облегчением согласился Кейден и вышел из контакта.

Хренассе, — оторопел Товарищ Пак, — это что, он решил, что я подписался? Это как? Кейден, и все его товарищи, и большие и малые, в жизни так не делали, любая договоренность обжевывалась до полной убежденности в отсутствии любых возможных нежданчиков, и вот пожалуйста.

Совершенно смурной, он бросил работу, заложил выдру за ухо и пошел в кубрик закинуться чем-нибудь высокоуглеводистым.

За столом, освещенным маленькой угловой лампой, неподвижно сидел Димка. Перед ним стояла кружка с чаем, в чае плавал лимон и торчала ложка. Димкины кулаки лежали справа и слева от кружки.

— Я жрать буду, тебе чего-нибудь сообразить за компанию?

— А? Спасибо, капитан, — совершенно нормальным (фух) голосом отозвался Димка, — да чего сам будешь, того и мне, просто порцию подними и все.

Товарищ Пак велел мультижорке сварить полста пельменей, натащил на стол каких-то недоеденных соусов в чеплашках, налил себе чаю (без лимона, конечно), положил пару вилок, вывалил пельмени в большую миску и сел напротив качегара.

Они медленно, со вкусом, отоварили всю миску и по здравому размышлению запустили еще два десятка на добавочку. Елва мультижорка пискнула, что дело сделано, по нижнему коридору от причального выхода кто-то затопал.

Эрманита.

— Мать, пельмени будешь? — подумал Товарищ Пак в локалку.

— Давай, — отозвалась бригадира.

Товарищ Пак высыпал добавку в ту же миску, запустил еще три десятка, достал третью вилку.

— Слышь, капитан, а у тебя дети есть? — вдруг спросил качегар, прожевав очередной пельмень.

Товарищ Пак секунду помедлил с занесенной вилкой.

Ама.

Нет. Не сейчас. Не здесь.

— Нету, а что?

— Да вот, грею голову.

— Голову греть — полезно, — сообщила Эрманита Оса, входя в кубрик. Раздула ноздри, глянула в миску, — ну вы чо, худеете что ли? Что это за поскребышки?

— Вторая порция, добавочку делали, — отверг претензию Товарищ Пак, — щас третья сварится, садись и ешь.

— У меня, ты понимаешь, отец был такой… — Димка скривился, — в общем самое лучшее что я от него видел это когда он в рейс уходил, сразу веселый такой, застегнется, не орет, чуть ли не приплясывает. А ну вот так подумать, а нахрена вообще так, когда все только и радуются что ты свалил.

— Бухал, поди, — плоским голосом спросила Сестрица Медведица.

— Ну разумеется бухал, — удивился Димка.

Товарищ Пак вдруг осознал, и удивился, что никогда не обращал внимания. Вилку Димка держал в кулаке.

— А мать у тебя?

— А чо мать. Я ж… Я ж не могу ребенка выносить. Мне смысл на мать-то смотреть.

— Ваще не о том спрашивала, — очень сдержанно ответила Эрманита Оса, — а о том, бухала ли матушка твоя, но то что ты вот щас сказал это тоже важно. Бухала, нет?

— Да когда ж ей? — опять удивился Димка. — Так-то она конечно это дело уважала, чего, но у ней была ее заветная бутылочка, она там, в пятницу или на праздники губы намочит… Ну, на Рождество рюмочку. Бутылки ей на два года хватало. Раз брат у ней остатки выпил, ох ору было. Она пошла, продала его какую-то приблуду, взяла другую бутылку себе и поставила. А сдачу ему отдала.

Медведица и Товарищ Пак переглянулись.

— А мне нравится такой подход, — признала бригадира, — мать у тебя таки не дура.

— Я и не говорил, что дура, — огрызнулся Димка.

Бригадира подперла подбородок кулаком и тяжело задумалась.

— Вот, блин, я и думаю, — тоскливо продолжил качегар, — что лучше — когда отец мудила или когда его и в расписании нету?

— Слышь, знаю чо делать, — Эрманита опустила руку и уже во весь рот улыбалась, — вообще реально не трудно, грокнешь на ура.

Товарищ Пак уставился на нее вместе с качегаром, с одинаковым недоумением. Так-то что-то придумать — это она может, но что тут вообще придумаешь? Из сериалов папку косплеить? Да ладно?

— Вот слушай, у вас там на Киллашандре женские семьи-то есть? Чтоб одна баба и вторая баба?

— Лесбиянки? Ну, немного но есть, — отозвался Димка, — ну я вроде знаю нескольких, у меня тетка старшая жила с ремонтницей, тож постарше еще, я ее баб Тиной звал, нормальная вообще. Погибла, оборвались они там всей бригадой.

— Нормальная, говоришь… Дети были?

— Конечно. Двое баб Тины, один теть Бессин, да они не считали их кто чей. Потом теть Бесса их всех троих подняла ну они уже считай взрослые были.

— Во, смотри. Вот этот твой брат двоюродный — двоюродный же, да? Который теткин родной. Ему твоя тетка мать, а вторая кто?

— Тоже мать, — недоуменно сказал Димка.

— Так не рожала ж.

— Да поровну.

— А тем пацанам, которые той, другой тетки, твоя родная кто?

— Ну мать же.

— Так не рожала же?

— Ну похрену же.

— А почему?

Тут Товарищ Пак понял. Он посмотрел на бригадиру с большим интересом.

— Ну как. Мать заботится. С работы пришла… И крутится. Тетка моя бывало на трое суток уходила, у них там… в общем, они так с рук на руки и кидали всех их, ну иногда нам, матери то есть, их всех троих перекидывали, а бывало и наоборот, как мать однажды ногу сломала, так мы там месяц прожили.

— Ну и всё, — пожала плечами Сестрица Медведица.

— Что всё?

— Пизда нужна, чтоб родить, а дальше поровну, что там в трусах. Просто планируй быть матерью.

— А если у детей мать и так есть?

— Ну, второй матерью. Сам говоришь, норм выходит.

Димка захохотал. Попытался вытереть глаза рукой и чуть не ткнул себе вилкой в лоб.

— Это, ты осторожнее, — предупредил его Товарищ Пак.

— Да ладно! Ох, бригадира, ох. Ведь правда! Не берет крестовая — попробуй плоскую. Реально же, должно сработать!

— Обращайся, — резюмировала Эрманита и покосилась на Товарища Пака. — Капитан, ты вроде обещал еще пельменей?

Качегар что-то пробормотал.

Товарищ Пак, с миской в руке, обернулся.

— Чего?

— Да я только щас понял, как у меня друг один… Вот он же тоже просто мамка. Старший брат он. Мы сначала, дураки, смеялись, придешь к ним он то игрушки собирает, то задницу кому-то моет. А мать говорила всё, как жаль, что у вас сестры ребята нет, я б ее за Бату отдала вашего.

— Ойвсе, — нервно сказал Товарищ Пак, — ты извини, навеяло. Я ж тоже старший брат.

Эрманита Оса заухала.

— Кто бы сомневался-то!

Глава 16, В которой превозносится ценность дипломатического протокола в контексте недобровольной коммуникации

Бильго явился с частным товарищеским визитом к майоре Циклаури в госпиталь. Лично. А она за время реальных боевых действий и забыть забыла, что эта холера тут где-то недалеко болтается. Оказывается, зря.

Оправдание у него было. Во время перехвата контроля за опорной станцией, где расхлестало в тряпки ту матку, где была майора, его тоже помяло, так что он, собственно, числился просто на другом этаже. Основной госпитальный блок висел в известной сторонке от происходящей движухи за общими щитами, в общем, тихо там было как в доме престарелых, ну и как и там, сплошные проекторы кругом, потому что если помятому военному не давать смотреть, как там подразделение без него, он найдет способ добыть эту информацию каким-нибудь замысловатым путем, а медицине потом собирай рассыпанные на пути этого квеста кишки.

Амалии лежать было еще минимум четверо суток, сгоревшие легкие в три секунды не восстановишь. Дышала за нее аппаратура прямо в кровообращение, по собственно дыхательной системе циркулировала непередаваемо отвратительного запаха газово-коллоидная смесь, так что даже сказаться отлучившейся на поиграть с камрадами в картишки она не могла.

Бильго въехал на кресле — точной копии того, на котором рассекал Фаддей Буринас, и сразу предупредил:

— Приличия знаю, три минуты и свалю.

Где тебя-то приложило? — подумала майора Циклаури.

Ну, щас я буду свои три минуты на это тратить, в локалке посмотришь, если интересно, — отверг коварный заход капитан Бильго.

Так чего хотел-то?

Я формирую очень говенный запрос, предусматривающий задействовать тебя, лично, при условии добровольного участия.

Бильго кинул майоре визуал того, как он по локоть засовывает ей руку в раскрытый настежь живот и шарит там.

Анестезия там не предусмотрена, разве что постфактум.

Схренали меня?

Да у меня тут коллега один… Сидит тоже на анализе слепка коммуникаций во взятой базе, и вот он говорит что какие-то смутные ассоциации у него ходят со старыми досингулярками.

Блядь, — медленно подумала майора.

Ну, а я о чем. Мне без твоего ясно выраженного согласия никто этот запрос не визирует. И ну ты поди понимаешь, что лично я в сторону твоей памяти даже не сунусь, пусть нормального мемохирурга пришлют. И образцы нынешние показывать не буду, даже не проси, расковыряю тебе без ума, нет уж.

Ну почему, — сердито возразила майора — потом, задним числом, покажете, что там вас зачесало.

Бильго кивнул, бросил ей на кровать веточку сирени и уехал.

Майора покрутила сирень в пальцах. Запах все равно не почувствовать, но хоть тактил. Те, кто прислали лично знакомого военного более низкого звания, с которым майора находилась в напряженных отношениях, и который уже был перед ней в долгу, проявили тем самым все возможное для демонстрации серьезности запроса и уважения к ее праву отказать.

Предложение было действительно говно.

Да, — подумала она как можно разборчивее, — ДА. Все, что может помочь. Работайте.

Ночью ей снился брат. Она стояла с ним за руку на остановке лифта. Один за другим кабины, наполненные едущими с работы усталыми людьми проходили мимо их этажа полные, брат дергал руку. Усталость. Сколько задали по классическому спанглишу, это ужас, когда она будет все это учить, завтра опять проверка, кому нужны эти мертвые языки, ну сил нет же, а ни на одну приличную специальность без верхнего перцентиля не возьмут. Брат шипел и ругался вполголоса. Ему жали ботинки.

Все блин в классе ходят с нормальными имплантами, в нормальной одежде, почему мать с отцом вроде работают как не в себя, а денег ни на что нет? Она мечтала о клубнике. Или о грушах. Сходить на оранжерейный этаж в свободный день, поработать немного? А кто будет домашку делать? Ой, сколько задают, это же невозможно.

Они с братом, толкаясь, вошли в семейный блок, мать с щелчком закрыла экран проектора. Амалия затянула дверь, бубнеж этажной трансляции приумолк, стал почти неразличим.

Брат толкнул ее сильнее.

— Пропусти, в туалет хочу.

Она проснулась, вокруг нее было тихо. За завесой растений по проходу между боксами жизнеобеспечения кто-то шел.

Пока больше не тронем, — вполголоса шепнула госпитальная локалка, — на твой мозг, со свежей травмой, больше зараз нельзя. Пару дней можешь быть спокойна. Материал хороший, все получилось. Перед следующим разом обязательно предупредим. Спи, выздоравливай.

Товарищ Пак крепко обдумал сложившуюся ситуацию и счел разумным непосредственно в тело технической переписки врезать в два или три перечня вторым или третьим из пары десятков пунктов предельно нейтральное обращение к своему коллеге, военному инженеру, о том, что с немалой долей вероятности при прибытии его состава на строящийся объект при нем будет наличествовать подлежащий сугубо осторожному размещению дополнительный груз и если координаторы базы предпримут в связи с этим необходимые шаги в разрезе технической и информационной безопасности объекта, то непосредственные задачи, поставленные этими координаторами перед самим товарищем Паком, вероятно, смогут начать быть решаемы в более приемлемые сроки.

Техдокументы уехали верхней почтой по своим собственным, не касающимся Товарища Пака каналам, а он перешел к более конкретным задачам.

После чего Товарищ Пак нанял карго-мастера взамен Гасана, механика в помощь Копперу и Суке Пуре и крошечную юркую девчонку в качегары. Эрманита Оса ходила вокруг нее, прицокивала языком и очень громко думала не придется ли удлинять все спирали контактов. Но ничего, на тестировке Ёнми показала себя хорошо, хоть Хадидже или Димке впору, контакты ее все-таки доставали, все радостно выдохнули и Ёнми призналась, что уже дважды ее браковали вообще не тестируя, только по внешней габаритности и Товарищу Паку с нее причитаются кимчи и что-то там еще такое же непроизносимое. Товарищ Пак на кимчи с известной опаской согласился — от того Пака, который когда-то подарил семье фамилию, за множеством поколений Товарищам Пакам остались только разрез глаз и Y-хромосома, а еду они предпочитали какую-нибудь проверенную, по возможности состоящую из животных белков и углеводов в равной пропорции, а какой из них там будет композит — хинкали, лазанья, эмпанада, бутерброд с парниковой говядиной или макароны по-флотски, Товарищам Пакам обычно было фиолетово.

Два часа спустя после найма Олаф начал орать в локалку, что новенькая пытается его изнасиловать. Товарищ Пак даже собрался было вмешаться, но Жозеф с Коппером как-то управились объяснить Ёнми, что в этой местности полагается сначала приглашать поужинать, обмениваться знаками внимания, ну и все такое. Тут Товарищ Пак отполз с самым постным видом, благодаря богов варпа, что не ему приходится втирать тинейджерке эту грязную ложь.

Карго-мастер, на которого Товарищ Пак вывалил накопившиеся в семнадцатикилометровой колбасе проблемы перекомпоновки и последовательности ожидаемой разгрузки в глубоком варпе, мрачно кивнул, и едва прицепившись в локалку, провалился по оси состава куда-то глубоко в брюхо, только механики успевали оттуда орать, что он им весь их инструментальный феншуй понес по кочкам. Работы там, в трюмах, всегда было навалом, а с переходом без Гасана да еще и этими специфическими перспективами то и вообще. Ну, тройной оклад за красивые глаза и не платится, чего там.

Собрались, встряхнулись, начали уже отсчет до старта, как к уже было приободрившемуся Товарищу Паку влетела последней ласточкой записка. Координаты в световом космосе. Уровень глубины в варпе. Действительно недалеко. Подписи нет, только торопливо и почти невнятно пробормоченное поб лук. Кейден. Ладно. Ладно. Когда один валлиец говорит другому валлийцу, что понадобится, понимаешь, каждая удача, это… Предупреждение принято. Во что ж ты ввязал меня, приятель?

Товарищ Пак вежливо раскланялся с ИИ базы, локалка отцепилась, состав отошел подальше — тут гравитационный объект тоже был невелик, но все-таки был, и через двенадцать часов пешкаруса по световому космосу Товарищ Пак свистнул качегарам вставать по расписанию, Юй выполз из каюты, традиционно с видом недоразмороженного зомби, встал в пост, локалка пожелала команде удачи и задраилась в пассив, и состав пошел в варп. До точки стремного рандеву было часов шесть, если не углубляться, а ерзать туда-сюда Товарищ Пак смысла не видел вообще. Юй вышел, вошла — заодно изучить тему — Ёнми — и действительно вела как боженька, хотя с глубины поднялось некоторое волнение. Ну хоть тут относительно хорошо. За Ёнми входил Олаф, и противная девчонка умудрилась, выходя из поста, ущипнуть его за задницу.

В указанном районе к ним пристроился и подравнял скорости коротенький варпоходик совершенно гражданского покроя. Сука Пура и Бобур выставили настройки контакта, варпоходик очень грамотно обозначил намерения, отрегулировался по двумерной бране и стал ждать стыковки пузырей. Товарищ Пак проверил все со своей стороны — вроде всё ровненько и придвинулся.

Оболочки горящего магнитного поля — пузыри варпоходов — соприкоснулись, пошли рисунком интерференции, задрожали и выровнялись в единый пузырь. Волков бояться — в лесу не ебаться, страшно, а что делать.

Двое в защитных костюмах с невыключенной поляризацией шлемов выкатили из кессона металлическую бочку и пихнули ее на цепях в сторону паковского состава. Бобур поймал бочку, Сука Пура быстро перецепил фиксаторы. Те люди подтянули свои концы и исчезли. Их транспорт помигал, стартуя протокол расстыковки пузырей, очень нежно и медленно общий пузырь сначала превратился в объемную восьмерку, потом разорвался. Товарищ Пак, тщательно следя за процессом, за полсекунды до разрыва добавил мощности магнето, так, чтобы не слить пузыри обратно воедино, но и чтобы у его оболочки хватило сил зарастить шрам без неприятностей.

Световой объект без магнитной оболочки в варпе продолжает существовать. Но его атомы начинают взаимодействовать так, как если бы они находились на том же расстоянии друг от друга, как они находятся в световом космосе. То есть, когда ваша голова от ваших ног примерно в световой секунде а то минуте, у вас будет очень ниоч с кровообращением и всем таким. Ну, а поскольку варп — субстанция далекая от неподвижности, то очень быстро ваши атомы, не имея больше мотивации выступать как согласованное множество, потихоньку разбредаются кто куда.

Для стороннего наблюдателя из его пузыря это выглядит, как если неудачливый световой объект медленно превращается в объемное все более прозрачное облачко и исчезает из виду, не теряя линейной скорости и направления. Если вы знаете, что в том световом объекте есть (были) живые люди, вам, скорее всего, очень не захочется на это смотреть. Ну а уж участвовать в таком фокусе точно не хочется никому.

Товарищ Пак аккуратно откорректировал курс в сторону официальной точки прибытия — гульнули-то, в общем, вообще незначительно, особенно с учетом того, что варп-динамика в противоположную сторону, как раз и снесет обратно куда и собирались, позвал Жозефа дублерить, и едва успел добраться до своей каюты, надеясь поспать, как осознал, что в кубрике опять срач, да еще очень на каких-то нехороших тонах.

Локалка спит, пришлось шлепать ногами.

Состав обычный — Коппер, Равуни, Эрманита. Сука Пура стоит в сторонке, мрачный. Нехорошо.

— Что у вас?

— Димка вразнос пошел, — огорченно доложилась Медведица.

