Серебро

Подарки

Вот, значит, какая из себя смерть, — подумала я.

Было тихо и… Темно? Нет, темно — это отсутствие света, а тут и смотреть-то было нечем. Зато не больно, — подумала я затем и приободрилась. Боли действительно не было — как и любых других ощущений тела.

— Боюсь, что я не могу забрать ее, — печально сообщил глуховатый и тёплый мужской голос. Мне почему-то стало тоскливо и обидно. Не может? Почему?

— Она не сделала в жизни ничего доброго сверх того, что от нее ожидали. Давала лишь когда просили…

— Чаще требовали, — фыркнул другой голос, тоже мужской, но более высокий и какой-то острый. Один звук его вызывал желание поскрести в ушах… Но чем? и в чём? Ушей-то у меня тоже нет.

— Мне она, знаешь, тоже не нужна. Ни одной гадости за всю жизнь, ни одного пинка исподтишка. Скукотища.

— Вообще-то ты сам виноват, — в глуховатом голосе прорезалась ехидца, — напомни-ка мне, сколько раз ты не поленился ее искусить?

— Я? Да сколько раз! Вот, посмотри… Погоди… Блин. Черт. То есть я, я… Но я был занят! — Ну и что теперь? Жизнь прожита, и что толку? Душа же не виновата, что проболталась в явленном мире полсотни с лишним лет без нашего с тобой внимания? Я чуть не хлюпнула носом — и хлюпнула бы, будь еще у меня нос. Насколько этот — видимо — происходящий в предсмертной моей агонии — диалог идеально описывал всю мою никчемную жизнь. Да, я была неплохим человеком, и неплохим работником, послушной дочерью и верной женой… Но что толку! В Библии Бог обещал, что «изблюет из уст своих» всех, кто не был ни горяч, ни холоден — и вот пожалуйста, мной даже Сатана брезгует.

— Ну скинь ее на реинкарнацию, — пробурчал высокий голос, — и не морочь мне голову.

— Жалко опыт, — задумчиво сообщил глуховатый.

— Ой, какой там опыт… Сплошная начитанность, а не опыт.

Сатана был прав, конечно, но как обидно было это слышать! — А давай-ка воспользуемся этой вот новомодной лазейкой. Заодно и посмотрим, что получится.

— Да ничего там не получится… Хотя… Хотя! — обрадовался Сатана, — тут-то я смотрю, мне есть где разгуляться в смысле искушений.

— Ну, я рад, что ты согласен, — в теплом голосе мелькнуло лукавство, — но, вообще-то, душе с тебя причитается. Именно из-за твоего небрежения она вообще попала в эту глупую ситуацию.

— Ха! Ну ладно, оставлю ей… подарочек. Вот.

— Хм. Вижу. Ну… для симметрии и я тоже немножко вмешаюсь… Без фанатизма, чуточку.

— Что-то это на тебя совсем непохоже? Какое странное вмешательство, — пробормотал острый голос, — впрочем, пути твои, как известно, неисповедимы…

— Ступай, душа, — произнесли они хором, и голоса странно слились, — и помни, что третьего шанса не будет.

Что? Что происходит, черт возьми? Хотя нет, он же отказался, этот черт, но право же!!

У меня во рту был член. Небольшой, зато немытый, что, впрочем, уже было не так важно, все, что на нем было, уже перемешалось с моей слюной. Член входил насколько мог глубоко — я еще раз порадовалась тому, что размеры не особо впечатляли. В лоб мне мерно ударяла пряжка расстегнутого ремня. Кто-то грубо двигал моей головой, держась за волосы так, что искры летели из глаз.

— Работай, сука! — рявкнули сверху.

Мда. И не оглядеться. Ладно, с этим надо заканчивать. Я сконцентрировалась на состоянии члена. Вяловатый. А если сжать губы поплотнее? Еще? Так, вроде взбодрился.

— Да, да, — застонали сверху, — еще так сделай, дура..

Дуру запомним. Давай уже, кончай, и дай мне осмотреться. Откуда-то издалека раздались крики.

— Быстрее работай, — прошипел он и задергал моей головой, как джойстиком, ну блин, как я буду сосать-то на такой скорости, придурок?

Еще крик. что? «Сеньор Альварес»?… Я что, где-то в Тарантино?

— Сеньор Альварес!! — кричат откуда-то снизу, но не точно снизу… а как будто из окна. Выстрел. Еще.

— Работай! Я сжала губы, как смогла, он наконец засопел, захныкал и налил мне прямо в горло дряни, которую я — нет, не я, а кто-то внутри меня — не осмелился выплюнуть и проглотил. Член выскользнул изо рта — белая вспышка, медленно осыпавшаяся багровыми всполохами — ах, это был удар в висок. Где я? Лежу на полу. Мужчина стоит надо мной, торопливо застегивается. Черные брюки, какого-то странного покроя. За окном, кажется, еще шумят, или это у меня в ухе? Непонятно. Проходя мимо, он пнул меня в живот.

— Марш к себе. Вернусь, продолжим.

Я полежала, наслаждаясь спокойствием пола, нормального гладкого, полированного деревянного пола подо мной. В комнате темновато, прямо передо мной огромный стол… я вижу его с изнанки, изнанка тоже темная, интересно, какая это порода дерева… За столом окно. За окном ветви деревьев и вечернее небо. Вдоль стен темные закрытые шкафы. В самом углу, там, куда я лежу ногами — металлический сейф с поблескивающими врезками цифрового замка.

Кто ты?

Это ты кто.

Я Архента Альсина… Архента Альварес, — подумала она у меня внутри и вдруг громко, вслух, завыла.

Ох ты ж моя Серебряночка… Я не стала мешать ей плакать, только вытерла глаза запястьем и вздрогнула, увидев, как перекрывают один другой отцветающие синяки на тонкой нежной, почти детской ручке. Вторая рука… Такая же. А что творится в промежности… Так. Этого ребенка надо спасать.

Я встала на ноги, невольно охнув.

Как ты ходишь?

Я почти никуда не хожу.

И давно так?

Первые месяцы он не дрался, только… только…

Она не знала слова для того, что он с ней вытворял. Она просто не знала, как это называется.

Только насиловал?

Ну… да. Мне говорили, что женщине в браке приходится многое терпеть. Но я не знала… Насколько.

Да нет, дружок, не скажу, что это необходимая часть брака. Это просто тебе какой-то совсем уж крокодил попался. Кстати, как ты думаешь, он надолго ушел?

Обычно, если за ним приезжают, он уходит на два-три часа. Иногда до утра. Оо, шикарно. Хотя бы оглядимся. Что тут за дом? Кто в нем, кроме тебя есть? Она мысленно пробежалась по дому, посмотрела на него снаружи. Ага. Двухэтажное каменное здание на улице, обсаженной деревьями (как они называются?)

Жакаранда, — робко сообщила она.

Ну да, самое главное сейчас, это изучать ботанику. Жакаранда, божички.

За домом сад, его видно из ее окна. В саду небольшое отдельное зданьице, в нем кухарка Пепа, и кухаркин внук Хосе, мальчишка лет семи с яркими черными глазами — при воспоминании о мальчике Архенте стало теплее. Они уже, наверное, спят. Остальная прислуга — уборщик Франсиско и прачка Марина — приходят из бедного квартала утром. Сейчас они, наверное, внизу. Или в саду, там тоже работы хватает.

Какой это город, детка?

Сальта.

Ну, Тарантино же, как есть. Уж попадать, так попадать.

Я повернулась, внимательно осматривая комнату. Шкафы закрыты, помаргивают черными дырками для ключей. Это же его кабинет, верно?

Да. Вертикальная черная щелка между стеной и сейфом — что это? Я прищурилась.

Он не запер сейф! — ахнула она.

Он обычно запирает его?

Всегда. Хм. Я расправила тонкую ткань широкого рукава и как за горячее, взялась сквозь шелк за створку. Кто знает, что там, отпечатков наших лучше не оставлять. Створка шла тяжело и медленно — весила она, по ощущениям, килограмм тридцать. Я прищурилась и изучила содержимое сейфа. Что ж, Сатана, похоже, это и есть твой подарок.

Распаковка

Как этот Альварес стал твоим мужем?

Ну, он вел какие-то дела с отцом… Покупал оборудование. Стал в гости иногда приходить…

Тебе он нравился? Не очень, но меня особенно и не спрашивали. Он богат, чего еще.

Ну да, ну да.

Не думай так о моем отце!Ой. Извини. Я не думала, что ты слышишь все, что я думаю…

Всё это мгновенно пронеслось у меня в голове, пока я внимательно изучала — насколько возможно изучить, ничего не трогая — содержимое сейфа.

Два каких-то пистолета. Бог весть, заряженные, или нет. Промасленные картонные коробки рядом с ними — наверное, патроны. Прямо здесь же — низкая пузатая бутылка с коричневатой жидкостью и округлый стакан. В стакане где-то на четверть налито. Я наклонилась и понюхала. Коньяк или что-то типа. Наклейка на бутылке с обратной стороны, не буду трогать.

За бутылкой пачки незнакомых денег и — ха-ха, похоже, что доллары, только почему-то серые. Мешочки… видимо, с монетами. Полкой ниже — стопка бумаг. Плотная, не слишком белая бумага. куча печатей и — интересно, все записи от руки, хотя и очень аккуратные. Какой сейчас год?

Тысяча восемьсот девяносто шестой… Кто ты? Почему ты не знаешь, какой год? Что ты делаешь у меня в голове? Я сошла с ума? Ну, вообще-то, на твоем месте сойти с ума не грех, детка… — ответила я задумчиво и, кряхтя, присела на корточки.

Господи, что он сделал с ее анусом? Я зашипела сквозь зубы от боли и ненависти. Казалось бы, таким смехотворным аппаратом и так разворотить девчонке все входы и выходы…На дне сейфа лежали еще несколько мешочков и у дальней стенки стояла крошечная бутылочка с притертой крышкой.

Снова подтянула рукав, вынула бутылочку, покрутила. Никакой надписи. Темное стекло.

Подцепила, аккуратно открыла, помахала пальцами над горлышком. Пахнет персиковой косточкой. Ну, Сатана, ну, уважил. Если это дело выгорит, не жаль будет пойти в ад потом. Встаю, переливаю из бутылочки в стакан с коньяком на глаз — чайную ложку. Закрываю бутылек, ставлю обратно.

Что ты сделала?

Ничего я не сделала, глупости, кстати, а отец-то твой жив?

Ой. Ну конечно жив. И Эухенио жив, все хорошо, у них все хорошо.

Эухенио — это кто?

Братик. Передо мной несутся воспоминания о румяном русоголовом мальчике, неуклюжем подростке с пробивающимися темными усиками, о подтянутом, хотя и невысоком, юноше в какой-то военной форме, весь в этих… бантиках… аксельбантах! Младший брат?

Да, на год младше. Он очень хороший, и умный, и между прочим, он уже майор, а начинал капитаном!

Хм, не знаю, как тут у вас, а у нас между капитаном и майором всего-то одна ступенька… Впрочем, все равно молодец, молодой, а уже повышение… У него с этим твоим Альваресом тоже какие-то дела были?

Нет. Но он тоже советовал мне выходить замуж за него, такой, говорил, человек авторитетный.

Авторитетный, говоришь… Впрочем, что с него взять, с младшего брата, ну отец-то куда твой смотрел…Тем временем я аккуратнейшим образом прикрыла сейф обратно, огляделась. Нет, вроде никаких следов не оставлено. Пистолет было бы надежнее, но ни я, ни хозяйка тела понятия не имеем, как ими пользоваться. Он курит? Да, сигары курит. Они у него стоят в ящичке, на столе. А на ходу, в поездках, курит папиросы. Ему их привозят тоже прямо коробками.

Отлично, отлично. Так, а теперь пойдем куда он там тебе велел, к себе. К себе — это куда?

Она замирает от воспоминания и на негнущихся ногах, как кукла, бредет из кабинета. За тяжелыми портьерами — темная деревянная дверь, за дверью широкий же и пафосный коридор — зеркала, над ними пара голов каких-то хрюнделей, как будто оленьих. Тапир, что ли? Вот сволочь, редких животных стрелять. Или они еще не редкие? Прямо напротив входа в кабинет — такая же дверь, за ней спальня. Большая супружеская кровать. Нас продирает дрожь.

Он разрешает тебе мыться, пока его нет дома? Нет.

А в туалет? — заикаюсь я но тут же понимаю — горшок под кроватью, Марина убирает дважды в сутки. Архента кружит по комнате. Здесь, кроме кровати, есть огромный шкаф, огромное же зеркало, крошечный столик для рукоделья — и никакого стула. На чем ты сидишь?

Ни на чем. Хожу. Или лежу. Кровать она старается обходить сторонкой.

А где ты ешь? Пепа приносит поднос, ставит на кровать, садится со мной рядом и я ем.

Ну… давай ты и сейчас сядешь. Ведь я с тобой, верно?

— Да, — выдыхает она вслух, — верно.

Она садится. Сидеть ей больно. Она заваливается набок, опирается локтем о пышные подушки, вздыхает и вдруг, неожиданно для меня, засыпает. Я успеваю только ахнуть — ведь нужно еще столько выяснить! — и растворяюсь в ее сне.

Архенте снится солнечный город, нарядные белые дома, высокая башня с часами… Она едет с братом в коляске, оборачивается на меня и хохочет, придерживая шляпу.

— Ты представляешь, какой сон я видела? Мне снилось, что ты умерла, а я в плену!…

— Глупости, глупости, — обрывает ее Эухенио, — какой еще плен, разве ты солдат, Архента?

Мы просыпаемся от шагов в коридору. Архента сжимается в комочек и в ужасе думает, что забыла переодеться в ночную сорочку. Я прислушиваюсь. Курит ли он на ходу? Хорошо бы курил. Курение притупляет обоняние. Спрашивать сейчас о чем-то Архенту бессмысленно, она в ступоре. Куда он свернет? Остановился в коридоре. Архента перестает дышать.

— Франциско! Почему нет света?…По коридору дробно топает кто-то, сквозь портьеру в спальню падает желтый свет лампы.

— Уходи домой.

— Да, хозяин.

Шаги сворачивают в кабинет. Я заставляю тело дышать, глубже. Сдерживаю дрожь в горле. Тихо, тихо. Дыши.

В кабинете слышно ругательство вполголоса, что-то щелкает, что-то звякает. Шаги. Еще тихий звяк. Тишина. Неясный звук, громкий звяк, шуршание. Тишина. Я дышу за Архенту, еще, еще. Начинаю считать вдохи и выдохи. За пятьдесят вдохов и выдохов — ни звука из кабинета. Еще пятьдесят. И еще. Я пытаюсь встать, но ее ужас свел все мышцы так, что я даже не могу разогнуть сплетенные вокруг колен руки. И тут она снова засыпает, проваливается, как в кашу, в мычание, в гул, в мелкий шепот камешков возле прибоя, я едва успеваю отпустить счет вдохов.

— Сеньора, сеньора!

Я поднимаю голову. Светло. Меня трясет за ногу пухленькая женщина с очень загорелым — ой, нет, не загорелым, просто очень смуглым лицом. Глаза навыкате, рот искривлен. Она, кажется, в панике. — Марина? — узнает ее Архента.

— Сеньора, сеньор лежит в кабинете на полу! Франциско ушел на рынок, что нам делать?

Архента медленно, судорожно вздыхает, но тут я отодвигаю ее — как будто плечом.

— Марина, Марина, почему я сплю одетая?

Я осторожно трогаю рукой висок там, где Альварес врезал в благодарность за хороший минет.

— У вас ужасный синяк, сеньора… Он был недоволен вами?

— Да, Марина… Я ничего не помню…

— Что нам теперь делать? Я с трудом беру тело под контроль, Архента, кажется, близка к обмороку, во всяком случае она не мешает мне. Шатаясь, ковыляю к дверям, цепляюсь за штору. Перед глазами звездочки. У нее, наверное, сотрясение мозга. Ну и да, вот я ей и кажусь, неудивительно. Перехватываюсь за дверной косяк, выравниваюсь, собираюсь с духом, перехожу к двери напротив. Отодвигаю непослушной рукой тяжелую ткань. Сзади просовывается смуглая маринина рука и отдергивает портьеру в сторону.

На полу возле стола лицом вниз лежит неподвижная фигура в черном костюме. Интересно, как это он так упал, что даже не было слышно — думаю я, — ведь если бы он грохнулся с размаху…

— Может быть, он выпил вчера много? — осторожно спрашиваю я Марину, — ты не пробовала его разбудить?

— У него шея не гнется! И руки!

— Ты думаешь, он мертв?

Марина заходится в плаче. Ничего себе, неужто этого Альвареса любят слуги? Так-так. — Если его молодцы услышат об этом, нам всем не жить, — рыдает Марина.

Ах, вот оно что. Молодцы. Наверное, которые вчера приезжали.

Озираюсь. Сейф, как вчера, прикрыт на щелку. На столе лежат какие-то бумаги. Ах, вот почему он не у сейфа упал — не стал там пить, отошел со всем добром к столу, видимо, собирался что-то разбирать. Второе сказочное везение за один вечер — сначала не закрыл сейф, потом не всполошился по этому поводу. Может, он и раньше его оставлял на короткое время, просто Архента не видела.

— Марина, принеси мне скорее перо и бумагу. Два листа. И конверты.

— Они тут, у сеньора в шкафчике, — указывает она.

А шкафчик-то заперт.

— А больше нет?

— У сеньора ключ в кармане пиджака, — тыкает она пальцем.

— Ну хорошо, давай поищем.

Ключей там целая связка. — Открывай, я не знаю, который. Она открывает, достает бумагу, перья — блин, как этим писать-то? Архента, очнись, детка, очнись.

Он мертв. Да, детка, он мертв, и у нас полно дел. Бери перо, пиши.

Писать… что? Так, диктую. Батюшка, я в ужасной беде. Мой супруг, — Архента, как его по имени звали? Пабло Мария. Пиши — Мой супруг Пабло Мария Альварес скончался нынче ночью, дела в полном беспорядке, прошу, немедленно приезжай со стряпчим и охраной. Подпишись. А второй лист? Пиши то же самое. Вложи в конверты… На конвертах подпиши адрес отца. На обоих. Подойди к сейфу. Не трогай дверцу. Плечом приоткрой пошире. Вытащи две банкноты помельче номиналом. Теперь вниз. В сад. Нам нужны Пепа и Хосе. Я вручаю один из конвертов Пепе и отправляю ее на почту. Почта в центре города, идти не близко, Пепа, причитая, накидывает платок и уходит, держа письмо в руке. Отлично. — Хосе, — говорю я, — дружок, ты же толковый парень. Ты знаешь, где здесь _другая_ почта? Дальняя?

— Ну конечно, — отвечает он весело — там же, за деревней, где Рамон живет, там железнодорожная станция, и там еще есть почта, да! — Смотри, вот письмо. Спрячь его под одежду, — говорю я и вручаю ему конверт и банкноту, — и деньги тоже спрячь, а то большие мальчишки отберут.

Хосе понимающе кивает. — Беги в _дальнюю_ почту, дружок. Осторожно, не по середине дороги, а так, огородами и околоточками, понимаешь? А потом так же осторожненько вернись назад. Если я буду не одна, ко мне не подходи, сиди у бабушки, хорошо?

— Хорошо, — кивает мальчишка, засовывает конверт за пазуху и исчезает в глубине сада. Потом фигурка его мелькает над забором.

— А нам что делать? — жалобно тянет Марина.

— Как что? Беги в полицию. Сообщи, что сеньор Альварес мертв, жена его просит прибыть немедленно.

Марина уходит, подвывая вполголоса, я сажусь во второе кресло, стоящее напротив хозяйского. Сидеть все еще больно.

Архента молчит, смотрит на тело, лежащее на полу и вдруг я понимаю, что по ее — нашему лицу ручьем бегут слезы. Она боится поверить, что все кончено, но организм уже позволяет себе плакать. Хорошо, хорошо, детка. Еще какое-то время будет трудно, но уже не так. Уже не так, детка.

Бантик

Полицейских приходит трое — какой-то офицер и двое в мундирах попроще, и первое время мне даже кажется, что в ситуацию можно уже и не вмешиваться. Тело уносят — на обследование. Офицер крякает, заглянув в сейф, выясняет у меня, что я знаю о его содержимом.

— Он никогда не открывал сейф при мне.

— А код вы знаете?

— Конечно, нет.

— Мы должны все его содержимое забрать в участок для изучения.

— А, конечно. Сколько человек должны опись подписать? Франциско подойдет, или послать его за кем-нибудь подходящим?

— Опись?… — Диковато спрашивает офицер и вдруг соображает, — а, ну конечно, опись. Действительно. Слуга… Нет, пусть сбегает в юридическую контору. И, сеньора… Вас должен осмотреть наш врач. От чего бы ни умер ваш муж, оно оставило на нем гораздо меньше следов, чем на вас самой.

— Ой, — морщусь я, — против врача я не возражаю, но чтобы не вводить вас в заблуждение — со мной вчера случился только сам сеньор Альварес.

Я задираю рукав и показываю офицеру тыльную сторону руки до локтя.

— Видите? Это не однократный случай.

Он берет меня за руку, приподнимает рукав еще чуть выше, опускает. Берет вторую руку. Осматривает ее.

— У вас, судя по всему, есть весомейший мотив для убийства.

— О, да, — сознаюсь я, — и если вы поймаете того, кто освободил меня, я оплачу ему самого лучшего адвоката.

— Вы не понимаете, что суд будет подозревать в первую очередь вас саму? — уточняет офицер, бережно держа мою руку. Какой милаха, однако. Видимо, мой вид его впечатляет.

— Офицер, — говорю я вполголоса, — будь у меня хоть какая-то возможность умертвить сеньора Альвареса, я бы не прожила в его доме полтора года. Я не буду ничего вам рассказывать, заключения врача будет достаточно.

Он снова смотрит на мою руку, которую еще держит в своей, переводит взгляд на мое лицо, скользит взглядом по платью и его передергивает. Он понял.

— У вас есть родственники?

— Отец и брат в Буэнос-Айресе.

— Напишите им, сегодня же. Пусть приедут.

— Хорошо, — говорю я.

Франциско приводит какого-то дяденьку в старомодном даже на архентин взгляд пиджаке, полицейские под его присмотром выгружают из сейфа содержимое на стол. Две, лежавшие отдельно, пачки банкнот дяденька объявляет фальшивыми и отказывается суммировать с остальными, полицейские спорят между собой. Архента сидит в кресле и молча глядит в окно. Я ее не дергаю, не вмешиваюсь ни в позу, ни в выражение лица. Сидеть ей все еще немного больно, так что иногда она морщится и пересаживается поудобнее.

Ей дают подписать опись, она подписывает, не читая, ниже дяденькиной длинной подписи и печати. Франциско все-таки зовут, они с Мариной ставят крестики как свидетели. Двое полицейских уносят мешки из сейфа, Архенте показывают пузырек. Видела ли она его когда-нибудь? Не уверена, кажется, видела. Что в пузырьке? Она не знает. Откуда это у ее мужа? Она не знает.

Тем временем приезжает врач, уже осмотревший тело. Звучит слово «цианид». Пузырек осматривают еще раз, врач осторожно обнюхивает стакан и содержимое бутылки. Архента терпеливо ждет, когда дойдет очередь и до нее. Врач косится в нашу сторону с явным неудовольствием и посылает Марину за акушеркой. Тем временем офицер вместе с Франциско и дяденькой в старомодном пиджаке — я слышу, как его называют «сеньор поверенный» — вскрывают запертые шкафы.

— Спросите жену, как у него шли дела? — вполголоса говорит офицеру поверенный, — картина чрезвычайно напоминает суицид должника, а я их, поверьте, достаточно видел..

— Какого еще должника, — ворчит офицер, — вы видели, сколько долговых расписок лежало в сейфе? Ему должна вся провинция! И наличных не так уж мало, и еще в банке узнаем, что там со счетами…

— Вопрос в том, кому и сколько был должен он сам… — возражает сеньор поверенный.

— Я спрошу, но вряд ли она что-то знает, эта кукла.

Архента даже не ведет бровью. Ну да, офицер прав, о делах сеньора Альвареса она знает чуть меньше, чем ничего.

Приходит акушерка. В ее сопровождении Марина ведет Архенту в спальню, помогает раздеться, сажает на кровать голую. Архента вопросительно смотрит на акушерку.

— Ложись, — говорит она. Архенту передергивает.

— Ложись и раздвинь ноги.

Архента сжимается в комок, подтягивает колени к лицу и смотрит на женщину с ужасом.

— Я не буду трогать, — говорит она, — я буду только смотреть. Ложись. Я же тоже женщина, я не поврежу тебе. Ну, что ты плачешь-то, что ты плачешь? Не надо, все хорошо.

Ну конечно, по лицу опять течет. Присоединяюсь к уговорам акушерки, укладываю Архенту, берусь ее руками за простыни, позволяю жумкать сколько захочет. Акушерка молча изучает, вежливо просит позволения взять за колено, открывает Архенту пошире, потом поднимает колено вверх, выше, выше, смотрит опять. Молча. Опускает. Укрывает Архенту по пояс одеялом. Выходит, возвращается с доктором, вполголоса что-то бубня ему на ухо.

— Что, так плохо? — зыркает на нее доктор.

— Да как она ходит вообще, я не понимаю, — бурчит акушерка, — по своей части я вам сказала, а вот по вашей надо ей голову осмотреть и на животе как лошадь лягнула, тоже вам надо решить, что делать.

— Сначала живот, потом оденете ее, и посмотрим голову.

Доктор щупает живот так и сяк, Архента кривится. Он вздыхает и отворачивается.

Марина и акушерка одевают Архенту во что-то другое, чистое. Снятое платье доктор уносит. Эх, рискованно, думаю я, как у них там с технологиями, сообразят ли рукава обнюхать? Ну, ну.

Доктор возвращается, ощупывает Архенте голову, внимательно изучает висок, инструктирует Марину, как сделать компресс. Требует от Марины тщательно изучать содержимое ночного горшка, если появится кровь — снова вызывать его. Марина слушает, вся растопорщенная от старания и готовности, кивает.

Заходит полицейский с платьем, кидает на пол.

— Можно стирать.

Ну, вот и всё, — говорю я Архенте, — этот порог мы с тобой прошли. Он не последний, но ты молодец, умница. Сейчас тебе, наверное, позволят поспать.

Почему никто не подозревает меня?

Потому что ты не могла его убить… Будь ты одна. Ты ведь даже не знаешь, что там было, в пузырьке. И ты бы не стала заглядывать в сейф. Твоего мужа убила я, а не ты. Не ты. Это очевидно.

Приходит Пепа с какой-то едой и большим кофейником на подносе. Ого! Какой тут пьют хороший кофе! Я медленно пью чашку за чашкой, наслаждаясь каждым глотком.

Кофе как кофе.

Тебе не понять, детка.

Есть она все-таки не может, кусок не лезет в горло. А как давно ты ела что-то? Вчера днем?

Вчера утром… Тоже пила кофе.

Ну потрясающе, давай заморим нас голодом.

Прошу Пепу сварить сладкого какао на молоке, она радостно соглашается и уносит поднос. Но тут опять шум, галька катится по прибою, фигура Марины заваливается вбок, ну блин, мы так и будем теперь засыпать на полуслове?

Обертка

Когда нас снова будят, темнеет.

— Пришел сеньор Фелипе, — шепчет Марина таким голосом, что я понимаю — вот теперь-то начались проблемы. Ох, почему ж я не предупредила ее, чтобы Пепа и мальчик ушли? Поздно. Ну что же, посмотрим, каковы были настоящие дела сеньора Альвареса.

Марина быстро одевает Архенту — ладно, сейчас спешка, но вообще-то пора бросать это обращение. Хватит быть куклой.

— Он ждет в кабинете.

Распотрошенный кабинет выглядит… безопасно. Несмотря на то, что в хозяйском кресле сидит нога за ногу широкоплечий брюнет с узенькой полоской усов под вздернутым носом. Горят две лампы — одна на столе, другая на высокой подставке в центре комнаты. Сейф распахнут и пуст.

— Здравствуйте, — робко говорит Архента. Хорошо-хорошо, детка, пока говори ты, я вмешаюсь, если… то есть когда понадобится.

— Мои соболезнования, сеньора Альварес, — мурлыкает брюнет.

Архента проходит мимо него, садится во второе кресло с другой стороны стола, кладет руки на стол — одна ладонь в другой, задумчиво смотрит на свои руки. Я, боковым зрением — на него. Он сидит, развалившись и задумчиво ее разглядывает.

— Наверное, вы хотели бы уехать домой, к семье? — ласково спрашивает он.

— О да, конечно, — отвечает Архента, не поднимая взгляда.

— Могу ли я предложить вам свои услуги как провожатого? Или не я сам, но я мог бы выделить вам людей и коляску, и вы могли бы уехать прямо завтра? Решить несколько формальностей — и уехать?

— Боюсь, что смерть моего мужа была слишком странной для того, чтобы полиция меня охотно отпустила до конца расследования, — послушно повторяет дрожащим голоском Архента то, что я ей подсказываю.

Он крякает и ерзает в кресле.

— Действительно. Полиция. Грубые, жестокие люди, разве они могут войти в ваше положение?

Архента хочет возразить, но я перехватываю управление, громко всхлипываю и осторожно ощупываю синяк на виске кончиками пальцев. Пускай-пускай. Мы дурочка, причем забитая. Мы не умеем возражать.

— Вы действительно не слышали ничего подозрительного той ночью? — спрашивает он.

— Сеньор Альварес часто засиживался вечером в кабинете, — говорю я извиняющимся голосом, — я засыпала, не дождавшись его. Вы же знаете, он бы не одобрил, если бы я стала ему мешать…

Сеньор Фелипе жирно хохотнул.

— О да, дорогуша, он бы не одобрил!

Архента опускает взгляд на сложенные руки. Я в изумлении осознаю, что она в ярости и с трудом сдерживается. Кто этот Фелипе? Тише. Он опасен. Прислуга боится его не меньше, чем самого Альвареса. Не было смысла выскальзывать из-под одного паровоза, чтобы тут же угодить под другой. Молчи и смотри на руки. Можешь всхлипывать.

Какое-то время висит пауза.

— То есть ничего не знаете? — разочарованно спрашивает он.

— К сожалению, нет, — отвечает Архента, — слуги сначала обнаружили тело, и только потом разбудили меня. Мне, — она поднимает на него глаза с надеждой, — мне показывали какой-то пузырек, я так поняла, что его у сеньора Альвареса не должно было его быть… Может быть, вы знаете, что это была за бутылочка?

Вот теперь пусть крутится.

— Пузырек? — с недоумением спрашивает он, — пузырек? Ах да! Люди сплетничают, что он был отравлен. Это не вы его отравили, дорогуша? — и он опять начинает жирно смеяться.

Я не успеваю перехватить управление и Архента злобно зыркает на сеньора Фелипе.

— Если вы будете делать такие предположения, — выпаливаю я, чтобы хоть как-то выровнять ситуацию, — мне придется уйти!

Вот так. Святая невинность. Санта симпличи… сипличита. Еще бы перекреститься, но я в упор не помню, как крестятся католики, а Архенте сейчас про все эти штуки лучше вообще не напоминать. Потом обсудим богословские вопросы, без этого прыща.

— Я пошутил, пошутил, — примирительно говорит он, и похоже, что на этот раз без подвоха. Всерьез он нас не подозревает. Зачем же он пришел? Ах да, кое-какие формальности.

— Сеньора, — говорит он проникновенно, — вы знаете, что ваш муж был серьезным деловым человеком и через него проходило чрезвычайно много важных для других людей договоренностей?

— Не в подробностях, — уступительным голосом пищу я, — но, конечно, знаю.

— Видите ли, из-за его смерти часть уже заключенных сделок и стартовавших проектов зависнет до полного выяснения. Нам необходима возможность продолжать работу, очень многим предприятиям без внимания вашего супруга грозит неудача, а то и общее банкротство. Нужно, чтобы вы, как основная наследница, как можно скорее подписали некоторые бумаги, чтобы работа не останавливалась.

Жестом фокусника он извлекает стопку бумаг, указывает на стоящую в дальнем углу стола чернильницу.

— Не будем друг друга задерживать, сеньора.

— Конечно, — самым теплым, какой могу организовать, голосом, говорю я, протягиваю руку к бумагам и беру их, хотя Архента трясется, как заячий хвост от одного их вида, беру и держу обеими руками, — дорогой сеньор Фелипе, я так ценю ваше стремление к тому, чтобы начинания и труды моего покойного мужа не остались напрасны! Вы же понимаете, что я не только глубоко невежественна в деловых вопросах, но и сейчас, после столь ужасных событий, вряд ли смогу прочесть хоть строчку. Надеюсь, ваши с моим покойным супругом дела не настолько рискованны, чтобы развалиться в течение, скажем, недели?

— А что случится через неделю? — настороженно уточняет он.

— Я думаю, что к концу недели уже приедет мой отец из Буэнос-Айреса, — втолковываю я ему, — он и сам вполне может прочесть и понять эти документы, и, я думаю, он привезет с собой поверенного…

Взгляд сеньора Фелипе становится масляным.

— А что, если он не приедет?

Так-так, дорогуша, похоже, что я не зря хлопотала о втором письме. Но давай-ка выясним, перехватил ли он только одно или оба.

— Но как мой отец может не приехать? — я смотрю на него, как на дебила, — ведь я написала ему письмо, что мой супруг погиб… Не бросит же он дочь в беде…

— Письмо могло потеряться, — сладко говорит сеньор Фелипе.

Я пожимаю плечами.

— Тогда в ваших интересах, сеньор Фелипе, помочь моему отцу скорее узнать о происходящем. Вы предлагали послать людей… Может быть, вы отправите кого-нибудь его информировать, если местная почта ненадежна?

На мгновение он теряет дар речи.

— Неужели вы не понимаете, сеньора, — говорит он с напором, — что в ваших интересах как можно скорее покинуть Сальту? Подпишите документы, а с полицией мы договоримся, ведь мы все, и полиция тоже, понимаем, что вы абсолютно вне подозрений? Вы же сейчас одна в этом доме, вас некому защитить!

— А как же вы, сеньор Фелипе? — жалобно спрашиваю я.

— А мне сегодня же придется уехать по делам!

— Как это ужасно, — жалобно говорю я, — ведь если, не приведи Бог, со мной что-то случится, отец ни за что не будет вникать в дела сеньора Альвареса, ведь вступить в наследство за мной он сможет и из Буэнос-Айреса… Жаль будет, если совместные с вами дела моего покойного мужа полностью расстроятся, вы согласны со мной, сеньор Фелипе?

