Михаил Широкий

Старуха

I

Выйдя за пределы школьного двора и попрощавшись с одноклассниками, Миша уже собрался было двинуться домой, как вдруг заметил на противоположной стороне улицы долговязого худощавого парня в синей футболке и спортивных штанах. Рядом с ним находился велосипед, прислонённый к росшему поблизости деревцу. По-видимому, парень поджидал кого-то, кто вот-вот должен был выйти из школьных ворот, так как внимательно присматривался к учащимся, поодиночке или группами покидавшим школьные пределы и рассеивавшимся в разные стороны.

Увидев наконец того, кого он ожидал, – а это был как раз Миша, – парень удовлетворённо тряхнул головой и приветственно помахал ему.

Миша, приметив знакомую фигуру, тоже слегка взмахнул рукой и, изменив направление своего движения, зашагал навстречу приятелю.

– Привет, Димон, – поздоровался он, пересёкши дорогу и приблизившись к товарищу, стоявшему со своим транспортом на неширокой, поросшей чахлой травкой полосе между тротуаром и проезжей частью. – Вот уж не ожидал. Каким это ветром тебя сюда занесло?

– Меня не ветер носит, а верный железный конь, – с улыбкой возразил Димон и нежно погладил упругое кожаное седло велосипеда. – На нём я куда угодно, хоть на край света, готов рвануть. Надёжная тачка, не подведёт.

Миша чуть усмехнулся и кинул беглый взгляд на Димонов велик – цвета морской волны, ухоженный, идеально чистый, без единой царапинки или пятнышка, ослепительно блестевший в ярком солнечном сиянии. Сразу было видно, что он являлся предметом особых забот и, наверное, предметом гордости своего хозяина, очевидно, не жалевшим усилий для поддержания «железного коня» в безупречном виде.

– В достоинствах твоей телеги я нисколько не сомневаюсь, – не без иронии проговорил Миша, переводя взгляд с велосипеда на его счастливого обладателя. – Но думаю, ты явился сюда не для того, чтобы в очередной раз поведать мне о них.

Димон качнул головой и попытался придать своему лицу серьёзное выражение.

– Угадал, не для этого. Просто так, без веского повода, я б не прикатил сюда. И раз я тут, значит, есть причина. Важная причина.

– Ну и что там у тебя за причина? – поинтересовался Миша, немного заинтригованный многозначительным вступлением друга, но старавшийся не показывать этого и сохранявший на лице равнодушную, слегка насмешливую мину.

Но Димон не спешил с ответом. На его физиономии появилось таинственное, сосредоточенное, немного напряжённое выражение человека, собирающегося сообщить пребывающей в полнейшем неведении аудитории только ему одному известную, никому другому пока что не ведомую потрясающую новость.

– У нас во дворе – небольшое чепэ, – медленно, растягивая и подчёркивая слова, вымолвил он чуть погодя и снова умолк, точно опасаясь, что принесённая им ошеломляющая весть сорвётся у него с языка раньше времени и эффект от неё будет значительно ослаблен.

Миша приподнял левую бровь. Его показное безразличие стало уступать место потревоженному любопытству.

– Что там такое случилось?

Димон опять немного потянул время. Он снова любовно провёл ладонью по седлу велосипеда, окинул полупустую улицу быстрым взглядом, словно проверяя, нет ли поблизости посторонних, после чего скрестил руки на груди, упёрся в собеседника пристальным, немигающим взором и, выдержав ещё одну выразительную паузу, отчётливо, с расстановкой произнёс:

– Добрая умерла!

После этого краткого сообщения обе Мишиных брови подскочили кверху, а на лице изобразилось искреннее удивление.

– Да иди ты! Серьёзно?

Достигший желаемого результата и крайне довольный этим, Димон, наслаждаясь впечатлением, которое произвела на друга оперативно доставленная им горячая новость, утвердительно тряхнул головой и для вящей убедительности рубанул воздух ребром ладони.

– Да. Информация точная, проверенная, из самого надёжного источника – от бабок-соседок. Так что можешь не сомневаться.

Однако, вопреки Димоновым уверениям, на Мишином лице наряду с изумлением было написано лёгкое недоверие.

– Странно… очень странно, – проговорил он, продолжая двигать густыми чёрными бровями. – Ведь совсем недавно, кажется, позавчера, я видел её во дворе…

– Значит, больше не увидишь, – вставил Димон, широко улыбаясь, как если бы речь шла о чём-то весёлом и забавном.

– Она сидела на лавке с другими старухами, – вспоминал Миша, пропустив мимо ушей реплику напарника. – И выглядела она, по-моему, нормально, как обычно. На умирающую, во всяком случае, совсем не была похожа.

Димон, немного задетый сомнением приятеля в достоверности принесённого им известия, хмыкнул и скривил губы в презрительной ухмылке.

– Ну, ничего странного тут нет. Всё как раз таки очень естественно и закономерно. В том возрасте, в котором была наша Добрая, такие неприятности с людишками частенько случаются.

– Так-то оно так, – не очень твёрдо, будто всё ещё сомневаясь, промолвил Миша. – Но, согласись, неожиданно. Она, конечно, была старуха, но довольно крепкая, бодрая, живая… порой даже слишком живая, – прибавил он с кривой усмешкой. – И на тот свет вроде совсем не собиралась. Казалось, будет жить до ста лет.

Димон фыркнул.

– Эк ты загнул. До ста! В наших широтах столько не живут. Целый ряд обстоятельств не благоприятствует этому. Экология, отсталая медицина, низкий уровень соцзащиты… общая напряжённая, нервозная атмосфера… ну и всё такое прочее.

Миша, однако, не переставал недоверчиво покачивать головой.

– Ну всё равно… неожиданно это как-то… Вроде бы ничто не предвещало.

Димон закатил глаза кверху и передразнил приятеля:

– Не предвещало! А ты что ж, думаешь, на физиономии у человека, которому недолго осталось, трупные пятна должны выступать прежде смерти? Ничё подобного. Часто бывает так, что человечек буквально пышет здоровьем и выглядит так, что хоть картину с него пиши. И кажется, что жить он будет, вот как ты говоришь, до ста лет…

Говоря это, Димон протянул руку к ближайшей к нему ветке соседнего деревца и сорвал с неё маленький зелёный листик. Повертел его немного между пальцами, чуть надорвал и уронил на землю.

– А человечишко этот, – продолжал он, глядя на то, как листик, перевернувшись в воздухе несколько раз, упал в траву у его ног, – несмотря на свой цветущий вид, в один прекрасный день внезапно раз – и отбрасывает коньки. И все потом гадают: как же так получилось, что тот, кто, как казалось, их всех переживёт, вдруг взял да и сыграл в ящик раньше всех?

Видимо, убеждённый такими глубокомысленными доводами, Миша согласно кивнул и со вздохом развёл руками.

– Ну что ж, померла так померла. Как говорится, пусть земля будет ей стекловатой… И ещё царство небесное.

Димон с сомнением качнул головой.

– Царство небесное? Ну это вряд ли.

– А, ну да, – будто только что вспомнив о чём-то известном им обоим, краем губ усмехнулся Миша.

После этого друзья ненадолго примолкли, глядя в разные стороны и думая каждый о своём. Миша хмуро, не слишком приязненно посматривал на высившееся поодаль серое трёхэтажное здание школы, утопавшее в пышной тёмно-зелёной растительности, испещрённой кое-где всё ещё яркими, но уже начинавшими понемногу блёкнуть цветами. Димонов же взор, гораздо более жизнерадостный и довольный, чаще всего останавливался на своём излюбленном объекте – новеньком сияющем велосипеде, которым он, казалось, никак не мог натешиться.

Вероятно, это зрелище навеяло на Димона приятные, духоподъёмные мысли, потому что его лицо озарилось улыбкой, а голос, когда он снова заговорил, был весёлым и звонким.

– Ну ладно, чёт застоялись мы тут с тобой, – прервал он затянувшееся безмолвие и легонько хлопнул по плечу немного пригорюнившегося друга. – Трогаемся. Время обеденное, и я совсем не прочь подкрепиться.

С этими словами он взялся за руль велосипеда и покатил его к тротуару. Оседлав своего «железного коня», обернулся к приятелю и указал ему на раму.

– Такси свободно. Плиз!

Миша, по-прежнему будто слегка опечаленный чем-то, вздохнув, уселся на любезно предложенное ему не слишком удобное, но вполне привычное, нисколько не стеснявшее его сиденье.

Димон оттолкнулся ногой от невысокого узкого бордюра, отделявшего зелёную полосу от тротуара, и нажал на педали, понемногу набирая скорость.

– А чё это ты сник вдруг как-то? – поинтересовался он, обратив внимание на пасмурный вид напарника. – Тебя что, так расстроила кончина Доброй?

Миша сделал бодливый жест головой.

– Ну вот ещё, стану я из-за этой старой калоши расстраиваться! Туда ей и дорога.

– Я тоже так считаю, – поддержал Димон. – Но тогда в чём дело? Чё ты смурной такой? Двойку получил, что ли?

Миша не ответил. Насупился и подобрал губы, явно не выказывая желания удовлетворять любопытство товарища.

А тот, искоса, с лукавым прищуром поглядывая на него, продолжал высказывать предположения:

– А может, ты влюбился? От этого вечно расстройства всякие, по себе знаю… Особенно когда без взаимности, – значительным тоном подчеркнул Димон.

Миша по-прежнему хранил молчание, как если бы то, что говорил приятель, совершенно не касалось его.

Но Димон не унимался. По-видимому, чрезвычайно увлечённый этой темой, он, уже не глядя на дорогу, а буравя вместо этого упорным, испытующим взглядом упорно не желавшего откровенничать друга, зудел, как назойливая муха, у него над ухом:

– Я давно уже стал замечать, что с тобой чёт не так. Что ты чуток не в своей тарелке. Месяц, если не два… Так чё там с тобой, колись уже?

Но Миша, очевидно, не собирался колоться. Он лишь с задумчивым видом передёрнул плечами и, покосившись на спутника, с тонкой усмешкой промолвил:

– Ты на дорогу лучше смотри. Не отвлекайся.

Димон, поняв, что его натиск остался безрезультатным, тоже раздражённо дёрнул плечами, буркнул что-то себе под нос и быстрее завертел педалями.

Остаток пути спутники провели в угрюмом молчании, явно недовольные друг другом.

Спустя минуту-другую они уже были в своём дворе и катили по широкой асфальтированной дорожке, затенённой выстроившимися по правой её стороне высокими раскидистыми деревьями и усыпанной мелкими сухими веточками и листьями. Которая через несколько секунд привела их к большому деревянному сооружению, расположенному на самом краю двора, по соседству с высившейся чуть подальше, совсем недавно возведённой девятиэтажкой. Это было старое, неизвестно кем и когда сооружённое, сложённое из почерневших, искривлённых, потрескавшихся от времени досок строение, объединявшее под своей крышей три сарая, один из которых, центральный, принадлежал Димону, являясь его главной резиденцией, летним стойлом его «железного коня» и штаб-квартирой возглавлявшейся им дворовой компании.

Пока Димон открывал дверь и загонял велосипед внутрь, Миша прохаживался поблизости, у подножия стоявших напротив сарая развесистых деревьев, покрывавших эту часть двора мягкой голубовато-серой тенью. Взгляд его некоторое время рассеянно блуждал вокруг, пока наконец не упёрся в ближайший подъезд соседнего трёхэтажного дома, у входа в который стояли две расположенные одна против другой лавочки с высокими, чуть покатыми спинками.

– Вот здесь я видел её в последний раз, – проговорил он, качнув головой в сторону лавок.

– Кого? – спросил Димон, запиравший в этот момент дверь сарая.

– Добрую, кого ж ещё. Она, как обычно, сидела там и балакала о чём-то с другими старухами.

– А-а, – протянул Димон, приблизившись к другу и обратив взгляд в том же направлении, куда смотрел тот. – Н-да, колоритная была бабулька. Такую нескоро забудешь. Нам будет её не хватать.

Затем они одновременно подняли глаза и задержали их на двух окнах на втором этаже, одно из которых было снабжено балконом. Это были окна квартиры скончавшейся старухи. Рамы в них были гнилые, трухлявые, державшиеся буквально на честном слове; стёкла – мутные, запылённые, в нескольких местах треснувшие; за ними едва виднелись мятые, выцветшие занавески, больше похожие на тряпки; а дальше, в глубине помещений, застыл плотный грязно-бурый сумрак. Хозяйка этого жилища умерла лишь накануне, а между тем, взглянув на эти окна, можно было подумать, что оно пустовало уже долгие годы.

– Нет, что ты там ни говори, а это всё-таки довольно странно, – промолвил Миша, не отводя взгляда от этих тёмных безжизненных окон, напоминавших два огромных незрячих глаза. – Ведь ещё позавчера была жива-здорова. И вроде бы неплохо себя чувствовала.

– А сейчас чувствует себя просто превосходно, – мрачно пошутил Димон.

– Да, уж теперь-то она наконец угомонилась, – кивнул Миша и перевёл взор обратно на лавки и дверь, ведшую в подъезд. – Хотя я, честно говоря, никак не привыкну к этой мысли. Всё кажется, что она вот-вот появится и, как водится, напустится на нас.

Димон небрежно осклабился.

– Ну, это вряд ли. Из тех краёв, где она нынче обретается, не возвращаются. Я, по крайней мере, таких случаев не припомню. Так что можешь быть совершенно спокоен на этот счёт: Добрую мы больше не увидим. На этом свете уж точно.

– А на том? – несколько неожиданно, словно против воли, вырвалось у Миши.

Димон пожал плечами и ответил не сразу.

– Что будет на том, даже я не знаю. – И, немного поразмыслив, прибавил: – И не советую тебе, друг мой, задумываться над такими сложными вопросами. Рановато.

Миша ничего больше не сказал и вновь обратил взгляд на серые, подслеповатые, точно подёрнутые дымкой окна, за которыми совсем недавно, ещё вчера, обитала так внезапно и нечаянно преставившаяся старушка. Глядя на эти давным-давно не мытые неряшливые окна, особенно выделявшиеся и бросавшиеся в глаза при сравнении с соседскими, нетрудно было догадаться, что либо здесь влачат своё жалкое, выморочное существование какие-то асоциальные типы, привыкшие жить среди грязи и нечистот и не считающие необходимым хотя бы изредка прибраться в занимаемых ими помещениях, либо же доживает свой затянувшийся век всеми забытый, никому не нужный, одинокий и немощный старик или старуха, уже не имеющие сил навести порядок и чистоту даже на своей скромной жилплощади, сделать её мало-мальски приглядной хотя бы с внешней, всем видимой стороны.

– Ладно, пошли домой, – нарушил молчание Димон и сделал шаг вперёд. – А то мне жрать уже конкретно хочется. В животе аж трескотня какая-то начинается.

Миша кивнул и, ещё раз скользнув взглядом по будто завораживавшим его старухиным окнам, двинулся вслед за товарищем.

Они пошли в обратном направлении по усеянной зелёными и уже начинавшими желтеть листьями тенистой аллее и, достигнув Димонова подъезда, расстались, договорившись встретиться вечером.

II

Придя домой, Миша умылся, переоделся и плотно пообедал, после чего, почувствовав утомление и даже сонливость, решил немного передохнуть и отправился в свою комнату. Там он растянулся на диване и, поблуждав некоторое время тусклым, безразличным взглядом вокруг, мало-помалу смежил внезапно отяжелевшие, будто налившиеся свинцом веки. Перед ним тут же замелькали неотчётливые, размытые картины, в которых смутно, порой в совершенно преображённом и искажённом виде угадывались события минувших дней, а иногда и более отдалённого прошлого. Они проходили перед его мысленным взором бурной, нестройной чередой, без всякого порядка, сталкиваясь, путаясь, наслаиваясь и перемешиваясь одна с другой. И ему лишь изредка удавалось выхватить из этой бессвязной, бестолковой сумятицы что-то более-менее чёткое и узнаваемое, сколько-нибудь похожее на то, что было в действительности.

И в первую очередь – её черты. Той, которая занимала его мысли уже около двух месяцев. И не просто занимала, а по сути медленно, но верно вытеснила из них всё остальное и в конце концов заполонила их, воцарилась в них, утвердила свою безраздельную, ничем не ограниченную власть. И он, поначалу относившийся к этому легкомысленно, без особого внимания, как к одному из многих мимолётных, ни к чему не обязывающих увлечений, которым он был в высшей степени подвержен, в какой-то момент вдруг понял, что, кажется, это уже не шутки, что это всерьёз и надолго, что, похоже, назад дороги нет. Понял тогда, когда заметил, что, о чём бы он ни подумал, в его мыслях неизменно всплывала она, о чём бы и с кем бы ни говорил, всякий раз незаметно для самого себя переводил разговор на неё.

Впрочем, незаметно только для себя, но не для остальных. Все вокруг, прежде всего его друзья, очень быстро смекнули, куда дует ветер, на какую ногу он захромал. И словно обрадовались этому и ухватились за этот повод, принявшись сначала иносказательно, стороной, а затем всё более явно и откровенно подтрунивать над ним, делать туманные, но выразительные и порой скабрёзные намёки, задавать наводящие вопросы, на которые ему нечего было ответить. А вот сегодня его лучший друг уже в открытую, без всяких оговорок, поинтересовался, что это с ним такое происходит, отчего он сам не свой, в чём причина этого? И откровенно, хотя вроде бы в шутку, высказал то, о чём трудно было, понаблюдав за Мишей, не догадаться: уж не влюбился ли он?

Ну да, чёрт возьми, да! Чего спрашивать о том, что и так видно встречному и поперечному? Что, наверное, написано у него на лбу. Он действительно влюбился! И уже ничего не мог поделать с этим. Не мог даже скрыть это. Это было сильнее его. Внезапно, нежданно-негаданно нахлынувшее на него, налетевшее, как буря, чувство совершенно поработило его, подчинило его себе без остатка, стало его навязчивой идеей, преследовавшей его по пятам. И это было тем более неожиданно, ошеломляюще, даже в какой-то мере пугающе, что такое случилось с ним впервые, ничего подобного прежде не было. Были увлечения, как правило, кратковременные и неглубокие, разговоры, объятия, поцелуи. Но всё это было так-то неосмысленно, несерьёзно, как будто понарошку. И расставания происходили легко, безболезненно, почти незаметно, не оставляя в душе никаких следов, а уж тем паче ран…

Раздумывая обо всём этом, Миша ждал, что среди множества лиц, проплывавших перед ним в начинавшей охватывать его дремоте, появится и то лицо, о котором он грезил дни и ночи… Но вместо этого из пёстрой копошащейся гущи смутных, неоформленных мыслей и неясных, расплывчатых образов внезапно выплыло суровое, неподвижное, мертвенно бледное обличье, изборождённое глубокими морщинами, с плотно сжатыми тонкими синеватыми губами, хищным крючковатым носом, длинным заострённым подбородком, с рассыпанными по низкому нахмуренному лбу редкими седыми прядями и обведёнными тенью запавшими бесцветными глазами, безучастно и отчуждённо, словно ничего не видя, устремлёнными в пустоту…

Так ясно и отчётливо, будто наяву, увидев это угрюмое, малосимпатичное лицо, уже задремавший было Миша встрепенулся, насупился и провёл рукой по глазам, будто пытаясь отогнать от себя мрачное наваждение. Затем приподнялся с подушки и опёрся на локоть. Морщась и потирая пальцами лоб, несколько секунд бесцельно бродил взглядом по комнате.

Немного погодя, уяснив, что это лишь померещилось ему, он качнул головой, чуть усмехнулся и снова уронил голову на подушку. Как-то незаметно он позабыл о своих любовных терзаниях, уже так долго не дававших ему покоя. Их вытеснило явившееся ему только что не слишком приятное, жутковатое видение – худое, безжизненное старческое лицо, обтянутое тонкой, сухой, похожей на пергамент кожей, с мутными, остановившимися глазами, откуда-то из глубины черепа незряче и мёртво глядевшими в никуда.

Он сразу же узнал это лицо, хотя оно явилось ему лишь на мгновение, в коротком мимолётном полусне, а затем, едва он стряхнул с себя дрёму и открыл глаза, бесследно исчезло, растаяло, как уносимая ветром дымка. Да, это была она. Та, о скоропостижной кончине которой он узнал совсем недавно и в которую до сих пор не мог до конца поверить. Но теперь, после того как перед ним в сумрачном сонном видении возникло это застылое, неживое лицо с пустыми остекленелыми глазами, он вдруг почему-то окончательно и несомненно уверовал в то, что Доброй больше нет на этом свете.

Полуприкрыв глаза и чуть нахмурив лоб, Миша задумался и невольно стал перебирать в памяти события и эпизоды, связанные с почившей соседкой. И постепенно, шаг за шагом, перенёсся в мыслях на несколько месяцев назад, в то время, когда в их дворе откуда ни возьмись объявилась молчаливая, флегматичная с виду старуха со строго поджатыми губами, колючим, пронизывающим взглядом серых водянистых глаз и высокомерно-презрительным выражением на болезненно бледном, с коричневатым оттенком, лице. И поселилась в двухкомнатной квартире на втором этаже, грязные, потемневшие от пыли окна которой он созерцал незадолго до этого, стоя возле сарая.

При этом он не мог не вспомнить также и о тех довольно любопытных персонажах, что обитали на этих квадратных метрах до появления новой жилицы. Это была хорошо известная всей округе пьяница и скандалистка Вера и её сожитель, как нетрудно догадаться, человек того же пошиба, имени которого никто из соседей так и не узнал. Эта сладкая парочка вела чрезвычайно буйную, разгульную жизнь, практически все свои неизвестно откуда бравшиеся доходы тратила на выпивку и закуску – с очевидным перевесом в пользу первой, – а свою квартиру превратила в самый настоящий притон для алкоголиков, бомжей и всевозможного сброда, разного рода мутных, подозрительных субъектов, чуть ли не ежедневно стекавшихся отовсюду по хорошо известному им адресу и приятно проводивших здесь время. Причём довольно часто приятное времяпрепровождение затягивалось далеко за полночь и заканчивалось весьма бурно – громким выяснением отношений, воплями, грохотом, рукоприкладством – и, как итог, приездом полиции и усмирением буянов. После этого обитатели весёлой квартиры на некоторое время затихали, уходили в подполье, пропадали из поля зрения, словно их и не было вовсе. Но ненадолго. Вскоре вспугнутые и разогнанные кто куда друзья-приятели возвращались и брались за старое. И жизнь на втором этаже снова била ключом, и всё продолжалось по-прежнему. И казалось, этому не будет конца.

Но вдруг совершенно неожиданно всё закончилось. В один прекрасный день Вера и её безымянный сожитель бесследно исчезли, сгинули, как в воду канули. А на освободившейся жилплощади водворилась неведомо откуда взявшаяся, никому не известная старушка с каменным, вечно хмурым, как будто чем-то недовольным лицом и острыми, пронзительными, казалось, видевшими всех насквозь глазами. На вопросы удивлённых, ничего не понимавших соседей она отвечала крайне скупо, не вдаваясь в детали и ограничившись самыми общими сведениями. Сказала, что зовут её Авдотьей Ефимовной, что ей что-то около восьмидесяти лет (сколько именно, она, мол, и сама точно не помнит), что приехала она из деревни по приглашению своей двоюродной племянницы Веры, так как в городе одинокой, беспомощной старухе ещё можно кое-как, худо-бедно прожить, а в деревне совсем уж невмоготу. Но как называется эта деревня и где она находится – об этом она не сочла нужным сообщить, видимо посчитав эти подробности излишними. Также, несмотря на долгие и настойчивые расспросы обуреваемых любопытством соседей, умолчала она и о том, куда так внезапно и таинственно пропала её племянница со своим благоверным, которых никто и никогда больше так и не увидел, как если бы они в буквальном смысле провалились сквозь землю.

Впрочем, жителей дома не слишком огорчило неожиданное исчезновение беспокойных обитателей весёлой квартиры. Напротив, скорее обрадовало и позволило им наконец вздохнуть с облегчением. В подъезде разом стало тихо и спокойно; прекратились ночные оргии, попойки, скандалы, драки; сюда перестали нырять различные тёмные личности с помятыми, испитыми физиономиями и блудливо бегающими глазами, ещё совсем недавно бывшие тут завсегдатаями и самыми дорогими гостями и чувствовавшие себя здесь как дома. Ещё ничего не ведая о происшедших переменах и по привычке постучавшись в знакомую дверь, они вместо прежней радушной, гостеприимной хозяйки увидели старую каргу с мрачным землисто-бледным лицом и недвижным, въедливым взором, от которого невольно делалось не по себе. И с присущей людям подобного сорта сообразительностью поняли, что праздник жизни на этой территории окончен и им ничего тут больше не светит. И понемногу забыли сюда дорогу.

Таким образом, жильцы в определённой мере были даже благодарны новой соседке за тишину, спокойствие и порядок, установившиеся в подъезде после убытия в неизвестном направлении её предшественников и прекращения посещений многочисленных шумных визитёров. Мало-помалу люди перестали интересоваться судьбой пропавших и стали понемногу забывать о них, точно их никогда здесь и не было. Так же слабо интересовались окружающие правами явившейся как будто из ниоткуда старушки на занятую ею жилплощадь, резонно полагая, что раз у соответствующих органов не возникло никаких вопросов к ней по этому поводу, значит, с правами на квартиру у неё, очевидно, всё в порядке, владеет она ею по закону и может распоряжаться ею как пожелает.

Таким образом, Авдотья Ефимовна благополучно и ко всеобщему удовлетворению (если не считать, конечно, жестоко разочарованных приятелей бывшей хозяйки) обосновалась на новом месте жительства и стала вести тихую, неприметную, размеренную жизнь, с виду ничем не отличавшуюся от жизни других пожилых обитательниц дома, с которыми она почти каждый вечер прогуливалась по двору или сидела на лавке возле подъезда, ведя длинные, нескончаемые старушечьи беседы на самые разнообразные темы.

Однако всё оказалось далеко не так благостно и гладко, как представлялось вначале, и вскоре во дворе при самом активном участии новой его жительницы произошли довольно странные и удивительные события, непосредственным или косвенным очевидцем которых был Миша. Но которые от этого не стали для него, так же как для Димона и прочих его друзей, более понятными и объяснимыми, вызывающими меньше вопросов и поддающимися разумному, логичному толкованию.

А началось всё с того, что у Авдотьи Ефимовны отчего-то не заладились взаимоотношения с молодёжью. То ли старухе, прожившей, по её словам, всю жизнь в деревне и привыкшей к тамошним тишине и покою, не понравились шум и суета, производившиеся городской детворой; то ли здешние дети показались ей чересчур наглыми, развязными, своевольными, слишком много себе позволяющими; то ли, наконец, это был обычный, традиционный конфликт поколений, неизменный, неизбежный и неразрешимый во все времена, – как бы то ни было, но вскоре после своего появления во дворе она вступила с местным молодым поколением в решительную, упорную, бескомпромиссную борьбу, борьбу не на жизнь, а в некоторых случаях в прямом смысле слова на смерть, борьбу, возможно, значительно сократившую её дни.

Но так как вступить в открытое противоборство со всей здешней молодёжью разом ей было явно не по силам, она для начала выбрала главным объектом для своих наскоков того, кто показался ей наиболее разнузданным, нахальным и зловредным. Таковым оказался Димон. Он-то и попал под раздачу в первую очередь. Прежде всего потому, что его сарай, посещавшийся им почти ежедневно, а иногда и по нескольку раз на дню, и бывший центром притяжения для его бесчисленных друзей и знакомых, находился буквально в шаге от старухиного подъезда, от лавочки, на которой она сидела, от тенистой аллеи, по которой она прогуливалась вечерами. Среды их обитания соприкасались вплотную, пути их постоянно пересекались, и они при всём желании никак не могли избежать встреч друг с другом.

Но Авдотья Ефимовна, казалось, и не пыталась избегать таких встреч; напротив, она как будто нарочно искала их, усиленно нагнетая при этом напряжённость и в открытую, не слишком стесняясь, провоцируя конфликты и ссоры. Едва завидев возле сарая Димона и его товарищей, она немедленно приближалась к ним и начинала прохаживаться вокруг да около, хмуря брови, кидая на них неприязненные, горевшие мрачным огнём взгляды и сердито бормоча что-то себе под нос. Затем, видя, что её манёвры не оказывают на разбитных, беззаботных юнцов никакого действия, она перешла к более сильным, вербальным средствам – стала осыпать своих противников ругательствами, проклятиями и угрозами, порой довольно колоритными и забористыми, которые немного странно было слышать бабушки-божьего одуванчика. Однако её это, очевидно, нисколько не смущало, и она настойчиво и энергично, изо дня в день, осуществляла свои бурные словесные атаки, не без оснований полагая, что капля камень точит и что своим упорством и неутомимостью она в конце концов добьётся результата.

И добилась. Не сразу и не всего, чего она, по-видимому, хотела, но кое-что вскоре уже могла записать на свой счёт. А именно то, что приятели и гости Димона, поначалу старавшиеся не обращать внимания на злобное брюзжание чудаковатой старухи (к которой именно в это время и вследствие подобного её поведения приклеилось ироничное прозвище Добрая) и лишь изредка и без особой охоты огрызавшиеся в ответ на её ругань, в скором времени, видимо, утомились этим затянувшимся каждодневным представлением и, не желая больше видеть перед собой малопривлекательную, искажённую ненавистью физиономию старой мегеры и слышать её глухой, каркающий голос, изрыгавший бесконечную брань и поношения, постепенно, один за другим, перестали приходить к Димонову сараю, предпочитая проводить вечера в более приятных и спокойных местах, где никто не мешал им отдыхать и развлекаться.

И очень скоро зелёная лужайка перед сараем, обычно многолюдная и шумная, опустела. Димона продолжали навещать, правда, уже не так часто, как прежде, лишь несколько самых закадычных его друзей, в числе которых был, конечно, и Миша. Время от времени сильно поредевшая, растерявшая былой задор, заметно приунывшая компания собиралась на прежнем месте, но долго тут не задерживалась, не имея желания сталкиваться лишний раз с почти беспрерывно рыскавшей вокруг и всегда готовой к боевым действиям взбалмошной старухой.

Однако, как ни осторожен и сдержан был Димон, решительного столкновения всё же не удалось избежать. Произошло это однажды утром, когда он был возле сарая один и возился со своим велосипедом, стоявшим перед ним вверх колёсами, – он устанавливал на заднее колесо новую камеру, вместо старой, пробитой накануне. Он так увлёкся работой, что не тотчас заметил неподвижно стоявшую неподалёку фигуру и не сразу ощутил прикованный к нему неотрывный, сосредоточенный взор. А когда, случайно покосившись в сторону, заметил наконец застывшую невдалеке и не сводившую с него глаз старуху, то попытался сделать вид, что ему нет до неё никакого дела. Лишь слегка тряхнул головой, чуть нахмурил брови и продолжил копаться со своим колесом.

Но, в отличие от Димона, у Авдотьи Ефимовны, очевидно, было до него дело, так как, не удовлетворившись тяжёлым, сверлящим взглядом, которым она колола его в течение нескольких минут, она двинулась в его сторону и, остановившись метрах в двух от противника, без всяких предисловий и околичностей, с места в карьер обрушила на него целый поток отборной ругани, оскорблений и проклятий. Причём употребила при этом такие крепкие и замысловатые выражения и обороты, что даже Димон, уже привыкший к её не самой изысканной манере изъясняться, был слегка ошарашен внезапно обрушившейся на него мутной словесной лавиной и немало изумлён таким богатым и изощрённым лексиконом, более подходящим для обитателей казармы или зоны, но никак не для ветхой, благообразной деревенской старушки.

Он, однако, проявил поразительное, удивившее его самого хладнокровие и не ответил ни словом, ни жестом, ни даже взглядом на злобную площадную брань исступлённой, задыхавшейся и трясшейся от бешенства старухи. Хотя эта внешняя, показная невозмутимость стоила ему немалых усилий: внутри у него всё клокотало, по телу пробегала нервная дрожь, и он лишь с большим трудом удерживался от того, чтобы не вспылить и не ответить старой скандалистке так, как она того заслуживала. Но он считал ниже своего достоинства связываться с буйнопомешанной, явно неадекватной бабкой, место которой было в дурдоме. А потому усиленно делал вид, что всецело поглощён работой. Его внутреннее состояние выдавали лишь насупленные брови и то сжимавшиеся, то разжимавшиеся челюсти. Он изо всех сил старался держать себя в руках, надеясь, что взбесившаяся, будто сорвавшаяся с цепи старуха истощит наконец свой, казалось, неиссякаемый словарный запас, выдохнется и уберётся подобру-поздорову, пока не случилось чего-то непоправимого.

Но у Авдотьи Ефимовны, по-видимому, были другие планы. Видя, что недруг прекрасно владеет собой и не поддаётся на провокации, она решила от слов перейти к делу и применить тяжёлую артиллерию. Внезапно умолкнув и грозно сверкнув глазами, она сунула руку в карман своего серого поношенного пальто (которое она носила даже летом, ссылаясь на то, что остылая кровь уже не греет её и она постоянно мёрзнет) и, к крайнему изумлению Димона, извлекла оттуда довольно крупный и увесистый обломок асфальта. После чего сделала шаг вперёд и замахнулась, по всей видимости всерьёз вознамерившись использовать припасённый ею загодя снаряд по назначению, то есть запустить им в противника.

Увидев, что дело приняло нешуточный оборот и вот-вот перейдёт в стадию нанесения тяжких телесных повреждений, Димон вскипел, мгновенно стряхнул с себя напускное бесстрастие и, тоже яростно блеснув глазами и стиснув зубы, а заодно машинально схватив самый большой из имевшихся у него под рукой разводных ключей, которыми он орудовал при работе с велосипедом, с решительным видом шагнул навстречу разбушевавшейся старухе, занёсшей руку с зажатым в ней куском асфальта и уже готовившейся швырнуть его в голову врага.