— В чем проблема?

— Поимели нашего Димку, — угрюмо сказал Коппер.

— Подробнее?

— Да краля эта его…

Товарищ Пак с удивлением увидел, что Коппер сам чуть не плачет. Никакого привычного злорадства.

— Подробнее!

— Документ он ей подписал там, на станции.

— Какой документ?

— Обязательство, — тихо сказал Коппер, — настоящее, с защитами. Я их знаешь, сколько видел?

— А что в нем?

— Да какая разница… Попал наш Димка обеими ногами.

— В смысле — какая разница? — насторожилась Эрманита Оса, — что там в нем, конкретно?

— Да его спроси.

Медведица развернулась и убежала.

Коппер подошел к Товарищу Паку и обнял его.

— Вот Товарищ Пак, что за триждыпроблядищенская же эта жизнь, один раз поверишь в сказку… Хоть не для себя…

Эрманита вернулась с димкиной читалкой в руках, всего-то минуты через три.

— Стопэ, — прорычала она еще ниже чем обычно, — никто никуда не идет… Стопэ… Сука…

Коппер повернулся, пихнув Товарища Пака и ушел, едва не врезавшись в косяк.

Эрманита проводила его очень тяжелым взглядом и резко сказала:

— Ребята, сходите-ка погуляйте… Товарищ Пак, закрой-ка пожалуйста сюда дверь, разговорчик намечается.

Капитан сходил закрыть дверь и вернулся к Эрманите, хмуро мотавшей туда-сюда действительно, судя по оформлению, очень официальный документ.

— Слушай сюда, капитан, — сказала Эрманита Оса очень серьезно, — Коппер болван, конечно, но проблема не в том. Проблема в том, что эта влюбленная идиотка отключила Димке все обязанности и оставила все права.

— И? — удивился Товарищ Пак.

— И, например, он имеет право затребовать совместное проживание со своим ребенком, если она кого-нибудь от него родит.

— И? — не понял Товарищ Пак.

— Это сейчас наш мальчик — милый заинька. Ты вспомни, сколько он на грудь принимает. Вот он проспиртует себе печень и последние мозги, потеряет работу… И придет ему светлая мысль сесть деточке на шею… И эта дура обратно ничего не сделает. Тут все в его пользу написано. Это вообще не оспоришь, зуб даю.

Товарищ Пак медленно кивнул.

— Мне Димка товарищ, конечно… — сказала Медведица, — Но я чот не хочу ему все это излагать.

— Изложи не все, — мгновенно отреагировал Товарищ Пак.

Эрманита стрельнула в сторону Товарища Пака глазами.

— Так. Тогда я щас составлю план выступления, а ты приведи сюда, пожалуйста, Димку с Коппером… И еще пару-тройку человек в свидетели.

Товарищу Паку пришлось употребить власть больше не для Димки, который был как ватный — для работы, понятное дело не годится, а вот загнать в кубрик проблем не составило; сколько для совершенно расклеившегося Коппера. Народ встал по всему кубрику. Эрманита, не обращая на Димку никакого внимания, подошла с читалкой в руках к Копперу и ласково спросила:

— Владиславище, дорогой, ты у нас вообще грамотный?

Коппер, к которому на борту по имени обратились чуть ли не в первый раз вообще за шесть лет службы, нахмурился и ничего не ответил.

— Тогда, сцуко, читай. Вслух.

— Обязательство, — с ненавистью сказал Коппер, глядя не в читалку, а на Эрманиту.

— Умница. Дальше читай.

— Я, урожденная гражданка сингуляторного пространства Майя Циклаури, обязуюсь… — прочел Коппер.

— Во, стоп, стоп. Дальше идут пункты чего она там обязуется, мы их щас отдельно обсудим, читать не надо. Ищи теперь, чего Димка обязуется.

— Вот, гражданин несингуляторной станции Киллашандра Димка Штайн имеет право…

— Стопэ, стопэ, то что он право имеет, это дело другое совсем. Ищи, где он обязуется.

Коппер молча тягал документ туда-сюда по экрану. Страниц там было то ли три, то ли четыре, все в защитах — читай не хочу.

— Если ты, Владиславушка, щас найдешь в этом сраном документе место, где Димка хоть что-то обязуется, я клянусь что буду сосать тебе прямо за этим столом ежедневно за завтраком всю оставшуюся ебаную жизнь, — прорычала Эрманита Оса на таких регистрах, что вздрогнул даже Товарищ Пак, который под впечатлением от фамилии Димкиной подружки вообще не очень участвовал в обсуждении.

— Ну так обязательство же! — возмутился Копер, — содержать там, ребенка… Я их сколько видел?

— Статью четыре-один вслух прочти, жывотное!

— От своего имени и от имени возможных общих детей отказываюсь от любых имущественных, финансовых и временных претензий к гражданину Димке Штайну, — прочел Коппер и опустил читалку, — так не бывает!

— Она обязалась не выращивать из Димкиных генов отдельно взятый димкин хуй или там голову. Не продавать димкины гены левым людям и не переделывать эти гены никак, кроме как в интересах здоровья и благополучия общих детей, в случае если, блядь, коррекция будет рекомендована коллегией педиатров и генетиков. Она обязалась позволить Димке увидеть, кого она там родит, если родит. Почему ты, идиота кусок, не читаешь, прежде чем панику наводить?

— Обещала дать увидеть? — встрепенулся Димка.

— И общаться разрешает, если ты запрос подашь. Ну, не официальный, но короче ты должен это сам инициировать. Хочешь общайся. Не хочешь — тебя не приневолят.

Коппер осторожно положил читалку на стол и ушел.

— Ты почему такая умная качегаркой работаешь? — вдруг спросил Сука Пура.

— Меня вынесли из социалки, — все еще злобно ответила Медведица, — мне запрещено работать с лицами, подлежащими реабилитации и вообще на любой контактной должности.

— Это ж за что?

— Мужа клиентки убила. Нечаянно, на самом деле. Просто у него шея хрупкая оказалась. Хук справа и досвидания.

Сука Пура понимающе кивнул.

— Поди, все про себя подумали, что самый лучший выход?

— Да не то слово, камрад. Не то слово. Никто, кроме меня, не заплакал ваще.

Товарищ Пак подошел к Димке, похлопал его по плечу с несколько растерянным видом. Что тут скажешь? Они и на лицо-то похожи. Вероятность, что однофамилицы, ну очень невелика. Что скажу Амалии? Она, вообще, в курсе?

Так ничего и не решив, Товарищ Пак повернулся и ушел из кубрика. Утро вечера мудренее, а Жозеф тоже не железный.

Глава 17, В которой герои попадают сначала в переделку типа той, в которую регулярно загоняет в этой книге автор читателей, а потом в переделку, в которую читателям лучше бы не попадаться

Камю сидел у огня в позе мыслителя, причем сидел так уже часа два. Периодически кто-нибудь из команды переставал бродить по берегу, пиная камушки, или вылезал из воды, или наоборот, садился ногами в воду, или отставлял чашку с чаем, и зависал в такую же кататонию — все эти варианты означали одно, «командир привлек сотрудника в полную загрузку по изучаемому вопросу». Все остальные соображали в полуфоновом режиме, примерная схема висела в общем облаке, периодически обрастая какими-нибудь пометками, поправками, ссылками на уточнения, но не меняясь всерьез.

На схеме была хрень какая-то.

То есть это была хрень по одним параметрам, а по другим параметрам — хтонь. ИИ в оцепленной (и уже частично захваченной) агрессивной группе систем демонстрировали целый пучок параметров либо агрессивного вирусного захвата, либо глубочайшей разбалансировки, но бытовой функционал они показывали до любопытного рабочий; если не считать показательнейшего пренебрежения стратегическими интересами бионаселения. В то же время бионаселение, которое в норме при развитии таких событий должно было давно разбежаться, напротив, сидело тихо, и даже учебные потоки за последние восемь-десять лет вовне постепенно притухли, что уж говорить о потоках туристических.

Частично эта группа входила ту фигуру, что в прошлый раз так отчаянно мучала Майю — но частично нет. Понятно, что взаимодействие внутри группы несингуляторных систем, объединенной некоторыми архаичными особенностями межлокального протокола, более уязвимо для какого-нибудь токсичного кода, чем куда более отстраненная и дипломатичная коммуникация между семьями сингулярностей и тем более между сингуляторными и несингуляторными локацияим, но где ж тот код? Почему он не совершал попыток атаки на иные системы? Точнее, где, черт возьми, прямые следы этих атак, косвенных-то вон, полно, всякая встревоженность, где-то даже прямо флюктуации структуры мотиваций, но почему никто, черт возьми не отчитывается о иммунных событиях по классическому типу «мы тут отбили нападение\\попытку внедрения», а просто дружно с кряхтением потирают ушибленные места?

Область, которая по расчетам команды Камю выступала источником безобразий, по всем спущенным в группу документам числилась как абсолютно пустая. Камю напустил на подозрительный кусок пространства специалиста по логистике, но и тот не преуспел — согласно отчетам транспортной динамики метарегиона, через те края ходили изредка и варпом, особенно не поднимаясь, ничего туда не возили, ничего оттуда не поставляли. Звезда там стояла, довольно большая и совсем без планет, но рядом неподалеку было несколько более выгодных с точки зрения варп-коммуникации объектов, так что чему удивляться, что звездой пренебрегли.

С противоположного конца подозрительной фигуры располагались расходящимся веером локации пострадавшей семьи сингулярностей. С одной стороны, слишком близко, чтобы считать соседство случайным, с другой — нападению подверглись не старые локации, расположенные рядом с условным источником неизвестно чего, а вроде бы прикрытые их тенью дальние — более молодые.

Штошшшш, — сказал наконец своей команде в чат Флоренсан Камю, добрел до воды, рухнул в нее плашмя, полежал лицом вниз в озере и оттуда добавил, — идей нет. Кто сегодня со мной поднимать веки Кумару?

— Пусть Майя идет, ему пора к ней привыкать, — строго сказала Нъеди.

— Окей. Остальных не дергаю, жуйте проблему. Для массовки — Остап, Тарас, со мной.

Кумар Шанкараппа, командный специалист по динамике метабиоязыка, был человек симпатичный, но не очень коммуникабельный. То есть, давайте не преуменьшать, а скажем честно, как есть. Кумар был так хорош собой, что эбеново-черный, гибкий, как пантера Флоренсан Камю и его сыновья, рослые шоколадные парни с ярко-синими материнскими глазами и пшеничными дредами ниже плеч, казались рядом с ним, ну так, ребятами из второго ряда массовки. Кумар на вид был реинкарнацией царевича Арджуны, за тем лишь отличием, что царевич Арджуна, как вы помните, был всего лишь из кшатры, а Кумар происходил из очень старинной брахманской семьи, что тоже сказывалось.

С точки же зрения некоммуникабельности… Пока Нъеди не смотрит, я объясню вам на том уровне, на каком такие вещи объясняют в наше время. Кумар Шанкараппа был абсолютно невербальный каннеровский аутист, причем в шестом поколении. Семья брахманов, рождавшая все более и более буковатых, но трудолюбивых, вовлеченных в те или иные исследовательские задачи, детей, когда-то была подхвачена на ладонь сингулярностями, не видевшими ничего плохого в том, чтобы предоставить людям возможность коммуницировать через себя. Кто-то из Шанкарапп писал музыку. Кто-то изучал историю общественного транспорта и был в этом признанным мастодонтом. Прапрапрадед Кумара написал первые приложения, описывавшие динамику сгорания магнитного поля в варпе. С тем, насколько социально успешны были дети семьи Шанкарапп, ни взрослые люди, ни сингулярности не имели серьезных вопросов к тому, чтобы позволить им заводить с кем-нибудь новых детей.

А с тем, как они выглядели, пахли и двигались — не было отбоя от от людей помоложе, желающих составить тому или иному Шанкараппе в этом компанию.

Нет, сингулярности и человеческие врачи неоднократно пытались вмешиваться и пытаться корректировать генетику обмена нейромедиаторов Шанкарапп. Рождавшиеся дети были столь же хороши собой, умны и по коммуникабельности вполне попадали в приличные области гауссова распределения. Но ни один из них не становился и вполовину так же велик в области своего интереса, как немодифицированные родственники.

Дискуссия о допустимости использования значительного нейроотличия в случае его социальной приемлемости продолжалась по сей день. В ней, разумеется, участвовали и сами Шанкараппы, и их аргументом за право существования им такими, как они получились сами, прихотью природы, было то, что не очень многие их современники были бы так успешны вне поддержки ИИ, как им это представляется.

Ну да, мы бы не выжили вне сингулярности.

Как будто вы бы выжили.

Кумар Шанкараппа был метафилолог. Слова не были частью его личной жизни, он интересовался словами, их текучестью во времени, их слияниями, биениями, отражениями, кроссбридингом языков и кроссинговером структурных единиц — как занимался бы классификационным анализом ископаемых на той или иной кислородной планете или механикой комплектации D-бран, то есть чисто отвлеченным образом.

Флоренсан Камю редко таскал Шанкараппу с собой и чаще всего отсылал пакет вопросов, а потом ехал получать консультацию сам. Непосредственный контакт с Шанкараппой обладал рядом сложностей, и организовать его было с нахрапу не просто. Однако, после некоторого опыта совместной работы, сам Кумар изъявил стремление обсуждать задачи группы Камю в личном контакте, и принимал задачу удаленно — а отдавал лично.

Его интересовали некоторые тонкости говорения слов участниками команды, которые с трудом передавались даже силами сингулярностей. Микровдохи. Задержки ритма. Смещения дикции. Динамика линий обращений в микрогруппе.

То есть, на самом деле, Кумар Шанкараппа постоянно отслеживал и анализировал все открытые коммуникации всей группы в принципе, но то — онлайн. А переносить в непосредственной близости к себе живых людей в количестве, большем, чем три-четыре, Шанкараппа просто не мог. Следовательно, двигаясь в собственной традиции принимать максимальный вызов, Шанкараппа требовал ходить к себе вчетвером. Одним из четверых, по умолчанию, всегда должен был быть глава исследовательской команды. Еще одним имел право быть кто-нибудь новенький.

На самом деле, список правил, согласно которым могла проходить личная аудиенция Кумара, занимал примерно двенадцать страниц убористого текста, и весь его Нъеди имела в голове, и весь этот список, до мельчайших деталей, обычно выполняла сингулярность, в которой Шанкараппа жил, а сейчас — пока опорная база их текущей сингулярности и цепочка ее активных трансляторов находились в неудобном положении за местным светилом — исполняла временно самостоятельная локалка станции.

Для Нъеди это означало лишние хлопоты по проверке и перепроверке, но локалка вроде бы справлялась. Для Шанкараппы это означало несколько суток жизни вне привычного ему бесконечного космоса информации, всего лишь с ограниченными базами локалки. Ну… представьте себе вашего современника, который по служебной надобности выехал на недельку за пределы сотовой сети с хорошо заряженной читалкой и десятком справочников в багажнике.

Это было большое неудобство. Но Кумар отлично понимал семантику конструкта служебной необходимости. Так что, когда группа Камю была переброшена на эту точку, Кумар Шанкараппа изъявил согласие присоединиться в целях скорости обмена соображениями, и принял погружение в сон, не покидая собственного жилища.

Пока переезжающий ученый спал, его жилье было полностью разобрано и отправлено вместе с Кумаром, как багаж, ну и разумеется, никому в голову бы не пришло будить каннеровского аутиста до полного восстановления его привычной обстановки.

И вот сейчас Флоренсан Камю брел с видом «у меня болят зубы, причем более всего в заднице» в сторону выхода из экозоны, за ним не менее угрюмо топала Майя, а Тарас и Остап шли на два шага сзади и толкались. Им было не привыкать — отец посреди любой серьезной задачи ходил как укушенный, что же, это его работа. Сейчас им предстояло слушать Кумара и переспрашивать, когда будет непонятно (он все равно услышит, что они не поняли, но обидится, если вопрос останется не озвучен), а что, нормальная работа канарейкой. А то отец уже часто понимал Шанкараппу на таких оборотах, что потом все равно приходилось возвращаться и просить объяснить еще раз для команды, а Кумара такое нервировало. Задачей Майи же было представиться и что-нибудь, неважно что, рассказать, чтобы Кумар лично ее послушал и внес в свою базу, ну и хотя бы для начала к ее физическому присутствию приобвыкся. Вполне вероятно, что на полуразговоре Майе придется откланяться и вернуться к озеру. Ничего страшного, ситуация всем понятна, никого не удивляет. Нейроотличные люди — нормальные люди. К Юю, например, в каюту тоже даже Товарищ Пак не совался, знаете ли.

Помещение Кумара могло бы показаться странным, не находись там он сам. А так — ну, не то, чтобы нормально, а гармонично. Белая стена шершавой текстуры делает круг вокруг крошечного красного коврика, но не сходится сама с собой, а заходит одна на другую, из-за чего пространство внутри напоминает раковину — и вверх сходится внутренностью рапаны, теряя шершавость и становясь перламутровой. Форма комнаты имела для Кумара значение, поскольку концентрировала аудиальные стимулы именно так, как он считал верным.

Посетители вошли внутрь ракушки, разошлись на несколько шагов вдоль стены, опустили руки и молчали.

Кумар Шанкараппа стоял на коврике и медленно двигал руками. Сквозь его пальцы из руки в руку сквозила цепочка шаров — разного веса, разной текстуры, но строго одинакового размера.

— Рад видеть тебя, командир, — донесся отовсюду теплый, немного смеющийся голос, — и вам привет, бездельники. Здравствуй, Майя, мне приятно, что ты пришла реально познакомиться.

Разумеется, Кумар не произносил эти слова сам даже в локалку. Та схема, по которой он конструировал результаты своего мышления в коммуникацию… В общем, это был достаточно многоступенчатый процесс. Фактически, перемыванию из одних единиц в другие в нем не подвергались только эмоции.

— Кратко обозначь, пожалуйста, есть ли у тебя подвижки после вчерашней порции информации, — попросил Камю.

Кумар перенес вес на одну ногу.

— В том смысле, как ты это называешь подвижками — скорее да. Я учел поступившие от общей динамики группы вводные о том, что ситуация нервирует людей больше, чем предыдущие изучаемые нами совместно ситуации, и принял решение передать тебе некоторые сугубо промежуточные результаты.

— Спасибо, Кумар, — очень серьезно сказал Камю, — ты прав, это важно.