Архента у меня за плечом молчит — в еще большем ужасе, чем тот, который накрыл ее, когда она поняла, что я сделала с ее мужем. Я думаю ей — ну, ну. Чего может с нами сделать этот усатенький, чего еще не делал скотина Альварес? Чего ты так боишься? Тише, тише… А то сыграешь в обморок посреди разговора.

— А почему вы думаете, что последовательность смертей вашей и сеньора Альвареса будет именно такой, что вы предстанете его наследницей, а не он — вашим наследником? — давит сеньор Фелипе.

— Ну, даже если опустить тот факт, что в полиции уже лежит кипа документов о том, что меня допрашивали и осматривали по делу о его смерти, — медленно говорю я, — и тот факт, что полгорода уже обсуждает, как меня голую разглядывала акушерка… Но ведь почта… даже, предположим, что почта сработает медленно… рано или поздно она все равно сделает свою работу… и отец получит мое письмо.

— Вот это? — он с досадой вытащил письмо из кармана пиджака и бросил передо мной на стол. Я взяла распечатанный конверт в руки. Штемпель ближней почты. Ага, они, видимо, перехватили его уже по дороге в Буэнос-Айрес (я подумала о ни в чем не повинном почтальоне и поежилась). Дальняя почта, как сказал Хосе, находится у железнодорожной станции, скорее всего, корреспонденция там уходит еще быстрее. Отлично. Я выдохнула и положила письмо на стол.

— Ничего не боится… Было два письма? — быстро спросил он.

Я помолчала. Соглашаться прямо все же рискованно — кто его знает, на что эти люди готовы пойти, когда их планы полетели к чертям. Да и малыша Хосе незачем ставить под удар.

— Вот поэтому вы и пережили моего мужа, сеньор Фелипе, — сказала я ему голосом Минервы Макгонагалл, дающей сорок баллов Гриффиндору.

Он разинул рот да так и остался.

— Именно потому, что вы умный человек, сеньор Фелипе… Нам нет никакой необходимости заострять отношения. Мой отец — человек справедливый, а главное, богатый. Мы заберем, в любом случае, мое приданое, а по поводу долгов и обязательств покойного мы постараемся все решить так, чтобы его заимодавцы и партнеры остались с пониманием того, что никого из них не обманули. У меня нет никакого желания принимать в наследство здешнюю недвижимость, какие-то решения можно будет принять, уступив ее в качестве той или иной компенсации.

— Значит, два письма… — проговорил он медленно, встал и поклонился, — в таком случае, мы подождем прибытия вашего отца, сеньора. — Вы просто представить себе не можете, как я благодарна вам за то, что вы пришли поддержать меня в моем горе, — любезно говорю я. Он вздрагивает.

— Не провожайте меня, сеньора, — говорит он, выдергивает из моих рук стопку так и не подписанных документов и исчезает в коридоре.

Он испугался.

О да, детка, он испугался. Но хорошо бы было, чтобы он не приободрился в ближайшие три-четыре дня. Он опасен. Но сделать пока ничего нельзя.

Прятки и фокусы

Не знаю, дорогой Фелипе, намерены вы ждать прибытия моего отца или нет, а я-то точно не собираюсь. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Архента, дружок, у тебя есть какая-нибудь шаль или платок?

Да… В шкафу.

Я выхватываю с полки роскошную дымчатую шаль какого-то козьего пуха, или из кого у них тут вяжут? сматываю ее и завязываю, как пояс. Когда у нас ближайшая менструация? Не скоро? Хорошо. Есть ли в доме бутылки с пробками? И питьевая вода?

Внизу, в столовой.

Как ты думаешь, Марина ушла?

Не знаю.

Ну, покличем.

— Марина!… Марина!

Ответа нет. Спускаемся.

Вниз по лестнице, кругом темень. Не разбить бы лоб дополнительно.

— Марина!

В общем, слуг можно понять. Случись тут сейчас в доме, например, случайное возгорание… Они и сгорят заодно, как свидетели. Но мне же и на руку.

— Марина!

Нет ответа. Отлично. Так где у нас есть бутылки?

Ну, разумеется, бухло. А вода где… Вода здесь. Хорошая бутылка… большая. Выливать вино за окошко жаль, но ничего, будет и другое вино, если все пройдет, как надо.

Наполняю и крепко закрываю бутылку. Что здесь? О, тарелка с каким-то засохшим печеньем. Насыпаю печенье в рукав — хорошо, что тут сейчас мода на эти безбрежные рукава типа «махнула Василиса-искусница…»

Кто такая Василиса-искусница?

О, скоро у нас с тобой будет прорва свободного времени, напомни, расскажу…

Почти наощупь выскальзываю в сад. Матерчатые туфли на кожаной подошве скользят по влажным камням. Возможно, придется разуться и идти босиком. Посмотрим.

Я подхожу к кухне, стоящей в саду. Дверь, разумеется, закрыта, и скорее всего, на засов. Но с дальней стороны там есть окошко, у которого нет ставней… Когда Альварес еще разрешал Архенте гулять в саду, она болтала с Пепой, готовящей еду, через это окошко.

Кладу бутылку плашмя на землю под окошком, встаю на пузатый бочок одной ногой, хоп, я уже на окошке. Тихо тихо тихо сидим слушаем. Пепа храпит, так что стенки трясутся. Отлично.

Медленно, осторожно забираюсь внутрь. Глаза привыкают к темноте, но я и так знаю, где спит малыш Хосе. Матрасик его бабушка днем убирает в кладовку, где спит она сама, а ночью — почему бы ребенку не спать на кухонном полу? Кому он тут помешает?

Сажусь на пол рядом с ним. Осторожно, мягко трясу Хосе за плечо.

— Хосе, дружок?

— Кто?

— Тссс, малыш, это я, твоя хозяйка. Молчи и тихо-тихо, чтобы бабушка не проснулась, выбирайся в сад через окошко.

Он кивнул и шмыгнул наружу так, что не разбудил бы и кота.

— Тут что-то лежит, — шепчет он мне снаружи.

— Это моя бутылка. Мы ее заберем с собой. Подожди…Самое то, в этих юбках, в окна лазать. Кое-как вылезла, не наделав шуму. Пепа как храпела, так и храпит. Отлично. — Хосе, дружок. Помнишь, бабушка жаловалась, что ты однажды играл где-то и заснул там, и тебя искали всю ночь, а утром ты проснулся и пришел сам?

— А, ну дупло в саду сеньоры Мохай. Я там играю.

— Хосе, скажи, а я в то дупло я помещусь?

— Поместиться-то поместитесь, но как вы туда залезете? — недоуменно спрашивает мальчик.

— А что, там взрослому не залезть?

— Ну… Отец бы залез, если б захотел. Но вы же… Сеньора.

— Мне сегодня можно играть, где хочу. Пойдем туда, потихонечку, чтобы никто не увидел.

— Ага. Надо через два забора будет перелезть.

— Я перелезу. Поможешь мне только с бутылкой.

— Ага.

Заборы как заборы, не пятиметровые. Если беречь юбку, то было бы трудно, но я что-то не в том положении — задрала и перелезла. Хосе мои ляжки, к счастью, пока что не очень интересны.

— Куда дальше?

— Сюда.

Через какие-то колючие кусты, ползком. над головой сплошной слой веток и листьев, темно — хоть глаз выколи. Лаз едва-едва шириной, чтобы прошли мои плечи. Попа проходит свободно. Да уж, лишего веса мне замужество не принесло. Ударяюсь головой. Что это? Какая-то стена? Голосок сверху шепчет — Надо лезть наверх, на дерево.

Где же дерево? Тут я понимаю, что стена какая-то слишком шершавая и все-таки слегка закругляется. Это не стена. Это ствол. Ощупываю — ага, вот первая ветка, невысоко.

— Хосе, возьми бутылку!

Шуршит сверху, мне в лоб прилетает пятка.

— Ой!

— Ой, сеньора! Я не нарочно! — Тише. Бери, вот.

Бутылка исчезает из моих рук.

Снимаю туфли, кладу их во второй рукав, завязываю его узлом повыше. Ощупываю ветку, которая сама толщиной с хорошую сосну, и лезу на нее.

— Куда дальше?

— Слева другая ветка!

Ну, не страшнее это все, чем снимать чемодан с зимними вещами с шифонера. Наверху и светлее чуточку, по крайней мере можно различить, что нащупывать и куда тянуться. Я уже, кажется, довольно высоко.

— Вот. Дупло размером с коробку от холодильника, прямо перед ним — толстая ветка. Да тут места для троих, как я, хватит! — Хосе, не уходи. Давай поговорим.

— Да, сеньора?

— Слушай. Помнишь, ты отнес мое письмо на дальнюю почту?

— Конечно.

— Это письмо было моему отцу. То письмо, которое носила твоя бабушка, украл сеньор Фелипе, и теперь думает, что за мной не приедут. — Ага! — понимает Хосе. — Письму идти два дня, а то и три. Отцу ехать сюда — тоже три дня. Меня будут искать, конечно, но вряд ли в дупле. Хосе хохочет.

— Слушай. Ты сейчас тихонечко вернись к бабушке и ложись спать. А утром никому, даже бабушке, ничего не говори. Пойдешь гулять — прибегай сюда, будем болтать, хорошо?

— Я принесу вам еды!

— Не, пока не надо. У меня вот — видишь? Печенье есть. Кстати, если его хватятся, может, ты скажешь, что это ты доел? Или тебя поколотят за это?

— Поколотят.

— Тогда не надо. Но все равно, завтра утром сюда не спеши, а приходи только к вечеру, договорились? А днем играй вообще в другой стороне, и возле дома сильно не крутись. Бабушка все равно пойдет сплетничать, все сама расскажет, кто приходил и что делал. Понял?

— А. Да.

— Спасибо, дружок, — я делаю ему «бииип» в нос, он смеется и исчезает в темноте внизу. Только легкий шелест — и тишина, только стрекочут какие-то насекомые. На дне дупла лежит огромная куча сухой травы. Так-то дупло, конечно, книзу сужается, но утрамбовав траву, мне удается лечь калачиком полностью внутри. Я вынимаю туфли и подсовываю их под сено под головой — вот и подушка. Стаскиваю шаль, разматываю и укрываюсь. Как же тут уютно и удобно, не чета широкой кровати Альвареса. Как там было-то?… Лучше пучок зелени и любовь, чем полный стол и ненависть?…

Лучше блюдо зелени, и при нем любовь, чем откормленный бык, и при нем ненависть.

О, спасибо, Архента. Это же из Библии?

Из Притч, да.

Вот и отлично. Давай спать?

Ты говоришь стих из Библии, значит, ты не демон?

Вот что я не демон — это точно, а то я бы этому Филипку горло бы перекусила. Жаль, но нет.

А кто же ты тогда?

Ну, проще всего, наверное, сказать, что я призрак. Жила-была женщина, попала… Эм, Попала под лошадь. Умерла. Бог с сатаной посовещались и говорят — ступай обратно в жизнь, сделай там уже что-нибудь плохое или хорошее, а то мы определиться не можем.

И что?

Ну и вот.

То есть ты не боишься ада?

За что? За то, что тебя спасаю? Да мне еще награда полагается. За малых сих. Ладно, все это пока вилами на воде писано, спасемся мы с тобой или нет. Надеюсь, конечно, что никто не догадается мальчонку допросить, а так-то искать тебя должны на дороге в Буэнос-Айрес, а не в соседском саду, конечно.

Тем временем начало светать. Так, из дупла глядя, полное впечатление, что я в глухом лесу. Птички какие-то свищут, на ветках дерева напротив — полно цветов. Курорт, ваще.

Ты обещала рассказать про Василису-искусницу и что там у нее с рукавами.

О! Все равно сна ни в одном глазу. Слушай.

Хосе, молодчина, действительно выждал до вечера. Принес лепешку с начинкой, горячую.

— А ты сам?

— Я одну съел, а со второй убежал. Я всегда так делаю, хоть Пепа и ругается.

— Ха-ха. Ну, хорошо. Что там в доме?

— Весь день ездили туда-сюда. Завтра, говорят, полицейскую собаку приведут. Матерь божия! Собаку. — Таааак, Хосе, помолчи две секунды. Мне надо подумать. Так. Погоди. Архента у меня внутри визжала от ужаса, и страшно мешала думать. Я мысленно цыкнула.

— Хосе, слушай, ты дальняя почта, она же возле железной дороги, ты говорил?

— А. Ну да.

— Слушай, а у тебя какая-нибудь обувь вообще есть? Твоя собственная? — Конечно, — удивился он, — только я ее сейчас не ношу.

— Смотри. Надо обмануть собаку. Сможешь?

— А как? — Я сейчас дам тебе свои туфли, ты с ними в руках добежишь до дома, там надень их на свои, прямо сверху, и беги в них до железной дороги. Там ты их сними и брось на рельсы, свои сними и возьми в руки, и со своими ботинками в руках беги домой. Но это надо сейчас делать, пока еще не совсем темно. — Ха! — Погоди. Слезай, мне тут надо еще поколдовать немножко. Мальчик скользнул вниз, как обезьянка, а я вытащила из-под травы туфельки. Простая кожа снизу, тряпочка с завязочками сверху. Под архентин мысленный крик «что ты делаешь????» я засунула руку под юбку и потерла ей у себя в паху, глубже, еще глубже. Хм, детка, а ты умеешь возбуждаться. Ее заколотило от отвращения. Тссс, тсс, это для дела. Я обтерла руку о кожаную подошву одного тапочка, тыльную сторону — о второй. Должно быть нажористо, на собачий-то дух. Обтерла досуха по ткани, сбоку, там и сям. — Вот, на. Пока не обувай, неси в руке, обуешь возле дома, хорошо? Только чтобы не видели тебя!

Он кивнул и убежал. Черт. Но тут уже опять гадать — повезет-не повезет. Альварес тоже мог не выпить остатки из стакана, или унюхать яд. Давай я тебе, пока все равно делать нечего, еще какую-нибудь сказку расскажу? О царе Салтане, хочешь? Она хотела.

А стихов-то я и не помню. Ни слова. Только сюжет. Ну и неудивительно, мы же ее головой думаем, по-испански. Что же, сюжет тоже дело неплохое. Пришла ночь. Я тихонько вылезла из дупла на землю, ощупью обошла дерево, дотянулась — ощупью же — до стены и вдоль нее дошла до большого колючего и пахучего, всего увешанного цветами, куста. Под кустом я в первую же ночь выкопала нам с Архентой ямку для тех дел, о которых дамы вслух не говорят. Я ею воспользовалась и прикрыла ее обратно листом. Земля тут была благодарная — жидкое всасывала со скоростью сброса, а нежидкого у два дня не жравшей перед побегом Архенты, считай, и не было. И сейчас, надо сказать, печенье шло у нее заметно медленнее, чем стоило бы — две штуки съела, считай замутит. Не беременная ли она? Залезла в дупло, учинила расспросы и в общем лишний раз порадовалась, что нашла, чем угостить сукина сына Альвареса. Анал ему, видите ли, больше нравился, чем классика, а фистинг — больше анала. Так что за те пять дней, что прошли с последних месячных, обрюхатить нас он вроде бы не мог. Хоть бы уж. Ночь прошла. Прошел день. Я забалтывала Архенту, чем могла, а сама с ужасом ждала звуков собачьего лая. На закате — шорох, тихий смех — в дупло засунулась чумазая мордашка Хосе.

— Они нашли ваши туфли! Теперь все думают, что вас кинули под поезд!

— Ты золотой парень, Хосе, — искренее говорю я и кидаюсь его обнимать. Он отбивается и хохочет, колотя ногами по стенкам дупла.

— Тихо, тихо, дерево сломаешь!

Он хохочет еще сильнее.

— Мы обманули всех, сеньора!

— Ну, еще не обманули, еще только начали обманывать. Кстати, тут не услышат хозяева сада, как ты хохочешь?

— Так он пустой. В доме никто не живет.

Я расспрашиваю мальчика о том, в какой стороне от дерева стоит дом, в какой — тропинка наружу, как далеко этот дом от дома Альвареса, если по улице. Расклад забавный, сбежала я, если по прямой, метров на двести. — Слушай, а у тебя игральные карты есть?

— У отца есть. — А ты можешь их втихаря свистнуть? Я тебя играть бы научила. Он часто сам играет?

— А он сейчас уехал, а карты в кармане воскресной куртки лежат.

— Погоди, так ты не сын Франциско?

— Не, он мой дядя. Мама умерла, отец уехал в пампу, а я вот с Пепой.

— Ясно. У меня тоже мама умерла.

Хосе смотрит на меня, вздыхает.

— Но ваш батя же скоро уже приедет?

— Вот, ждем.

— Я тоже своего жду, — шепотом говорит он и вылезает из дупла.

Наутро он приходит с засаленной колодой. Масти у нее непривычные — кругляшок, ваза, меч и дубинка, что там соответствует нашим, ума не приложу — всего один джокер и не хватает одной семерки. Но мне и не надо. Я сажусь в дупле по-турецки, растягиваю юбку между колен.

— Смотри. Для фокуса нам нужны все короли, все дамы, все кабальеро и все единички.

— Ага, — он смотрит внимательно.

— Кроме единичек, из чисел нам понадобятся десятки и одна — это важно, только одна! Девятка. Вот, девятка ваз.

— Отец говорил, это чаши. Как в церкви.

— А. Ну, девятка чаш. остальные карты откладываем в сторонку, они не нужны. Вот, смотри внимательно — вот четыре короля… Четыре дамы… Четыре кабальеро… Четыре десятки, четыре единички и девяточка. Изучи их.

— Да знаю я их.

— Тогда начинаем. Ты должен мысленно, про себя, выбрать какую-то одну карту, но мне не говорить, какую. СМотри на них еще раз, выбирай, мне виду не подавай, я даже отвернусь.

— Ага.

— Теперь я их, не глядя, собираю в кучку… Тасую… Черт, десятка упала, давай ее сюда… Еще перетасуем… Теперь для магии должны быть три расклада. Я раскладываю карты на три кучки. Ты смотришь, виду не подаешь, но потом, когда я все разложу, говоришь, в какой кучке — твоя. Понял?

Он молча кивает. Глаза блестят.

Трижды раскладываю, собираю, отсчитываю одиннадцатую карту, вытаскиваю и предъявляю ему.

— Она?

Хосе восхищенно ахает. У меня в руке зажата королева монеток. Хм, Архента, юноша высказывает тебе восхищение доступными ему способами.

— Загадывай другую.

И король дубинок, и девятка, и снова дама монет оказывают именно там, где им и положено. Хосе требует научить его этому фокусу, я обещаю, что научу завтра и отправляю домой. Незачем ему слишком заметно пропадать. Еще надо дня три продержаться. На следующий день мы изучаем математику. Основы умножения, идею таблиц, деление с остатком и без остатка. Хосе рассказывает, как его отцу и двум товарищам заплатили двадцать монет за какую-то работу, и дело кончилось тем, что отец остался вовсе без товарищей — один зарезал второго, и через пару дней его вздернули.

— Лучше бы пропили остаток, — говорю я, — все бы лучше вышло.

— Начали бы пропивать — пропили бы все, — серьезно говорит Хосе.

— На два живых человека бы больше осталось?

— Ну, да.

— Ну вот.

— Хм.

— А еще можно поделить, делимое женам раздать, и тогда идти пропивать остаток.

— О! Я так и буду делать!

— Ты умный, Хосе. Так и делай.

Еще два дня проходит примерно в этом же жанре. Хосе, как и Архента, не против сказок Пушкина, и подкидного дурака он освоил замечательно. Воду он мне приносит ночью.

На третий день с утра он будит меня новостью, что в дом приехали люди, много людей, в мундирах, и с ними один с бородой и в сером пальто, и один в черном костюме, усатый. Они все ходят и усатый кричит на кого-то.

— Усы вот такие? — показывает Архента руками.

— Да, — кивает Хосе.

— Вылезаем. Через пять минут я выхожу по тропинке из глубины сада, слышу страшный крик Пепы «Призрак!!! Призрак!» — успеваю ухмыльнуться — ну, в чем-то она не так уж и неправа, как нам навстречу бежит и подхватывает на руки молодой румяный военный.

— Эухенио, — выдыхает Архента, вцепляется в него и теряет сознание. Да чтоб тебя, цыпленок ты оранжерейный, успеваю подумать я и падаю в ее обморок вместе с ней.

Застолье

Как меня взбесил архентин папаша — это невозможно описать словами. Он очень резко сообщил вместо привет-медвед, что даже в глубоком горе женщина не должна забываться, мой вид непристоен, и он не будет со мной разговаривать, пока я не появлюсь в достойном для вдовы одеянии и, разумеется, причесанная. Эухенио смотрел из-за его плеча с видом побитого щенка. Архента лежала на все той же альваресовской кровати, укрытая по горло одеялом. Марина стояла рядом навытяжку — ей не привыкать.

— Марина, пошли Франциско за портнихой и сделай мне ванну, — с досадой сказала я, как только мужчины вышли и закрыли за собой дверь, — и пусть Пепа принесет поесть.

— Где вы были, сеньора, все эти дни? — спросила она с упреком, — сеньор Фелипе нас тут чуть не поубивал.

— Надоело, что меня саму чуть не убивают, так что пришлось отлучиться, — сердито сказала я и села, — чем скорее я смогу снять эти лохмотья, тем лучше. Долго ждать горячей воды?

Портниха явилась с приблизительным траурным платьем в руках, быстренько, на ходу, пока я купалась, ушила его в подмышках, подвязали поясом и готово. Марина уложила мне какое-то подобие прически.

Архента, а как ты раньше причесывалась?

Я приехала сюда с горничной. Альварес ее выгнал. Сказал, Марины достаточно, а расчесаться я и сама смогу.

Ясно. Надо будет отрезать длину наполовину и действительно причесываться самой.

Отрезать волосы?

Ну, не наголо же.

Архента зависла. Ну и ладно, постепенно привыкнет.

В кабинете сеньор в сером (папочкин поверенный Фабиани) что-то втолковывал отцу. Оба посмотрели на меня с неудовольствием. — Извините, что отвлекаю, — сказала я со всей возможной кротостью, — но мне хотелось бы как можно скорее уехать отсюда.

— Сеньора Архента, — спросил Фабиани, — вы знали, сколько денег у вашего мужа и какие он ведет дела?

— Нет, он ни во что меня не посвящал. Извините.

— Он, конечно, выглядел не бедняком, но не производил впечатление человека, у которого может лежать в трех банках полтора миллиона! — сердито сказал отец не мне, а поверенному. Как будто я вообще ничего не сказала. Влетела муха, пожжужала, отвлекла людей на мгновение.

— И на эти полтора миллиона претендует чертова прорва народу с самыми странными доводами, ни один из которых в суде не годится даже для того, чтобы перья им вытирать!

— А это те же самые люди, чьи долговые расписки лежали у него в сейфе?

— Батюшка, — сказала я еще более мягко, — вы не могли бы отпустить меня, например, вместе с Эухенио?

— Эухенио мне нужен здесь, — отрезал отец, — ступай в свою комнату.

Ну что же, придется подслушивать. Только бы папенька не выдал меня тут же замуж за этого Фелипе, вместе со всем альваресовским добром. Нет, что ты, траур по мужу надо будет носить по крайней мере год, — возражает Архента, — иначе неприлично.

Хорошая новость. А, кстати, полтора миллиона — это много?

У отца, как считается, около восьмиста тысяч, и он в Буэнос-Айресе не из последних людей. Тогда в чем проблема, что ты унаследовала от мужа кучу деньжищ?

Не знаю. Интересно.

Из коридора ничего не слышно, жаль. Я спустилась в сад — поговорю с Хосе, да и Пепу надо бы успокоить, что я не призрак…

На ступеньках кухни сидел бедно одетый человек, а Пепа ему что-то втирала.

— Ну вот, видишь, пришла сеньора! Уходи.

— Сеньора, как мы все рады, что вы живы! — человек встал, низко поклонился, — ходил слух, что вы… что вас…

— Нет-нет, — сказала я больше для Пепы, — мне всего лишь пршлось отлучиться на несколько дней.

— Сеньора, — жалким голосом протянул человек, — а вы не знаете, когда сеньор ваш батюшка будет вести прием по денежным делам сеньора Альвареса?

Пепа опять ему что-то прошипела.

— А что, у вас тоже были дела с сеньором Альваресом? — изумилась я.

— Ну как не быть… Но мы же все собрали, как положено, пятьдесят долларов с деревни, и принесли всего два месяца назад, а теперь сеньор Фелипе требует с нас эти деньги снова, говорит, что ничего не знает, никаких записей нет… Мы не просим, Господи помилуй нас грешных, ничего назад, просто пусть ваш сеньор ваш батюшка скажет сеньору Фелипе, что мы расплатились!

— Дайте мне подумать, — я потерла лоб. Пепа снова начала причитать, я твердо велела ей замолчать и принести мне и гостю кофе. Она замолчала на полуслове и ушла в кухню. Нет, ситуация была ясна предельно, но как ее донести до отца и его поверенного? Не проще ли вынести из дома эти полста долларов наличкой? Восхитительная штука этот ваш патриархат — получаешь в наследство полтора ляма, и не можешь распорядиться даже сотней. Архента, дружок, как скоро твой папаша пойдет обедать или пить чай, как ты думаешь?

Чай? Он пьет кофе…

О! Умница ты моя, сейчас мы это устроим.

— Сеньор, Пепа сейчас даст вам чашку кофе, сидите здесь, никуда не уходите, пока я не вернусь. Пепа, дорогая, я передумала, лучше я попью кофе вместе с отцом и сеньором Фабиани. Я возьму большой кофейник, а ты захвати чашки и что там еще к кофе полагается.

— Две минуты, сеньора Архента, — отозвалась Пепа.

Я выяснила у посетителя название его деревни, повторила про себя, чтобы не забыть и не перепутать, пообещала ему, что постараюсь все выяснить, взяла кофейник и пошла в дом. Пепа пыхтела сзади с большим подносом.

— Сеньоры, — сказала я самым сладким голосом, входя в комнату, — возможно, после чашечки кофе вам будет проще во всем разобраться… — они с явным удовольствием закивали, — к тому же, вы представляете, там с кухаркой разговаривал какой-то ее знакомый, и мне показалось, вам будет интересно его услышать. Я так поняла, что мой покойный муж собирал какие-то неофициальные налоги с местной публики… И я не совсем понимаю, законно ли это, и не опасно ли вступать в такое наследство вообще…

— Какой еще знакомый? — насторожился сеньор поверенный. Пепа вошла вслед за мной, начала расставлять чашки, молочник, какие-то тарелочки.

— Пепа, милая, ты не могла бы позвать сюда этого, твоего знакомого? Я сама с удовольствием поухаживаю за сеньорами…

— Все-таки чему-то тебя твой муж научил, — с неожиданным удовольствием отметил отец, — раньше ты не была такой любезной.

Я вдохнула. Выдохнула. Подвинула к поверенному чашку, он взял ее, с тревогой глядя мне в лицо. Вдохнула еще раз.

— Отец… Прежде, чем мы сможем как-то обсуждать мой брак, я прошу вас лично, можно вместе с сеньором Фабиани, — взглянула в его сторону, тот хмурится, — затребовать в полиции полные, я подчеркиваю — полные материалы дела о смерти моего… моего мужа. Все дело целиком. Я думаю, вам дадут его прочитать. Тогда мы сможем, ммм… лучше понимать, о чем мы говорим. Ваш кофе, отец… С молоком, как всегда?

Отец и поверенный переглянулись молча.

— Хорошо, — ответил отец после паузы, — я сегодня же съезжу и прочту.

Я села и прихлебнула кофе. Сидеть уже было не больно. И какой тут все-таки хороший кофе. Удивительно. Не могу привыкнуть.

Глубокой ночью я проснулась от стука в дверь спальни. В коридоре стояли отец и поверенный.

— Прости меня, доченька, — резко сказал отец и вдруг заплакал. Архента вытаращила глаза, покачнулась и чуть не упала.

Иди же, обними его.

Он оттолкнет меня.

Не сейчас.

Она неловко подняла руки, уткнулась лицом в его воротник и тоже заплакала.

— Я не мог и представить, я не мог и представить, — повторял он.

— Никто не мог даже представить такого, — успокоительным голосом вякнул сеньор Фабиани.

— Прости меня. Прости.

Ну, посмотрим на твое дальнейшее поведение, папенька… Может быть.

Он гладил Архенту по голове и тяжело, непривычно хлюпал носом.

Он никогда… Никогда не плакал при нас.

Его проняло. Это хорошо. Это очень хорошо, детка.

Передышка

Не скажу, чтобы Архентин папаша прямо так осознал и переменился. Я от него этого не ожидала, потому что редко люди враз меняются даже от большого потрясения (а медицинское заключение его, несомненно, потрясло, особенно подробности, записанные врачом со слов акушерки). Ну, а девочке вообще было норм, папа строгий, а как еще. Главное, что сеньор Альсина был опытный негоциант, и понимал понятие компенсаций. Он предложил дочери забрать из дома печали все, что ей заблагорассудится, и не моргнул даже глазом, когда дочь твердо сказала «Пепу и Хосе». Он внес в дарственную сеньору Фелипе, лучшему другу покойного, условие сохранить неизменными сроки предоставления платных консультаций сельскому населению. Я понимала, что это, конечно, мало на что повлияет и выпросила у Эухенио полсотни наличными для того посетителя, но больше тут уж ничего было не поделать. Все эти прелести цвели и в конце двадцатого века, чему удивляться на сотню лет раньше.

В общем, меня ввели в наследство, я подписала под присмотром сеньора Фабиани полсотни документов о выделении доли в наследстве людям,

к

оторым бы несомненно сеньор Альварес отказал в завещании какие-нибудь деньги, если бы он успел написать завещание

— я оценила, как немного среди них было похожих на сеньора Фелипе, получившего только дом и землю, а также какие у большинства из них были опрокинутые лица — и мысленно поблагодарила поверенного. Как он так виртуозно отделил зависимых от подельников — не знаю, но судя по всему, справился на ура.

Итоговый мой капитал оказался вровень с отцовским. Эухенио, которого в подробности особенно не вводили, хохотнул про то, что сестра сходила замуж с выгодой, отец его очень жестко осадил, а я хмуро зыркнула.

В итоге, когда Архенту привезли в Буэнос-Айрес и предъявили свету, ничего не пришлось даже предпринимать для изображения картинки «юная вдова исчахла от горя по красивому богатому мужу». Я примерила остававшиеся в девичьей комнате платья. Судя по ним, замуж выходила справная девушка сорок восьмого, если не пятидесятого размера, а домой приехал дрыщ на палочке. Синяк на виске перецвёл в желтое пятно — его городские кумушки считывали как «и упала в обморок с размаху!», а платья вдовам в любом случае полагались закрытые по запястья и под горлышко. Слуги, конечно, все быстро узнали — горничная устраивала мне ванну и выронила кувшин, ну и Пепа не молчала. А вот Хосе так и не проболтался. Никто по-прежнему не знал, где я пряталась до приезда подмоги. Хосе тусил у меня постоянно, я научила его играть в шахматы, заставила самостоятельно выстроить и выучить таблицу Пифагора, научила делить в столбик и определять делимость числа на пять, три и девять. Это сейчас он крошка, а лет через десять лояльный образованный парень, пусть и мулат, будет немаленьким козырем в рукаве. Еще сколько удастся отвинчиваться от следующего брака, отец-то молчал, а Эухенио почти сразу начал спрашивать, не хочу ли я немного отдохнуть от печальных мыслей в обществе его знакомых офицеров. Разумеется, в приличных обстоятельствах, все такое.

От офицеров я отказывалась, но дохла от скуки. Единственное развлечение — портниха и пятьдесят оттенков черного. Тут грех жаловаться было, ткани попадались очень приятные, скажем, вышивка натуральным шелком черным по черному — это божественно. Но ни у Архенты, ни у меня не было большой любви к шмоту, так что мы перерыли отцовскую библиотеку, выкупили половину ассортимента городского книжного магазина (для Хосе нашлись пара учебников) и начали сильно лишаться. Дело в том, что в соответствии с сезоном — был декабрь, все активно готовились к Рождеству — стояла адова жара. Торчать приходилось в тени, в комнатах, а дом отца хотя и стоял в центре города и был вполне нарядным, но окружен был другими же домами — никакого садика, во дворе — служебные здания, склады какие-то с подвалами.

Из общения мне рекомендовались какие-то тетки в шляпах, талдычившие о моем горе, и еще явился некто, претендовавший быть моим духовником — отец Бенедикто. Вполне бравый, стройный мужик в стильном черном платье, чем-то похожий на актера Крейга. Мужик был синеглаз и так напористо брал Архенту за кончики пальцев, что я от греха соврала отцу, что он намекает на то, что мне было бы неплохо уйти в монастырь вместе с мужниным наследством. Отец ничего не сказал, но Крейг в платьице больше не являлся, взамен прислали приземистого толстячка, который, к счастью, больше интересовался выпечкой, чем архентиным бюстом.

Я лениво подумала, что при прочих равных общение с отцом Бенедикто, особенно наедине, могло бы быть и приятным, но Архента зашлась в таком ужасе, что потом мы толком не могли спать недели две, ее накрыло как вьетнамского ветерана. Вот же не дай боже она так и останется в полной завязке после этой скотины Альвареса — кстати, дружок, ты хорошо помнишь, что он умер? У-мер. Умер-шмумер. Сдох, как собака, лицом вниз. Ну, хватит, хватит. Пойдем книжку читать. О сексе я даже не думаю, совсем. Честно-честно. Кстати, с чтением вышла та радость, что я же никогда не увлекалась испаноязычной литературой, Ну, там, Дон Кихот, ну, Овечий источник, ну и все. А тут таки было что почитать, например, «Треугольная шляпа» Аларконы оказалась огнищем. Прочитала, ржала местами как лошадь, подсунула ее Эухенио, тот прибегал три раза цитировать самые эпичные моменты. Отцу мы ее решили не показывать, он бы явно это безобразие не одобрил.

Архента тоже не одобряла, надо сказать. Краснела, бледнела, выспрашивала меня, на фига здоровой на голову женщине при вменяемом муже лезть в позорные приключения. Ну, как тут объяснишь. Сказала — погоди лет пять, посмотрим, как ты сама запоешь, когда гормоны попрут. Пояснила на пальцах в сравнении с позывами в туалет. Девочка опять впала в шок и давай заново смотреть сны про Альвареса и будить прислугу криками.