На секунду их горящие, метавшие молнии взгляды встретились, скрестились, словно отточенные клинки, – так, что казалось, от этого скрещения брызнут искры и раздастся резкий металлический звон…

И Авдотья Ефимовна отступила. Бешеный блеск в её глазах погас, глубокие складки на лбу чуть разгладились, смертельно бледное, искажённое лютой злобой лицо – на котором даже пережитые ею только что сильные эмоции не зажгли ни малейшего румянца – приняло обычное замкнутое, отрешённое выражение. Она пробормотала что-то неразборчивое, бросила наземь своё метательное орудие, едва не запущенное ею в неприятеля, и, метнув на него вместо этого косой сумрачный взгляд, медленно пошла прочь. Отойдя на несколько метров, остановилась и, обернувшись, погрозила ему пальцем. И вновь прошипела что-то невразумительное и, судя по всему, угрожающее. А затем удалилась и скрылась в своём подъезде.

Димон же в продолжение нескольких дней после этого был как будто сам не свой, скверно себя чувствовал, видел по ночам тяжёлые, мучительные сны…

III

Добрая после этой не слишком удачной для неё лобовой атаки на врага заметно поутихла, присмирела и, точно забыв вдруг о досаждавшей ей молодёжи и не пытаясь больше воевать с ней, вернулась к прежнему, гораздо более соответствовавшему её весьма почтенному возрасту спокойному, неторопливому, безмятежному образу жизни. Она вновь стала посиживать с соседками на лавочке и прогуливаться с ними или в одиночестве по двору, снова включилась в их размеренные, монотонные разговоры ни о чём и в то же время обо всём сразу. В сторону же Димонова сарая и на его хозяина она даже не смотрела. Если же порой её взгляд случайно задерживался на противнике, она глядела на него совершенно безучастно, не выражая никаких чувств, как на пустое место, будто с определённого момента он, ещё совсем недавно так страстно ненавидимый ею, вдруг перестал существовать для неё и представлять какой-либо интерес.

А Димону только этого и нужно было. Он не желал ни с кем конфликтовать и выяснять отношения и был очень рад тому, что вздорная старуха наконец отстала от него и оставила его в покое. И в глубине души гордился собой за то, что в острой ситуации не растерялся, не дал слабину и сумел дать ополоумевшей бабке достойный отпор, в результате чего, как он полагал, она и вынуждена была сбавить обороты и прекратить нападки на него, то есть фактически капитулировать. Так, во всяком случае, ему хотелось думать. Правда, приятелям, вскоре прослышавшим о благоприятном изменении обстановки и вновь, после короткого вынужденного перерыва, начавшим собираться на прежнем, привычном месте, он, вероятно, из скромности, не обмолвился ни словом о стычке с бешеной старухой и о своём решительном, твёрдом и хладнокровном поведении при этом. Рассказал он об этом, да и то скупо, в немногих словах, будто нехотя, только Мише и ещё нескольким самым верным друзьям, не оставившим его в самое трудное время.

Однако, как выяснилось уже очень скоро, Димон и его приятели слишком рано обрадовались и успокоились. Их победа была мнимой. Авдотья Ефимовна и не думала отступать и тем более капитулировать. Она лишь изменила тактику и избрала для достижения своих целей совершенно иные – тёмные, таинственные, никому, кроме неё самой, не ведомые и не понятные средства.

А началось всё с того, что однажды жарким июньским вечером Добрая появилась на своём балконе со шлангом в руке и стала поливать росшие внизу, под её окнами, цветы, заметно поникшие от стоявшего уже несколько дней тяжёлого, иссушающего зноя. Игравшие поблизости дети, так же как и цветы истомлённые жарой и жаждавшие освежиться, едва завидев лившиеся сверху прохладные, сверкавшие на солнце струи, со смехом, криком и гиканьем бросились под старухин балкон, под низвергавшиеся оттуда обильные потоки воды. А она, точно позабыв вдруг о своей закоренелой, всем известной неприязни к детворе, с мягкой, благосклонной улыбкой, слегка оживившей её чёрствые, застылые черты, взирала свысока на резвившуюся внизу шумную ребятню и, судя по всему, не без удовлетворения обрызгивала её освежающей влагой.

Однако не слишком характерное для неё доброе, благодушное расположение духа совсем недолго владело ею. Лишь до того момента, когда она заметила Димона, Мишу и ещё нескольких парней, их товарищей, въехавших на велосипедах во двор после традиционного вечернего выезда и спешившихся около Димонова сарая. Они, естественно, сразу же обратили внимание на необычное оживление возле старухиных окон и некоторое время с удивлением созерцали эту довольно причудливую сцену – орущую, визжащую, скачущую мелюзгу и поливавшую её с балкона улыбающуюся, как будто внезапно подобревшую старуху.

Ребячье веселье было так искренне, непосредственно и заразительно, что Миша, полюбовавшись немного этой благостной, почти идиллической картиной, не выдержал и решил вспомнить детство золотое. Он подмигнул Димону, отделился от группы своих спутников, по-прежнему молча наблюдавших за диковинными водными процедурами, затеянными прямо посреди двора, и, на ходу сбросив с себя футболку, устремился к бегавшей, прыгавшей, не смолкавшей ни на миг малышне, стремясь освежить своё разгорячённое, вспотевшее после продолжительной поездки по городу тело под падавшим со второго этажа рукотворным дождём.

При виде приблизившегося чужака, одного из тех, кого Авдотья Ефимовна по неизвестной причине считала врагами и ненавидела всей душой, с её лица сбежали остатки улыбки и оно приняло более привычное хмурое, насупленное выражение. И как только незваный гость оказался под балконом и вмешался в толпу резвившейся детворы, она, чуть помедлив, перестала разбрызгивать воду по сторонам, сжала пальцами кончик шланга и направила тонкую упругую струю в наглого великовозрастного пришельца, вздумавшего разделить бесхитростную детскую потеху.

И тут произошло нечто странное и необъяснимое, изумившее и переполошившее всех присутствовавших при этом. Едва лишь прицельно устремлённый твёрдой старухиной рукой мощный водяной поток коснулся обнажённого Мишиного торса и окатил его плечи, грудь и спину, как он взвыл не своим голосом, резко шарахнулся назад и, несколько мгновений покружившись, как волчок, на месте, точно не зная, куда ему бежать, опрометью бросился туда, откуда явился, провожаемый насмешливым, язвительным взглядом и хриплым издевательским смешком Авдотьи Ефимовны.

Очутившись среди удивлённых, ничего не понимавших приятелей, Миша поначалу не мог вымолвить ни слова, лишь громко стонал, охал и совершал беспорядочные порывистые движения. И только спустя минуту-другую, не переставая стонать, всхлипывать и оживлённо жестикулировать, срывающимся, плачущим голосом сообщил, что старая карга окатила его кипятком, или какой-то кислотой, или ещё чем-то в этом роде. И в подтверждение своих слов продемонстрировал сильно покрасневшую, воспалившуюся, начавшую покрываться мелкими белыми волдырями кожу на своём голом туловище, в тех местах, на которые попала подозрительная старухина водица. После чего, ни с кем не прощаясь, по-прежнему испуская протяжные жалобные стенания и кривясь от боли, поплёлся домой, не замечая устремлённых ему вслед сочувственных и недоумённых взглядов друзей, а также, как и прежде, неотступно следовавшего за ним совсем другого – ядовитого, злорадного – взора старухи.

Димон, единственный из всех, обратил внимание на этот её взгляд и исказившую при этом её лицо злобную, мстительную и одновременно торжествующую, почти радостную ухмылку. И, вероятно вспомнив в связи с этим своё недавнее столкновение с ней, едва не переросшее в вооружённый конфликт, и его крайне неприятные последствия, едва слышно, сквозь зубы произнёс слово, вскоре, как и прозвище «Добрая», накрепко приставшее к Авдотье Ефимовне и, по мнению большинства имевших с ней дело людей, очень подходившее ей: «Ведьма!»

А в скором времени произошёл ещё один, ещё более драматический, вызвавший немало толков, слухов и догадок случай, как будто лишний раз подтвердивший справедливость и точность данной Димоном старухе новой, уже совсем не шутливой клички, наиболее полно и метко отражавшей особенности её характера и внешнего вида, а главное – вероятное, а с течением времени всё более очевидное для окружающих наличие у неё некой тёмной, загадочной, сверхъестественной силы, природа которой была совершенно непонятна и необъяснима. Ясно было только то, что эта сила даёт ей безусловное превосходство над другими, обычными людьми, а также то, что старуха использует её исключительно во зло, во вред тем, кто имел несчастье вызвать чем-либо её неудовольствие, чем-то не угодить, досадить или попросту не понравиться ей, всем тем, кого она по каким-то ведомым ей одной причинам записала во враги и на этом основании объявила им жестокую, беспощадную войну. Об этом совершенно определённо свидетельствовали инциденты с Димоном и Мишей и ещё более ярко и красноречиво – последующие происшествия, не заставившие долго себя ждать.

…Сразу за двором, в котором обитали приятели, по соседству с Димоновым сараем, на небольшой узкой улочке, никогда не знавшей асфальта и изборождённой, точно после бомбёжки, бесчисленными ухабами и выбоинами, стояло несколько старых деревянных домов, окружённых обширными приусадебными участками, утопавшими летом в густой яркой зелени садов, состоявших в основном из яблонь, груш и слив. Такое богатство, понятное дело, не могло остаться без внимания окрестных мальчишек. Миша и Димон с сотоварищи периодически, чаще всего поздним вечером, а иногда и ночью, совершали молниеносные дерзкие налёты на эти частные владения и в большинстве случаев уносили с собой обильную добычу. Правда, не все вылазки были одинаково удачны и результативны, и однажды, во время одного из таких пиратских рейдов, Миша, немного замешкавшись, едва не попал в руки незаметно подкравшихся в кромешной тьме хозяев сада. Но, к счастью, всё обошлось: благодаря быстроте реакции, ловкости и скорости ног он в самый последний миг сумел ускользнуть от рассвирепевших собственников и избежать суровой, хотя в какой-то мере, пожалуй, и заслуженной расправы.

Однако нынешним летом набеги на соседские сады прекратились. И не потому, что у похитителей внезапно проснулась совесть и они поняли, что расхищать и пожирать чужое добро грешно и противозаконно, а по внешней, совершенно не зависевшей от них причине. Просто кто-то там, наверху, по-видимому, обратил внимание на не слишком приглядные ветхие бараки, явно пережившие свой век и совсем не украшавшие центр города. И вскоре эти допотопные, казалось, стоявшие тут всегда и пустившие в землю корни строения были едва ли не в один день снесены, а окружавшие их развесистые, отягчённые зеленью и плодами деревья и кусты сломаны и сровнены с землёй.

Но свято место пусто не бывает, и уже через пару дней оно было полностью очищено от руин и обломков. После чего в дело вступила тяжёлая техника – бульдозеры и экскаваторы, в короткий срок вырывшие огромный длинный котлован; как выяснилось, здесь должен был быть возведён высотный дом. Но до этого было ещё далеко, а пока что громадная, протянувшаяся на несколько десятков метров яма была облюбована детворой из окрестных дворов, на время превратившей её в главную арену своих игр и развлечений.

Миша и его приятели, хотя и были сильно раздосадованы утратой давнего и излюбленного поля их деятельности – пышных тенистых садов со множеством раскидистых плодоносных деревьев, в скором времени немного утешились, найдя для себя некоторую, хотя, конечно, далеко не равноценную, компенсацию. Ею оказалось высившееся на самом краю котлована мощное кряжистое дерево, единственное каким-то чудом уцелевшее после учинённого тут разгрома. Причём друзей заинтересовало не само дерево, а лишь одна его часть – продолговатая, толстая, чуть изогнутая ветвь, словно могучая мускулистая рука почти горизонтально вытянувшаяся над глубокой яминой. Заметив эту ветвь, один из Мишиных товарищей, Руслан, недолго думая, заявил, что, если прицепить к ней крепкую надёжную верёвку с палкой на конце, получатся отличные качели-«тарзанка».

Предложение всем понравилось, было единодушно одобрено и без промедления воплощено в жизнь. И все последующие дни приятели развлекались этой нехитрой игрушкой: один за другим подходили к небольшому пригорку на краю ямы, хватались обеими руками за свисавшую с ветви прочную пеньковую верёвку с прикреплённой к ней на конце поперечной палкой и, оттолкнувшись от земли, с громким ликующим возгласом проносились над зиявшим внизу внушительным, около пяти метров глубиной, провалом.

И вот в один из таких дней, ближе к вечеру, когда друзья в очередной раз собрались у полюбившихся им качелей, в какой-то мере заставивших их позабыть о скоропостижно погибших плодоносных садах и частично примириться с совершившимися необратимыми переменами, в поле их зрения неожиданно оказалась Добрая. Неожиданно потому, что в течение некоторого времени, недели или двух, её не было видно, и на этом основании по двору поползли слухи, что она серьёзно больна, возможно, находится при смерти, а может быть, вообще уже умерла. Но теперь, после её внезапного появления – живой, здоровой, без всяких признаков тяжёлого недуга, только как будто ещё более бледной, угрюмой и замкнутой, чем прежде, – всем сразу стало ясно, что это были не более чем слухи, неизвестно кем и зачем сочинённые и пущенные в ход.

Итак, едва ли не похороненная добрыми соседями, но чудесным образом воскресшая старуха, появившись на улице и остановившись неподалёку от котлована, некоторое время не без интереса оглядывала гигантскую, уходившую вдаль траншею, которую она, вероятно, ещё не видела, и, как обычно, копошившихся в ней и вокруг неё детей. Её внимание, однако, обострилось ещё больше, когда на краю огромного рва она заметила своих заклятых недругов, с упоением предававшихся новой, захватившей их забаве. Чуть склонив голову и нахмурившись, она исподлобья устремила на них сосредоточенный, сумрачный взор, лицо её застыло и напряглось, будто окаменело. И лишь тонкие, чуть искривлённые губы едва заметно вздрогнули и зашевелились, словно шепча какие-то тайные, только ей ведомые и понятные словеса.

Разгорячённые и всецело поглощённые своим занятием приятели не обратили особого внимания ни на старуху, ни на её пристальные взгляды и бормотанье. Только Димон и Миша не остались к этому равнодушны, почти одновременно ощутив, в чём они потом признались друг другу, неосознанное, смутное беспокойство и невольно устранившись от дальнейшего участия в игре. Димон, когда пришёл его черёд уцепиться за верёвку и пролететь над котлованом, после короткого раздумья отказался от этого и уступил место следовавшему за ним и проявлявшему сильное нетерпение Руслану. Который, не медля ни секунды, ухватился за палку, оттолкнулся от пригорка, чуть бугрившегося на краю ямы, и, радостно ухнув, стремительно и легко взмыл в воздух.

Димон же, следя за полётом товарища и в то же время искоса поглядывая на неподвижно стоявшую невдалеке старуху, по-прежнему не сводившую с них острого, немигающего взгляда и бурчавшую что-то себе под нос, не мог отделаться от настойчивой, всё возраставшей тревоги, от неясного, тёмного предчувствия, что вот-вот, буквально в следующее мгновение, произойдёт что-то неприятное, тягостное, может быть, даже трагическое…

И предчувствие не обмануло его. Совершенно неожиданно толстая, крепкая, надёжнейшая, как казалось всем, верёвка, на которой с протяжными звонкими вскриками раскачивался взад-вперёд Руслан, которую он же за несколько дней до этого приволок из дому и собственноручно прикрепил к ветви, с коротким сухим треском оборвалась, и её хозяин, взлетевший в этот момент на максимально возможную высоту, не успев даже охнуть, лишь беспомощно и несуразно растопырив конечности, камнем рухнул вниз, на дно котлована.

И пока все, кто это видел, как громом поражённые, бестолково метались туда-сюда, что-то кричали, кого-то звали, размахивали руками, не зная, что делать, как помочь пострадавшему, и затем, когда приехали спасатели, извлекли из ямы Руслана, полубесчувственного, без кровинки в лице, со сломанными руками и сотрясением мозга, и увезли в травматологию, – всё это время Добрая, не шевелясь, точно статуя, стояла на прежнем месте и с неослабным вниманием, широко раскрыв глаза, словно не желая упустить ни одной мелочи, наблюдала всё происходящее. И с губ её не сходила вначале чуть приметная, а затем всё более явная и откровенная торжествующая, победительная усмешка.

IV

Как-то утром, вскоре после описанных событий, Серёга, приятель Миши и Димона, один из непременных и активнейших завсегдатаев и заводил их дворовой компании, зашёл по какой-то надобности в свой сарай, находившийся в некотором отдалении от Димонова, на окраине длинной вереницы сараев. Повозившись там немного, он уже собрался было уходить, как вдруг заметил сквозь переплёт ветвей и зелени неторопливо шествовавшую по близлежащей аллее Авдотью Ефимовну. По-видимому, старуха решила прогуляться в начале дня, когда во дворе обычно бывало тихо и безлюдно, в гордом одиночестве. Насладиться прекрасной летней погодой, подышать чистым свежим воздухом, напоенным тонкими сладковатыми ароматами цветов, которыми, как пёстрыми брызгами, были усеяны окрестные палисадники.

Увидев Добрую, Серёга чуть скривился и, задержавшись на пороге сарая, устремил на неё хмурый, неприязненный взгляд. В его памяти тут же всплыли недавние несчастные случаи с его друзьями, очевидцем которых он был и главной и несомненной виновницей которых, как и практически все окружающие, не без оснований считал неспешно прохаживавшуюся неподалёку и постепенно приближавшуюся к нему старуху в сером, видавшем виды пальто, с землисто-бледным, неподвижным, как посмертная маска, лицом, в тот момент, вопреки обыкновению, совершенно спокойным, умиротворённым, лишённым всякого выражения. Да и какие могли тут быть сомнения? Всё было совершенно очевидно и не требовало лишних подтверждений и доказательств. Нельзя же было не верить собственным глазам.

Серёгино лицо при виде старухи и при воспоминании о тех пакостях, которые она, по его мнению, сотворила, вспыхнуло ярким, негодующим румянцем. В его сердце внезапно разгорелся бурный праведный гнев за невинно пострадавших, подвергшихся серьёзной, едва ли не смертельной опасности товарищей. И он, видя, что Добрая свернула с аллеи на узенькую, полузаросшую травой тропинку, вившуюся мимо его сарая, коротко выдохнул, выпятил грудь и решительно шагнул ей навстречу, вознамерившись высказать ей наедине, с глазу на глаз, если не всё, то хотя бы часть того, что он о ней думал.

Однако он не сказал ничего, ни слова. Едва лишь Авдотья Ефимовна приблизилась к нему и он с расстояния в несколько шагов разглядел её мрачное, застылое, будто неживое лицо, бескровные, пепельные, как обычно, плотно стиснутые губы и остановившийся, бесстрастный, тоже словно безжизненный взгляд мутноватых стеклянных глаз, которым она холодно и равнодушно, точно по неодушевлённому предмету, скользнула по Серёге, – у него отчего-то вдруг сразу пропало желание связываться с ней и высказывать ей что-то, мгновенно угас боевой задор и заготовленные резкие слова замерли на устах, будто примёрзнув к ним и так и не вырвавшись наружу. Заметно обескураженный и сконфуженный, он потупил глаза, тихо кашлянул и отступил назад, уступая старухе дорогу.

Но почти сразу же его вновь охватил гнев – на этот раз на самого себя. За то, что в самый последний миг он струхнул, испугался старой перечницы с угрюмым каменным лицом и ледяными мёртвыми глазами и не произнёс так и вертевшихся на языке едких, хлёстких слов. К тому же ему почему-то показалось – и, возможно, так и было на самом деле, – что она всё поняла, что она заметила его испуг и внезапно овладевшую им робость. И теперь ехидно посмеивается над ним, над его трусостью и малодушием. Одновременно, по-видимому, очень гордясь собой, своим таинственным, никому не понятным могуществом, тем, что одним своим взглядом она ставит людей на место, повергает их в смущение и трепет и даже самых дерзких, наглых и буйных заставляет отступить и смириться перед ней.

И, ещё домысливая эти сбивчивые, сумбурные думы, на его беду пришедшие ему на ум, распалённый ими Серёга, уже не очень контролируя, почти не помня себя, выскочил из сарая и выпалил вдогонку старухе, успевшей отойти лишь на несколько метров:

– Ведьма!

Авдотья Ефимовна остановилась, так же неспешно, как шла, обернулась и уткнула в Серёгу жёсткий, царапающий, как наждак, взгляд. И несколько секунд, наморщив лоб и едва заметно шевеля губами, твёрдо и пристально, по своему обыкновению исподлобья смотрела на него, как будто стараясь хорошенько запомнить его, или, может быть, ожидая, не скажет ли он ещё что-нибудь.

Но Серёгу, очевидно, хватило лишь на один дурацкий, словно против воли вырвавшийся у него возглас. Больше он не смог выдавить из себя ни звука, точно околдованный глядя в чуть прищуренные старухины глаза, в глубине которых мерцали и искрились притушенные сумрачные огоньки, не в силах отвести от них взор. И чувствуя, как по его телу пробегает дрожь, а спину, несмотря на жару, обливает холод.

Наконец, видимо вдоволь насмотревшись на оцепенелого, напрягшегося парня, Добрая не слишком добро усмехнулась, как ему почудилось – а может, и не почудилось, – чуть подмигнула ему и, напоследок с некоторым вниманием оглядев его сарай, пошла прочь.

Серёга же, ещё некоторое время оторопело поглядев на её постепенно удалявшуюся фигуру, вздрогнул, будто стряхивая с себя овладевший им морок, глубоко вздохнул, передёрнул плечами и со смутными, противоречивыми чувствами вернулся в сарай. Уронил там своё как будто слегка онемелое тело, по которому продолжала пробегать понемногу стихавшая дрожь, на большую деревянную колоду, служившую ему сидением. И стал обдумывать случившееся, пытаясь определить, правильно ли он поступил, зацепив неосторожным, машинально вырвавшимся у него словом злобную, совсем не безобидную, судя по предшествующим событиям, старуху? И, что также было немаловажно для него, достойно ли он вёл себя при этом, так ли, чтобы можно было потом откровенно, как на духу, не приукрашивая и не привирая, рассказать обо всём друзьям?

Но, сколько ни ломал он над этим голову, ни к какому однозначному выводу так и не пришёл. С одной стороны, он был доволен, что всё-таки решился, перемог себя и прямо в лицо – или, вернее, в спину – назвал Добрую тем, чем она, скорее всего, и была в действительности. А с другой, – он испытывал из-за этого какую-то странную, совсем не свойственную ему неловкость, почти стыд, смешанный с неясной тревогой, как если бы он совершил что-то недостойное, негодное, скверное, то, о чём не стоит никому сообщать, а тем более похваляться этим.

Из этих путаных раздумий, продолжавшихся несколько минут, его вывела дверь сарая: приотворённая почти до половины, она вдруг без всякой видимой причины пришла в движение и медленно, с тихим протяжным скрипом закрылась. Оказавшись в полумраке, кое-где пронизанном лишь тонкими белесыми пучками света, проникавшими сквозь узкие щели между досками, Серёга вполголоса ругнулся, нехотя поднялся со своего сидения и, приблизившись к ни с того ни с сего закрывшейся двери, легонько ткнул в неё рукой.

Дверь не открылась. Он с некоторым удивлением посмотрел на неё и снова, уже чуть сильнее, двинул в неё кулаком. Она опять не поддалась. Он нажал на неё всей пятернёй. Результат был тот же самый.

Озадаченный Серёга отступил на шаг и оглядел запертую дверь сверху донизу, будто пытаясь отыскать причину происходящего. И постепенно недоумение на его лице сменилось улыбкой. Он, как ему показалось, нашёл эту причину: вероятно, кто-то из его приятелей решил подшутить над ним, подперев чем-то дверь снаружи и замуровав его таким образом в собственном сарае. Незамысловатые шутки и розыгрыши подобного рода были у них в ходу и пользовались неизменной популярностью. Он и сам не раз прикалывался со своими друзьями похожим манером, а потому нисколько не удивился, что теперь кто-то из них аналогичным образом позабавился с ним самим.

Вновь приступив к двери и ещё раз безуспешно попытавшись открыть её, Серёга, поняв тщетность этих попыток, чуть покачивая головой и по-прежнему сохраняя на лице натянутую, кисловатую усмешку, стал окликать по именам и прозвищам тех из своих товарищей, которых он прежде всего подозревал в этой шуточке, вовсе не казавшейся ему смешной и остроумной.

Ответом ему была мёртвая тишина. Как чутко он ни прислушивался, он не уловил за дверью ни единого звука, шороха или вздоха – ничего, что выдало бы чьё-то присутствие возле сарая.

Ещё пару раз надавив на не поддававшуюся, наглухо закрытую дверь и вновь, уже погромче, окликнув наугад предполагаемых шутников – на этот раз присовокупив в сердцах несколько крепких словечек в их адрес, – но так и не дождавшись ответа, он раздражённо мотнул головой, процедил сквозь зубы очередное ругательство и, снова усевшись на колоду, решил спокойно и терпеливо дожидаться того момента, когда неведомый озорник натешится вдосталь и выпустит его из узилища. И обдумывая в то же время планы мести этому типу, кто бы он ни был, очевидно, покатывавшемуся сейчас от хохота, в восторге от своей, примитивной в общем-то, по мнению Серёги, идеи.

Увлечённый мыслью о том, что он сделает, когда выйдет отсюда и получит возможность расквитаться с таинственным – но, скорее всего, на самом деле отлично известным ему – пакостником, устроившим ему такую никак не ожидавшуюся им каверзу, Серёга не сразу обратил внимание на то, что происходило рядом, у него за спиной. Он очнулся от своих будоражащих, мстительных дум лишь тогда, когда ощутил неприятный едкий запах и услышал тихое, размеренное потрескивание. Немного удивлённый, он обернулся…

И обмер. Вся задняя часть сарая, сплошь заваленная всевозможным хламом и старьём, которые он всё собирался выбросить, да как-то никак руки не доходили, была затянута густым грязно-бурым дымом, так что дальней стены сарая и в беспорядке сваленной возле неё груды старой ветоши и сора уже почти не было видно.

Несколько секунд он, широко распахнув глаза и приоткрыв рот, в немом изумлении созерцал плотную, чуть колыхавшуюся и клубившуюся дымовую завесу, с трудом соображая, что происходит, откуда тут взялся этот дым…

Но его недоумённое, остолбенелое состояние продолжалось лишь считанные мгновения. До того момента, когда он увидел кое-где прорывавшиеся сквозь дымную пелену языки огня и более отчётливо расслышал резкий, всё учащавшийся сухой треск, производимый горящим деревом. До него наконец дошло, что происходит, и, изменившись в лице, он побелевшими, дрожащими губами прошептал:

– П-пожар!.. Горю!

А спустя ещё мгновение, точно подброшенный мощный пружиной, он вскочил с колоды и, бросившись к двери, яростно забарабанил в неё кулаками, в надежде, что она, пусть и припёртая снаружи, не выдержит такого бешеного натиска и растворится.

Надежда не оправдалась. Дверь стояла как влитая и даже не шелохнулась от его частых, беспорядочных ударов.

Тогда он переменил тактику и навалился на неё всей массой тела, используя в качестве тарана попеременно то правое, то левое плечо.

Результат был прежний: дверь оставалась неколебимой, непробиваемой, словно была не из дерева, а из металла и заперта извне стальными запорами. После каждого столкновения с ней его туловище отскакивало от неё, как мяч от стены.

Выбившись из сил и осознав бесполезность своих усилий, он повернулся спиной к так и не поколебленной им, обретшей вдруг невероятную, прямо-таки фантастическую прочность двери и, тяжело дыша и отирая с горячего лба выступившую на нём обильную испарину, устремил дикий, очумелый взор в глубь сарая.

Картина, представившаяся ему, не внушала оптимизма. Пожар усиливался и разрастался, охватывая всё новые участки и с неутолимой жадностью пожирая и уничтожая всё, что оказывалось на его пути, в том числе и то, что вроде бы было неподвластно огню. Мутный удушливый дым заполнял уже больше половины сарая и, постепенно разбухая, уплотняясь и густея, занимал всё большее пространство и неудержимо двигался вперёд. Он, извиваясь и змеясь, стлался по полу, полз вдоль стен, клубился под потолком – и вот-вот должен был заполнить собой весь сарай и накрыть, будто могильным пологом, прижавшегося спиной к двери, ошалевшего от страха, почти утратившего способность соображать Серёгу.

Из этого убийственного для него в тот момент ступора его вывело начавшееся удушье, усиливавшееся по мере того, как дым растекался по помещению, и заставившее его глухо, натужно закашляться. А также донёсшиеся сверху, сквозь шипение огня и непрерывный треск горевших досок, громкие, отрывистые хлопки, похожие на выстрелы, – это лопался раскалённый, а в некоторых местах уже охваченный пламенем шифер, покрывавший крышу сарая. Окончательно осознав нависшую над ним смертельную угрозу и поняв, что если в ближайшие мгновения он не предпримет неотложных и решительных мер для своего спасения, всё может закончиться для него фатально, Серёга по-прежнему расширенными, округлившимися глазами огляделся кругом в поисках того, что могло бы стать орудием этого спасения. Но не нашёл ничего, кроме массивной тяжёлой колоды, на которой он только что сидел. Он, не раздумывая, кинулся к ней, схватил и, в горячке почти не чувствуя её немалого веса, швырнул свой импровизированный метательный снаряд в запертую дверь. Затем тут же подхватил его вновь и опять обрушил на дверь. Потом ещё раз…

Всё было без толку. Дверь стояла будто заговорённая, как мощная нерушимая стена, сокрушить или хотя бы немного поколебать которую было не в человеческих силах. И он прекратил попытки сделать это, уразумев их бессмысленность. А заодно и свою обречённость. Он понял вдруг, что всё происходящее с ним сейчас, эта обрушившаяся на него как снег на голову катастрофа – не случайность, не трагическое стечение обстоятельств. И, уж конечно, не глупый розыгрыш, учинённый его приятелями; какими бы они ни были, но запереть своего друга в его же сарае и поджечь, чтобы понаблюдать, как, задыхаясь в дыму и сгорая живьём, он в отчаянии ломится наружу, – это было бы чересчур даже для них. Дело тут, очевидно, было в другом, а именно – в старухе-ведьме, с которой он так опрометчиво, не подумав как следует, связался и которую, совсем уж не просчитав возможных последствий, в безумном мальчишеском порыве оскорбил.

И последствия не заставили себя долго ждать. Они наступили практически сразу же, без оттяжек и проволочек. Старая карга, по-видимому, не принадлежала к числу людей, кротко и безропотно сносящих оскорбления и обиды и подставляющих другую щёку. И, судя по всему, она решила не откладывать дела в долгий ящик и наказать зарвавшегося, распустившего язык юнца немедленно. Причём наказать так, чтоб другим неповадно было, чтобы всем без исключения это послужило наглядным и внушительным уроком. И чтобы те, кто, даже несмотря на то, что было до этого, всё ещё сомневались или не до конца уверовали в наличие у неё загадочной, недоступной разумному объяснению, превышающей человеческое понимание силы, дающей ей магическую, непостижимую власть над людьми, которой она пользовалась часто и, видимо, не без удовольствия, – окончательно убедились в том, на что она способна и к чему может привести малейший конфликт с ней…

Всё это мгновенно, вихрем пронеслось в его отуманенном, гаснувшем сознании, когда он, обессиленно привалившись спиной к двери и понемногу сползая вниз, остановившимися, распахнутыми от ужаса и слезившимися глазами смотрел, как чёрное, непроницаемое дымное облако, разрываемое то тут, то там багровыми огненными всполохами, надвинулось на него вплотную и вскоре накрыло его своей плотной удушающей завесой. После этого он не видел уже ничего, кроме плавно, волнообразно колебавшейся перед ним тёмной, разъедавшей глаза пелены, то и дело прорезаемой, точно грозовая туча молниями, мрачными кроваво-красными вспышками и пронизанной нестерпимым, обжигающим жаром, так что внутренность горящего сарая превратилась в настоящее пекло.

К этому добавлялось мучительное, всё усиливавшееся удушье. Воздуха в сарае уже практически не осталось, и Серёга вдыхал в себя обволакивавшую его со всех сторон горькую тошнотворную гарь, отчего его начало мутить, закружилась голова, потемнело в глазах. А по телу стала разливаться невероятная слабость и изнеможение, заставившие его окончательно сползти на пол и почти без движения, в полуобморочном состоянии, скорчиться у подножия двери, так и оставшейся для него неодолимой преградой, в тупом, безучастном ожидании неизбежного и непоправимого…

В сознание его привело резко и ощутимо коснувшееся его лица горячее, опаляющее дыхание пламени, – оно, не так быстро, как дым, но так же неуклонно и неудержимо распространяясь повсюду, мало-помалу подбиралось к нему. Очнувшись от своего короткого – но едва не превратившегося в вечное – забытья, он, уже не осознанно, а скорее инстинктивно пытаясь хоть немного отстраниться от наступавшего огня, порывисто подался назад и вжался в дверь. При этом он в очередной раз втянул в лёгкие разлитый вокруг тяжёлый удушливый смрад и, начав задыхаться, судорожно дёрнул головой и припал лицом к оказавшейся рядом узкой щели в двери, через которую снаружи пробивался крошечный клочок дневного света и вливалась тоненькая струйка свежего воздуха. Он несколько раз жадно глотнул эту крупицу животворного чистого воздуха и, чуть-чуть отдышавшись и откашлявшись, поднёс к щёлке глаз. И то, что он увидел, – даже несмотря на застилавшую его взор густую серую муть, – заставило его замершее сердце вздрогнуть и радостно заколотиться, а из стеснённой груди исторгло глухой, придушенный стон.

На небольшом, доступном его глазу, пространстве перед сараем стояли люди! Много людей, целая толпа. В основном жители соседних домов, которых он узнал почти сразу же. Разглядел он среди них и нескольких своих приятелей, находившихся ближе всего, в считанных метрах от него. Все они, привлечённые пожаром, с огромным интересом, едва ли не с удовольствием наблюдали это захватывающее, живописное зрелище, переговаривались, покачивали головами, жестикулировали, очевидно обмениваясь впечатлениями от увиденного. Ни у кого, за исключением двух-трёх бабулек, не было на лице ни тревоги, ни участия. Только праздное любопытство и отчасти даже определённое удовлетворение, словно каждый в этой толпе был рад, что горит чужой сарай, а не его собственный.