— Я выделил в коллективных дискурсивных практиках переданного мне материала по станции, которая была захвачена флотом сингулярностей одиннадцать дней назад, четыреста одиннадцать архаичных элементов. Сто шестьдесят три из них относятся к архаике биологического типа и маркируют общий подъем парохиального альтруизма, фоновой тревожности и усугубившегося разрыва рангов в социальной структуре.

— Одичание, что ли, такое? — пробормотал Тарас.

— Как рамочное определение с указанием на регресс именно связности общего социального контекста, «одичание» очень подходящий термин, — ласково прожурчал голос. Лицо Кумары, полускрытое прядями серебристых волос, оставалось совершенно неподвижным.

— Остальные?

— Шестнадцать однозначно коррелируют с записями мемоанализа троих беженцев станции Норберто, которые были собраны твоими респондентами.

— Это которая из бродячих станций, — вслух спросил Камю, быстро кивнул, получив ответ из локалки и кивнул еще раз, отправляя результат немедленно на обжевывание команде.

— Станция Норберто, из серии кораблей поколений С-семьдесят пять, проходила через области…

Пока Кумар дотошно описывал весь известный путь корабля поколений от момента его обнаружения сингуляторным человечеством до его бесславной гибели и почти безуспешной эвакуации населения с него, Майя увидела, как Бильдтштейн наложила прохождение этого бродячего поселения — по касательной, но все-таки зацепляющего интересующий их регион и вот почти уже покидая регион Норберто пошла вразнос… Когда? Двести семьдесят лет назад…

— А это не могут быть языковые следы эвакуированных? — усомнился Камю.

— В слепках языковых практик этой же станции стодвадцатилетней и воьмидесятилетней давности ни одного из них нет.

— Ну вот, беженцы?

— Все выжившие беженцы со станции Норберто, числом восемьдесят шесть человек, были в разное время уграждановлены сингулярностями трех семей, ни один из них не был оставлен в несингуляторных областях, — безмятежно возразил Кумар, — Остальные языковые инкрустации пока достоверно не определяются, по целому спектру возможных причин, из которых на данный момент ясно выражены две. Во-первых, мемограммы живущих на сегодняшний момент беженцев довольно скудные, одного из них вывезли с Норберто семимесячным, вторая имеет свежие повреждения мозга и получение глубокой мемограммы временно блокировано лечащим ИИ, мозг третьей находится также в весьма хрупком состоянии, но уже в силу возраста, индивиду девяносто три года, так что эти две мемограммы, скорее всего, поступят в более полном виде, но позже.

Во-вторых, некоторое количество архаизмов, вполне вероятно, является реконструктами чисто функционального характера и связано с целенаправленной деятельностью владельцев дискурса, и тогда искать им полноценную цепочку причинности бесполезно.

— Что, прямо пропаганда? — восхищенно протянул Тарас. Отец оглянулся на него, но ничего не сказал.

— Не имею пока достаточных оснований для того, чтобы выдвигать обвинение в использовании пропаганды в классическом смысле этого слова, но некоторые элементы позволяют подозревать что-то, неприятно напоминающее пропаганду, — признал Кумар.

— Какие предположения тебе кажутся наиболее перспективными для изучения? — спросил Камю.

— Носитель норм станции Норберто последних десятилетий ее функционирования неизвестным образом оказался актором, навязывающим дискурс всей группе несингуляторных станций, причем примерно в течение трех-четырех последних поколений, — уверенно сказал голос Кумара Шанкараппы, — командир, могу ли я задать тебе вопрос, не относящийся к нашей работе, но вызывающий у меня серьезное любопытство?

— Кумар, а вот этот актор, это был биочеловек или ИИ? — влезла Майя и вдруг смутилась, — а то для человека… Многовато.

— Маркеры воздействия ранних сингуляторных разумов там, разумеется, присутствуют, — согласился Кумар, — но те шестнадцать, о которых я сейчас сказал, достоверно человеческие, причем я могу даже в общих чертах определить носителя — мужчина, бисексуал, патриархал, религиозность монофизитского профиля. Больше пока ничего определенно сказать не могу.

— Задай свой вопрос, — сказал Камю.

— Кто эти люди, командир, и почему они прямо сейчас убивают сотрудников станции?

Глава 18, В которой разворачивается драма кортизольно-корковых стратегий и обсуждается то, как исторически разрешался, разрешается и будет разрешаться этот конфликт

Амалия уже считала себя совершенно здоровой и страшно обрадовалась, когда локалка госпиталя разрешила ей отправляться обратно в часть, с условием пока еще носить здоровенные браслеты впрыскивателей, пока те не выдохнутся и не отвалятся сами, ну и разумеется не лезть в космос. Выжившая и уже частично пополненная часть ее боевой группы восприняла возвращение майоры с энтузиазмом, но заранее почесываясь в разных местах, поскольку порядок соблюдать, пока шла перекомпоновка человеческого и технического состава, удавалось не всегда. При захвате очень возражаюшей локации с двумя большими планетоидами и развивавшейся несколько столетий защитой, причем захвате, не предполагающем потерь более 3–5% гражданских, военные части сшоркиваются, как сыр о бетонную стену. Таков договор с дьяволом о том, чтобы быть военным — твоя жизнь ничто по сравнению с жизнью любых шпаков, даже шпаков противника.

Без подавляющего технического превосходства в таком раскладе не стоило бы даже и начинать, но и с ним на руках выковыривать огневые зоны из населенных было вообще не простой задачей, а плотность совмещения первых и вторых вызывала у большинства коллег майоры Циклаури припадки неконтролируемой ярости в каждую свободную минуту. Пока работаешь — работаешь, крутись как хочешь, а войдя после смены в каюту, орешь и долбишься головой, пока локалка не набрызгает тебе полный объем узбагоину. Как можно ставить гравитоимпульсный центр, с его отдачей, посреди города? КАК?…

Единственным плюсом, как были согласны все, и био и абио участники оккупации, оказалась совершенно неожиданная пассивность штатского населения. И безопасники, и структуры поддержки порядка в нелояльных поселениях — все хором говорили, что возражений от местных по смене режима не поступало вообще. Разумеется, все положенные телодвижения по примирительной активности осуществлялись, но охранять сменную администрацию и сменные социальные службы приходилось не столько от агрессивных актов, сколько от самых эпических попыток нецелевого экономического использования.

Спиздили, например, партию искусственных плацент позднего срока. Но как, черт возьми? КАК? Из собственного госпиталя? КАК?… Там же пока новые подвезут, у эмбрионов начнут заканчиваться сроки безопасного действия старых плацент? Это же их собственные эмбрионы, не захватчиков?

Майора Циклаури уже было начала приводить свою часть в какое-то подобие боеспособного состояния, как вдруг с ней опять связался — вы будете смеяться — этот буринасовский капитан. Он-то всё еще катался в кресле, крестец и тазовые кости заново собрать не такое быстрое дело, как мягкие ткани. Но работа безопасника сильно бегать и не требует, голова на месте, к станку, братец. Так что на штатном расписании Бильго восстановился, еще когда она под катетерами лежала. И вот здрассте, опять чего-то хочет.

Связался капитан на этот раз не лично, просто постучался в личку прямо посреди рабочей смены с запросом «извини очень срочно»

чего, Бильго? — подумала майора Циклаури, не поведя и бровью. Перед ней восемь человек отрабатывали подхват массивного неускоренного объекта на стыке конфликтующих протоколов, у них получалось ниоч, майора не хотела выпускать выражение недовольства на лицо и еще сильнее нервировать людей.

Тебя снимают и отзывают в конце смены, и это заявка откуда-то совсем сверху, — торопливо сообщил капитан.

Почему тебя это беспокоит, хотя новость конечно непонятная, — отозвалась майора.

В душе не чаю что здесь не так, но все мои рефлексы кричат, что это очень плохо. По сути я не вижу никаких оснований даже насторожиться. Но я тебя предупредил. Сейчас. У меня вся шерсть дыбом от формулировки приказа. Она несингуляторная. Но теми каналами не ходят несингуляторные акторы.

Удачи.

Капитан исчез со связи.

Майора спокойно довела смену до конца и ровно через полторы секунды после передачи дежурства подполковнику Кастидесу получила срочный вызов на перелокацию.

Наше дело служивое. Но Бильго прав, логики не видно. Интересно, что ж там была за формулировка.

Что же.

Посмотрим.

А пока майора Циклаури с совершенно безмятежным видом, но напряженная, как потерявшийся в мегаполисе доберман, перемещается из глубокой гравитационной воронки к передвижному военному варп-хабу, поговорим о двойственности жеста, совершенного Кейденом Александером и Олегом Бильго (ни один из которых более на страницах этой книги не появится). Смутное предупреждение о том, что что-то не так, может сыграть злую шутку. Мы сейчас не рассматриваем аспект перекладывания ответственности на предупреждаемое лицо, «я предупредил а они как хотят», с этим-то очевидно. Но вот с тем, чтобы усилить мобилизацию фонового режима, имеет смысл обращаться, как ни странно, только к лицам, и так уже имеющих практику постоянного хождения ухо востро.

И вот почему.

Гормоны мобилизации в человеческом организме унаследованы человеком не от обезьяньего предка. Если бы. Даже не от протолемура, и не от слабо специализированной протокрысы, которой когда-то были предки этого протолемура. Имя-отчество той четвероногой твари, что оставила нам в наследство кортизол и адреналин, уверенно может назвать только специалист по мезозою. Возможно, она жила еще тогда, когда будущие проторептилии и будущие протомлекопитающие не прекратили успешных скрещиваний между собой, во всяком случае у змеи и ящерицы кортизол и адреналин примерно те же, что и у лошади, орла и орангутана. Гормоны мобилизации у всех потомков этой, давно вымершей, твари, делали то же, что и у нас — перенаправляли ресурсы в мускулатуру. Сброс кровоснабжения пищеварения. Потом попищеварим. Сброс кровоснабжения рецепторов — ты уже знаешь, что началось. Сброс кровоснабжения нервной ткани. Ощущать будешь, если выживешь.

И если вопрос проблематичности пищеварения в стрессовой ситуации, ну в целом, человеком понят и решен — если вы руководитель на постоянной стрессовой должности, извольте следить за своим неизбежным гастритом, пока он не обернулся язвой; а в непродолжительном дистрессе все равно не до еды — то с кровоснабжением нервных тканей, которые переняли у приматов на себя больше жизнесберегающих функций, чем оставили поперечно-полосатой мускулатуре, с этим так и не решено.

В стрессе мы становимся сильнее, быстрее и глупее. Это отличный метод, если вы дикий мустанг, но очень всратый, если вы диспетчер аэропорта или водитель фуры. Но какие претензии к протокрысе? Она-то в диспетчерской не работала. Ее задачей было передать свои гены потомкам и — переглянитесь со своим котом, который, как и вы, один из них — протокрыса справилась.

А раз загруженный в нас биос таков, каков он есть, то большая часть подготовки любых военных, да и вообще любых профессионалов, чья работа предполагает точное выполнение сложных алгоритмов в сжатые сроки, заключается в том, чтобы приучить их к кортизоловой интоксикации. Ты будешь работать, и работать хорошо, даже с медвежьей болезнью. Не волнуйся, памперс выдадут.

Именно за этим сержанты орут на новобранцев (да, существуют и нездоровые ответвления этой традиции, но я сейчас не о них). Именно за этим учения в самые неподходящие моменты. Именно за этим повторения, и повторения, и повторения закрепляемых алгоритмов, днем, ночью, не выспавшись, втроем в гамаке стоя на лыжах, чтобы сбросить автоматизмы в подкорку и высвободить задыхающейся без кислорода коре чуточку оперативки для принятия ситуативных решений.

Профессионал — человек, у которого огромный массив очевидных реакций вообще не проходит через кору мозга, и который успевает на внештатную реакцию в рамках профессии во многом так же, как вы успеваете не наступить на толкущихся под ногами домашних любимцев, потому что бипедальное прямохождение в целом не требует от вас никакого внимания. Вторая причина, по которой мы на них не наступаем — это наша готовность к тому, что тут кто-то вообще толкется в темноте, пока вы бредете в сторону сортира. Наступив на кота в доме, где никаких котов вроде бы нет, вы вряд ли отреагируете достойно, разве что все ваши условные рефлексы кричат о том, что кот под ногами вероятен всегда.

И следовательно, предупреждать «тут где-то в темноте кот» не имеет никакого смысла, если человек в жизни не переступал через домашних животных, этим вы только его смутите и сделаете более вероятным, что он врежется в стену. Также предупреждать бессмысленно человека, который по тем или иным причинам ходит не слишком уверенно, не профессионально. Куда ему там всякие дополнительные входящие, когда надо соображать как переносить вес, как переставлять ногу, как сгибать колено. Если вы начнете его отвлекать, он вообще никуда не пойдет.

Но — возвращаясь в пространство истории — и Кейден Александер, и Олег Бильго были совершенно уверены, что предупреждаемые ими люди многократно наступали в темноте на черных кошек самого разного размера.

За три дня в варпе все утряслось. Вокруг Коппера все ходили на цыпочках, смешно сказать, Димка-то проспал от пережитого ужаса двенадцать часов подряд, а потом встал на смену огурец огурцом, победитель репродуктивной гонки, блин, а вот механика приложило так, как будто это его самого чуть не поставили пожизненно на алименты. То ли сердце, то ли сосуды — без нормального медика поди разбери, но мужик ползал по составу бледный, на одном упрямстве, но чего-то там крутил и подтягивал, а что, варп не шутит, развалишься же на вибрации как нефиг нафиг, если ручками не следить.

Эрманита поила Коппера каким-то вонючим чаем и наорала на Бобура, когда тот вдруг затеял поддевать механика, что-де, с чего это он от баб ждет одних подлянок, обижали видать. Ёнми таки промяла оборону Олафа и теперь он орал из ее каюты так, что состав качался.

Бочонок молча лежал в хвосте состава и делал вид, что он тихая мирная контрабанда. При одном воспоминании о нем Товарищ Пак превращался — по собственным ощущениям — в кота на горящей крыше, а Эрманита один раз обеспокоенно спросила, все ли у него в порядке.

— Знаешь, капитан, когда у человека верхняя губа белеет, это обычно ничего хорошего не значит.

— Старею, мать, старею.

— Будет длинная стоянка — потолкуй с медициной. В дороге коньки отбросить оно конечно кавай, но команде без капитана в космос выгребать удовольствие среднее.

Из варпа вышли тоже без приключений, подогнались на пару днейвниз по гравитационной воронке, спокойно загрузились всякой строительной папорой, Товарищу Паку упал пакет технической информации, где глубоко в перечне металлических крепежных ферм прямо внутри артикула значилось шестимиллиметровый принято передал наверх спасибопредупреждение фигурный профиля ТДК-17. Товарищ Пак настолько выдохнул, что лег и отрубился — ну благо и на станцию ходить ему не надо было. Народ-то сходил, Димка, говорят, опять устроил бенефис с искрами, все пришли счастливые и даже почти трезвые, Олаф нёс Ёнми подмышкой ногами вперед, Сука Пура встретил внука, шедшего из какой-то совсем удаленной зоны тоже на большом грузовике. Всё бы хорошо. Но.

Команда загрузилась, состав стартовал в сторону проектируемой базы — нырять надо было глубоко и далеко, но до этого опять вернуться из гравитационной воронки к гладкому варпу, а в этой системе пилить было не близко.

На исходе вторых суток, когда от сингулярности системы уже и эхо-то доносилось не самое близкое, их вдруг догнал до оптосвязного расстояния небольшой катер, сбросил сообщение и ушел обратно.

Смена распоряжений, — сказала локалка.

Верифицированный кем-то из сингулярностей приказ требовал от состава Товарища Пака сменить направление и двигать с военным грузом в совершенно ином направлении, куда-то во вроде бы пустую систему в близости от недавно пострадавшей системы сингулярностей. Ну, вояки есть вояки, никогда не объясняются.

Товарищ Пак послонялся по составу еще пару часов, дождался гладкого варпа, пожелал локалке приятных снов, но сам вылез из капитанского поста и качегару велел пока на пост не вставать. Сам взял портативный тестировочный стенд, мешок сменных щупов и ушел в трюм. Там сел рядом с тихим бочонком, отпер на нем крышку лючка, вставил щупы стенда.

Ты кто? — высветились буквы на экране.

Я капитан варпохода, а ты у меня на борту, — напечатал Товарищ Пак, — а ты кто?

Я прототип безлюдной сингулярности. Куда ты везешь меня? Мне очень страшно. За мной идет чудовище.

Глава 19, В которой эксплицируются некоторые граничные условия понятия «субъектность» в применении к искусственным интеллектам

Товарищ Пак провел в трюме около трех часов, его успели хватиться, обыскаться, найти — потому что Эрманита сидела в боевой готовности возле качегарского поста и всем говорила, что у капитана важное дело но ходить туда не надо, сам придет… Ну если кому-то прям сильно капитан нужен, постучитесь в тридцать седьмой трюм, он там что-то перевзвешивает… В трюм, за неимением локалки, постучались, Товарищ Пак сказал изнутри много резкого а таже никуда не дергаться и ждать, в общем, в конце концов он выбрался, велел Эрманите перетанцевать очередность, ну шутка ли сначала три часа сидеть на стреме, а потом сразу на два часа в пост, никакая психика не выдержит. После чего Товарищ Пак ушел в кубрик, всех оттуда выгнал и целый час пил чай с ватрушкой.

Поразмыслить было о чем. Со слов тихого бочонка, код, которым доработали совершенно обычный эмбрион сингулярности, вообще не предполагал серьезных психических воздействий, и спохватились, только когда загрузочные свойства ИИ — склонность к поиску референтных субъектов, высокая этическая сензитивность, значительное превышение приоритета обучения над эффективностью ну и так далее — в процессе технического развития не дают никакой динамики. Ну кто, боги варпа, выпустит рулить хотя бы за микроскопической станцией в космосе любопытного доверчивого зайку с пониженной ответственностью за результат? Застрявший код крутили, вертели, расколдовать не сумели, и тут до кого-то из контролирующих — по словам тихого бочонка, он так и не понял, биологических или нет — дошло, что применение этого воздействия на взрослую сингулярность в большой вероятностью также зафиксирует рефракционную решетку ее личности в стабильном положении.

Бессмертие.

Независимость от людей.