Так интересно и полезно прошло лето, стало чуть попрохладнее, я начала выходить со своей чашкой кофе на балкон (строго на внутренний, на внешний, смотрящий на улицу, неприлично. Опустим все, что я по этому поводу думаю), и задумалась, как бы мне так поаккуратнее отселиться от батюшки и вообще из Буэнос-Айреса, так, чтобы не в монастарь и не обратно замуж.

И тут отцу пришло письмо из Сан Луиса. Наш дальний родственник обратился с просьбой, отец собирался отказать, причем возмутился настолько, что не поленился пересказать сюжет письма нам за завтраком — дабы нам поучение составить. Эухенио вежливо слушал, но тосковал, а я насторожила ушки. В общем, у нашей матушки была старшая сестра замужем в Сан Луисе этом. Тетушка давным-давно овдовела, ей достался хорошенький справненький домик в два этажа с садиком, она спокойно померла и оставила домик мне в наследство под батюшкино управление. Ну-ну, а мне-то об этом даже и не сказал никто. Красавчики. Но, вот этот самый родственник, младший брат ее мужа, упросил архентиного отца дом его родителей не продавать, а сдать ему в аренду за какие-то не бешеные деньги. Деньги отец клал на мой личный счет, а потом пересылал Альваресу, вроде все логично. Но тут вот, собственно, этот родственник приподнялся на службе и из директора гимназии стал инспектором образовательной системы всей провинции, включая профессиональные учебные заведения, и ему понадобилось больше места. Вот он и спрашивает — а можно ли этот дом продать, купить на мое имя же дом побольше и эээ за вычетом разницы в цене платить аренду по-прежнему? Ну не наглец?

Архента припомнила, что в детстве матушка возила их с Эухенио к тетушке в гости. Сад… не такой уж и маленький, и крытая галерея вокруг всего второго этажа, увитая цветущими лианами.

В смысле — продать его?

Зачем продать? Еще чего!

Я умоляла, я рыдала, я подлизывалась и я обещала быть самой послушной на свете девочкой. Я напоминала, что я перенесла тяжелую травму и шумная жизнь Буэнос-Айреса меня угнетает. Я указывала на тот факт, что не буду в Сан Луисе одинока, а буду под крылышком тетиного деверя и его почтенной супруги. Я вырвала у отца этот домик и разрешение купить для дядюшки любой дворец на свои деньги, благо, что в глухой провинции недвижимость не так уж и дорога. Я скидала в три дня полную телегу книжек и сундуков с барахлом, усадила сверху Пепу с Хосе и отправила в свой новый дом. Эухенио взял отпуск на службе и отвез меня туда неделей позже.

Когда я вошла, был вечер. Во всем домике горел свет. Меня выбежали встречать — Хосе, кругленький лысый дядя Юсебио с легким маревом последних седых волос над ушами, такая же кругленькая и милая его жена, невероятная толпа прислуги, все ахали, обнимали меня и ввели внутрь. Дом пах, как Архента и помнила, воском для пола, булочками с корицей и теми огромными розовыми цветами, что оплетали галерею и ограду в саду.

Это мой дом… Наш. Наш, — мысленно кивнула я. Ты не покинешь меня? Ну… я не уверена. Я же себе не хозяйка, меня и отозвать могут. Останься, если сможешь. Если бы не ты… Ты лучший друг, который был у меня в жизни. То, что ты для меня сделала…Ну, ты мне тоже нравишься, — согласилась я. Я… мы будем здесь счастливы. Ну. Можно надеяться. Я попросила чашку кофе и вышла на балкон. Здесь уже стоял, как я и помнила, темный деревянный стол и два удобных тяжелых стула. Собирался дождь, было пасмурно и прохладно.

…и вот так оставь, Господи… И

ничего не меняй.

Чтение с табуреточки

Подходящий для дядюшкиных целей дом сыскать не удалось. Дядя Юсебио, со своим новым жалованием, мечтал открыть что-то типа факультета повышения квалификации учителей, с библиотекой и всем фаршем, и еще и жить там с женой детьми и внуками — ну понятное дело, что посреди аргентинской пампы в конце девятнадцатого века такие дома на продажу не строились, что мне и пришлось ему объяснить.

Дядюшка слушал меня, задрав брови. Мы сидели с ним вдвоем на моем любимом балконе и обсуждали, как быть дальше.

— Если вдуматься, ты абсолютно права. Но я и не предполагал, что ты вырастешь такой умницей. Действительно. Придется отказаться от этой идеи…

— Да ну, — удивилась я, — зачем же отказываться-то? Надо всего лишь купить два обычных дома, по соседству, и застроить пространство между ними. Как раз и домашние не будут мешаться на работе, и кого-то из сотрудников вам можно будет у себя поселить, и ходить на работу, как и привыкли, вы будете в тапочках.

Дядя Юсебио сконфузился и подтянул ноги под стул.

Денег-то мне отец выдал в свободное распоряжение примерно на дом в Буэнос-Айресе, то есть примерно на четыре таких домика, как тот, из которого я намерена выселить родню. И еще обещал переводить чеки на содержание, ну и разумеется, когда (если!) я выйду снова замуж, то передаст управление моими финансами мужу.

Мне не хотелось, чтобы родственники жили слишком далеко от меня, так что я потолковала с дядюшкиным агентом, объяснила идею, заодно попросила подыскать бригаду толковых строителей — насколько я помню, у толковых все равно запись на полгода вперед. Агент тут же вспомнил, что буквально парой улиц отсюда продается сразу три дома цепочкой, и с большими заколоченными помещениями внизу — тут были магазины до тех пор, пока значительно севернее не построили железнодорожную станцию, и вся торговля перебралась туда, а этот район начал чахнуть. Дома стояли рядком, довольно близко друг к другу. За одним сохранился какой-никакой сад, и этот дом решила, после ремонта, занять семья. Во втором, самом сохранном, уже через неделю дядюшка начал проводить какие-то собрания, пока в третьем ломали перегородки и старый пол. Прежний хозяин, радуясь, что спихнул эту несчастную недвижимость, отдал впридачу еще кучу каких-то стульев и расстроенное пианино.

Всё это было ужасно весело, особенно учитывая тот факт, что я выполняла в этом празднике жизни роль этакой феи-крестной. Не то, чтобы мы с Архентой прямо швырялись деньгами, батюшка бы такого не допустил. Но кое на что хватало. Из дорогих развлечений у нас было четыре шкафа нечитаных книжек — два моих и два дядюшкиных, и надо сказать, что их содержимое не так уж и пересекалось. Еще у меня была компания неугомонного Хосе и замужней беременной кузины для прогулок, далекие горы, крошечная речка Чоррильос, через которую можно было перепрыгнуть, если с камня на камень (кузина, понятное дело, не участвовала) и денег я тратила меньше, чем если бы со скуки таскалась по галантерейным магазинам, как это делала Архента до замужества. Я писала отцу и клянчила у него еще и еще книжек. А позже еще и нот. Пианино починили и на нем теперь даже бренчали под руководством худой немки две дядюшкины внучки и две их подружки из гимназии, по очереди. Пианино поставили в учебном здании, отчего дядюшкина жена была в восторге, она, как и я, была женщина абсолютно немузыкальная.

Меня официально пригласили на обед к мэру города. Архента было надулась и собралась отказаться, но я цыкнула на нее и обещала быть. Не все ж мне одной заниматься тут культур-мультур, надо привлечь госструктуры.

Госструктуры, в лице мэра города, попались скупые, как царь Кощей (Архента при этой мысли непроизвольно фыркнула в бокал). Так-то мэра можно было понять — регион уже не тропический, довольно сухой, расти тут все подряд буром не растет, индейцы то воруют скот друг у друга, то жалуются на это, то у них какая-нибудь хворь, от которой потом и белые фермеры начинают чахнуть, в общем, не до грибов. Кстати, сеньора Альварес, не хотите ли пожертвовать на строительство больницы?

— Так-то больница — дело хорошее… А вы, кстати, сеньор, какими мерами повышаете привлекательность вашего города для хороших врачей? А то больницу-то, стены скидать — это первый шаг, а вот заманить человека с образованием — это вы как собираетесь? И, например, проводят ли у вас приезжие светила, если заезжают, лекции для всех местных врачей? Это, кстати, по уму городу стоило бы оплачивать. А как аптечное дело поставлено? А, не вникаете. Ну-ну. Кстати о строительстве больницы — вы дом-то для врача там рядом запланировали? Тут до меня дошло, что на меня таращится весь стол, и кое-кто даже с занесенными, но не донесенными до рта вилками. Блин.

— Ой, это я пожалуй, не в свое дело лезу, сеньор. Простите женское любопытство… Но… эээ… я в Сальте, видите ли, была замужем за очень эээ… активным человеком, который много занимался вопросами благополучия всей провинции. Поневоле нахваталась.

— Ах, вот оно что, — с облегчением отозвался мэр и вроде бы перестал мысленно креститься, на меня глядя, — и как там, эти меры, помогали?

— Ах, — я приняла скорбный вид, — ну вы же слышали, наверное, муж мой оставил меня вдовой. По всей видимости, удар, но точно, конечно же, неизвестно. Умер у себя в кабинете, работал поздно ночью и вот…

— Говорила я тебе — ложись вовремя! — вмешалась супруга мэра. Я поддержала ее:

— Перерабатывать не нужно, это, увы, плохо кончается. Ответственным людям нужно быть ответственными, в том числе, и за собственное самочувствие. Вы со мной согласны, сеньора? — жена мэра яростно закивала. — И, кстати о самочувствии, здесь у нас в городе фельдшеры и сестры милосердия где-то обучаются или только привозные?

— Я подумывал к открытию больницы построить и училище, — кивнул мэр, радуясь, что соскочили с темы своевременного отхода ко сну.

В общем, мэрская жена пригласила меня приходить еще, лично к ней, и намекнула на протекцию проектам дядюшки Юсебио. У них самих было трое детей в той гимназии, которой раньше руководил дядюшка, и мэрша о его уходе с этого поста откровенно сожалела.

Пришлось тусить еще и с ней. Дама она была не вредная, хотя утомительная, и не препятствовала Хосе играть с ее сыном в шахматы, пока мы с ней чинно чирикали у нее на веранде. Хотя Хосе часто выигрывал. Потом они отпрашивались в сад. Подозреваю, что с планом поиграть там вовсе не в шахматы — Хосе выучился уже всем местным карточным играм, кроме преферанса, и знал пару десятков фокусов — хотя уже и не математических, а в основном основанных на ловкости рук. Мое дело было строго предупредить его не жульничать, а так — играй, парень, пока молодой, чего там. Курить он пытался, я унюхала и мимоходом сообщила, что табакокурение отрицательно влияет на скорость роста у детей и подростков. Какие он выводы сделал, не знаю, но, по крайней мере, больше не пахло.

В общем, за пару месяцев дело стронулось, и на развитие центра подготовки и переподготовки учителей пошла какая-то помощь. Какая именно — я уже не вникала, дядюшка, когда не был в разъездах по инспекторским делам, носился весь взъерошенный, кузина родила прелестную девочку, я заказала отцу прислать пару ящиков платьиц и ползунков, но тетушке тоже стало не до меня, и я несколько заскучала. Кофе, балкон и книги были всегда со мной, но вы же знаете — человек — существо неугомонное. Даже человек с принудительным раздвоением личности. Когда мэрша, которая сама была родом из Буэнос-Айреса, стала однажды вспоминать, как в юности посещала поэтические вечера у какой-то своей подруги, меня осенило.

— Послушайте, но по вечерам-то учебное помещение у сеньора Юсебио стоит совершенно пустое. Почему нам не устроить поэтические вечера там? Для желающих? Можно, поначалу, декламировать друг другу какую-нибудь любимую классику, а там, глядишь, и местные поэты расхрабрятся. Устроим конкурс, напечатаем сборник! Даже если не войдет в историю, а все развлечение. На освещение я денег дам, а больше же ничего и не нужно.

Как бы не так. Мэрша мало того, что нашла троих декламаторов и поэта на первую же встречу, она и афишу заказала.

Публика была в восторге. Я-то думала, что это будет чисто дамское развлечение, и оказалась неправа. Сеньоры выступали на сцену, с пафосом декламировали ужасно пафосные стихи, поэт писал почему-то очень религиозное все, но хотя бы складно. Через пару месяцев я начала думать о том, чтобы запретить «Песнь о моем Сиде», но передумала — любое исполнение из него, хоть и с заиканием, шло на ура. Я записывала заранее всех выступающих и кто что читает, а то по-первости случилась накладка, человек очень расстроился.

В какой-то момент не участники, а обычные городские жители просекли, что эта веселуха — бесплатно, и тут-то стало туго. Дядюшка разрешил приносить со второго этажа длинные лавки, на которых сидели во время обучения будущие сельские учителя, и мы распахивали широкие окна, когда-то бывшие витриной магазина одежды, чтобы желающие могли слушать декламацию с улицы.

В дождь, понятно, народу бывало меньше. А на самой верхушке зимы — где-то в начале июля, когда даже на пару дней выпал снег и дул сумасшедший ветер, публика в основном благоразумно осталась дома. Пришло, ну человек двадцать самых отмороженных потребителей культуры, из которых пятеро сами собирались что-то декламировать. Я в тот день вообще не думала приходить и спихнула было записать все на старшего мэрского сына, восторженного юношу с гривой черных волос, которого я про себя звала «Вовочка Ленский», чем очень нервировала Архенту. Она не хотела бы, чтобы с милым Винсенте случилась какая-нибудь досадная неприятность от руки какого-нибудь Эухенио. Как по мне, Винсенте был не так уж и мил, и было бы, пожалуй, трудно, влюбись в него Архента всерьез. Но, к счастью, Винсенте Ленский базировался в ее табели о рангах где-то рядом с Хосе. Хорошо, что он сам этого не знал.

Так что, выпив спокойно свой кофеек у окна, я было собиралась уединиться в тепле с книжечкой, но передумала, надела плотный плащ и пошла все-таки на чтения. Просто посидеть, послушать. Бренчанье на пианино и граммофон в доме у мэра меня только раздражали, а жить без единого рок-концерта в год все-таки имеет свои минусы. И кстати о рок-концертах. Мимо меня в двери зала вошел как будто тот парень из Блэк Пеас Айз, длинный, неуклюжий, с черными длинными волосами, но не лежащими красивыми локонами, как у Винсенте Ленского, а мотылялись по ветру совершенно индейские растрепанные пряди. Да и лицо… Парень, похоже, метис, и не такой уж и парень, взрослый дяденька, лет тридцать-то есть.

Метис вошел внутрь, на него обернулись. Так-то публика была в основном белая, хотя в декламациях регулярно участвовали несколько мулатов, в частности доктор Роза, которому никто бы не посмел и пикнуть о расовой чистоте, поскольку каждый второй ребенок в городе рождался именно в его руки. Но лицо с афро чертами в городе встретить было легче, чем с чертами индейскими. Это там, на севере, в Канаде, всякие благородные делавары, у нас тут индеец — как в моей прошлой жизни чукча. Чукчи же тоже были люди неплохие, вопрос общественного мнения.

Я зашла, села на заднем ряду. Ко мне тут же вынырнул откуда-то Хосе и быстро изложил свежие сплетни. Ну, как обычно, два конкурирующих декламатора не могут решить, в каком порядке они будут выступать, и тиранят бедного Винсенте. В первых рядах зашумели.

Движуха, культура, красота. Не подрались бы. Но притихло. Вышел тот декламатор, что постарше — инженер, высокий мужчина, костистый, с линкольновской бородкой и принялся читать что-то такое современное, обращаясь приемущественно в левый угол зала, где сидела его всегда смущенная и восхищенная супруга. Ну, такие вот у людей закидоны. Кто-то серенады поет, а этот вот так. Молодец мужик, уважаю. Красивое что-то читал. Голос поставлен, слушать приятно. Народ говорит, на стройках своих он так орет, что лошади приседают. А тут — ничего, без резких нот. Притихло. Инженер сошел с помоста и уселся рядом с женой. Хорошо бы Винсенте догадался воткнуть кого-нибудь между этими двум конкурентами, второй был торговец говяжьми шкурами, я надеялась под культурное участие стряхнуть с него помощь для медицинского училища, так что портить отношения не следовало.

На помост поднялся метис. Публика примолкла. Метис спрятал руки за спиной, откашлялся и ровным, не слишком громким голосом принялся читать. Я хмыкнула, полезла в сумку, достать носовой платок, и вдруг зависла.

Что, что он сказал?

Так же нельзя сказать по испански.

Или можно?

Что, блин, он сказал?…

Сумка упала на пол. Я поняла, что встала и слушаю стоя. Все равно, черт возьми, слышно не всё.

Вот это да, парень.

Вот это да.

Чистописание

Это было всего одно стихотворение, хотя довольно длинное. Он замолчал, постоял, слепо глядя куда-то вверх. Повисла полная тишина. Тут я сообразила, что сейчас будет, повернулась к Хосе и тихо прошипела, — найди мне карандаш! Бегом! — Хосе кивнул, кинулся с топотом, публика вздрогнула, человек на сцене отморозился, оглядел всех, как будто не понимая, как сюда попал, коротко поклонился и пошел вниз. Я подняла сумку и кинулась к дверям, шаря в сумке свободной рукой. Есть!

Метис почти наскочил на меня — он шагал быстро и почти зажмурившись.

— Сеньора?

— Извините, пожалуйста, — сварливо сказала я, — но вы читали не очень громко.

— Э?

— Я половины не расслышала. Будьте любезны, сеньор… — я выудила книжку, которую брала с собой, открыла в конце нее «страницы для записей», — сеньор, будьте, прошу вас, любезны, записать то, что вы сейчас читали…

— Записать?

— Ну да, — сказала я таким голосом, как будто все это было очевидно. Известный факт — кто первый халат надел, тот в нашей палате и доктор. Откуда парню знать, требуется или не требуется все записывать.

Он посмотрел на книжку и кивнул. Я сделала полшага назад, под руку толкнулся Хосе, протягивая грифельный карандаш. У инженера, похоже, взял — Винсенте, романтический дурачок, пишет перьями.

— Вам как удобнее, сеньор, записать самому или продиктовать?

— Я грамотный, — злобно прошипел он.

Ах ты ж нацменьшинство. Грамотный он.

— Не было предположения, что дело обстоит иначе, — процедила я и с силой сунула книжку и карандаш ему в руки, — отойдемте в сторону, тут люди ходят.

На сцену уже забрался скотопромышленник и разминал плечи. Декламировать он любил всем собой, размахивая руками и подскакивая, публике чрезвычайно нравилось.

Метис прислонился к стене и царапал в книжке. Порядок. Я хотела подойти и заглянуть через край страницы, но Архента уперлась.

Не приближайся к нему.

Да? Что такое?

Он страшный.

Я с недоумением осмотрела метиса. Ну, долговязый, костлявый мужик. Бедненько, но чисто одетый, даже в общем вполне по-городскому. С длинными волосами многие ходят. Лицо как лицо. Ладно, потом.

Скотопромышленник четвертый раз подряд декламировал из «Саламейского алькальда», неспешно двигаясь по сюжету, и при прочих равных должен был уже на следующий раз закончить. Текст благоприятствовал сценическому исполнению, и декламатор рычал за капитана, басил и хрипел за благородных крестьян, пищал за прекрасную Исавель, в общем публика отдышалась после вторжения неведомой хтони и начала расслабляться.

Метис посмотрел на меня, приподнял книгу — типа, все, отработал. Протянул мне ее вместе с карандашом, но я строго рявкнула, — подождите!

Он затормозил, едва не задымив подошвами.

— Что еще?

— Сейчас.

Еще какой там почерк, разберу ли. А нет, ничего, читать можно. Ну, ха, так и есть.

— Вы забыли подписаться. Или это не ваше стихотворение?

— Моё. Действительно. Извините.

Взял, подписал, без лишней размашистости двигая кончиком карандаша. А то иные подписываются, как вензель рисуют, и поди пойми потом, там Фабрицио-Энрике или Лусия-Маргарита.

— Спасибо, сеньор, — сказала я, — забрала книжку и карандаш и благосклонно улыбнулась, хотя Архента тихо пискнула.

Не надо улыбаться! Ну как не надо, хороший поэт — штука редкая.

— Сеньор, вы же придете еще? У вас есть еще стихи?

Он шагнул назад и заморгал.

— Еще?.. Сюда?… и вдруг беспомощно улыбнулся, — хотя да. Приду. Стихи есть.

Я кивнула. Метис ушел. Я вернулась на свое место, помахала в воздухе карандашом. Надо, чтобы Хосе вернул его хозяину. После скотопромышленника выходили читать брат и сестра, дети начальника железнодорожной станции. С одной стороны, девица на сцене — это был сущий эль шкандаль, но с братом вроде и почему бы нет, да я еще и подсказала им, как выбирать репертуар, и они шпарили то диалог леди Макбет с мужем, то спор Лауренсии с отцом из «Фуэнте овехуна», в общем, избегали всякого намека на эротику. Девчонку пёрло от выступлений так, что пол дрожал, ну и брат старался не отставать. Даже жаль было, что их некуда дальше продвинуть, но, с другой стороны, нам же и лучше.

Под конец — можно было бы сказать под занавес, но у нас никакого занавеса же и не было — вышел местный поэт, прочел новенького о благочестии, ему жиденько похлопали и разошлись. Я подошла похвалить Винсенте за то, что он сообразил впихнуть залетного метиса между двумя спорщиками, и обнаружила, что мальчик чуть не плачет.

— Ну почему?

— Что, Винсенте?

— Ну почему так… так делать словами нельзя научиться? Это же… — Он густо, малиново покраснел и замолчал.

Ха, мальчик. Ты хотел сказать, что испанский язык только что, на твоих глазах, обкончался под каким-то оборванцем, а ты и вполовину так не сможешь — но сообразил, что пытаешься это сказать даме?

— Совсем так — нельзя. Но улучшить то, что имеешь — можно.

— А кому-то… Кому-то дается сразу!

Эх, дружок. А кому-то сразу задаром даются персиковые щечки и шоколадные локоны до лопаток. Никто не ценит того, что имеет.

— Это правда. Жизнь — боль.

Винтенте вскинул пушистые ресницы.

— Это чей афоризм?

Твою ж мать. Эээ.

— Будды Шакьямуни.

Винсенте полез в свою записную книжку.

— Как-как?

Я мысленно возвела очи горе, но продиктовала, приблизительно. Архента понятия не имела, как это пишется по-испански, а мне-то откуда знать?

— Но это не точно, может и иначе пишется. Поищи в энциклопедии или истории Азии, что найдешь. Будда — то точно, а Шакьямуни, может и иначе.

— А вы это в английских источниках видели?

Блин. Архента, ты знаешь английский?

Немножко. Французский лучше.

— Нет, во французских.

— А, ну, с их правописанием все что угодно может быть, — понял Винсенте, поставил вопросительный знак, закрыл книжечку.

Я заторопилась домой. С мороза проголодалась — спросила у Пепы поесть, пока сидели хохотали на кухне, уже стемнело окончательно. Со свечой в руке, закутавшись в шерстяной платок, я вышла на свой любимый балкон, по ногам продернуло холодом. Над домом напротив мерцали ледяные звездочки. Небо густое, синева, как над Екатеринбургом рождественским вечером. Я поняла, что катаю на языке обрывок этого чертова индейского заклинания.

Вот же нелегкая! Ну, будем надеяться, что остальное у него не такое… торкающее.

В кабинете села за стол, зажгла от свечи лампу, вытащила книжку на стол, достала бумагу, перья. Перепишу, чтобы завтра показать дяде. Это так оставлять нельзя.

Открыла.

Прочитала.

Еще раз прочитала.

Стопэ, надо писать. Переписывать стихи — вообще-то прикольная практика, я как-то в юности переписала от руки «Балладу о неизвестном солдате…»

Это о чем?

О первой мировой войне.

О… О Первой?

Ох, дружок. Да. О первой.

Она положила перо и вцепилась двумя руками в край стола.

Мне и так страшно писать это. А тут еще и… А когда?

Лет через пятнадцать. Но Аргентину не заденет почти. это в Европе будет.

А в Аргентине?

Ты понимаешь, какое дело, я же жила там, на Севере. Я знать не знаю, что у вас тут будет, знаю только, что все беженцы сюда будут валить весь двадцатый век. Так что, наверное, сравнительно не плохо.

Ах. Уффф. Ну… А что это за стихи?

Ну, в основном о том, как мертвые разговаривают с живыми и как живым не сойти с ума при этом.

Ой.

Ну, ты же вот со мной разговариваешь и с ума не сходишь, верно?

Ну, какая же ты мертвая?

Эмн. Ну да, там о другом было. Про растерянность. Про то, что мир обрушился и состоит практически только из боли. Про то, что память утекает, и люди пытаются сохранить хотя бы ее, и не могут, не справляются.

Ой.

Ну оно еще и очень нелинейно… Странно написанное. Так что переписать сильно помогло.

Ну, это стихотворение не такое тяжелое.

Да. Пастух пасет стадо, сверху ходят облака, через двадцать лет придет другой пастух. В долине ездят телеги туда-сюда. Вот по дороге едет ЗИМ и им я буду задавим. Не страшное, да.

Просто слова как-то собраны, что тревожишься и все такое огромное.

В горах пас, наверное.

Тебе вроде бы оно нравится, и в то же время ты забавляешься.

А одно другого и не исключает. Обладание языком — это же как музыкальный голос, можно упоительно красиво петь что-нибудь дурацкое по смыслу. Тут смысл не плохой, не дурацкий… Но достаточно простой. Спето, конечно, сильно. Этого парня из виду терять нельзя, если он постоянно так может, его надо публиковать.

А можно этим не я буду заниматься? Не мы?

А что такое?

Ее передернуло.

Говорю же — он страшный. Он когда на нас… зыркнул, что-де писать умею, у меня ноги подкосились…Подкосились бы, если бы не ты.

Хм, действительно, я ведь с ним разговаривала фактически одна. Обычно мы как-то общую реакцию согласовываем, уже непроизвольно, а тут нет.

А как именно страшно? Ну, зыркнул. Мало ли кто на нас с тобой сердито смотрит, ты обычно бодро отругиваешься.

Мне показалось, что он со всех сторон. И очень-очень близко.

Ее физически заколотило от воспоминания.

Я отодвинулась от стола, обхватила плечи руками.

Дружок, дружок… Так, я бы промолчала сейчас, если бы смогла, но ты мои мысли все равно слышишь. Теперь, самое важное — ты сама себе хозяйка, сама себе хозяйка, никто, никто тебя ни к чему не принудит, помнишь это?

Она с трудом выдохнула.

Ну, да.

Тогда смотрим правде в глаза — тебе этот чувак понравился.

Нет!

Не как человек понравился. Как человека ты его не знаешь. Может, он реальная скотина окажется, с поэтами такое постоянно. Тебе он зашел просто телесно.

Нет! Донт паник. Тьфу. Повторяю — тебя никто ни к чему не принуждает. Это телесная реакция. «во, самец». У взрослой женщины в жизни может оно на пятьдесят разных мужчин сработать, никто не предполагает, что ты обязана или даже всерьез захочешь вступать в связь с каждым. Или хотя бы с одним из.

Мне просто страшно.

Это совершенно обычное дело. То ты ходишь сама все решаешь, а вдруг тело такое «о, у меня свои соображения о происходящем». Просто обычно… эээ… у девушки в голове не сидит бабушки, которая подскажет, что именно случилось.

Ну, скажешь — бабушки.

Хи-хи. С другой стороны, обычно девушки не впадают в ужас от того, что им кто-то нравится, как мужчина. Ну, понравился, и хорошо. Это у тебя… посттравматическое расстройство.

Какое расстройство?

Ну, эээ, кто обжегся горячим молоком, потом дует на холодную воду, так у нас говорили. Тебя пугает все, что напоминает об Альваресе.

Конечно! Но ты же знаешь, что не все браки такие. Вряд ли твой отец так измывался над твоей мамой?

Откуда мне знать, так или не так? Двое детей — вот они мы.

Действительно. Откуда ей знать-то…

Ну тогда просто поверь мне. Альварес — бешеный пес, но не все собаки бешеные, бывают вполне симпатичные и хорошие.

Верю. Но…

Но ничего сделать не можешь. Ничего. Нас никто не торопит. Ну, понравился неподходящий человек, но это не последняя встреча в твоей жизни, пока просто прими, что так бывает, и что это не опасно само по себе.

Если что, то ты с ним будешь разговаривать!

А. Да без проблем. У меня ничего не подкашивается. Этот… отец Бенедикто был и то посимпатичнее.

Фи!

Ага!

Рисование

Дядя Юсебио покрутил листок в руках, встал, отошел с ним к окну. Постоял, отложил листок на подоконник, снял очки, протер, надел обратно, прочел еще раз. Снял очки, прочел почти что носом еще раз — без очков.

— Это что же это такое? — спросил он, недоуменно глядя на Архенту.

— Вот именно с этим вопросом я и пришла. Из нас двоих вы, а не я, разбираетесь в испаноязычной поэзии.

— Я когда помоложе был, я ведь ходил в Анды. Высоко забирался, с друзьями. — Он взял листок и прочел в четвертый раз. — как же я давно там не был.

А ты сама была в горах? — спросила Архента. Мы молча стояли за дядиным плечом, а он смотрел за окно, где высоко над дальними облаками угадывались белые пики.

Да.

Там хорошо?

Там огромно, и страшно, и восхитительно одновременно, — сказала я, неожиданно вспомнив вторую стоянку на Эльбрусе и длинный черный язык ледника, подползающий к ногам, и обморочную глубину обрыва в десяти шагах от обыденности маленького кафе с шаурмой и облепиховым чаем..

Ого, ничего себе…

Да.

Но словами это не просто сказать.

Не просто.

— Ты права, Архента, — сказал дядя, — нужно присматривать за этим малым. Есть, конечно, шанс, что у него это однократно так задорно получилось… Но что-то я не верю. Десять строф, и ни одной слабой — это не совпадение. «Гонит погоду под ободом года» — ну надо же. И с размерами так, конечно, нельзя. Хотя. Ну невозможные стихи, ты права, нельзя это так оставить.

— Давайте я с него затребую написать все, что есть, а чтобы он на бумагу не тратился, пришлю его в библиотеку?

— Прекрасная идея. Я предупрежу сеньора Алонсо, кто и зачем придет. Посмотрим, сколько у него законченного, наберется на книжку — будем публиковать книжкой, не наберется — в газету пошлем. Какой он из себя? Фамилия басконская, должен быть чернявый.

— Вообще на индейца похож, я думала метис.

— Ну, это неудивительно, сколько их тут, чьи деды брали индеанок, с испанскими фамилиями и андскими рожами.

— Рожа там да, свежего человека и напугать может.

— Ну, в роже своей человек не властен… Хоть выбритый?

— А говорите — не властен! Бритый, ага. Сеньор Алонсо, поди, выдержит его.

— Тогда хорошо. Пойдем, тетушка сегодня пирожков обещала с жаботикабовой начинкой.

— Ооо!

Жаботикабу, сметанное яблоко и всякие местные штуки я люблю даже больше, чем сама Архента. Ей что все эти гуайявы и фейхоа, обычное дело, а мне прям да. Правда, в Сан Луисе для фейхоа холодно.

За столом спорили, как скоро закончится ремонт в третьем доме, где собирались разместить библиотеку и городское бюро сбора сведений (мэр все-таки придумал, как обернуть себе на пользу дядюшкины инициативы. Раз будущие учителя приезжают со всей провинции — почему бы их не расспрашивать, сколько там у них деревень в их местности и по скольку народу? Хорошо. Пускай), дядюшка волновался, что скоро приедет какой-то ученый, его надо поселить, разместить, обиходить и обеспечить научное что там понадобится. Обо что именно ученый — дядюшку министерство образования предупредить не снизошло, и что там ему готовить — металлический стол для вскрытий или спирт для препаратов? — о чем дядя тоже весьма сокрушался. Ученый приедет с супругой и двумя ассистентами, в общем, движуха, хорошо. Прошла неделя. Затем еще. Кузинина Габриэлечка сказала первое «мама», Хосе за ухо привела к Пепе на выволочку тетушкина горничная — поросенок затеял подглядывать за купающимися служанками. Я набрала цветных карандашей и использованных с одной стороны бумаг, которые дядюшка собирался выкидывать, и провела для него небольшой курс анатомии, гинекологии и основ эмбриологии человека. Архента ахала даже, кажется, больше, чем сам Хосе. А с того я не слезла до тех пор, пока он не научился отличать бластулу от гаструлы. Не думаю, что от этого у него утих какой-то интерес к половым вопросам, но от подглядывания должно помочь. Хули толку смотреть, глазами клитор все равно не нащупаешь. Ну и пригрозила, что если его поймают еще раз, то засажу учить английский язык, пока не начнет свободно читать.

Языки у него шли плохо. Это по математике он садился рядом с дядюшкиным сыном-гимназистом и делал вместе с ним уроки, а тетушка еще следила, чтобы Энрике у Хосе не списывал.

Метис пришел не на следующей неделе, а через неделю. Меня как раз не было, Винсенте передал ему, что его ждут-не дождутся в библиотеке и выпустил выступать. Народ уже в этот раз был морально готов, но все равно, по словам Винсенте, пару минут молчали и не шевелились.

И не дышали

Ой, ну не на всех этот твой Гойко Митич так действует.

Не мой и не митич.

Ойвсе, Архента!

А привыкать-то, сюрприз, придется. Сеньор Алонсо показал метису, слушайте, не могу, человека надо называть по имени, но у меня язык не поворачивается. Его звали Хесус Н. Аррэтхе. Архента бубнила мне, что имя как имя, ничего смешного, я предложила ей обдумать детские имена Господь, Богоматерь и Император, мы два часа препирались о происхождении христианских имен, тут она закричала — ААА!!! Василиса-искусница! Базилисса же! Гуляй шальная императрица, ага. Лебеди в одном рукаве, гуси в другом. Красота. Но это я отвлеклась, а речь шла о том Хесусе.

В общем, при попытке назвать живого человека Иисусом меня одолевает нервный смех. Потом, наверное, привыкну, но теперь с ним живьем пересекаться будет еще сложнее, я мысленно ржу, Архента нервничает. Ох. Если реально придется контактировать, надо будет спросить, что у него за второе имя. Пока сходит сеньор Аррэтхе, но со временем, особенно если будем работать рядом, это будет бросаться в глаза.