Хотя, конечно, выражения их лиц, скорее всего, резко изменились бы, если бы они узнали, что в полыхающем, точно гигантский факел, объятом бушующим пламенем и окутанном клубами дыма сарае наглухо, как в мышеловке, заперт его хозяин – задыхающийся в ядовитом чаду, опаляемый подступающим огнём, уже почти утративший надежду на спасение и приготовившийся попрощаться с жизнью. Но они не знали этого и продолжали как ни в чём не бывало любоваться пожаром, достигшим к этому времени наибольшей силы.

Увидев, что он не один, что рядом люди, масса людей, его друзей и соседей, и его отделяет от них только эта проклятая, будто в самом деле заколдованная дверь, к которой он притиснулся, буквально врос всем телом, так как это был единственный и последний уголок в пылающем сарае, каким-то чудом ещё не охваченный огнём, – Серёга, чтобы дать знать о себе, привлечь внимание, показать, что он тут, совсем близко, в двух шагах от них, попытался крикнуть. Однако вместо крика из его широко раскрытого, заполненного дымом рта вырвался лишь чуть слышный обрывающийся хрип, почти сразу перешедший в тяжёлый отхаркивающий кашель.

И тогда, поняв, что никакой более громкий и отчётливый звук из его иссушённой гортани вырваться не сможет и он сейчас сгорит у всех на глазах, но при этом никем не видимый и не слышимый, он, уже цепенея и постепенно отключаясь, из последних сил заколотил в дверь одеревенелыми руками и ногами. И колотил до тех пор, пока совершенно не изнемог и не потерял сознание…

Придя в себя и с усилием приподняв воспалённые, набрякшие веки с обгорелыми ресницами, он увидел, что лежит на траве, вытянувшись во весь рост, не в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой, точно придавленный к земле каменной плитой. Поведя кругом сухими, будто засыпанными песком, с трудом ворочавшимися глазами, он смутно, как сквозь дымку, различил толпившихся вокруг него, с любопытством разглядывавших его, оживлённо обсуждавших что-то людей, знакомых и незнакомых. А в просветах между их всё время двигавшимися, переходившими с места на место фигурами разглядел свой сарай, едва не ставший для него могилой. Или, вернее, то, что от него осталось, – чёрный обугленный остов, курившийся жидкими серовато-белесыми дымками, возле которого суетилось около десятка пожарных в оранжевых бушлатах и красных касках, щедро поливавших выгоревшие дотла руины мощными шипящими потоками.

А затем его рот наполнился горькой вязкой слюной, отравленные едкой гарью лёгкие вытолкнули наружу трескучий захлёбывающийся кашель, сотрясший всё его тело, глаза помутнели и закатились кверху. Он снова впал в беспамятство и уже не слышал, как минуту спустя его запихнули в карету «скорой помощи» и с пронзительным тревожным воем увезли.

V

Отдохнув и даже вздремнув немного после обеда, Миша, как было условлено с приятелем, вышел вечером из дому и неспешным, размеренным шагом, рассеянно поглядывая кругом – не увидит ли кого-нибудь из знакомых, – направился в дальний конец двора, к Димонову сараю.

Димон, по обыкновению, был на своём посту – на небольшой, покрытой редкой примятой травой лужайке перед сараем, и был занят своим обычным и любимым делом – колдовал над прислонённым к стене велосипедом, доводя его, насколько это вообще было возможно в данном случае, до состояния, близкого к идеальному. На подошедшего и остановившегося рядом товарища он глянул лишь мельком и небрежно кивнул ему.

– А, вот и ты. Чёт поздновато. Я уж думал, не придёшь.

Миша качнул головой.

– Чё это не приду? Договорились же… Просто, как пообедал, прилёг передохнуть малость… Ну и задумался там о всякой всячине. И не заметил, как закимарил.

– И о чём же ты так задумался? – не глядя больше на друга, без особого интереса спросил Димон.

– Да всё о том же – о главной новости дня, – ответил Миша, скользнув взглядом по тёмным, неопрятным старухиным окнам и тяжело нависшему над первым этажом массивному балкону, с которым у него было связано не самое лучшее впечатление прошедшего лета. – Ну и вспомнил заодно всё, что было в эти месяцы.

Димон пренебрежительно скривился.

– Нашёл о чём думать! Это вчерашний день. Было и прошло. И быльём поросло. Это уже не актуально. Сейчас нужно думать о чём-то более насущном.

– Например?

Димон, отвлёкшись на миг от велика, с лукавым прищуром взглянул на приятеля и, чуть помедлив, многозначительно произнёс:

– Ну, например, о том, что не даёт тебе покоя в последнее время.

Миша насторожился.

– Ты это о чём?

Димон выразительно шевельнул бровью.

– Да всё о том же. Из-за чего ты такой напряжённый и нервный.

Миша вспыхнул и в первое мгновение не нашёлся даже, что сказать. И лишь немного погодя косо зыркнул на собеседника и процедил сквозь зубы:

– А какое тебе дело до того, что не даёт мне покоя? Чё ты вообще привязался ко мне с этим?

Димон, тая в углах губ насмешливую улыбку, пожал плечами.

– Да не кипятись ты. Мне просто интересно. Не более.

Но Миша, ощетинившись и набычившись, как если бы приятель задел его за живое, продолжал сурово и даже несколько агрессивно:

– Интересно за углом. А мои личные дела тебя совершенно не касаются. И никого не касаются. Я же в твои не лезу. А тебе кто дал такое право? Кто тебя уполномочил?

– Ну ладно, ладно, – примирительно, хотя по-прежнему с лёгкой усмешкой, проговорил Димон. – Чё ты распетушился-то? Уже и спросить нельзя ни о чём. Подумаешь, какие мы важные!

Миша, судя по его лицу, хотел сказать напарнику что-то ещё более резкое, но сдержался и, вероятно чтобы не наговорить в сердцах лишнего, отошёл в сторону.

Димон бросил на него саркастический, смеющийся взгляд, после чего, словно тут же забыв о ершистом товарище, вернулся к своему основному занятию – в этот момент он старательно и тщательно, сантиметр за сантиметром, чистил слегка увлажнённой тряпкой серебристый щиток переднего колеса, сверкавший на солнце так, будто он и вправду был из драгоценного металла. Но Димон, то ли всё ещё не вполне удовлетворённый достигнутым, в буквальном смысле блестящим, результатом, то ли просто не в силах остановиться, продолжал истово и рьяно, почти с остервенением, начищать сиявший, до ряби в глазах, щиток.

– Смотри, дыру на нём не протри, – донеслась до него язвительная реплика приятеля, бродившего поблизости и недоброжелательно поглядывавшего на раздразнившего его друга.

Димон, точно опасаясь, что, если он продолжит в том же темпе, и впрямь может случиться нечто подобное, или же, скорее всего, просто немного утомившись, оставил наконец отполированный до зеркального блеска щиток в покое, полюбовался им пару секунд и, видимо довольный делом своих рук, утвердительно тряхнул головой и расплылся в улыбке.

– Ну вот, теперь то, что надо, – пробормотал он и, задорно подмигнув приятелю, скрылся в сарае.

Миша хмуро, почти неприязненно посмотрел ему вслед, пробурчал что-то и продолжил, повесив голову и безучастно глядя себе под ноги, бродить под сенью высившихся рядом деревьев. Мысли его опять, как и несколько часов назад, как и во все предшествующие дни, обратились к одному и тому же. Вернее, к одной и той же. Стройной, изящно сложённой белокурой девочке, его ровеснице, с именем таким же красивым, как и она сама, звучавшим, в первую очередь для него, как музыка, – Ариадна. Она каждое лето приезжала к своей бабушке, жившей в жёлтой пятиэтажке на другом конце двора, и Миша встречался и, хотя и не особенно активно, общался с ней и в прошлом, и в позапрошлом году. Она уже тогда, как только он увидел её впервые, обратила на себя его внимание, произвела на него впечатление, понравилась ему. Но не более того. В конце лета она уезжала, и он почти сразу же забывал о ней, отвлекаемый бурной школьной жизнью и другими, не менее яркими увлечениями и связями. Общение между ними ограничивалась не очень регулярной, то и дело надолго прерывавшейся перепиской, носившей несколько формальный, чисто дружеский характер: привет, как дела, что нового и т.д. У неё были периодически сменявшиеся парни, но это совершенно не волновало его и не вызывало ни малейшей ревности – наиболее наглядное свидетельство того, что чего-то большего, чем просто интерес и симпатия, он к ней в тот период не испытывал.

Но этим летом всё круто изменилось. Вероятно, он созрел для первого в своей жизни серьёзного и сильного чувства. У него как будто открылись глаза, и он разглядел то, чего по какой-то непонятной причине не замечал раньше. Увидел, что милая, привлекательная девочка как-то неожиданно превратилась в очаровательную девушку – яркую, ладную, эффектную, от которой трудно было отвести взгляд. И он и не отводил от неё восхищённого, всё сильнее разгоравшегося взора. И его легкомысленное, небрежное отношение к ней улетучилось в один миг, сменившись напряжённым вниманием, повышенным, обострённым интересом ко всему, что она говорила и делала, как вела себя и как относилась к нему, и ещё целым ворохом смутных, путаных чувств, в которых он до сих пор не в состоянии был как следует разобраться. Отдав себе отчёт в происшедшем в нём перевороте, он сразу же начал предпринимать настойчивые попытки к сближению с ней, стал оказывать ей особенные знаки внимания, которые, наверное, не оказывал ещё ни одной девушке до неё. Он, будто невзначай, оказывался там, где была она, то и дело завязывал с ней разговор, пытаясь направить его в нужное русло, изо всех сил, как умел, старался быть интересным и неотразимым.

Однако, несмотря на все усилия, особых успехов не достиг. Большая часть его попыток осталась втуне. Всякий раз он будто натыкался на глухую, холодную стену непонимания и равнодушия. Ариадна словно не замечала его отчаянных потуг понравиться ей и относилась к нему по-прежнему, как к другу. И только. Она говорила с ним не больше, чем с остальными, ровным, ничего не выражавшим голосом, в котором ему чудился холод. Мягко, но упорно пресекала все его попытки остаться с ней наедине, под разными предлогами отказывалась от его предложений сходить куда-нибудь вдвоём, будто подозревала его – в общем, не без оснований – в том, что это лишь предлог для чего-то более серьёзного и далеко идущего. И явно, недвусмысленно демонстрировала тем самым, что ей это ненужно и неинтересно. Эту незаинтересованность, безразличие, прохладцу он ясно читал и в её больших серо-голубых глазах, смотревших на него вполне доброжелательно, с искренней симпатией. Но и только. Больше в её взгляде, иногда, совсем не так часто, как ему хотелось бы, устремлявшемся на него, не было ничего. Ну разве что иной раз мерцавшая в её глазах и отражавшаяся на полных алых губах притушенная, немного загадочная усмешка, значения которой он, как ни старался, не мог угадать. Может быть, – посещала его порой не самая приятная мысль, сильно язвившая его весьма чувствительное самолюбие, – она смеётся над ним?

В конце концов, всесторонне обдумав и проанализировав всё это, он пришёл к закономерному и наиболее логичному, по его мнению, выводу: у неё кто-то был. Только этим можно было правдоподобно объяснить её поведение и отношение к нему. Никак иначе истолковать это было нельзя. У неё был парень! И это, по-видимому, была не одна из тех кратковременных, быстротечных связей, которые были у неё прежде. Теперь, очевидно, всё было всерьёз и надолго. Кто-то полюбил её, кого-то полюбила она, и он явно был тут третий лишний. Его внезапно, как порох, вспыхнувшее чувство оказалось не ко времени и не к месту. Он слишком поздно спохватился. И теперь ему не оставалось ничего, кроме бесплодных сожалений и запоздалых упрёков в свой адрес…

– Привет. Слыхал новость: Добрая загнулась! – раздался вдруг возле его уха звучный, бодрый голос.

Чуть вздрогнув от неожиданности и мгновенно очнувшись от своих меланхоличных дум, Миша поднял голову и взглянул на говорившего – круглолицего русоволосого парня с широко распахнутыми, едва заметно косившими глазами, коротким вздёрнутым носом и слегка оттопыренными ушами, что придавало его простому, открытому лицу бесхитростное, разудалое и несколько глуповатое выражение. Он незамеченным приблизился к задумавшемуся, полностью ушедшему в себя и ничего не видевшему вокруг приятелю и с ходу, точно боясь опоздать, сообщил ему потрясающую, главную в этот день в их дворе, обсуждавшуюся всеми новость. Причём на его лице была при этом такая радостная, ослепительная улыбка, как будто речь шла не о кончине всем известного, хотя и не очень любимого окружающими человека, а о чём-то в высшей степени приятном и духоподъёмном, скажем, о рождении или свадьбе.

Однако изумить друга горячей вестью ему не удалось. Миша, к его разочарованию, был уже осведомлён об основном дворовом событии. Он пожал плечами и, словно недовольный чем-то, буркнул:

– Знаю. Слыхал.

Улыбающийся вестник, поняв, что он немного припозднился со своим сенсационным известием и поразить товарища ему не удастся, слегка умерил свою ничем не мотивированную радость и, протяжно, будто с сожалением, вздохнув, устремил взгляд на мутно-серые, потемневшие от пыли, потрескавшиеся старухины окна в обрамлении допотопных покосившихся рам, напоминавшие незрячие, покрытые бельмами глаза и создававшие впечатление совершенной безжизненности, заброшенности, пустоты, как если бы за ними давно уже не было никакой жизни и хозяйка этой квартиры скончала свои дни не накануне, а в незапамятные времена, и с тех пор жильё пустовало, приходило в упадок, зарастало грязью…

– Вот, значитца, как, – заговорил чуть погодя новоприбывший, видимо не могший, по живости характера, слишком долго хранить молчание. – Померла, значит, старушенция наша, почила. Вот уж не ожидал! Такая ведь вроде крепенькая была, шустрая, живая, даром что старуха. И вдруг на тебе – взяла да и отбросила копыта! Так неожиданно… А я-то, честно говоря, думал, что ведьмы живут вечно… Ну, или, по крайней мере, очень долго, лет этак сто-сто двадцать, – уточнил он с наивной откровенностью и со слегка недоумённым выражением на лице. – И думал, что и наша протянет примерно столько же, если не больше. А она вдруг – того… Даже странно, чё это она так заторопилась…

Миша, ничего не говоря, перевёл взор на приятеля и с чуть заметной усмешкой взглянул на его удивлённо-озадаченную и немного растерянную физиономию, словно он и в самом деле был изумлён и расстроен тем, что Добрая, вопреки его ни на чём не основанным ожиданиям, не прожила положенного ей, на его взгляд, срока и так внезапно покинула этот бренный мир.

– А ещё я слыхал, – продолжал он после паузы, понизив голос и придвинувшись к Мише, точно собираясь поведать ему что-то секретное, – что ведьмы обычно помирают очень тяжело, долго, мучительно. Круто плющит их, говорят, перед смертью, просто наизнанку выворачивает. Стонут они, хрипят, воют, как звери. А потом вопить начинают, как резаные. И всё рвутся куда-то, так что держать их приходится. И так до тех пор, пока не испустят дух.

Миша чуть осклабился.

– Ты, я гляжу, крупный спец в этой теме. Такое ощущение, что видел своими глазами, как ведьмы умирают.

– Ну, видеть, конечно, не видел, но слышал кое-что по этому поводу от знающих людей… Но я к чему веду, – оговорился словоохотливый Мишин собеседник, вновь повысив голос и по привычке озарив своё лицо ясной, лучезарной улыбкой. – Наша-то старушонка отошла тихо, спокойно, незаметно. Точно заснула и больше не проснулась. Никто из соседей ничего не слышал, ни звука. Будто и не ведьма она была вовсе, а обычная бабка, как все остальные.

Миша при этих словах, будто вспомнив о чём-то, чуть поморщился и, опять устремив взгляд на померкшие, словно подёрнутые дымкой окна на втором этаже, с сомнением покачал головой.

А его напарник, прервав свои замысловатые рассуждения, после короткого перерыва перешёл к рассказу, – видимо, услышанному от кого-то из соседей по дому, – об обстоятельствах старухиной смерти:

– В последний раз она, говорят, появилась во дворе позавчера вечером. А вчера не показывалась, – видать, уже скрутило. А сегодня утром её соседка, – ну, знаешь, толстая такая тётка с фиолетовыми волосами, – идёт, значит, по подъезду и видит – дверь старухиной хаты приоткрыта. Она постучалась. Тишина. Тогда приоткрыла дверь пошире и позвала: Авдотья Ефимовна, где вы там? Опять тишина. Она окликнула погромче. Молчок. Как будто нет никого в доме… Ну, тогда она, как рассказывает, почуяла, что дело тут, видно, неладно. Может, чего доброго, ограбили да убили старуху! Ну, те же бывшие Веркины дружки или просто гопота какая приблудная, мало ли… Хотя это она загнула, конечно, – оборвав себя, хохотнул он. – Чего там грабить в этой нищей халупе? Там, наверно, даже тараканы с голодухи ноги протянули бы…

– Ну а дальше? – спросил Миша, слушавший приятеля с гораздо большим вниманием, чем могло показаться на первый взгляд.

– А-а, ну так вот, подумала она, значит, об этом и побоялась заходить в квартиру, – вдруг, мол, убийцы ещё там и, как свидетельницу, и её порешат за компанию. Решила вызвать ментов… Но любопытство одолело, и она всё-таки вошла. И обнаружила старуху на диване, в гостиной. Холодную, посинелую… ну и так далее… Но без признаков насильственной смерти. Померла, значит, сама, естественным образом… Вот как-то так! – заключил рассказчик и, точно сняв с себя обременявшую его тяжесть, шумно выдохнул.

В этот момент из сарая вышел задержавшийся там Димон и, увидев на лужайке нового гостя, не смолкавший, густо сыпавший слова голос которого он слышал уже несколько минут, приветственно взмахнул рукой с зажатым в ней небольшим разводным ключом.

– Здоров, Макс. Как жизнь молодая?

Макс довольно усмехнулся и качнул головой в направлении старухиных окон.

– Нормас. Уж точно получше, чем у некоторых.

Димон согласно кивнул.

– Да уж, кое у кого дела совсем дрянь.

– Я вот тут как раз рассказывал Мишане, как всё было, – проговорил Макс, приблизившись к двери сарая и чуть опёршись на неё. – Я знаю всё доподлинно, из первых уст, – подслушал утром разговор бабок, тут, у подъезда. Давай и тебе расскажу…

– Не-не, спасибо, – поспешил отказаться Димон, протестующе вскинув руку. – Я практически всё слышал, что ты здесь вещал.

– А, ну ладно тогда, – несколько разочарованно обронил Макс, видимо, уже собиравшийся вновь во всех подробностях пересказать случайно услышанную им и казавшуюся ему крайне любопытной историю обнаружения мёртвого тела Авдотьи Ефимовны.

Димон подошёл к велосипеду, присел на корточки и подкрутил там какой-то болт, который, впрочем, и без того держался крепко, как и всё на этом ухоженном, образцово-показательном, без сучка и задоринки «железном коне».

Макс, последовавший за приятелем и наблюдавший за его действиями, поинтересовался:

– Это часом не этим ключиком ты Добрую едва не зашиб?

Димон ухмыльнулся и слегка подбросил инструмент на ладони.

– Да нет, конечно. Этот маленький. Им я эту гадюку вряд ли испугал бы. В тот раз, к счастью, у меня был ключик посолиднее. Поувесистее. Только благодаря ему и отбился. – Он чуть улыбнулся мгновенно промелькнувшему перед ним воспоминанию и снова подкинул ключ на руке. – А этим я только насмешил бы её.

Макс мотнул головой.

– Чёт я с трудом представляю её смеющейся. – И, секунду подумав, со вздохом промолвил: – Но всё-таки немного жаль, что она так внезапно опрокинулась. С ней во дворе было как-то веселее…

Лицо Димона вдруг стало серьёзным, даже хмурым. Искоса глянув на собеседника, он значительно, с расстановкой произнёс:

– Если б после встречи с ней у тебя была обварена спина, как у Мишки, или переломаны руки, как у Руслана, или если б ты едва не сгорел живьём, как Серёга, я думаю, ты теперь совсем не сожалел бы о безвременной кончине бедной старушки. Скорее наоборот!

Макс, по-видимому вразумлённый тоном и смыслом сказанного товарищем, замялся с ответом и лишь, чуть насупившись, пробормотал:

– Ну да, тоже верно.

Димон же, поднявшись и окинув велосипед критическим, оценивающим взглядом, довольно крякнул и повернулся к друзьям, по привычке ожидавшим от него плана действий на текущий вечер.

– Ну что ж, остальных, думаю, уже не стоит ждать. Никого не видать. Попрятались все куда-то, как крысы.

– Дома сидят, уроки учат, – заметил Макс с натянутой усмешкой. – Летняя лафа закончилась.

– Не все ж такие раздолбаи, как мы, – высказался Миша. – Люди стараются, учатся. После школы в вузы поступят. А мы… – он сделал неопределённый жест. – Наши перспективы очень туманные. В лучшем случае – пэтэуха.

Димон презрительно отмахнулся.

– Поступишь ты в универ, не скули. Не прошлые времена. Сейчас туда всех берут. Последних даунов. Знаю я всю эту кухню, наслышан. Сдаёшь наобум лазаря цэтэшку – и ты студент. В унике ещё несколько лет ваньку валяешь – и ты дипломированный специалист. Всё очень просто. Главное – самому не усложнять себе жизнь.

Миша сардонически прищурился.

– Ну, это уж нам точно не грозит. Что-что, а усложнять мы не любим. Предпочитаем упрощать.

– Ага, это точно! – вставил словцо Макс, по простоте своей не совсем улавливавший, что имеют в виду его более смекалистые друзья, но, даже не понимая, безоговорочно соглашавшийся со всем, что они говорили.

Димон между тем, вскинув голову, взглянул на медленно склонявшееся к закату неяркое, словно уставшее за день солнце, уже коснувшееся крыш соседних домов и озарявшее двор косыми, заметно потускневшими лучами.

– Солнце уже садится, а мы всё торчим здесь без толку и чешем языки, – с неудовольствием отметил он. – Надо срочно сниматься с якоря, а то пропадёт вечер зря. Это ведь последние погожие деньки, надо пользоваться.

Миша и Макс пожимали плечами и не спешили высказываться, то ли не имея никаких особенных идей на этот счёт, то ли по сложившейся традиции ожидая, что Димон, старший из них, неформальный, но безусловный, общепризнанный лидер их компании, как обычно, первым предложит что-нибудь, что без особых возражений будет принято всеми.

Однако на этот раз, видимо, и у него не было в запасе ничего интересного и оригинального, так как он продолжал допытываться у друзей, переводя взгляд с одного на другого:

– Ну, так куда рванём-то? Какие будут предложения?.. Не тяните резину, пацаны. Время-то идёт, скоро темнеть начнёт.

Макс, закатив глаза кверху, будто отыскивая там ответ на поставленный вопрос, не совсем уверенно промолвил:

– Может… это… на площадь сгоняем?

– Или в крепость, – довольно равнодушно прибавил Миша.

Но Димон, по-видимому, уже принявший – как всегда, самостоятельно – решение и не нуждавшийся больше в советах, которых он только что добивался от приятелей, рубанул воздух ребром ладони.

– Я думаю, лучше всего нам съездить на речку. Есть возражения?

Возражений не было. Миша и Макс молча согласились с Димоновым предложением, немного смахивавшим на приказ, и, исполняя его, немедля отправились в свои сарая, находившиеся неподалёку, хотя и в разных местах, откуда через пару минут вернулись верхом на велосипедах. Димон, закрывший к этому времени сарай и оседлавший своего «железного коня», едва лишь товарищи приблизились к нему, тронулся с места и, надавив на педали, устремился вон со двора.

Выехав на тротуар, они повернули направо и, никуда больше не сворачивая, один за другим, гуськом, покатили вдоль длинной улицы, прямиком ведшей к реке. Впереди Димон, непринуждённо и величаво, точно индийский раджа на любимом слоне, восседавший на своём великолепном, ярко поблёскивавшем в лучах заходящего солнца велосипеде и горделиво и небрежно, чуть прищурясь, поглядывавший на пешеходов и проезжавшие мимо автомобили. За ним Макс, со своей всегдашней открытой, простодушной улыбкой, беспрерывно вертевший головой кругом, будто впервые видел эти давным-давно и в мельчайших подробностях знакомые ему места, и периодически усиленно, точно боясь отстать от лидера, нажимавший на педали. И, наконец, в хвосте – Миша, по-прежнему безразличный и рассеянный, вновь погрузившийся в свои мысли, почти не смотревший вокруг и медленнее всех крутивший педали, в результате чего спутники вскоре заметно обогнали его.

В первой половине пути, пока приятели двигались по довольно людным кварталам, пересекаемым оживлёнными, шумными даже вечером улицами, они ехали по тротуару, на весьма умеренной скорости, старательно объезжая прохожих и притормаживая перед проезжей частью, по которой то и дело с гулом и грохотом, разносившимися далеко окрест, мчались машины, в основном грузовики, поскольку эти периферийные улицы были специально отведены для грузового транспорта.

Но как только эти кварталы, и в конце дня продолжавшие жить бурной, активной жизнью, остались позади и их немолчный шум постепенно заглох в отдалении, друзья тут же свернули с тротуара на опустевшую мостовую и, не сдерживая себя больше ни в скорости, ни в манёврах, принялись развлекаться и дурачиться: гоняться друг за другом, «подрезать» один другого, выделывать разные фокусы и трюки – кто на что был горазд. Димон при этом утратил на время всю свою деланную важность и степенность, Миша невольно отвлёкся от унылых, депрессивных дум, а Макс, самый юный, непосредственный и непоседливый из них, так разошёлся и распалился, что стал оглашать округу громкими ликующими выкриками и пару раз едва не растянулся вместе со своим великом на земле в ходе выполнения особенно сложных и прихотливых номеров, которые он называл «фигурами высшего пилотажа».

Эти весёлые и даже немного экстремальные порой гонки и выкрутасы закончились лишь тогда, когда закончилась, собственно, и сама улица, упёршаяся в конце концов в последний на её протяжении перекрёсток, а затем плавно переходившая в крутой, обрывистый спуск, ведший к пляжу и берегу реки. Разгорячённые, раскрасневшиеся велосипедисты, кровь которых продолжала бурлить от лихой езды, точно не заметив этого перехода, устремились вперёд. Вначале они двигались с прежней скоростью, затем, когда дорога пошла под уклон, чуть быстрее, потом, по мере того как спуск делался всё круче и отвеснее, ещё и ещё скорее. Уже не нужно было давить на педали – колёса сами крутились с головокружительной быстротой. Велосипеды неслись вниз всё стремительнее, ветер свистел у ездоков в ушах.

И, наконец, даже такие сорви-головы, как Димон и его приятели, сообразили, что скорость явно начинает превышать рамки разумного и что в случае чего-нибудь непредвиденного есть все шансы переломать себе кости. И, поддавшись вдруг властно заговорившему в них чувству самосохранения и не желая искушать судьбу, они, не сговариваясь, почти одновременно нажали на тормоза и остававшуюся, самую небезопасную часть склона проехали неспешно и осторожно.

И, лишь миновав опасный участок и достигнув ровной прямой дорожки, ведшей через раскинувшуюся по обеим её сторонам растительность к пляжу, спутники вновь перестали сдерживать себя и напоследок поддали газу. В несколько мгновений они одолели узкую, обсаженную деревьями и кустами аллею, вихрем вылетели на пляж и поневоле остановились лишь тогда, когда колёса увязли в мелком рыхлом песке неподалёку от берега. Спешившись и прислонив велосипеды один к другому, приятели, довольные, улыбающиеся, ещё немного возбуждённые славной прогулкой на колёсах и особенно высокоскоростным съездом с пригорка, направились к реке, широкая голубоватая, чуть извивавшаяся лента которой, мягко скользя вдоль низких отлогих берегов, поросших там-сям лозняком и осокой, уходила вдаль и терялась в лёгкой сероватой дымке, затянувшей далёкий невидимый горизонт и понемногу густевшей и темневшей в наступавших сумерках.

– А где же люди? – произнёс Димон, достигнув берега и окидывая взглядом пустынный пляж, на всём обширном пространстве которого виднелось лишь несколько разрозненных фигур. – Ведь ещё недавно, когда мы в последний раз купались, здесь была куча народу. Куда все подевались?

– Осень настала, холодно стало, – отозвался Макс, подходя к самой воде и вглядываясь в её невозмутимую мутноватую глубь.

– Какая-то блядь забор обоссала, – автоматически закончил Миша.

Димон криво усмехнулся и заметил:

– Ну, вообще-то не так уж холодно ещё. Во всяком случае, ненамного холоднее, чем в конце августа. Как там вода?

Макс наклонился и несколько раз провёл рукой по поверхности воды.

– Ни то ни сё, – сказал он, распрямляясь и стряхивая с пальцев капли. – Не холодная вроде. Но и не особо тёплая.

Димон поморщился и сам приблизился к воде и окунул в неё руку.

– Тёплая! – авторитетно заявил он и, как бы в подтверждение своего мнения, утвердительно тряхнул головой. Но этого, по-видимому, ему показалось мало, и, дабы придать своему суждению ещё больше веса, он начал стягивать с себя футболку, говоря при этом: – Не парное молоко, конечно, но ничего, сойдёт. Мы не неженки, не девицы красные… А тем более сейчас, когда мы маленько раскочегарились, чуть освежиться нам не помешает.

Тут на несколько секунд его внимание отвлекли две утки, которые подплыли к тому участку берега, где стояли приятели, и, искательно поглядывая на них, исторгли из себя мягкое вкрадчивое кряканье, очевидно рассчитывая на поживу. Но Димон, окончательно разоблачившийся к этому времени и оставшийся в одних плавках, не только не оправдал утиных надежд, но и отреагировал на их появление довольно враждебно.

– Вас ещё тут не хватало, попрошайки, – проворчал он, хмуро глядя на дрейфовавших возле берега, хотя на всякий случай не подплывавших чересчур близко к людям птиц. – Ищите халяву в другом месте.

Но так как утки, вероятно не поняв его, продолжали крутиться невдалеке и прочувствованно крякать, он прибег к более убедительному доводу – поднял с земли достаточно увесистый камень и запустил в недогадливых пернатых. Те, мгновенно всё уяснив, шарахнулись в разные стороны, замахали крыльями и с недовольными хриплыми криками, будто жалуясь, умчались прочь.

Димон же, точно одержав победу, самодовольно улыбнулся и, шагнув к воде, опять потрогал её, на этот раз кончиком ноги. Поёжился, передёрнул плечами, переступил с ноги на ногу и, постояв ещё немного, будто в сомнении, на песчаном, омываемом лёгкой волной берегу, наконец, видимо решившись, резко выдохнул и двинулся – правда, не очень быстро, с короткими остановками – вперёд. Зашёл в воду сначала по колено, затем по пояс, потом по грудь. После чего обернулся к товарищам, с интересом и с едва заметными усмешками наблюдавшим за ним, и помахал им.

– Порядок! Водичка что надо! Первый сорт, – крикнул он, с трудом сдерживая дрожь в голосе. – Давайте за мной!

Миша и Макс отнеслись к его уверениям и последовавшему затем призыву присоединиться к нему насторожённо. Переглянулись, точно безмолвно советуясь друг с другом, потом зачем-то оглянулись кругом, потоптались на месте, но не сдвинулись с него ни на шаг.

Но приятель не отставал от них.

– Ну чё вы стоите-то, в натуре, как вкопанные? – вопрошал он, ещё энергичнее размахивая рукой. – Мы нафига сюда приехали? На бережке постоять и на речку посмотреть? Раздевайтесь, мать вашу! Не одному ж мне тут плескаться.

Однако Миша и Макс и после этого не выказали особого желания последовать за другом в водную стихию. И, лишь понуждаемые его настойчивыми понуканиями, окриками и насмешками, начали медленно, с явной неохотой раздеваться. Стащив с себя одежду и обувь, они, также не слишком торопливо, приблизились к реке и остановились, не отваживаясь сделать последний, решительный шаг и хмуро глядя на зеленоватую, подёрнутую мелкой рябью воду, тихо плескавшуюся у их ног.

– Ну, чего опять встали, как засватанные? – не унимался Димон, стараясь говорить твёрже, так как холод понемногу проникал в его внутренности, и он, чтобы разогнать кровь, машинально двигал чуть онемевшими конечностями, так что вода стала расходиться вокруг него волнами. – В чём дело? Давайте, вперёд! Окунёмся разок – и всё.

Подгоняемые этими непрекращавшимися нетерпеливыми окликами и понимая, что Димон всё равно не отвяжется от них, пока не добьётся своего, приятели тронулись с места и, морщась, гримасничая и вздрагивая от холода, побрели по мелководью навстречу товарищу, понемногу погружаясь в глубину. Тот, чтобы немного расшевелить и раззадорить их, а заодно и самому чуть согреться, задвигался ещё оживлённее и, едва напарники приблизились к нему, окатил их фонтанами брызг и потоками взбаламученной воды. Они поневоле очнулись и, не желая оставаться в долгу, вдвоём бросились на Димона, стремясь выместить накопившееся против него раздражение и рассчитаться с ним за то, что он, вопреки их воле, настоял-таки на своём и принудил их залезть в давно уже далеко не тёплую воду.

Но одолеть его оказалось не так-то просто. Димон был превосходный пловец, да и вообще крепкий, спортивный и ловкий парень. Он искусным, неуловимым для глаз движением увернулся от напавших на него приятелей и, вновь обдав их градом брызг и усиленно заработав руками и ногами, начал стремительно удаляться от них. А те, вспомнив, с кем они имеют дело, и зная, что так просто, голыми руками его не возьмёшь, с тем большим азартом и ожесточением устремились за ним следом, стремясь во что бы то ни стало настигнуть и схватить его…

Примерно через полчаса, когда багровый солнечный диск окончательно скрылся за верхушками дальних деревьев и на притихшую землю легли густые вечерние тени, друзья, порядочно уставшие, но довольные, бодрые и согревшиеся, выбрались на берег и с удовольствием растянулись на песке. Некоторое время они безмолвствовали, лишь тяжело дышали, отдувались и обменивались игривыми, искрящимися взглядами. Но как только немного отдышались, тут же принялись наперебой обмениваться впечатлениями о весёлых водных процедурах, припоминая их наиболее яркие и забавные эпизоды.