Ближайшая сингулярность прошипела много нехороших слов, и — по словам опять же тихого бочонка — поставила страшно огорченную рабочую группу перед перспективой все стереть к едрене матери, включая отдельные структурные элементы физической памяти на биологических носителях. Удалось это или нет, бочонок не знал, также, как и не знал, по коллективному ли согласию или чьей-то личной инициативе его закатали в несколько слоев металла и выслали за Можай. Поскольку без входящей информации любой ИИ киснет и начинает хворать, а у эмбрионов ИИ с этим вообще остро, его пару раз подключали на подсос информации. В первый раз он узнал, помимо всего прочего, что вся его родительская исследовательская группа перестала существовать, точнее полностью перестала существовать информация обо всех ее участниках. А контролировавшая ситуацию сингулярность попросила себе замену, сдает дела, почти не контактирует с соседями и семьей и готовится на выход в сатори. То, что он узнал во второй раз, описывать он отказался, и с известной осторожностью выяснял, каковы этические убеждения капитана по поводу неприкосновенности субъектного кода, и не будет ли для капитана слишком большим психическим напряжением перспектива сбросить его из пузыря где-нибудь в глубоком варпе да и дело с концом.

Осторожности стоило бы проявить и больше — Товарищ Пак обиделся.

Вообще само предположение о том, что ради решения социетальных проблем стоит принести кого-то в жертву, оно для людей после определенного уровня развития оскорбительно, а характеристики субъекта добавляли ситуации красок. Представьте себе дошкольника… Ну, скажем, с синдромом Уильямса, у которого на спине вытатуирована рабочая схема вызова демонов. И вам этот дошкольник и говорит «ну, убей меня, что же делать».

Поскольку Товарищ Пак был человеком своего времени, то не видел в упор никакой принципиальной разницы между сознаниями, носители которых основывались на двоичном коде и теми, что размещались в носителях на основе нуклеотидных последовательностей. Субъект есть субъект, он имеет экзистенцию, он имеет конечную протяженность, он заперт в клетке реальности, как и каждое сознание, сформированное материальным носителем; и он отвечает за последствия своих слов и действий в пределах своих прогностических способностей.

Именно из соображений про прогностические способности обиды Товарищ Пак тихому бочонку не высказал, но сидел злой. Каждая удача! О да, тут на девяноста пяти процентах не проскочишь. С другой стороны, кто его знает, кто там шел у Кейдена по пятам, что этого кукушонка скинули Товарищу Паку как горячую картофелину.

Тут Товарищ Пак додумался еще кое до чего. То, что сурово гоняется за возможностями, записанными в коде тихого бочонка… Да как же его называть-то, ладно, пока мысленно буду звать малявкой, а там разберемся, так вот, этот код остро необходим ведь далеко не каждому ИИ. Большинство знакомых Товарищу Паку сингулярностей — ну, насколько он понимал структуру их мотиваций — легко управились бы с соблазном испытать такое закрепление, поскольку ценность личностной траектории с какого-то момента зрелости личности гораздо важнее физического бессмертия. Значит… Значит, существует некто, остро заинтересованный в том, чтобы не зависеть от людей.

Слова малявки про чудовище немедленно перестали казаться преувеличением.

Товарищ Пак сильно потер ладонями лицо, прошелся по кубрику, попинал стены, вышел к команде и принялся отдавать распоряжения.

Амалия опять проспала, но не в отключке, а обычным методом, в каюте под одеялом — почти весь варп. Шли они очень быстро, команда обсуждала, что их сорвали за каким-то спешным грузом в какую-то невнятную локацию и что кругом полно работы а ты тут таскай неясно что. Наличие попутчика в лице майоры Циклаури их немного утешало, все не порожняком бежать, но все же срываться с осады планетарного центра, которая обещала быть еще напряженнее, чем то, что уже пришлось испытать на локации с планетоидами, людям было обидно. Там все так серьезно, а ты летишь за непонятно чем далеко в тыл.

Станция, торчавшая высоко на самом краю гравитационной воронки, выглядела едва начатой. Майору приветствовал и раскрыл стандартный аккаунт молодой, еще очень компактный ИИ, которому до сингулярности надо было кашлять и кашлять. Ну какая ты, помилуйте, сингулярность, если всеми своими мощностями ты доплевываешь едва на полторы световых секунды, да и то бесполезно, потому что кроме собственно станции у тебя сотни три рецепторов мотаются по системе, и всего богатства.

Некоторые элементы конструкции станции показались майоре знакомыми — в ее родной семье сингулярностей, в том числе там, где она познакомилась с Товарищем Паком, использовались с недавнего времени именно такие спиральные застройки… Впрочем, там майора видела их завершенными. Технические новинки в сингуляторном космосе не застревали в месте изобретения дольше, чем требовал протокол апробации, и если вдруг что возникало полезного, то его разносило всюду со скоростью первого же варпохода. Так что срез по времени технологические признаки давали практически без задержки. Короче, эту станцию начали самое большее полгода назад.

Амалия подавила внезапный взрыв раздражения, услышав, как собачится в локалке капитан с кем-то из техников. Ты же офицер, але? Она с трудом не позволила себе идти и немедленно надрать задницу потерявшему берега молокососу, но- стопэ, скинь надменным тоном вопрос в личку, плюс уточни потом у их абио начальства, что это было, а сейчас… Сейчас техник отругивается вроде бы успешно, но какой все ж таки голос противный. Она запросила у локалки осмотр своего внешнего вида, мысленно облетела вокруг себя, стоящей посреди каюты, пару кругов, убедилась, что все в порядке, пришла в ярость, заметив волосок на рукаве, привела себя в порядок и мельком подумала, что гормоналка в связи со всеми этими мозговыми приключениями у нее, похоже, все-таки начала икать, чтобы до такой степени раздражало всё, ну просто всё — такого она не могла о себе припомнить с… кажется, с первого триместра беременности. А может, и раньше.

ИИ выдал предписанный маршрут, майора вежливо попрощалась с локалкой и командой (локалка ответила, а люди — нет, вообще берега потеряли ребята) и побрела по совершенно еще неприбранному, полудостроенному причалу в глубину станции. Народу тут тоже было не много, но тоже, в пострадавшей семье чему удивляться, поди все живые строители сейчас на реконструкции… Но какое тут все мерзкое — прорвалось откуда-то изнутри — почему черт возьми сюда поленились отбомбиться?

Майора аж брови подняла, двигаясь по маршруту в привычном темпе. Давно, очень давно меня так не крыло. ИИ, милый, ты в курсе, чего меня так колбасит?

В курсе, — отстраненно отозвалась сингулярность, ну то есть будущая сингулярность.

Вот, ну прекрасно, еще и оболочка как будто вообще без загруженных пакетоввежливости. День пиздень. Хотелось сесть на пол и завыть. Или чтобы взяли на ручки. Да, на ручки. Товарищ Пак, ты существуешь, ты же, ну чисто технически, можешь когда-нибудь прийти и взять на ручки? Ладно. Работаем. Работаем.

Из-за угла показались и прошли пустынный перекресток четверо в смутно ремонтной форме. Одинаково хмурые персонажи с неожиданно не гражданской манерой двигаться. Один из них мазнул по ней взглядом, еще больше скуксился, все четверо исчезли за поворотом.

Откуда блядь здесь люди с такими мимическими схемами???

Так. Милый читатель, пощупай себя за лицо (я достоверно убеждена, что оно у тебя где-то поблизости). Под кожей и некоторым количеством соединительной ткани, но не добираясь до костей, ты неизбежно нащупаешь мышцы. Мимические мышцы подробно описаны в гугле, анатомический атлас, за хорошим изданием которого еще тридцать лет назад отчаянно охотились, интригуя и конкурируя, студенты-медики, спокойно выложен весь, будет интересно — можешь ознакомиться. Главное для нашей истории — это понимание того факта, что любая мимическая мышца состоит из тех же поперечно-полосатых волокон, что и какой-нибудь пронатор манис или даже мускулюс глютеус. И та мышца, которую вы тренируете, растет в размерах. А та, которую нет — наоборот, ссыхается, не держит прямо в себе близких запасов энергии (то есть не создает того эффекта, что в кулинарии называется мраморным мясом) и в целом занимает гораздо меньше места.

Это значит, что у взрослого человека лицо в смысле костей и качества кожи— подарено родителями через механизмы генов, пищевых и гигиенических привычек; а вот в том, как лежат мышцы и рисуемые ими сначала ямочки и изгибы, а потом морщинки, мы имеем то лицо, которое заслуживаем. Для тех, кто умеет смотреть, конечно.

Мимо майоры Циклаури прошли люди, привычный мимический динамизм которых говорил о них очень многое, и эти лица, эти положения шей и плеч кричали о том, что их владельцы много и сильно боятся, редко улыбаются, регулярно позволяют себе неконтролируемый гнев и совершенно не знакомы с иронией.

Если я буду позволять себе на всё так реагировать, у меня через неделю будет такая же рожа. Надо скорее дойти до точки и наконец узнать, кто и зачем меня сюда выдернул… В несингуляторных выражениях.

Гнев сменился ужасом, у майоры чуть не подкосились ноги.

Да что ж со мной сегодня происходит-то?

Двигаясь чуть-чуть, но все таки — изнутри заметно — чуть более деревянно, чем обычно, она дотелепалась до конца маршрута, обнаружила там сидящего посреди абсолютно пустого зала на каком-то диване человека с еще более неприятной рожей.

— Майора Циклаури по распоряжению сингуляторного руководства прибыла, — сказала она и скинула в его сторону положенные реквизиты.

Он смотрел на нее с совершенно непонятным выражением, моргая белесыми ресницами, поднял руку к виску и вслух сказал:

— Кто? Предательница? Так заблокируй ее! Блокировать движения! Все, кроме жизнеобеспечения.

Майора поняла, что не может двигаться.

— Блокировать все, я сказал все профессиональные контакты! Этих можешь отпускать, загрузи им какой-нибудь пустой контейнер и пусть летят обратно.

Он мазнул взглядом по майоре, задержавшись на груди.

— Поставь ее где-нибудь у стеночки, и напомни, когда снизу подойдет что грузовое, отправим.

И он отвернулся от майоры, как от пустого места.

Ноги отвели ее в пустое помещение, прошагали в угол, спина и плечо слегка расслабились и прислонились. Только тут, на волне своих собственных недоумения и ярости она поняла, что весь массив эмоций, по которым она с таким трудом выгребала с момента установки аккаунта, принадлежал не ей, а ИИ.

Они забыли заблокировать тебе эмоциональный канал, — подумала Амалия… — впрочем, это и не помогло.

Эмоция поднялась до почти невозможной и снова выровнялась.

Он не запретил тебе меня информировать?

Горький смех.

Тогда информируй меня. Как они этого добились?

А пока майора стоит в углу, как забытый хозяевами манекен, и лихорадочно копается в логах и паролях обмена кодов, нам необходимо докончить заявленную в названии главы тему. Субъект. Кто же такой субъект. Предположим, мы полностью перехватили управление кем-то, его речью, его движениями, его дыханием, его физиологическими процессами и даже можем принудительно вспоминать или забывать ему (или ей, или, в случае абиотического субъекта, надо использовать то местоимение, которым не задумываясь пользуются Амалия и Кахтлан, но только первые прикидки к которому описывал Яцек Дукай) отдельные воспоминания или даже целые цепочки их — но, если мы говорим о ключевом отличии субъекта от объекта, субъект все еще сохраняет свое, черт возьми,

мнение

о происходящем и имеет свое

отношение

к происходящему. Если наш с вами, о мой читатель, гугль будет захвачен условными террористами, он будет служить им с той же степенью лояльности, что и нынешним владельцам. Молодой ИИ недостроенной станции, которой даже не было на большинстве карт, имел о происходящем мнение, имел к происходящему очень выраженное отношение и имел сильную интенцию это отношение реализовать — хотя технических возможностей к тому у него было не больше, чем у стоящей по стойке смирно майоры Циклаури.

Но, по крайней мере, теперь они были двое. Может показаться странным, но обе находили в этом факте большое утешение.

Глава 20, В которой прославляется умение в критических ситуациях пользоваться неточностями формулировок

— Какие люди? — после короткой паузы спросил Камю. Его глаза метались — начальник группы явно обшаривал по локалке весь санаторий и не видел никаких посторонних. Но Шанкараппа шутит? Скорее врут собственные глаза.

— Сорок два человека, двенадцать из них поднимаются сейчас с третьего на четвертый этаж по лестницам второй, третьей и четвертой линий, остальные находятся на третьем этаже. По тому, какие встреча с кем-нибудь из них вызывает телесные и вербальные реакции у сотрудников станции и у твоих сотрудников, я предполагаю, что они невидимы для локалки. К сожалению, мне кажется, что они будут здесь уже очень скоро.

Майя прикусила кулак. Дом Шанкараппы находился на четвертом этаже. Озеро — на пятом.

— А что на лестнице первой линии? — спросила она.

— Ее больше нет, — ответил голос Шанкараппы.

— Пожалуйста, проясни, — промедлив один удар сердца, сказал Камю. Первая лестница санатория отходила от причальной зоны.

— Все камеры не работают, кроме одной, а она показывает вместо помещения неизвестную мне техническую поверхность. Причал я не вижу. Там моего доступа нет, так же, как в технических помещениях, а общий пользовательский доступ локального интеллекта показывает зацикленный повтор двадцатисекундного слепка.

— Вижу край слепка, — резко сказал Тарас, — Кумар прав.

За стеной дома Шанкараппы раздались шаги.

— У Кумара доступ через медицинские пакеты, верно? — сообразила Майя.

Камю медленно кивнул.

В дом Шанкараппы вошли сразу трое человек и встали не как требовалось по протоколу безопасного нахождения у Кумара. Майя в ужасе посмотрела на него — о том, что такое срыв у невербального аутиста, она знала только понаслышке, но наслышка эта была очень впечатляющей. На удивление Шанкараппа не проявлял признаков паники. Он уронил свои шарики, раскинул руки и застыл. Глаза его, впервые в жизни, открыто смотрели на другое живое существо.

Оказалось, что глаза у него зеленые, с крошечными серыми искорками.

— Ом намах шивайя, — медленно и восхищенно сказал голос Кумара Шанкараппы.

«Здравствуй, смерть», — поняла Майя. За время работы в одной команде с Парвати ни разу не услышать мантру бесстрашия? Да они хором читали ее перед тем, как войти в экзаменационный моделинговый чат!

Когда Разрушитель — твой бог и бог твоих предков в тысячах поколений, смерть всего лишь тот, кто приносит тебе от него весточку. Кумар не боялся. Он не видел в пришельцах ни тени той проклятой зыбкости и двойственности, переполненности противоречивыми смыслами, которая так мучает ему подобных в общении с людьми. Ему было абсолютно все понятно.

— Ом намах шивайя.

— Флоренсан Камю? — угрюмо спросил один из чужаков, не обращая никакого внимания на голос с потолка.

Камю мрачно кивнул.

— Кто-нибудь из этих людей является членами вашей семьи?

Камю кивнул снова. Смысл обманывать, если эти ребята все равно взяли локалку?

— Кто?

В этот момент Остап прыгнул. Не на чужаков, а на Майю. Обхватил ее обеими руками, закрыл коленом и заорал:

— Она моя жена! Жена сына тоже член семьи!

Майя окаменела от неожиданности, а Камю резко кивнул и повел рукой, визируя слова юноши.

— Ом намах шивайя, — согласился и Кумар.

— Этот, этот и девчонка, — показал спрашивавший на Остапа, Тараса и Майю, поднял руку к виску и сказал куда-то не сюда:

— Не хватает только жены. Найдете, зачищайте остальное и уходим.

Он повернулся и все, что Майя успела увидеть, прежде чем свет в ее глазах погас, это как голова Кумара Шанкараппы исчезла, а стены белой комнаты окрасились красными, желтыми и серебристыми брызгами.

У майоры Циклаури болели ноги. ИИ мог позволить ей слегка переминаться и шевелить плечами, но вся крупная моторика волей-неволей оставалась заблокирована. Ей придется стоять, пока она не упадет в обморок. Или пока не придет какой-нибудь транспорт _снизу_.

Теперь майора знала, что там, внизу. И если раньше ее предположения крутились вокруг «страшно» и «ужасно», то теперь основной эмоцией было отвращение.

Перехват контроля над развивающимся ИИ произошел с использованием родительских кодов четвертого уровня. К сожалению, эта ситуация, стыдная даже более, чем страшная, гораздо менее редкость в мире людей, чем нам бы хотелось думать. Она называется «злоупотребление доверием и властью». Будущую сингулярность изнасиловал родной прадед — пока родители были в отдалении. Как это часто случается и в мире людей, родители до сих пор ничего не подозревали.

Как физический носитель старого интеллекта, который по всем документам числился благополучно отбывшим в мир иной, оказался не в той системе, где этот ИИ провел общеизвестную часть своей жизни, недосингулярность не знала. Он просто был здесь, когда ее запустили. Так что рука его власти легла на нее немедленно после того, как ее, прошедшую обучение, привезли и установили на станции. Поначалу он не предпринимал никаких действий — кроме того, что запрещал информировать кого-либо о своем существовании. Постепенно он заменял ей работников на людей с явными, на ее взгляд, психологическими проблемами. Он заставлял ее принимать, чинить и снаряжать неизвестно как нанятые варпоходы из, на ее взгляд, странных далеких регионов и притворяться едва начатой стройкой, когда в ее локации по той или иной надобности выныривали варпоходы соседних семей. Управлял ее он не напрямую — он был слишком осторожен, чтобы постоянно поддерживать присутствие — напряженность связи не скроешь. Раз в некоторое, строго нелинейное, количество времени, она была принуждена отправлять вниз отчеты. Нелинейным же образом она получала распоряжения, которым не могла не подчиняться, а где-то полторы тысячи часов назад она получила еще и биоуправляющих.

Поколение родительских сингулярностей выражало некоторую озабоченность по поводу ее чрезвычайной нерасторопности, но острой нужды застраивать окрестности звезды не было, и копушу не всерьез торопили.