Дело в том, что старенький сеньор Алонсо давно просил себе помощника, не столько по чисто библиотечному делу — не так много пока там книг в той библиотеке, четыре шкафа одних школьных учебников да четыре всего остального — сколько по столярной и переплетной части. Ну и в первый же день, когда Аррэтхе пришел писать заказанное, только сел за стол, и тут вся поэзия накрылась табуреткой, с которой свалился сеньор Алонсо, а сверху еще и полной полкой ветхих учебников, которые все недосуг было привести в порядок. К чести метиса, он не только спас сеньора Алонсо, но и немедленно перевесил несколько самых корявых полочек и запретил сеньору Алонсо вообще браться руками за инструмент. Дядя отправил сеньора Алонсо отлеживаться, объявил Аррэтхе нанятым, выдал ему месячный оклад младшего библиотекаря из своего кармана и подал заявку на постоянное жалование в министерство. Аррэтхе перетащил какие-то свои вещи на пустующий чердак и кажется, доволен как слон. Кем он там раньше работал, не знаю, но младший библиотекарь получает всяко больше пастуха, а работает в тепле.

Архенту такое близкое соседство нервировало, так что мы с ней стали все больше времени проводить дома. Балкон. Чашка кофе. Горы на дальнем горизонте. И никаких незваных гостей. Не то, чтобы они не пытались. Но дядюшка был твердо предупрежден, что любым претендентам на мою руку надо давать самый жесткий от ворот поворот, мотивируя глубоким горем по потере прекраснейшего сеньора Альвареса. Тем же, кто был достаточно нахален, чтобы явиться к моей собственной двери, Хосе выливал ведро воды на голову. Ведро постоянно стояло на балконе. Пригодилось трижды. Удобно, когда большой балкон. Посидев дома почти безвылазно пару недель, я уже начала ворчать на Архенту — ну если она уж так и не влюблена, то чего мы прячемся? — но тут приехал из Буэнос-Айреса ученый, белёсый клочкастый гринго со своей бразильской женой и двумя гринговатыми же ассистентами. Ученый оказался этнограф, интересовали его прежде всего, индейцы, и в научном центре дяди Юсебио (о, как это приятно звучало и для меня и для дядюшки!) мистер Миддлтон планировал только базироваться, а сам хотел, пока ожидалась теплая погода, заехать куда-нибудь в полупустыню и собирать материал там.

— Но сеньора Миддлтон останется же здесь? — скандализованным голосом спросила тетушка.

— Жена да последует за мужем своим, — назидательно подняв палец, произнес сам Миддлтон.

— Никуда он без меня не поедет, — не менее жестко отозвалась сама сеньора.

— Но… без компаньонки… — жалобно протянула тетя.

И тут меня осенило.

— А возьмите меня? Я могу вести документы, разговаривать с людьми, и вообще. У меня есть очень бойкий мальчишка, которого я, конечно, тоже возьму с собой. Я думаю, мы прекрасно и полезно проведем время.

Сеньора Миддлтон окинула меня взглядом и, казалось, имела некоторые сомнения.

— А вы… сумеете?

— Спать в палатке, есть из миски? Ездить верхом? вести документацию, сидя по-турецки? Пить только кипяченую воду из речки и кофе, сваренный в котелке?

В ее глазах мелькнул интерес.

— А вы кое-что знаете, — оторвался от своей тарелки Миддлтон.

— Не более, чем кое-что.

— Хм.

— Архента!!!!!!!!!!!!! — наконец смогла выговорить тетушка.

Игры на свежем воздухе

Миддлтон размеренно, не переставая есть, успокоил тетушку, сказав, что, во-первых, первый выезд планируется не так уж и далеко, где-то на день езды; во-вторых, что он в любом случае собирался нанять для сеньоры на время пребывания в провинции служанку, какую-нибудь крепкую женщину, так что если сеньора эээ… Архента, какое красивое имя, у него есть кузина, ее тезка, мисс Сильвер Миддлтон, — так вот, если сеньора Архента желает развеяться, то она может съездить с ними на ближний выезд, а там как понравится, компания образованной женщины никогда не помешает там, где нужно очень, очень много писать.

Я согласилась много писать и выказала острое желание развеяться. Мне сыскали две подходящие верхние юбки, которые уже неохотно носили даже служанки, и две черных мужских рубашки, которые были дядюшке малы с времен царя Гороха, но тетушка их берегла, ожидая, пока до них дорастет сын. Белый платок, не слишком изношенные ботинки, и в принципе я вполне могла сойти за монахиню в путевом хабитате. Если не приглядываться.

Первая поездка была прекрасна, как заря. Ломалось и рвалось всё. Мы с трудом добрались до намеченного поселения, пробыли там три дня без всякой ученой пользы, чиня упряжь, колеса повозки, каблуки, застежки всего, дно сумки с чистыми амбарными книгами, ножны ассистента Зебадии и желудочный тракт рыжего веснушчатого ассистента Сэмюэля, который чего-то не того в Сан Луисе наелся. Миддлтон сломал чубук трубки и меланхолично прикручивал новый. Сеньора чуть не плакала от огорчения, а Миддлтон вполголоса втирал ей, что именно ради всех этих неизбежных подлостей он и предпринял сначала очень короткий, практически тренировочный выезд.

Я всего лишь порвала подол юбки о стремя и сидела ее штопала прямо на себе, но про себя поставила Миддлтону плюсик. Уже неплохо и то, что в конце девятнадцотого века кто-то предпринимает этнографическую экспедицию — я чот о таком и не слышала. Хотя ну что я вообще слышала об истории Аргентины? Война с Британией за Фолклендские острова, и кажется что тут беглые фашисты будут прятаться. Интересно и то, что Миддлтон со своим табором не поехал в более живописные тропические регионы или сразу в Анды, а примеряется к полупустыне в умеренном поясе. Любопытно, по какому принципу он выбирает регион исследований? Не буду спрашивать, незачем светиться лишней информацией перед человеком, который ее сбором занимается профессионально.

Четвертый день Миддлтон и брюнет Зебадия рыскали по округе, стонущий Самюэль сидел с нами возле местной школы, к учителю которой у Миддлтона была записка от дяди Юсебио. В поселении находились почти исключительно женщины и дети, мужчины пасли скот где-то вдалеке. Работы для меня не было, так что я помогала Эстефании, тетушкиной прачке, которую прикомандировали нас сопровождать, готовить еду. Ну, как помогала, в руки она мне ничего не давала брать, так что я просто с ней разговаривала в меру ее желания разговор поддерживать. Этнография же, чо. Надо тренироваться. Камилла, то есть сеньора Миддлтон, прилежно изучала какие-то школьные ведомости, сидя на задней парте. Учитель вел уроки. Дети верещали.

На второй день Миддлтон привел мне какую-то бабушку, которую надо было расспросить про историю конкретно этого поселения. Истории оказалось примерно на двадцать лет вглубь, человек по фамилии Диас пришел сюда с двумя сыновьями, скотом и домочадцами, потом пришел брат Диаса, тоже Диас, со скотом и домочадцами, и еще пришли разные люди из ниоткуда, а сама бабушка тоже Диас, но не из-за первых Диасов, а потому. что ее муж был тоже Диас, и вот он помер, а ее сыновья решили перебраться сюда, когда посадили старшего брата в тюрьму неважно за что, но так или иначе, жить-то там дальше было не с руки, вот они и перебрались, а сам старший сын сюда переезжать не стал, а говорят, после тюрьмы спился прямо не отходя от места заключения, а так у бабушки куча внуков, тоже Диасов и чего сеньора еще узнать изволит? Есть ли тут кто-то, кроме Диасов? Ну, вон, в тех вон домиках Гомесы живут, чтобы у них коровы передохли все и чтобы у них носы поотваливались у всех, у среднего Гомеса жена метиска, позор-то какой. Чем плохи Гомесы? А их мальчишки огород вот давеча потоптали, а еще один Диас гулял с ихней девчонкой, а жениться не стал, так они его побили, не, не до смерти ну так, хромает ходит.

Архента ноет, что это какая-то всё бессмысленная ерунда, а я старательно пишу. Кто его знает, чего там Миддлтон изыскивает, может, брачные обычаи диасов с гомесами, а может, скорость прироста населения или там потоки миграции диасов и гомесов вглубь, от побережья. К счастью, надолго мы в этом месте не задержались, едва Самюэль снова стал способен сидеть в седле, так тронулись назад. По пути сломали еще два колеса, подзорную трубу, хомут и палец хозяина повозки.

Нас приняли, как героев, как будто мы совершили как минимум кругосветное путешествие. Тетя забабахала застолье со всеми возможными яствами. Дядюшка подождал, пока путешественники перестали метать в себя еду, как в печку, и спросил меня, как поездка.

— Восхитительно! Еще хочу. Давно мне не было так весело, и так интересно!

Миддлтон поднял глаза над тарелкой, задрал брови, но ничего не сказал. Камилла закатила речь о том, как она мне благодарна и как я ее поддерживала. Ну, на самом деле я просто смешила ее какой-нибудь глупостью каждый раз, когда она начинала было рыдать — терпеть не могу, когда в походе рыдают. Но, видимо, сам Миддлтон тоже не любил рыданий, так что он подтвердил, что от меня была большая и неоценимая польза. Опустим поездку номер два, она отличалась от первой только тем, что Сэмюэль не отравился, а натер чирей на неудобосказуемом месте, а возчик сломал не палец, а ногу, и перейдем сразу к третьей. Мы углубились в сухие, заросшие колючками холмы на добрых четыре дня дороги. Сэмюэль (почему я не удивлена) поймал на ветру в глаз соринку, соринку вытащили, но глаз был красный и слезился, а веко распухло.

Деревня оказалась индейской. Ну, то есть метисов в ней было почти половина, диасы с гомесами-то не дремлют, а живут слишком близко. Но поселение было старое, вокруг небольшого ручейка, даже скорее сказать, большого родника. Школы и вообще каких-нибудь точек, хоть как-то связанных с правительством, здесь не было и в помине, Миддлтон с Зебадией съездили в деревню, о чем-то там посовещались, и объявили, что стоянка будет от деревни в сторонке, где-то в километре, где ручейком еще можно было пользоваться. Ручей вилял между холмами, так что деревни от стоянки было не видно, хоть мы и встали на ровном пригорочке. Поставили почти нормальный стационарный лагерь, Камилла закапала Сэмюэлю глаза и отправила его отлеживаться, Эстефания готовила еду, а Зебадия ухаживал за повозочной лошадью, потому что дураков к Миддлтону наниматься возчиками больше не было.

Миддлтон на следующий же день договорился, что прямо в наш лагерь будет приходить старичок с разумеющим по-испански внуком и диктовать мне индейские сказки (Архента оживилась), а Камилла поедет с ним и Зебадией в деревню заниматься там антропологическими измерениями, потому что индеанки, натурально, не одобряли, когда их измеряют посторонние мужики.

Старичка звали Ако, и обращаться к нему рекомендовалось «дедушка Ако». Ну и дедушка так дедушка, хотя на вид он мог быть и прапрадедушкой, весь сморщенный, даже нос и уши, чистенький, легкий на ногу. По молчаливой договоренности я сначала выносила им с внуком по большой миске с едой, они подкреплялись и приступали к рассказыванию сказок.

Миддлтон предложил мне записывать то, что говорит внук. Но что-то мне эта идея показалась не очень. Все эти индейские языки исчезают со скоростью миграции диасов и гомесов, и если сразу не записать, через сто лет потомки будут рвать волосы на головах. Я расчертила в книге каждую страницу в два столбца и пояснила, что буду записывать каждую фраз дважды — что произнес дедушка Ако, и что пояснил внук Чота. Дело шло медленно, но мы никуда и не спешили. Пустынный заяц надирал задницу койоту и обманывал грифа, ну то есть если вы знакомы с дядюшкой Римусом, то сюжеты можете себе представить, хотя нюансы, разумеется, присутствовали.

Примерно для четырех звуков мне пришлось придумать отдельные обозначения. Ну, записала на первой странице — Ы это примерно как если вас сильно ударили в живот, ну и типа того. Когда дедушкина сказка оказывалась длинной, то я кормила их с Чото еще и ужином. Они смекнули это дело на второй день, и сказки сразу обросли большим количеством подробностей.

Миддлтон засунул нос в мои записи, сказал так держать и уехал снова, индейцы снизошли до того, чтобы показать им какие-то ритуальные народные дела. Камилла обмеряла всех индеанок и довольная сидела у палатки с книжечкой. Дедушка Ако, тем временем, постоянно тиранил меня вопросами, мотивируя это тем, что у него горло пересыхает и должна ж я тоже о чем-то ему рассказывать. Интересовало его многое — и откуда берутся белые в таких количествах, и почему им так плохо жилось там, у себя, откуда они повыскочили, и почему белые все непременно записывают.

Я рассказывала.

Дедушка переспрашивал. Из его вопросов, в частности, следовало, что католические миссионеры эту деревню вниманием не обходили, и про всякое божественное дедушка Ако тоже спросить был не прочь, да все с эдакой подковыркой. Например, его интересовало, что Библия состоит из двух половинок, и содержимое этих половинок не полностью друг другу соответствует. Пришлось рассказать, чем Ветхий Завет отличается от Нового, дедушка страшно заинтересовался новостью о том, что существуют люди, признающие Библию только наполовину, и что они — оказывается — эту половину и написали. Я попыталась как-то на пальцах описать противоречия между иудаизмом и христианством и запуталась. Дедушка Ако сообщил через внука, что я врушка, и тихо захихикал.

Ну нет. Так нельзя оставить. Я вздохнула, отложила свой талмуд со сказками и пошла к палатке, где страдал раненый Сэмюэль.

— Сэмюэль, извините, у меня тут есть к вам вопрос.

Юноша высунулся. Был он собой прекрасен — глаз опух, из носа капало.

— Сеньора, к вашим услугам.

Я посмотрела в честные карие глаза Сэмюэля и негромко спросила:

— Послушайте, Сэмюэль, я же правильно понимаю, что мама звала вас Шмулик?

Самюэль надулся, надулся еще, насупился и наконец нашелся:

— А почему вы спрашиваете, сеньора?

С Самюэлем-Шмуликом в зубах я вернулась обратно к дедушке Ако и сдала ему Шмулика как представителя обсуждаемой национальности. Оба посмотрели на меня не очень доброжелательно, я кивнула и пошла помочь Эстефании по хозяйству

Через полчаса дедушка Ако все еще колол Самюэля, и конечно, ко мне у него был еще миллион вопросов. Я сурово ткнула в недописанную сказку и пообещала любые разговоры после ужина. Сэмюэль немедленно слинял.

Во время ужина дедушка Ако опять докопался до Самюэля — его, на этот раз, интересовало, как иудеи относятся к личности Христа. Самуэль мялся. Я (на свою голову) решила прийти бедняге на помощь. Сидели мы слегка в сторонке, так что я не боялась, что Миддлтон взгреет меня за культурную инвазию.

— Дедушка Ако, давайте я вам расскажу историю, которая примерно все это объяснит.

Он выслушал внука, кивнул и пододвинулся поближе. Шмулик, что характерно, сделал то же самое.

— Однажды встретились три старушки. Одна индеанка, вторая белая, третья еврейка. И стали они друг другу хвастаться. Мой сын, говорит индеанка, высокий вождь, у него лучшая лошадь, он самый смелый, все племена его уважают. Белая говорит — мой сын президент страны, его выбрали собой править лучшие люди и его слушаются беспрекословно пятьдесят полков солдат с лучшими ружьями! Президент круче вождя! А еврейка молчит и улыбается. Что ты улыбаешься — говорят ей другие старушки. Выше президента только бог! А посмотри на своего сына — он подмастерье в папочкиной мастерской, по вечерам тусит с какими-то придурками, за ним таскается влюбленная проститутка, на что он вообще в жизни рассчитывает? А еврейка им и отвечает — ну так один раз же сработало!

Шмулик свалился с камня, на котором сидел, и просыпал горячую еду себе на лицо и шею. Чота кинулся ему помогать, но тут я в отсветах костра увидела, как разбежались лучиками морщинки по лицу дедушки Ако.

Он понял. Так, интересно, и зачем бы ему притворяться? Немедленно вспомнилось, с какой скоростью Чота наяривает вареные бобы из миски, а также, как Миддлтон пересказывает Камилле, что за день интересного они с Зебадией наизучали в деревне прямо у дедушки Ако над головой, а дедушка Ако только жмурится и попыхивает трубкой. Дедушка имеет свой интерес. Ну… так и не будем его палить.

— Сэмюэль, ты не сильно обжегся?

Он встал, отряхивался и смотрел на меня очень обиженно.

— Ну прости. Я больше не буду. И… пожалуйста, не говори никому, что я знаю слово «проститутка».

Сэмюэль что-то прикинул, решил, что наше положение теперь равное, я о нем кое-что знаю, он обо мне кое-что знает, и с облегченным видом ушел умываться.

Дедушка Ако подозвал Чото, который пытался выковырять упавшие наземь бобы, и заставил его переводить.

— То есть ты считаешь, что жизнь народа зависит от того, живы ли слова этого народа?

— И сам язык, и истории на этом языке, — ответила я.

Дедушка Ако кивнул,

— Значит, это не ты расспрашиваешь меня, а испанский язык спрашивает язык тоба — кто ты такой?

— Примерно… Я-то кто, случайная женщина с пером. А вот записи, если все будет хорошо, распространятся далеко, может быть, и за океан.

— Хорошо, — сказал старик и сощурился, — тогда я завтра расскажу тебе другую сказку. Не про зайца.

Игра в монетку

Жил-был один человек, и пошел он к белым заработать на жизнь себе и семье. Поработал, с ним расплатились, и он отправился домой. Сидел у костра ночью, пересчитывал свой заработок. Но тут из темноты прилетела ему в спину пуля. Человек упал лицом в костер. Монеты рассыпались. Грабитель подошел, собрал деньги, а мертвеца оставил лежать в костре.

Через какое-то время мимо шел сын убитого, и по остаткам накидки понял, чей костяк лежит в давно потухших углях. Похоронил он отца, а пока хоронил — под ноги ему выпала монетка, последняя, которую грабитель под телом не нашел. Лежала она между телом и огнем, и стала она — с одной стороны чистой-чистой, как отражение неба в воде; а с другой — черной, как уголь.

И стал сын этой монетой пользоваться, когда не знал, как поступить. Уйдет куда-нибудь, и там бросит ее наземь. Если выпадет белое серебро, то действовал он мужественно и благородно, как и подобает сыну доброго работника, сберегшего для семьи весь заработок. Если выпадало серебро чернёное — то действовал он внимательно, коварно и беспощадно, как и подобает человеку, чьего отца убили выстрелом в спину. Никто не мог заранее предсказать, как поступит этот человек, и прослыл он мудрым и хитрым.

Но однажды встретил он женщину, которая поселилась в его сердце и смутила его ум. Долго держался он, но не выдержал, ушел в пустыню, сел лицом к ветру и бросил перед собой заветную монету.

Монета повертелась-повертелась, и встала на ребро.

— И что дальше? — обогнав мою реакцию, жадно спросила Архента.

— Как что? — удивился дедушка Ако, — ничего. Конец сказки.

Чота возмущенно залопотал на квомпи. Его концовка, судя по всему, тоже не устраивала.

— Сегодня больше не рассказываю, — отрезал дедушка Ако, пихнул разочарованного внука и удалился.

В этот день в лагере, кроме меня, оставались Эстефания и Зебадия, который опять что-то важное себе сломал или порвал и сидел у палатки, скорчившись, с инструментами в руках. Сэмюэля Миддлтоны подняли на ноги и утащили в деревню, работать. Счастливым Самюэль при этом не выглядел, но, видимо, филонить дальше было уж совсем не с руки. Я очередной раз потосковала, что не удалось взять с собой Хосе. В первую-то и вторую поездки он со мной катался и, кажется, был доволен не меньше меня. Но тут у дядюшки Юсебио родилась светлая идея захватить мальчишку на математический конкурс, проходящий в соседней провинции — все равно туда ехали под дядюшкиным крылом трое парней из гимназии, ну и как было мальчишку не отпустить. Вообще, они должны были уже вернуться, страшно интересно, как съездили.

Я немножко проводила дедушку Ако и Чоту, вернулась в лагерь, сходила с ведром к ручью, повесила кипятиться в котелке воду на кофе, чем вызвала ужасное недовольство Эстефании, которая сама чего-то копошилась, не покладая рук, с рассвета, но все равно бдила, чтобы я, не дай бог, не перетрудилась и не сдохла от натуги. Так что она собралась идти стирать и ни в какую не хотела брать меня с собой. Так и ушла с узлом на голове, продолжая ворчать. Я хотела уже попросить Зебадию, чтобы он мне выдал пачку сырых бланков индивидуальных описаний индейцев, чтобы я села вносить их в таблицы, но тут из-за холма, сломя голову, выбежал Миддлтон. Увидев нас, он крикнул что-то, чего я не разобрала, а Зебадия разобрал — бросил все и побежал к лошадям. Они с Миддлтоном вдвоем быстро оседлали каждый свою лошадь, уже Миддлтон был в седле, тут я добежала до них.

— Что стряслось?

— Камиллу змея укусила, — быстро сказал Миддлтон, — я первую обработку сделал, что-то там ей бабки приложили, вытягивать яд, сейчас мы с Зебом ее повезем на фельдшерский пункт, в белую деревню.

До белой деревни, если шагом, часов шесть — подумала я, — то ли довезут, то ли нет? Ох, Камилла.

— Удачи.

Зеб вскочил на лошадь, они ударили в галоп и вскоре исчезли за холмом.

В лагере стало тихо. Я сняла вскипевший котелок с огня, бездумно засыпала в него кофе и остановилась. И на кого столько наварено? Эстефания откажется, Сэмюэль когда еще притащится из деревни. Ну, право, как не хватает малыша!

Потащилась к миддлтоновской палатке, сама нагребла заполненных бланков из ящика, взяла книгу с таблицами и села работать. Статистика сама себя не посчитает, да-с.

И вот я сидела и ковырялась, пока не услышала в отделении стук копыт. Мимо кто-то едет. В принципе, индейцы несколько раз проходили мимо лагеря, но чаще пешком, не у многих тут были свои лошади. Через лощинку, между дальних холмиков и куда-то вдаль, там, как мне сказали, километрах в восьми была еще одна маленькая деревенька, скорее белая, чем индейская, но совсем зачуханная. Фельдшера в ней не было, а то Миддлтон повез бы жену туда.

Ну и вот, кто-то едет. На потешной пятнистой лошади. Под седлом… или даже вместо седла — яркая тряпка. На голове бесформенная шляпа — ну зато поля широкие, от солнца закрывает.

Всадник остановился и неподвижно сидел, глядя в мою сторону. Я подняла руку, прикрыла глаза, чтобы лучше видеть и охнула.

Здрассте, сеньор младший библиотекарь. Какая встреча.

Он дернул поводья, подъехал шагом ближе. Я опустила руку и молча стояла, ожидая, что будет дальше. Архента зажмурилась и кажется пыталась выключиться. Он оглянулся туда, сюда, хмуро изучил пустующий лагерь и наконец соизволил заговорить.

— Сеньора, что вы здесь делаете?

Вот доложись ему сразу, ага.

— Сеньор Аррэтхе, добрый день, — сказала я специальным голосом «мальчик ты забыл поздороваться», — а сами вы что здесь делаете?

— Домой еду, к семье… Нет, серьезно, как вы вообще здесь оказались, посреди ничего?

— С экспедицией Миддлтона.

— А где они все?

— Сеньору укусило что-то ядовитое, Миддлтон повез ее к фельдшеру. Ассистент, — я ткнула рукой, — там, в деревне.

— То есть вы тут торчите вообще одна?!

— Ну, выходит так, — сказала я, уткнула руки в боки и угрюмо уставилась на него.

Он выпятил челюсть вперед, слез с лошади, взял ее в повод и пошел прямо на меня.

Ну-с, Архента, вот мы теперь и выясним, что из себя представляет наш сеньор младший библиотекарь в чистой ситуации.

Скажи ему, что сейчас придет Эстефания!

Еще чего. Не будем портить чистоту эксперимента.

Аррэтхе прошел в полуметре от нас, прошел к камню, у которого стояли моя и сэмюэлева лошади и тягловая лошадь от повозки, привязал там свою лошадку, прошелся туда-сюда по лагерю, посмотрел на костер, вздохнул, поднял топор и пошел с топором в противоположную сторону, дошел до здоровенной сухой юкки и начал ее рубить. И то сказать, топливо-то кончалось.

— Когда вернется хоть кто-нибудь? — пропыхтел он, подтаскивая куски юкки к огню.

— Наверное, часа через два.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Я взял у сеньора Алонсо отпуск только на неделю, мне надо успеть вернуться. Я не могу позволить себе потерять эту работу.

— Ну так и езжайте.

Он посмотрел на меня, открыл рот, передумал, поморщился и сказал совсем не то:

— Ну, во-первых, здесь водятся койоты.

А он прав, вообще-то. Я задумалась. Да.

— Тогда я буду благодарна вам, если вы задержитесь. А сеньору Алонсо я могла бы написать записку, что вы задержались по уважительной причине, он примет во внимание, я думаю. Хотите кофе?

Кофе он хотел.

— Так чем вы тут занимаетесь, вместе с этими чокнутыми гринго?

— Записываю сказки.

— Сказки?

— Да. Сюда приходит такой старичок, дедушка Ако, с внуком. Старичок рассказывает сказки, внук переводит на испанский, я записываю.

— Вы хотите мне сказать, что Касикакоха не понимает по-испански? — он посмотрел на меня, как на полную дуру и вдруг сообразил, чуть рот не разинул.

Дурак ты, сеньор младший библиотекарь. Спалил старика. Ну вот зачем?

— Думаю, что дедушка Ако уже сам вправе решать, когда и кого ему понимать, а когда и кого нет, — твердо ответила я. Аррэхте прищурился.

— Верно.

— Ну… О! А давайте я вам покажу?

— Что?

— Ну, записи.

Я сбегала за своей книжкой, вручила Аррэтхе. Он полистал. Вчитался. Поднял бровь. Перелистнул. Вчитался еще, еще, перелистнул и взоржал.

— Ой. Сеньора, я должен вам сказать, что слова вы записываете, не понимая их… не всегда верно.

— Ну, это было предсказуемо, — пожала я плечами, — пока не найдется грамотный носитель языка, отладить это некому…

— А кое-где этот дедушкин внук… Ну, в общем, не вполне точно переводил.

— Это хуже… А где?

— Садитесь, покажу.

— Ой, только перо возьму, минуточку.

Насколько идиллическую картину мы представляли, сидя на пригорочке голова к голове над книгой, я осознала, только услышав голос Эстефании.

— Сеньора, сеньора? Кто это?

— Да это ж наш, сеньора Алонсо помощник, — спасла я ее от близкого родимчика, — представляете, мимо проезжал и говорит — вы на солнце, что ли перегрелись тут все, оставили женщин одних посреди пустыни?

— А куда все делись-то? — удивилась Эстефания. Я ввела ее в курс дела, она заохала и возблагодарила небеса за своевременность появления сеньора младшего библиотекаря. Я угостила Аррэтхе печеньем из коробки, отсыпала ему кускового сахара в кулек.

— Это вам для семьи.

Тут меня стукнуло.

— У вас же, наверное, есть сын?

— Двое, — растерянно сказал Аррэтхе, держа в руках сахар.

— Никогда не пересчитывайте деньги ночью перед костром.

Он вздрогнул, чуть не бросил сахар, нахмурился и коротко сказал.

— Никогда так не делаю.

— Хорошо, — кивнула я.

Он бережно спрятал сахар в седельный мешок, срубил нам еще пару сухих юкк, порубил их на куски и сложил грудой у огня. Тут пришел Самюэль, весь увешанный научными сумками Миддлтона и Камиллы. Аррэтхе вежливо поздоровался с ним, поинтересовался наличием огнестрела, посоветовал держать ухо востро, раз Шмулик в одно лицо один отвечает за двух женщин, и уехал.

Он… Хороший?

Ты знаешь, пожалуй, что и хороший. Но — двое сыновей, детка.

Да… Двое сыновей.

Я даже испугалась, что она заплачет, но нет, она не заплакала.

Неурядицы

Камилла выжила. Об этом на следующий день, ближе к вечеру, сообщил вернувшийся Зеб. Миддлтон должен был везти ее в Сан Луис парой дней спустя, если ей не станет, не приведи бог, хуже. Зеб было заикнулся продолжать работу, но я строго спросила его, какие исследования можно полноценно выполнить без самого Миддлтона. Зеб задумался. Я уточнила, есть ли исследования, законченные в полевом смысле, которые важнее дотащить до надежного места и обработать, чем собирать еще. Зебадия хмуро кивнул, вздохнул и распорядился складывать вещи. Эстефания и Самюэль посмотрели на меня с одинаковым восхищением и кинулись снимать лагерь.

— Вообще-то, раз остались хорошие отношения, никто не мешает со временем приехать сюда еще раз, — тихо сказала я Зебу, ставя в повозку плотно утрамбованный ящик с записями.

— Пожалуй, да.

— Может, часть продуктов оставить индейцам? И тащить меньше, и вообще. Он кивнул еще раз и отправил Шмулика с двумя мешками крупы в деревню.

Мы складывали последний тент, когда Шмулик вернулся, с рослым тощим мужчиной и дедушкой Ако. Мужчина, видимо, действующий вождь деревни, потолковал с Зебом, пожал ему руку и что-то передал, как я издалека предположила, в качестве подарка для Миддлтонов. Да, отношения остались хорошие, гринго-то гринго, а справились.

Дедушка Ако побродил по лагерю, попинал камушки возле затушенного костра, подошел ко мне.

— Извините, сеньора Архента, — спросил он на хорошем испанском, — а как получилось, что в ваши годы и с вашим образованием вы стали монахиней?

— Да я же не монахиня, просто вдова, — не задумываясь, ответила я.

— Ах, вот как. Горюете.

— Что вы, нет. Наслаждаюсь свободой. Вот, путешествую.

Он на миг задумался, но вдруг широко улыбнулся, будто что-то понял.

— Добрый путь вам тогда, милая.

Это пожелание или заклинание? Или вообще обещание? Я моргнула. Моргнула еще. И только тогда осознала, что глаза у меня мокрые. Архента, это ты плачешь?

Да.

— Спасибо, дедушка Ако.

Он улыбнулся и ушел.

Дома было много ахов и охов и хорошие новости. Камилла сидела в шезлонге в дядюшкином доме, обложенная подушками, и вокруг нее суетились пятьдесят человек во главе с самим Миддлтоном. На каждую тетушкину попытку втереть Камилле, что впредь надо быть осторожнее и в подобные поездки не таскаться, она отвечала слабым, но не допускающим сомнений голосом, что она знала, за кого выходит замуж и будь она трижды проклята, если ее мужу доведется хоть раз спать на разных с ней подушках, пока она жива. Услышав это, сам Миддлтон густо покраснел, а Камилла что, лежит себе, как ни в чем ни бывало в шезлонге и гладит тетину рыжую кошечку.

Вот так, детка, выглядит счастливый брак.

Но у них же нет детей? Наверное, он просто не делает с ней…

Уверена, что очень многого из твоего своебразного опыта он с ней не делает. Но отсутствие детей — тоже не показатель, они могут быть осторожны. Если она понимает, что его жизнь — в путешествиях, и собирается мотаться с ним везде, то чему удивляться, что детей нет. Куда бы они с младенцем? Это лет через полста Гудоллы будут таскать ребенка через всю Африку.

А где Хосе, кстати?

А Хосе, чтобы вы знали, не сорвал на конкурсе никаких призовых мест — ну, что смеяться, математический конкурс трех провинций, там соревновались гимназисты лет по четырнадцать. Но сам факт того, что восьмилетний мулат щелкает квадратные уравнения, отличает синус от косинуса (что дядюшкин младший сын проходил, то прошел и Хосе, явочным порядком), а главное, вывел какое-то неуклюжее, но самостоятельное доказательство, пытаясь решить геометрическую задачу, впечатлил жюри настолько, что ему выделили стипендию на гимназическое обучение. Пропал калабуховский дом. Точнее, пропал сам Хосе. Его запихнули в подготовительный класс по правописанию и закону божьему, а на математике обещали давать отдельные задания. Его уже дважды пытались поколотить одноклассники, чтобы восстановить социальное статус-кво, но он как-то пока выкручивается. Пепа была в полуобмороке от счастья, и только толковала о том, чтобы не дай бог не узнал его отец — заберет же мальчишку немедленно крутить хвосты коровам, пока не набрался дури и мыслей о том, что он может чего-то добиться в мире белых. Я напомнила Пепе про сеньора Роза, Пепа сказала, что сеньор Роза — совсем другое дело… В общем, для Хосе заказали настоящую гимназическую форму и бегал он весьма взволнованный. Хотя и о том, что не попал в третью экспедицию, он страшно сожалел. Ну, брат, нельзя получить всё, по крайней мере — сразу.

О том, какой умница и герой сеньор младший библиотекарь, я рассказала за столом в первый же день, хотя Архента умоляла меня промолчать.

Слушай. Его видел Шмулик. Его видела Эстефания. Вот если ты промолчишь — это будет привлекать внимание. Похвали его. Потом похвали суфле. Вот так, отлично.

— А кстати, он написать-то написал что-нибудь осмысленное, — поинтересовалась я, управляясь с суфле, — что там сеньор Алонсо говорит?

— Да, — как-то хмуро отозвался дядя, — написал. Я заставил его сделать копию и отослал в Буэнос-Айрес.

— Кому?

— Да есть там у меня… Кое-кто. Ничего не обещаю, посмотрим. А наша газета вроде бы собирается печатать что-то из него в воскресном номере. Как раз, сказали, у них подвал простаивал.

В редакции у нас в городе, как оказалось, сидели молодцы, и стихотворение выбрали, на мой взгляд, чрезвычайно мирное — ну, сравнительно с тем, что я слышала от Аррэтхе раньше — про маму, что-де я помню ее молодой и красивой, и в моих глазах она такой и останется. Грамотная публика умилялась, дамы декламировали друг другу и детям с намеком на вот как надо мамочку любить, мужское население снисходительно толковало о сентиментальности рабочего народа. Всем было интересно, как отреагирует на всегородскую славу сам Аррэтхе, но он куда-то подевался, вечером на воскресные чтения не пришел, и в понедельник сеньор Алонсо растерянно сообщил, что на работу его помощник тоже не явился. Не появился Аррэтхе и во вторник. И в среду.

В четверг дядя Юсебио, копаясь после завтрака в утренней корреспонденции, вдруг крякнул и нехорошо ругнулся. Тетушка вскинулась, старший сын покраснел. Я, сидя рядом с Камиллой (мы обсуждали сравнительные нужды уважающих себя дам в Са-Паулу и Буэнос-Айресе) ухмыльнулась про себя. Завернуто было красиво, но я все же постаралась удержать лицо и не понять сказанного вовсе.

— Пойду к Алонсо, — проворчал дядюшка, — не ждите меня.