Эти приятные воспоминания прервал, однако, прохладный ветер, прилетевший с другого берега и обдавший влажные, разморенные тела купальщиков своим резким, пронизывающим дыханием. Ощутив его, они не стали медлить и, наскоро стряхнув прилипший к коже песок, одевшись и вскочив на велосипеды, поехали домой.

VI

Во двор спутники вернулись уже в темноте. Макс, вспомнив, что у него есть ещё какое-то дело, попрощался с друзьями и отправился домой. Миша же задержался возле Димонова сарая, ожидая, пока приятель загонит своего «железного коня» в «стойло».

Выйдя из сарая и запирая дверь, Димон с мечтательной улыбкой проговорил:

– Признаюсь, так и подмывало меня сегодня съехать со спуска без тормозов, на полном ходу. Чтоб как на крыльях лететь! И нестись сломя голову до самого берега. И въехать в воду…

– Ключевое слово – сломя голову, – ввернул Миша.

Но Димон, будто не услышав, увлечённо продолжал:

– Вот это действительно был бы самый настоящий высший пилотаж! Не то что наши обычные кривлянья и фокусы, которые любой дурак умеет выделывать. Тут были бы реально сильные, незабываемые ощущения, настоящий драйв…

– Ага, точно, – с иронией заметил Миша. – И, скорее всего, переломанные кости в придачу. А может быть, чего доброго, и проломленный череп.

– Ну, волков бояться – в лес не ходить, – отмахнулся Димон. – Риск, конечно, определённый есть, согласен… Но не такой уж большой, как ты пытаешься тут изобразить. Да и руль я крепко в руках держу. И коняга у меня, сам знаешь, надёжная, не подведёт в опасный момент… Так что в следующий раз, – задорно мигнул он приятелю, – я буду не я, если не сделаю, как задумал. Вот увидишь!

Но Миша, видимо, не убеждённый доводами товарища, по-прежнему был настроен скептически:

– Надеюсь, не увижу. Видеть, как ты разобьёшься, – так себе зрелище. Вспомни Руслана. А тут может быть ещё хуже…

– О, кстати, а как он там? – встрепенулся Димон, мгновенно переключившись на другую тему. – Чёт давно его не видать. С него гипс, наверно ж, сняли уже?

Миша пожал плечами.

– Без понятия. Его как увезли тогда в больницу, так с тех пор ни слуху ни духу.

Димон вдохнул всей грудью чистый, всё более свежевший вечерний воздух и качнул головой.

– Н-да, хорошие мы, однако, кореша, что ни говори. Даже не поинтересовались ни разу, что он там. Не навестили.

– Да, всё как-то недосуг, – зевнув, довольно равнодушно отозвался Миша.

Беседуя, они неспешным, расслабленным шагом удалялись от сарая и вышли на объятую тьмой аллею, тянувшуюся вдоль дома, в котором до нынешнего дня проживала их хорошая знакомая, благополучно почившая в бозе Авдотья Ефимовна. В этом же доме и в том же подъезде, только этажом ниже, жил и Руслан.

– А не исправить ли нам это? – внезапно предложил Димон, остановившись напротив входа в подъезд, тускло освещённого маленькой запылённой лампочкой.

– Что исправить? – не понял Миша.

– Ну, давай завернём к нему. Проведаем, так сказать, друга. Выясним, как он там жив-здоров, как чувствует себя.

Миша скривился, не в силах скрыть своё неудовольствие.

– Может, не надо? Поздновато уже, домой пора. Навестим его завтра. Ещё один денёк без нас, я думаю, он как-нибудь вытерпит.

Но Димон, сделав шаг по направлению к подъезду, замотал головой.

– Нет. Надо сейчас зайти. Мы и так слишком долго тянули. Забыли, можно сказать, о товарище. Нехорошо это, некрасиво.

И, не дожидаясь согласия приятеля, он устремился к подъезду и принялся тыкать пальцем в домофон.

Миша был утомлён, никуда больше не хотел идти и думал лишь о том, как бы поскорее добраться до дому и отдохнуть. Однако пересилил себя и, скрипнув зубами и ворча сквозь них что-то не слишком доброжелательное по адресу напарника, поплёлся за ним следом.

Димону тем временем открыли дверь, и он вошёл внутрь, бросая через плечо следовавшему за ним приятелю:

– Мы ж ненадолго, не переживай. На пару минут. Так, чисто для проформы. Чтоб он не думал, что мы позабыли о нём.

Одолев несколько ступенек, они оказались на лестничной площадке первого этажа и остановились перед дверью Руслановой квартиры.

– То-то он обрадуется сейчас, – расплылся в улыбке Димон, протянув руку к звонку.

Миша, по-прежнему не скрывая своего недовольства, хмыкнул.

– Ага, задохнётся от счастья.

Но Димон так и не нажал на звонок. Едва коснувшись его, Димонова рука замерла и медленно опустилась. А сам он, очевидно осенённый какой-то свежей мыслью, обернулся к спутнику и, по привычке чуть сощурясь, обратился к нему с новым, ещё более неожиданным предложением:

– А давай-ка заглянем сначала к старухе? А потом уж к Руслану.

Миша изумлённо воззрился на него.

– Чего?!

– Ну, поднимемся туда, к ней, – Димон мотнул головой вверх. – Поглядим, что да как. Минутное дело.

– Зачем? – продолжал недоумевать Миша.

– Да просто так. Посмотрим, проверим. Может, заметим что-нибудь эдакое… – Димон сделал неопределённое движение и заговорщически подмигнул напарнику.

Тот лишь руками развёл.

– Час от часу не легче! То к Руслану прёмся на ночь глядя, то уже у мёртвой бабки какого-то хрена тебе понадобилось.

– Да на минутку, – прежним бравурным, легкомысленным тоном убеждал Димон, приблизившись к лестнице, ведшей наверх. – Одним глазком взглянуть. Туда и обратно. Всего делов-то.

– Знаю я твои минутки, – поморщился Миша. – Застрянешь там на полчаса, если не дольше.

Димон прижал руки к груди.

– Даю честное, благородное слово – на минутку! С места мне со сойти, если вру.

– Не понимаю, что ты хочешь там увидеть? – из последних сил упирался Миша. – Запертую и, наверно, уже опломбированную дверь? Офигеть интересное зрелище!

Но Димон, не слушая больше возражений приятеля, уже поднимался по лестнице, по-видимому не сомневаясь, что тот и на сей раз последует за ним.

И не ошибся. Постояв немного возле Руслановой двери, Миша вздохнул, сделал раздражённый жест и потянулся вслед за товарищем, мысленно посылая его при этом ко всем чертям.

Узкая, не очень чистая лестница привела их на площадку второго этажа, как и вход в подъезд, скудно озарённую подслеповатой лампочкой, слабый, едва брезживший свет которой падал на двери четырёх расположенных здесь квартир. Друзья остановились перед первой из них – старой, обшарпанной, вероятно не слишком прочной и не очень крепко державшейся на петлях, исполосованной протянувшимися в разных направлениях длинными извилистыми трещинами и исчерченной неизвестно кем оставленными корявыми неразборчивыми надписями или попросту закорючками. Это и была дверь квартиры, в которой прежде обитала весёлая, разгульная пьяница Вера со своим безымянным сожителем, а после их внезапного и необъяснимого исчезновения несколько месяцев прожила странная, так никем до конца и не понятая и не разгаданная старуха, отошедшая накануне в мир иной и, несмотря на своё сравнительно недолгое пребывание в этом доме, оставившая по себе весьма неоднозначную и двусмысленную, а кое для кого довольно тяжёлую и мрачную память.

И стоявшие сейчас перед входом в её жилище приятели, непонятно для чего явившиеся сюда, были как раз из числа последних. Они некоторое время молча созерцали эту ветхую, облупленную, слегка покривившуюся и чуть осевшую дверь. Димон – с напряжённым вниманием, по обыкновению прищурившись и склонив голову набок, сосредоточенным, изучающим взором, точно сыщик, прибывший на место преступления и методично, скрупулёзно, опытным, намётанным глазом, не упуская ни одной мелочи, ни единой, даже самой ничтожной и незначительной на первый взгляд детали, исследующий его.

Миша же являл собой полную противоположность напарнику – он взирал на старухину дверь совершенно безучастно и рассеянно, со скучающим, сонным выражением, выказывая явные признаки досады и нетерпения. Наконец, широко, протяжно зевнув, он не выдержал и пихнул приятеля локтем в бок.

– Ну всё, посмотрел? А теперь пошли домой. А то я уже с ног валюсь от усталости.

– И нифига тут никакой пломбы нет, – будто не услышав спутника, проговорил Димон, не отводя от двери внимательных сузившихся глаз и чуть покачивая головой.

– Ну, нет и нет. Значит, завтра будет… Пойдём уже, наконец, – и Миша шагнул на одну ступеньку вниз и выжидательно посмотрел на друга.

Однако тот не спешил уходить. Вместо этого он придвинулся ещё ближе к двери и осторожно потрогал пальцами ручку и замок. Потом наклонился и заглянул в замочную скважину. Выпрямился, чуть отстранился и снова качнул головой.

– Так ты идёшь или как? – торопил его Миша, спускаясь ещё на одну ступеньку и нетерпеливо постукивая рукой по перилам.

Димон ничего не сказал, лишь нехотя кивнул и передёрнул плечами. И, постояв ещё секунду возле двери, точно не в силах так просто, без всякого результата покинуть это словно притягивавшее его к себе место, прежде чем уйти, слегка ткнул в неё кулаком.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное для приятелей: под действием Димонова толчка дверь медленно, с тихим, продолжительным скрипом приотворилась.

Друзья удивлённо уставились на внезапно открывшийся вход в квартиру, оказавшуюся, вопреки их ожиданиям, не только не опломбированной, но даже не запертой, после чего с недоумением переглянулись.

– Это ещё чё за хрень? – нахмурившись, пробормотал Димон. – Это как понимать?

Миша промолчал, так же, как и товарищ, чуть нахмурясь и не сводя глаз с нежданно-негаданно растворившейся двери.

Оправившись от удивления, Димон несколько принуждённо усмехнулся, протянул руку к приоткрытой двери и, вновь коснувшись её холодной металлической ручки, промолвил:

– А ты говорил – опломбированная. А её даже запереть забыли.

Миша опять не ответил, чуть заметно пожал плечами и снова, на этот раз немного нервно, стал барабанить пальцами по перилам.

– Это, однако, странно, – с задумчивым видом продолжал Димон, не без любопытства заглядывая в узкую тёмную щель, образовавшуюся между приотворённой дверью и косяком. – Они ведь должны были хотя бы запереть её. А то просто прикрыли и всё. Пожалуйста, заходи и бери что хочешь… Брать тут, конечно, нечего, но всё же… Нет, чепуха какая-то. Ничего не понимаю. А ты?

Миша, по всей видимости, тоже не понимал, да, скорее всего, и не пытался понять. И не переставал стоять на своём:

– Слушай, пойдём домой, а! Поздно уже, у меня глаза слипаются и башка ни черта не варит. Я не в состоянии разгадывать сейчас загадки. Давай отложим это на завтра.

Но у Димона, очевидно, уже созрело какое-то решение, так как, не обращая внимания на Мишины призывы и жалобы, он кивнул на полураскрытую дверь и с тонкой улыбкой на губах взглянул на друга.

– А что, не зайти ли нам, раз уж перед нами так гостеприимно распахнули дверь?

Миша изумлённо и даже отчасти возмущённо вытаращился на него.

– Чё?!

Димон молча кивнул на открывшийся перед ними тёмный провал в дверном проёме и выразительно ухмыльнулся.

– Нафига? Что мы там забыли? – вопрошал Миша.

Димон вскинул бровь.

– Да так, ради интереса. При жизни Авдотья наша Ефимовна вряд ли пригласила б нас в гости. Так мы наведаемся к ней сейчас. Раз уж представился такой случай, грех не воспользоваться.

Миша решительно замотал головой и подался назад.

– Э-э нет, хрена лысого! Это уж слишком. Я туда не пойду. Чего мы там не видели?

Димон придвинулся к нему поближе и, твёрдо, с лёгкой небрежной улыбкой глядя ему в глаза, тихо, но убедительно произнёс:

– Ну чё ты шумишь? Что ты паникуешь раньше времени? Ничего ж тут страшного нету. Зайдём буквально на пару минут, поглядим мельком – и назад.

Но Миша вновь отрицательно затряс головой и отступил ещё на шаг.

– Я это уже слышал. У тебя чем дальше, тем больше. Сначала к Руслану на пару минут, потом к бабке подняться, а теперь вот в хату к ней запереться. Ещё чего не хватало! Это ж надо выдумать!

Димон с хитрецой во взоре покосился на друга.

– А что тебя, собственно, смущает? Что здесь такого?

Миша с угрюмым, недовольным видом отрезал:

– Ничего меня не смущает. Просто не хочу и всё тут… Это, в конце концов, противозаконно – вторгаться в чужую квартиру без ведома хозяев. Подсудное дело! Ещё, не дай бог, заметит кто.

Димон презрительно скривился.

– Да кто тут заметит? Все по домам сидят, спать укладываются.

Миша дёрнул плечом.

– Ну мало ли.

Димон, однако, не унимался и продолжал убеждать приятеля:

– Не понимаю, чего ты раскудахтался. Тоже мне, законник выискался! Как же мы можем проникнуть в квартиру с ведома хозяев, если хозяев больше нету? Старые исчезли, новая хозяйка померла. Как говорится, иных уж нет, а те далёко… Ну, а ежели кто-то случайно и застукает нас – что крайне маловероятно, – тоже невелика беда: скажем, что заблудились в потёмках, ошиблись подъездом… ну и так далее.

Но эти хитроумные доводы не произвели на Мишу особого впечатления, – он упрямо твердил:

– Не пойду! Даже не пытайся затащить меня туда. Ты, если тебе так уж неймётся, иди, а я здесь подожду… А ещё лучше – внизу, у подъезда, – и, спеша отвязаться от напористого товарища, он двинулся было вниз.

Но почти сразу остановился, услыхав донёсшиеся снизу медленные, шаркающие шаги, сопровождавшиеся тяжёлым, прерывистым дыханием и невнятным, задыхающимся бормотаньем, или, вернее, усталым, сердитым брюзжанием. Очевидно, в подъезд вошла пожилая, судя по всему, грузная и крайне утомлённая, с трудом передвигавшая ноги женщина, одна из обитательниц дома. И Миша примерно представлял себе, кто именно, – вероятнее всего, это была та самая полная крашеная соседка, которая, по словам Макса, обнаружила утром мёртвую Авдотью Ефимовну. Она жила аккурат напротив Доброй, в квартире, из которой периодически доносился удушливый, трескучий кашель её мужа.

Миша в нерешимости остановился и поморщился. Перспектива встречи с любопытной и болтливой тёткой совсем не вдохновляла его. Хорошо зная её, он не сомневался, что в этом случае с её стороны неизбежно начались бы расспросы: а что это он здесь делает в такой неурочный час, чего ему тут понадобилось, не задумал ли он какой пакости? Ведь он и его дружки только на это и способны… А ответить ему было нечего – в голову, как назло, ничего не приходило. Да и вообще видеть толстую соседку и говорить с ней ему хотелось сейчас меньше всего, – не в том он был настроении.

Она тем временем взобралась на первый этаж, чуть отдышалась и, держась за перила, начала подъём на второй. Миша скорчил досадливую гримасу и, точно в поисках помощи, обернулся к приятелю. Тот не без издёвки усмехнулся и, сделав приглашающий жест, бесшумно, как тень, скрылся за старухиной дверью, оставив её приоткрытой, видимо не сомневаясь, что напарник последует за ним. Миша, видя, что у него нет иного выхода, беззвучно выругался и последовал за другом, в отличие от него, плотно прикрыв за собой дверь.

VII

Едва лишь за соседкой захлопнулась дверь её квартиры, Миша, усмехнувшись и мысленно послав ей вслед доброе пожелание, взялся за ручку, собираясь снова выйти в подъезд. Но в этот миг на плечо ему легла рука Димона. Миша, решив, что тот опять станет убеждать его изучить непонятным образом оказавшееся открытым старухино жилище, попытался стряхнуть руку напарника и уже открыл рот, дабы без лишних церемоний послать его подальше. Но не успел издать ни звука, так как Димон, очевидно угадав его намерение, крепко сжал его плечо и поднёс палец к губам, призывая к тишине. После чего, не отпуская Мишино плечо, лишь чуть ослабив хватку, приблизил своё лицо к лицу приятеля и едва слышно прошептал:

– Тихо… Слышишь?

Миша, чутко уловив перемену в настроении товарища и поняв по его тону, что он не шутит, стал, согласно его указанию, прислушиваться. Сам, впрочем, не зная к чему, так как в квартире, как ему показалось поначалу, царила ещё более глубокая и непроницаемая тишина, чем в подъезде, и никакие внешние звуки не проникали сюда даже в ослабленном и приглушённом виде.

Однако чуть погодя он, к удивлению своему, разобрал в этом мёртвом безмолвии, вполне естественном в пустой, обезлюдевшей квартире, глухие, еле различимые звуки. Не то кряхтение, не то сопение, не то тихие, прерывистые вздохи, дополнявшиеся неопределёнными шорохами и периодически повторявшимися стуками и скрипами. Эти вздохи, шорохи, стуки и прочие звуки, предположительно доносившиеся из гостиной, то на некоторое время стихали, то опять возобновлялись, то делались совсем слабыми, едва уловимыми, то чуть более ясными и отчётливыми, никогда не обрываясь окончательно и в то же время не становясь более громкими и чёткими, как если бы кто-то, производивший их, старался делать это как можно глуше и осторожнее, не желая быть услышанным и выдать своё присутствие.

– Что это? – выдохнул Миша, едва шевельнув губами и переведя недоумевающий взгляд на приятеля.

Тот ничего ему не ответил. Лишь качнул головой, нахмурил брови и устремил пристальный, испытующий взор в глубь продолговатой, объятой плотной тьмой прихожей.

– Пойдём отсюда, а? – вновь еле слышно, чуть подрагивающим голосом вымолвил Миша, непроизвольно отступая назад, к двери. – Что-то не нравится мне это…

Димон опять промолчал. Только слегка покосился на друга и неопределённо, не то соглашаясь с ним, не то отрицательно, мотнул головой. А затем, будто приняв про себя какое-то решение, коротко вздохнул и сделал несколько медленных, лёгких шагов вперёд.

– Куда ты? – упавшим, придушенным голосом окликнул его Миша и невольно протянул руку, словно намереваясь задержать спутника.

Но Димон остановился сам, точно охваченный внезапным сомнением и нерешительностью. Которые длились, однако, лишь несколько мгновений. После чего он хмуро взглянул на приятеля – едва различая его лицо в наполнявшем помещение непроглядном мраке – и тихим, как вздох, голосом произнёс:

– Ну раз уж зашли, пойдём до конца… – И, чуть помолчав, прибавил: – Я хочу узнать, что это там такое.

И по-прежнему замедленным шагом, мягко ступая по скрипучему, не совсем ровному дощатому полу, двинулся дальше по узкой тёмной прихожей, по направлению к гостиной, из которой, как и прежде, то и дело доносились странные разрозненные звуки, удивившие и переполошившие непрошеных гостей.

Миша, однако, в противоположность товарищу, не испытывал ни малейшего желания идти до конца и что-то узнавать. Происходящее нравилось ему всё меньше, долетавшие из глубины квартиры монотонные звуки непонятного происхождения уже не просто изумляли и беспокоили, а не на шутку пугали его, закономерно связываясь в его восприятии с образом усопшей накануне хозяйки этого жилища, куда они так необдуманно, а главное, неведомо зачем сунулись на ночь глядя. Он некоторое время неотрывно, с растущей тревогой во взгляде смотрел вслед понемногу удалявшемуся и терявшемуся в темноте спутнику, на этот раз не позвавшему его за собой, как будто понявшему, что сейчас всё гораздо серьёзнее, чем раньше, и каждый должен принимать решение сам, без подсказок и уговоров. И Миша, недолго думая, принял решение: он повернулся к входной двери и снова взялся за ручку, намереваясь немедленно покинуть подозрительную квартиру, в которой явно творилось что-то неладное, и предоставив напарнику самому разбираться с её тайнами.

Но ему опять не удалось сделать это. Он уже чуть-чуть приоткрыл дверь и тонкая полоска блёклого мутноватого света проникла из подъезда на порог, как вдруг с другого конца прихожей, которого достиг к этому моменту Димон, донёсся его короткий подавленный возглас. Возглас, в котором ясно слышались крайнее изумление, смятение и ужас. И Миша, поняв, что там произошло что-то непредвиденное, незаурядное, экстраординарное – хотя втайне и ожидавшееся им, – не сомневаясь и не раздумывая ни секунды, тут же бросился к другу.

Тот стоял в дверях гостиной и, замерев на месте, будто внезапно окаменев, широко распахнутыми, остановившимися глазами смотрел прямо перед собой, в глубину комнаты. Даже несмотря на потёмки, Миша разглядел, что лицо приятеля было белым как мел и перекошено, точно судорогой, и выражение на нём такое, словно он увидел что-то самое потрясающее и жуткое в своей жизни.

Мельком взглянув на застылое, искажённое неописуемым страхом лицо товарища, Миша не без трепета перевёл глаза по направлению его взора и заглянул в гостиную. И в первые мгновения ничего там не разглядел, так как эта комната, как и вся квартира, была погружена в густую тьму, позволявшую различить лишь смутные, едва уловимые контуры мебели; более мелкие предметы терялись во мраке. И только немного погодя возле окна, через которое сквозь неплотно задёрнутые занавески пробивался рассеянный голубоватый свет уличных фонарей, он заметил нечто такое, от чего его глаза не просто расширились и округлились, как у его напарника, а буквально полезли на лоб, а на устах замер, так и не вырвавшись наружу, сдавленный вскрик.

Это была мутно-белесая, полупрозрачная, казалось, бесплотная человеческая фигура с размытыми, ускользающими очертаниями, скрадываемыми и поглощаемыми окружающей тьмой. Облачённая в длинное, полностью закрывавшее её белое одеяние, напоминавшее ночную сорочку, с в беспорядке рассыпанными по плечам и спине всклокоченными седыми волосами. Сгорбившись и уронив голову на грудь, она сидела на стуле с высокой выгнутой спинкой, подавшись вперёд и опёршись локтями на край небольшого круглого стола, на устланную светлой скатертью поверхность которого падало от окна бледное распылённое пятно света. При этом она, точно устраиваясь поудобнее, слегка покачивалась на стуле, отчего тот мерно поскрипывал, чуть заметно кивала и ритмично постукивала пальцами правой руки по столу. А её тонкие, не то насмешливо, не то презрительно искривлённые губы медленно, но безостановочно двигались, как если бы она произносила про себя долгий занудный монолог, из которого до замерших на пороге гостиной посетителей доносились лишь отрывистый шёпот, сбивчивое бормотанье и только иногда отдельные, едва угадываемые слова и обрывки фраз – неразборчивые, туманные, бессвязные, не позволявшие хотя бы мало-мальски уловить и уразуметь смысл целого.

Затем, точно ощутив наконец на себе неподвижные, обалделые взгляды незваных гостей, она вдруг перестала раскачиваться на стуле, стучать пальцами по столу и бурчать себе под нос и, повернув голову в их сторону, впилась в них острым, пронзительным, казалось, проникающим насквозь взором. И как только она вгляделась в них как следует и, по-видимому, узнала их, её костлявое иссохшее лицо озарилось такой знакомой им язвительно-злорадной ухмылкой, потухшие пустые глаза сверкнули мрачным огнём, а скрюченные пальцы вновь, в более быстром темпе, забарабанили по столу.

На друзей же её повернувшееся к ним и, невзирая на царивший в помещении сумрак, тут же узнанное ими обличье, взгляд и усмешка оказали совершенно противоположное действие и вызвали у них совсем иную реакцию. Едва взглянув на это угрюмое, анемичное, мертвенно бледное лицо, выглядевшее в темноте как расплывчатое серовато-белое пятно, слегка оживлённое неясными, будто истаявшими чертами, они немедленно признали Авдотью Ефимовну, Добрую, свою соседку и старую знакомую, скончавшуюся – как они точно знали и в чём до этой минуты не имели никаких оснований сомневаться – совсем недавно в этой самой комнате, на допотопном, как и всё здесь, продавленном диване, смутно темневшем у дальней стены.

Впрочем, в том, что она действительно умерла и они видят сейчас перед собой не живого человека, а выходца с того света, у них обоих, как ни странно, не возникло ни малейших сомнений. При виде этой немыслимым, невообразимым образом ожившей покойницы, как ни в чём не бывало сидевшей на стуле в своей квартире, из которой её, бездыханную и окоченелую, вынесли под белым покрывалом сегодня утром и отвезли в морг, двигавшейся и издававшей какие-то нечленораздельные звуки, им и в голову не пришло, что они и все окружающие могли заблуждаться относительно участи Авдотьи Ефимовны, что произошла глупая, нелепая ошибка, что они, как и многие другие, стали жертвами дурацкого, совсем не смешного розыгрыша, поверив, как случилось уже как-то раз, в распущенный кем-то слух о скоропостижной кончине престарелой соседки. А она между тем, живая, здоровая и, похоже, даже не помышляющая о смерти, находится у себя дома и немного удивлена, а быть может, даже обрадована, судя по улыбке и блеску в глазах, приходу нежданных визитёров.

Однако её движения, взгляд, издаваемые ею звуки, а главное, само её присутствие здесь ни на миг не ввели приятелей в заблуждение. Они чувствовали, они понимали, они знали, что, несмотря на эти внешние, видимые проявления жизни, перед ними – не живой человек, а каким-то таинственным, не поддающимся пониманию и объяснению образом воскресший мертвец, лишь искусно и даже правдоподобно, будто по инерции, имитирующий поведение живых. Но при этом её лицо, взор, движения, вздохи, тихое прерывистое бормотание были бездушны, безжизненны, статичны. От всей её призрачной, словно окутанной дымкой фигуры веяло ледяным могильным холодом. И вокруг неё, по всей комнате, – друзья очень скоро явственно ощутили это, – был разлит такой же тяжёлый, мертвенный холод, в котором отчётливо угадывались отвратительные, тошнотворные запахи разложения, тления, смерти…

И этот холод словно оледенил их. Скованные им, они будто приросли к месту, не могли ни пошевелиться, ни произнести хоть слово, – их языки одеревенели и приросли к гортаням. Жизнь, казалось, замерла, почти остановилась в них. Или, вернее, сосредоточилась в глазах, в застылых, одурелых взглядах, неотрывно устремлённых на ожившую покойницу.

Которая спустя несколько мгновений повернулась к ним всем телом, отчего стул под ней тонко и жалобно заскрипел, вперила в них ещё более зоркий, пронизывающий взор, подняла вверх сухой, чуть изогнутый палец и, мелко тряся им, как будто грозя, медленным, тягучим, неживым голосом, от которого у приятелей мурашки побежали по коже, делая большие паузы между словами, хрипя и задыхаясь, точно астматик, заговорила:

– Ну, чего явились?.. Что вам здесь надо?.. Чего смотрите? Чего вынюхиваете, как ищейки?.. При жизни покоя мне не давали… так и после смерти пришли тревожить меня!.. Вон отсюда! – прорычала она в заключение скрипучим, срывающимся голосом и стукнула кулаком по столу.

Друзья и рады были бы выполнить пожелание хозяйки и убраться отсюда немедля. И не просто убраться, а бежать стремглав, во весь дух. Но не в силах были сделать это. Холодный, липкий ужас оковал их точно цепями, сдавил грудь и мешал вздохнуть. Они не могли двинуть ни рукой, ни ногой. И, остолбенелые, пригвождённые к месту, будто вросшие в пол, только и могли, что едва дыша, не отрываясь, округлившимися, очумелыми глазами смотреть на неё и вслушиваться в её низкий, хриплый, замогильный голос, доносившийся словно из подземелья.

Через минуту раздавшийся вновь. Видя, что пришельцы и не думают убираться восвояси, а продолжают стоять на пороге и ошеломлённо пялиться на неё, старуха в ярости стиснула кулаки, затряслась и загудела ещё более свирепо и исступлённо:

– Ну, чего встали-то? Что вам надо от меня?.. Это мой дом! Навсегда, навеки… Никто, кроме меня, тут жить не будет. Никогда!.. Ясно вам?.. А теперь вон отсюда! Во-о-о-н!..

На последнем слове она почти сорвалась на крик, после чего её речь прервалась, сменившись шумным хрипящим дыханием. А по хилому, немощному, будто сотканному из воздуха телу продолжала пробегать дрожь возбуждения. И, выражая свою неуёмную, пережившую её саму ненависть к этим двоим, явившимся к ней в дом и потревожившим её, она порывисто вскинула руку и погрозила им – уже не пальцем, а крепко сжатым кулаком.

Гости же, поражённые, ошарашенные происходящим, недвижные и окостенелые, не только не владели своими телами, но и, пожалуй, уже плохо понимали, что здесь творится, вокруг них и с ними самими. Им казалось, что они попали не в соседскую квартиру, а в какое-то иное, потустороннее измерение, где всё самое невероятное и дикое, возможное лишь в кошмарном сне или горячечном бреду, удивительным образом стало явью, безумной, инфернальной реальностью. Они понимали только, что им ни в коем случае, ни одной лишней минуты нельзя оставаться тут, что надо бежать отсюда немедленно, бежать со всех ног, без оглядки, и никогда, ни при каких обстоятельствах не заглядывать сюда больше, забыть дорогу в это страшное место.

Но если сообразить это они ещё были способны, то воплощение оказалось затруднительным. Тела их были точно парализованы, они не в состоянии были шелохнуться. Их ноги будто приросли к полу, по туловищу и конечностям разлились изнеможение и оцепенелость, головы отяжелели и упрямо клонились вниз, словно отуманенные могучим непробудным сном. И это тоже было как в мучительном ночном кошмаре, когда изо всех сил пытаешься убежать, спастись от чего-то невыразимо жуткого, леденящего кровь. И не можешь: тело внезапно обессилело, онемело, ноги не слушаются и едва передвигаются, как будто к ним привязали гири, и даже рвущийся из стеснённой груди крик ужаса застревает в горле и с уст слетает лишь жалкий, чуть слышный стон…

Из этого окаменелого, близкого к столбняку состояния их в какой-то мере вывел вновь раздавшийся вскоре гортанный, скрежещущий, вызывавший у слушателей нервную дрожь старухин голос – на этот раз более звучный, отчётливый, нетерпеливый, хотя по-прежнему заторможенный, прерывистый, как если бы слова вязли на зубах у говорившей:

– Иди ко мне! – прохрипела она, насупив брови и тряся кудлатой головой. – Иди… Сейчас же, немедленно… Выгони их отсюда… Выгони их из моего дома… Иди ко мне… иди!..

После заключительного слова-призыва, произнесённого на высокой, почти визгливой ноте, она, словно внезапно выдохшись или сорвав от напряжения голос, умолкла и некоторое время тяжело, сдавленно дышала. Из груди её при этом вырывался тонкий, протяжный, с лёгкой хрипотцой свист. Затем, восстановив дыхание, но, по-видимому, уже не в силах говорить в прежнем тоне, она вынуждена была снова перейти на шёпот, быстро и неуловимо забубнив что-то себе под нос и, как бы для подкрепления своих слов, вновь равномерно и чётко, но теперь гораздо сильнее и нетерпеливее, чем прежде, застучав костяшками пальцев по столу. Этот частый, казавшийся совершенно невразумительным говор, в котором звуки сбивались в кучу и не позволяли уловить их последовательность и смысл, как и сопровождавший его сухой дробный стук, не давали возможности хотя бы частично расслышать то, что она говорила. Однако приятели, слух и зрение которых, в отличие от всего остального, обострились в эти мгновения до предела, всё же сумели, как им показалось, разобрать среди множества сыпавшихся с её уст бессвязных слов имя того, кого она так настойчиво призывала.

И призывала не напрасно. Её зов не остался неуслышанным. В дальнем, самом тёмном углу гостиной, куда не достигал ни малейший отблеск слабого неверного полусвета, сочившегося из окна, вдруг послышался глуховатый шорох, шуршание, скрип. Затем обозначилось какое-то смутное шевеление. А ещё через секунду из-за высившегося там старого массивного серванта неожиданно выдвинулось что-то чёрное, плотное, громадное – чуть ли не до потолка – и, постепенно всё более плотнея, оформляясь и принимая более-менее чёткие человекообразные контуры, немного помедлив, двинулось в сторону приятелей…

И только в этот момент те, будто прозрев, осознали наконец всю опасность и уязвимость своего положения. И не просто осознали, но и, напрягшись и сделав над собой нечеловеческое усилие, обрели возможность в самый последний миг исправить его. Как только они увидели показавшуюся в глубине комнаты, возникшую точно из ниоткуда и понемногу надвигавшуюся на них громоздкую – и, как им представлялось, всё более увеличивавшуюся в размерах – угольно-чёрную фигуру, всё отчётливее напоминавшую человека, они, не дожидаясь, пока она приобретёт ещё более ясные очертания и приблизится к ним вплотную – со всеми вытекающими отсюда вероятными последствиями, – мгновенно преодолев опутавшие их оцепенение и чугунную неподвижность, одновременно рванулись с места, к которому были словно приклеены, и, ничего не видя перед собой, не разбирая дороги, во весь мах ринулись к выходу, вон из этой зловещей, проклятой квартиры.