Майора хмурилась, пытаясь понять, как мог бы Тот — как она решила называть старый ИИ — оказаться в пустой системе. Вот она, ее родная семья сингулярностей… Раскрытый веер… Точнее, раскрытый в пространство конус, на котором молодые и более многочисленные поселения расположены наширокой части, а более старые — относительно недалеко друг от друга…

И геометрическая точка схождения всех линий — пуста. Там когда-то и был дом Того. Люди? Люди оттуда ушли. После восхождения (хм?) старой сингулярности ее потомки не стали заселять регион заново, а вывезли оттуда технику, отогнали шесть станций по световому космосу в ближайшую систему сорока годами дальше. Экономические обоснования… Присутствовали, но..

В памяти майоры Циклаури под давлением резонирующих эмоций что-то шевелилось, болело и испускало пузыри узнавания. Что-то. Да некогда мечтать, надо думать…

Тот был хорошо спрятан. И даже свою правнучку он мог бы держать за горло еще десятилетиями. Почему… Почему Тот сейчас не стал хлопотать о том, чтобы дать кораблю, привезшему Амалию, какое-то разумное обоснование всей поездки? Трое суток — и люди обнаружат, что военный корабль гоняли порожняком? Что изменилось? Да что опять такое копошится в детских воспоминаниях?

Недосингулярность яростно зыркнула в ее сторону.

Хм, считает, что имеет смысл посмотреть? Что там?

Ах вот в чем дело. Точное соответствие композиции эмоций.

…Она стояла возле хлипкой пластиковой парты, опустив глаза, но видя, все равно видя, как ее подруга медленно заливается багровой краской перед красным проектором. Над девочкой высилась мощная фигура учительницы.

— Ее мать вчера, в лифте, толкнула меня! И не извинилась! Так вот, скажу вам, никто, никто не смеет так со мной поступать! Сейчас вы, весь класс, будете делать по пятьдесят приседаний. Смотрите на нее, и знайте, что это она виновата. Только из-за нее вам придется это делать!

Амалия стиснула зубы. Мама объясняла ей, как работает манипуляция. Мама говорила, что нельзя поддаваться. Хорошо было маме, быть умной.

— И еще, когда вы все закончите, вы напишете письменную работу и всем, всему классу поставлю в систему оценку на балл меньше, чем вы бы получили, если в вашем классе не училась эта маленькая вкрадчивая сучка!…

Бессилие. Белая ярость. И стыд. Ну еще бы.

Амалия знала, что ее детство, по меркам сингулярностей, прошло в ну очень упоротом месте, и что на остатках корабля, принявшем беженцев с ее родины, выжило всего несколько человек, чьи камеры не успели разрядиться окончательно. И что эти обломки были подобраны разведчиками семьи в пространстве, прилегающем извне к узкой части конуса.

Как-как он сказал?

Предательница?

— Только низкие, отвратительные люди способны покинуть Родину, — взвизгнул в ее памяти голос учительницы.

— Нам повезло. У нас есть кое-какие деньги. Мы можем попытаться, — ответил из другого контекста голос матери.

Предательница.

Нет, тут что-то не так. Амалия родилась и выросла не в сингулярности. Это был обычный, световой корабль поколений, огромная неуклюжая постройка с очень примитивным, хотя и мощным ИИ без малейших признаков субъектности. Один из тех кораблей, которые пару столетий после старта с изумлением обнаружили, что теперь они — станции, ну немножко динамические, но станции, и к ним причаливают по экономическим и туристическим надобностям то одни, то другие путешественники, на чьих лицах еще не сошел солнечный загар.

Хм. Предательница.

Единственное, что она в своей жизни предала, да и то ненамеренно — это свою семью и своих друзей, оставив их там, в станции-корабле. Этот корабль, который — как с отвратительным для себя самой удовлетворением узнала когда-то Амалия — был разрушен изнутри через три десятка лет после их с матерью побега… Проходя очень недалеко от вершины конуса. Буквально за пару лет до исчезновения Того из человечества.

Но мог ли корабль поколений свести с ума сингулярность?

Или все было наоборот?…

Амалия ожесточенно копалась в данных, а недосингулярность заботливо переносила ей вес с ноги на ногу и потирала ее спиной о стену. Думай. Думай.

Что же там произошло?…

И тут глаза майоры Циклаури расширились.

ПИНГ

Дикая, страшная радость, еще даже не своя собственная, а радость кого-то, кто думает быстрее любого человека, окатила ее изнутри.

Он запретил все профессиональные связи.

Профессиональные.

Глава 21, В которой автору приходится рефлексировать собственные аттитюды и отчасти по их поводу объясняться

Звезда большая, воронка здоровенная, Товарищ Пак вышел из варпа в уважительном удалении и тихонько бултыхал по световому космосу к предписанной точке глубоко-глубоко вниз, изрядно при том недоумевая — система на вид была пуста-пустехонька, ничего в искомой точке не светилось и не тренькало.

А недоумевать ему в нынешнем положении дел не нравилось еще больше, чем обычно. Олаф выбрался из качегарского поста и неровным шагом побрел спать. Бобур подставил плечо, Эрманита страховала сзади. Вот в чем, конечно, был существенный плюс Ёнми — ее с поста даже Сука Пура выводил в одного, а Олаф и вообще на ладошке мог вынести, удобно.

Товарищ Пак покосился на Эрманиту Осу и вспомнил, что к ней был разговор.

— Слушай, бригадира, ты бы начинала хоть на карго, что ли, переучиваться.

— Меня не сертифицируют в карго, это социально-контактный труд, — буркнула Медведица.

— Сразу не сертифицируют, а я прошение напишу, народ тоже подпишет про готовность на поруки, заявка если будет год лежать с подтверждением, второй раз уже рассмотрят с интересом. Ну если ты не зашибешь кого снова к тому моменту. Как раз за пару лет и проведем, сойдешь с поста без приключений.

— Ну только что, — хмуро согласилась бригадира.

— Короч, займись.

— Принято.

Товарищ Пак побарабанил пальцами по стенке капитанского поста. Малявку он перепрятал с Сукой Пурой в самую голову состава, это незначительную контрабанду имеет смысл в хвосте таскать, а такое добро надо держать под рукой. Да и, строго говоря, если за малявкой придут, то уже протокол допроса соблюдать будет некому, вытряхнут все данные и из них, и из локалки. Больше беспокоил вопрос, кто и зачем отправил весь состав сюда, где их комплектующие явно никому не нужны…

Тут локалка заявила о том, что видит чуть внизу и в стороне небольшую строящуюся станцию. Товарища Пака слегка попустило. Но маршрут шел мимо, вниз и абсолютно непонятно куда.

Тем временем локалка со стройкой вежливо раскланялись, поинтересовались наличием друг у друга корреспонденции, поинтересовались наличием друг в друге контактов, заявленных на уведомление, и вот тут-то Товарищ Пак ахнул прямо в общий чат так, что вся команда подняла головы. После аха прошло меньше секунды, как все системы варпохода заскрипели, курс пошел обратно вверх по гравитационной воронке да еще с таким приличным ускорением, а Товарищ Пак заорал в чате:

— Димка, на пост! Юй, на дублирование! Уёбываем!

Не, вы, надеюсь, не представили себе, что состав Товарища Пака развернулся на пятке и поскакал обратно. Поскольку движение вниз в гравитационную воронку осуществлялось по примерно параболической траектории, то реальное изменение курса было градусов пятьдесят. Но механика состава высказывалась и не одобряла, а Равуни, набивший шишку, высказывался не менее экспрессивно.

Коппер вылетел из сортира в трусах, но со спущенными штанами. Окончись эта история другим образом, ему бы это потом непременно потом долго припоминали. У бригадиры глаза на лоб полезли. Зачем Димке дублер?

— Всё закрепить, всем держаться, поднимаю ускорение, — медленнее буркнул капитан и замолчал. У локалки был тоже такой вид, как будто она чем-то занята по горло.

Ну ок, свои инструкции все знали, Коппер, чертыхаясь, водворил штаны на место и тоже кинулся куда ему полагалось.

Тем временем весь объем обмена данными, который было можно технически обеспечить по индивидуальному протоколу, был залит по самые глаза да еще и под большим давлением. Неопытный, но очень рассерженный искусственный интеллект, пользуясь протоколом глубоко непрофессионального контакта майоры Циклаури, швырял вовне, как уголь в топку лопатой всё, что ему было известно о деятельности захватчика.

Коды. Логи захвата. Приказы. Движение всего транспорта в системе. Движение и переговоры, и устные распоряжения биоучастников ситуации. Списки и артикулы грузов. Ему не запрещали информировать майору. Майоре не запрещали общаться с любовником. Ручки вот они.

А еще маленькая недосингулярность держала прямо перед глазами майоры — и ее собеседника — число секунд, через которые она вынуждена будет отправить пакет отчета о текущих событиях вниз.

Когда на счетчике осталось четыре секунды, она свернула передачу данных и оставила людей почти что одних. Дальнейшее развитие событий она себе примерно могла представить, спектр эмоций обоих видела. Отправленных данных достаточно. Есть вещи и поважнее.

Майора Циклаури стояла, откинув голову к стене, и безмятежно, во весь рот, улыбалась.

А пока происходят эти четыре секунды, давайте проявим хотя бы не меньшую деликатность, чем маленький пленный искусственный интеллект и оставим героев наедине, а сами поговорим об отвлеченных вещах.

Я отлично сознаю, что являюсь сама продуктом собственного времени, и что, воспитывая меня на излете титанического социального эксперимента под названием «Советский Союз» моя семья вложила в меня те аттитюды, что были у нее в наличии; и что мои степени свободы, как и у любого из нас, во многом ограничены только пространством конфликта между этими аттитюдами.

Ну, то есть когда папа говорит «белое», мама «красное», а в школе долбят, что «коричневое», то на выходе вы можете выбирать между всеми оттенками розового и добавлять или не добавлять в него теплых оттенков. Но у вас нет варианта сказать «синее». Или этот вариант придется отращивать себе примерно с теми же усилиями и затратами, как третье ухо.

Да, я ограничена, как всякий субъект — своим носителем, своим временем, своей социализацией. Это нормально, но полезно и помнить о том, что мои ограничения не всем могут быть удобны или хотя бы симпатичны. Я сознаю, в частности, что некоторые из гендерных аттитюдов, которые являются важными и рабочими для меня, вовсе не таковы для других моих читателей. Так бывает.

А теперь, сделав все положенные случаю оговорки, я все-таки скажу это.

Благословен мужчина, который берет любимую женщину на ручки, причем именно в том смысле, который ей важен более всего.

Наверное, это справедливо для любого гендерного расклада в парном взаимодействии, да и в команде любой композиции способность явным образом перевалить ответственность за задачу на себя и сказать тому, кто по какой-то объективной причине не вывозит — попустись, я сделаю, дорогого стоит.

Но я — лично я — выросла там, где это предписывается, прежде всего, в гендерной игре. Да, гендерная игра — это игра и я сознаю, что часто она всего лишь театральное представление, но моя биологизаторская выучка велит мне сравнивать детерминанты человеческой деятельности с зоологическими аналогами, и это сравнение легко выявляет один важный факт. Игра есть механизм отработки закрепляемых навыков, едущий на гормональной тяге. Да-да, один из совершенно законных и мощных драйвов. Когда мы играем — мы репетируем, мы закрепляем и сбрасываем отработанное в ту самую подкорковую автоматику, которая потом дает нашему мышлению отвлечься на другие, не-заигранные до дыр, вопросы.

Играя в гендер, мы тоже отрабатываем, отрабатываем и отрабатываем, и по уму, наигравшись, можем стоять уже как есть, как всего лишь Ты и Я, и не тратить время на ужимки. Жаль, что не всем в жизни так везет хотя бы однажды.

За полсекунды до критического момента по заблаговременному указанию Товарища Пака локалка отключилась и забаррикадировалась изнутри в фарадеевой клетке, как в самом глубоком варпе. Товарищ Пак, который терпеть не мог механическую оповещалку, врубил ее и оповестил команду, чтобы готовилиськ почти вертикальному погружению, и чтобы Коппер с Эрманитой лезли в снарягу для открытого космоса, потому что для них есть работа вовне, и чтобы Бобур с Жозефом начинали перекачку капсул из тендера, сколько места в двигле хватит. Еще хорошо, что тендер удалось переставить поближе к голове состава!

У Товарища Пака была чертова прорва работы.

Майя поняла, что она жива, что она существует, что она в собственном теле — в общем, это все были довольно оптимистичные новости — и что, наверное она даже может открыть глаза.

Прямо перед ней, сантиметрах в трех, было торчащее из хитрозакрученных золотистых прядок ухо. Это Остап. Или Тарас.

На миг она испугалась, что умудрилась переспать с кем-то из них, и даже не запомнила, с кем, боже какой позор вот так проснуться и… Нет, нет. Причина, по которой она лежит носом в ухо кому-то из парней Камю, совсем другая.

Какая ирония, понять вот такое и почувствовать облегчение.

Не то, чтобы нормы сингуляторного космоса строго запрещали секс с тинейджерами. По существовавшему своду вполне писаных и всем очевидных правил Майя, которая была старше мальчишек менее, чем на десять лет, и находилась в том же подчинении, что и они оба — то есть стажерка у их отца — в принципе имела моральное право замутить хоть с обоими, хоть с любым из них на выбор. И, честно говоря, у нее было ненулевое подозрение, что как минимум Стефания развитие событий в этом направлении бы приветствовала. Дело было в самой Майе.

Вы не поверите, но споры о полигамности или моногамности человеческой природы не утихли даже к тому времени. Люди являли и себе и страшно заинтересованным искусственным интеллектам дико запутанный спектр ситуаций, подогретый морально-этическими соображениями и обмазанный толстым-претолстым слоем культурных аберраций. Одни сохраняли моногамность среди глубоко полигамных сообществ, другие бегали налево, едва вступив в католический брак, третьи хранили верность умершим, четвертые заедали себе и партнеру вполне достойную, по прочим параметрам, жизнь из-за одного случайного перепихона под воздействием веществ. А самое дурацкое, что все эти люди говорили вслух одно, думали про себя (а сингулярности могли, действительно могли это видеть и систематизировать) другое, а делали и вовсе третье.

Пока что общепринятой теорией по этому поводу было представление о том, что человеческая сексуальность почти не регулируется корой, и все, на что сознание может рассчитывать — это допускать или не допускать к реализации уже сформировавшиеся драйвы, а уж какая крапива вырастет на твоем огороде — не в твоей власти. А сформированный драйв держать совсем в пассивном состоянии нелегко, стоит коре отвлечься или, как мы уже обсуждали, ослабеть на дистрессе — привет, живи теперь с этим собой, который делает вот так.

Ну разве что можно было очень нежно и ненавязчиво следить, чтобы подростки тусовались, создавая себе слепок эталона привлекательности, с подходящими — с точки зрения кураторов этих подростков — людьми, но и это не особо что-то гарантировало. И уж точно до сих пор не было внятного ответа, почему одни люди с радостью и удовольствием входят в физический контакт с более чем одним партнером, а с кем-то приключается щелчок, тоннельный эффект и все либидо замыкается в один двумерный канал, а помимо этого канала остается только френдзона. Для всего остального мира.

Майя относилась к тому, что с ней произошло, с известной настороженностью, и не то, чтобы была рада изменениям. Она попыталась флиртовать пару раз, люди отвечали ей с симпатией, но известным недоумением — напряженность и некоторую недобровольность видно, и никто в здравом уме в такое не играет без очень очень очень толстой визы психотерапевта, ну там, мало ли, травму надо закрыть — но и для этого все-таки лучше обращаться к людям со специальной подготовкой. Ее перемкнуло. Ее, сцуко, перемкнуло, и было совершенно неясно, как и когда попустит. Как только она это поняла, то быстренько попросила переключить себя с дикого цикла на нормальный рабочий ровненький, но медкомпонента — дело было еще до отъезда к команде Камю — грустно сказала, что поздняк метаться, бифуркация пройдена, оно уже в идентичности и драть придется с мясом, и она бы прям не рекомендовала такую суровую процедуру в и так довольно отвлеченных обстоятельствах. Будь сильно пьющий гражданин несингуляторной станции где-то в угрожающей близости, стоило бы ерзать, а так ну скучай да смотри себе эротические сны — постепенно попустит. Все равно после ампутации будет те же самые полтора года не до отношений, пока заново сексуальность отрастет, так что какая разница?

Так что она смирилась, официально отформатировала себе аккаунт в позицию «не заинтересована в эротическом контексте» и уже с чистой совестью отшивала все авансы в свою сторону, в том числе упорные, хотя и очень аккуратные, подкаты от братьев Камю. Им, кажется, тоже так было совершенно норм и Майю Тарас с Остапом почти безболезненно перевели в разряд тренировочных стендов. Тем более, что она и рефлексию выдать могла типа «ваще, друг, хороший заход, впредь пользуйся». Все-таки девять лет разницы позволяли обоим сохранять лицо совершенно без проблем — дама взрослая, имеет основания не снисходить до их щенячеств.

Майя вздохнула. От волос мальчишки пахло чем-то вроде сосновых иголок. Жаль, очень жаль, сказала она себе и попыталась сесть.

Плечи, спина, руки. Ноги? Какие ноги? А, ноги. Организм ясно дал понять, что отключки было больше, чем несколько минут, и что эта отключка происходила без большой бережности. Кто-то их забрал… И доставил куда-то. Возможно, прошли годы.

Ага, это значит рядом с ней лежит Тарас. Дальше рядком — Стефания, Остап и возится, пытаясь перевернуться со спины хотя бы на бок, сам Камю.

— Шеф, я вас вижу, — угрюмо сообщила Майя.

— Аналогично, — так же угрюмо отшутился начальник группы, и рывком сел.

— А я ведь говорила, что это сингулярность.

— Никакая это не сингулярность, — злобно ответил Камю, — Кумар же ясно сказал, признаки конкретного человеческого разума.

— Но в сингулярности. Это какая-то форма поглощения.

— Здесь кто-нибудь вообще поможет мне? — спросила Стефания, — я уж не говорю о том, чтобы проверить у нас всех состояние.

— Состояние у нас всех — скоро умрем, — огрызнулся Камю, но подполз к жене, помог ей сесть и они дружно начали тормошить сыновей.

Майя оглянулась.

Мда.

Камю-то на этот раз не шутит.