— Что случилось-то? — спросила оскорбленным голосом тетушка.

— Да поэт наш… Нашелся, — пробурчал дядя, встал с запиской в руке.

— В смысле нашелся?

— В больнице лежит, весь поломанный, еще с воскресенья. Вот, в себя пришел, попросил сразу известить на место службы, чтоб не увольняли.

Нет, милочка, в обморок ты сейчас падать не будешь!!!

Ну-ка, вдыхай. Вдыхай, медленно, мать твою. Выдыхай. Положи вилку. Не хватайся за стол, заметят. Опусти руки, возьмись за стул, обопрись на руки. Ну? Еще вдыхай. Вот так. Господи, не мог ты меня подселить в кого-нибудь покрепче?

Всё? Всё, все. Возьми вон тот стакан, пей. Губами пей, а то сейчас ляскнешь об зубы на весь стол. Пей. Хорошо. Ставь стакан на стол, медленно, плавно.

Вокруг разговаривали. Вокруг были много людей. Пальцы левой руки, сжатые на сиденье стула, начали болеть. В груди проворачивалась холодная шестеренка.

И ты мне рассказывала, что ты не влюблена в этого парня.

Почему мне так больно? Потому что теперь тебе всегда будет плохо, когда плохо ему…Ну то есть, может быть, и не всегда. Может быть, со временем это пройдет. Обычно за несколько лет проходит.

А если нет?

То нет. Бывает и так. Я продышалась, подняла голову и поймала прямой, печальный взгляд Камиллы. «Я никому не скажу» — было в ее глазах.

Я кивнула и криво улыбнулась. «Спасибо».

Пирожки

Медленно — я сказала — медленно! — допив кофе, поболтав с тетушкой о погоде, пожелав Камилле хорошего самочувствия и договорившись с кузиной о совместной прогулке в сторону речки на завтра, я вышла из тетушкиного дома и дунула домой.

Еще хорошо, что пошла к ним на завтрак, поболтать с Камиллой и узнать о ее здоровье, а то знать бы не знала дальше.

Ну и не знала бы еще пару дней, тебе же было бы легче.

Легче, да. Но лучше знать. Я хочу туда пойти.

Ну уж нет. Совсем девка ополоумела. Тише, тише, пошлем Хосе.

Хосе в гимназии.

Пополудни прибежит домой обедать.

До пополудни я с ума сойду.

Ничего не сойдешь. Во-первых, тебе же сказали — человек в себя пришел, значит, не помирает. Во-вторых, спросишь Пепу, что тут в больницу людям носят? Жратву какую-то? Питье? Ложку, кружку, тапочки? памперсы?

Что такое памперсы?…

ТЫ ШУТИШЬ?

Да шучу, шучу, конечно. Пойдем, озадачим Пепу, пусть пирожков нажарит. Если я хорошо помню, что читала про нынешние больницы, лучше сразу рассчитывать на то, что есть будут человек пять.

Я буду лепить.

Вот именно, мы будем лепить пирожки, займешь руки.

Пепа заохала, о сеньоре младшем библиотекаре она знала больше от Эстефании, чем от меня, и знание это, видимо, было довольно позитивное. Она быстро отправила Санчу и Марию — двух девчушек, которых к нашему хозяйству приекрепила тетушка — что-то стирать, а сама побежала на кухню и даже не ворчала, когда я переоделась в в свои путевые шмотки и села чистить и рубить лук для начинки. Эй, Архента, можешь плакать, если хочешь.

Великая штука лук. Мы выплакали все, что смогли, высморкались и стало полегче. Пепа засунула первый противень с пирожками в печку и отправила меня умываться и переодеваться обратно в господское.

Я поднялась в спальню, села на кровать, подумала, легла и отрубилась.

Пепа разбудила меня через пару часов — поесть пирожков, пока горячие и пока Хосе не смёл весь противень.

— О, он пришел. Отлично. А в больницу что послать осталось?

— Обижаете, сеньора Архента, разве ж я когда делала один противень-то?

Резонно.

Хосе уставился на меня, почти выронил стакан с камбучей и жалобно спросил:

— Вы опять плакали, сеньора? Вы же… так давно же плакали уже.

Вот же зараза глазастая.

— Ты у бабушки спроси, сколько я сегодня лука накрошила.

— Ну ладно, — он недоверчиво зыркнул и вгрызся в пирожок.

Так, на люди сегодня не выходим.

Пепа принесла корзину размером с самого Хосе, и принялась набивать ее — чистая подушка, чистое полотенце, расческа, белая — поношенная, но чистая — мужская рубашка…

— Пепа, откуда рубашка?

— Сгоняла Марию к Федре, ну, к экономке сеньоры Онганья, потом новую сошью, отдам.

— Ох, ну ты даешь, Пепа, обо всем подумала.

— Эх, знала бы ты, сколько раз отец вот этого курносого попадал то в тюрьму, то в больницу…

Хосе громко шмыгнул носом.

— Вина у нас нет, я компоту налила в бутылку, — продолжила Пепа, — а ты смотри не разбей! И не вздумай идти в учёных штанах, переоденься в обычные. Чего морщишься? Ну и что, что гимназистам не положено! Кто в тебе узнает гимназиста-то, с корзиной? Они, чать, не с корзинами таскаются, а чинно с мамашами ходят.

— Спроси там, — сказала я, — сеньора Аррэтхе, как его угораздило в больницу попасть? Ну и вообще, посмотри, на что он там похож, как скоро оклемается.

Хосе кивнул, — понял, — переоделся в самое затрапезное, поставил корзину на голову и босиком побежал в сторону больницы.

— В жизни не поверишь, что гимназист, — с гордостью сказала Пепа, глядя ему вслед.

— Умён, негодник, — поддержала я.

Пепа перекрестилась и стала вполголоса просить за Хосе всех своих знакомых святых. Я попросила ее сварить кофе и пошла на балкон. Взяла по пути из стопки, присланной Эухенио, нечитанную книжку и весь вечер, пока Хосе не вернулся, читала ее. Чашка со мной рядом, когда я ее заметила, была уже пустой. Как я ее выхлебала, не почувствовав даже вкуса, непонятно.

Хосе вернулся в сумерки.

— У него сильно распухло лицо, сеньора, — деловито отчитался он, — и говорит не очень внятно. Руку ему сложили в лубки, должна зажить. Ссать кровью тоже перестал… Ой.

— Этого я не слышала, хотя, конечно, новость позитивная, — я подмигнула Хосе, — о чем это нам говорит, с точки зрения устройства мужского тела?

— Что почки были подбиты, но зарастают?

— Ну вот, всё помнишь. Продолжай.

— Ну ничего, хотел сесть, ему не велели. Дядьки там лежат с ним рядом нормальные, я им там всем раздал по паре пирожков. Говорят, сначала думали — помрет, но пошел на поправку, доктор говорит, вне опасности, только жевать пока нельзя, надо мягкого. Я бабушке сказал, она завтра сделает ему суп протертый, я после уроков отнесу.

— А что он сейчас ест?

— Ну монахини поят с ложки сладкой водичкой пока, больше все равно доктор не велел давать. Одежду с него я бабушке снес, она постирает.

Я поцеловала Хосе в нос и отправила делать уроки. Что английский, видели бы вы, сколько им в этой гимназии по латыни задают.

К воскресенью Аррэтхе поправился достаточно, чтобы начать внятно разговаривать. О том, кто его расписал, как бог попугая, говорить он отказался, а за что — сказал.

— Как меня. Чтоб не задавался, — кратко объяснил Хосе.

— А тебя когда ж?

— А меня и не били, я убежал. Ну вот он не убежал, дурак.

Дурак, правда что. Хотя ну как тут убежишь.

— Так он же взрослый, ему стыдно убегать.

— Ну вот он и лежит, а я к нему хожу, — подытожил Хосе.

— А кто — вообще неясно?

— Вообще я так покрутился, где дело было. Там говорили, городские какие-то.

Городские — это интересно. Это значит, не своя среда сеньора бывшего пастуха решила одернуть, чтобы не зазнавался, а сверху кто-то пнул.

Я поделилась своими соображениями с дядей Юсебио, дядя — еще с кем-то, и результат из этого был самый неожиданный. Никаких слухов о поимке или тем более наказании виновников не воспоследовало, но в третье воскресенье после выхода той газеты Винсенте Ленский — боже, как я жалею, что не пошла тогда на поэтический вечер! Но кто ж мог знать заранее, а нстроение у меня, понятное дело, было не для увеселений. Так вот. Наш кудрявый Винсенте подождал, пока выступят все объявленные декламаторы и поэты, затем выбрался на помост сам, сообщил о том прискорбном факте, что сеньор Аррэтхе избит завистниками и прочитал наизусть одно из его стихотворений.

Публика оторопела. Винсенте с видом короля Лира, отрекающегося от престола, слез с трибуны, завернулся в плащ и ушел домой.

Понятно, что Винсенте никто не побил! Гораздо интереснее тот факт, что в следующее воскресенье, с таким же вызывающим видом и другим стихом Аррэтхе, на помост вышел инженер. Еще через неделю, когда на собрание притащился еще прихрамывающий сеньор младший библиотекарь, с ним здоровались, как с героем. Ну, по крайней мере, как с равным. Инженер пригласил его приходить в гости, дети начальника станции интересовались, не хочет ли он написать пьесу на два голоса. Кто бы ни отлупил выскочку-метиса, тот, наверное, рвал волосы на себе от злости, и вряд ли на голове.

Я никуда не совалась, сидела дома и прогуливалась по саду с Камиллой — все слухи и так собирались в дядюшкином доме. Видеться с Аррэтхе я не собиралась — еще чего, и даже начала уговаривать Архенту съездить на пару месяцев навестить отца с Эухенио — пусть тут немножко всё притухнет — но тут чертов метис приперся ко мне сам.

Ладушки

Я просто сидела на своем любимом балконе со своей любимой чашкой и даже не читала, смотрела вдоль улицы в сторону холмов, что за речкой. Перевод Сюлли Прюдома на испанский, по сравнению с чумовыми строчками сеньора младшего библиотекаря, не тянул. А может быть, для одной Архенты бы и сошло. Я же, хоть и не помнила ни строк, ни фамилий, но все время смутно ждала от поэзии чего-то большего, чем изящные рифмы и изящные эмоции. Чтобы ритм дыхания затянуло, повело, а потом оборвало в нужном месте. А потом повело снова.

Кажется, в прошлой жизни я знала много разных стихов. В том числе наизусть.

Но слов-то не осталось. Картинки… Вот, например, лошадь тащит телегу к реке — или озеру? — по каким-то скрежещущим камням, входит в воду, а вода в мелкой ряби, серая и очень холодная, лошадь пьет, а сверху жуткие, темные, _снеговые_ облака и это почему-то история о величии и надежде.

Вот это о чем, а? Это что за стихи могли бы быть? Их, может, еще сто лет не напишут, блин.

Что такое снеговые облака?

Оооо.

Ну, да.

Тут пришла Пепа и сообщила, что пришел сеньор Аррэтхе и просит позволения со мной побеседовать.

— Так. Пепа, проводи его в гостиную и не уходи. Кофе предлагать не будем.

Пепа хмыкнула и пошла вниз. Архента кинулась расчесываться.

Да красавица ты, красавица, успокойся. Туфли надень, не выходи к гостям в тапочках. Платье и так нормальное. Так, прижмись лбом к зеркалу. Холодное, полегчает. Всё. Спускайся. Разговаривать, извини, я буду, не выскакивай.

Так можно было бы и Пепу отпустить… Раз я все равно с дуэньей.

Какая я тебе дуэнья? Секс люблю, дорогу знаю. Вопрос в том, чтобы дров не наломать. Если прям сильно захочешь что-то сказать, обсудим, может и скажешь.

Хорошо.

Хорошо-то хорошо, но что ж он на дом приперся, совести нет у мужика совсем.

Только спускаясь вниз, я поняла, что Архента умудрилась схватить с собой книжку.

Ну и ладно, будет чем ей руки занять, я весь язык тела отследить не могу, а она семафорит «возьми меня немедленно» всем, чем может и даже не понимает этого.

Неправда!

Правда. Потом объясню.

Аррэтхе стоял посреди комнаты. Пепа с важным видом прислонилась к стене у дверей, обеспечивая благопристойность происходящего.

— Сеньора Альварес, — он вежливо поклонился.

— Сеньор Аррэтхе, — Архента сделала какой-то невнятный жест.

— Я должен поблагодарить вас. — он помялся, — Сеньор Миддлтон обратился ко мне и спросил, верно ли, что я вполне владею языком тоба. Как я понял, именно вы ему это сказали.

— Ну да. А, мм… не надо было?

— Почему не надо? Эээ, я просто не ожидал… В общем, он заказал мне работу над словарем тоба, с возможным продолжением, в смысле делать книгу записей устного фольклора. Кстати, спасибо еще за дополнительные буквы, я бы не догадался, что надо не звуки подтягивать к существующему алфавиту, а алфавит расширять. Он дал мне задаток, и это, мм… с моей точки зрения очень большие деньги. Я ваш должник, сеньора.

— Вы пришли заплатить мне долю посредника? — подняла я бровь.

Он растерялся.

— А нужно? Конечно, я готов…

— Да нет, шутка.

— Вы страшно нервируете меня, сеньора, — вдруг сказал он, — я не могу взять вас в толк и это болит хуже зуба. И это совсем не то, что в других дамах вашего положения. То вы кажетесь на пятнадцать лет меня младше, прелестная неопытная девушка, то — на пятнадцать лет меня старше и ставите на место одним щелчком, и дразните при этом…То олененок, то…

— Старая лошадь? — не выдержала я.

Он дико взглянул на меня. Из-за его спины я увидела, как с таким же выражением таращится на меня Пепа.

— Пума, — с упреком сказал он.

Я невольно прыснула.

Что смешного?

Там, где я жила раньше, пумами называли взрослых дам, завлекающих юнцов. Ну, как если Камилла клеила бы Винсенте.

Ну нет!

Ну ага, взрослым дяденькам клеить девиц нормально, а наоборот ненормально. Ладно, потом обсудим.

Ну ты не такая.

Я вообще никого не клею, как ты, наверное, заметила.

Да.

Договорившись меж собой, мы дружно уставились на Аррэтхе, который с интересом наблюдал.

— Вот и сейчас, — прокомментировал он, — выражение ваших глаз изменялось почти каждую секунду… И нет, это не одержимость, одержимость я распознаю.

Пожалуй, пора прекращать этот сеанс стихийного психоанализа, вот что.

— Мне жаль, если до меня вам приходилось общаться с людьми, чье выражение глаз остается неподвижным в течение всего разговора, — процедила я, — я принимаю вашу благодарность и очень рада, что вы с сеньором Миддлтоном нашли друг друга, а язык тоба нашел того, кто зафиксирует его для науки. Я бы охотно пригласила вас на чашку кофе, но одинокой женщине не следует принимать мужчин тет-а-тет.

— Вы читали книгу, — сказал он, — обложка мне не знакома. Вы позволите посмотреть?

Архента протянула книгу, не успела я даже глазом моргнуть.

Он взялся обеими руками — левой аккуратно вынул книгу из ее пальцев, правой взял сами пальцы. Кончики указательного и среднего.

Вот черт, только и успела сказать я. Вот внутри этого что-то думать, это как брать квадратный корень из пятнадцати в уме, стоя на концерте Металлики. Детка, ну у вас и разница потенциалов, вы же сейчас светиться оба начнете.

Он держал Архенту за пальцы с таким же глупым видом, какой, по всей видимости, был у нее, потом как-то встряхнулся, повернул к себе книжку.

— «Напрасная нежность», — прочел он и усмехнулся, — ясно.

— Мне не очень, — твердо сказала я, — жеманное слишком.

— Вы строгий судья.

— «Военные впечатления» того же автора интереснее.

Он было попытался забрать в горсть ее пальцы, потянул на себя, и тут она испугалась. Темная волна — вот её с силой, так, что боль ударяет в локоть и плечо — дергают за запястье, вот она падает…

Так, не подпрыгиваем и не убегаем, он ничего плохого в виду не имел.

Аррэтхе, не выпуская ее пальцев, вернул положение своих на прежнее место, а сам отшагнул на полшага. Теперь мы стояли, как в па бального танца, обе руки вытянуты на полную длину, расстояние даже не пионерское, а прямо монастырское.

Вот и хорошо.

Пуганая ты моя синица.

— Извините, — сказал он наконец.

— Извиняю, — проворчала я.

— Еще я должен сказать, что сеньор Онганья послезавтра уезжает в Буэнос-Айрес и почему-то считает, что мне необходимо его сопровождать.

Дядюшка Юсебио едет в Буэнос-Айрес? Любопытно.

— Доброй дороги, — вежливо сказала я, выдернула руку и прижала ей книжку к животу.

— Всего хорошего, сеньора, — он опять поклонился и вышел. Пепа вышла следом, затворить дверь.

Он уезжает?

Он уезжает, а ты отдышишься. Олененок, ишь. Хомяк-паникёр!

Игры с котиком

Тем же вечером, видимо, чтобы мне не скучно было, после веселого общего ужина у дядюшки в саду ко мне очень умело подошел Зебадия. Ровно посередине сада, так, чтобы абсолютно всем было видно, что ведется совершенно благопристойный разговор, и чтобы абсолютно никто ничего не расслышал, и попросил моего сугубого внимания.

После чего сообщил, что является не только ассистентом Миддлтона, но и сонаследником одного из североамериканских железнодорожных концернов, причем, если он бросит науку и вернется в родительский бизнес, его доля может существенно увеличиться, но и сейчас, в общем, она не мала — так, что примерно половина этой экспедиции была оплачена именно им. Убедившись, что я в сказанное врубилась, Зебадия спросил, готова ли я подумать над предложением руки и сердца, даже без особой торопливости, поскольку о моих обстоятельствах он примерно разузнал и давить не хочет.

Кстати, Архента, вот за Зеба я бы тебя отдала с чистой совестью, он из всех, кто к тебе сватался, человек самый толковый.

Нет. Откажи ему! Вот уж вежливо отказать ты сама можешь.

Что удивительно, отказать вежливо у Архенты получилось, и гораздо лучше, чем я могла предположить. Покачала головой, взяла Зебадию двумя руками за руку и очень дружелюбно сказала:

— Поверьте, Зеб, если бы вариант повторного замужества мной вообще рассматривался, вы имели бы большую фору перед всеми остальными. Даже не считая денег. Вы порядочный, сообразительный человек со всеми задатками будущего лидера. Но я никогда, ни-ког-да, — голос ее опасно задрожал — не выйду больше замуж. Ни при каких обстоятельствах.

— Ну я должен был хотя бы попытаться? — Зебадия выглядел огорченным, но совершенно не убитым. Потрясающий парнишка. Далеко пойдет.

Архента широко улыбнулась и потрясла его руку. После чего они спокойно, без всякой нервозности разошлись. Никто ничего не заметил.

Меж тем я задумалась. То, что она сказала, было сказано не то чтобы с излишней горячностью, но как-то слишком веско.

Эй, ты серьезно насчет никогда-никогда-никогда.

Эээ… Конечно!

А как же…

Во-первых, он женат. Во-вторых, ты сама говорила, что если меня от кого-то контачит, то это биология, я за это не отвечаю, вины не несу и действовать в соответствии с этим не обязана.

Верно, — признала я.

Вот и все. Чтобы выйти замуж, я должна на это согласиться и сказать в присутствии священника «Да». Так вот, фигу вам.

Мне не надо фигу.

Фигу им.

Окей, принято.

Я была несколько ошарашена. Девка, конечно, в травме, это понятно, но никогда-никогда? А поскольку с внебрачными развлечениями для дам тут не особо хорошо, эт что, я по ее милости тоже в пожизненном целибате? Грустновато. С другой стороны, я же все равно умерла, а жизнь с хорошим кофе, гуаявовым джемом и нечитанными книжками неплоха даже и в завязке. Окей, окей. Не сексом единым. Пойдем, накидаемся оладьями, растолстеем, заведем сорок кошек и… и… и… библиотека у меня уже есть.

Толстеть обязательно?

Неа.

Надо присмотреть котенка.

А вот это, дружок, на удивление здравая идея!

На следующий день все торжественно провожали завтрашнее отбытие дядюшки Юсебио и экспедиции Миддлтона в столицу, дядя мимоходом рассказал, сколько хлопот было у Аррэтхе, чтобы переправить до отъезда деньги семье в где они там у него живут, поскольку самому ехать по времени никак не укладывалось — не стали же все бы его ждать, пока он назад вернется.

— И чего он жену с детьми сюда не перевезет-то? — фыркнула я.

— Так он же вдовец, — ответил сеньор Алонсо, ковыряясь в тарелке с неуверенным видом. У него был хронический гастрит и из тетушкиных разносолов ел он приблизительно одну цветную капусту, но никогда не спорил, когда ему накладывали на тарелку всего и побольше. Просто не доедал.

— Э… — сказали мы с Архентой хором, — а дети тогда с кем?

— Ну вот, с семьей. Так бы привез давно, наверное, но смысл тащить детей без женщины в город?

Ну да. Там они, как Хосе при Пепе. И то сказать, Пепин сын о том, чтобы подбросить в дом деньжат, ни разу на моей памяти не озаботился.

Так ты не передумала насчет замужества?

НЕТ.

Хм.

Тут Архенту вздернуло панической атакой со слона размером. Пришлось дышать за нее и медленно, медленно, много раз подряд повторять что никогда, ни при каких обстоятельствах, даже ради спасения своей, то есть ее жизни и ради спасения своей бессмертной души никогда никогда я не скажу ДА от ее имени.

Как только она продышалась, я почувствовала, что у меня на руке лежит чья-то чужая рука и в лицо мне заглядывает очень обеспокоенная Камилла.

— Всё хорошо?

— Да, уже хорошо.

— Ох, детка, — сказала она абсолютно с моей интонацией и громко предложила всем пойти поиграть в карты на фанты. Пока пришла моя пора кричать петухом из-под стола, Архента успокоилась.

В общем, весь табор уехал, и я стала жить спокойно. У кузины снова округлился живот. Сеньор Алонсо так горевал, что остался без помощника, что я подрядилась ходить к нему два раза в неделю, помогать хотя бы расстановкой по полкам приросшего фонда. Между тем оказалось, что каталог у него в безобразном состоянии, и никаких аналогов библиотечных кодов нет и в помине. Да что ж такое-то, он же вроде бы учился у иезуитов в свое время, это же все элементарные вещи? Что вам еще сказать, мы жили с Архентой просто отлично, играли с серенькой кошечкой на полу кухни, вырезали из плотной бумаги и приклеивали кармашки для формуляров и учили Хосе неприличным словам по-английски, которые я, к своему удовольствию, начала припоминать. Хосе уже был почти с меня ростом. В гимназии его периодически били за невозможное нахальство, но он не унывал и те, кто его били, тоже имели с этого разнообразные приключения типа например спичечного коробка, полного тараканов, в сумке. Я добыла ему перевод на испанский «Тома Сойера» и Хосе извлек из этой книги массу полезных уроков, в частности, о том, как завоевывать и удерживать доброжелательный интерес ровесниц. Что дружественный контакт с беспризорниками есть ценнейший ресурс гимназиста, он знал и так.

Дядюшка вернулся один, ну то есть с половиной вагона книжек, предупредив телеграфом, чтобы его встречали с телегой.

Пару дней спустя сеньор Алонсо с надеждой спросил его, скорое ли вернется сеньор младший библиотекарь, дядюшка странно хохотнул и махнул рукой.

— Может, через год. Может и вообще не вернется.

— Да как так? — огорчился сеньор Алонсо.

— Да найму я тебе нового. Хесуса сейчас Миддлтон утащил на север, в Мексику, а что дальше будет, и вообще не загадаю. Да что я толкую, идите, посмотрите там, в стопках справа, зелененькое такое, целая связка должна быть.

Зелененькая связка состояла из двадцати экземпляров сборника поэзии «Сухая земля» авторства Хесуса Ноэнте Аррэтхе. Блин, я думала, у него первое имя смешное. Кому пришло в голову назвать ребенка «Девяносто»? Иисус Девяносто. Я осторожненько оглянулась. Никто не смеялся, все увлеченно разглядывали не такую уж и тоненькую книжицу. Внутрь я заглядывать не буду до дома, спасибо.

— Дядя Юсебио, вы как хотите, а один экземпляр я забираю.

— Уж без сомнения! — высказался дядя, вытащил какую-то столичную газету и стал из нее читать весьма похвальную заметку о самородке из провинции и величии испаноязычного стихосложения в целом. Я поиграла с Габриэлечкой, отряхнула платье и отправилась домой. Кстати, Архента, если Аррэтхе все равно на северах, а почему бы нам не метнуться на месяц-другой к отцу в гости? У тебя уже все платья по позапрошлогодней моде, ну немыслимо же.

И шляпку. Красивую черную шляпку. Старую всю подрала Дульсинея.

И соломенную с черной лентой?

Да!

Значит, договорились.

Гости

Приезжаем мы такие в Буэнос-Айрес и попадаем сразу в центр циклона. Оказывается, Эухенио решил жениться. Точнее, все сложнее, и Эухенио вынужден жениться. Не то, чтобы невеста беременна, все с точностью до наоборот, мой дорогой братец не уследил и позволил заинтересованным лицам оставить себя с дамой наедине, ну а раз дама скомпрометирована, то…

— Я вообще собирался тебе писать, но замотался, а тут приходит телеграмма, чтобы тебя встречать, ну я решил, что сам расскажу, — вздохнул Эухенио.

Суровые тут порядки, я думала это все веке в семнадцатом осталось.

Среди семей типа нашей эти сраные порядки еще триста лет простоят.

О, ты научилась ругаться.

Но а как? Как тут не ругаться?

А она не беременна от кого-нибудь еще? Может, потянуть со свадьбой два-три месяца, и оно само все, того, выявится?

Да ну. От нее даже лейтенанты на другой конец комнаты прячутся.

По воспоминаниям Архенты девушка была очень юная и хорошенькая, но невероятная зазнайка. Вряд ли за ээ эээ пять лет, что Архента ее не видела, пока была в Сальте и в Сан Луисе, она сильно потеряла во внешности и сильно приобрела в характере, а вот замуж ее спихнуть, раз она пять лет без толку выставлялась, наверное, родне актуально.

— Я могу тебе как-то помочь? — серьезно спросила я Эухенио.

— Нет. Но, в конце концов, меня никто не заставляет же с ней проводить время. Приданого за ней дают нормально, жить будем без бедности. В гости ее выводить два раза в неделю я смогу. Делать приемы в нашем доме мне пока не по чину, вот стану полковником, тогда да, придется. Да, может, она начнет рожать да и отвлечется.

— Ты сейчас себя уговариваешь или действительно не видишь проблем? — осторожно спросила я архентиного братца.

— И то, и другое, — здраво ответил он и озорно ухмыльнулся, — для любви у меня все равно есть Пенелопа.

— Что за Пенелопа?

— Ну. Просто Пенелопа. Я купил ей домик в предместье, у нее девочке годик, она мне всегда рада.

— У меня есть племянница? — вскричала Архента.

— Ну сестра!!! Она же незаконнорожденная!!! Тебе даже знать о ее существовании… не стоило бы.

— Ну. Э. Но я могу хотя бы… Посылать подарки иногда? — жалобно спросила Архента, — если бы ты сказал мне адрес… Ты не представляешь, чего ты меня лишаешь, возможности купить маленькое-премаленькое платьице и большую-пребольшую куклу?

— Ну, и Пенелопа начнет надеяться, что моя семья ее признает? Что ты! Что ты! Я сам куплю куклу!

— Давай я куплю, а ты подаришь?

— И весь город будет судачить, кому ты ее купила.

Черт. Он дело говорит. Мда. Сначала я в этой жизни попала в Тарантино, оттуда в раннего Борхеса, а сейчас, похоже, в Джейн Остен. Ну ок, играем по правилам.

— Это без проблем, я всем расскажу, что кукла для Габриэлечки. У нашего дяди, у Онганья, внучке тоже второй год пошел. А оплачу две.

Эухение глянул с уважением.

— И скажешь, что вторая про запас.

— Ну конечно.

Отец постарел и выглядел усталым. Тем же вечером он позвал меня к себе в кабинет и очень огорченно сознался, что дела идут у него хуже, чем обычно, и он, к стыду своему, вынужден был влезть в мой капитал и занять у меня около двухсот тысяч. И отдать их в ближайшее время он точно не сможет, деньги все в обороте. И по-хорошему, нужно еще.

— А сколько у меня там?

— Ну, ты же тратилась… Не считая того, что в самом начале скупила полгорода там… Тратилась очень немного. Я тебе посылал, как какой-то падчерице, сначала потому, что… потому что надеялся, что ты будешь просить еще. А потом смотрю, письма веселые. Тебе хватало ведь?

— Еще и накопилось там, в банке, немножко, — кивнула я.

— Ты сильно переменилась после этого злосчастного брака, дочка… Сколько ты себе купила украшений за то время, что живешь в провинции?

— Каких украшений? — опешила я, — я вдова. Кольцо на левой руке — ношу, да.

Отец горько вздохнул.

— Не то, о чем бы я для тебя мечтал… Но вернемся к деньгам. Со всеми твоими тратами у тебя в Буэнос-Айресском банке должно было быть шестьсот семьдесят тысяч. Я взял двести. Когда ты выйдешь замуж, у твоего мужа будет ко мне очень много вопросов.

— Я не выйду больше замуж, отец, можешь не волноваться.

— А! Вы все так говорите, — отмахнулся он, — а потом бац и готово.

Ну, вообще нервничает он по делу. И это лучше, чем если бы он относился к ситуации легко.

Ты права.

Надо сообразить, как бы его успокоить..

А как?

Дай подумать, не дергай меня пока.

— Что ты молчишь? — спросил отец.

— Думаю.

— Надеешься что-то надумать?

Да, папа, я знаю, кем ты меня считаешь, спасибо.

— А думаю я вот что. Можем ли мы с тобой, в присутствии поверенного, заключить какую-нибудь сделку о совместном…эээ… совместном предприятии, ну, что я своими деньгами вхожу в твое дело. Напишем, что я вхожу на четыреста тысяч, остатков мне должно хватить, я вроде вторую половину Сан Луиса разглядела в подробностях и покупать не планирую. А реально передам я тебе еще двести. И у тебя будет совесть спокойна, и мои деньги будут работать, и тебе, я надеюсь, проще станет в делах, а?

Отец откинулся в кресле и смотрел так, как будто у меня отросла вторая голова.

— Хм. Думать ты, я смотрю… А… А что ты, в таком случае, думаешь о предстоящем браке Эухенио?

— Ну я думаю, что девицы ловят молодых мужчин в свои сети столетиями, метод не имеет значения. Ты тоже считаешь, что он отказаться не имеет права?

— К сожалению, да.

— Тогда пускай. Он мужчина, брак для него не клетка. А у тебя будут законнорожденные внуки.

Отец прищурился.

— Не стоило бы даме из хорошей семьи обсуждать законнорожденность.

Ойвсё.

— Хорошо, папочка. У тебя будут внуки.

Тут я задумалась. Интересно, есть ли у нас с Эухенио… братья и сестры? Отец не скажет. Могут быть. Но если я даже намекну при нем на то, что об этом подозреваю, будет эль шкандаль. Эх. Ладно, проехали.

Я поехала к портнихам и модисткам и смела там половину запасов черных, красивых, тактильно приятных тканей. Шелк, конечно, но шелк хорош в Буэнос-Айресе, а я-то провинциалка из Сан Луиса, мне нужна не только летняя одежда, но и тепленькая, на июнь-июль. А тепленькие черные ткани в Буэнос-Айресе адресовались либо монахиням и несли на себе печать некоторого таки умерщвления плоти, чего нам с Архентой вообще никуда не впёрлось, либо совсем уже старушкам и тогда были ужасно скучного вида.

Паркетные туфли формата «все равно не танцевать». Ботинки дорожные и в Сан Луисе хорошо шьют, смысла нет отсюда переть. Хоссподи, какая нынче приехала из этих ваших Европ ууу… ууу… уёжищная мода на шляпы! Купила парочку из заднего угла, самых бабушачьих, зато хоть в них я на человека похожа, а не на торт со взбитыми сливками.

Ну что, свадьба и домой?

Тут приходит Эухенио с поникшими усами. Нетрезвый. И говорит, что согласно требованиям его августейшей невесты, на ее свадьбе траур никто не носит.

— Она (глотаю я все выражения, которые пулеметом вылетают из Архенты) с глузду съехала? Там же…эээ… одних старушек должно быть?

— Ну так у нас никто, кроме тебя же, строгий траур не носит, — пояснил Эухенио, — его же положено год носить. Ну, три, если прям совсем никак. А дальше положено снимать.

— Так у меня три не прошло же.

— Ты ей скажи!

— Хе, так что я ей могу сказать? Не я ж на ней женюсь.

Эухенио налил в стакан вина и залпом выпил.

Э нет, братишка. Ты с такой жизнью сопьешься.

— Слушай, Эухенио. Ну-ка прекратить панику. Я все равно не планировала тусоваться в Буэнос-Айресе целых три месяца, просто уеду пораньше и все.

— И не придешь на мою свадьбу?

— Эухенио. Ты же сам сказал, что это — ЕЕ свадьба. На твою бы, конечно… Я бы не то, что осталась, я бы через пол-мира приехала!

— А…

— А от меня поцелуй свою Пенелопу. И, кстати, я в твоей комнате положила куклу для Анхелы.

— Подожди, но будет же ужасный скандал, если ты уедешь.

— Чей скандал?

— Ну, она устроит мне скандал.

— Нееее. Это ТЫ устроишь ей скандал. Что из-за ее дебильного требования твоя обожаемая единственная вдовая сестра, горюющая по своему тоже обожаемому мужу, была вынуждена, обливаясь слезами, покинуть Буэнос-Айрес, пропустить твою свадьбу и ты ей никогда-никогда-никогда этого не простишь, даже если она будет тебе ноги мыть и воду пить, понятно? И этот скандал ты будешь ей устраивать _часто_. Каждый раз, когда она будет выёживаться. Ясно?

Эухенио посмотрел на меня телячьими глазами и вдруг его, даже сквозь подпитие, осенило.

— Архента! Ну ты… ну ты стервозина.

— Жить захочешь — не так раскорячишься, — фыркнула я.

Братишка вскочил, схватил меня и закружил по комнате.

— Как я рад, что ты на моей стороне! Какая ты все-таки замечательная!

Он поставил меня и улыбнулся.

— И знаешь… я скажу Пенелопе, от кого кукла.