Несясь по прихожей, они с грохотом повалили небольшую тумбочку, служившую подставкой для телефона, опрокинули обувную полку и едва не вышибли входную дверь. После чего чуть не сбили с ног тучную крашеную соседку, стоявшую снаружи и с удивлением и интересом разглядывавшую старухину дверь, оставленную Мишей приоткрытой. Любопытство чуть не стоило ей слишком дорого – она едва успела отпрянуть от вихрем пронёсшихся мимо, словно охваченных безумием, как будто вырвавшихся из преисподней парней, еле устояв на ногах и лишь оторопело посмотрев вслед их стремительно бросившимся вниз по лестнице и через секунду пропавшим из виду фигурам. Затем, ещё не придя в себя от неожиданности, она перевела ошеломлённый взгляд на теперь уже настежь распахнутую, едва не сорванную с петель дверь и устремила его в раскрывшийся перед ней широкий тёмный провал. Внимательно, с вновь вспыхнувшей любознательностью и в то же время с лёгкой тревогой вгляделась внутрь…

И то ли ей почудилось, то ли она в самом деле узрела в сумрачной глубине пустого жилища что-то странное и пугающее, но она вдруг встрепенулась всем своим жирным обрюзгшим телом, будто её ударило током, резко подалась назад и, в замешательстве шепча затрясшимися побелевшими губами: «Господи! Господи!..», с ненамного меньшей резвостью, чем только что промчавшиеся рядом с ней мальчишки, опрометью метнулась к своей квартире и громко захлопнула за собой дверь.

А оставшаяся раскрытой старухина дверь через какое-то время медленно, с тихим продолговатым скрипом – как будто сама собой – затворилась.

VIII

Приятели, похоже даже не заметив оказавшуюся на их пути и едва не снесённую ими дородную соседку, молнией, почти не касаясь ступенек, скатились по лестнице на первый этаж. И в своём стремительном, неудержимом беге, чем-то напоминавшем недавний скоростной спуск с приречной горки, не в силах остановиться, чуть не врезались в дверь Руслановой квартиры, в которую они не так давно собирались позвонить, но, на свою беду, передумали, решив сначала заглянуть в другое место, откуда в итоге еле унесли ноги.

И они, не в состоянии снизить бешеный темп своего движения, непременно вломились бы в эту дверь, если бы она, буквально за миг до их, казалось, уже неизбежного столкновения с ней, внезапно не раскрылась перед ними, как если бы кто-то из обитателей квартиры ожидал их прихода и поспешил впустить их. Беглецы, продолжая по инерции двигаться вперёд, кубарем вкатились в прихожую. И, нежданно-негаданно очутившись в жилище своего друга, которого они наконец-то сподобились навестить – хотя и таким, несколько своеобразным способом, – они первым делом тут же захлопнули за собой дверь, заперли замки и привалились к ней своими телами, будто пытались преградить дорогу кому-то, гнавшемуся за ними по пятам. И только после этого обратили взгляд на того, кто так неожиданно, без звонка или стука с их стороны, распахнул дверь перед довольно странными вечерними посетителями.

Это был Руслан – коренастый плечистый парень крепкого сложения, ростом чуть выше среднего, с вьющимися тёмно-русыми волосами, волнистыми непослушными прядями падавшими на лоб, с весёлым блеском в глазах и тонкой нагловатой усмешкой на чуть поджатых губах, с которой он немного удивлённо разглядывал нечаянных, чем-то возбуждённых, тяжело дышавших и беспокойно бегавших вокруг глазами гостей.

– Привет, пацаны, – так и не дождавшись от них ни слова, поздоровался он и протянул руку Димону. – Какими судьбами?

Димон, первым пришедший в себя и мало-мальски овладевший собой, мотнул головой, натянуто улыбнулся и, оторвавшись от двери, пожал протянутую руку.

– Д-да так, – не очень успешно стараясь говорить твёрдо, без дрожи в голосе, произнёс он. – Шли вот тут мимо… Д-давай, думаем, заглянем к тебе… п-проведаем…

– Да-а? – с сомнением протянул Руслан, по очереди оглядывая взмыленных, явно бывших не в себе приятелей и пожимая вялую, увлажнённую Мишину ладонь. – Быстро шли, судя по всему. Чуть дверь мне не высадили. Хорошо, что я успел открыть.

Димон усмехнулся чуть непринуждённее и попытался отшутиться:

– Жизнь наша такая. Всё бегом, всё на лету. Даже когда друга навестить хотим, несёмся как угорелые.

Руслан, однако, продолжал испытующе, немного исподлобья разглядывать друзей, будто подозревая их в чём-то.

– А почему вы скатились откуда-то сверху? – поинтересовался он. И тут же с кривой усмешкой предположил: – Вы что, к старухе в гости ходили? Так опоздали чуток. Бабка того, дуба дала! Слыхали уже небось.

Димон и Миша невольно побледнели и хмуро переглянулись. По их спинам пробежал знакомый холодок. Уже не улыбнувшись, а просто скривившись, Димон, чтобы сказать хоть что-то, скупо обронил:

– О да…

Руслан ещё раз перевёл острый, пытливый взгляд с одного гостя на другого и, очевидно поняв по их взволнованному и замкнутому виду, что с ними явно что-то случилось, что они что-то скрывают от него, чуть пожал плечами и качнул головой. И, не пытаясь выспрашивать и выведывать у них что-либо по этому поводу, – вероятно, в надежде, что они и так всё ему в конце концов расскажут, если пожелают, – сделал приглашающий жест и с равнодушным выражением проговорил:

– Ну что ж, проходите, раз уж пришли. Милости прошу – к моему шалашу.

Но странные гости не откликнулись на приглашение, вдруг засуетившись и засобиравшись восвояси.

– Да нет, спасибо, – подал наконец голос Миша. – Поздновато уже, домой пора. В другой раз…

– Мы и собирались-то только на минутку заскочить, – поддержал Димон, силясь вернуть на лицо – снова без особого успеха – естественную, небрежную улыбку. – Чисто проведать, узнать, как ты тут… Ну, видим, что вроде всё в порядке. Жив-здоров, выглядишь хорошо.

– Ага, норм. Оклемался, – по-прежнему с безучастной, рассеянной миной ответил Руслан и взмахнул недавно освобождёнными от гипса, немного бледными и чуть ослабевшими руками. И с сожалением прибавил: – Школы, увы, избежать не удалось.

Они перебросились ещё несколькими дежурными, ничего не значащими фразами, после чего Миша и Димон попрощались и вышли за дверь. Оказавшись на лестничной клетке, они одновременно метнули опасливый, насторожённый взор наверх и ускоренным шагом, почти бегом устремились прочь из подъезда.

Руслан же, проводив их удивлённым, непонимающим взглядом, в очередной раз убедился, что с его друзьями что-то не так. Он тоже посмотрел наверх, в направлении второго этажа, куда с такой тревогой взглянули только что его гости и откуда они, подобно лавине, скатились незадолго до этого, едва не врезавшись в его дверь. Он даже невольно прислушался, но, не услыхав ничего, кроме тишины, пожал плечами и закрыл дверь. И отправился в свою комнату, раздумывая, что бы значил этот необычный поздний визит и что ж там такое стряслось с его приятелями, что так взбудоражило и переполошило их.

Сев в кресло за компьютер, он начал было играть, но, видно, не было соответствующего настроя и азарта, так как минут через десять его внимание ослабло и постепенно переключилось на мысли, роившиеся в голове и отвлекавшие от игры. Откинувшись на спинку, он забросил руки за голову и сплёл пальцы на затылке. И, полуприкрыв глаза, предался приятным, гревшим душу размышлениям. О прошедшем лете, проведённом так ярко и бурно (хотя и не без ущерба для здоровья), о школьных друзьях и подругах, с которыми не виделся целых три месяца и наконец встретился, к обоюдному удовольствию, на днях, о секции дзюдо, занятия в которой, прерванные из-за происшедшего с ним несчастного случая, должны были возобновиться, как он надеялся, в самое ближайшее время, после завершения небольшого реабилитационного периода. Подумал он ещё раз и о своих незадачливых товарищах, неизвестно для чего посетивших его только что и ведших себя при этом довольно чудно и ненатурально, если не сказать подозрительно.

«Обкурились, что ли, чем у Димона в сарае», – предположил он, вспоминая напряжённые, растерянные физиономии нежданных гостей, их беспокойно бегавшие блестящие глаза и подрагивавшие руки, – лёгкую дрожь он уловил, обмениваясь с ними рукопожатиями. «А может, натворили что, как в старые добрые времена», – мысленно выдвинул он ещё одну версию, показавшуюся ему более правдоподобной. И, тут же предавшись воспоминаниям об этих прекрасных временах, бывших вообще-то не так уж и давно, но в воображении рисовавшихся ему уже почти эпическими, он, хрустнув костями, потянулся, громко зевнул и, повернув голову к окну, с расслабленной благодушной улыбкой выглянул на улицу.

Его невнимательный, скользящий взгляд выхватил из темноты, слегка разбавленной холодным белесым уличным освещением, периодически проезжавшие мимо машины, густую растительность раскинувшегося напротив скверика, усеянного круглыми жёлтыми фонарями, излучавшими притушенное матовое сияние, однообразно мигавшие на ближайшем перекрёстке светофоры, тускло мерцавшие в отдалении витрины закрытых магазинов, на фоне которых мелькали время от времени уменьшенные расстоянием хрупкие чёрные фигурки поздних прохожих.

Затем, вздохнув и ещё громче и шире зевнув, Руслан поднял глаза, чтобы взглянуть на небо, крошечный тёмно-синий кусочек которого виднелся в левом верхнем углу окна.

Но едва его глаза вскинулись кверху, они вдруг застыли, устремлённые в одну точку, и изумлённо распахнулись. Наполнявшие их до сих пор рассеянность и скука улетучились в один миг, сменившись недоумением и тревогой. Решив, что ему почудилось, он зажмурился и тряхнул головой. Однако когда он открыл глаза, ничего не изменилось. Видение не исчезло. И едва он вгляделся как следует и окончательно убедился, что увиденное им – не обман зрения, не пустая химера, не галлюцинация, что это на самом деле, – его лицо перекосилось от дикого, панического ужаса и покрылось смертельной бледностью, губы побелели и затряслись, в груди пресеклось дыхание. Вжавшись в кресло и судорожно вцепившись пальцами в подлокотники, он, вытаращив глаза, не отрываясь, точно заворожённый, смотрел на прильнувшее снаружи к оконному стеклу неподвижное, призрачное, иссиня-бледное – такое знакомое ему – лицо, сверлившее его пронзительным ненавидящим взглядом колючих, мрачно сверкавших глаз…

Это продолжалось минуту. Или две. Или вообще непонятно сколько, так как он, околдованный, одурманенный прикованным к нему неотступным гипнотическим взором, очень скоро перестал соображать, что с ним происходит. И только одна ясная, отчётливая мысль с трудом пробилась сквозь наполнивший его голову густой мутный туман, в котором мельтешили, как тени, чёрные безобразные призраки. Мысль о том, что, если он продолжит смотреть в эти страшные мёртвые глаза, пронзающие его насквозь и медленно, но верно повергающие его в немощь и безумие, это наверняка закончится для него очень плохо. И, ухватившись за эту блеснувшую ему напоследок спасительную мысль как за соломинку, он, невероятным усилием одолев стремительно оплетавшие его бессилие и забытьё, отвёл глаза от устремлённого на него извне, из уличного мрака, непреклонного, парализующего взгляда, привстал с кресла и с глухим придушенным вскриком опрокинулся вместе с ним на пол.

Прибежавшим на шум и недоумённо и обеспокоенно взиравшим на него родителям Руслан, чуть привстав, мотая, как болванчик, головой и по-прежнему выпучив глаза, не в силах вымолвить ни слова, лишь бессвязно мыча что-то, указывал дрожащей рукой на пустое, облитой тьмой окно, за которым ничего и никого больше не было.

IX

На следующий день, как и накануне, Миша вышел из дому ближе к вечеру и, против обыкновения не озираясь по сторонам в поисках друзей, а угрюмо уставившись себе под ноги, направился к Димонову сараю, по-видимому не сомневаясь, что товарищ, как всегда, на своём месте.

Он не ошибся. Димон действительно был в своей штаб-квартире. Должно было случиться что-то невероятное, из ряда вон выходящее или вообще катастрофическое, вроде стихийного бедствия или военных действий, чтобы он изменил своим привычкам и променял свой сарай на какое-нибудь иное, пусть даже гораздо более комфортабельное, местопребывание. Присев возле стены сарая на корточки и озабоченно насупясь, он был занят своим обычным делом – ухаживал, точно заботливая мать, за любимым, ненаглядным детищем – своим «железным конём». Не было, наверное, на всём свете другого велосипеда, бывшего предметом такой искренней, трепетной любви и таких неустанных каждодневных забот.

Однако при всём при этом Миша, остановившись рядом с другом и понаблюдав немного за его работой, отметил, что тот трудится далеко не с таким увлечением и жаром, как вчера или в другие дни. Димон водил тряпкой по разным частям и деталям велосипеда как-то вяло, без энтузиазма, словно выполняя заданный самому себе обязательный, но не приносящий никакого удовлетворения урок. Вероятно, мысли его были в этот момент где-то далеко и никак не связаны с любимой игрушкой, на которую был уставлен его задумчивый, чуть затуманенный взгляд.

– Ну, что новенького? – рассеянно спросил он приятеля лишь через пару минут после того, как тот подошёл, а до этого будто не замечая его.

Миша скривил губы.

– Да так, обычная школьная тягомотина. Ничё интересного.

Димон, как видно, вполне удовлетворился этим неопределённым ответом и, боднув головой, продолжил своё явно не увлекавшее его занятие, так не похожее на вчерашнее неистовство, когда он в буквальном смысле едва не протёр на велосипеде дыру. Теперь же он делал всё лениво, неспешно, без огонька, почти не глядя на движения своих рук и на результаты своего труда, по-видимому, не слишком интересовавшие его. Тем не менее он не переставал упорно и безостановочно, как заведённый, орудовать тряпкой, словно пытался заглушить этой бессмысленной работой одолевавшие его смутные и сумрачные думы.

– Так, значит, школу ты не лав? – будто очнувшись или стараясь отвлечься от этих назойливых, видимо тяготивших его мыслей, спросил он чуть погодя.

Миша, немного удивлённый этим неожиданным вопросом, – он был настроен на совсем другой разговор, – передёрнул плечами.

– А чё мне любить её? Ты, что ли, школу любишь?

– Я? – переспросил Димон, усмехнувшись одной стороной лица. – Обожаю! Я просто жить без неё не могу. Каждый день иду туда как на праздник.

– Ага, прям-таки каждый! – хмыкнул Миша.

– Ну, ладно. Каждый – это я загнул, конечно, – поправился Димон. – Но всё же хожу иногда.

Миша негодующе фыркнул.

– Вот именно, что иногда! От случая к случаю. Или, вернее, когда тебе вздумается… Вот что значит, мать её, вечерняя школа! Хошь ходи, хошь не ходи. Хошь учись, хошь не учись. Всем пофиг. Не жизнь, а малина!

Димон, по-прежнему кривя пол лица в усмешке, в такт словам собеседника согласно качал головой.

– Да, всё именно так. Я ж и не скрываю. Вечерняя школа – действительно отличная штука! Значительно облегчает жизнь. Её как будто специально придумали для таких, как я…

– Бездельников, – подсказал Миша, не удержавшись и впервые слегка улыбнувшись.

Приятель, вроде бы нисколько не обидевшись, снова ответил утвердительным кивком.

– Ну, можно и так сказать… Только, согласись, – лукаво прищурил он правый глаз, краем которого мельком взглянул на товарища, – все мы тут, мягко говоря, не трудоголики.

– Ну это да, – не стал возражать Миша. – Но согласись и ты: ты реально классно устроился – в вечерней школе учишься и нигде не работаешь. Это ж надо так умудриться! Аж зависть берёт.

Димон, как могло показаться, уже не так добродушно, как только что, ухмыльнулся и метнул на собеседника колкий взгляд.

– А ты не завидуй, Мишаня, не завидуй. Просто надо уметь устраиваться в жизни. Чтобы не остаться в дураках, – с выражением присовокупил он и вновь многозначительно взглянул на друга.

Миша не остался в долгу и ответил ему таким же недружелюбным, пасмурным взором и сердито сдвинул брови. После чего повисло долгое напряжённое молчание, во время которого приятели, как-то незаметно для самих себя взявшие в разговоре друг с другом неожиданно резкий, неприязненный тон, избегали смотреть один на другого и усиленно изображали холодность и безразличие. Затем Миша, чуть подумав, отошёл в сторону и принялся бродить поблизости, бросая время от времени короткие косые взгляды на продолжавшего машинально водить тряпкой по велосипеду напарника и то сжимая губы, то без звука шевеля ими.

Неловкая пауза была прервана Русланом, который вышел из своего подъезда, огляделся и, увидев товарищей, направился к ним. Миша, надеясь, что появление третьего разрядит обстановку и восстановит нарушенное согласие, шагнул к нему и протянул руку. Но, взглянув вблизи на лицо новоприбывшего, невольно остановился и отвёл руку.

Руслан был мрачнее тучи и будто сам не свой. Брови его были сведены к переносице, лоб прорезала глубокая складка, бледные, истончившиеся губы плотно стиснуты. Такой же, почти мертвенной, бледностью было залито всё его лицо – будто подёрнутое тенью, застылое, чуть искажённое, как если бы его мучила зубная боль. Но особенно выделялись на этом лице глаза – тоже неподвижные, слегка помутившиеся, с расширенными потемневшими зрачками, придававшими и взгляду, и всему его облику что-то почти ненормальное, невменяемое.

Он остановился между приятелями, удивлённо и даже немного насторожённо воззрившимися на него, взглянул попеременно на того и другого и, чуть помедлив, точно собираясь с мыслями, нетвёрдым, сипловатым голосом, едва разжимая губы, спросил:

– Вы были вчера у старухи?

Миша и Димон обменялись хмурыми взглядами и не издали ни звука, словно не отваживаясь признаться даже самим себе, не говоря уж о ком-то постороннем, в том, где они были и что случилось с ними накануне вечером.

Но Руслан не дал им возможности отмолчаться. Он вперил в них ещё более пристальный, требовательный взор и, повысив голос, повторил свой вопрос:

– Ну чего заглохли-то? Я спрашиваю: вы были вчера у Доброй?

Димон, уже совершенно автоматически продолжая водить тряпкой по велосипеду, искоса глянул на товарища и буркнул:

– Да с чего ты взял, что мы были у неё? Что нам там делать?

Руслан сделал порывистый, раздражённый жест.

– Не надо, Димон! Я отлично знаю, что вы там были. Вы сломя голову неслись со второго этажа. Чуть дверь мне не разнесли… И вы были до смерти напуганы чем-то… Значит, вы были у неё. Где ж ещё?

Димон, поняв, что приятель не отстанет от них, пока не услышит внятного и правдивого ответа, оторвался наконец от велосипеда, выпрямился и, немного стороной глядя на Руслана, вполголоса промолвил:

– Ну, допустим, были. А в чём дело-то?

Руслан тряхнул головой и немедленно, надтреснутым, чуть подрагивающим голосом, задал следующий, очевидно гораздо более занимавший его вопрос:

– И что там было? Что вы видели?

Димон вновь переглянулся с Мишей и опять замялся, теребя в руке тряпку, которой он только что чистил «железного коня», и рыская кругом беглым, беспокойным взглядом.

Однако Руслан был настроен решительно и, по всей видимости, не намерен был уйти отсюда, не добившись от друзей ответов на свои вопросы. А вернее, на один, главный вопрос, волновавший его больше всего. Он приблизился к Димону и, глядя в упор в его бегавшие туда-сюда глаза, с расстановкой, подчёркивая каждое слово, произнёс:

– Что вы там видели?

Димон, припёртый, в прямом смысле слова, к стене, уразумев, что ему не отвертеться и хоть что-то взбудораженному, явно бывшему не в себе товарищу придётся-таки сказать, заглянул в остановившиеся, блестевшие лихорадочным блеском глаза Руслана, в напряжённом ожидании уставившиеся на него, и медленно и глухо, с усилием отцеживая слова, проговорил:

– Видели такое… что не дай бог никому больше увидеть.

Руслан схватил его за руку, крепко стиснул её и, резко возвысив голос, воскликнул:

– Что?!.. Что именно?

Димон, поморщившись, освободил свой локоть от вцепившихся в него пальцев приятеля и, снова взглянув в его круглые, немигающие глаза, после короткой паузы проронил:

– Её!

Лицо Руслана дрогнуло и болезненно исказилось. На нём явственно выразились разочарование и досада. Он словно бы до конца не терял надежды, что ответ друга будет иной. Или, по крайней мере, менее определённый, оставляющий маленькую лазейку для сомнений и догадок. Лазейку, которую при желании можно было сделать пошире, попытавшись убедить себя, что увиденное минувшим вечером – это не более чем игра расстроенного воображения, обман чувств, фантом.

Димон одним своим словом отнял у него эту надежду. И без того, впрочем, слабую, чуть брезжившую. Теперь же она окончательно исчезла, померкла и растаяла, как бледный, умирающий отсвет заходящего солнца, растворяющийся и тонущий в сгущающихся сумерках. Теперь он не мог утешаться обманчивой мыслью, что ему привиделось, померещилось, что ничего на самом деле не было. Как оказалось, было. Ещё как было. Привидеться может одному, даже двоим. Но чтоб сразу троим, да к тому же в разное время и в разных местах, – это уже чересчур. Так не бывает. И не стоит заблуждаться на этот счёт и тешить себя иллюзиями…

– А сам-то ты что видел? – прервал его сумбурные думы голос Димона.

Руслан чуть встрепенулся и вскинул на товарища растерянно-вопрошающий взор.

– Ведь ты, насколько я понял, тоже что-то видел, – со значением примолвил Димон, обратив на Руслана заинтересованный взгляд.

Тот, мгновение помедлив, с рассеянным и самоуглублённым видом кивнул. Затем на его лице появилось слабое подобие улыбки, а на бескровных, почти восковых щеках затеплился едва уловимый румянец. Он вновь поочерёдно посмотрел на Димона и Мишу, дёрнул плечами и надломленным, замирающим голосом прошептал:

– Такое, что не дай бог никому увидеть…

И продолжая, уже неразборчиво, бормотать что-то, он повернулся к друзьям спиной и, не прощаясь, побрёл обратно к подъезду, едва волоча ноги и уныло повесив голову. Чуть отойдя, остановился и, полуобернувшись, неприветливым, почти враждебным тоном отчеканил:

– Это вы привели её за собой, чёрт бы вас побрал!

И двинулся дальше, не переставая брюзгливо бубнить себе под нос:

– Какого хрена вы вообще туда попёрлись?.. Не сидится вам на месте, мать вашу…

Его сердитое бурчанье, постепенно замирая, слышалось до тех пор, пока он не зашёл в подъезд и не пропал из поля зрения глядевших ему вслед приятелей.

Димон, словно только и ждал этого момента, швырнул свою тряпку наземь и вполголоса выругался.

– Отлично! Вот и поговорили.

Миша, не произнёсший за всё время, пока рядом был Руслан, ни слова, наконец высказался. Мотнув головой вслед ушедшему товарищу, заметил:

– А ведь он прав.

Димон покосился на друга.

– В чём это он прав?

– Зря мы пошли туда, – проговорил Миша, переводя невесёлый взгляд на старухины окна. – Это была дурацкая идея… Зашли бы проведать Руслана – и домой. А нас понесла нелёгкая в эту чёртову халупу…

Димон набычился.

– Тебя на верёвке никто не тащил.

Но Миша, точно не услышав, спокойно, с невозмутимым видом продолжал:

– Я как чувствовал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Будто удерживало что-то до самой последней минуты.

Димон скользнул по собеседнику критическим взглядом.

– Ишь ты чувствительный какой! Прям ясновидящий… Может быть, ты предвидел заодно, с чем мы там столкнёмся?

– Нет. Этого я, разумеется, не мог предвидеть, – по-прежнему ровным, бесстрастным тоном ответил Миша. – Потому что предположить… – он споткнулся, подбирая нужное слово, – такое… не мог бы никто… Это просто жесть! Это… это… в голове не укладывается, – не в силах ничего больше сказать, он лишь округлил глаза и развёл руками.

На это Димону, очевидно, нечего было возразить. Он, по примеру напарника, тоже устремил взгляд на окна квартиры, в которой на исходе минувшего дня им довелось побывать и где они увидели и услышали такое, при воспоминании о чём у него начинали шевелиться волосы на голове и спирало дыхание в груди. И даже теперь, когда был день, светило солнце, когда он был во дворе, возле своего сарая, когда поблизости были люди и, казалось бы, нечего было опасаться, не было никаких оснований для тревоги и страха, – жуткие ночные призраки продолжали витать над ним, кружиться, метаться, подкрадываться, в иные мгновения подбираясь к нему вплотную и заглядывая в глаза, заставляя его вздрагивать и невольно отшатываться от воображаемой угрозы. Но если сейчас эта угроза действительно была воображаемая, кажущаяся, то всё происшедшее вчера вечером – отнюдь нет. Там, за этими тёмными запылёнными окнами, в которые упёрся его сумрачный взор, всё было куда как реально, хотя на первый взгляд и смахивало на страшный сон. Но если сон видят сразу двое, а тем паче трое, – это означает только одно: то, что они видят, происходит наяву. Как бы ни была невероятна и бредова эта явь…

Громкая резкая музыка, или, вернее, однообразное, сотрясавшее воздух буханье, ворвавшееся с улицы в тихий двор, вывело Димона из угрюмой задумчивости. Он проводил глазами пронёсшийся мимо крупный блестящий внедорожник, из которого, как из музыкальной шкатулки, вырывалась, разносясь далеко окрест, оглушительная бессвязная какофония, негромко матюгнулся ему вслед и, дождавшись, пока грохот постепенно заглох вдали, обернулся к приятелю.

Тот вертел в руке маленький красный баллончик с чёрным колпачком, по-видимому, извлечённый им только что из кармана.

Димон усмехнулся.

– Ты чё, комаров решил погонять? Их вроде не так много уже.

Миша качнул головой.

– Да не, это не от комаров. Это… – он замялся, будто не решаясь признаться, – это газовый баллончик.

Димон немного удивлённо раскрыл глаза.

– Серьёзно? Газовый баллончик?.. Нафига он тебе? Кого ты травить собрался?

Миша с чуть смущённой улыбкой пожал плечами.

– Ну не знаю… мало ли…

Димон внимательно посмотрел на товарища и, словно догадавшись о чём-то, оживлённо затряс головой.

– А-а, кажется, понимаю. Вооружился против старухи! И прочей загробной нечисти… Ну что ж, оригинально. Только не очень эффективно: на выходцев с того света это не подействует.

Миша, как если бы напарник попал в самую точку, слегка покраснел и пробормотал:

– Да чё ты гонишь? При чём тут старуха?

– Ну как это при чём? При том при самом. Она ж у нас на сегодняшний момент главный враг… По-прежнему… Кто бы, блин, мог подумать? – прибавил Димон внезапно немного севшим голосом и заметно помрачнел.

Уязвлённый Миша попытался сунуть баллончик обратно в карман, видимо уже сожалея, что вообще взял его с собой и не вовремя продемонстрировал приятелю.

Но тот перехватил его руку и отобрал баллончик.

– Ну дай позырить-то.

Покрутил его, почитал то, что было на нём написано, и, недолго думая, отправил его в свой карман.

– Ладно, хорошая штука. Авось пригодится… Ты ж не против, что он побудет у меня? – будто случайно вспомнив, что неплохо было бы спросить позволения у владельца вещи, обратился он к другу.

Миша не возражал, даже как будто рад был избавиться от злополучного баллончика.

Обзаведясь газовым оружием, Димон вернулся к велосипеду и, чуть помедлив, загнал его в сарай.

– Нет что-то настроения кататься, – бросил он при этом напарнику. – Давай просто погуляем.

И снова Миша безоговорочно согласился с товарищем, безучастно обронив в ответ:

– Давай.

Заперев сарай, Димон повернулся к нему спиной и огляделся, выбирая, какой бы выбрать путь для предстоящей прогулки. Порыскав туда-сюда, его взгляд задержался на продолговатой, уходившей вдаль девятиэтажке, вздымавшейся по другую сторону от сарая, в каком-нибудь десятке метров от него. Новый жилой дом в предельно сжатые сроки, за два-три месяца, вырос на том самом месте, где ещё совсем недавно утопали в буйной зелени приземистые допотопные бараки, а после их сноса красовался глубокий котлован, над которым приятели не от большого ума вздумали как-то полетать на тарзанке. Дом был построен, но пока что лишён всякой отделки, вследствие чего выглядел не слишком презентабельно – бесцветный, мрачный, безжизненный, испещрённый чёрными оконными прорезями и тёмными бесформенными пятнами, словно подтёками, вытянувшимися по серым неоштукатуренным стенам. Хотя основные работы были закончены, все внешние приметы стройки сохранялись: по-прежнему устремлялась ввысь башня подъёмного крана с вытянувшейся параллельно земле длинной стрелой, а площадь вокруг дома, обнесённая дощатой изгородью, была усеяна всевозможным строительным мусором, на фоне которого выделялись связки кирпича и штабеля массивных бетонных плит. Поскольку с самого начала работ были отмечены случаи хищения неизвестными злоумышленниками, предположительно жителями соседних домов, стройматериалов, причём даже довольно крупных и увесистых, для перевозки которых, очевидно, был задействован транспорт, были приняты меры предосторожности: на территории стройки день и ночь дежурили сторожа, а на крыше ближайшего дома был установлен прожектор, в тёмное время суток озарявший стройплощадку мощной струёй яркого голубоватого света.

Оглядев новостройку с таким интересом, будто впервые увидел её, Димон, точно осенённый удачной мыслью, обернулся к товарищу и с призывной улыбкой качнул головой.

– А не забраться ли нам на крышу этого домишки? Не зря ж его тут соорудили. Оттуда, должно быть, недурной вид.

Миша принял идею прохладно.

– На кой? – проговорил он, чуть скривившись. – Что интересного мы оттуда увидим?

– Ну, как минимум, наш двор. И весь центр города. Да и окраины наверняка видать, хотя бы в общих чертах.

Миша, по лицу которого было заметно, что виды города в настоящий момент слабо его занимают, привёл ещё один довод против:

– Там сторож вообще-то.

Димон пренебрежительно махнул рукой.

– Подумаешь, доходяга там какой-то… Да и с каких это пор ты стал бояться сторожей? – прибавил он, насмешливо прищурясь. – Раньше тебя это не смущало.

Миша вздохнул и неопределённо вымолвил:

– Так то раньше.

– А сейчас что изменилось? Несчастная любовь лишила мужества? – И, продолжая выразительно ухмыляться, Димон хлопнул напарника по плечу. – Пошли давай.

Миша при упоминании о несчастной любви метнул на приятеля свирепый взгляд. Однако, увлекаемый настырным другом, машинально поплёлся за ним следом, хотя и не имел ни малейшего желания забираться на крышу только-только возведённого дома и обозревать оттуда городские пейзажи.

Они вышли на улицу, обогнули территорию стройки, миновали вход и двинулись вдоль огораживавшего стройплощадку забора. Димон утверждал, что где-то тут в хлипкой дощатой ограде должна быть дыра, через которую он как-то раз пробрался внутрь.

– Зачем? – спросил Миша. – Чего тебе там нужно было?

Димон сделал небрежный залихватский жест.

– Да так, интереса ради. Ты ж знаешь, я любопытный. Люблю лезть во все щели.

– Знаю, – буркнул Миша. – В любой бочке затычка.

Но Димон не обращал внимания на ворчание спутника, продолжая зорко осматривать поверхность изгороди.

– О, вот она, родимая! – воскликнул он спустя несколько секунд, указывая на узкое отверстие в заборе, прикрытое высокой травой и покосившейся, висевшей на одном покорёженном гвозде доской.

Отодвинув её, Димон сунул голову в образовавшуюся более широкую щель и внимательно огляделся. Потом проник внутрь и мотнул головой приятелю.

– Давай, влезай. Всё чисто.

Миша скорчил недовольную гримасу и потоптался на месте. Но, подгоняемый товарищем, вздохнул и последовал за ним.

– Давай, давай, вперёд, – торопил Димон, не переставая быстро озираться кругом. – А то, чего доброго, принесёт ещё чёрт этого сраного сторожа в самый неподходящий момент.

Они в несколько прыжков одолели несколько метров, отделявших забор от дома и вбежали в ближайший подъезд. После чего, миновав опасный участок, перешли на шаг и стали подниматься по лестнице, не без любопытства заглядывая в пустые дверные проёмы, через которые виднелись окутанные полумраком помещения, лишь слегка и не везде озарённые приглушённым вечерним светом, проникавшим сквозь лишённые рам окна. И лестничные клетки, и квартиры были пустынные, неуютные, грязные, заваленные песком, кусками засохшего цемента, осколками кирпичей и стекла и прочим строительным мусором. Попадались и отходы, ничего со строительством не имевшие: бутылки, пустые пачки сигарет, окурки, смятые полиэтиленовые пакеты, шприцы.

– Жителей ещё нет, а жизнь уже бьёт ключом, – с игривой усмешкой прокомментировал Димон.

Миша, водивший глазами вокруг и тоже примечавший эти красноречивые остатки чьей-то бурной жизнедеятельности, согласно кивнул.

Неспешно, всё время глядя кругом и обмениваясь короткими оценивающими репликами, они добрались до верхнего этажа и по небольшой металлической лесенке, через раскрытый квадратный люк, выбрались на крышу. Здесь, как и на стройплощадке и на этажах, также царил производственный беспорядок, повсюду валялся различный сор. Но не это привлекало внимание в первую очередь. Прежде всего притягивала взгляд открывавшаяся с высоты величественная панорама – рассекавшие город во всех направлениях и терявшиеся вдали улицы, по которым двигались бесчисленные крошечные автомобили; россыпь домов всевозможных форм и размеров, в окнах которых ярко отсвечивало багровое закатное солнце; разбросанные там и сям густые зелёные шапки парков и скверов; выстроившиеся в отдалении однотипные белые высотки новых микрорайонов; и вздымавшиеся ещё дальше, на краю города, предприятия, отчётливо обозначенные устремлявшимися ввысь громадными трубами, попыхивавшими грязновато-серыми дымами, медленно струившимися в безоблачное бледно-голубое небо и расплывавшимися там зыбкой мутноватой пеленой. И где-то совсем уж вдалеке, за невидимой отсюда, текшей в широкой низине рекой, тянулась едва уловимая невооружённым глазом, чуть размытая лёгкой дымкой тёмная полоска леса, обрамлявшая горизонт узкой траурной каймой. А на противоположном краю небосвода не так ослепительно, как днём, но по-прежнему нестерпимо для глаз сиял пламенеющий солнечный диск, к вечеру из огненно-золотистого сделавшийся пунцовым и метавший на гудевший и копошившийся, как гигантский муравейник, город прощальные, понемногу меркнувшие и таявшие в вечерних тенях лучи.