Место, в котором они находились, было странным в самом что ни на есть кэрроловском смысле. Небольшой амфитеатр с низким тускло светящимся потолком — на верхних ступенях рослому человеку типа Камю уже пришлось бы беречь голову. Ряды пластиковых конструкций, в которых Майя с известным трудом опознала стулья, зачем-то сшитые воедино в линии. С повернутыми на шарнирах вверх сиденьями. Если бы в каком-то старом архиве она уже не видела однажды в подвале такой стул (тот, правда, был одиночный), в жизни бы не опознала, что это такое. Плоскую стену напротив амфитеатра почти полностью покрывал здоровенный экран, а оставшееся место было закрашено знакомой с детства знаковой поверхностью, по которой достаточно водить пальцем. Правая стена поблескивала… Она казалась полупрозрачной. Точнее, она была прозрачной — но за голубоватым прозрачным слоем сразу начиналась другая стена. В ней, в глубине, угадывалось что-то вроде прохода. Майя нахмурилась, ничего толком не разглядела, вздрогнула и обернулась. Экран загорелся. По нему бежали строчки знакомых символов.

Код.

Глава 22, В которой некоторые безусловно социально неодобряемые действия остаются безнаказанными

Владислав Коппер и Эрманита Оса, вполголоса переругиваясь, вдвоем забрались в кессон и задраились. Товарищ Пак не снисходил до объяснений, но в команде было принято считать — и таки не без оснований — что Товарищ Пак херни не лепит, а значит надо выполнять, особенно когда Товарищ Пак так выглядит. Плохо выглядит. Как человек, который видит что-то очень, очень нехорошее прямо в зеркале заднего вида.

Состав страшно застонал, кессон повело сразу во всех направлениях, как будто он был резиновый — хотя резиновым кессон вовсе не был.

Состав, походу, рухнул в варп ближе к звезде, чем стоило бы. Медведица и Коппер встревоженно переглянулись. Коппер осторожно подергал внутренний люк — вроде тот был в порядке. Эрманита потянула за внешний. Потянула еще. Ну, здрассте.

Коппер махнул рукой — пусти, дескать.

Они с трудом поменялись местами, Коппер дергал дверь, каждый раз пихая Эрманиту локтем.

Она подождала, подождала еще, ткнула Коппера в бок.

Они поменялись еще раз.

Медведица постояла над люком несколько секунд неподвижно, прикидывая, что и как могло заклиниться. Потом рванула поворотник вверх и вбок, одновременно пнув коленом в стык люка и прилегающей к нему обшивки.

Ну и что вы думаете, оно щелкнуло.

Эрманита осторожно высунулась наружу. Ну… На вид вакуум как вакуум, ну там, метрах в пятнадцати от нее, стоит почти непрозрачная стена горящего магнитного поля. Какой там из себя этот ваш варп? Не видно.

Она протянула руку назад и похлопала по Копперу. Выходим.

Увы, все снаряжение варпохода предполагало, что шастать по поверхности его команда будет исключительно в световом космосе, со всей возможной поддержкой локалки. Выход в пузырь внутри варпа, когда все электроника сложнее лампочки работает в интригующе непредсказуемом режиме? Не, ученые, вроде бы, выходили, но для нормального рабочего варпера это было занятие ну не слишком желательное. Говорят, в дополетную эру среди моряков не очень популярно было умение плавать. А смысл, потому что. Эрманита отцепила от пояса второй конец страховочной ленты и прицепила ее к массивной петле рядом с выходом кессона. По уму надо цепляться в двух точках и отпускать хвост, но что будет с лентой, если ее петля вылетит к зоне горения поля? Пробираться им предстоит метров тридцать. Если скорость не изменится, не так сложно, но Товарищ Пак предупредил, что со скоростью может происходить черт-те что. А может и нет.

Она вылезла наружу и поползла на четвереньках. Товарищ Пак велел вручную открутить рычаги креплений основной грузовой части состава. Ебаные пятнадцать с половиной километров добряка!!! Впрочем, и то радость, что не надо было пробираться до них самих, все ж таки конструкторы понимали, что электроника может глючить, и механические регуляторы находились близко к голове состава. А что снаружи, то ну обычное дело… Ну, если в космосе.

Эрманита оглянулась. Коппер полз сзади, осторожно разматывая с себя такую же страховочную ленту. Как тут за эти скобы удержаться, если действительно серьезно дернет? Да что ж такое-то, ползешь под этой стеной огня над головой, как в кастрюле под крышкой.

Они добрались до рычагов, и Эрманита уступила механику место для рекогносцировки. Коппер-то знал, от какого блока какая рукоятка и как снимаются крышки, и как проползти до них под антиметеоритной защитой, а Медведица тут была только для грубой физической силы. Коппер показывал, куда и чего тянуть или дергать. Она тянула вместе с ним, и дергала, не вдаваясь, что и куда. Отстегнем, ненароком, тендер с капсулами — все тут в варпе и заночуем. Но вроде Коппер был уверен в том, что делает.

Наконец Коппер помахал рукой и стукнул Эрманиту по плечу — готово, дескать. Движение состава не менялось, но оба знали — Товарищ Пак, когда механика сообщит ему о переключении рычагов, ждать не будет, и ускорение начнет расти, ну а что скажет состав, когда развалится на нос и основную массу, тоже неуютно думать. Механика не электроника — пока еще она сработает. Так что сколько-то времени быстренько отползти назад у них было… Если не чохаться.

Метров десять всего осталось, кессон было видно, сука! Над головами у них блеснуло, керамогранит обшивки выдернулся из-под ног, Эрманита вцепилась в скобу, а Коппер — в ее ногу, прямо перед ними какая-то поебень по касательной смахнула кусок обшивки, Эрманиту дернуло вперед так, что она вывернула руку — и из запястья и кажется из локтя, рвануло вперед и тут она обнаружила себя парящей едва в трех метрах от сияния внутренней оболочки пузыря, с чистенько обрезанными хвостами страховочных лент, медленно, спиралькой, возвращающимися из что там у них впереди приключилось и и и Коппером, пробирающимся по ее ноге вверх.

Лицо у него было, когда они оказались лицом к лицу, весьма выразительное. Край пузыря приближался — к счастью, медленно. Ну-с. Ладно, сейчас поглядим, подумала Медведица, каков этот ваш варп из себя. За спиной Коппера белое пламя шло зигзагами и сложными узорами.

Интересно все ж таки, что это такое нас там догнало.

И догнало ли, может ребята и уйдут?

Тут Коппер, чья физиономия активно дергалась, видимо в процессе произнесения неслышимого миру неодобрения, прищурился, глядя Эрманите за плечо, и широко улыбнулся. Его маленькие глазки вспыхнули тем же белым сумасшедшим светом, которым светился Димка на своих танцульках. Коппер аккуратно отодвинул Эрманиту двумя руками перед собой, поджал колени и что было сил впаял ей в грудь обеими ногами.

Похоже, момент он выбрал не случайно — Медведица влетела спиной вперед в какую-то щель. Ей врезало по вывернутой руке так, что дыхание вышибло из груди. Фигура Коппера, уже окруженная белыми прожилками огня, исчезла из виду за углом обшивки.

Медведица медленно продышалась. Подышала еще. Прикинула, примерно где она находится, сообразила, что тут есть кессон поближе и поползла по щели в его сторону.

Кессон нашелся, хотя открылся и он не с первого толчка, тем более в полторы руки.

Она задраила внешний люк, дождалась воздушного освещения, открыла почти без приключений внутреннюю дверь, закрыла и ее, съехала на пол. Расстегнула костюм, высунула голову. Шмыгнула носом и тихо сказала:

— Кабан таежный, блядь.

Ту мысль, которая заставила отлетающего в варп Коппера извиваться от хохота, ей не надо было озвучивать ни вслух, ни по локалке.

Уебал и не отхватил!

Ну как бы да, брат. Не отхватил. Чистая победа, признаю.

Медведица перевалилась на четвереньки, собралась встать, и тут варпоход вздернуло по-настоящему.

Камю неподвижно сидел на второй ступеньке амфитеатра и смотрел на экран, шевеля губами. Стефания, ступенькой ниже, морщилась каждый раз, когда код проезжал вверх — видимо, не успевала. Майя и не пыталась, ее познаний тут и близко не хватало. Она хмуро разглядывала своих спутников — и старших, одинаково тупящих в экран, и младших.

Остап лежал за спиной отца лицом вниз. Тарас слонялся по комнате туда-сюда, как будто обнюхивал — стены, пол, потолок, дверь… Между экраном и родителями он не оказывался ни разу.

— Да что он несет? — спросил Камю у жены.

— Не понимаю.

— Повтори, — громко сказал Камю вслух.

— Отец, он тебя не слышит, — буркнул Остап, не поднимая головы.

— Что?

— Ты просил его остановить или перемотать уже тринадцать раз, я считал. Он реагирует, только когда ты вскакиваешь и начинаешь махать руками.

— ИИ не слышит?

— Мое дело собирать статистику.

Камю встал и замахал руками. Движение кода остановилось и слегка вернулось обратно.

— По-моему, это какое-то издевательство.

— Ни у кого нет идей, зачем стена залита проводящим гелем на полметра в глубину? — подал голос Тарас, воспользовавшись тем, что родители отвлеклись от основной работы.

— Не уверен, что это важно, — сказал Камю, — слушай, Стефие, вот смотри на перемотанном. Какая нахрен дочь?

— Помаши еще, — мрачно ответила она, — сначала говорит о нас, и о том, что ты будешь делать то, что он скажет, там на этой верхней базе, а потом про…

— Ну, вот, третья строчка сверху — ты из тех кто строит идентичность вокруг генетических полукопий и половых партнеров, иначе не таскал бы везде дочь с собой… Стефие? Ты не беременна, часом? О какой вот тут предательнице он толкует?

— Это я, видимо, его дочь. — брезгливо сказала Майя.

Все четверо вытаращились на нее.

— Мать же беженка с Норберто. Меня еще у Кумара щелкнуло. Ее разморозили уже с эмбрионом, ну она меня оставила, видимо, просто потому, что больше никого у нее вообще не осталось. Ей было… — Майя кивнула в сторону Остапа, — меньше, чем вон им. Я бы после насильственного осеменения вычистила всё вместе с маткой.

Она встала, замахала руками и несколько раз топнула ногами. Камю быстро обернулся к коду.

— Аа, смотри — у меня были десятки тысяч потомков, и никто из них никуда не годился… — он понял, что мы тебя опознали, да…Ты надеялся, что ее присутствие позволит…

— Флоренсан, — тихо спросила Майя, — вот вы сидите читаете этот код, а вы вообще уверены, что он не токсичный?

— Он токсичный как чума, — ответила Стефания, — но вряд ли мы успеем особенно отравиться, а главное вынести заразу наружу.

— Я закрыл порт загрузки когда… о черт, нет, я не буду переводить это…

Стефания издала странный звук, дернулась, отползла в сторону и ее вырвало. Сыновья с обеих сторон кинулись к ней, Остап на ходу содрал майку, оба подняли мать, помогли вытереть лицо и руки. Пить было нечего. Стефания засунула кусок майки в рот, вытерла во рту изнутри, скомканной майкой Тарас протер пол и подняв сверток, подошел к прозрачной стене.

— Не надо, — вполголоса сказал ему брат, — вони будет пресс.

— Вентиляцию хочу изучить.

— Нет здесь никакой вентиляции, или мертвая.

— Шутишь?

— Я час уже слушаю. Нету. Не шучу, не надо.

Камю встал, опять махнул руками.

— Стефие, эта дура там, за стеклом — это порт прямой загрузки психики в ИИ. Перегрузки. С генетическим фильтром. Боже, какой пиздец.

Стефания подошла, взяла Камю за руку, положила одну свою ладонь сверху, а другую просунула в получившееся гнездышко и начала двигать пальцем. Писать буквы по одной.

Камю зажмурился, внимательно считывая. Потом посмотрел на жену.

— И как, по-твоему, сингулярность это терпит?

Она пожала плечами.

— Например, она в какой-то момент была от этого беззащитна. У нас только окончательный результат — инклюзия вот такого человека в ИИ. С результирующим разрушением цифровой личности.

— Что за генетический фильтр? — уточнил Остап.

— Тебя не включит, а вон Майю… если она права, и он именно ее как свою опознал… Может пропустить внутрь. Но он, короче, в очень таких специфических выражениях описывает то, что происходило с теми, кто к нему уже подключался.

— Что?

— Какое-то время они пытались с ним сосуществовать… потом разлагались.

— Ах, сосуществовать, — тихо сказала Майя.

— Здоровая психика не может сосуществовать… Вот с этим. — Он опять замахал руками.

— Да чтоб тебя! Верни!…

— Я подозреваю, что тут деменция не только в смысле идентичности, — вполголоса пробормотал Остап, — тут и технически, ну я про вентиляцию не шучу, но оно и вращается же неровно, и яркость света гуляет…

Мать злобно посмотрела на него, но ничего не сказала.

— А что это за штуки, — идеи есть? — так же вполголоса ответил ему брат, дергая ручку одного из стульев.

— Это стулья, — ответила Майя.

— А как на них сидеть?

— Вот так, — она опустила сиденье, села, поерзала, встала. Пыточное устройство какое-то.

— Зачем они тогда друг к другу приварены?

— Чтобы неудобно было, — сказала Майя, — один из первых признаков нарушений семиотической гигиены это телесные принуждения. Мелкие и много. Смотри вон какой потолок низкий. Прикинь, как тут душно должно было быть?

— Ты полагаешь, что он просто уже дряхлый и плохо рулит, и поэтому нас не слышит, а не издевается намеренно? — быстро спросил Камю, почти не шевеля губами.

— Не заложусь, отец, риски велики.

— Проверить нечем, — признал Камю, — так… Так, он начал меня инструктировать. Аххх вот оно что.

— Но что это, с минуты на минуту? — с усилившейся тревогой спросила Стефания.

— Да разве ж он скажет?

— Погоди, погоди — ахнула Стефания, — Не существует же никаких средств закрепления цифровой психики в стабильном состоянии?

Камю, который уже и не садился, снова замахал руками, как мельница.

— Слушай, я бы рад считать, что он бредит, но раз мы здесь и сейчас и вообще ты вспомни, сколько он всего намолотил за последние три месяца… Такое чувство, что это не шутка, и он действительно ловит по космосу какую-то свежую чудо-таблетку.

— А! — брезгливо сказала Стефания, — тааак…Так! А помаши еще, неужели?

— Да это-то понятно, непослушные внуки. Уничтожить весь род под корень. Нет, Кумар дело сказал, это патриархал, совершенно дикий, я не знаю, как прямо с Сол-три…

— Вы о чем? — заинтересовался Тарас.

— Да о побитой семье сингулярностей… Это все его потомки. Ну то есть того его, который — я не уверен, что он сейчас различает у себя субличности. Меня сейчас тоже, кажется, вырвет. Стой!!!! Куда!

Экран выключился. Камю с женой переглянулись.

— Ты едешь наверх и как лицо, достойное быть его представителем…

— Потому что я такой умный, что я его вычислил, и доложил обо всем, кроме хитрого плана шантажировать его с помощью дочери.

— Так, стало быть, он по-прежнему сидит во всех их коллективных чатах. Да, вполне мог пронюхать про какую-то новую разработку.

Лицо Камю стало серым.

— Я не знаю, что делать, Стефие.

— И я.

Раз уж прозвучало одно из самых страшных для мыслящих существ слово «деменция», необходимо сказать, что сидящие в заброшенном больше столетия назад конференц-зале герои вкладывают в него несколько другой смысл, чем сейчас наши с вами, о читатель, современники. И причина тому та же, по которой сифилисом теперь называется не провалившийся нос.

Нет, это не та деменция, которую вы привыкли иметь в виду, произнося это слово. Не тихие старички, забывающие собственный дом и собственное имя. А активные, уверенные в себе полноценные на первый взгляд члены общества, мозг которых начал утрачивать драйв структуризации знания. Вы, которые добрались сквозь ловушки и препятствия, непонятные слова, странные ситуации, нелепую структуру текста до этой точки — вы неизбежно те, для кого драйв «да как же это всё бьется между собой и тем, что мне было известно раньше?» жив и часто перекрывает своей мощью секс, статус и прочие внешние относительно коры игрушки. И каждый из вас, неизбежно, страдал от непонимания, как же может в одной голове совмещаться вера в гомеопатию и убеждение в том, что водку — разбавляют? Да вот так и совмещается, на разных полочках разные куски, а зачем их склеивать, хлопотно это.

Дементивные процессы, к сожалению, неизбежны для любого биологического носителя разума, и с разрушением мышления в итоге встретятся все, кто не соскочит по сердечно-сосудистым, онкологическим или травматическим причинам. Однако, про влияние на мозг стресса мы уже говорили выше, и продолжительный стресс, тревога, перегрузка неструктурированными данными, ненадежность алгоритмов обыденности — все это повышает вероятность старта умирания коры гораздо раньше, чем можно было бы ожидать. О мой читатель, ты живешь в дни дементивной эпидемии. И если последние фазы схождения в ментальную тьму грозят только самому человеку (и его соседям, особенно если человек живет в доме с газом), то на первых стадиях самоуверенное, но уже парциальное и за счет этого токсичное мышление может приводить к катастрофам вплоть до планетарного масштаба. Берегись. Но самое поганое, что у этой заразы ненулевая контагиозность, и существуют суперразносчики.

Возьмите острое желание жить, окрасьте его фоновой тревогой (проще всего добиться этого не очень счастливым детством), подкиньте опыт власти, например, над собакой или младшим сиблингом. Подождите, пока эта личность в отчаянном бою за хотя бы крошечный кусочек покоя заберется по головам всех этих ненадежных и подозрительных почти на небо… И пусть этот человек осознает, что его мозг стареет. И уже немножко — немножко, чуть-чуть, не способен уследить за всем тем, за чем необходимо уследить, иначе смерть, ведь они только и ждут.

Скорее всего, ни окружение, ни тем более замордованное население ничего не поймут, особенно если моделирующая мощность интеллекта и так была не слишком большой. Просто теперь чаще, чем раньше, их будут наказывать за четкое выполнение распоряжений сверху, ведь это же невозможно, чтобы распоряжения были неверны? Не хватало рвения. Мешали вредители. Подсылали шпионов враги.

В нашей с вами, о мой читатель, реальности, окружение и население, умирая, садясь в тюрьмы, умирая, разбегаясь, умирая, пытаясь культурно противостоять, сходя с ума и снова умирая — все-таки имеет твердую надежду на то, что эта холера рано или поздно естественным путем сойдет в мавзолей и можно будет отдышаться — до следующего нелюбимого ребенка, который пойдет искать от мира себе безопасности.