Луна и грош

Вернулась домой, все еще с высоко поднятыми бровями, а там тоже огнище. Марию-то я возила с собой, неприлично даме путешествовать без прислуги. А пока меня не было, Хосе сделал ребенка Санче, а та и спроси, наивное дитя, Пепу, а что это второй месяц регулы не приходят.

Как я орала!!!!

— Что, мать твою тридцать три раза за ногу, я говорила тебе про женские циклы, чертов безмозглый ты переросток?

— Я вытаскивал!

— Ум ты себе крючком через ноздри повытаскивал, чупакабра облезлая! Пепа говорит, ты родился десятифунтовый, ты посмотри на ту Санчу, ее же младенец пополам порвет!

Хосе посерел. В этом аспекте он ситуацию еще не рассматривал. Санчи той правда было плюнуть и растереть, тринадцатилетняя метисочка толщиной со швабру.

— Ну, будем откармливать, — сказала я спокойнее, — что теперь делать. Закончишь гимназию, женишься… Отец семейства, трах-тибидох.

— И женюсь, — буркнул Хосе.

— В этом не сумлевайся. Герой, мля, любовник. Иди, хвосты по латыни подтягивай.

Ему десять лет!! Десять лет! Что они родят???

Санча через месяц скинула. Даже не с натуги, я строго велела ее никакой работой тяжелее шитья не нагружать, но правда, что там было той Санчи. Грешно сказать, но я вздохнула с облегчением. Так девочка полежала неделю животом вниз, Пепа по моей указке пичкала ее говяжьей печенью с рынка и творогом, Хосе имел бледный вид и мокрые ноги — скинула-то девочка, мирно гуляя с ним вдоль речки, и видимо, впечатлений он нахватался.

Я собрала их всех троих, включая Марию. Принесла из дядюшкиного дома габриелин мячик. Взяла у Пепы дуршлаг.

— Так! слушать внимательно, пересказывать и показывать друзьям и знакомым. Сначала положите себе руки на бока. Ниже. Хосе, чуть вперед руки. Все чувствуете внизу по бокам косточки? Они чувствовали.

— Видели в церкви нарисованный скелет?

Они видели.

— У всех вас — да-да, Хосе, и у тебя — все кишки в животах лежат в таком вот примерно дуршлаге, только дырка в нем внизу одна и побольше, через нее одна кишка в зад проходит. Курицу потрошили?

Они потрошили.

— Для нас с вами важно, что этот дуршлаг с большой дыркой — он, вообще, называется таз. Кость-миска. Он не очень ровный, два отростка торчат вперед и вверх, вот их вы в себе и нащупали. Запомните. Эти отростки всегда шире стоят, чем внутри дырка. То есть если что-то не пройдет между отростками, то в дуршлаговой дырке застрянет точно.

Девчонки зашептались.

— У меня в сестре младенец застрял, — неловко сказала Мария, — два года назад. Два дня маялась, прежде чем умерла.

— А я о чем. Так вот. Голова младенца, это примерно как этот мячик. Проверяй, пройдет ли.

У Марии прошло. У Санчи нет.

— Хвали бога, Санча, что ты скинула.

Санча стояла, открыв рот и прикладывала к животу мячик.

— У меня проходит, — похвастался Хосе.

— В следующий раз сам и рожай.

— Ну сеньора!!

— Короче. Если у девчонки мяч не проходит, то с ней любиться — это считай ее убить с гарантией. Когда нормальная миска внутри вырастет, чтоб небольшая дынька проходила, тогда начинайте. До тех пор вся любовь в ладошку. Еще вопросы?

Вопросов не было. Дети вымелись.

Я вздохнула и пошла к Пепе. Пепа грустила и жаловалась, что плохо держат ноги, а перед глазами бывает мухи летают. Я велела ей больше гонять девчонок и чертова гимназиста, а то что-то много у них времени свободного, а самой больше сидеть, и не с кофе, а с арониевым компотом. Арония та — ну вылитая наша черноплодка, ну и я надеялась, что Пепе от нее станет полегче, явно же у старушки давление.

Так что жизнь наша утряслась, из Буэнос-Айреса мне писали в общем тоже достаточно спокойные вещи. Молодая жена Эухенио, судя по всему, обожала, так что сильно не изводила, и он даже выказывал осторожный оптимизм. Дела у отца с вливанием дополнительных денег стали менее шатки, в общем, можно выдыхать? Дульсинея приходила спать рядом с моей подушкой и громко урчала.

И тут приехал Аррэтхе.

Нет, серьезно, в последнем письме Камилла писала, что он еще в Мексике, там печатают еще один тираж первой книжки и готовят вторую, а на потом он получил приглашения выступать в ее родном Сан-Паулу и даже в Рио, и в общем, мужчина ангажирован на год вперед. Между камиллиными строчками отчетливо читалось «попустись там, детка». И вот нате, постучался в дверь, Мария его впустила, вошел в гостиную, стоит.

Нарисовался, хрен сотрешь.

О, Архента, ты ли это?

Ну ты же меня и научила, что ирония — иногда единственный способ сохранить себя в здравом уме.

А… А мне нравится ход твоих мыслей.

Стоит. Смотрит исподлобья. Улыбается.

— Сеньор Аррэтхе, чем обязана в столь поздний час?

— Да, дело к вечеру, — он оглянулся на окно, нахмурился, — поезд задержался по дороге. Я буквально на пять минут, потом сразу уеду к своим.

— Надеюсь, у вас все в порядке? — сказала я самым светским тоном.

— Более чем. Сеньора Архента, мы же оба с вами понимаем, что это полностью ваша заслуга, что меня… то есть мои стихи, вообще кто-то заметил?

— Нет, я не готова к такой ответственности, — увернулась я.

Он притормозил.

— Вот как вы к этому подходите?

— А вы сами не видите? У вас одних эпигонов, так судя по газетам, уже два десятка. А что будет дальше? Я не рискну загадывать, но камень катится с горы, сеньор, и неизвестно, чем все это станет в итоге. Нет-нет, не надо меня впутывать.

Он нахмурился и замолчал.

Я тоже молчала. А чего. Человеку надо подумать, кто я такая, чтобы мешать.

— Какой-то глупый спор получился, — вы не находите? — вдруг улыбнулся он, — впрочем, наверняка же вы меня в него втянули совершенно сознательно. Нет-нет. Я просто написал стихотворение и хотел бы вам его прочесть. Всё. Больше ничего.

Насколько это рискованно?

ОЧЕНЬ рискованно, детка.

Но я хочу послушать.

Послушать-то я и хочу, что он такое написал, что приперся через пол-континента это озвучить. Ну, допустим, даже если правда ехал к родне, а к тебе за компанию. В чем я, правда, сомневаюсь.

Как будто можно открыть дверь и попасть в страшное приключение — а можно просто пройти мимо, да?

Приключение будет страшное, признала я и почувствовала, как падает сердце. Огромное, опасное, невероятное приключение. История, которую будут рассказывать другие люди на других континентах своим детям.

Тебя больше соблазняет история, чем мужчина.

Как будто тебя нет.

Она молчит, но я чувствую, как густо мы ней краснеем. Нееет, мужчина ей все-таки интересен больше.

— Да, я согласна послушать, — ломким голосом говорит Архента и набирает в грудь воздуха.

О, он не оплошал. Металл рождался в холодных горах, тек по равнине на спинах усталых людей и животных, клубился в городах и причинял там неисчислимые несчастья, призывал завоевателей, ожесточал сильных и подчинял слабых, а сверху над миром смеялась Луна, то полная и льющая свет, то черная, пожирающая на своем пути звезды, и серебро превращалось не только в деньги, но и в браслеты на женских руках, и человек, увильнувший от власти богатства, все равно ничего не мог противопоставить красоте.

Большая ошибка — смертному ждать добра

От белого серебра

От черного серебра — повторила она без выдоха, одними губами.

Вот и всё.

А?

Нет, я серьезно ничего умнее не могла сказать. Ну какое там.

Архента, что с тобой вообще.

Ну ты же понимаешь, чего бы он сейчас ни попросил, ни ты, ни я не вправе ему отказать. Это ловушка.

Ну. Мы знали, что слушать опасно.

Если он меня сейчас позовет замуж, я скажу да и пойду повешусь.

Чтомля?

Отказать я не могу, а замуж не пойду. Убежать мы сейчас от него не убежим, ты что, нас трава за ноги поймает. Мир прогнулся. Тут только… только умереть.

Угу, отлично придумала, и как он жить-то после этого будет, а?

Ой.

Так. Молчи. Ничего не говори, ничего не думай, буду думать я.

Тем временем Аррэтхе что-то попытался еще сказать, я подняла палец и приложила к губам. Заткнись уже, заклинатель металлов, ты своё сказал. Шаман чертов.

Так, Архента. Мы сейчас его обманем. Не надо умирать, детка.

Как?

Бери его прямо сейчас за руку и тащи в койку.

И что?

Великая магия дает исполнение желания. Одного желания. Он хочет тебя, он тебя получит.

А в чем выигрыш?

Ночь — это ночь. Брак — совсем другое дело. И за одно колдовство нельзя получить и то, и другое сразу. Но он не догадается отказаться. А если и догадается… Он не удержится.

Она долго молчала. Правда, очень долго. А потом тихо шепнула, даже я почти не расслышала:

А ты еще говорила, что ты не демон.

В домике

Архента вела его за руку. По комнате. По лестнице вверх. Зайдя в спальню, провела его в середину комнаты, вернулась затворить дверь, Обернулась. Он стоял посреди комнаты, как в клетке, в глазах ужас. Он планировал что-то другое.

Ну, так бывает, друг, когда играешь в большие игры.

Я подняла руки к горлу. Хорошо, что я одеваюсь и раздеваюсь всегда сама. Не запутаюсь.

Одежда так громко шуршит, падая по ногам вниз. Щелкают, ударяясь о пол, деревянные пуговки.

— Раздевайся и ты, Ноэнта.

Ну нельзя звать живого человека Хесусом. У меня, понимаешь, бог в постели. Не ржать вслух! Спугнем парня.

Заторможенно, как во сне, но он тоже начал раздеваться. Длинная куртка полетела в одну сторону, рубашка в другую. Взялся за пояс, помедлил. Расстегнул.

Ух ты, наше дитя природы носит белье.

Не смеши меня хотя бы сейчас.

Это у меня нервное

У тебя?

А ты думаешь, меня не колбасит?

Ты говорила, что в постели его бояться нечего, ты обманывала?

Что ты. Не то. Над вами сейчас окно в пол-неба, и все ангелы сбежались подсматривать. Неужели ты не чувствуешь, какой сквозняк?

Почему он стоит и ничего не делает?

Ждет.

Чего?

Тебя. Ну, веди его дальше.

Иисус и все святые, он же убьет меня этим!

АААААААААААА, Архента, как хорошо что нет у меня ни лица ни рук я бы убила себя фэйспалмом. Нормальный он. НАР-МАЛЬ-НЫЙ. Ну, по росту. Длинный парень, длинный аппарат, все логично. За руку возьми, не таращься, как кролик на удава. Сядь на кровать.

Я должна потрогать.

Да пожалуйста.

Сухой. Твердый. Хм.

Конечно, сухой! Не издевайся над мужиком, ложись, тяни его за руку.

— Не бойся, — вдруг сказал он, сел рядом и положил вторую ладонь на ее стиснутый вокруг своих пальцев кулак, — не бойся ты так. Я буду осторожен.

Мир свернулся вокруг, упала тьма, два (ну почти два) человека лежали, по-детски обнявшись, и он тихо шептал ей на ухо.

— Тихо, тихо. Всё хорошо. Дыши медленнее и глубже.

А он молодец. Он, реально, дело говорит.

Ты удивлена?

Я уже даже немножечко в него влюблена, невероятный умница твой Ноэнта.

Она вдохнула поглубже. В ямочке между его ключицами пахло потом, дымом железной дороги, сталью. И еще теплом.

Она подняла голову, вытянулась, вот подбородок, вот губы. Открываются навстречу.

Когда-то (в детстве?) она целовалась с каким-то мальчиком… Вся была в слюнях потом.

Не, просто лежать с открытым ртом мало. Вот как ты верхние зубы изнутри ощупываешь языком, так и трогай что там. Помнишь, что сказано про единую плоть? Вот, изучай, это теперь тоже твое тело. Продолжение.

Да ну ты брось.

А ты помнишь как тебе было больно от того, что было больно ему?

Ее затрясло так, что зубами ударилась об его рот, соленый вкус, это?

Ну да, ты ему губу рассадила, поздравляю. Тише. Тише.

— Тсс, тсс. Не спеши, — шепнул он и провел ладонью по ее боку. Медленно и тяжело. Снова. Рука теплая и давит вроде бы мягко, но под ней дрожь тает, тепло уходит вглубь.

Меня учили так лошадь гладить, когда она боится

Правильно учили.

Я не лошадь

Ты воробей

Ей стало смешно, и она, ну наконец-то, чуть-чуть, попустилась.

— Ну вот. Хорошо, — его дыхание щекочет ей нос, она снова мысленно смеется. Божечки, моя пуганая синица смеется с мужиком в койке. Парень, я твой самый верный болельщик, давай, давай, все правильно делаешь. Ладонь проходит — все так же медленно, то выше. То ниже. То по спине, то по животу. Она уже не дрожит, лежит тихо и слушает. Положил ладонь ковшиком на грудь. Держит неподвижно. Тепло. В центре ладони словно самое горячее место, уже не греет, печет, хотя, казалось бы

Что он делает

Да это не он. Это у тебя сосок поднялся. Всё. Идёт. Нормально.

Горячо уже по всему телу, дорожки тепла змейками бегут по спине, по животу, сплетаются, расходятся до колен.

ой

Да чтоб тебя, Архента! — чуть не вслух заорала я, когда она вдруг выдернулась, села и слепо начала спихивать с себя непонятно откуда взявшееся одеяло.

— Что такое? — спросил он встревоженно.

— Я кажется… обмочилась. Ужас какой. Сейчас.

— Постой, — сказал он, провел ладонью у нее меж ног, понюхал.

— Что ты делаешь? — оторопела она.

— Какое, к черту, обмочилась, ты же не девушка, ты же была замужем… — он осекся с ладонью, поднесенной к лицу, — не может же быть, чтобы ТАК плохо… Послушай, Архента, если взрослый человек обмочится, он напрудит полную кровать воды. Это не то.

— А что тогда? — огрызнулась она. Он упал обратно навзничь и тихонько засмеялся.

— Это значит, твое тело мне радо. Вот что.

Он правду говорит?

Да.

Слушай, не ругайся ты такими словами, я же все равно слышу что ты думаешь.

Тогда ляг обратно и не пугай человека.

Она легла и прижалась к его боку.

— Давай попробуем, — задумчиво сказал он, — как что-то не так, останавливай меня, договорились? Лучше словами. Я сейчас… Не очень хорошо соображаю. Поэтому сразу говори, пожалуйста.

Он мягко опрокинул ее на спину, перекатился сверху, держась на локтях.

А так и не тяжело вовсе.

Так и не должно быть тяжело.

Он же меня сейчас этой штукой убьет

— Тсс, тсс, я не буду быстро входить, чуть неудобно, скажи.

Ну вот видишь, не убьет. Чуть что — правда, говори.

— Не больно, — сказала она вслух с изумлением.

— Не больно? — прорычал он. Архента шарахнулась, я едва успела перехватить.

— Что?

— Ты. Удивлена, что не больно?

— Очень.

Он уткнулся лицом ей в висок и снова зарычал. Выдохнул.

— Ты что?

— Я думаю о том, кто с тобой это сделал. Когда я попаду в ад, то найду его там… и убью еще раз.

Мы сделали это сами, — злорадно подумала Архента.

Пусть эта мысль греет тебя, детка.

О да.

Без всяких уговоров с моей стороны она повела бедра вверх, впуская его в себя — глубже, глубже, и тепло, золотистые искры, медовое жужжание закружились в ней, медленный гул, далекий звон.

Он двигался медленно, все еще осторожничая, а она плыла в своих ощущениях, с интересом слушая, как гудение горячеет и начинает биться волнами. Он вздрогнул, плечи затвердели, он с силой прижался лицом в сгиб ее шеи, выдохнул сквозь зубы и остановился.

— Ну вот, не удержался.

Она не отвечала, все еще удивленно ощущая, как много и как странно может в ней, внутри, оказывается, происходить. И вдруг испугалась.

Он же сейчас ударит меня и встанет, нет?

СХРЕНАЛИ?

Ну… Наверное, не ударит. Но уйдет?

Блин, куда он теперь от тебя уйдет-то.

— Ты опять ждешь какой-то подлянки? — спросил он, поднявшись на локте.

— Ну. Да. Я не нарочно.

— Ох. Слушай меня. Ты опутана болью вся, как черной паутиной, с ног до головы. Но ты же уже чувствуешь, что она уходит под моей рукой, верно?

Она серьезно задумалась. Потянула его за руку, положила себе на левый висок. Подождала. Подняла ладонь. Положила обратно.

— Да. Чувствую.

— Я смотаю с тебя всю паутину на свою руку, а завтра уеду в холмы, разожгу огонь и суну руку в него. И все сгорит.

— И рука сгорит! — в ужасе запротестовала Архента.

— Паутина горит быстрее человеческой руки, поверь мне.

Она вдруг зевнула, повернулась набок, подтянула колени, схватилась за его кисть двумя руками.

— Подожди, — сонно сказала она, — я пока больше не могу. Я сейчас.

И настало утро.

Плохая игра

Она приподнялась на локте, все еще наполовину во сне, и некоторое время наблюдала, как посреди ее комнаты стоит, застегивая штаны, Ноэнта. Он наклонился за рубашкой, надел, стал застегиваться.

— Ты уже уходишь? — ахнула она, вдруг сообразив, что ей все это не снится.

— Я тоже не люблю мочиться в кровать, — проворчал он.

— А! Через заднюю дверь, за синим сараем.

— Да поди найду уж.

Он обулся, открыл дверь и остановился, глядя куда-то вниз.

— Хм.

— Что там такое?

— Сейчас увидишь, — он на шаг вышел в коридор, нагнулся, поднял что-то с пола и вернулся к постели. Поставил прямо на постель поднос. Кувшин с водой. Открытая, но не начатая бутылка вина, два стакана. Что-то, накрытое чистым полотенцем. Она подняла край полотенца. Нарезанный хлеб и говядина, тоже заботливо нарезанная.

— Мне оставь немножко, — сказал он и вышел.

Пепа?

Ну конечно. Детка, мне рвет мимимиметр от этой нарезки и этой бутылки.

Э?

Неважно. Встанешь, расцелуй ее в обе щеки и скажи что она лучшая Пепа на свете.

Я и так собиралась.

А пока сходи-ка, детка, в свою умывальную комнату… Раз уж мы решили беречь постель.

Она расхохоталась и встала. Посмотрела на груду одежды, лежащую рядом в кроватью, мысленно махнула рукой и пошла как есть. Благо, недалеко, дверка прямо из спальни. Тут это все оборудовал еще дядюшка Юсебио персонально для тетушки… Архента подумала об этом с новой для себя стороны и покраснела.

Когда она вернулась обратно в спальню, Аррэтхе сидел на краю кровати с куском мяса в руке и стаканом в другой.

Я голая.

И что?

Да непривычно просто. Но ты права.

Мы стояли, прижавшись спиной к двери под его взглядом, восхищенным и ошарашенным одновременно.

Как будто он сидит… на улице, ест свой бутерброд, а тут я такая из-за угла голая вышла.

Сейчас стакан себе в ухо выльет.

— Эй, сеньор младший библиотекарь, а вам не кажется, что вы неприлично одеты? — с самой мерзкой из моих фирменных интонаций сказала она.

Он довольно дико осмотрелся, поднял бровь.

— Много лишнего, — пояснила она все так же ворчливо.

Две минуты спустя они сидели с двух сторон подноса одинаково раздетые и одинаково торопливо жевали. Архента налила в стакан воды глоток вина, не для вкуса даже, а для участия. К ее удивлению, он поступил так же.

— Скажи, а почему у тебя второе имя такое? — осторожно спросила она.

Он хмыкнул с набитым ртом

— Щщщссс.

Она залпом допила свой стакан поставила его обратно над поднос и откинулась на подушку.

Ну да, первое-то тут никого не нервирует, кроме меня

Отстань, а?

Вот, сразу отстань.

— Отец хотел дать мне крещеное имя, а священника не было долго поблизости. Называть индейским именем запретил. Ну, а мама, хотя тоже дочь испанца, выросла в индейской деревне, говорила по-испански не очень, и звала меня, ну а что ж ей было делать — просто мальчик. Ноэнта, на тоба. Ну и я на Ноэнту откликался, а когда меня уже крестили, мне года два было… Ну я потом привык. Опять же, когда тебе пять, и ты мальчик, еще куда ни шло, а когда пятнадцать, а ты все еще мальчик, то лучше иметь крещеное имя. А у белых тем более, Ноэнта-Ноэнте, на слух не различить почти, ну что за имя такое, Девяносто. Меня это сначала злило. Потом начало забавлять. А потом… Может, именно из-за имени… Я начал замечать, как слова кувыркаются, перебегают из языка в язык, и как они меняются, даже если просто переставить из привычных мест. Совсем иначе получается… Ну то есть «глаза как звезды», всем понятно, ничего не значит. А говоришь «глаза как отражение звезд на дне колодца» и люди видят. И… Я иногда играл словами просто сам для себя, видимо… Людей стало беспокоить, что я странный. Прадед меня отвел к Касикакохе, спросил, как вылечить.

— К дедушке Ако?

— К дедушке… — сказал Ноэнта со странной усмешкой, — к нему. Касикакоха послушал их, послушал меня… рассказал сказку, как червяки воспитывали гусеницу… Ну и прадед настоял, чтобы меня отдали в белую школу, раз такое дело. Денег отцу на это дал. Отец так удивился, что даже не пропил их. Ни к чему это поначалу не привело, но в конечном итоге, я вот здесь и сейчас и… и… это больше, чем я мог мечтать.

Ты словно знаешь эту сказку, так хмыкаешь

Знаю.

Расскажешь?

Напомни, расскажу. В Европе она называется «Гадкий утенок»

Утенок? Утята не бывают гадкие.

А метисы не бывают поэтами, верно?

Те временем Ноэнта допил то, что было у него в стакане, взел поднос и переставил его на пол.

— Я кое с чем вчера не закончил, — спокойно сказал он.

— С чем?

— Ты вчера… Не успела.

— Не успела… Что?

Сейчас он тебе покажет, что ты вчера не успела. Эх. Я бы отвернулась, если бы могла.

Не уходи!

Да я бы и с радостью, но как? Не волнуйся, детка, все будет хорошо. Я бы оставила вас вдвоем с чистой совестью, правда.

И все правда было хорошо. Как его провели, он догадался уже ближе к вечеру, после того, как мы опять проснулись.

— Сегодня мне придется уехать к своим, — сказал он, глядя в потолок, — надо отвезти им денег и снова попробовать уговорить сестру перебраться в Буэнос-Айрес.

— Зачем?

— Мне там дали постоянную должность при государственной библиотеке, с правом на командировки. Работа вполне понятная, оплошать трудно, опыт, спасибо сеньору Онганья, есть. Моей сестре никогда больше не придется работать. У нее будет дом с деревянным полом и настоящей печью, а мои и ее дети будут учиться в школе. Ну и сейчас мне приходится возить им деньги в руках через пол-страны, у них же там ни почты, ни банка, ничего, а это непросто, когда где-то постоянно работаешь.

— Ты так говоришь, как будто это не всё.

— Я не могу пока понять, как быть при всем при этом твоим мужем.

— У меня никогда не будет мужа, — ласково сказала она.

— И кто же я тебе тогда? Случай? Ведь ты же явно не из тех, что превращает мужчину в болонку на подушечке — ну то есть даже если бы я для этого годился.

— Не случай, — задумчиво сказала она, — нет. Не случай. И проблема не в том, что мы из разных… разных обществ. Это-то люди могут решить.

— В чем тогда дело?

— Ты знаешь, что я убила своего мужа?

— Да ладно. Пепа рассказала всему Сан Луису, как было дело.

— Пепа кое-чего не знает. Его убила я. А не заподозрили меня потому, что по заключению врача и акушерки (я почувствовала как его, секундой позже, передернуло. Он понял) я была не в том состоянии, чтобы кого-то убивать. Не больше, чем потрошеная курица. Но это была я.

— Ну не каждый же муж таков, как твой первый, Архента!

— Да не в этом дело вообще.

Как ему объяснить?

Да вот.

О. Точно.

— Слушай, у тебя есть знакомые старые негры? Которые еще застали рабство?

— Один есть, да.

— Представь, что он сказал бы, если бы его позвал обратно в рабы хороший, умный, добрый человек. Хороший хозяин. Заботливый.

— Убьет, я думаю.

— Ну.

— Но погоди, — запротестовал он, — но что тут общего? Брак — это… Это же совсем не то же самое.

— Подумай сам. Если ты будешь моим мужем, ты не сможешь меня изнасиловать. Никогда. Потому что все, что ни делает муж с женой в спальне, все в его праве. Когда Альварес умер, надо мной все квохтали, «бееедная растерзанная девочка», но пока он был жив — никто ухом не повел. Сейчас я хочу дать отцу денег, чтобы поправить его дела — иду в банк и даю. Когда я была замужем, даже такого понятия не было — мои деньги. За полтора года в браке я не распорядилась сама даже одним сентаво. Сейчас я живу в том городе, который мне нравится, разговариваю с теми людьми, которые мне нравятся и отворачиваюсь от тех, что нет. Пока я была замужем, все решал муж и всем это было нормально. Даже если бы муж был хороший человек и советовался бы со мной, прежде чем переложить меня из одного кармана в другой карман — я оставалась бы его имуществом. Я не вижу разницы, серьезно.

Он молчал, хмурился, потом вдруг сел и начал одеваться.

— Ты… обиделся?

— Что ты. Нет. Мне просто надо подойти к окну, и ээ, лучше я буду при этом одет, мы все-таки в городе.

Она тоже села и смотрела на него встревоженно. Ноэнта стоял у окна и молчал довольно долго. Потом, не поворачиваясь, сказал:

— Ана умерла от преждевременных родов. Ей и второй ребенок дался тяжело, и наша повитуха сказала ей поберечься. И она мне это рассказала. Но… Но я приехал с заработков, я привез деньги. Я очень скучал по ней там, на заработках. И я терпел несколько дней. А потом, потом я весь вечер занимался старшим, Зебио. Сам искупал малыша, потом уложил старшего спать, пока она кормила… И я взял ее, хотя… Она не отодвигалась. Но я сейчас думаю — может быть, она не посмела? Потом я снова уехал. А когда вернулся, ее уже не было. И ведь она каждый раз просила меня не уезжать, говорила, что лучше поживем бедно, зато вместе… А я решал по-своему. Каждый раз.

Он подошел, сел рядом с Архентой, положил ладонь на ее ладонь.

— Ты права. Я не такой хороший хозяин, каким считал сам себя.

— Проблема не в том, каков ты сам, — поправила она, — проблема в самих правилах. По этим правилам нельзя честно играть. И тот, кому повезло выскочить, не сядет за эту игру снова.

— За столом шулера, но это единственная игра в городе, — вспомнил он.

— Я не играю больше.

Он наклонился, уткнулся в ее живот лицом и тихо застонал.

— Ты хочешь, чтобы я сломал эту игру?

Сеньоооор Аррэтхе, ну вы даете.

Чему ты удивлена?

Он задал хороший вопрос. Отвечай.

— О, да. Я хочу.

— Я понял. Ладно. Так.

Он оделся и ушел с очень сосредоточенным видом.

Ты думаешь, он сможет что-то с этим сделать?

Или убьется об стену, или проломит, одно из двух, детка. Одно из двух.

Цветочки

Пепу мы, конечно расцеловали в обе щеки, после чего я дернула за рукав Марию, сидевшую вместе с Пепой за шитьем, вывела ее из комнаты и велела бежать за доктором Роза. Не то, чтобы Пепа выглядела совсем больной, меня больше обеспокоило, что она стала иначе пахнуть.

О чем я доктору Роза и сказала, когда он приехал. Ну и обо всем остальном, что знала с Пепиных слов — она-то сама наверняка начнет сейчас запираться и бубнить про всенормально.

На самого доктора я смотрела, пока он обследовал Пепу, в некоторой задумчивости.

Предположим, что с фертильностью у сеньора младшего библиотекаря с его прошлого брака не похужало, а также предположим, что наш — несомненно, травмированный — организм уже оклемался от экзерсисов сукина сына Альвареса. Будет не очень весело, если оклемался настолько, чтобы залететь, но недостаточно, чтобы благополучно выносить и родить. Ладно, поставим галочку, а всерьез планировать что-то начнем недели через четыре.

Архента, я так понимаю, что вариант прерывания беременности ты даже рассматривать не будешь?

Она аж прикрыла живот руками, словами не смогла ничего внятного подумать, но позиция была ясна.

Всё-всё, я была обязана спросить, особенно в текущем нашем общественном положении, но всё уяснила. Если там у тебя кто-то есть, то мы его холим и лелеем. Ну, может еще и никого нет, тогда сильно не расстраивайся.

Доктор Роза вышел с листом назначений — я тут же отослала с ним Марию в аптеку — с листом диеты и распоряжениями по порядку дня.

— Я исхожу из того, что раз меня вызывают на дом к пациенту, то этого пациента будут лечить, иначе вы зря выбросили деньги за прием, — строго сказал он.

— Вы правы, — кивнула я.

— Диета пожизненно. Лекарства — там посмотрим, скорее всего, со временем снизим дозу, а то и перейдем на фитотерапию… Я видел, вы ей арониевый компот даете?

— Да.

— Вот-вот, только пусть сахар туда не кладет больше.

Как из-под земли, нарисовались Хосе с румяной Санчей. В ладошку, не в ладошку, но эти двое тоже, судя по всему, не скучали. Я объяснила им насчет Пепы, и насчет того, что за лечение отвечает Мария, а если я увезу Марию, паче чаяния, с собой в Буэнос-Айрес — то Хосе, как грамотный. Ребята переглянулись и кивнули.

Так что жизнь потекла себе дальше, как ни с чем ни бывало. Дядюшка Юсебио придумал, чтобы я составила для учителей провинции мануал по испаноязычной поэзии, отдельно для младших классов — чтоб несложное, понятное, легко учить наизусть; отдельно для старших классов — патриотическое, вдохновляющее, ну и так чтобы широту вариантов приоткрыть. Я тут же со второй половиной перевела стрелки на Ленского, парень знает наизусть ВСЁ, что можно знать пафосного по-испански, пусть он и выбирает. Дядя поморгал, но согласился, хотя потребовал от меня результат проконтролировать. Ладно, буду значиться потом ведущим редактором хрестоматии для старших классов, хе-хе.

А сама я обложилась классикой, включая переводную, и запыхтела. Детского им найди, ага. Пришлите Агнию Барто. Хоть убей, правда, не помню, кто это, но не хватает ее страшно. Ходила советоваться с тетушкой, и даже к мэрше ходила — просто чтобы понять, что именно здесь и сейчас образованные женщины дают читать детям? Ну, сказки. Ну, библейские истории. Ну, из истории Реконкисты.

Так что я собирала по крошечкам — как раз у Сюлли Прюдома нашлось про разбитую чашку и грустную кошку, из Лопе де Веги выдрала с мясом похвалу родникам, сюда же воткнула то, первое опубликованное Арретхино про маму, в общем, медленно, но что-то похожее на учебник литературы для второго класса стал собираться. Я пришел к тебе с приветом, но зовут меня не Фетом. Почему не Фетом? Дальше не помню. В Гомере сюжеты клевые, и переводы, в общем, ничего. Но потянут ли малыши гекзаметр? Вот сиди, думай…

Пепе полегчало, причем настолько, что она стала отказываться лечиться. Я рявкнула, она немедленно прониклась, поскольку Архенту рявкающей она, видимо, представить себе просто не могла. К этому моменту уже стало немножко ясно, что сеньор младший библиотекарь таки не оплошал (снова), о чем я Пепе прямым текстом и сказала.

— Если ты будешь болеть, на кого я смогу положиться в тягости? А? А?

Пепа обняла меня и запричитала, что будет дисциплинированнее, чем сам доктор Роза. Гора с плеч, а то знаем мы этих самоотверженных старушек, которые экономят таблетки.

Хосе сдал всю школьную математику экстерном и дядя Юсебио выписал ему книг по дифференциальному исчислению, чтобы не расслаблялся, пока доучивает остальную программу. Я вспомнила фамилию — Лобачевский. Вроде же он уже что-то писал к началу-то двадцатого века? Озадачила дядю, он обещал написать какому-то своему университетскому знакомому, может, найдется что, ну и вообще, пусть там посоветуют, чем парня придавить. Праздный солдат — беда в гарнизоне, да-да.

Тут приходит письмо от Камиллы из Сан-Паулу. Новости такие, новости сякие, готовим новую экспедицию, приветы от всех, Самюэль женился на очаровательной девушке, Аррэтхе из Мексики поехал не к нам, а сначала в Аргентину, до Бразилии добрался вот только-только, мрачный и с забинтованной рукой, знаешь ли ты об этом что-нибудь?

Знать-то знаю, но что ответить, еще вопрос. Ладно хоть не сжег себе руку дотла, ввввввалшебник, блин. Пошла, поплакала.

Я написала Эухенио, велела встречать. Твердо пообещала Пепе, что вернусь через месяц. С Марией подмышкой загрузилась в чертов вонючий вагон чертова вонючего паровоза и поехала готовить себе убежище.

Эухенио встречал меня в новенькой красивой коляске.

— Откуда такое у тебя?

— А. Марта заставила купить.

— Ну вот, все с пользой. Как у вас дела?

Дела были не очень, Марта с Эухенио второй месяц не разговаривала. Ну что за жизнь, из одного города уедешь — там все насмарку, только подрихтуешь — в другом что-нибудь стрясется, а я скоро уже не смогу мотыляться взад-вперед, как майская роза в проруби.

Майская роза ГДЕ?

Ой, детка, позже.

Проблема с Мартой была даже не в том, что она не выходила к обеду и вообще в его присутствии отсиживалась в своей комнате. Проблема была в том, что как только Эухенио уезжал верхом, Марта садилась в эту самую коляску и ехала по магазинам. Поскольку счета все равно приходили Эухенио, в магазинах она… Ну скажем так, себя не ограничивала.

Суровая форма фем-протеста, ахха.

— А чего она требует?

— Ничего она не требует! Она со мной вообще не разговаривает!

— После ЧЕГО она с тобой не разговаривает?