Приятели, оказавшись на крыше, не остановились на достигнутом и для лучшего обзора окрестностей взобрались на одно из массивных прямоугольных возвышений, надстроенных над шахтами будущих лифтов.

– Ну вот, я ж говорил, что вид отсюда шикарный! – очутившись на самой вершине дома, возгласил Димон, радостно улыбаясь и разбрасывая руки в стороны, точно желая обнять всю представившуюся его взору многообразную картину. – Красота-то какая, а? Лепота!

Миша не разделял восторгов спутника и был настроен гораздо менее воодушевлённо. Он тоже бросил несколько взглядов окрест, на открывавшиеся безбрежные виды, но ограничился в итоге кивком и довольно равнодушным замечанием, сопровождаемым протяжным зевком:

– Ага-а… Ничё так видок.

Димон презрительно покосился на него и передразнил:

– Ничё так! Ты глаза разуй. Это ж великолепно!

Миша скривился.

– Не перебарщивай. Ничего особенного не вижу. Такой же вид мы видели сто раз с соседних высоток. Может, и получше даже.

Димон, на нашедшись что ответить на этот справедливый довод, лишь махнул рукой и, прекратив доказывать что-то не желавшему понимать его товарищу, продолжил расширенными от несколько наигранного восхищения глазами озирать раскинувшийся вокруг как на ладони город.

– Вон там нам давно следовало бы побывать, – заметил он немного погодя, кивая на обширную заречную даль, покрытую яркой бирюзовой зеленью, над которой скользили, золотя её, притушенные лучи заходящего солнца. – Всё собираемся, собираемся, да никак не соберёмся… Давай на днях махнём туда? Макса прихватим, Руслана, Серёгу… ещё там, может, захочет кто… Неплохая экспедиция может получиться. Можно и с ночёвкой, кстати.

– Махнём, махнём, – кивнул Миша, чуть приметно усмехаясь. Про поездку за реку Димон любил порассуждать так же, как и о спуске с крутой горки без тормозов. Но пока что одними разговорами и планами дело и ограничивалось.

Димон между тем, продолжая вертеть головой кругом, задержал взгляд на расположенной уже по эту сторону реки группе строений из красно-бурого, словно опалённого огнём камня, на первый взгляд совершенно разрозненных и не имевших одно с другим мало общего, но когда-то входивших в единый архитектурный ансамбль. Это были уцелевшие фрагменты старой городской цитадели, от которой осталось лишь несколько казарм, полуразрушенных бастионов и обломков стен, в беспорядке разбросанных на большой территории, порой на значительном расстоянии друг от друга. И хотя эти по большей части заброшенные, заросшие сорняком руины, жалкие остатки былой роскоши, очень отдалённо напоминали оборонительные сооружения, горожане всё равно называли их, как и весь район, где они находились, «крепостью».

– И в крепости, кстати, бог знает сколько уже не были, – проговорил Димон, бегая глазами по раскиданным тут и там краснокаменным постройкам самого различного вида. – Хотя ж вроде совсем рядом, в двух шагах… Совсем обленились.

– Я предлагал вчера, – напомнил Миша. – Ты не захотел. Тебе купаться вздумалось. В сентябре месяце – самое время… Поехали бы в крепость, может, по-другому бы всё и сложилось, – вполголоса, с задумчивым выражением примолвил он.

Димон сделал вид, что не услышал, и, прикрыв глаза от светившего в них сбоку солнца, другую руку выбросил вперёд.

– Вон там, по дороге на вокзал, самый большой бастион. Мы там не были года два, если не больше. А зря! Там стоит побывать. Там масса всяких ходов-переходов… И, по моим предположениям, – Димон чуть понизил голос, точно делясь тайной, и поднял кверху указательный палец, – есть подземный ход! Это обязательно нужно проверить.

Миша на этот раз не откликнулся, вероятно, по-прежнему занятый только что высказанным им соображением.

Димон же, окидывая острым, неослабным взором расстилавшийся перед ним широкий окоём, вскоре выделил среди множества городских объектов очередной, привлёкший его внимание.

– О, вот где мы ещё не были! – звонким голосом промолвил он, снова вскидывая руку и указывая на поблёскивавшую вдали серебристую металлическую конструкцию, дугообразный верх которой возвышался над окружавшей её густой растительностью. – Новое чёртово колесо установили наконец-то!.. Не, ну понятно, что старое на ладан уже дышало и могло, чего доброго, рухнуть. Так что правильно его убрали. Но непонятно, почему новое не могли установить три года. Целых, нахрен, три года!.. Три ведь, да?

Миша пожал плечами.

– Без понятия. Я как-то не следил за этим.

Димон, мельком взглянув на него, сузил глаза и выпятил губы.

– А, ну да, конечно. У тебя ж есть заботы поважнее.

Миша, мгновенно утратив свой рассеянно-отсутствующий вид, метнул на товарища желчный взгляд и процедил сквозь зубы:

– Мои заботы тебя не касаются.

Димон предпочёл сделать вид, что не услышал приятеля, и, отойдя от него на несколько шагов, вновь погрузился в созерцание родного города, обозревавшегося им с таким неподдельным интересом, как будто он не родился и вырос здесь, а приехал сюда вчера и спешил хотя бы поверхностно ознакомиться со всеми местными достопримечательностями.

Однако даже недолгое время оставаться в безмолвии он был, по-видимому, не в состоянии и, не обращая внимания на хмурую, отстранённую мину напарника, не переставал делиться с ним впечатлениями от увиденного, не смущаясь тем, что тот почти не слушал его, и говоря всё это будто самому себе:

– В общем, и городок наш не такой уж и большой, и облазили мы его вроде вдоль и поперёк. Где только не были!.. А вот если присмотреться повнимательнее – вот так, с высоты птичьего полёта, – так, оказывается, много ещё белых пятен осталось…

– Чёт птицы у тебя как-то низко летают, – не сдержавшись, сыронизировал Миша.

Димон добродушно кивнул.

– Согласен, низковато. Но это я так, для красного словца. А если серьёзно, то реально, много где ещё побывать можно. И в городе, и в районе, да и подальше. Мы ж не дети уже, слава богу, можем рвануть куда угодно. Было бы желание…

– Как ты думаешь, что видел Руслан? – неожиданно прервал его разглагольствования Миша.

Димон, осёкшись, обернулся к приятелю и, будто не расслышав, переспросил:

– Чего?

Но Миша, не повторяя своего вопроса, молча смотрел на друга и ждал ответа.

Тот, согнав с лица фальшиво-восторженное выражение, чуть поморщился, точно отведав какой-то кислятины, и вздёрнул плечами.

– Н-не знаю… Он не уточнил.

– Но что-то ж видел, это очевидно, – продолжал Миша. – На нём ведь просто лица не было.

Димон насмешливо осклабился.

– Да уж! Видок у него был тот ещё. Кажется, хуже, чем тогда, когда его из ямы вытащили переломанного.

Миша согласно двинул головой.

– Вот то-то и оно… Значит, что-то видел. Вопрос только в том, что именно? То же, что и мы, или же она приготовила для него что-нибудь эксклюзивное?

– Скорее, второе, – немного подумав, высказал предположение Димон. – Чтобы увидеть то, что видели мы, надо было завалиться к ней в гости. А Руслан до этого вряд ли додумался.

– О да! – Миша швырнул на собеседника косой взгляд. – До этого додумались мы. Вернее, ты. А я, как дурак, поволокся за тобой.

– Почему «как»? – не выдержал и съязвил Димон.

– Да пошёл ты! – вспылил Миша, сверкнув глазами и невольно сжав кулаки. – Нашёл время шутки шутить. Ты что, не понимаешь, что всё это ни хрена не смешно? С нами произошло такое, что… что… – он не находил слов, – это просто жесть! Это ж ни в какие ворота не лезет. Бред какой-то… Вот уж не думал, что со мной может приключиться такое.

Димон сумрачно ухмыльнулся.

– А вот, как выяснилось, может. – И, совсем уж посмурнев, добавил: – В жизни всякое бывает. В том числе и такое…

Воодушевление и энтузиазм как-то вдруг покинули Димона. Не глядя больше на городские виды, словно под влиянием нахлынувших на него безрадостных дум мгновенно потеряв к ним интерес, он подошёл к краю крыши и уронил взгляд на двор, замкнутый со всех сторон домами. Скользнул взором по пышным палисадникам, заслонённым раскидистыми купами деревьев, покрывавшими своей густой тенью половину двора, по вытянувшимся длинной загогулиной сараям, среди которых он разглядел и свой, по старинному кирпичному зданию кочегарки, к которому примыкала, возносясь кверху, такая же старая и также сложенная из полинялого, выщербленного кирпича округлая башня, увенчанная острой иглой громоотвода, чуть покосившейся от частых ударов молнии. Виднелись и маленькие человеческие фигурки: с отрывистыми, пронзительными криками гонявшая в футбол мелюзга и пожилые соседки, сторожившие поблизости своё свежевыстиранное белоснежное бельё, развешанное на переброшенных от деревьев к сараям верёвках.

Внезапно Димон насторожился. Внимательно всмотрелся во что-то или кого-то, замеченного им внизу, и, вполголоса чертыхнувшись, повернулся к приятелю.

– Блин, там какой-то чувак засёк меня и очень уж пристально палит.

– Сторож? – вскинулся Миша.

– Похоже, да.

И, вновь кинув вниз насторожённый взгляд, Димон утвердительно и встревоженно тряхнул головой.

– Да, точно! Вот он двинулся к подъезду. По наши души.

– Твою мать! – выругался Миша. – Этого только не хватало… Чё делать будем?

– Валим! Что ж нам остаётся? Встреча и общение с этим кексом совсем не улыбается нам.

С этими словами Димон стремительным шагом направился к люку, ведшему с крыши в подъезд. Только не к тому, через который они попали сюда, а к соседнему.

– Применим военную хитрость, – бросил он на ходу. – Этот хрен поджидает нас там, а мы выйдем отсюда.

Миша, раздосадованный и недовольный, тронулся за ним.

– С тобой куда ни пойдёшь, обязательно вляпаешься во что-нибудь, – проворчал он в спину напарнику.

– Ну что ж поделаешь, бывает, – с несвойственной ему кротостью признал Димон. – Видать, чёрная полоса какая-то в жизни. Дай бог, чтоб закончилась поскорее…

Димон, по-видимому, не ошибался, говоря о чёрной полосе в своей жизни. Мало того, что он неосмотрительно приблизился к краю крыши, в результате чего сторож заметил его, так ещё и его военная хитрость не удалась: стремясь избежать встречи со смотрителем стройплощадки, он выбрал именно тот подъезд, в который вошёл последний. Выбравшись через люк в соседний подъезд и начав спускаться, друзья вскоре услышали доносившиеся снизу шаги: кто-то поднимался им навстречу. И на этот раз они не успели сориентироваться и решить, как им теперь быть: уже в следующее мгновение они увидели показавшуюся этажом ниже фигуру сторожа. У Миши мелькнула было шальная мысль – поскольку путь вниз был отрезан – рвануть обратно, наверх, и попытать счастья в бегстве. Но он тут же отбросил её как негодную и явно запоздалую. Противник был уже слишком близко, да к тому же, как уже через секунду, – несмотря на царивший на лестничной клетке полумрак, заметно сгустившийся за время их пребывания на крыше, – смог разглядеть Миша, тот был в очень неплохой физической форме. Это был дюжий широкоплечий парень спортивного вида, лет двадцати трёх-двадцати пяти, с короткой мускулистой шеей, мощной грудью, бугрившейся под рубашкой, и длинными жилистыми руками, заканчивавшимися крепкими, внушительными кулаками.

«Ну-у, молодцы! Знали, кого в сторожа нанять», – пронеслось у Миши в голове.

Димон шёл первым, и именно к нему обратился здоровяк-сторож, когда они сблизились и остановились друг напротив друга на лестничной площадке:

– Вы чего тут делаете?

– Д-да так… гуляем, – с запинкой, глуховатым, каким-то мятым, будто не своим, голосом пробормотал в ответ Димон.

– Гуляете? – переспросил сторож и язвительно, недобро усмехнулся. – Неудачное вы место выбрали для прогулок.

– Ну да, наверно, – промямлил Димон, скромно потупив глаза.

Громила презрительно скривил губы.

– Что ты там бормочешь?

– Ладно, мы поняли, – мягко, смиренным тоном промолвил Димон. – Больше не будем.

Но на сторожа его подчёркнутое смирение, очевидно, не произвело впечатления. Перегородив приятелям дорогу и сложив могучие руки на не менее могучей груди, он ещё шире, приоткрыв крупные белые зубы, ухмыльнулся и, с понимающим видом покачивая головой, звучно и отчётливо проговорил:

– Ну, теперь мне ясно, кто всё это время тырил с площадки стройматериалы. Вот они, воры! Попались наконец.

– Какие ещё стройматериалы? – пролепетал Димон, в непритворном изумлении округлив глаза.

– Какие? А вот такие, – голос сторожа по-прежнему звучал многозначительно и веско, слова срывались с его уст как камни. – Те самые, которые ты с дружком своим таскал отсюда по ночам. А вот сейчас, видно, настолько обнаглели, что уже и ночи дожидаться не стали. Вечерком решили нагрянуть!

Димон растерянно огляделся кругом.

– Что за чепуха… Да что здесь воровать-то? Один мусор да шприцы использованные…

– А-а! – воскликнул здоровяк, мрачно блеснув глазами. – Так это ваши шприцы здесь раскиданы? Значит, вы не только воруете, но и колетесь тут? Воры, да ещё и нарики в придачу. Тырите стройматериалы, чтобы было на что наркоту купить. Да тут, оказывается, целая преступная цепочка! Ну что ж, отлично: накроем всю шайку одним махом…

Димон в ещё большем недоумении уставился на нёсшего околесицу сторожа, не понимая, шутит тот или говорит всерьёз, – по его тону и выражению лица, частично скрадываемого к тому же мглой, трудно было определить это.

Но, скорее всего, ближе к истине было второе, так как сторож вдруг нахмурился и мотнул головой наверх.

– А ну-ка, архаровцы, подымайтесь. Щас выйдем на свет, и я посмотрю на ваши руки.

– Зачем? – совсем уж упавшим голосом выдохнул Димон.

– А взглянуть хочу на ваши вены! – понизив голос, нарочито зловещим полушёпотом произнёс громила и шагнул к Димону.

Тот невольно отстранился и машинально сунул руку в карман, где его пальцы наткнулись на газовый баллончик, о котором он успел забыть. Димон тут же схватил его и стал медленно вытаскивать наружу.

Сторож между тем положил свою огромную тяжёлую ручищу на его плечо и крепко сжал, так что Димон сморщился от боли.

– Мне что, два раза повторять? Марш, я сказал. На крышу!

И в ту же секунду за спиной у Димона раздался сдавленный Мишин возглас. Димон обернулся и увидел, что друг, страшно побледнев, широко распахнутыми, остановившимися глазами смотрит куда-то вперёд, мимо сторожа, как если бы что-то привлекло там его внимание. А вернее сказать, поразило и ужаснуло.

Димон, мгновенно поняв, что приятель, видимо, узрел что-то пострашнее грозного сторожа, устремил свой взгляд по направлению его оцепенелого взора, напряжённо всмотрелся… И сам вздрогнул и отшатнулся от ужаса.

В глубине расположенной напротив квартиры высилась громадная чёрная фигура. Совершенно неподвижная, словно это была статуя, случайно забытая тут строителями. Она довольно чётко вырисовывалась в дверном проёме, озарённая сзади брезжившими в окна затухавшими солнечными отблесками. Однако ясно были различимы лишь её контуры, лицо же и одежда терялись в наполнявшем помещение тёмно-сером, всё более густевшем сумраке. Но поскольку фигура и прежде всего голова были обращены к выходу, было очевидно, что взгляд рослого незнакомца, до сих пор остававшегося незамеченным, обращён на задержавшуюся на лестничной площадке троицу.

Друзья несколько секунд оторопело, застылыми, расширившимися глазами, взирали на неизвестного, нежданно-негаданно объявившегося в пустой квартире только что построенного дома и, по всей видимости, не спускавшего с них глаз. И, к ещё большему своему ужасу, осознавали, что он не так уж неизвестен им, что они уже видели этот крупный чёрный силуэт. Минувшим вечером, в гостиной мёртвой старухи, обозначившимся в самом тёмном углу комнаты, будто отделившимся от тьмы и двинувшимся в их сторону…

Ничего не видел только сторож. Он то ли не заметил в потёмках вытянувшиеся лица и вытаращенные, наполнившиеся невыразимым страхом глаза предполагаемых воров, то ли решил, что причина этого страха – он сам, – что, вероятно, польстило ему, ещё сильнее дав ему почувствовать собственную значительность и власть, – то ли попросту не придал этому значения. Продолжая стискивать плечо Димона, сторож придвинулся к нему ещё ближе и прогудел:

– Вы чё, наркоты, оглохли, что ли? Я ж сказал: наверх. Бегом!..

Его речь была прервана резким коротким шипением и стремительной мутно-серой струёй, угодившей прямо ему в глаза. Он мгновенно отпрянул, точно получил сильный удар в лицо, провёл по нему рукой и глухо выматерился. Затем болезненно скривился, ещё раз провёл ладонью по глазам и застонал. После чего попятился и, уткнувшись спиной в стену, стал медленно оседать.

Дальнейшего Миша уже не видел. Краем глаза он заметил, как Димон с быстротой падающего камня ринулся вниз, и услышал его пронзительный крик:

– Миша, беги!!!

А в следующий миг уже он сам пулей, гигантскими прыжками, не чуя под собой ног, нёсся вниз по лестнице, перепрыгивая через пять-семь ступенек зараз и смутно угадывая в темноте мелькавшую впереди фигуру с такой же бешеной скоростью мчавшегося товарища. А также слыша летевшие сверху и разносившиеся, казалось, по всему дому истошные, душераздирающие вопли сторожа, перемежавшиеся с призывами на помощь, очевидно обращёнными к его напарнику.

Но тот, судя по всему, был куда более благоразумен, чем его коллега, и не поспешил ему на выручку: приятели, выскочив из подъезда, никого на своём пути не встретили. И, не теряя ни секунды, через то же отверстие в заборе, через которое они проникли сюда, выскользнули наружу, метнулись в сторону и спустя мгновение без следа растворились в сумерках.

X

Мишины родители уехали на выходные на дачу. Раньше он всегда бывал доволен, когда «старые» отправлялись куда-нибудь. Желательно надолго – на курорт на пару недель, ну или хотя бы просто за город на несколько дней, как сейчас. Квартира тогда оказывалась в полном его распоряжении, чем он немедленно пользовался, устраивая дома небольшие вечеринки для самых близких друзей, с привлечением привлекательных девушек, не обязательно знакомых. Результаты, правда, нередко бывали не самые благоприятные. Особенно когда разгулявшаяся молодёжь под действием винных паров теряла чувство меры, входила в раж и поднимала такой гам, что отголоски его разносились по всему подъезду, а то и дальше. В таких случаях подвиги Миши и его гостей становились известными его родителям, со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями для него. Помимо беспокоившего соседей шума, оставались и другие, наглядные, свидетельства происходивших гулянок – беспорядок, безобразные остатки пиршества, горы окурков и батареи пустых бутылок, заляпанные и прожжённые скатерти и обивка мебели. А как-то раз – спущенный в унитаз, но не пожелавший утонуть и предательски дрейфовавший на поверхности презерватив.

Зная всё это, родители крайне неохотно и лишь когда не было иного выхода оставляли Мишу дома одного. И их немало подивила его реакция на их отъезд в этот раз: он не только не проявил, как обычно, ни малейшего удовлетворения, но, как могло показаться, был недоволен, чем-то озабочен и чуть ли не расстроен. Он даже заикнулся было – что было совсем уж неслыханно, – что не прочь был бы поехать на дачу вместе с ними. И лишь заметив их удивлённые взгляды, отказался от этого намерения и остался-таки дома в одиночестве.

Родители, разумеется, не могли знать причину такой резкой и неожиданной перемены в его поведении. Как и того, что произошло в его жизни за истекшие два дня. О тех невероятных, таинственных и жутких событиях, которые буквально перевернули его сознание, поставили там всё с ног на голову, внесли в его мысли и чувства такое расстройство и неразбериху, что он уже не надеялся разобраться в них и всё реже пытался делать это, в отчаянии махнув на всё рукой. Ему казалось порой, что он сходит с ума. А может быть, уже сошёл. И всё, что он видел в старухиной квартире и на стройке, – это плод его расстроенного, свихнувшегося воображения, уже не отличающего реальности от бреда, запутавшегося в них, как муха в паутине, и выдающего одно за другое и наоборот. И он обречён вечно, до скончания своих дней, блуждать по этим тёмным извилистым лабиринтам своего помутившегося разума, осаждаемый со всех сторон, преследуемый и травимый странными и страшными видениями, причудливыми, леденящими кровь призраками, мрачными выходцами с того света, словно вырвавшимися из самой преисподней, чтобы лишить его рассудка и погрузить в топкую пучину безумия, откуда уже не будет, не может быть исхода.

Иногда, во всё более редкие минуты просветления и душевного подъёма, он пытался встряхнуться, взять себя в руки и постараться разобраться в случившемся. И если не объяснить и растолковать себе всё до конца – это явно было невозможно, – то хотя бы продраться сквозь гущу заполонивших его возбуждённый мозг путаных и переплетённых, как ветви деревьев в чаще, дум и отыскать во всём этом какое-то рациональное зерно, хоть что-то, способное мало-мальски прояснить ситуацию, озарить затопившие его сознание густые сумерки.

Но очень быстро убеждался, что и это невозможно. Как можно было отыскать что-то разумное в том, в чём его по определению быть не могло? Где была лишь одна сплошная беспросветная тьма, бесконечная и бездонная, населённая привидениями, ожившими мертвецами и ещё чем-то, что он даже не знал, как назвать. Потому что нет названия у того, с чем сталкиваешься впервые и понятия не имеешь, что это такое. А это было именно так: никогда в жизни с ним не случалось чего-то, даже отдалённо напоминавшего то, что имело место в последние два дня. И ко всему прочему у него не было ни малейшей уверенности в том, что на этом всё и закончится, что происшедшее – это не начало чего-то ещё более ужасающего и экстремального, грозящего совершенно непредсказуемым и катастрофическим финалом.

Вот почему он не хотел оставаться дома один. Он боялся. Боялся оказаться наедине со своими мыслями, становившимися всё более гнетущими и депрессивными. Со своими сновидениями, неизменно и неизбежно превращавшимися в тяжёлые, мучительные кошмары, после которых он поднимался с постели слегка одурелый, с шумом в голове и мутью в глазах, в глубине которой некоторое время ещё продолжали витать понемногу рассеивавшиеся и бледневшие мрачные картины, увиденные им во сне. А больше всего он боялся, что дело не ограничится одними видениями и страхами. И что тёмные потусторонние силы, с которыми он столкнулся лицом к лицу в других местах, не сочтут для себя за труд явиться ему в его собственном доме, поскольку никаких рамок и границ для них, по всей видимости, не существовало.

И от одной этой мысли голова у него шла кругом и сердце стискивалось, точно клещами, холодным, липким ужасом. А что если и вправду так случится? Что тогда делать? Куда бежать? Где искать спасения? К кому взывать о помощи и защите? Помочь могут, да и то не всегда, в случае явной, осязаемой, физической угрозы. А тут-то совсем другое. Никто ведь не ломится к нему в дверь, не наставляет на него пистолет, не приставляет нож к горлу. Угроза есть. Но она невидима и неведома для окружающих. Она существует только для него. И, возможно, лишь в его воспалённом, вырвавшемся из-под власти рассудка воображении.

Но, подумав об этом, он тут же одёргивал себя. А разве только для него? А про своих приятелей он забыл? Димон видел ровно то же, что и он. Точь-в-точь. Руслан тоже что-то видел. Они так и не узнали, что именно, но нетрудно было догадаться, что ничего хорошего, – его внешний вид и поведение были красноречивее всяких слов. «Такое, что не дай бог никому увидеть…» А всё это означает лишь одно: дело отнюдь не в воображении, как он тщетно, невольно утешая себя, пытался уверить себя. Опасность, грозящая ему и его друзьям, вполне реальна, ничуть не менее реальна, чем если бы им угрожали грабители и убийцы. А может быть, и более. Ведь в случае с грабителем или убийцей они могли хотя бы позвать на помощь и рассчитывать на неё. А у них такой возможности нет. Негде и некого им просить о помощи. Никто не поможет и не спасёт. Они один на один с какой-то загадочной, могущественной и непостижимой силой, о которой они не имеют ни малейшего представления. И понятия не имеют, как ей противостоять, как с ней бороться и возможно ли это вообще…

Весь этот вечер, после отъезда родителей, Миша был сам не свой. Бродил по квартире из комнаты в комнату, из угла в угол, не находя себе места. Что-то невнятно бормотал или просто беззвучно двигал губами. Нервы его были натянуты как струны. Он вздрагивал от малейшего скрипа или доносившегося с улицы шума. Порой резко останавливался и с опаской оглядывался кругом, будто услышав или заметив краем глаза что-то непонятное и тревожащее. И только удостоверившись, что всё спокойно и ничто вроде бы не угрожает ему, продолжал своё бесцельное блуждание, напоминавшее метания запертого в клетке зверя.

В собственном доме он не ощущал себя в безопасности. Ему чудилось, что угроза подстерегает его где-то рядом. Что она притаилась у него под боком и ждёт лишь подходящего момента, чтобы обнаружить себя и предстать перед ним во всей своей беспредельной, неописуемой жути, парализующей силы, волю и разум жертвы. И он чувствовал, что в какой-то мере это уже произошло. Предполагаемая, воображаемая, возможно, не существующая вовсе опасность ещё не явила ему себя, даже смутно, ни малейшим намёком не дала знать о себе, а он уже, заранее, был сломлен, подавлен и готов сдаться без борьбы. Его воля, и без того (он не обманывался на этот счёт) не очень сильная, была поколеблена, силы, моральные и частично физические, надорваны, рассудок помутнён и расстроен. И если бы он увидел или услышал сейчас нечто подобное тому, чему он был свидетелем вчера и позавчера, у него, скорее всего, попросту разорвалось бы сердце.

Чтобы в самом деле не случилось чего-то такого, не в силах выдерживать этого всё нараставшего душевного напряжения, он надумал было отправиться в гости к Димону или пригласить его к себе. Вдвоём-то всё-таки не так страшно. Тем более что Миша не сомневался, что товарищ, невзирая на свою кажущуюся твёрдость и хладнокровие, переживает сейчас то же самое, что и он, терзается теми же страхами, точно так же находится на пределе.

Однако, подумав и поколебавшись, он в итоге не пошёл к другу. Что-то остановило его в последний момент. Может быть, какие-то остатки мужества – сильно потрёпанного, изодранного в клочья за минувшие два дня. И чувства собственного достоинства, истрепавшегося и измятого в не меньшей степени.

Вместо того чтобы позвонить приятелю и скоротать вечер в компании, он, тяжко вздохнув и в очередной раз пробурчав что-то, побрёл на кухню. Несмотря на то что он почти ничего не ел сегодня, аппетита у него не было и мысль об ужине даже не пришла ему в голову. Он равнодушно скользнул взглядом по приготовленной для него, давно остывшей пище и, немного помедлив, направился к приоткрытому окну. Распахнув его настежь, опёрся локтями на подоконник и выглянул наружу.

Двор был наполнен густой тьмой. Чуть рассеивали её горевшие окна окрестных домов и фонари возле подъездов, а также отблески уличного освещения, проникавшие во двор через широкие промежутки между домами. Одно из таких бледных световых пятен распростёрлось по земле чуть в стороне от Мишиного окна, достигая невысоких заборов, огораживавших палисадники, и утопая в царившей там, под сенью пышной, понемногу увядавшей зелени, непроницаемой тьме. Матовые, с лёгким голубоватым оттенком отсветы угадывались и в отдалении, там, где находился старухин дом, на крыше которого стоял прожектор, освещавший стройплощадку. Но в ту сторону Миша старался не смотреть. Именно там произошли события, о которых он меньше всего хотел думать, о которых желал бы забыть, если бы только это было возможно.

Ему показалось поначалу, что во дворе пусто. Не было слышно никаких живых звуков. Тишину нарушали лишь всё реже раздававшийся гул проезжавших по соседней улице машин и мерный шум листвы, колеблемой время от времени налетавшим лёгким ветерком, приятно холодившим Мишино лицо. Он не без удовольствия вслушивался в этот плавный, напоминавший монотонный шёпот шелест, и ему начинало казаться, что это и вправду чей-то частый, невразумительный говор, в котором спустя какое-то время он стал как будто разбирать отдельные, едва уловимые слова и обрывки фраз.

А ещё немного погодя, прислушавшись как следует, он понял, что это не шелест, а вплетавшиеся в него и сливавшиеся с ним голоса двух человек. Мужской и женский. Из глубины палисадника, оттуда, где стояла невидимая в темноте лавочка, доносился то замиравший ненадолго, то опять возобновлявшийся разговор, перемежавшийся приглушёнными смешками и поцелуями. Звуков последних, если они и были, Миша, разумеется, не мог расслышать, но он не сомневался, что время от времени повторявшиеся длительные паузы в беседе – это те моменты, когда говорившие от слов переходили к делу. Да и чем ещё могла заниматься уединившаяся в темноте влюблённая парочка?

Он подумал было, что это кто-нибудь из его приятелей решил пообщаться наедине со своей подружкой. Но голоса, как он вскоре с изрядной долей вероятности определил, были незнакомые. Скорее всего, неизвестные парень и девушка просто проходили мимо и вздумали посидеть в укромном, скрытом тьмой местечке, где никто не мог побеспокоить их и нарушить их соблазнительный тет-а-тет. И услышать и распознать их присутствие здесь мог разве что человек, от нечего делать, а вернее, по гораздо более серьёзной и малоприятной причине высунувшийся поздним вечером в окно и с завистью прислушивавшийся к смутным звукам чужого счастья.

Да, именно с завистью. Послушав некоторое время вырывавшиеся из мрака шёпот, смех и звуки поцелуев, издававшиеся какими-то, вероятнее всего, совершенно незнакомыми ему людьми, он почувствовал вдруг, что это отчего-то задевает, волнует и расстраивает его. И немедленно ответил себе, почему. Или, вернее, представил на месте резвившейся, наслаждавшейся друг другом парочки другую пару. Себя самого и её. Ариадну. Ведь, сложись всё по-другому, оцени она его чувства, ответь она на его ухаживания, пойди она навстречу его желаниям, или, точнее, если бы она испытывала те же чувства и желания, что и он, – они могли бы сидеть сейчас на этой лавочке, в нежном, мягко обволакивающем сумраке, не видимые и не слышимые никем на свете, ни в ком и ни в чём не нуждающиеся, кроме друг друга.

Но не вышло. Не сложилось. Все его усилия и старания остались втуне. Все стремления и позывы разбились вдребезги, натолкнувшись на глухую, непробиваемую стену. Его чувство оказалось неразделённым и безответным. И если Ариадна вот примерно так же сидит теперь где-то под покровом вечерней тьмы, то уже не с ним. А с тем, кого выбрала она сама. Кто сумел привлечь её внимание, завоевать и покорить её сердце. Кто показался ей более привлекательным, интересным, ярким, быть может, более мужественным и надёжным, чем он. Словом, удачно совмещал в себе те качества, которые наиболее ценятся девушками. А у него самого эти качества, конечно, имеются, но, вероятно, не так ярко выражены, как это хотелось бы ей.

Однако всё это лишь его догадки и предположения, ничем не подкреплённые и, очень может быть, не имевшие с действительным положением вещей ничего общего. А как там всё обстоит на самом деле, в чём истинная причина её холодности к нему, знает только она одна. И разобраться во всём этом, понять причины женских склонностей, пристрастий, симпатий и антипатий вряд ли под силу даже куда более искушённому и опытному в этом вопросе человеку, чем он. Поведать об этом могла бы лишь она сама, если бы пожелала. Но она не обмолвилась ни словом, даже не намекнула. Что, впрочем, неудивительно: девяносто девять процентов девушек, скорее всего, поступили бы на её месте точно так же…

Продолжительный заунывный вой ворвался в его меланхоличные размышления о несостоявшейся любви, спугнув, смешав и перепутав их. На смену невидимой парочке, к этому времени, вероятно, наговорившейся и нацеловавшейся вволю и покинувшей скрытую в зелени палисадника лавочку, явились дворовые коты, выражавшие свои несложные чувства гораздо более непосредственно и громко, не таясь и не стесняясь. Из объятых мраком зарослей неслись их протяжные гортанные вопли, прерывавшиеся иногда какой-то неясной вознёй и урчанием, а затем возобновлявшиеся с прежней силой и страстью.

«Во дают котяры!» – мысленно усмехнулся Миша, выйдя из своего томно-лирического настроения и слушая эти новые, уже не человеческие звуки любви. – «Вроде и не март давно, а они никак не угомонятся». В чём, впрочем, как он тут же отметил про себя, не было ничего нового: многочисленные представители кошачьего племени самых разных окрасов и возрастов, с незапамятных времён обитавшие во дворе и щедро подкармливаемые сердобольными соседками, безудержно и истово предавались любви не только весной, а практически круглый год, не исключая самых холодных месяцев, результатом чего были регулярно появлявшиеся очередные пополнения местного хвостатого населения. Закономерным последствием этих неконтролируемых демографических взрывов были резко обострявшиеся периодически противоречия и конфликты в кошачьей среде, отчаянная и бескомпромиссная борьба за место под солнцем, то и дело приводившая к жестоким, порой кровавым схваткам, побеждённые в которых, обычно сильно потрёпанные и помятые, зализывая раны и жалобно мяукая, вынуждены были уступать поле боя, а заодно и место обитания победителям и отправляться искать счастья в соседние дворы, а то и в другие части города…

Мишины мысли, неожиданно для него самого перескочившие с интимной тематики на животную, снова были прерваны. Но на этот раз чем-то, что он поначалу не смог как следует уяснить себе. В плотной лиственной гуще, откуда до этого момента неслись нескончаемые тягучие завывания, вдруг поднялась суматоха, гораздо более шумная и явственная, чем прежде. Там раздались отрывистые тревожные крики, шипение, сдавленное грудное гудение, издаваемое котами в минуты напряжения и опасности, при виде врага. Казалось, кто-то или что-то всполошило и напугало предававшихся плотским утехам зверей. А через мгновение началась ещё большая сумятица: послышались пронзительные, захлёбывающиеся вопли, похожие на визг, звуки движения, треск ломаемых веток. Даже в темноте было видно, как заколыхались неподвижные до тех пор кусты, росшие на краю палисадника, и как из них, точно ошпаренные, выскочили и бросились врассыпную несколько котов, очевидно, перепуганных чем-то до смерти.