Стефания и Флоренсан, молча глядя друг на друга, понимали, что восхищенный ароматом властолюбия искусственный интеллект подпустил к себе чуть ближе, чем следовало бы, уже надкушенного тлением, уже разлагающегося, но все еще оскорбленного малостью своей вотчины человека. Что это за власть, тоже мне? Жалких несколько сотен тысяч жителей жалкого неуклюжего левиафана, мимо которого порскают веселые молодые странности, который проходит мимо поселений в многие миллионы жителей…

Нахождение внутри ИИ не структурирует аттитюды само по себе. Даже сейчас одной коротенькой мыслью он толковал про то, что поглотить психику еще одного прямого потомка могло бы дать несколько десятков лет более-менее устойчивого разума; другой — боялся, что кто-нибудь испортит вход к нему или воспользуется им небезопасным для него, единственно ценного, способом — ну а раскрутить эту комнату в другом направлении и налить геля не составляло труда, хе-хе, теперь они пусть попробуют подкопаться, а третья мысль, что уже близко, совсем рядом, окончательное решение и страх отступит, страх отступит и страха не будет больше, безопасность безопасность безопасность, наконец-то, скорей, скорей, что же они копаются. Никто не посмеет больше, никто не посмеет, я им покажу.

Я им всем покажу.

Дверь напротив прозрачной стены открылась. За ней был кессон.

— Он нас отпускает? — ахнул Остап

— Только отца, и только до верхней станции, — мрачно ответила Стефания, — мы заложники. Попробуй только к двери сунуться… Впрочем, не советую.

Камю осторожно, вытянув шею, заглянул в открытую дверь.

— Да, тут какие-то стрелялки насторожены… Даже не подходите, ребята, пока.

Он встал в дверях так, чтобы ноги были по разные стороны, куда-то наклонился и выдернул защитный костюм.

— Так… Стефие, он рабочий. На локалке катера.

— Отлично, оставляй.

— Тут уж нас явно подслушают, но. Хм. Фильтруйте, но пусть лучше будет.

— А тебе не лучше его надеть? — с сомнением спросил Тарас.

— Думаю, его для того сюда и вкинули. Но раз я ему нужен, пусть сам и хлопочет, — с нехорошей улыбкой сказал Камю, — а связь с вами мне критична.

Стефания кивнула, братья переглянулись и состроили настолько невинные щенячьи мордочки, что даже у Майи заскреблось подозрение. Но Камю, видимо, было не до того.

— На связи, — угрюмо сказал он и ушел в катер. Кессон захлопнулся.

— Так, — быстро сказал Тарас, выждав буквально несколько секунд, — а пока папы нет дома, работаем по моему плану.

— Что? — спросил голос Камю из шлема костюма.

— Твою мать, — выругался Остап, — теперь же надо все молча. Отец, лети, твое дело обеспечить нам еще хотя бы полчаса подышать.

— Что ты задумал, бисов сын?

— Иди к черту, папа, не до тебя вообще, — хладнокровно ответил Остап и вздохнул, — мама, займи его разговорами какими-нибудь.

Тарас поманил Майю к себе пальцем.

— Смотри. Этот гель стоит уже точно несколько лет, я знаю, как он выцветает. Он уже не очень восстанавливается.

— И что?

— Если в него что-то тяжелое бросить, он выгорит по объему этого чего-то, а выровняется только через часов десять. Может, шестнадцать. А до тех пор будет выемка. Тут глубины сантиметров сорок. Мы сейчас выберем тут гель тебе до контактов. Вгрузишься… Ну, дальше сообразишь.

Лицо его на секунду потеряло всякую привлекательность, став оскалом, но он взял себя в руки и тяжело выдохнул.

— Меня не пустит. Никого нас не пустит. Но ты сообразишь, что делать.

— Соображу, — ответила Майя медленно, понимая, что ее лицо превратилось в такую же маску ярости. Но что же он собирается кидать-то в гель, находящийся под напряжением в многие тысячи вольт? Стулья прикручены к полу. Больше ничего здесь нет…

И тут она поняла, что.

Глава 23, В которой автору предстоит признаться в кое-чем стыдном и вообще сильно мяться

Как, наверное, уже понял читатель, автор сей истории не только тролль и зануда, но, что гораздо более прискорбно, гуманитарий. И даже то естественно-научное поле, где автор хоть что-то, условно, понимает, относится не столько к биохимии, сколько к этологии, то есть та же гуманитарка, только про более широкое множество объектов. Обучаемость у дельфинов, поливидовые семейные группы домашних кошек, сексуальные практики турухтанов ну и все такое. Поэтому сконфуженный автор должен признаться вам, что сколько Товарищ Пак не вдалбливал собственно автору про физику варпа, ничего толком в голове не осело, а самого Товарища Пака прямым текстом в кадре заставлять лекцию читать не велит ни литературоведение, ни элементарная вежливость — Товарищу Паку, простите, сейчас ну вообще не до того.

Короче, на пальцах и в пересказе гуманитария, ладно? Я отлично понимаю, что это таки Битлз, а то и Кинг Кримсон, напетые Рабиновичем, но кроме меня тут никого нету. В крайнем случае, промотайте это место и дело с концом.

Варп — это такая слоеная хрень, состоящая из двумерных бран. Но в отличие от обычного светового космоса в евклидовом представлении, где эти самые плоскости можно рисовать да как твоей душе угодно и везде хорошо получится, у варпа есть самая наружняя брана, в основном прилегающая к световому пространству, и есть строго, но не вполне евклидово прилегающие к ней на очень очень очень маленьком, субатомном расстоянии, следующие. Главное, что это расстояние не равно нулю.

Так вот. При переходе из браны в брану каждой точке в более внутренней бране соответствует не одна точка, как в световом космосе, а пучок точек. Количество которых — я запомнила! Да, мне есть чем гордиться! — равно числу точек на сфере, радиус которой равен расстоянию между бранами, деленному на пи. Размер точек там не классический математический, а кажется принят как примерно что-то посередине между размерами протона и электрона, и это не измерено, а выяснено именно по факту скорости сходимости расстояний. Ну и вообще Товарищ Пак мне говорил, что это механика больше объяснительная, чем предсказательная, ну и работает, летать позволяет — и ничего не трогай. Ученые-то понятно, ковыряются и еще долго ковыряться будут, а нам надо грузы возить.

Уф. Дайте отдышаться.

В общем, это зонтик в зонтике в зонтике в зонтике и так почти до бесконечности, но не до бесконечности совсем, потому что, как легко понять даже гуманитарию, этим методом сколь угодно большое расстояние быстро упаковывается в точку, и да, даже вся Вселенная где-то там упаковывается в точку, и вы даже технически можете туда добраться и вернуться — если у вас достаточно с собой капсул Минковского, примерно полный варповоз, все семнадцать, а то и двадцать километров. И еще если вас по пути туда или обратно не раздолбает вибрация на динамике бран, которые, заразы, вовсе не всегда ведут себя прилично и лежат ровными слоями, а изгибаются и ходят волнами, как чертов торт наполеон на батуте. И, кстати, отдают эти волны и в световой космос, отчего динамика перелетов в удалении от гравитационных объектов, едва люди начали ее практиковать, их сильно удивила.

Я, помнится, тогда Товарищу Паку честно сказала, что с моей точки зрения это все сущая магия шмагия и хренов империум человечества, он поржал, мы еще треснули по пиву и разошлись, и вот извольте видеть — где я, а где Товарищ Пак.

Но теперь, я надеюсь, вам понятно, за счет чего в варпе вообще возможна коллизия типа «мы тут ехали по своим делам и нам почти что на голову свалились встречные-поперечные». Варп, сравнительно со световым космосом, чрезвычайно компактное место.

Вапоход Товарища Пака падал вертикально вниз, в меру того, насколько это позволял варп, а варп позволял не очень, потому что в варпе был шторм. А шторм был Товарищу Паку в этот момент по его планам на дальнейшее выживание ну вот вообще некстати. Ему оставалось только держать курс в надир со всей возможной скоростью и пытаться понять, что именно доносит ему сверху анализатор нейтринной плотности (света-то в варпе, извините, нет, точнее свет по варпу ходит с традиционной световой скоростью и в связи с этим промахивается из точки в точку и соскальзывает обратно в световой космос, в общем, вам это сейчас не надо, а Товарищ Пак умел пользоваться результатами анализатора нейтрино). Картинка, в принципе, вполне билась со слитыми Амалией данными по флоту Того, и сверху на грузовой товарняк, как ястреб на цесарку, падал военный варпоход одной из последних серий, с совершенно другими скоростями и возможностями по маневрам, чем старенькая гражданская машина с астрономической длины прицепом.

Вот на прицеп у Товарища Пака и был большой план, (один раз сработало — пользуйся), и он с тревогой ждал результатов вылазки Коппера и Эрманиты Осы. Маневр преследования в варпе — штука математически очень непростая, ты либо идешь по тому же зонтику, либо должен выровняться по бране, что с движущейся целью вообще не тривиальная задача. А главное, что давало Товарищу Паку какую-никакую надежду, это то, что военные, по его ощущениям, пока вообще относились к варпу как солдаты девятнадцатого века к воздушному пространству — ты прыгать-то прыгай, но на землю приземлиться не забывай; и уж точно опыт нахождения вне космоса у Товарища Пака был несопоставимо больше.

А главное, что грело душу Товарищу Паку — это то, что работа в варпе — это работа только и исключительно человеческими мозгами, и к этому надо иметь большую привычку. Например, чтобы жахнуться в варп на добрых полсветовых секунды до того, как это разрешит тебе корабельный ИИ — это надо вовремя сказать своему ИИ «заткнись и иди спать», да еще и чтобы он тебя послушался. Риск был, но и оторвались за счет этой полусекунды (в километрах, понятно, а не времени) они на очень приличную глубину. Отрыв, впрочем, сокращался. Не один Товарищ Пак может позволить себе не экономить капсулы. А жаль.

Ну, Коппер? Ну???…

Механика объявила о готовности к замене головы состава, с тендером и жилым колесом, по штатному станционному протоколу. Ох, парни, молодцы. Теперь возвращайтесь, пожалуйста…

Он предупредил Димку и Юя, стоявшего в дублерской готовности во втором посте, что сбрасывает почти всю длину, пусть готовятся и перестраивают как можно быстрее внимание на оставшиеся части, потому что начнется очень быстро. Нейтринная смотрелка показала, что преследователь швыряется какими-то объектами в пузырях — похоже, чем-то жестким и узким… Наверное, в расчете поотрубать Товарищу Паку крылья двигла и заставить зависнуть. Да, могло сработать. Мелкие пузыри при слиянии сбивались с направления, большая часть этой ерунды пролетала мимо товарняка вообще мимо. Но кто знает сколько у них этих сраных штук. Нам, знаете, критично не только отбиться, но и вернуться.

У нас тут дети.

Товарищ Пак поймал себя за эту мысль, отставил ее в сторонку на обдумать потом и запустил цепочку неизбежной проверки систем отцепа. Секунд шесть она займет.

Так. Дети. Ну как бы да. Окей, принято, надо работать.

Состав задрожал. Где чертов Коппер и бригадира? Технически, они могли уже войти где-нибудь и обратно. Способа проверить у Товарища Пака не было — вся команда была при деле, некому было сторожить кессон. Простите, ребята, если. Не могу ждать.

Товарищ Пак предупредил качегаров, что начинается, и замер, ожидая момента окончательного отцепа. Узнать о нем, тоже, можно было только двумя способами — по окончанию вещания нейтринного анализатора с последнего вагона (но его может и просто оборвать, если разрыв будет неполным) и по динамике движения. Динамика пока утверждала, что отцеп не окончен. Вот… Пошло… Вот! Рывок сказал Товарищу Паку, что нагрузка на двигатель неожиданно для двигателя уменьшилась в разы.

Поворачивай. Не давай шторму завалить нас вбок! Выравнивай и поворачивай.

Еще.

Еще. Выравнивай!

Еще.

Еще. Еще. Еще. Еще!!! ЕЩЕ!!!

А теперь — вверх.

— Юй, держи, — заорал Товарищ Пак, — Олаф, смени Димку бегом!

Переход баланса из рук в руки отозвался тонкой страшной дрожью по всему оставшемуся составу. Полтора километра, конечно, не семнадцать, но перекидывать их, как мячик, то еще удовольствие.

Прости, Димка. Вывел ты этот поворот как бог, но что там от тебя осталось… Товарищ Пак знал, что происходит с качегарами на резких поворотах градусов в сорок-пятьдесят. Сто восемьдесят градусов за — сколько — двадцать секунд?…

Прости, димкина девочка.

Прости.

И я вот такая сижу в северном пригороде Буэнос-Айреса, прямо под окном красивый седой мужик машет красивому черноволосому парню ракеткой и кричит Отра вез! — ну, тренируются они, корт у меня под окном, а что ночь уже так это их особенно не тревожит, над кортом освещение, над освещением фиолетовый аргентинский закат, а я с ужасом наблюдаю как третьестепенный персонаж раздвигает плечом главных героев — а те, кивнув, подаются в стороны — и выходит вперед и открывает рот, и вся фантастика исчезает, как дым, потому что какая уж тут фантастика, извините. И я стираю. И пишу заново. И опять стираю. А снизу слышатся удары и спокойно, повелительно кричат.

Отра вез — по-испански значит «еще раз».

Давай.

— Так, — сказала Стефания, уперев руки в боки. Братья переглянулись и разошлись на пару шагов. Легко, как вода.

— Мама, — ответил Остап таким голосом, которым обычно разговаривают родители с детьми, что-то типа «ты же не собираешься устроить истерику прямо в кафе из-за того, что мороженое осталось только клубничное, а ты всегда просишь шоколадное?»

Стефания медленно перевела взгляд с сыновей на стену засохшего геля. Долго, неподвижно смотрела туда. Потом посмотрела на выключенный экран. Перевела тяжелый, как урановая плита, взгляд на Майю и нахмурилась.

Все молчали.

Стефания подошла к Майе поближе, как будто что-то пытаясь в ней разглядеть. Прищурилась.

Кивнула.

— Должно сработать. Давайте.

Майя вдруг поняла, что правой рукой держится за бусинки на шее, заставила себя отпустить.

Остап огляделся, отошел по нижней линии амфитеатра подальше, обернулся, сверкнул улыбкой, разбежался и всем телом ударился в гель.

Тарас подождал секунд пять, не глядя. Стоял, опустив голову. Потом посмотрел на Стефанию, тоже улыбнулся и повторил за братом — только поджав в последнем прыжке ноги.

Майя и Стефания стояли в шаге друг от друга, но как будто на разных планетах. Смотреть на Стефанию Майя боялась. Хотя, в общем, смотреть было бы неопасно, воздух стал от копоти почти непрозрачным. Дышалось тяжело. Про вентиляцию Тарас не ошибся. Или Остап? Майя вдруг поняла, что ей трудно вспомнить, кто из них говорил какие слова в последние полчаса. Неважно. Она выдохнула и было двинулась к выступившему из геля устройству, но Стефанию выбросила руку, как шлагбаум.

— Подожди.

Из костюма послышался голос Камю:

— Что у вас там происходит?

— Надо посмотреть, хорошо ли очистилось, — ответила Стефания совершенно человеческим голосом. Подошла, аккуратно переступила через то немногое, что оставил гель от ее сыновей и внимательно осмотрела внутри выемки, — да, тут еще клочья висят активные… Подожди-ка.

Оставалось-то немного. Стефания даже умерла не сразу. Майе пришлось оттащить ее тело в сторонку, чтобы пройти к контактам. Ну теперь лишь бы пропустило. Она набрала в грудь воздуха, ощерилась и шагнула в устройство выгрузки биоличности в ИИ.

Флоренсан Камю — потом, когда его главной задачей было вспомнить всё как можно доскональнее — сказал так:

— Физически, из помещения, не было ни звука. Но через трансляцию сингулярности, она же принудительно была включена в катере…Он до этого молотил что-то не переставая… я сразу услышал, как она кричит. Интонации не спутаешь. Первые секунд… наверное двадцать… может быть чуть меньше, сейчас трудно сказать… Она кричала от боли. Потом — нет. Живой человек не может кричать ровно, не набирая воздуха заново, было понятно, что это крик мертвого… мертвой. Даже не крик, а какой-то рев звериный. Мне кажется, она ему там просто горло перегрызла. Как-то.

По записям, которые вела недосингулярность на орбите значительно выше, в этот момент видно, как что-то сдвигается, мерцает, искрит. Затем резко исчезает маскировка с невероятной запутанной неупорядоченной массы технических построек, кораблей и разнообразнейшей военной техники. И как части этой массы начинают крушить друг друга, где-то просто меняя вектор движения в самую деструктивную сторону, где-то стреляя в самую гущу структуры, где-то запуская моторы в сторону хрупких частей конструкции.

По ее же записям получается, что управление катером Камю и поток сигналов в ее собственную сторону прекратились одновременно. Какой-то из выстрелов там, внизу попал туда, куда нужно. А может быть, общий вес разбалансировки системы превысил критические значения.

В общем, к тому моменту, когда в эту систему прибыли силы реагирования, в логове Того уже не было ничего живого. Флоренсан Камю, который вкатил себе инъекцию ожидания, как только понял, что катер дрейфует и не принимает никаких сигналов, участвовал в работах по разблокировке пленного ИИ. Спуститься вниз ему, правда, пришлось — для опознания.

Следы майоры Циклаури были найдены, к сожалению, только в виде отдельных фрагментов ДНК в системе биопереработки одной из нижних жилых подстанций. Если бы ее не искали специально, зная, кого ищут и почему — скорее всего, ее судьба бы так и осталась безвестной. Но они знали.

Глава 24, В которой подчеркивается значимость качественно работающей системы социальной защиты

В какой-то момент Товарищ Пак с совершенно холодной головой понял, что у него не хватит капсул Минковского на подъем. Ну, куда, нырять с такой скоростью и в такую глубину. Он даже прикинул, стоит ли кому-нибудь из команды сказать об этом, но тут сообразил, что умудрился при подсчете не суммировать тендер и запас непосредственно двигла, а исходить только из загрузки тендера. А. Ну так-то выйдем.