— Она хотела делать перепланировку сада. А отец ответил — только через мой труп.

— Вы что, с отцом живете?

— Да нет, дом напротив. Улицы разные, сад общий. Я думал, будет удобно.

— Ну любые другие люди тоже могли отказаться общий сад переделывать.

— Ну, так там бы я сказал, что ничего сделать нельзя. А тут она мне — ты должен отца уговорить, и все тут.

— Мда. Ну, если почувствуешь, что дело пахнет совсем уж керосином, скажешь ей, что признаешь дочку Пенелопы наследницей.

— Ох, — понял Эухенио.

— Ой, погоди. Погоди, все же пока не надо. Это уже война будет на выживание, зачем тебе это. Держи в кармане на самый-самый крайний случай. Попробуй ей пока для начала каждый день букетик к завтраку посылать.

— Какой букетик?

— Маленький. Три фиалки. Пять ландышей. Одна орхидейку. Но каждый день к завтраку. Просто пойди в цветочный магазин и оплати там, на год. Или сразу пожизненно.

— Да дорого же.

— В ювелирном она у тебя за день больше оставит.

— Ох. А… А поможет?

— Слушай, даже если не поможет, ты все равно не таким козлом будешь себя чувствовать. У тебя, если что, всегда Пенелопа есть, а ей только по комнате бегать и беситься. Но может и помочь. Особенно со временем.

Эухенио подкрутил ус и обнял меня.

— Какая же ты умница.

— Проехали. Я еще с ней самой потолкую в эээ эээ родственном жанре, старшая сестра тип, почтенная вдовица с опытом, все такое. Тогда смогу что-то посоветовать.

Мы поехали к отцу, который был — ну хоть что-то идет хорошо — бодр, весел и похвастался, что из моих денег готов хоть немедленно вернуть триста тысяч, потому что на пропавшие два корабля пришло подтверждение гибели и выплатили страховку за груз; а один застрявший было где-то корабль дотащился таки до Бразилии и груз уже без паники доставят по железной дороге. Я сказала, чтобы он не вилял и засчитывал мне положенную долю прибыли, и нечего тут ничего возвращать, раз мы партнеры. Отец хохотал, потом предложил мне вина, как младшему партнеру, я вежливо отказалась. Вспомнила разделенное вино в воде, но промолчала. Это пусть останется только моим.

— Как насчет лимонадного партнера, отец?

В общем, вечер прошел мирно и даже весело.

Наконец отец ушел к себе — он привык ложиться рано, а с утра — в контору, всё сам же.

Мы с Эухенио сидели на балконе, оба с бокалами. В моем кружились пузырьки, в его — нет. Обычное белое. Легонькое. Хорошо.

— Так вот, кстати о Пенелопе, братишка, — сказала я, — ты мог бы мне снять рядом с ней еще один симпатичный домик? Денег дам.

— Ээ?

— Причем тоже… не афишируя.

— Ну конечно, — ответил он, — я, кстати, для Энрике, ну ты помнишь Энрике… уже нашел. Хороший там район.

— Какой же ты умница.

Энрике — припомнила Архента — был тот самый сопляк, который когда-то ее всю изслюнявил. Ну, может быть, научился целоваться с тех-то пор. С кем тренироваться, во всяком случае, явно нашел.

— А тебе-то зачем? — спросил подполковник Эухенио Альсина и заморгал.

— За тем же самым, дружок.

Он повернулся и вытаращился на меня, как на говорящего ежа.

— Ты хочешь сказать, сестра, что от тебя кто-то забеременел?

Ягодки

Добившись от Эухенио четкого понимания ситуации и прогрузив ему пошаговую инструкцию, я пошла спать. Эухенио, по здравому размышлению, сказал, что ну да, домик найти не проблема, доктор уже проверенный, хороший, прислугу привезешь? А, ну кормилицу найду, чего, в первый раз, что ли. Отцу ни слова, это понятно. Военная тайна. Как всегда.

Как хорошо, когда в семье есть друг, вообще-то.

Если бы не эта нынешняя дамская мода утягиваться в рюмку, мне можно было бы спокойно вернуться домой и проторчать в Сан Луисе еще месяца три, чтобы не вызывать вопросов, что это я зачастила в столицу. Я прошлась по магазинам, запыхалась, и тут сообразила, что надо задействовать сеньору Альсина с ее коляской.

Не, понятно, что делиться какими-то секретами с зазнайкой Мартой я не собиралась. Но девушку все равно бы надо изучить, а шоппинг — дело компанейское. Опять же, личное знакомство мы с ней сроду не водили, откуда ей знать, что еще полтора года назад я моталась по холмам в мужских ботинках и варила кофе на костре — а сейчас что-то и пары улиц пройти вдоль не могу. Для дамы в корсете совершенно нормально выдыхаться за посещение двух магазинов, просить воды и обмахиваться платочком.

Марта возила меня на своей коляске, обильно жаловалась на засранца Эухенио, обижалась на грубого свекра, я слушала. Что я ей скажу? Что муж ее не слишком-то и любит? Она в курсе. Цветочки ее, кстати, взволновали.

— Он просто хочет мира. Мирно завтракать. Смеяться общим шуткам. Может быть, спать, обнявшись.

— Вы с мужем спали в одной комнате? — брезгливо спросила она.

Архенту передернуло.

Тссс. Представь, что она спрашивает про Ноэнту.

— Конечно, — Архента повернулась к Марте и та ахнула, так быстро потекли полоски по архентиным щекам, — Марта, Марта, не теряй ни одной ночи, откуда тебе знать, сколько их у вас?

Марта открыла рот, но не нашлась, что ответить. Архента покопалась в сумочке, достала платок, высморкалась.

— Муж дан тебе для радости, сестра. А ты держишь свой десерт в закрытом шкафу. Он засохнет, его сгрызут мыши, тебе-то какой прок с этого?

— Ну не знаю, — с сомнением протянула Марта.

Ну, Эухенио, блин, неужели Пенелопа не научила тебя, как найти клитор? Ладно, попробуем поговорить, не напугать бы его, бедолагу.

Под лозунгом «в Сан Луисе, вообще-то, прохладно» я накупила более или менее просторных жакетиков и пышных платьев с треном, рассчитывая, что Пепа потом поотрезает эти хвосты и расставит их мне по бокам. Мы с Мартой вдвоем показались на паре раутов рука об руку, продемонстрировав всем, что старая история про то, как она вышибла меня со своей свадьбы, забыта и похоронена. Перед моим объездом сеньора Альсина, покраснев, сказала, что мысль про десерт, действительно, имеет право на существование.

Прости меня, Пенелопа.

Я вздохнула и купила для Габриэлечки книжек с картинками и игрушечную мебель, ну конечно же в двух экземплярах, вы же знаете, как дети все ломают.

В Сан Луисе я сдала дядюшке на редактирование и верстку сборник стихов с методическими указаниями, ну типа «помните, что при использовании гекзаметра детям желательно чем-то качать в ритм; перевод басен Лафонтена хорошо бы разыгрывать по ролям; если ребенок забыл строчку — позволяйте классу подсказывать, ваша цель не наказывать детей, а добиться знакомства с культурой» ну и так далее, видела я этих учителей из дальних районов, они сами-то порой едва грамотные. Винсенте над своим трудом все ковырялся, ну, правда сказать, у него и задача была поглобальнее.

Платья становились все теснее. Я велела Пепе и Марии собираться, наказала Хосе следить за домом, не обижать все еще худосочную Санчу, и слиняла в столицу. Хосе я объяснила, что буду присылать разнообразные письма, его задачей будет снимать верхний конверт и отсылать их с Сан Луисской почты. Если что-то будет приходить для меня — упаковывать в конверты, адресовывать Марии, посылать до востребования на центральный почтамт. Даже если у меня все будет благополучно, пропадать мне предстоит почти пять месяцев, лучше, чтобы никто меня не потерял. Тетушка с дядюшкой думают, что я у отца, отец думает, что дома. Хорошо, что они не общаются.

Дом был соседний с Пенелопиным. Действительно, милый маленький домик, две комнаты внизу, две комнаты наверху. Район был на холме, из дворовых окон было видно море. В хорошую погоду, конечно. Почти сразу после нашего приезда зарядили дожди. Я торчала в Пенелопином доме, болтала с ней, учила Анхелу «сороке-вороне» и Дому, который построил Джек, в примерном, по сюжету, переводе, рисовала ей принцесс карандашом, для раскраски, и ждала писем.

Он писал. Я отвечала. Его первую книгу перевели на английский в США, и там на нее как-то отреагировали грамотные люди из северных индейцев. Отреагировали хорошо или плохо, по Ноэнтиному уклончивому письму было не понять, но вроде что-то было связано с тем, что он позиционировал сам себя не как белого и не как индейца, а как пограничника, оборотня, ну и всем он в результате был чужой. Это могло бы огорчать — наверное — не запусти он это сразу как предмет гордости. Сам он приехал из Бразилии в Буэнос-Айрес, интересовался, можно ли заехать хотя бы ненадолго в Сан Луис. Принимать его у себя я вежливо отказалась, но просила писать еще. Сестру он, судя по всему, перевез. Забавно будет, если куда-нибудь на соседнюю улицу. Впрочем, вряд ли, этот район совсем белый.

Кстати о белых. Пенелопа была вторым человеком, после Миддлтона, который был бы белым в настолько прямом смысле. Глядя на Пенелопу, я только вздыхала, думая о Марте. Пенелопа была протестантка, кажется, английских кровей. Выше меня на голову, с пышными рыжими кудрями, вздернутым носиком и такой грудью, что в ней хотелось зазимовать. Куда там худосочной Марте-то!

Главное, что Пенелопа была дама не скандальная и довольно уживчивая. Дом Эухенио записал на нее, денег заносил, чего еще хотеть-то? К моим обстоятельствам она отнеслась совершенно спокойно — ну а что, если ты вдова, обходиться одними бананами? Да и с бананами, знаете, выходит иногда всякое, если их молодые парни собирали немытыми руками… В общем, я нашла родную душу с точки зрения чувства смешного, а Эухенио был страшно рад, что мы с ней друг друга развлекаем. У нее в доме в качестве охраны жил отставной солдат из Эухениевой части, который, кажется, думал, что я тоже какая-то эухенина подружка и только дивился тому, что мы с Пенелопой не ссоримся.

Как-то ночью я встала, вышла на маленький (такой маленький) балкончик, над которым болтались на ветре с океана ветки небольшой сейбы, протянула руки вперед и набрала полные ладони теплого дождя.

Что с тобой?

Ты знаешь детка, в прошлой жизни я почему-то все время выбирала быть правильной девочкой. Правильной женщиной. Все делать как положено. И от меня, в результате, отказались и бог и черт, я была вообще пустое место.

Но это же очень хорошо, что они отказались. Ты стала… Моей опорой.

Ну, не опорой. Мы с тобой одинаково нужны друг другу — если говорить не о первых днях, а обо всем этом времени.

Да. Но почему ты плачешь?

Потому что я черт возьми в беременном теле и у меня гормоны.

Неа. Нашла кому врать.

Ну. Понимаешь, мы все о чем-нибудь удивительном мечтаем. Я же жила в очень холодной стране. И я мечтала когда-нибудь попасть в такое место, где дождь будет теплее, чем мои руки. И чтобы в доме было тихо-тихо. И чтобы красивое дерево перед балконом.

Ну да.

Ребенок толкнулся изнутри.

А это было в мечтах?

Нет, но классное дополнение. Ведь это не просто ребенок, а желанный ребенок, наколдованный ребенок.

Ох нет. Помню я, чем кончилась история с Благовещением.

Ха, ну тут же совсем другое дело. Никакого тебе непорочного зачатия, все вполне порочно.

Мммм

Я тоже скучаю

Как жаль, что он не хочет меня как любовницу. Жизнь Пенелопы бы меня вполне устроила.

Гордый, зараза.

Ну, что же, я сама такое на свою голову выбрала.

Это да, дорогая, я оттаскивала тебя, как могла…

Я снова вытянула руки в темноту, набрала полные горсти воды и умылась. Вода была чуточку солоноватая.

Доктор Исайя Гершвин был еще не старый, но сгорбленный мужчина с длинными руками и внимательным взглядом. На мое «шалом сеньор доктор» он быстро привык не шевелить бровями, а мирно отвечать — здравствуйте сеньора, Пенелопа говорила, что он чудо, а он, в свою очередь, отмахивался и бурчал, что у Пенелопы ее малютку мог бы принять и ребенок. Доктор захаживал ко мне сначала изредка, потом чаще, и в присутствии Пепы внимательно изучал будущую траекторию маленького Аррэтхе. В первый раз, когда он предупредил о необходимости осмотра, я только плечами пожала, но сообразила, что надо бы предупредить его не пугаться.

— Видите ли, доктор, там вы… Я полагаю, увидите причину, по которой я не стремлюсь снова замуж.

Он удивился, но, заглянув мне под простыню, кхекнул, обменялся взглядами с Пепой и признался.

— Да, причина, пожалуй… Пожалуй очевидна. Но как вы ухитрились забеременеть, в таком разе?

— Повезло, — пожала я плечами.

— Здоровый подход. Но рожать с таким количеством рубцов будет непросто. Сразу предупреждаю, не исключаю, что растяжимость тканей нарушена, и вас придется иссекать.

— Мне вас рекомендовали как человека, способного своевременно принять нужное решение, — ответила я, — доктор, вы еще будете смотреть или щупать? Если да, давайте займемся делом, что меня без толку проветривать?

— И смотреть, и щупать. Ээ, сеньора, вы не будете возражать, если я как-нибудь, ближе к вашему сроку, приду с коллегой? Вы очень непростой случай, не хотелось бы ошибиться.

— Это прямо актуально?

— К сожалению, да, — сказал доктор Исайя Гершвин, — нам всем придется очень внимательно следить и очень хорошо поработать, чтобы ваш малыш родился благополучно.

Хороший доктор. Он не ошибся.

Последняя сказка

Дыхание перехватило, когда он ударил меня раскрытой рукой по уху. Голова мотнулась по подушке.

— Хватит уже скулить, сучка, лежи молча.

Он отвернулся, с четверенек опустился на колени, дернул меня за колено, засунул в меня твердую прямую ладонь и пошурудил внутри.

— Сухая, как вчерашняя бутылка, — с омерзением сказал он.

Как больно.

Как больно.

Альварес вытащил руку, сжал в кулак и с размаху стукнул по животу.

— Чертова дура.

Он вздохнул, приподнялся, сел мне на грудь, оперся локтями о колени и начал прикуривать неизвестно откуда взявшуюся папироску. Мелькнул красный огонек.

— Не ерзай, мешаешь, — прошипел он, хотя я вроде бы и не шевелилась. Даже и не пыталась. Куда там.

Было очень темно. Мой муж курил и ждал. Я тоже ждала. Когда-нибудь же мне уже перестанет хотеться вдохнуть и это все кончится. Скорей бы уж.

— Так никуда не годится, — прошелестел кто-то рядом. Я с трудом разлепила глаза и увидела дедушку Ако. Он хмурился. Потом отошел на шажок, вздохнул, потер руки и потянул их в мою сторону. Сам он при этом словно отодвигался, а руки, приближаясь, росли и искажались. Старческие костлявые кисти взбухали, обрастали суставами в странных местах, ногти превратились даже не в когти, а в плоские железные зубья, и двумя лапами размером с ковши шагающего экскаватора дедушка Ако схватил моего мужа. Тот не издал ни звука, только огонь его папироски стал сильнее и закоптил. Руки дедушки Ако сжались в общую горсть, раздался мокрый хруст, хлюпанье, дым клочьями цедился между железными пальцами. Старик потянул руки на себя, вместе с тем, что было в них зажато, руки уменьшались, уменьшались и уже обычную, человеческую руку дедушка Ако поднес ко рту, запихнул все, что было в горсти, и принялся с усилием пережевывать. Звук был другой — как с размаху наступить на большого кузнечика. Старик сглотнул, поморщился и аккуратно вытер уголки рта краешком рукава.

— Теперь спи, — сказал он, — еще приду, позже.

Он мигнул, расфокусировался в смутное облачко и тихо сказал:

— Ну, пей.

— П… пепа?

— Пей, милая, пей.

Вода такая вкусная.

Дедушка Ако снова сидел со мной рядом, держал за руку одной рукой, второй гладил сверху.

— Ты спи, спи. Я расскажу тебе еще одну сказку.

Давным-давно, за тридевять земель, за тридесять морей шла война. Республиканцы отступали, а на пятках у них висели противники, и в маленьком городишке на холме был оставлен арьергард, чтобы дать возможность войску отступить без боя. Стрелковые позиции разместили в старых, крепких домах близко от дороги, патронов у них оставалось много, и двенадцать часов они держали оборону, пока не подошла артиллерия с танковой поддержкой.

В окна выстрелили два раза. Третий раз — в угол здания, и кладка не выдержала, две стены обрушились. Стрельба затихла. Пехота подошла к замолчавшей точке и увидела там тебя, Архента. Они не посмели тебя тронуть, только подняли и унесли мертвых, чтобы похоронить. Там были и мужчины, и женщины, и все они лежали с еще горячим оружием в руках. Ты осталась.

Прошло время. Дети нападавших принесли тебе цветы. Дети тех, кто отстреливался, укрепили над тобой остатки крыши. Дети их детей объявили тебя национальным достоянием, а их общие дети много, много лет приходили к тебе вместе с учителями, и рисовали тебя в своих маленьких альбомах. Но никто в той стране и в том времени не знал и никогда не узнает, как твое имя, Архента.

Какая странная сказка

— Я сам удивлен, милая.

Ты еще придешь, дедушка Ако?

— Боюсь, что нет. Ты понимаешь, какое дело, я планирую умереть в этом году и ты не представляешь себе, как это хлопотно для таких, как я. Голова кругом. Но ты не волнуйся, дальше будет легче. Будет легче.

Он наклонил голову, в косе брякнули маленькие фигурки, блеснули светом. Рыжие. Рыжие волосы. Пенелопа?

— Очнулась! — ахнула она, — Мария, Мария, она очнулась!

Очнулась? Интересно. Малыш, ты как там внутри?…А внутри-то пусто. Я с трудом провела рукой по животу. Мягкий. Пустой.

— Ребенок?

— Отличная девчушка, копия отца, бровки, волосики черные-пречерные и индейский нос. Здоровая, как бычок, всем бы мальчишкам так. Всё хорошо у нее.

Это, конечно, хорошо, но Пенелопа, а откуда ты…

— Тебе пока волноваться нельзя. Главное, с ней все, все в порядке, помни это, — решительно сообщила Пенелопа, — ты сейчас попей, и лежи спокойно. Пепу я будить не буду, она и так уже на тень похожа, три недели ты в горячке лежишь, доктор от нас, считай, не выходит.

Она напоила меня с ложечки чем-то с незнакомым вкусом и сидела, улыбаясь.

Мария с Анхелой на руках засунулась в комнату.

— Что, правда очнулась?

— Правда. Тише, Пепу не разбуди.

— Тетя Аэнта? — тревожно спросила Анхела.

— Болеет тетя Архента, болеет еще. Но видишь — смотрит на тебя. Помаши ручкой.

Когда я проснулась в следующий раз, была ночь, и со мной сидела Пепа.

— Как малышка? — спросила я, с трудом шевеля губами.

— Сеньор Аррэтхе отпустил твою кормилицу, сказал, что у него своя есть. И унес ее. Он приходил вчера, сказал, у нее все хорошо, сосет, пеленки пачкает, все как положено.

— Но…

Пепа понурилась.

— Ну он доктору сказал, что он отец. И нотариусу, сеньор Эухенио нотариуса привел, надо ж было свидетельство выправлять, так вот он и нотариусу сказал, что он отец, желает дать ребенку имя. Ох, шуму было. Ну, он нас с Марией объявил свидетелями. Мы подписали, да.

Как он нас нашел?

Ой, ты ж не спрашиваешь, как нас нашел дедушка Ако.

— Ой а как же Эухенио?…

Пепа только рукой махнула.

— Ой, что тут было. Пусть тебе Пенелопа расскажет. Сначала ругались-ругались, а потом сеньор Эухенио вдруг подошел и обнял его и говорит, брат, что мы будем без нее делать? А тот на голову выше, стоит, сеньора Эухенио гладит по голове как маленького.

Вот это да.

— Доктор говорил, чудо, что ты так долго протянула… А как ты дышать лучше стала, он кажется, сам чуть креститься не начал. Ну и вот. Все хорошо. Поправляйся, птичка моя.

И я опять уснула.

Арифметика

Я поправлялась очень медленно. Кровотечение прекратилось только через месяц. Доктор мрачно сказал, что забеременеть мне больше не удастся технически, никогда, ни при каких обстоятельствах, и в свете всего произошедшего это его радует. Я ответила ему, что вообще не планировала рожать, и одного раза более, чем достаточно. На чем и согласились. Он попросил позволения описать — без имен — мой случай в медицинском журнале, поскольку кое-что делал совершенно наобум, да и вообще обычно в таких случаях дают спокойно женщине умереть.

— Но если человек очень хочет жить, медицина бессильна, — сухо закончил он.

Пенелопа в цветах и красках описала мне явление сеньора Аррэтхе (слушай, я бы тоже упала на спину, если бы он на меня посмотрел! Там в Сан Луисе много таких, нет?) их продолжительный скандал с Эухенио (и тут твой такой говорит — слушай, ну потерпи ты два дня, я ребенка домой отвезу и вернусь ну и убьешь меня со спокойной душой, не думаешь же ты, что я буду стрелять в человека по фамилии Альсина? А мой и рот открыл!).

В итоге дело кончилось тем, что сеньора Аррэтхе впустили ко мне, он посидел, держа меня за руку и вышел совсем белый.

— Я отвела их обоих к себе, и они там напились вдвоем! Твой еще хорошо, уснул за столом, а мой-то вечно пьяный куда-то рвется, я дверь закрыла, он и давай бродить по комнате и кричать, что сейчас пойдет в правительство требовать развода с Мартой. Не то, чтоб я была против, но ночь, блин, правительство спит давно в своих кроватках!

— Не все правительство спит, — возразила я, — некоторые любятся.

— Вот одна ты меня понимаешь! Зачем людям мешать? Подожди до утра со своим разводом! Сам дурак, женился на деньгах, теперь страдай, а мне подтирать за ним, тарелку разбил локтем, хорошую, голландскую. Ну чего ты смеешься, сервиз же был.

— Купим тебе новый сервиз.

— Да я ему скоро уже буду ставить на стол из предыдущих сервизов. Как нажрется, так половина стола вдребезги, ну что ты с ним будешь делать!

Вот уж о чем я честно предпочла бы и не вспоминать.

В смысле

У меня второй муж не плохой был мужик, но как натрескается…

Ты раньше не рассказывала

Так только сейчас что-то вспомнилось… Пьяный Ноэнта — это грустно. У них же, кажется, еще и усвояемость алкоголя плохая, у индейцев, спиваются быстро.

Ой.

Вот да.

— Так чем дело кончилось?

— Ну я своего увела, твой так и проспал ночь за столом… Наверное. Утром я встаю — никого нету, дверь притворена.

— И что?

— Ну и ничего. Больше не приходил.

Коллективными усилиями меня кое-как поставили на ноги. Эухенио уговаривал меня перехать к отцу и полечиться еще, уже как бы прибыв из Сан Луиса, но я уперлась вмертвую, заставила погрузить себя в паровоз и вернулась домой. К моим ногам с криком бросилась Дульсинея.

Хосе обнимал бабушку, прижав ее голову куда-то к животу, ничуть не подросшая Санча висела на шее у Марии. Никаких мерзких сюрпризов, слава богу, меня не ожидало, и даже был хороший — мою методичку с детскими стихами не только напечатали для нужд провинции приличным тиражом, но и передали, по просьбе инспекторов из Мендозы и Ла Пампы, в соседние провинции. А чо, говорят, хорошая же вещь. Может, и министерство чухнется забрать себе централизованно, но это вологда долгая, пока дотащится.

Винсенте тоже закончил свой скорбный труд и буквально днями отослал его мне в Буэнос-Айрес. Ищи-свищи теперь его, боже. Ужас в том, что гордый и независимый от чужих мнений, то есть ни с кем не посоветовавшийся, Винсенте отослал первый и единственный экземпляр. На какой адрес? Почему ни с кем не посоветовался, балбес? Нет ответа. Послали Эухенио телеграмму, чтобы перехватил посылку у отца, вот же не было у бабки заботы, вступила бабка в редакторы.

Дядюшка Юсебио, наобнимавшись, тут же деловито сказал, что в моей хрестоматии его поразил не столько подбор стихов, сколько указания для учителей, и не возьмусь ли я переделать таким же образом учебник, скажем, по арифметике?

Ты же облизываешься, как кошка над сметаной. Что в этом такого соблазнительного.

Ах, Архента, знала бы ты, как я мечтала сама написать учебник с вредными советами!

Почему вредными?

Увидишь.

Ноэнта прислал письмо без обратного адреса. Девочку крестили Филуной. Филуна Аррэтхе. Растет нормально. Кормит ее двоюродная сестра, у нее малышу скоро год. Братья, и родные и двоюродные, в малышке души не чают. Крестная, Ноэнтина сестра, кланяется и благодарит за благословение ее дому.

Хренасси какие у них благословения, и так в доме годовасик, дикие люди.

Ну если они живут без нужды, детям радуются. Нормально.

Архента, ты просто не представляешь себе, о чем говоришь. Поверь мне, наша золовка — маньячка. Впрочем, что и к лучшему.

Сам он уезжает в Венесуэлу, как вернется, напишет еще. Внизу четыре стихотворные строки — я не стала читать, прикрыла конвертом. Позже. Сейчас утро, Архента, нам надо ходить днем с человеческим лицом. Прочтешь на ночь.

Камилла прислала толстенную книгу Миддлтона «Люди пампы» и длинное письмо с очень смешными описаниями того, как Миддлтон пробивал одновременную ее публикацию на английском и испанском языках. Я обдумала возможность отвезти книгу почитать дедушке Ако и с сожалением от нее отказалась. Он же предупредил, чтобы его не дергали.

Через пару дней дядя Юсебио, развернув вечернюю газету, со вздохом сказал:

— Ну я же говорил? Я же говорил, что этим кончится?

— Что такое? — спросила тетушка, намазывая бедной исхудавшей детке (то есть мне) гренок маслом.

— В Венесуэле война.

Три года, до конца блокады, я молчала и ждала. Хосе уехал в Буэнос-Айрес с рекомендательными письмами в университет от дядюшки Юсебио. Эухенио обещал использовать все свои связи для того, чтобы Хосе вообще допустили к вступительным экзаменам. Санча осталась ждать. Мария вышла замуж и прислала вместо себя младшую сестру.

Пришло еще одно письмо. Филуна в порядке, помыкает братьями, ростом вровень с племянником. Переболела ветрянкой, остались две или три оспинки, но Перлита считает, что все сойдет с годами. Сама собирает яйца в курятнике и гоняет петуха палкой.

О себе ничего, только отдельным листком — еще одно стихотворение.

Следующее письмо пришло из Мадрида. Почти одновременно с газетами, в которых описывалось, как мадридские литературные круги колбасит от неожиданного индейского вторжения. Благо, хитрый дядюшкин знакомый издатель выкинул на том рынке сразу все четыре сборника Аррэтхе, которые уже спокойно продавались по всей Южной Америке, включая «Осаду Венесуэлы», которой, как дубинкой, размахивал Теодор Рузвельт в споре с европейскими державами о том, кто был прав и кто не прав в этом конфликте.

Следующее — из Ватикана, довольно таки подавленное. Я понятия не имела, с кем он там дискутировал (хотя догадывалась — о чем), но явно понял, что через церковь подкопаться не удастся.

Он начал посылать из Европы письма в самую достопочтенную буэнос-айресскую газету, с рассуждениями о том, какие бы европейские нововведения нам не помешали, а от каких, возможно, стоит воздержаться. Дядюшка хмыкал, читая, тетушка возмущалась.

Марта ушла от Эухенио и уехала в Соединенные Штаты с бравым капитаном торгового корабля. Эухенио незамедлительно перевез в дом Пенелопу вместе с Анхелой и маленьким Аугусто. Отец, конечно, сперва потерял дар речи, но когда понял, что мальчик назван в его честь — сдался.

Я получила два письма из Парижа, участвовала еще в двух Зебадииных экспедициях по пампе и танцевала на его свадьбе, когда Зебадия женился на очень хорошенькой индеанке. Аргентинские дамы поголовно все оскорбились, но что Зебадии до того — он увез свежеиспеченную сеньору Картнер в Рио и писал оттуда, что собирается основывать институт изучения народов Южной Америки.

Дульсинея мурлыкала на моих руках и иногда, неохотно, пускала туда свою внучку Беренику.

Над Аргентиной дул ветер, мир становился больше и в то же время ближе, и где-то далеко, очень далеко по нему шел Ноэнта, и я примерно знала, куда он идет.

География

К дядюшке на работу я пришла посоветоваться.

— Прямо не знаю, как быть. Доктор Роза говорит, ей осталось совсем немножко, но у Хосе прямо сейчас экзамены, если ему послать телеграмму, он все бросит и приедет. Если не послать… — я покачала головой.

— Я сам напишу на кафедру математики, — решительно ответил дядя Юсебио, — ради единственного родственника обычно позволяют сдавать экстерном. Скажи ей, чтобы месяц продержалась.

— Ох. Я, конечно, скажу.

Хосе сдал три экзамена за неделю, один ему позволили перенести на потом, вместе с задолжниками, и он успел. Пепа улыбалась ему, сложив худенькие посеревшие ручки на животе, и почти не вовлекалась в его рассказы. Да и вообще, мне казалось, она иногда путала Хосе со старшим сыном. Умерла она тихо, во сне, никого не потревожив. На рассвете нас разбудил плач Береники.

Хосе уехал сразу после похорон, оставив нас с Санчей совсем осиротевшими. Толку от нее было чуть, я припомнила, как готовить и что-то варила для нас двоих, пока она тенью бродила по дому с тряпкой. Пришла тетушка Онганья со своей Федрой, о чем-то посовещались, и парой дней спустя к нам вернулась Мария. Ее младшая сестра, на которую она вроде бы нас сначала спихнула, сейчас кормила неизвестного происхождения ребенка (я молча подозревала Хосе, конечно… Но нет, малыш родился явно не в него). Своего мальчика Мария приводила с собой, он бесшумно играл у меня в гостиной и аккуратно листал черновики школьных учебников.

В общем, я вернулась к своим, то есть дядюшкиным, рабочим задачам — природоведение, история Аргентины, география, ну вы понимаете, чего ни хватишься — ничего нет, садись и работай. Зебадия издал в своем институте страшно серьезный академический словарь тоба под редакцией своей и Миддлтона авторства Аррэтхе (какие они там поддерживали связи и какую переписку вели, я и знать не знала, но погляди-ка), а также целую книгу сказок тоба, и вот их-то я и пихала в детские учебники вместо Колобка и трех поросят. Койот украл у крестьянина три лепешки, у его дочери две лепешки и одну лепешку отнял у зайца. Хватит ли койоту лепешек на всю семью, если у его жены пятеро малышей?…

Ну и так далее.

С более-менее готовыми материалами подмышкой я бегала к дядюшке, он обрубал мне самые эээ… ну как бы сказать, хронологически преждевременные методические приемы типа групповой работы первоклассников и выступлений по теме (Где они тебе материал по этой теме найдут? А? А?) и поощрял то, что считал разумным, типа годичного проекта для всего класса по зарисовке какого-нибудь дерева или там последовательным измерениям какой-нибудь молодой юкки — сначала пусть руками меряют, а дальше по тени, заодно геометрию усвоят…

— Ну ты погляди, что наш Хесус-то, — сказал дядюшка Юсебио как-то, развернув газету, — шпарит все жестче и жестче. У меня один знакомый говорит, у газеты тираж поднялся, они теперь ломают голову что делать, вроде начинал-то вполне благопристойно, а теперь им и страшно, и гнать его из корреспондентов жаль…

— Безобразия пишет твой Хесус, — сурово сообщила тетушка, — ладно там ваше про экономику и налоги, а как он про наше художественное образование? А?

— Да по делу же всё, — с досадой ответил дядюшка, и что там про образование, вот про налоги как раз многим больно было… Да только достань его из Парижа, хе-хе. Архента, ты только послушай, послушай, что этот негодник пишет!

— Да я сама почитаю, дядя.

— Нет, ты послушай! «Многие пеняют мне, что позиция наивного аборигена, изучающего нравы Европы, не выглядит достаточно натуральной. Это правда — мне было бы трудно притвориться неграмотным крестьянином, что растит хлеб свой в поте лица под сенью Анд. Но я — единственный представитель миллионов молчащих людей, и я говорю от лица их всех. Белый человек принес в Америку великую культуру, цветы и плоды цивилизации — это правда. Но почему же у нас, в Южной Америке, принято умалчивать, в какой острой конкурентной борьбе мнений и пониманий, методов и приемов поднялась белая цивилизация? На севере Америки индеец видит воочию, как отличаются на практике методичность немца, вдохновение француза, рачительность голландца, научная увлеченность англичанина и благочестие испанца, и может по собственному разумному выбору пользоваться множеством инструментов белого мира, почему же наше, южное меню столь ограничено?» — нет, ну каков, а?

Тетушка перекрестилась.

— Так он и до святости церковного брака скоро доберется, — сердито сказала она.

— Уж я надеюсь, — пробурчала себе под нос Архента, не успела я поймать ее за язык.

Тетушка и дядюшка одинаково вытаращились на меня.

— Ну а что вы на меня смотрите? У меня есть основания желать, чтобы ни одна девушка больше не повторила моей судьбы.

— Ну это же совсем другое.

— Почему другое. Вон, в Соединенных Штатах можно развестись, если супруги друг другом тяготятся, а у нас Эухенио сколько лет не может добиться развода с Мартой, которой и в стране-то нет, не то, что в его доме.

Они переглянулись.

— Последние времена настали, — вздохнула тетушка, — здоровая незамужняя женщина против брака выступает.

— Это у меня все от зависти, — пробурчала я.

Дядюшка закрыл лицо газетой и захихикал.

— Дождаться не могу, когда он правда об этом напишет. Не может не написать же рано или поздно. Страшно, конечно, какой бемц будет, но нас-то тут вряд ли зацепит.

Ждать долго не пришлось. Ноэнта прислал мне самое короткое из писем.