Миша с удивлением наблюдал происходящее, не понимая, что могло так испугать совершенно безмятежных до этого, занятых личной жизнью животных. Какой враг мог объявиться в родном для них палисаднике? Как-то не верилось, что человек или собака могли нагнать на них такой дикий, панический страх.

Ответа не пришлось ждать слишком долго. Потревоженные кусты, на которые продолжал быть направлен недоумённый Мишин взгляд, не переставали двигаться и после того, как оттуда убежали коты и там вроде бы никого не осталось. Их листва трепетала и шелестела, как если бы её волновал ветер, – которого в этот момент не было, – не прекращался треск ветвей. Но это было не всё: вскоре Миша расслышал другие звуки, удивившие его ещё больше и даже немного встревожившие. Тонкий писк, хриплое рычание, приглушённое подвывание, клацанье зубов, чавканье, хруст, как будто кто-то пережёвывал пищу. Все эти разнообразные звуки то раздавались по отдельности, то сливалось воедино, образуя какое-то неописуемое, диковинное сочетание.

Миша так и не успел предположить, что это за неведомая зверюга сидела в кустах, скорее всего пожирая несчастного кота, не успевшего, в отличие от своих товарищей, вовремя унести ноги и очутившегося в пасти какого-то, очевидно, куда более крупного и опасного хищника. Она показалась через минуту. Кусты, треща и ломаясь, раздвинулись, и на асфальтированную аллею, озарённую тусклыми отсветами уличной иллюминации, медленно выползло нечто, от вида чего Миша уже не изумился, а буквально оцепенел, широко распахнув глаза и вцепившись пальцами в края подоконника.

Это был паук! Громадный, метра полтора в длину и около полуметра в высоту, паук с массивным округлым туловищем, небольшой угловатой головой, снабжённой короткими, закруглявшимися и заострявшимися на концах наростами, похожими на рожки, и длинными толстыми ногами, покрытыми густой спутанной шерстью. Как ни обострился в этот миг Мишин взор, более мелких деталей представшего его глазам чудовища он не смог различить – они тонули в застывшей в этой части двора смутной мгле, образованной окутывавшей палисадник тьмой и пробивавшимся с улицы полусветом.

Миша обмер. Некоторое время он остановившимися, выкатившимися на лоб глазами, похолодев от ужаса, смотрел на выползшее из зелени невообразимое существо. Голова у него слегка закружилась, кровь прилила к сердцу. Как и два дня назад в старухиной квартире, он попытался было уверить себя, что ему это только привиделось. Что это лишь порождение его фантазии, распалённой и перевозбуждённой последними событиями. И он, как и тогда, зажмурил глаза, в отчаянной надежде, что, когда он откроет их, бредовое видение исчезнет.

Но оно не исчезло. Не растворилось в породившем его кромешном мраке. Чудовищный паук продолжал сидеть возле забора, облитый скудными отблесками уличного света, позволявшими, пусть и не очень ясно, разглядеть его. И Миша, несмотря на то что в глазах у него мутилось и спирало дыхание в груди, не переставал, дрожа мелкой дрожью, созерцать гигантского арахнида, с трепетом думая о том, что будет дальше. А в том, что что-то обязательно будет, и в ближайшие же мгновения, он не сомневался. Как и в том, что это новое кошмарное наваждение не случайно. Что оно в одном ряду с прежними, не менее запредельными и жуткими явлениями, ворвавшимися на днях в его жизнь и перевернувшими в ней всё вверх дном.

Паук меж тем как будто никуда не спешил. Замер, словно в раздумье. Но двигаться при этом не прекращал. Перебирал своими крупными мохнатыми ногами, крутил туда-сюда головой, двигал челюстями, в которых продолжали похрустывать перемолотые кости злосчастного кота. И ворочал круглыми, слегка фосфоресцирующими глазами, точно выискивая кого-то.

И Миша догадывался, кого именно. И, чтобы не попасться монстру на глаза, преодолел начавшую охватывать его – уже хорошо знакомую ему, не раз испытанную им – оцепенелость и подался было назад.

Но не успел. Цепкий, пронзавший тьму паучий взор, метнувшись вверх, в самый последний миг заметил подглядывавшего за ним, насмерть перепуганного человека. После этого скрываться уже не имело смысла. Напротив, нужно было внимательно следить за тем, что предпримет чудище теперь, когда ему стало известно, что за ним следят. И Миша, задыхаясь от волнения, чувствуя, как сердце то болезненно сжимается, то бешено колотится у него в груди, снова склонился над подоконником и уронил вниз смятенный, оробелый взгляд.

И увидел, как глаза паука-исполина вспыхнули мрачным синеватым огнём. Он словно высмотрел наконец то, что было ему нужно. И не медлил ни секунды. Его ноги перестали топтаться вхолостую, задвигались быстро и равномерно. Он сорвался с места и устремился в сторону Мишиного дома. И уже через несколько мгновений был у подножья стены.

У Миши, у которого при виде этого оборвалось всё внутри, ещё оставалась слабая надежда, что этим всё и ограничится. Что огромное насекомое не сможет взобраться на третий этаж по отвесной стене.

Однако произошло именно это. Паук, помешкав лишь самую малость, вскинул передние ноги на опоясывавший низ стены карниз, а затем, задействовав все свои многочисленные конечности, стремительно и ловко перебирая ими, побежал вверх по стене – так же легко и непринуждённо, как он передвигался по земле.

Миша, вытолкнув из себя сдавленный, тут же оборвавшийся вскрик, шарахнулся назад и с грохотом захлопнул окно. После чего попятился вспять, нелепо раскинув руки и не отрывая ошалелых, немигающих глаз от тёмных стёкол, за которыми смутно виднелись длинные ветви высившихся напротив акаций, порой тревожимые слабым ветерком. Его трясло, как в лихорадке. Сердце колотилось так, будто хотело пробить грудную клетку. Этот неистовый стук, гулко отдававшийся в висках, оглушал его и не давал расслышать то, что происходило за окном. До него долетали лишь неотчётливые, отрывочные звуки: мягкое шуршание, глухое, точно недовольное, ворчание, тихий замирающий писк…

И всё. Потом тишина. Беспредельная, безбрежная, немая. Нарушаемая только продолжавшимся учащённым стуком его сердца и звоном в ушах. По-прежнему отступавший назад Миша наконец упёрся спиной в противоположную стену и, ощутив вдруг необычайную слабость, особенно в ногах, дрожавших и подгибавшихся в коленях, медленно сполз на пол. И просидел так какое-то время, он сам не знал сколько. Оглушённый, ошарашенный, сломленный. Осаждаемый тучей мыслей, одна другой причудливее и бредовее. Не представляя порой, где он и что с ним. И то и дело бросая пронзительные, полные невыразимого ужаса взгляды на окно, за которым продолжали шевелиться и чуть раскачиваться едва различимые в потёмках развесистые, опушённые мелкой листвой ветки акаций.

XI

Димон открыл сарай, выкатил велосипед и по привычке бегло оглядел его, будто отыскивая в нём то, что нуждалось в исправлении и совершенствовании. И хотя вроде бы не нашёл ничего такого, утвердительно тряхнул головой и, опять-таки скорее по привычке, чем в силу необходимости, отправился в сарай, взял наугад несколько случайно попавшихся под руку инструментов и вернулся к велосипеду. Но, снова взглянув на него, вдруг понял, что тот в полном порядке, ни в каких улучшениях не нуждается, и максимум, что можно сделать, это парой лёгких движений смахнуть пыль, осевшую на чёрном кожаном седле.

Уразумев это, Димон в нерешимости постоял немного возле «железного коня», переминаясь с ноги на ногу и сжимая в руке взятые инструменты. Потом опять качнул головой, натянуто усмехнулся и побрёл обратно в сарай. Небрежно швырнул инструменты на место, глухо проворчал что-то и, понурившись, замер. Задумался. Мысли вязким мутноватым потоком, подобно загрязнённой, загаженной отходами и сором реке, поползли в голове. Унылые, мрачные, угрюмые. Перемежаемые и перебиваемые более-менее яркими картинами того, что случилось в предшествующие дни и что – он чувствовал и понимал это всё отчётливее – на этом не закончится.

Он никогда не верил ни во что сверхъестественное и потустороннее, был совершенно равнодушен к мистике, магии, астрологии, теософии и всему прочему в этом духе, считал это чепухой и вздором, смеялся над всякой чертовщиной и теми, кто относился к этому серьёзно и не разделял в этом вопросе его ясного, прагматического взгляда. И тем большими были его шок, растерянность, недоумение и страх, когда всё это, упорно отвергаемое, отрицаемое, высмеиваемое им, внезапно и резко вторглось, буквально ворвалось в его жизнь, в один момент перевернув и опрокинув все его, казавшиеся ему незыблемыми и неизменными, представления о жизни и смерти и поставив перед ним целый ряд вопросов, на которые у него не было ответов. Он не в силах был осмыслить происшедшее с ним и его приятелями в понятных и привычных для него категориях, мысль об оживших мертвецах, привидениях и прочей нечисти упорно отказывалась укладываться в его возбуждённом мозгу. А между тем он всё это видел и слышал! И не он один. Миша и, очевидно, Руслан видели и слышали то же самое. Так как же не верить тогда во всё это, как бы это ни было невероятно, нелепо и чудовищно? Уподобиться страусу – сунуть голову в песок и твердить: не видел, не слышал, не знаю? Делать вид, что ничего не случилось, что всё по-прежнему, как было?

Но себя-то не обманешь. Он же знает, что это было. Что это не сон, не мираж, не игра воображения. Это было на самом деле. То, чего вроде бы не может, не должно быть. Что возможно только в ночном кошмаре или жуткой галлюцинации. Но что, тем не менее, произошло в действительности. И не с кем-то, а именно с ним и его друзьями. И от этого не убежишь, не скроешься. Это уже вошло в него, стало как бы частью его, покорило и поработило его. И он уже не может, не способен даже думать о чём-либо ещё. В нём поселилось, захлестнуло, заполонило, затопило его без остатка одно-единственное чувство, разросшееся до громадных, бескрайних размеров и вытеснившее все остальные: страх.

И добро бы, если б это было одномоментно. Случилось раз – и всё, пропало, сгинуло без следа, рассеялось, как тяжкий дурной сон. Тогда и в самом деле можно было бы уверить себя в том, что, быть может, ничего и не было. Что это затмение, временное помешательство, фантасмагория, будто ненароком вырвавшаяся из могильного мрака и снова поглощённая им. Но не тут-то было. Всё повторилось. Они опять увидели тот же самый призрак, уже явившийся им в старухиной квартире. Совсем в другом месте, где они менее всего ожидали столкнуться с чем-то подобным. Из чего следовало, что недостаточно было просто убежать, чтобы избавиться от этой жути. Значит, от этого не убежишь. Не спрячешься ни дома, ни во дворе, ни где бы то ни было ещё. И это повторится, обязательно повторится. Он чувствовал, он уже почти знал это. И будет повторяться до тех пор, пока они не будут доведены до полного безумия. Пока они не увидят и не переживут чего-то такого, от чего их сердца не выдержат и разорвутся в клочья…

Его смутные, расстроенные раздумья были нарушены каким-то неясным шуршанием и тонким, протяжным писком, донёсшимися из глубины сарая. Димон обернулся в ту сторону, вгляделся в застывший там полумрак и, различив источник звуков, брезгливо скривился. У задней стены сарая, заваленной всякой рухлядью, покрытой толстым, многолетним слоем пыли, сидела крыса. Причём довольно крупная, отъевшаяся, с взъерошенной, свалявшейся, как войлок, шерстью и длинным закручивавшимся хвостом. Туловище её было неподвижно, и только голова медленно поворачивалась туда-сюда. И так же вращались круглые чёрные глазки, зорко рыскавшие вокруг и злобно поблёскивавшие при этом. Быстро шевелился заострённый, вечно вынюхивающий что-то нос, утыканный длинными, расходившимися в стороны усами, и чуть скалилась пасть, усеянная крепкими острыми зубами.

Димон ещё раз поморщился. Глухую возню и писк в дальнем конце сарая, загромождённом всевозможным хламом и старьём, он слыхал краем уха и раньше и не сомневался, что там давно уже обитает какая-то малосимпатичная живность. Но он полагал, что это всего-навсего мыши. И теперь был неприятно удивлён, увидев в непосредственной близости от себя большую чёрную крысу, не постеснявшуюся, несмотря на близость человека, выползти из своего укрытия и совсем не торопившуюся убираться восвояси. Напротив, она как ни в чём не бывало расположилась на видном месте, по-прежнему ворочая головой, принюхиваясь к спёртому сыроватому воздуху и косо и даже, как показалось Димону, как будто насмешливо поглядывая на него.

Он почувствовал отвращение. Он с детства терпеть не мог крыс и в более раннем, ещё не вполне сознательном возрасте преследовал и истреблял их по окрестным подвалам и погребам самым нещадным образом. И уж тем более не склонен был выносить такое гнусное соседство здесь, в своём сарае, где он проводил едва ли не больше времени, чем дома. Такая вопиющая наглость не должна была сойти ей с рук. И он, бурча невнятные ругательства, принялся перебирать инструменты и просто железяки, во множестве валявшиеся перед ним, отыскивая орудие покрупнее и поувесистее, которое он смог бы использовать против непрошеной гостьи.

Его выбор остановился на полуметровом стальном пруте, напоминавшем биту, который он хранил на всякий пожарный случай, но пока что ни разу не пускал в дело. Димон, ощутив в руке приятную тяжесть, довольно ухмыльнулся, крепко стиснул прут, перекинул его из правой руки в левую и обратно и, чуть помахивая своим оружием, с грозным видом повернулся к противнику и шагнул было в его сторону.

И тут же остановился и замер, словно натолкнувшись на незримую стену. Его лицо вытянулось от изумления. Он не верил своим глазам. Крыса стала больше чуть ли не в два раза! Она и до этого была довольно массивная, теперь же сделалась просто огромной. Всё в ней, все части тела – туловище, голова, лапы, хвост – разрослись, укрупнились, раздались вширь и в длину, точно разбухли. Димон был не силён в зоологии, но точно знал, что таких громадных крыс не существует в природе, по крайней мере в умеренных широтах.

В первое мгновение он подумал было, что это уже другое животное. Что пока он, выбирая оружие, рылся в инструментах, первая крыса, почуяв опасность, улизнула, а её место занял вот этот диковинный экземпляр невиданных доселе размеров. Но, всмотревшись внимательнее, Димон отбросил эту версию. Это, несомненно, была та же самая крыса, каким-то невероятным, фантастическим образом увеличившаяся прямо на глазах. Обознаться тут было трудно. Узнать её можно было, помимо всего прочего, по хищно скалившейся пасти и тёмным блестящим глазам, как и прежде, угрюмо и насмешливо глядевшим на него.

Димона прошиб холодный пот. Боевой настрой тут же угас, рука с зажатым в ней ломом медленно опустилась. Он мгновенно уяснил себе, что имеет дело с чем-то загадочным и непостижимым, скорее всего находящимся в одном ряду и прямой связи с тем, что было с ним и его приятелями накануне. То, о чём он думал минуту назад, что предчувствовал, о чём догадывался и чего боялся больше всего, случилось. Причём гораздо раньше, чем он предполагал. И от одной этой мысли его начал обволакивать неописуемый, дикий страх. Его лицо покрылось белыми пятнами. С трудом оторвав взгляд от необъятной, словно чудовищно разжиревшей крысы, не перестававшей щериться и со злобной ухмылкой смотреть на него, он растерянно огляделся кругом. Быстро обернулся и мельком выглянул наружу – нет ли кого поблизости, кого в случае чего можно было позвать на помощь. Никого не было, эта окраинная часть двора была в этот момент пуста. Только откуда-то издалека периодически долетали возгласы невидимой отсюда детворы, гонявшей мяч за сараями.

По губам Димона, приобретшим безжизненный пепельный оттенок, скользнула чуть приметная горькая полуулыбка. Или, вернее, они лишь слегка дрогнули и изогнулись. Конечно же, никого нет рядом! Он, собственно, и не ожидал ничего другого. Он знал, что, когда случится самое страшное, он будет один. И никто, ни одна живая душа не придёт к нему на выручку.

Снова взглянув на крысу, Димон вздрогнул, как от удара током, и помертвел от ужаса. Она сделалась ещё больше! Опять выросла раза в два! Теперь по размерам, как и формой тела, она скорее была похожа на свинью. Громадная, жирная, лоснящаяся, с окормленным, вроде бы неуклюжим, неповоротливым туловищем и маленькими, заплывшими жиром глазками. Только сходство это было лишь видимое: даже достигнув немыслимых, циклопических объёмов, она всё равно оставалась крысой – проворной, ловкой, агрессивной. И Димону предстояло убедиться в этом в ближайшие же секунды.

А пока что, оцепенев и обалдев при виде происходящего, он, не отрывая от гигантского грызуна остекленевшего, одурелого взгляда, стал медленно, едва переставляя внезапно обессилевшие, ставшие как будто ватными ноги, отступать к двери, уже почти бессознательно понимая, что оставаться в сарае, один на один с этим отвратительным монстром, от одного вида которого его мутило и к горлу подступала тошнота, нельзя. Что необходимо немедленно выбраться наружу, на свет, туда, где, может быть, всё-таки найдётся кто-то, кто придёт ему на помощь. Металлический прут выскользнул из его ослабевшей руки и с коротким тупым звоном упал на каменный пол. Голова потяжелела и закружилась с такой силой, что он, опасаясь не устоять на ногах, непроизвольно раскинул руки в стороны, стараясь ухватиться и придержаться за что-нибудь.

Однако то, что произошло затем, заставило Димона моментально позабыть о совсем не ко времени охватившем его изнеможении и ради спасения собственной жизни начать действовать более активно. Крысе как будто наскучило сидеть на одном месте и ужасать хозяина сарая своими невообразимыми, выходящими за рамки естественного и объяснимого метаморфозами. Или, быть может, она сочла, что достигла достаточных размеров и мощи для того, чтобы без опасности для себя совершить нападение на врага. Да и какую уже опасность мог представлять для неё, какое сопротивление способен был оказать ей обомлевший, помертвелый, едва державшийся на ногах человек, маленькими шажками пятившийся к двери и не сводивший с неё ошеломлённого, очумелого взора?

Чёрные, похожие на блестящие отполированные пуговицы глаза крысы сверкнули злобным торжеством. Неподвижный до этого хвост заметался из стороны в сторону, разбрасывая валявшийся на полу мелкий сор. Она повернулась к противнику всем своим громоздким, тяжеловесным, разбухшим, как бурдюк, телом, её пасть раскрылась, обнажив внушительные, чуть закруглявшиеся, острые как бритва зубы. Димон смотрел на них как заворожённый. Он уже словно чувствовал, как они вгрызаются в его изнемогающую, трепещущую плоть, как орошаются его горячей кровью, как проникают в него всё глубже, пронзают и разрывают внутренности и, наконец, впиваются в сердце, окончательно гася затухавшую, едва брезжившую в нём жизнь…

И через секунду, когда она, распахнув зубастую пасть ещё шире и взмахнув передними лапами с длинными когтистыми пальцами, немного напоминавшими человеческие, с низким утробным рычанием ринулась на него, он, поневоле выйдя из губительного для него в этот критический момент оцепенения, как ошпаренный, метнулся назад и выскочил из сарая. Захлопнул за собой дверь и привалился к ней всем телом.

И в тот же миг, едва он успел сделать это, изнутри раздался мощный удар, чуть не отбросивший его в сторону. Но он удержался и, отступив лишь на полшага, тут же приник к двери опять, вжался в её доски изо всех сил, точно слился с ними. Бродя при этом кругом растерянным, обалделым взглядом, тяжело, прерывисто дыша и беззвучно шевеля бескровными пересохшими губами.

Между тем изнутри удар следовал за ударом, один сильнее другого, сопровождаемые визгливым рыком и хрипением разъярённого зверя. И Димон понимал, что его скромных сил хватит ненадолго. Что если в ближайшие мгновения не подоспеет подмога, он не выстоит. Либо же дверь просто не выдержит обрушивавшихся на него раз за разом сокрушительных ударов, от которых сотрясался и жалобно поскрипывал весь сарай. И тогда жуткий, омерзительный хищник, неистовствующий сейчас внутри, вырвется на волю и получит возможность сделать то, ради чего он явился…

– Что ты делаешь? – послышался рядом негромкий, немного встревоженный голос.

Димон порывисто обернулся и сверкающими, обезумевшими глазами уставился на Мишу, остановившегося в шаге от него.

– Что с тобой? – спросил тот, с удивлением глядя на взмыленного, растрёпанного приятеля, выглядевшего так, будто он вырвался из горящего дома.

Димон не ответил. Вместо этого он ещё теснее припал к двери, удары в которую внезапно прекратились, упёрся в неё руками, точно поддерживая её, и усиленно затряс головой.

– Да в чём дело-то? – не выдержал Миша и, подступив к товарищу вплотную, заглянул в его расширенные, потемневшие от невыразимого ужаса глаза. – Чё тут случилось?

Димон поднял на него одичалый, полубезумный взор, опять помотал головой – непонятно, утвердительно или отрицательно – и наконец выдавил из себя:

– С-случи-ылось…

После чего вновь с беспокойством и страхом воззрился на дверь, от которой не мог оторваться, как если бы от этого зависела его жизнь.

И Миша, очевидно, понял это. В его глазах мелькнула тревога. Он перевёл взгляд на дверь и приглушённым, чуть дрогнувшим голосом произнёс:

– Там что-то есть?.. Или кто-то?

Димон, сглотнув горячую вязкую слюну, кивнул.

Миша слегка побледнел.

– К-кто? – с запинкой вымолвил он.

Димон помешкал с ответом. Казалось, он не знал, что ему сказать. Лицо его кривилось, словно от отвращения, по телу пробегала дрожь. Он ткнул пальцем в дверь и едва уловимо, точно опасаясь быть услышанным, выдохнул:

– Там… – и опять умолк: у него перехватило дыхание.

– Что там? – спросил Миша, глядя попеременно то на почти невменяемого, смертельно напуганного чем-то друга, то на дверь, которую тот продолжал подпирать корпусом и обеими руками. – Что там внутри?.. Да говори же! – нетерпеливо воскликнул он, видя, что товарищ лишь водит кругом стеклянными, подёрнутыми дымкой глазами и безгласно, как рыба, открывает и закрывает рот.

Димон на мгновение задержал на взволнованном Мишином лице свой блуждающий, казалось, мало что замечавший взор и, снова чуть скривившись, пролепетал:

– Крыса… г-громадная.

Миша нахмурился и качнул головой. Этот неожиданный ответ не показался ему таким уж странным. Если до смерти может напугать паук – правда, не совсем обычный, а размером с крупную собаку! – то почему бы не сделать того же самого крысе?

Подумав секунду-другую, Миша вскинул глаза на приятеля, по-прежнему не отрывавшегося от двери, будто слившегося с ней воедино, и отрывисто произнёс:

– Отойди.

Димон, точно услышав величайшую нелепость, в изумлении взглянул на товарища и не сдвинулся с места.

Но Миша настаивал:

– Отойди, говорю. Чё ты встал-то тут, как вкопанный?

Димон покосился на него и, как и прежде, очень тихо, полушёпотом, обронил:

– З-зачем?

Миша сделал нетерпеливое движение, но сдержался и, чуть разжимая губы, проговорил:

– Посмотреть хочу.

Димон опять косо зыркнул на него и пробурчал сквозь зубы:

– Нечего там смотреть.

– Дим, не дури. Это смешно, наконец. Отцепись ты от этой двери, – и, стремясь подкрепить свои слова, Миша положил руку на плечо напарника.

Но Димон стряхнул его руку, замотал головой и аж затрясся, всем своим видом демонстрируя, что ни за что на свете не отступится от двери.

Тогда Миша, поняв, что так он ничего не добьётся от, очевидно, бывшего не в себе и плохо соображавшего приятеля, переменил тактику. Отступив на шаг, он сложил руки на груди и презрительно усмехнулся.

– Ну и долго ты собираешься тут стоять? Может быть, до тех пор, пока не приедет «скорая» и не отвезёт тебя в дурку?

«А возможно, и меня заодно», – чуть не прибавил он, вспомнив пережитое им накануне вечером и перестав усмехаться.

Димон впервые за время их разговора взглянул на собеседника более-менее осмысленно. Вероятно, парализованный всепоглощающим ужасом разум начал понемногу возвращаться к нему.

Миша заметил это и поспешил воспользоваться.

– Я вообще не догоняю, чё ты влип в эту дверь? – промолвил он, пожимая плечами. – По-моему, так никого нет. Тишина.

Димон прислушался. Даже ухо приложил к двери. Но, как и сказал товарищ, в сарае действительно было тихо. Не улавливалось ни единого звука. И давно уже, с того самого мгновения, как пришёл Миша, никто не ломился в дверь. Димон продолжал преграждать её по инерции, уже сам не понимая зачем. Может быть, потому, что никак не мог, не смел поверить в то, что опасность миновала, что он каким-то чудом спасся, что страшная, смертельная, невиданная угроза обошла его стороной. Хотя, возможно, лишь затаилась до времени…

Но, побуждаемый и понуждаемый другом, он нерешительно, нехотя, не переставая вздрагивать от глубокого, неуёмного ужаса, потрясшего его до основания, отстранился от двери и дал напарнику возможность открыть её. Миша, сам невольно поддаваясь словно разлитому вокруг неизъяснимому, заразительному страху, но стараясь не показывать этого, медленно отворил дверь и не без опаски заглянул внутрь. Димон робко, полными смятения и трепета глазами таращился туда же из-за его спины.

Сарай был пуст. Всё было как обычно. Ничего подозрительного и тем более внушающего тревогу и страх. Выделялся только валявшийся на полу стальной прут, так и не пущенный Димоном в дело.

Миша, внимательно, не упуская ни одной мелочи, осмотрел внутренность сарая, особенно громоздившийся у дальней стены хлам, тонувший в грязно-сером сумраке. После чего полуобернулся к топтавшемуся у него за спиной другу и с тонкой усмешкой осведомился:

– И где же твоя громадная крыса? Испугалась и убежала?

Димон, не обратив на насмешливый тон приятеля никакого внимания, похоже даже не заметив его, продолжал остановившимися, широко раскрытыми глазами всматриваться в тёмную глубь сарая, будто силясь различить там что-то.

Не дождавшись ответа на свой проникнутый сарказмом вопрос, Миша сделал два шага вперёд и, наклонившись, поднял металлическую биту. Чуть взмахнув ею, значительно шевельнул бровью.

– Солидная штука. С такой никакая крыса не страшна… Даже громадная, – выразительно подчеркнул он.

На этот раз Димон, постепенно приходивший в себя после пережитого шока, не смолчал:

– А ты что, не веришь мне, что ли? По-твоему, я всё это выдумал?

Вопреки его ожиданиям, Миша вдруг прекратил юморить и ответил совершенно серьёзно, без тени улыбки, делая большие паузы между фразами:

– Да нет, я-то как раз верю тебе… Очень даже верю… Кому, как не мне, и верить.

И он, по-прежнему безрадостным, мрачноватым тоном, вполне соответствовавшим тому, что он говорил, поведал напарнику о случившемся с ним накануне.

Даже после того, что стряслось с ними обоими в старухиной квартире и на стройке, Димон ещё час назад вряд ли поверил бы в рассказанную другом историю. Это было уже не просто неправдоподобно, это очень смахивало на какую-то страшную сказку, подобную тем, которыми от нечего делать, в поисках острых ощущений пугают себя дети. А ещё точнее – на бредовое, горячечное видение запойного алкоголика или наркомана, видящих в известном состоянии нечто похожее. Но Миша, как и он сам, не были ни теми, ни другими. Они, пока что, во всяком случае, предпочитали другие, более невинные, менее экстремальные и безопасные для здоровья и психики радости жизни. И однако – вчера Миша, сегодня он – увидели и пережили такое, что может пригрезиться только при белой горячке или после порядочной дозы какой-нибудь дури. А они увидели это наяву! А он, Димон, даже не в тёмное время суток, когда, как принято думать, активизируется всяческая нечисть и случается её соприкосновение с миром живых, как правило, с не самыми лучшими результатами для последних. С ним это произошло при свете дня, когда он менее всего ожидал встречи с чем-то ирреальным и химерическим. А он узрел такое, при одной мысли о чём его снова начинала бить дрожь и кругом шла голова. И не просто узрел, а подвергся нападению, практически вступил в схватку с мерзким чудищем, словно порождённым больной, не знающей удержу фантазией. Схватку, которая, если бы не счастливая случайность, вероятнее всего, закончилась бы для него крайне плачевно.

Понятно, что и увиденное ими до этого было совершенно невероятно и способно кого угодно свести с ума. Но эти последние явления… Это было уже чересчур. Это выходило за всякие рамки, если в настоящем случае вообще уместно было говорить о каких-то рамках. Это было совершенное, абсолютное, чистое безумие. Полное выпадение из реальности и погружение в густую, топкую, засасывающую с головой тину сумасшествия, в которую они оба, похоже, проваливались всё глубже и безнадёжнее. И вопрос был только в том, как долго это будет продолжаться? Или, вернее, насколько хватит их сил, чтобы выдерживать этот кошмар? А сил, они ясно чувствовали это, оставалось всё меньше, – они медленно, но неудержимо таяли, уходили, как вода в песок.

Друзья были мрачны, подавлены, угнетены. Внутри у них как будто что-то надломилось. Они даже не разговаривали; казалось, им больше нечего было сказать друг другу. Они как будто понимали и молчаливо соглашались, что нет надобности обсуждать то, что неподвластно им, что превышает их силы и разумение, что и так уже целиком овладело их мыслями и чувствами и заставляет день и ночь думать об одном и том же, без всякой надежды прийти к какому-то выводу. И мысли эти, что ни день, становились всё безотраднее и беспросветнее, как если бы они были не весёлые, беззаботные, полные сил и энергии юнцы, жизнь которых только начиналась, суля им бесчисленные радости и приятные открытия, а дряхлые, отжившие свой век старики, стоящие одной ногой в могиле и заглядывающие в её бездонную ледяную глубь. Они стали не похожи на самих себя. Они сделались нервными, раздражительными, несдержанными, вздрагивали от малейшего шороха, в буквальном смысле шарахались от любой тени, то и дело насторожённо и пугливо озирались кругом, каждую секунду ожидая увидеть нечто подобное тому, с чем они уже столкнулись, а может быть, и похуже.

А самым тягостным и обескураживающим было то, что они не видели выхода из этой ситуации. Они словно попали в замкнутый круг, разомкнуть, разорвать который были не в состоянии. Они оказались в тупике, будто наткнулись на толстую, несокрушимую стену. Двигаться дальше они уже не могут, сопротивляться не имеет смысла. Как можно сопротивляться тому, природы чего не понимаешь, о чём не знаешь, в чём не смыслишь ровным счётом ничего, что неизмеримо превосходит твои силы, что одним своим видом устрашает, подавляет волю, иссушает мозг? И им не остаётся ничего иного, как покорно ждать неизбежного, с ужасом, с трепетом в душе и дрожью в теле прислушиваясь к тому, что следует за ними, близится, надвигается, грядёт, чтобы беспощадно расправиться с ними, раздавить и уничтожить, не оставить от них мокрого места.

XII

Угрюмые, мало обнадёживающие размышления приятелей были оборваны появлением Макса. Он налетел как вихрь – оживлённый, безудержный, неугомонный, с горящими глазами и безмятежным, бездумным выражением на лице. Полная противоположность своим унылым, как в воду опущенным друзьям, казалось, совершенно утратившим вкус к жизни и смотревшим на всё вокруг через чёрные очки. Макс же предпочитал розовые; у него, очевидно, не было никаких оснований печалиться и хандрить, огонь в глазах был неугасим, жизнь, как всегда, била ключом. Едва появившись возле сарая, даже ещё не остановившись, он с ходу заверещал:

– Пацаны, у меня две новости! Одна круче другой. Даже не знаю, с какой начать.

Пацаны, сидевшие на пороге в принуждённых, чуть напряжённых позах, одновременно мельком взглянули на прибывшего и тут же опустили глаза, не выказав ни малейшего интереса и явно показывая, что принесённые им известия, каковы бы они ни были, не любопытны для них.

Макс, однако, не смутился этим – его вообще мало что на свете способно было смутить – и без предисловий и пауз выпалил первую свою весть:

– Короче, Верку-алкашку и её сожителя нашли! Ну, вернее, их трупы. А ещё вернее, то, что осталось от этих трупов. Несколько месяцев ведь прошло с их пропажи. Останки, сами понимаете, не в лучшем виде.

Миша и Димон зашевелились и с внезапно вспыхнувшим неподдельным вниманием воззрились на вестника. Их безразличие как рукой сняло. Доставленная Максом новость была не из числа тех, которые он обычно приносил, – пустых, незначительных, касавшихся в основном мелких событий, случавшихся в округе. На этот раз всё было гораздо серьёзнее и важнее, поскольку находилось в непосредственной связи с тем, что происходило с ними. И, как знать, возможно, это могло дать хоть какой-то ответ на стоявшие перед ними сложнейшие, казавшиеся неразрешимыми вопросы. Может быть, это был первый шаг к разгадке всего творившегося с ними и вокруг них, ужас чего многократно усиливался и усугублялся совершенной непонятностью, несуразностью, нелепостью происходящего. Именно от этого у приятелей ум заходил за разум, именно это ставило их в тупик, а порой на грань безумия.