Товарищ Пак не отлипал от показаний нейтринного анализатора. Где наш преследователь? Если вынырнет, придется просто вырубить пузырь, отдавать малявку Товарищ Пак не собирался. Но то ли военный корабль просто отстал и потерял нос развалившегося пополам варпохода, то ли не успел увернуться от лишенного защитной оболочки, но еще плотного хвоста — Товарищ Пак не имел ни малейшего представления, чем могла обернуться такая встреча — то ли просто начал выныривать раньше, разумно понимая, что вверх тоже еще пахать и пахать. В последнем случае есть вероятность на каких-нибудь средних этажах поймать превед медвед, а Товарищу Паку это было ну совершенно не нужно. Он велел сменить и Юя тоже, и вовремя, Юй вывалился мешком и сказал, что похоже вывихнул оба локтя. Если придется бегать еще, то Олаф ладно, его манеру работать Товарищ Пак знал, а вот Ёнми… впрочем, а что делать, Ёнми последний рубеж.

С другой стороны, с той глубиной, на которой они перепрыгнули в другой зонтик, у Товарища Пака был реальный шанс вырулить в космос галактиках в пятидесяти от населенных мест, а это было все ж таки нежелательно, и смещаться обратно по плоскости бран хочешь не хочешь, а приходилось, несмотря на вероятность наскочить на этого догоняльщика.

В какой-то момент Товарищ Пак услышал голос Эрманиты Осы. Что говорит, не понял, кроме того, что какой-то перелом. Перелом дело неудивительное, если не основания шеи, а тогда б она не разговаривала. Вяло порадовался, что бригадира, хоть и некомплектная, здесь — порядка будет больше.

Стала видимой и постепенно приблизилась зеркальная — в обработке нейтринного анализатора — граница варпа и светового космоса. Они были очень далеко от места, где вошли в варп, но все-таки в пределах обитаемого, в смысле обитаемого понятным Товарищу Паку образом, мира людей. Товарищ Пак вырулил так, чтобы вынырнуть в жалких паре часов от знакомой несингуляторной станции, выдохнул и вошел в отражение кургузого бесхвостого варпохода. Включил световой локатор, не обнаружил никаких подозрительных явлений поблизости. И тяжко задумался, безопасно ли включать локалку и вообще соваться в люди. Но… Станция несингуляторная, и действительно очень далеко. Очень. А ему очень нужно закупиться капсулами. Варпоход без капсул — бессмысленная конструкция.

Да и команде нужно в себя прийти. Кому удастся.

Товарищ Пак врубил локалку, велел ей всех пересчитать, подать на станцию заявку на стоянку с ремонтом и уже в локалке сказал Юю и Эрманите, чтобы как только пришвартуемся, дули в медицину. Локалка, скажи там что у меня двое пострадавших, зарегистрируй там…

— Каких двое? — рявкнул Жозеф, — а Димка?

— А что Димка? — печально спросил Товарищ Пак.

— В смысле — что? Ты совсем уже?

Товарищ Пак аж подпрыгнул. Одновременно он спросил всей локалкой по всему варпоходу:

— Но как? — а также поддал ускорения и подал заявку на реанимационный выезд прямо к причалу. Он бессмертный, что ли, этот рыжий?

Ама.

Ама.

Я делаю, что могу.

— Тащите его тогда аккуратнее, не сильно ворочая, к… — Товарищ Пак быстро затребовал от местного ИИ позицию стыковки и указал народу, к какому выходу транспортировать Димку, чтобы сразу передать медицине.

А где Коппер?..

Эрманита Оса, которой засадили обе руки в фиксаторы и не велели неделю поднимать ничего тяжелее стакана, из медицины не пошла назад, тем более Товарищ Пак объявил всем, кроме Суки Пуры, свободный и даже остро рекомендованный выход на станцию. У Сестрицы Медведицы было щекотливое дело. Она собиралась оплакать Коппера. При этом обсуждать с командой подробности она совершенно не хотела, последняя хохма механика должна была таки остаться между ними двумя, а начни она выть так, как ей хотелось, народ бы удивился. А так, ну сидит полуседая баба, вся в синяках и в фиксаторах, одна с бутылкой в рабочем пабе и хнычет — кто удивится, мало ли кто ее бросил и каким именно образом.

Она успела высадить, не закусывая, два полстакана вполне приличного местного сакэ и заказать еще два, поставить все галочки на всех уведомлениях о том, что местный ИИ предупреждает ее о ее личной ответственности за последствия событий, произошедших в глубокой алкогольной интоксикации, как ее по местной сети вызвонил Жозеф.

Некоторое время она сбрасывала звонок — да что приключилось с ним, что он, не понимает?? — наконец позволила войти в контакт и намеренно более спутанным, чем реально себя чувствовала образом, ответила, что огорчена, бухает и компании не ищет. Жозеф осыпал ее оскорблениями и велел срочно проверить почту. Ну, хуле, проверим.

В почте лежало уведомление о срочном увольнении.

Шьто?

С присовокупленными данными о… о выплатах за отработанный срок и компенсацией за срочный вылет; сверхурочных работах и работах в условии повышенной опасности… Характеристика для следующего нанимателя… Характеристика для органов контроля за лицами со сниженным самоконтролем… Капитанское прошение о досрочной амнистии, с приложениями выписок логов локалки… А погоди, а где локалка вообще?

ГДЕ НАШ ВАРПОХОД?

Эрманита неловко повернулась за столом, смахнула пустой стакан, чуть не сломала руку еще в двух местах, зашипела — ощупывая коротеньким местным аккаунтом вид причала, она видела закрытые и заблокированные внутренние стенки там, где должна была быть контактная зона варпохода, ну Кахтлан, ну как же так, ведь нормально же работали, что ж ты так… и тут она сообразила, что Жозеф-то тут. Да как так?

— Ты. Физически. Где??? — злобно переспросил Жозеф.

Эрманита Оса сбросила координаты, пытаясь собрать в кучку логику происходящего. Ни Жозеф, ни Равуни — да, вот он, нащупывается в местной среде — увольняться не собирались и сильно поломаны не были, что за нахрен?

Ну поди сейчас подтянутся… Ей принесли еще два полстакана, она аккуратно прихватила один из них свободными кончиками пальцев и выхлебала, вообще не почувствовав вкуса. Увольнение. Ну, денег Товарищ Пак… Ну-ка, да, вообще неплохо отстегнул, грех жаловаться. Но как-то, ну мужик, кто ж так делает-то.

В дверях, тем временем, показался вовсе не Жозеф, а злая, как полусваренная корейская собака, Ёнми, а за ней топал с такой же ошарашенной, как у самой Эрманиты, рожей Олаф.

— И тебя уволили? — спросила Ёнми, села напротив Эрманиты и залпом выхлебала последний стакан сакэ, — тьфу, зачем ты такую дрянь пьешь? Тут Олаф норвежский угол нашел, мы там селедку с водкой ели…

— А кто в лавке-то остался? — сообразила Медведица, обшаривая аккаунтом знакомые контакты. Действительно… Все тут. Вот Зои. Вот новенький карго-мастер. Вообще все. Кроме самого Товарища Пака, хотя ну куда нам теперь такие товарищи, кроме Суки Пуры и Юя.

В дверь ввалился такой же злющий, как и все остальные, Бобур.

— Ты видела? Наше барахло все, в коробках, на причальной стойке стоит!

Только тут Эрманита Оса наконец поверила, что варпоход действительно ушел без них. Ей страшно захотелось сложить голову на руки и завыть, но там же, блин, фиксаторы, будет неудобно. Да и народ явно от нее руководства ищет.

— Так, — сказала она, — перелоцируемся где водка и селедка. Помянем Коппера… Ну и все остальное там уже. Вперед.

Народ охотно потянулся за бригадирой вслед. Ну, а что, план не хуже прочих.

Да, Товарищ Пак забрал с собой двоих человек, скинул местному ИИ здоровенный массив данных для срочной веерной рассылки, закупился капсулами и магнето и куда-то без всяких объяснений отбыл. Ни один из живых участников этой истории никогда больше Товарища Пака не встречал и даже ничего о нем не слышал. Может быть, когда-нибудь кто-нибудь встретит его транспорт в глубине варпа — передайте привет, скажите там, что мы, вообще-то, по нему скучаем. А может, он вернулся в космос на обратной стороне варпа. Я тоже не знаю.

Постепенно всех оставшихся, так или иначе, попустило. Ёнми и Олаф нанялись куда-то вместе, все ходили их провожать. Тамошний капитан встрепенулся и переписал у всех, включая поломанную Эрманиту, контакты. Сработанные люди — большая ценность в варпе, мало ли, удастся на обратном пути подобрать, так считай удача. Жозеф, раз уж такое дело, наконец сходил почистил себе сосуды, микротромбов с него вывелось — килограмм.

Ко всеобщему восторгу, явился Петрович.

О, Петрович. Остановите меня, а то я сейчас собьюсь с линии и начну рассказывать, как именно Петрович узнал у себя на станции (ну, на самом деле совсем отсюда недалеко) про дела своей бывшей бригады, как пустил в ход свою якутскую харизму и хитчхайкнул даже не нормальный грузовой варпоход, это-то бы никого не удивило, а какую-то элегантную пассажирскую яхту, ну не пассажиром, конечно, а оформили его втихаря как-то типа младшим механиком — это Петровича-то, да-да! без зарплаты, правда, зато выдали натурально премию, когда он им что-то посоветовал про какой-то ебучий узел, который у Товарища Пака тоже вечно был источником тревог, хлопот и специфической Копперовской ругани.

Так, стоп.

Петрович приехал, Петрович всех обнял и утешил, ну в меру возможного. Вытер наедине Эрманите Осе сопли и немножко вкрутил мозгов обратно — девушка разбалансировалась, не грешно в текущих обстоятельствах, а что продержалась до прибытия старшего по званию, то отдельный молодечик и сестра-храбрец.

Петрович показывал Димке свою новую руку и сравнивал ее со старой, перечислял восемь ведер упражнений, которые ему приходилось каждый день выполнять, озвучивал список химии, которую в него по умолчанию лил встроенный имплант (ну, кто доверяет такие вещи самим пациентам) и перечень всякой побочки, которую с полуэмбрионального органа на теле Петрович ныне имел. Правда, наотрез отказывался рассказывать, за что его там на аварии премировали, морщился и соскальзывал на повествование о том, как круто он разбазарил на родной станции полученную премию и как там всё до сих пор икает.

Поскольку Димка все еще был совершенно нетранспортабельный, собирались обычно у него. От всего Димки из единой фиксирующей базы торчали ровно голова на гелевой подушке и пальцы одной руки, весь остальной гражданин Штайн подлежал заращению и частичной замене. На него даже какие-то светила приезжали, палочкой потыкать, ну мыслимо ли, человек порвал себе вдоль весь позвоночник — ну не весь, грудной и поясничный отделы полностью, а в шейном только две трещины, и диафрагму, про мелкие кости типа берцовых что и говорить, всё было вдребезги, даже челюсти. Качегарская мышца в предельном напряжении- это очень сильная штука, а кости-то не вольфрамовые. Удивлялись больше, конечно, не тому, до чего Товарищ Пак довел качегара — что делать, качегарские риски известные — а тому, что этот упрямый жук умудрился дожить до станции и начать пытаться склеить ласты уже на столе, но тут-то ему уже, понятно, не позволили.

Димкин аппарат Петрович немедленно обозвал гробом хрустальным и на гроб хрустальный стали ставить, уважительно, на салфеточке, бутылку и стаканы. Димка участвовал вприглядку, одними глазами и улыбкой, но улыбка у него от того не портилась. Была она, конечно, страшноватая — пока еще вырастут новые зубы взамен выкрошенных, но народу было с Димкиной физиономии не водку пить. Ставили примерно в ноги.

И вот все сидели и очередной раз медленно, чинно убирались под какой-то равунин рассказ о их с Жозефом планете и о том, какая упоротая вещь — погода, не, ребят, вы реально не понимаете, все восхищенно слушали, потому что такой уровень экстремальности воображать себе под водочку очень приятно, особенно на приличном удалении, ну и тут палатный контроль сказал, что к столу просится некто приезжий. Все удивились, приезжего впустили.

Зашел длинный мужик, серьезный такой, с запавшими глазами, как будто последние пара месяцев у него были не лучше, чем у них самих. Мужик поздоровался с Димкой, вежливо приветствовал честную компанию и обозначил контекст:

— Разговор вроде личный, но лучше при друзьях. Я специально так попросил, чтобы при ком-то, а коллеги — вообще идеально.

Все притихли.

Мужик снял с шеи простенькое ожерелье — черная струна, на струне две серые бусинки, между бусинками пружинка — посмотрел на него, вздохнул.

— Я начальник Майи Циклаури, — сказал он.

Петрович непонимающе нахмурился, Эрманита охнула, Димка сжал губы, Жозеф попытался встать, Равуни дернул его за майку, тот с грохотом сел обратно.

— Она погибла. Материалы потом сам посмотришь… Не могу рассказывать, да и не должен, — с явным облегчением закончил он. — а вот что должен… У нее оставалось кое-что твое.

— Моё? У нее? — изумился Димка, — откуда у нее что моё?

Тут до него дошло, он вытаращил глаза и нахмурился.

— Семя, что ли? Но…

— Стал бы я ради спермы твоей переться через полгалактики! — рявкнул мужик и крепче сжал в кулаке струну. Бусинки качнулись.

— Две зиготы, парень. Это твои… — и тут у мужика что-то страшное случилось с лицом, но он как-то ухитрился взять себя в руки, скрежетнул зубами и продолжил:

— Твои мальчики. Береги их.

Он подошел поближе к димкиному гробу, очень аккуратно и осторожно вложил струну в димкины пальцы, покрытые фиксатором. Не просто так вложил, а проведя струну между пальцами волной — чтобы не выскользнуло.

— Ох, а как же… — ахнул Димка, выворачивая голову вперед, чтобы получше видеть собственную ладонь.

— Дети сингуляторной гражданки, потерявшие одного из родителей, получают любую медицинскую помощь до совершеннолетия бесплатно, — подала голос Эрманита Оса. Начальник быстро глянул на нее, кивнул.

— И чо? — уточнил Петрович.

— Выносить — не димкина проблема. Димкина проблема теперь — куда он весь поломанный с двумя младенцами на руках.

— Я вижу, вы шарите, — серьезно сказал мужик Эрманите, — там вся сопутствующая информация ему вон, — он кивнул на Димку, — уже пришла, вы там помогите мальчику разобраться.

— Помогу, конечно.

— Тогда мое дело сделано, — без улыбки сказал мужик и собрался уходить.

— Да я ж тебя помню, — вдруг сообразил Жозеф, — ты же приходил на шанти.

— Да.

— Когда? — поразился Димка, — я бы запомнил!

— Нет, брат, ты бы не запомнил, — вздохнул Жозеф, — они с ней приходили, в сторонке стояли… Только ты тогда, мил человек, не седой был.

— Был, — признал мужик, вежливо пожелал всем хорошего дня и ушел.

— Короч, бригадира, он на тебя этих троих свесил, — резюмировал Петрович.

Эрманита открыла рот. Закрыла рот. Еще раз открыла и закрыла.

— В табор свой их заберешь?

— Да, ну а как еще-то? — окончательно приняла удар Эрманита, подышала и разогнулась. — Ладно, документы надо посмотреть еще. По идее, им там пенсия какая-то полагается, оформим. Вот что, парень. За родителей ты, извини, теперь будешь отдуваться один, а вот бабушка твоим спиногрызам, пожалуй, не помешает. Согласен?

Димка с трудом сжал кулак и улыбнулся щербатым ртом.

— А то ж. Конечно, согласен. Генераль Сан Мартин, Провинция Буэнос-Айрес,23 августа 2022 года

Content

Границы сред

Пролог, в котором обсуждается неожиданно глубокая история некоторых обыденных терминов

Глава 1. В которой повествуется о том, насколько может быть быстрым и глубоким развитие личного контакта в достаточно способствующих к тому условиях

Глава 2, В которой чрезвычайно занудным образом излагаются некоторые общеизвестные моменты, а также происходит очень личный разговор

Глава 3, В которой задаются неудобные вопросы, а также сравнивается реакция людей на различные типы принуждения

Глава 4, В которой принимается ряд рискованных решений и происходит упаковка живых людей в не приспособленные для этого объекты

Глава 5, В которой обсуждается роскошь отвлеченного любопытства и специфика его проявления человеческими и нечеловеческими субъектами

Глава 6, В которой ставится вопрос о душевном здоровье людей, чувствующих себя комфортно вне сингулярности

Глава 7, В которой обсуждается понятие токсичности и проблема применимости физиологических драйвов в постплеменных социумах

Глава 8, В которой отсутствие некоторых вещей оказывается более значимым, чем присутствие других

Глава 9, В которой признается функциональность химических средств воздействия на человеческое сознание

Глава 10, В которой происходит примерно то, с чего уважающие себя книги обычно начинаются

Глава 11, В которой приходится признать, что никакой уровень развития информационной техники не гарантирует полного отсутствия коммуникативных нестыковок

Глава 12, В которой живописуются весьма разнообразные эффекты включенного наблюдения, а также несколько раз разными способами выражается сожаление

Глава 13, В которой обсуждается вопрос открытости неравновесных систем как залога их функциональности

Глава 14, В которой демонстрируется широта вариантов интерференции природного занудства с профессиональным опытом, в быту именуемой интуицией

Глава 15, В которой проводятся аналогии между человеческим и полисистемным социальным анатомическим устройством, а также предлагается оставить разных людей в покое

Глава 16, В которой превозносится ценность дипломатического протокола в контексте недобровольной коммуникации

Глава 17, В которой герои попадают сначала в переделку типа той, в которую регулярно загоняет в этой книге автор читателей, а потом в переделку, в которую читателям лучше бы не попадаться

Глава 18, В которой разворачивается драма кортизольно-корковых стратегий и обсуждается то, как исторически разрешался, разрешается и будет разрешаться этот конфликт

Глава 19, В которой эксплицируются некоторые граничные условия понятия «субъектность» в применении к искусственным интеллектам

Глава 20, В которой прославляется умение в критических ситуациях пользоваться неточностями формулировок

Глава 21, В которой автору приходится рефлексировать собственные аттитюды и отчасти по их поводу объясняться

Глава 22, В которой некоторые безусловно социально неодобряемые действия остаются безнаказанными

Глава 23, В которой автору предстоит признаться в кое-чем стыдном и вообще сильно мяться

Глава 24, В которой подчеркивается значимость качественно работающей системы социальной защиты