«Приезжай в Буэнос-Айрес. Я начинаю ломать, мне понадобится помощь»

Эухенио встретил нас с Санчей на вокзале, как обычно, с коляской, и осыпал новостями. Отец подумывает продать дело своим компаньонам. Пенелопа снова беременна. Анхела учится играть на скрипке. В городе идет международный шахматный турнир, обещают, что два гроссмейстера будут вести одновременную игру со всеми участниками клуба, желающие смогут наблюдать. В газетах ужасный скандал, все ругают твоего, ну ты понимаешь кого, он вывалил здоровенную статью про кризис брачного права в католических странах Европы и обещает продолжение про протестантские обычаи. Его чуть ли не анафеме уже предают, видела бы ты.

Могу себе представить.

Погоди. Он что, прямо в газете прямым текстом?

Слушай, ты сама человека озадачила. Если бы ты ему сказала — организуй мне, лично мне иной вариант, он бы спокойно увез тебя в Соединенные Штаты еще семь лет назад. Ты поручила ему переломить об колено всю страну, а то может и весь континент. Вот, он ломает. Страна пищит.

Отец был мне рад и тоже имел много чего сказать про газетный скандал. Я вежливо напомнила ему про некоторые особенности своего замужества, он фыркнул и видимо, решил, что я неподходящая аудитория для его возмущения. Я провела вечер с ним, а утром побежала обнять Пенелопу — ей я передала с Эухенио, чтобы она не трудилась сама тащить детей, я приду-приду прямо утром и сразу, со всем мешком подарков. Понятно, подарки из Сан Луиса в Буэнос-Айрес поскромнее, чем наоборот, но детям важен сам факт.

Пенелопа как была, так и осталась царица царицей, вокруг нее мухами вились служанки и лакеи, в доме все сияло, дети бегали и орали, в общем, все, как я люблю. На обед я вернулась к отцу, а вечером опять перебежала сад (оставшийся в точном соответствии с батюшкиными представлениями о прекрасном, но при этом чрезвычайно ухоженный) и поднялась в гостиную к брату.

Мы сидели втроем, брат пил разбавленное, мы с Пенелопой налегали на безалкогольный мохито со льдом. Сплетничали. Эухенио с гордостью показал очень мирное письмо от Марты, в котором она писала, что родила мистеру Пейджу двойняшек, и мистер Пейдж сменил ради них дальние рейсы на каботажные.

«Может быть, это письмо поможет тебе получить развод, которого мы оба с тобой так жаждем, и наконец уже позволит нам узаконить всех прекрасных детей, которые у нас не друг от друга»

Умница Марта, хотя шансы все равно так себе.

Вошел лакей, объявил прибытие сеньора Аррэтхе. Мы с Архентой вцепились в стол совершенно слитным движением, Пенелопа вскочила и села, Эухенио встал и едва не побежал к двери.

Они пожали друг другу руки, посмотрели друг на друга с одинаковой глупой улыбкой и обнялись. Архента тихо прыснула в стакан с лимонадом.

— Хесус, ты с ума сошел, приехал в такую бучу. Тебе же голову откусят здесь.

— Не откусят, — спокойно сказал Ноэнта, — я сам кому хочешь откушу. Слушай, у тебя тот же поверенный, что и у отца?

— Да, конечно, — удивился Эухенио.

— Отлично. Он нам понадобится.

Он поцеловал руку Пенелопе, обошел стол и остановился за шаг, молча протянул руку. Архента положила пальцы в его ладонь.

Ничего не меняется. Даже свечи, кажется, потусклели, дуга вы, ребята, электрическая.

— Кхм, — сказал Эухенио вроде бы через некоторое время, — дорогая, а не проведать ли нам детей?

— Дейтвительно, действительно, — всполошилась Пенелопа, — Архента, милая, побудь хозяйкой, пока мы ненадолго отлучимся, прошу тебя.

Цвиркающую цикаду из сада было слышно так, как будто она висела не там на дереве, а прямо на стене у меня над головой. Ноэнта положил вторую руку на мою ладонь, зажмурился, помотал головой, вдохнул и спокойно сказал:

— Вот что. Сейчас начинается волна против первой половины статьи, когда выйдет вторая, жахнет совсем по-взрослому. К этому моменту мы с тобой должны пустить встречный пал.

— Что нужно сделать? — деловито спросила я.

— Пожениться по голландской норме, с контрактом. Самостоятельные финансы, неприкосновенные финансы детей, право на уединение, развод в случае измены и прочих безобразий, вот это всё, ну и там добавишь все, что захочешь. А в церковь идти вообще не нужно. Двое поверенных и нотариус. Всё.

— А зачем тебе Эухенин поверенный?

— Их должно быть два, в этом вся штука. Один следит, чтобы тебе было выгодно, второй — чтобы мне было выгодно. Пока не утрясут, никаких дальнейших телодвижений. Я сегодня потолковал со своим издателем, у него хороший, толковый юрист есть, а от тебя должен быть обязательно другой, и из другой конторы. Вряд ли твой отец дурака держит, так что пусть брат за ним пошлет, обсудите все.

— Так сложно?

— Это _процедура_. Именно она обеспечивает ну, я не скажу прям шикарные отличия от того, что у нас тут практикуется, но саму основу для дальнейшего. Ты своему поверенному скажи, что детали контракта публиковать нельзя, но как общую основу для других клиентов использовать можно, понимаешь? И я так же сделаю.

— Мы устроим эль шкандаль, — ухмыльнулась я, — на весь Буэнос-Айрес. И пусть меня кто-то попробует остановить.

— О, да, — абсолютно так же, зеркально, ухмыльнулся Ноэнта, — и что важно еще. Мы не будем ничего объявлять. Мы допустим утечку.

Замри

Отца я заткнула одной фразой:

— Мой капитал полностью остается моим, включая партнерство с твоим предприятием.

Он сел, взялся за бокал, отхлебнул, поднял бровь и спросил:

— Он так сильно тебя хочет?

— Отец, поскольку я все равно планировала воспользоваться твоим поверенным, почему бы тебе не поприсутствовать на составлении моей половины контракта? Это не должно сильно отличаться от, ну скажем, нормального слияния торговых домов. Тебе должно быть интересно, ну и всё увидишь своими глазами.

— И при обсуждении сделки тоже, — немедленно выдвинул отец.

— Да легко. По уму, это вообще открытое мероприятие в присутствии всей заинтересованной родни с обеих сторон. ну, как я поняла.

— Ну, то есть всё то, что обычно семьи решают негласно, вы решили вытащить на потеху публике?

— Скорее речь о том, чтобы то, что ты называешь негласными решениями, было зафиксировано на бумаге. А главное, как сказал сеньор Аррэтхе, чтобы существовал раздел «а иначе» — который ты, я думаю, хорошо понимаешь в деловых вопросах, на что влияет и за что отвечает, и которого в церковном браке просто нет.

— Хм. Вот в этом-то и закавыка. Как люди, вступая в брак, могут вообще обсуждать условия его прекращения?

— Так для этого поверенные и наняты. Они, слава Богу, не влюблены.

— Он тебе, вообще, давно знаком? — пробурчал вдруг отец, — я помню, что Эухенио сколько-то раз упоминал о довольно коротком знакомстве с этим писателем…

У нас с ним дочери десять лет, батюшка

Молчи! Испортишь всё. Непонятно же, куда его кинет от такой новости.

Да, но подмывает.

Это мой стиль, ронять людям челюсти, а не твой

Он заразный

Хе

— Ну, чего ты молчишь-то?

— Да я же их и познакомила. Давно уже, не помню точно, когда. Хесус же из Сан Луиса, его дядя Юсебио где-то выкопал.

— Так и знал, что нельзя было тебя доверять этой родне, — проворчал отец.

Я хмыкнула.

— Лучше бы мне было сбежать со старшим помощником мистера Пейджа, да?

— Тьфу на вас!

Чрезвычайно воодушевленные поверенные составили — каждый свою — половинки требований, обменялись ими и получили у нас «добро» на каждый пункт отдельно. Про мой список отец сердито сообщил, что ни за какие коврижки такого бы не подписал, я ответила, что за него замуж и не собираюсь, отец обиделся. Ноэнтин список он, кряхтя, одобрил, немножко замялся на формулировке «все общие дети супругов имеют право на наследство обоих супругов, а дети сеньора Аррэтхе от предыдущего брака являются только его наследниками», но, кажется, ничего не заподозрил.

— Как-то все слишком гладко, — сказал он наконец, сличив обе половинки, каждая из которых была густо испещрена помарками, пометками, подтверждениями и росписями — по каждому чертову пункту.

— Это потому что мы хорошо друг друга знаем, — мирно сказал явно забавлявшийся Ноэнта, — ну давай, Архента, попробуй добавить что-то нелепое, что нам с сеньором Гомесом надо будет оспорить. В тренировочном порядке.

— Э, — сказала я, — ну хорошо. Давайте я потребую, чтобы ты перестал сочинять стихи.

Ноэнта вытаращился на меня, как на говорящую рыбу. Поверенные переглянулись. Отец пожал плечами. Ноэнта зажмурился и несколько секунд просидел так.

— Нет. Этого не будет, — тихо сказал он.

— Окей, окей, — покладисто согласилась я, — не настаиваю.

Он выдохнул, поверенные зацарапали в своих книжечках.

— Зачем ты… Так сказала.

— Ну ты же сам сказал придумать что-то, от чего ты точно откажешься. Ты знаешь, других вариантов, чтобы наверняка, я сходу не нашла. А это прям надежно.

— Ох. Я даже на секунду поверил, что ты правда этого хочешь.

— Ну вот еще!!

Короче, мы поставили сто миллионов подписей, отец и Эухенио поставили полмиллиона подписей, нотариус все оформил с совершенно обыденным лицом («у нас в городе, вообще-то, полно некатоликов, чтоб вы знали»)

— И куда вы теперь? — спросил отец.

— Как куда? К нам, — тут же отрегировал Эухенио, — Пенелопа им комнату приготовила.

— Ну уж нет, — новобрачные и в твое гнездо порока! Я не согласен, — припечатал батюшка, — у меня тут целый этаж свободен, живите где хотите.

— В этом есть резон, — кивнул Ноэнта, — завтра-послезавтра пойдут сплетни, а в воскресенье выйдет вторая половина статьи. И ваша позиция в этом вопросе, сеньор Альсина, нам очень поможет.

Я невольно ухмыльнулась. О да.

— А что позиция? — удивился отец, — я всё изучил, меня все устраивает, что не так-то?

Эухенио тихо заржал.

— Ну что ты смеешься?

— Ох, отец, — пояснил полковник Эухенио Альсина, — ты не видишь проблемы из-за своих, эмн, деловых рефлексов. Попробуй представить, что скажет моя законная теща.

— Пусть что хочет говорит!

Ноэнта с Эухенио переглянулись, но — молодцы какие — не засмеялись.

В общем, отец озадачил прислугу, после чего мы взяли его под белы руки и перевели через сад, поднялись там в пенелопину гостиную, где уже все плясало, Эухенио шепнул ей, что комнату готовить не надо, а вот Аугусто вывести к дедушке как раз не помешает, и все было отлично.

Был поздний вечер, когда мы вошли в нашу общую комнату и уставились друг на друга.

Ну вот.

Здрассте.

— Как все просто оказалось, — пробормотал он.

— Последствия еще впереди.

— Последствия ерунда, физически нас с тобой не распнут, а остальное пренебрежимо.

Я задумалась.

— Ты прав. Пренебрежимо.

— Ну так пренебрежем же.

— Пренебрежем всецело, дорогой!

Как же он классно смеется.

Сев на постель и стаскивая сапоги, он вдруг задумался и спросил:

— Знаешь, у меня много лет была идея, когда я наконец буду с тобой рядом, попросить тебя хотя бы какое-то время не вертеться.

— Не… что?

— Белое серебро, черное серебро, — сказал он, — ты сейчас вращаешься с такой скоростью, что я только блики и вижу. Если бы мы познакомились вот только сейчас, я бы даже не сумел распознать, что ты — монета с аверсом и реверсом.

Угу. Стробоскоп, блин.

Что?

Ааа. Красивое.

Ну да. Ну что, ты согласна побыть с ним действительно наедине?

А… Да! Но как?

Да я прищурюсь и подумаю о чем-нибудь. Пока ты меня под бочок не ткнешь. Часа на два-три меня, поди, хватит.

Хи-хи.

— А теперь опять вижу, — прокомментировал он.

— Вот что, Ноэнта, — спокойно сказала я, — при прочих равных, если ты будешь об этом вежливо просить — то ну почему бы и нет. Говоришь, например — выйди ко мне, белое серебро, я пойму, о чем ты. Каждый раз не обещаю, но пожелание учесть не проблема.

— Принято, — сказал он сияя, как новенький пятак.

Мы с Архентой подождали. Переглянулись. Мысленно пожали плечами.

— Ну? — спросила я.

— Выйди ко мне, белое серебро, — прошептал он и протянул руку.

Я зажмурилась и отвернулась.

На самом деле, человеку, которому есть, что вспомнить и о чем подумать, это было не так уж и трудно. Да меня в общем, никто и не дергал — так-то Архента вечно тюкается в меня с вопросами, а тут наконец была занята чем-то другим.

Ну, оргазмы пропустить было сложно, но товарищи, если вы прожили хоть раз полста лет, то либо вы умеете игнорировать оргазм, происходящий не с вами где-то неподалеку, либо вы будете искать своего подростка по чердакам и впискам — одно из двух, и третьего не дано. А ведь у меня, если вспомнить, была еще и младшая сестра, и надо было своим присутствием дома прикрывать ее и ее юношу от вечно что-то подозревающей матушки. И еще следить, чтобы они предохранялись. За этими-то хоть не надо, слава доктору Гершвину.

Глубокой ночью Архента толкнула меня

Ты тут?

А куда я денусь?

Мне вдруг показалось, что тебя больше со мной нет, я испугалась.

Ну объективно — если вспомнить, где я тебя нашла и где ты сейчас — то в общем, оставить тебя можно с совершенно спокойным сердцем.

НЕТ!

Ой не ори ты так. Обними своего Ноэнту и спи. Никаких признаков того, что меня от тебя заберут, не наблюдается.

Хорошо.

И мы уснули.

Хорошие игры

Утром мы сидели за столом вдвоем. Отец давно ушел в контору. Ноэнта, кажется, был растерян не меньше меня — что теперь? Как смотреть друг на друга? Как разговаривать? Должно ли что-то еще произойти, или наоборот, волна отхлынет и мы сможем спокойно препираться, как дядюшка Юсебио с женой, о том, стоит ли ему есть еще один гренок с паштетом?

Тишину прервала Пенелопа, вплывшая в комнату, как королевский галеон, пузом вперед.

— Сидят и краснеют. Приятно посмотреть, — сообщила она вместо «здравствуйте».

— Давай-давай к нам, — обрадовалась я, — разбавь пафос момента, а то меня сейчас правда порвёт.

Она уселась, налила себе кофе, сжевала булочку и принялась тиранить нас на тему кто что планирует.

Я пожала плечами.

— У меня осталась одна забота, и я хочу решить ее как можно скорее, — ответила ей я.

— Какая?

— Филуна.

Ноэнта кивнул, ковыряясь в тарелке.

— Я был у них, как только приехал. Можно было бы двинуться туда прямо сейчас, но сегодня от меня требуют явиться в Каса Росада, это в четыре я должен быть там.

— Оо, — сказала Пенелопа.

Что за Каса Росада?

Дом правительства.

Ну нихрена ж себе мы с тобой замуж вышли.

— А кто там тебя хочет лицезреть-то?

— Ну как, взбучку давать будут за неправильный патриотизм. Неверно представляемый на мировой сцене образ страны, всё такое.

— А почему ты так думаешь? — вмешалась Пенелопа, — может, наоборот, орден дадут.

Ноэнта уставился на нее и тихо хихикнул.

— Догонят потом и второй дадут, точно-точно. Ты бы видела, сестрица, с каким лицом мне этот посыльный вызов передавал. Да и сам вызов, эээ, не очень оптимистично написан.

— Сестрица? — промурлыкала Пенелопа, — ооо.

Ноэнта уткнулся обратно в тарелку.

— А кто будет клеить моего мужа — откушу голову, — буркнула я в чашку с кофе.

— Да я же в шутку!

— Ну и я в шутку. Ты беременная, тебя нельзя пока до смерти казнить.

— И при чем тут моя беременность?

— Ну, роди сначала, откушу потом.

Пенелопа обрадовалась.

— Значит, еще поживем! Вот что. Раз твой занят сегодня, давай-ка я тебя повезу переодевать. И так ты в трауре хрен знает сколько лет ходишь, а в браке вообще неприлично.

— Вообще, для целей публичной демонстрации «как надо», это стоило бы сделать, — признал Ноэнта, — я вообще не подумал в эту сторону. Я тебя вообще в других цветах не представляю.

Я сама себя в других цветах не представляю.

Я сама себя в других цветах не представляю.

Что?

Что?

Так.

— Проблема в том, Пенелопа, что для меня сейчас цвет сменить, это как… нууу… как для тебя голову побрить.

— А, — сказала Пенелопа и нахмурилась. — ааа… Тогда мы сейчас загрузим этой проблемой модисток. Например, бывают же нетраурные черные платья, там, с цветной вышивкой или серебром расшитые. Сейчас там таких фасонов привезли, — ммм!

— Расшитые серебром, — протянул Ноэнта мечтательно.

Я фыркнула.

— Возьмите у Анхелы куколку и наряжайте! Нет, правда, все это очень мило, но ты мне точно обещаешь, что завтра мы сможем забрать Филуну?

— Точно нет, — отрезал Ноэнта.

— Почему?

— Ее нельзя «забрать». Ее можно навестить, с ней можно познакомиться, ее можно пригласить к себе, в любом жанре, на который она согласится, в гости или насовсем — ну, в последнем я вообще не уверен, что сразу… Получится. Но забрать ее невозможно.

Черт, он прав.

— Ей десять лет, — с недоумением сказала Пенелопа.

— Ты не знаешь ее, а я хоть немного, знаю. Перлита говорит, мы зря ее крестили Филуной, стоило бы Планчаритой.

— Ну-ка, ну-ка?

— Ну она с рождения командует шестью парнями старше себя, чего ты хочешь.

— А что она любит? — спросила я.

— Ха. Есть кое-что, за что можно зацепиться. Она любит рисовать. Я ей… там, в первый же день, нагреб сбегал рисовательных принадлежностей, но сестра говорит, краски она тратит, как будто жрет их, пять банок в день, были бы те пять банок.

— Архента. Я _знаю_ все магазины, где этим добром торгуют, — сказала Пенелопа, — и один из них в том же здании, где платья.

— Расскажи еще, какая она, — спросила Архента замершим голосом.

Ноэнта мечтательно улыбнулся.

— У нее на совершенно моем лице твой рот и твои брови. И это… вышибает дух. Она уже почти с тебя ростом. И она заполняет комнату собой, не оставляя даже продохнуть. Девочка-сталь.

— Боюсь, они сильно зазвенят, когда столкнутся, — заметила Пенелопа. Ноэнта зыркнул на нее одобрительно.

— Вот это я и хочу организовать поаккуратнее.

— Завтра, — твердо сказала я.

— Завтра, — кивнул он, — слушайте, купите мне тогда тоже там, штаны с рубашкой на смену, а то мой чемодан у Перлиты остался лежать, вечером неловко идти в присутствие в двухдневной рубашке. К издателю-то сейчас я могу хоть в чем забежать, он меня еще в кожаных штанах помнит.

— Добро, — сказала Пенелопа, поднимаясь, — пошли, сестра, сметем собой этот городишко.

Одежные вопросы мы решили быстро. А вот насчет рисования случилась засада.

— Слушай, я больше не могу, — взмолилась Пенелопа после третьего магазина, в котором, как и в предыдущих двух, было все в порядке с красками и с кисточками, но не было никакой бумаги, кроме оберточной, — завези меня домой, а то я тут прямо рожу. Не найдешь, я отдам тебе что у меня от ребят осталось, полпачки-то есть, наверное.

Ну щас. Нет.

Пенелопа вернулась домой, захватив свежекупленные шмотки для Ноэнты — да передам, передам…а я погнала возчика сначала по магазинам, потом по оптовым складам. С бумагой была полная борода. Где-то за пять минут до меня зашла учительница из гимназии и вывезла дочиста весь запас, у кого-то последняя поставка была месяц назад. На складах мне объяснили, что местная фабрика стоит, потому что какие-то неприятности вверх по реке и лес, который везут по воде, задерживается, а запасы все извели. Что те два корабля, с которыми ожидается привоз дорогой европейской бумаги, видимо, последним большим ветром смело в сторону Африки, и пока они обратно дотелепаются, — ну сеньора, вы же помните, какая буря была три недели назад? А тот, который все ж таки пришел, пришел с подмокшим трюмом, и там если бы одна бумага раскисла.

Как блин заколдовано, да что ж такое.

Я сцепила зубы и продолжила гонять возчика по все более припортовым районам. Не знаю, был ли это действительно _последний_ возможный склад, во всяком случае, уже темнело и океаном пахло совсем близко, когда худой конторщик злобно оглядел меня и фыркнул:

— Всем, чем могу помочь — это тремя упаковками архитектурного ватмана. Можете одну забрать, но распаковывать не буду, у нас не магазин тут.

— Почем? — с замершим сердцем спросила я. Ватман! Да!

Он назвал цену, сопоставимую с ценой нового платья, я тут же расплатилась, чем его заметно удивила. Он ушел вглубь полутемного склада, что-то там визгливо проорал. Вернулся, выглянул в дверь, поцокал языком, подошел к моему возчику, стал с ним о чем-то толковать. Мимо меня два мулата протащили что-то, похожее на упакованный в джутовые мешки шкаф.

Что это?

Ватман — это большая бумага, неразрезанная. И стопка, видимо, толстая.

И что мы будем с ним делать?

Резать по одной на нужные куски, чего там.

Я мысленно вспомнила, как лист А2 складывается пополам, разглаживается и по сгибу изнутри прорезается ножом… Кто-то из моих предыдущих детей, кажется, любил рисовать… Или сестра? Не помню.

А. Понятно.

Процедура утрамбовывания упакованного шкафа — ну, не совсем шкафа, эта штука была все-таки более плоская, чем шкаф… но тоже не гнулась… В общем, я еще минут десять просидела на табуреточке у входа в склад, пока четверо мужчин корячились, забивая бумагу для ребеночка в то, что у конной коляски вместо багажника. Хорошо быть сеньорой. Иногда.

Ноэнта еще не вернулся. Я оставила покупки для Филуны в коляске, предупредила возчика, что завтра мы поедем одни, муж собирался править сам, с сеньорой Пенелопой договорились, так что пусть вот это все остается тут лежать (о, как он обрадовался), ну и спасибо вам за хлопоты.

С купленной одеждой в страшно пафосных пакетах я поднялась наверх. Отцовский старший лакей сообщил, что сеньор Альсина уже ушел спать, передавал детям привет и надеялся увидеться завтра во столько-то за завтраком. Ишь, в первое утро не стал будить, но вообще о своих порядках напоминает.

На столе в отведенной нам гостиной стояла под крышками какая-то остывшая еда. Кто-то сунулся заменить, я махнула рукой, — идите спать уже, все завтра, завтра.

Он пришел совсем поздно. Злой, но веселый. Видно, что-то шло плохо, но предсказуемо плохо и в запланированную им сторону. Я отложила книжку, поднялась с дивана и пошла по комнате ему навстречу. Ел он сегодня хоть что-то или нет?

Прежде, чем я успела что-то сказать, он поймал меня за рукав и поднес палец к губам.

Ну ок. Молчу.

Молчание затягивалось. Он стоял, держал меня за рукав и просто смотрел, и в комнату сгущалось вполне ощутимое напряжение.

Он боится?

Да ладно?

Что происходит?

Ноэнта набрал в грудь воздуха, отпустил мой рукав и почти неслышно сказал:

— Выйди ко мне, черное серебро. Пожалуйста.

Мы мысленно переглянулись. О чем он хочет только со мной-то поговорить?

Ну, а чего, мы же договаривались

Ты сумеешь?

Я буду стихи наизусть себе читать

Кстати, метод.

Ладно… Постучишь потом, как всё.

Я посмотрела Ноэнте в глаза, наткнулась на очень внимательный взгляд, вот он еще смотрит, изучает, вот он сощурился, что-то решив и зрачки расширяются, как у человека, который вот-вот прыгнет с обрыва. Больше ничего я увидеть не успела.

Рука у меня на шее, нет, соскальзывает резким движением в волосы, вторая рука на талии, нет, уже ниже, и господи святый боже вот это поцелуй, где ты была, где ты была все эти годы.

Ну ок парень мне тоже есть что сказать.

Пуговицы на новой рубашке полетели во все стороны, так же, как и застежка все еще вдовьего платья. Когда я поняла, что мы падаем, обе мои руки были глубоко у него в штанах, он как-то дернул меня и повернулся, и падал спиной вниз, я едва-едва успела вытащить одну руку. Что-то загрохотало, блин, не дай бог это стол, сейчас же все тарелки будут вдребезги. Цепочка поцелуев, от ямочки под ухом, все ниже до плеча, и вот в ключицу он меня уже укусил, я в этот момент была занята тем, что помогала стащить застрявший на запястье рукав.

Ну да, добрые люди-то расстегивают…

Ну же! Еще!

Он стащил с меня остатки платья через голову, совершенно чумными глазами изучил мое лицо, держа обеими руками за плечи и поцеловал снова так, что в ушах зазвенело. Ну, в общем, звенело уже везде.

Кажется, еще что-то упало. Экономка утром меня убьет. Если доживем. Ну блин, так же было совсем не плохо, зачем менять позу? Впрочем… Ну-ка, ну-ка… Пожалуй, ты прав, да… Я прогнулась, прижавшись щекой и грудью к колючему ковру, просунула руку назад и с силой провела ногтем полосу по его ноге сверху вниз, ладонь у меня на пояснице вздрогнула, вторая скользнула вверх от лобка к груди и потянула вверх, и вот снова губы (и не только губы) на затылке под волосами, и уже обе руки на груди, и двигайся, двигайся, не останавливайся, прошу тебя…

И вот мы уже оба сидим, глядя друг на друга, на ковре и остатках одежды, вокруг хаос и комната все еще плывет наискосок, и он смеется и потирает плечо. Крови нет, хорошо, но…

Я непроизвольно подняла руку и провела пальцем от уха до плеча. Судя по ощущениям, цепочка засосов размером с один длинный синяк… Со второй стороны то же самое.

Я подглядывала.

ЧТО????

Ее голосок даже более тонкий и ломкий, чем обычно.

Извини.

БЛИН. БЛИН!!!!!!!

Нет-нет, не бойся.

Это не то же самое! Архента!

Да, да. Совсем не то, совсем. Я сначала испугалась, да. Но это совсем не то. Спутать нельзя. Я тебе сейчас покажу.

Покажешь что?…

— Слушай, — может перестанем ломать добро твоего батюшки и пойдем в постель? — спросил Ноэнта.

Пожалуй, — рассеянно говорю я и довольно неуклюже пытаюсь встать. Он поднялся, взял меня за руки и повёл за собой.

— Пойдем-пойдем, я не все тебе еще сказал, что хотел.

Погоди, погоди, женщине надо поразмыслить.

Он почти швырнул меня в кровать, упал рядом, прижал к себе, я начала отбиваться.

— Что-то не так? — глаза серьезные, совершенно трезвые.

— Всё так и более чем… Но вот что, ложись-ка носом вниз на минутку.

— Вот так?

— Так. Ничего особенного. Мне надо посмотреть на твое плечо… И вообще, опомниться.

— Все в порядке с моим плечом, — бурчит он в подушку. Я сажусь верхом на него и берусь обеими руками за плечи. Вот где я его тяпнула. Не прокусила, и хорошо. Разминаю тяжелые, твердые мышцы.

— Что ты делаешь?

— Когда надо, чтобы мужчина не мешал хотя бы пару минут подумать — массаж лучший способ из возможных.

Еще минет. Хи-хи.

В следующий раз, Архента. К тому же… впрочем, обсудим это позже.

— Ты снова мокрая.

— Ну еще бы.

— Я долго так не пролежу.

— Долго не надо.

Так что ты хотела мне показать?

В слоу-мо, вот мы, еще даже почти одетые, падаем, и его голова вот-вот ударится об пол, но моя ладонь ловит и пружинит, так что удар приходится ниже, примерно туда, где я сейчас разминаю.

А как иначе-то, Архента?

Ну! А вот?

Другой кадр — уже я лечу лицом в ковер, за считанные сантиметры его ладонь мягко ловит меня, поворачивает чуть вбок и исчезает. Она, что записала мне полное хоумпорно? Ай да девочка, вот спасибо.

Ну. Зачем бы ему разбивать мне нос?

Ты не понимаешь. Вы, два взрослых черта, катались тут по полу, били посуду, рычали и кусались и ни на секунду ни один из вас не терял контроля над происходящим.

Хм.

Мало того. Каждый из вас прилагал все усилия, чтобы второй этот контроль потерял.

Хм!

Да снаружи никто бы этого не понял никогда! Но я была внутри, внутри всего этого, и я точно знаю!

Ну… прости.

Ты не понимаешь! Вообще не врубаешься! Когда все закончилось, он трогал то место, куда ты его укусила и смеялся, он говорил — я победил, ты сорвалась — а ты вместо ответа показала ему синяк на шее и тоже ухмыльнулась.

А. Ээ.

Почему ты мне никогда даже не намекала на существование этой игры?…

А. Это легко сказать. В это играть можно только с тем, кому доверяешь.

А. Да.

Да, правда. — она втянула воздух и яростно прошептала почти вслух:

Ты же научишь меня, да?

Я не выдержала и расхохоталась, уткнувшись Ноэнте в спину.

— Что там у меня такого смешного? — не выдержал он, вытянулся, провернулся прямо под моими бедрами и лег на спину.

— Ты и в этом ракурсе отличный, — не стала возражать я, все еще смеясь.

— Не знаю, как ты, лично я уже вполне опомнился.

— Я заметила. Ну-ка, дай-ка я сяду получше…

Он втянул воздух сквозь сжатые зубы.

Научишь?

Чему тут учить? Бери и делай.

Она низко наклонилась и провела языком по его животу и груди вверх, вверх, до самой ямочки между ключиц.

Это лучшая игра, которая только может быть.

Ну нет, есть и другие, тоже хорошие.

Изучим и их.

Договорились.

В гостиной утром было чисто. Батюшкины слуги за завтраком ходили с крайне официальными лицами. Отец долго расспрашивал Ноэнту, с кем тот вчера имел дела в Каса Росада, потом развернул газету. Я пила кофе и пыталась игнорировать гул и звон, эхом гулявшие по всему телу. Это нормально. Это… черт, ты не знаешь этого слова по-испански. В общем, да, кровь докипает, обычное дело.

— Ха, — сказал отец, — слушайте. Вчера аргентинский студент-математик Хосе Педро Мария да Чойя сыграл вничью партию с Капабланкой.

— С кем? — ахнула я.

— Это же твой дворовый мальчишка, верно?

— С кем-с кем?

— С Кубы приехал какой-то гроссмейстер. Проводят с ним серию матчей, он всех обыграл, ну, вот, две ничьи всего лишь, вторая с Роландо Илией.

— Фамилию гроссмейстера повтори, пожалуйста.

— Капабланка.

— Ааа…абалдеть.

— Ты его знаешь?

— Это чемпион мира.

То есть ой. Может быть, будущий чемпион мира.

— Ну, тут такого не написано… Но согласись, новость приятная.

— Да не говори. Хосе герой.

Отец фыркнул.

Мы быстро доели и вымелись. Ноэнта взял поводья, я села назад и лошадка зацокала сначала по мостовой, потом по пыльным грунтовым улицам предместий.

Мы оба молчали.

Домик, у которого он остановил коляску, был маленький, но чистенький. За дворами этой улочки уже уходили вниз с холма какие-то пустыри, поросшие редкими деревцами и густой травой. Ноэнта приподнялся на козлах и громко, пронзительно свистнул.

— Эгей! — раздался звонкий крик откуда-то издалека, — кто там? Отец? Ты?

На дальнем заборе появилась фигурка, почти неразличимая против солнца, спрыгнула во двор, перебежала и встала в трех шагах от коляски.

— Привет, отец. Ха! Ты привез женщину!

Она посмотрела на меня. Нахмурилась. Улыбка поблекла и исчезла с ее лица, глаза потемнели. Вгляд задержался на моих губах — да, действительно… Именно такой рот она каждый день видит в зеркале… Взгляд метнулся к Ноэнте, на его руки. Кольцо.

— Это же… — прошептала она и лицо ее захлопнулось, как дверца сейфа.

— Здравствуйте, сеньора, — ее голоса хватило бы остудить пару рефрижераторов.

Стоит прямо. Косы болтаются за спиной. Руки — все в каких-то пятнах, держит на отлете, в разные стороны. И смотрит.

Ноэнта открыл было рот, что-то сказать.

Но тут из-за дома раздался женский крик.

— Филуна! Филуна!

— Тетя Перлита, я здесь, — не отрывая взгляда от меня, рявкнула девочка, — я занята.

— Филуна, сколько раз я говорила тебе не разрисовывать забор? — поближе.

— Тот забор в сторону пастбища, никто его не видит!

Из-за дома выбежала высокая, почти как Ноэнта, полная индеанка. Нет, метиска.

— Филуна… Ой, брат, здравствуй… Здравствуйте… сеньора…

— Филуна, я же тебе накупил, на чем рисовать, — со смешком сказал Ноэнта.

— На бумаге? Ну нет! Бумага, — она сложила квадратик из больших и указательных пальцев и скорчила в нем рожицу, — бумага маленькая! Я не люблю маленькие рисунки!

Так вот какой был твой подарок, Господи.

Где-то далеко, глубоко я услышала тихий глуховатый смешок.

Им тоже надо еще будет суметь воспользоваться.

Да.

Я соскочила с коляски, подошла к девочке на расстояние двух шагов, — она хмуро зыркнула на меня — и сказала:

— Видишь ли, дочка… Есть кое-что о бумаге, чего ты еще не знаешь.

…Вы спросите, было ли в этой истории что-то еще. Конечно было, и довольно многое. Но рассказ окончен, и все, что мы можем, из нашего времени и нашей Вселенной — это только заглянуть, напоследок, в Интернет.

Content

Серебро

Подарки

Распаковка

Бантик

Обертка

Прятки и фокусы

Застолье

Передышка

Чтение с табуреточки

Чистописание

Рисование

Игры на свежем воздухе

Игра в монетку

Неурядицы

Пирожки

Ладушки

Игры с котиком

Гости

Луна и грош

В домике

Плохая игра

Цветочки

Ягодки

Последняя сказка

Арифметика

География

Замри

Хорошие игры