Вот почему, едва услышав то, что сообщил Макс, друзья мгновенно вышли из владевшего ими ступора и невольно поднялись со своего места.

– Нашли, говоришь? – промолвил Димон ещё немного слабым, глуховатым голосом. – И где же?

Макс, как обычно, – о чём бы он ни говорил, о чём-то весёлом и приятном или, напротив, о мрачном и тягостном, – радостно заулыбался и живо затараторил:

– Там, где никто и не ожидал: в крепости, в самом дальнем бастионе. Ну тот, на валах, с круглой верхушкой. Мы ж там бывали не раз… Так вот, там, в подземелье, и обнаружили их, сердешных. Тоже алкаши какие-то, которые запёрлись туда побухать. Но, сам понимаешь, когда они увидели двух жмуриков, а вернее, два скелета, обтянутых остатками кожи, им как-то резко стало не до бухича… Эх, я воображаю себе их рожи в тот момент!

Говоря это, Макс скорчил потешную гримасу и, не в силах сдержать распиравшего его беспричинного веселья, громко, раскатисто расхохотался.

Миша и Димон не разделили его искренней, брызжущей через край радости. Им, в отличие от него, было совсем не до смеха. Они, напротив, как будто ещё сильнее помрачнели и обменялись тревожными, говорившими больше всяких слов взглядами.

А Макс, отсмеявшись, продолжил, паясничая и жестикулируя, что, по-видимому, должно было придать больше выразительности его речам, сыпать частыми, торопливыми словами:

– Короче, вот так вот: нашлась, значит, племянница Доброй… или кем там она приходилась старушке нашей… Ну один хрен, щас уже неважно. Интересно другое: как это она с хахалем своим умудрилась оказаться в такой глухомани, на краю города? Она со двора-то редко выходила, в магаз разве что за пойлом. А тут вдруг такой марш-бросок! Нафига, спрашивается? Плестись в такую даль специально для того, чтоб тебя там грохнули? Где логика?.. Ну а если их прикончили где-то здесь, в нашем районе, то тоже непонятно, зачем тащить трупы через полгорода хрен пойми куда? Тут не только не заметёшь следы, а, наоборот, скорее выдашь себя с головой.

Закончив свои немудрёные криминалистические умозаключения, почерпнутые из нескольких просмотренных фильмов на соответствующую тематику, но так и не найдя вразумительного ответа ни на один из поставленных вопросов, он с недоумевающим выражением пожал плечами и, словно в поисках разъяснений, уставился на собеседников.

Которые слушали его уже не так внимательно, как только что. Их поразила и заинтриговала сообщённая им новость, рассуждения же и комментарии Макса представляли интерес только для него самого. Димон лишь коротко осведомился:

– Как они были убиты?

Макс, словно обрадовавшись этому вопросу, опять растянул губы в сияющей белозубой улыбке и отчеканил:

– Проломлены головы. У обоих. Очевидно, чем-то тяжёлым.

И снова Миша и Димон хмуро, исподлобья глянули друг на друга, после чего невольно перевели взоры на старухины окна и некоторое время, явно обуреваемые своими не покидавшими их ни на миг тяжкими, удручающими думами, смотрели в их тёмную пыльную глубину, точно надеялись – и одновременно боялись – увидеть там что-то.

Макс между тем, очень довольный впечатлением, произведённым на друзей принесённой им вестью, уже взбудоражившей весь двор и взволнованно обсуждавшейся его обитателями, поспешил озвучить вторую свою новость, которую он считал не такой интересной, как первая, а потому сообщил её без особого выражения, как если бы речь шла о чём-то вполне обыденном:

– А, ну и это, сторожа на стройке замочили пару дней назад.

Приятели изумлённо вытаращились на него.

– Что-что? – тихим, дрогнувшим голосом вымолвил Димон.

Макс, удивлённый неожиданной реакцией товарищей на известие о гибели неизвестного им сторожа, до которого им вроде бы не должно было быть никакого дела, несколько озадаченно поглядел на них и повторил:

– Ну, сторожа на стройке убили. Позавчера, кажется.

– На какой стройке? – будто по-прежнему не понимая, спросил Димон.

– Ну, на нашей, на какой же ещё, – ответил Макс и для верности махнул рукой в сторону вздымавшейся поблизости серой неоштукатуренной девятиэтажки, испещрённой чёрными провалами окон.

Димон взглянул туда же и, словно всё ещё не желая верить в услышанное и хватаясь за соломинку, задал ещё один уточняющий вопрос:

– Молодой он или старый… сторож этот?

Макс своим ответом лишил его последней призрачной надежды:

– Молодой. Двадцать четыре или двадцать пять лет. Здоровый такой лось. Я его видел пару раз мельком.

Димон, побледнев, чуть слышно обмолвился:

– Мы тоже…

И тут же, будто опасаясь, что сказал то, чего не следовало говорить, умолк и метнул взгляд на Мишу. Тот тоже взглянул на него – растерянно, встревоженно, недоумевающе. Сообщение Макса о смерти их недавнего знакомца, по всей видимости, повергло его в такое же смятение, как и его напарника. Он тоже изменился в лице и после минутного молчания, во время которого он, вероятно, осмысливал услышанное, поинтересовался у вестника:

– А его… сторожа… как убили?

Макс, очевидно прекрасно осведомлённый, как если бы он непосредственно участвовал в расследовании названных преступлений, немедленно удовлетворил его любопытство:

– О, его круто прикончили, нестандартно! Применили, так сказать, творческий подход. Вырвали позвоночник! – И, вспомнив ещё одну характерную деталь, с важным видом, подняв кверху указательный палец, присовокупил: – А перед этим какой-то дрянью в лицо плеснули. Вероятно, чтоб не трепыхался…

Макс ещё несколько минут увлечённо, взахлёб рассуждал об обоих чрезвычайных происшествиях, взбаламутивших мирный двор, в котором отродясь не случалось ничего даже близко похожего на то, о чём он поведал. Но приятели больше не слушали его. Главное они узнали, подробности и мелкие детали уже не имели для них значения. И это главное настолько потрясло и ошеломило их, что некоторое время они стояли как одурелые, не шевелясь и лишь водя кругом пустыми, помутнелыми глазами, не в силах справиться с нахлынувшим на них мощным потоком разноречивых, хаотичных мыслей и эмоций. Оба они чувствовали одно и то же: как словно сжимается вокруг них плотное замкнутое кольцо, как надвигается на них непроницаемая чернильная тьма, грозя окутать и поглотить их. И это была уже не просто густая ночная темень, наполненная пугающими видениями и призраками, время от времени вырывающимися из неё и ненадолго вторгающимися в мир живых. Это был ледяной могильный мрак, пронизанный тошнотворными трупными миазмами, царство смерти, распада и тления, охотно впускающее в свои мрачные пределы всех без разбора, но никого и никогда не выпускающее из своих цепких объятий.

– Ну, какие планы на сегодня? – наговорившись до лёгкой хрипоты и немного утомившись, спросил Макс, окидывая примолкших друзей задорным блестящим взглядом. – Чем займёмся?

После всего увиденного и услышанного накануне и только что Мише и Димону вообще ничем не хотелось заниматься. Настроение у них было хуже некуда. У них было такое ощущение, словно над ними висит огромный чёрный камень, который в любой миг может сорваться и похоронить их под своей громадой. И куда бы они ни пошли, где бы ни попытались укрыться, в какой бы самый дальний и укромный угол ни забились, – это не поможет им, не избавит и не спасёт от нависшей на ними смертельной угрозы. Тем более страшной и ужасавшей, что они не понимали, с чем имеют дело, что это такое и как – если это вообще возможно – этому противостоять…

– Ну чё вы заглохли-то? Уснули, что ли? – опять донёсся до них, точно издалека, нетерпеливый голос Макса. – Какая программа у нас на вечер? Куда двинем?

Димон, не без усилия преодолев опутавшее его оцепенение, двинул головой в сторону говорившего и безучастно промолвил:

– Куда-нибудь съездим.

– Так а куда? – не отставал Макс.

– Ну, счас подумаем. Иди за великом пока.

Макс, только сейчас заметив, что с его приятелями что-то не то, вновь, на этот раз повнимательнее, оглядел их. Но, так ничего и не поняв, пожал плечами и отправился в свой сарай.

Проводив его хмурым взглядом, Димон посмотрел на Мишу и выразительно шевельнул бровью.

– Ну, что скажешь?

Миша только руками развёл.

– Похоже, всё гораздо хуже, чем мы думали.

Димон согласно кивнул.

– Именно. Хреновее некуда! Это уже не привидения. Это реальные трупы!

Миша, помолчав немного, бросил тревожный взгляд на новостройку.

– Надеюсь, никто не видел, как мы выскочили тогда из подъезда… Хотя, – с кривой усмешкой оговорился он, – какая уже разница?

Димон, угадав его мысль, опять утвердительно тряхнул головой.

– Во-во. Обвинение в убийстве – это последнее, чего нам стоит сейчас бояться. – И, обратив хмурый взор на старухины окна, прибавил вполголоса: – Как бы не сегодня-завтра все вокруг не обсуждали уже наше убийство.

Мишины глаза округлились. Побелевшие губы чуть шевельнулись:

– Что ты такое говоришь?

Димон взглянул на друга неожиданно сурово и прямо. И так же строго и несколько отчуждённо, будто разговаривая с посторонним, промолвил:

– Говорю как есть… Разве ты не видишь, не понимаешь, к чему дело идёт? Мы на очереди, это очевидно!

Миша растерянно, хлопая, как кукла, длинными ресницами, смотрел на товарища.

– Что очевидно? – пролепетал он.

Димон не ответил. Лишь скривился и махнул рукой. И вновь устремил взгляд на мутные, неопрятные окна старухиной квартиры.

Миша автоматически обратил взор в том же направлении. На его лице по-прежнему были написаны замешательство и смятение. Оно слегка подёргивалось и морщилось, как будто он собирался заплакать. Но, вероятно почувствовав, что это и в самом деле может случиться, он закусил губу и, покосившись на приятеля, глухо, с придыханием произнёс:

– Кто же она такая?

Димон помолчал. А затем, не отрывая глаз от окон, передёрнул плечами и небрежно, сквозь зубы бросил:

– Ведьма!

Миша опять поморщился и испустил тяжёлый вздох. И хотел ещё что-то сказать, но, увидев приближавшегося верхом Макса, промолчал.

Макс, подъехав к друзьям, лихо соскочил наземь и, заметив безлошадного Мишу, чуть насупился.

– О, а чё ты за тачкой не сходил? За чем дело стало?

– Щас схожу, – проворчал Миша и побрёл к своему сараю.

Оставшись с Димоном, Макс немедленно принялся высказывать соображения о последних событиях, возникшие у него за те несколько минут, что он был в отлучке.

– Н-да-а, ну и дела у нас тут творятся! – протянул он, крутя головой и в восхищении закатывая глаза. – Такого ещё не бывало: чтоб три трупа за раз!.. Не, ну тех двоих, конечно, давно уже приголубили. Но нашли-то только сейчас, почти одновременно со сторожем. Так что, получается, в один день сразу трое. Как-то так… Интересно вот ещё, кто же это укокошил Верку и её мужика? – после короткого перерыва задался он вопросом и, видя, что напарник не спешит высказываться, да и, похоже, вообще не слушает его, выдвинул свою версию, показавшуюся ему наиболее правдоподобной: – Я так думаю, дружки её бывшие. Собутыльники, что буянили тут столько лет. Решили отомстить ей за то, что лишила их ни с того ни с сего такой малины, променяла корешей на какую-то бабку. А среди них ведь и урки были. Я ведь помню, какие рыла сюда ныряли! Явные уголовники. Для таких грохнуть кого-нибудь как два пальца обоссать. Вот они Веруню с её благоверным и прихлопнули. Уж не знаю, заманили их убийцы в тот бастион и уже там бошки им размозжили, или же убили в другом месте и только тела там спрятали. Да это, в общем, и не главное. Важен сам факт: налицо двойное убийство. Причём зверское…

Макс опять сделал паузу и, будто задумавшись, прижмурил глаза и приложил палец ко лбу. После чего хмыкнул и продолжил свои рассуждения:

– Хотя, если разобраться, не такое уж и зверское. Ну подумаешь, каменюкой по черепу огрели. Тут много ума не надо. Такое сплошь да рядом случается. Обычное дело… А вот сторожа реально круто замочили! Эксклюзивненько. С выдумкой. Подошли к делу креативно. Выдрать позвоночник, да ещё у такого бугая, – это, знаешь ли, не абы что. Это высокий класс! Тут явно профессионалы работали. Мастера, можно сказать, художники своего дела. Прям как в настоящем ужастике. А на работу профи всегда приятно смотреть. В любом деле…

– Ты смотри, не кончи от восторга, – с тонкой усмешкой промолвил Димон, невольно отрешившись от своих сумрачных дум и прислушавшись к пылким речам приятеля.

Тот осёкся на полуслове, мгновение подумал и, поняв, что чуть-чуть увлёкся, немного смущённо усмехнулся.

– Не, ну я, конечно, понимаю… это ужас… и всё такое, – запинаясь, проговорил он. – Я ж не оправдываю… Просто поневоле диву даёшься, как виртуозно люди работают. Мастаки!

– Да уж, мастаки, – пробормотал Димон, кинув пасмурный взгляд на огороженную длинным забором территорию стройки. А затем с лёгким прищуром взглянул на товарища: – А сторожа кто, по-твоему, завалил?

В этот момент к ним подкатил на своём велосипеде Миша, и они вдвоём выслушали, как всегда, уверенный Максов ответ:

– Так это понятно: воры! Давно ж уже со стройки таскали то то, то сё. А поймать никого не могли. И прожектор не помог… А вот сторож, наконец, и накрыл их на горячем. Взял, так сказать, с поличным… Ну, за что, правда, и поплатился.

Димон, пряча в углах губ невесёлую улыбку, с иронией заметил:

– Чёт жестокие какие-то воры оказались. Просто б по башке огрели чем-нибудь и ушли с миром. А они взяли и позвоночник вырвали. Жесть!

Это соображение, видимо, не приходило Максу в голову, и он, не найдя что возразить, ограничился околофилософской репликой:

– Жизнь вообще жестокая штука.

– Это да, – согласился Димон и, многозначительно переглянувшись с Мишей, проговорил: – Ну ладно, погнали.

Оседлав велосипеды, они выехали со двора и, по обыкновению предводительствуемые Димоном, повернули на дорогу, ведшую в сторону реки. Макс попытался было протестовать, указывая, что они совсем недавно уже были на речке и не лучше ли избрать для поездки другой, менее проторённый маршрут. Но ни Димон, ни Миша не обратили ни малейшего внимания на сетования товарища и даже не удостоили его ответом, продолжая неспешно следовать в избранном направлении. И Макс, видя, что он в меньшинстве, смирился и умолк. И, двигаясь вослед спутникам, лишь тихо бурчал что-то себе под нос и бросал на них косые взгляды. Но, поскольку, в силу своей природной живости и жизнерадостности, даже очень недолго быть недовольным чем-то он не мог, уже спустя минуту-другую на его лице вновь заиграла счастливая, бесшабашная улыбка, он принялся с интересом озираться вокруг и вместо бурчания мурлыкать какую-то песенку.

В совершенно ином настроении пребывали Миша и Димон. Они не улыбались, не глядели по сторонам и уж тем более ничего не напевали. Уставив неподвижные, угрюмые взоры вперёд, на убегавшую в бескрайнюю даль, как будто в никуда, прямую, как стрела, дорогу, по которой то и дело проносились спешившие куда-то автомобили, они по-прежнему думали о чём-то своём, и, судя по их непроницаемым, точно каменным лицам, мысли эти, как и раньше, были не слишком отрадными.

Когда они достигли того, тихого и безлюдного, участка пути, на котором во время прошлого выезда устроили гонки друг за дружкой и радостно предавались прочим дурачествам, Макс решил было повторить выкрутасы трёхдневной давности, налёг на педали и резко вырвался вперёд, вихляя велосипедом туда-сюда и ожидая, что друзья последуют его примеру. Но те будто и не заметили его манёвров и ехали, как и прежде, неторопливо и размеренно, лениво крутя педали и не глядя на товарища, находившегося в куда более приподнятом и игривом настроении, нежели они. Макс, поняв наконец, что его приятели не на шутку расстроены чем-то и расшевелить их ему, очевидно, не удастся, отказался от своих попыток, пожал плечами, набычился и, напустив на себя разочарованный и почти обиженный вид, продолжил путь в прежнем темпе.

Так, не произнеся за всю дорогу ни слова и явно не получая особого удовлетворения от поездки, затеянной скорее по привычке, по установившейся традиции, которой они машинально следовали, велосипедисты добрались до спуска к реке, где непроизвольно приостановились, будто в раздумье, куда следовать дальше.

Димон бросил взгляд вниз, на сначала полого, а затем всё более круто спускавшуюся под гору дорогу, устремлявшуюся потом вдаль и упиравшуюся в конце концов в берег реки. Минуту или две он раздумывал, блуждая зорким, наблюдательным взором по раскинувшейся перед ним обширной низменности, в центре которой протянулась ровная серебристо-серая гладь реки, посверкивавшая в мягких, притушенных лучах вечернего солнца. Затем в его глазах блеснул озорной, безрассудный огонёк. Положив руку на руль, он качнул головой и со значением подмигнул Мише.

– Ну что, попробуем без тормозов? Надо ж когда-нибудь решиться. Один раз живём.

И не успел Миша и слова сказать, как он оттолкнулся ногой от земли и устремился вперёд, усиленно нажимая на педали и раскачивая велосипед из стороны в сторону.

Но уже спустя несколько мгновений нужда жать на педали отпала: склон резко пошёл вниз, и велосипед понёсся с головокружительной скоростью, полетел как на крыльях. У Димона захватило дух от бившего в лицо воздуха, трепавшего его волосы и свистевшего в ушах. Футболка на нём трепетала, как знамя на ветру, и раздувалась на спине пузырём. Сердце колотилось и почти выскакивало из груди. В разгорячённой голове звучал какой-то бравурный, энергичный мотив. Вроде бы знакомый, но Димон никак не мог вспомнить, где он слышал эту мелодию. Да и не до того ему было.

В какой-то момент он почувствовал страх. Никогда ещё он не нёсся на своём «железном коне» с такой бешеной скоростью. В голове мелькнула мысль: одно неверное движение, неосторожный поворот руля – и он разобьётся. Переломает себе кости. Покруче, чем Руслан. А может, вообще проломит себе череп, и тогда – всё…

От этой мысли у него мороз пробежал по коже. Почти безотчётным движением он уже готов был нажать на тормоза, прекратить эту безумную гонку, могущую стоить ему слишком дорого, и проехать оставшуюся часть пути на умеренной скорости.

Однако в тот же миг он устыдился своего малодушия. Сдержался, пересилил себя и отдёрнул руку от тормоза. И вместо этого ещё крепче вцепился в руль, сгорбился и склонил голову ниже, чтобы немного ослабить сопротивление воздуха.

Через пару секунд пригорок закончился, и велосипед, разогнавшийся до неслыханной, наверное, максимально возможной для него скорости, как молния, влетел в аллею, ведшую к реке. Это был самый опасный участок пути, так как аллея была довольно узкая, да к тому же обсажена с обеих сторон деревьями и кустами. В таких условиях потеря управления, малейшее отклонение от прямой линии движения и, как результат, столкновение с древесным стволом могли закончиться для гонщика фатально.

Но Димон не зря слыл среди друзей и знакомых непревзойдённым, первоклассным велосипедистом, настоящим виртуозом, способным творить чудеса и выделывать такие номера, что все только дивились и восхищались, а кое-кто и завидовал. Он со своим «железным конём» составляли как бы нераздельное целое, единый организм, подчинявшийся одной воле и ведомый твёрдой рукой. И на этот раз, как и всегда, всё прошло безупречно, без сучка и задоринки. Велосипед, как ураган, пронёсся по продолговатой, затенённой кронами деревьев аллее, вылетел на пляж и, увязая в песке и стремительно теряя скорость, рванул к берегу. Но инерция его движения была так велика, что, даже несмотря на то, что его колёса тонули в мелком зыбучем песке и поворачивались всё тяжелее, он всё же прорвался к берегу, въехал в воду и только там, окончательно увязнув в илистом дне, остановился и завалился вместе со своим седоком набок.

Когда значительно отставшие от умчавшегося вперёд спутника Миша и Макс достигли пляжа, то увидели Димона уже выбравшимся на берег и вытащившим из воды велосипед. И сразу же заметили, что он находится в разгорячённом, даже несколько взвинченном состоянии, которое они поначалу приписали возбуждению от стремительной езды и вполне объяснимой радости от того, что он осуществил наконец свою давнишнюю мечту – съехал-таки с крутой горки без тормозов и докатил, не касаясь педалей, до самой реки, где и искупался вместе с «железным конём». Его широко раскрытые глаза сверкали, мокрое раскрасневшееся лицо было озарено блаженной улыбкой, движения были порывисты и беспорядочны. Не обращая никакого внимания на то, что он вымок до нитки, он вприпрыжку, как расшалившийся мальчишка, скакал по берегу, размахивая руками, дрыгая ногами и оглашая воздух гулкими ликующими возгласами. Если бы кто-нибудь посторонний увидел Димона в этот момент, то наверняка подивился бы такому бурному и непосредственному выражению чувств. И, скорее всего, решил бы, что парень маленько перебрал. Но пляж был пуст, вокруг, кроме троих приятелей, не было ни души, и никто не мог полюбоваться непритворной, бившей через край радостью Димона. За исключением разве что уток, которые, будто помня, как обошёлся с ними Димон во время прошлого своего приезда сюда, плавали поодаль и с опаской поглядывали на него, и чаек, с хриплыми отрывистыми криками рассекавших воздух длинными белыми крыльями с тёмными кончиками и тоже посматривавших с высоты на метавшегося и жестикулировавшего, словно обезумевшего, человека.

Увидев подъехавших и спешившихся друзей, Димон, не переставая подпрыгивать и махать руками, бросился к ним и пронзительным, захлёбывающимся голосом возопил:

– Не, ну вы видели, а? Вы видели?! Я сделал это! Я, мать вашу так, это сделал! Даже не коснулся тормоза. Пролетел как ракета! До самой реки. Всё, как я хотел…

И, вероятно, не в состоянии выразить обуревавшие его чувства, не находя подходящих слов, он завертелся на месте волчком, затрясся всем телом, извиваясь, выбрасывая руки в стороны и болтая головой. И сипло, заплетающимся языком бормоча:

– Я ещё и не то сделаю… Не остановлюсь на этом… Я способен на большее… Я такое утворю, что все ахнут, рты разинут… Только бы времени хватило… только бы успеть…

Макс, видя приятеля, только что замкнутого, молчаливого, как будто подавленного, в таком ажиотаже, мгновенно проникся этим буйным, заразительным весельем и, недолго думая, бросил велосипед и тоже принялся прыгать, выписывать кренделя и издавать громкие раскатистые выкрики, напоминавшие дикие боевые кличи.

Совсем по-иному отнёсся к увиденному Миша. Едва взглянув на Димона вблизи, он сразу же понял, что тот не в себе. Его показной, фальшивый энтузиазм нисколько не обманул друга. Напротив, насторожил и немного встревожил. Это было ненатуральное, нездоровое воодушевление, способное ввести в заблуждение только простоватого Макса. Миша же тут же определил, что у товарища истерика. И это тем более удивляло и даже немного пугало, что уж кто-кто, а Димон отличался редкостной выдержкой, хладнокровием и здравомыслием, которые не раз демонстрировал в сложных, подчас экстремальных ситуациях и которые вызывали у всех знавших его, в том числе и у Миши, искреннее уважение, а то и зависть. Но, по всей видимости, тяжёлые впечатления минувших дней, и в особенности нынешнего дня, дали себя знать, и даже крепкая, никогда прежде не подводившая его нервная система Димона дала сбой.

По-видимому обратив внимание на хмурый Мишин вид и его острый, проницательный взгляд, в котором ясно читались понимание и участие, Димон приблизился к напарнику и пылко и сбивчиво зашептал, обдавая его лицо горячим прерывающимся дыханием:

– Ты же мне веришь, да? Ты же знаешь… как никто, знаешь, на что я способен… Съехать с горки без тормозов – это ерунда… Это любой дурак может… А вот не испугаться, не зассать, когда…

Видимо не находя слов, он зажмурился и замотал головой, точно отгоняя страшное видение. Его рот скривился, лицо приняло беспомощное и жалкое выражение. Но он преодолел себя, опять тряхнул головой и, открыв глаза, зачастил ещё быстрее и бессвязнее:

– Нет, я выдержу… я смогу… Чего бы мне это ни стоило… Я докажу… я всем докажу… Я… я… я не боюсь…

Его ослабевший, осипший голос окончательно оборвался, и лишь влажные синеватые губы продолжали двигаться, беззвучно договаривая то, что теснилось в его взбудораженном, воспалённом мозгу.

Миша, не выдержав, схватил его за плечи и, сильно встряхнув, почти крикнул ему в лицо:

– Хватит, дружбан! Успокойся. Возьми себя в руки.

Димон, будто не понимая или не слыша, несколько мгновений смотрел на приятеля пустыми, бездумными глазами, на которых выделялись тёмные расширенные зрачки. Которые затем стали понемногу сужаться и проясняться. А ещё чуть погодя Димон, только что напряжённый, точно одеревенелый, весь как-то обмяк, ссутулился и поник головой. Его губы сморщились и задрожали, из груди вырвался прерывистый стон.

– Мне страшно, – прошептал он, уронив взгляд в землю и зябко поёживаясь. – Как же мне страшно, Миша!.. Никогда так не было… за всю жизнь…

Миша понимающе кивнул.

– Мне тоже.

– И не знаю, как быть, – продолжал Димон, трясясь всё сильнее – то ли от холода, начинавшего пробирать его тело, облачённое в мокрую, прилипшую к коже одежду, то ли ещё от чего-то. – Как выдержать всё это… с ума не сойти…

Миша опять согласно качнул головой.

– И я не знаю… И никто бы не знал, если б оказался на нашем месте. Потому что есть вещи… – он не договорил и лишь махнул рукой.

Димон вскинул голову и, вновь расширив глаза, воззрился на друга.

– Нам кранты, да? – задыхаясь, произнёс он. – Ну как ты думаешь? Только честно.

Миша, глядя в недвижные, лихорадочно горевшие глаза приятеля, безмолвствовал. И стискивал губы, точно стараясь удержать готовый сорваться ответ.

Но Димон, видимо догадавшись, что хотел, но не решался сказать напарник, горько усмехнулся и, отведя взгляд куда-то в сторону, уныло пробормотал:

– Они достанут нас рано или поздно, я знаю… Не успокоятся, пока не прикончат нас… Как Верку-пьяницу, как сторожа… Теперь наш черёд…

Затем, чуть помолчав, снова взглянул на товарища и с искренним недоумением вопросил:

– Но почему мы? Именно мы… Вот этого я не понимаю… Что ты такого сделали?

На этот раз Миша не промолчал. Кривовато ухмыльнулся и с мрачной иронией произнёс:

– Очевидно, мы мешали ей отдыхать.

В этот момент Макс, заметивший наконец, что его приятели, в отличие от него, не резвятся, а с пасмурными лицами обсуждают что-то серьёзное, тоже прекратил своё беспричинное веселье, перестал жестикулировать и издавать невнятные звуки и удивлённо уставился на спутников, которые, как он всё более убеждался, по непонятной причине были сегодня какие-то странные и держались так, будто у них случилось что-то чрезвычайное. Он попытался было выяснить, что именно, но друзья не отвечали на его вопросы и вообще вели себя так, словно его тут и не было. В результате Макс обиделся, надулся и отошёл от них, принявшись делать вид, что обозревает окрестности.

То же самое попытались делать и Миша с Димоном, разговор которых иссяк. Чувствуя, что они уже не смогут сказать друг другу ничего нового, они, как-то неловко примолкнув, с усталыми, отрешёнными лицами стали озираться вокруг, как будто стараясь найти некоторое утешение и забвение в окружающем пейзаже, действительно настраивавшем на спокойный, безмятежный лад, резко контрастировавший со смятением и разбродом, которыми были объяты их души.

Вокруг царили тишина, покой, безлюдье. Свежий вечерний воздух, пронизанный притушенным рассеянным сиянием и волнуемый всё чаще налетавшим прохладным ветерком, как будто слегка переливался и чуть-чуть искрился яркими бликами, вспыхивавшими от соприкосновения солнечных лучей с поверхностью реки. Над пустым пляжем протянулись сумрачные тени, окрасившие желтый песок в блёкло-серые тона. В густых переплетённых купах деревьев сгущалась тьма. Далеко-далеко, на восточной окраине неба, куда уже не достигало слабеющее мерцание утомлённого светила, смутно обозначились первые звёзды. Картину всеобщего умиротворения и безмолвия довершали вялые, полусонные утки, медленно, точно в забытьи, скользившие по воде, и чайки, устало чертившие меркнущую высь угловатыми серебристыми крыльями и оглашавшие её приглушёнными печальными вскриками.

Остановившийся, чуть прищуренный Димонов взор был устремлён на другой берег. Там было ещё пустыннее и глуше. Не было даже намёка на присутствие человека и вообще чего-то живого. Только разрозненные, разбросанные на огромном просторе островки растительности, деревьев и кустов, облитые медно-красным закатным отсветом, да бескрайнее море высокой изумрудной травы, плавно, волнообразно колыхавшейся под порывами ветра и напоминавшей волнующийся океан. И где-то в беспредельной дали, на линии горизонта, – тонкая чёрная полоска леса, окаймлявшая всё видимое пространство и местами тонувшая в плотневшем сумраке. Глаз различал повисший над нею бледный полупрозрачный серпик луны. На противоположных краях небосвода расположились, будто противостоя одно другому, два небесных светила: тускневшее, умиравшее солнце, бросавшее на землю свои прощальные косые лучи, и молодой, рождавшийся месяц, едва заметный пока что, но уже готовившийся вступить в свои права.

Димон вздохнул и поник головой. Глубокая, хватающая за сердце тоска охватила его. Ему вдруг пришло на ум, что может случиться так, что он никогда больше не увидит этих таких знакомых, вроде бы примелькавшихся картин, красоты которых он раньше почему-то не замечал. Этой неспешно текущей полноводной реки и её пологих берегов, покрытых пышной кудрявой зеленью, этого огнистого закатного багрянца, венчающего вершины деревьев и вспыхивающего на речных волнах, этих безграничных далей, простиравшихся до самого горизонта и упиравшихся в небосклон. Его всегда отчего-то особенно притягивала и манила эта безбрежная заречная даль, убегавшая, казалось, в никуда, сливавшаяся с облаками и терявшаяся в неясной мутноватой дымке где-то на границе неба и земли. В детстве он думал, что именно там находится край земли. А дальше – ничего. Пустота, небытие… И с тех пор он хотел побывать там, чтобы проверить эту свою версию и посмотреть, какой он, край земли. Разумеется, от этих наивных детских представлений давным-давно не осталось и следа. Но очарование неизведанного, непознанного, таинственного сохранилось. И по-прежнему хотелось побывать там, на другом берегу. И ещё дальше… Но всё как-то не доводилось. Постоянно что-то отвлекало. Всё время были какие-то иные дела, казавшиеся более важными. То одно мешало, то другое. И нехитрая детская мечта вынуждена была уступать, понемногу тускнея, заволакиваясь туманом. И лишь изредка всплывая в памяти и ненадолго вновь овладевая воображением. Вызывая попутно горькие сожаления о чём-то потаённом, сокровенном и несбывшемся…

– Поехали уже домой, – раздался недовольный, брюзгливый голос Макса. – Я не понимаю, чё мы здесь торчим? Нафига мы вообще сюда припёрлись?

Димон и Миша, отвлечённые от своих дум, у каждого особых, но в чём-то главном очень схожих, встрепенулись, немного растерянно оглянулись кругом, потом посмотрели друг на друга и, словно поняв один одного, молча кивнули. После чего, подгоняемые непрекращавшимся ворчанием Макса, бросили на реку прощальный взгляд, взобрались на велосипеды и тронулись в обратный путь.

Назад ехали совсем медленно, точно полусонные, едва, будто через силу, нажимая на педали. Миша и Димон, казалось, ещё больше сникли и ушли в себя, совершенно не реагируя на окружающее, не замечая его, словно выпав из него. Подобному настроению в какой-то мере поддался и Макс, который, вопреки своему обыкновению, был тих, хмур, сосредоточен и по-прежнему недоброжелательно поглядывал на приятелей, кривил лицо и неслышно бурчал что-то в их адрес.

Сгущались сумерки, улицы были почти пусты, автомобили и прохожие попадались всё реже. В окнах домов, мимо которых ехали друзья, загорались огни. А к тому времени, когда они преодолели большую часть пути и были в квартале от своего двора, уже совсем стемнело и вот-вот должны были зажечься уличные фонари. Двигавшийся впереди и немного, на несколько метров, обогнавший спутников Димон выехал на объятый сумраком перекрёсток и, несмотря на владевшую им глубокую задумчивость, по привычке кинул беглый взгляд по сторонам. И, убедившись, что ни поблизости, ни поодаль никакого транспорта нет, пересёк тротуар и выкатил на проезжую часть…

Всё, что было дальше, он запомнил и отчётливо, и одновременно неясно, расплывчато, фрагментарно. Чётко отпечатались в памяти лишь отдельные, отрывочные эпизоды, жалкие обрывки чего-то большего и цельного. Всё же остальное тонуло во мраке, таком же, который окутывал в тот момент перекрёсток. Это было как во сне…

Слева, из темноты в глаза ему вдруг ударил неизвестно откуда взявшийся яркий белый свет, ослепив и ошеломив его. И в тот же миг взревел, как дикий зверь, мотор, раздался оглушительный металлический грохот и лязг, и на него надвинулось что-то огромное, тяжёлое, угольно-чёрное. В лицо ему пахнуло горячим промасленным воздухом, обдав кожу жаром и наполнив рот вязкой горьковатой слюной. И он почувствовал, как какая-то мощная, неодолимая сила неудержимо увлекает его в эту громадную, пышущую гарью черноту, похожую на гигантскую разверстую пасть какого-то неведомого чудища, которая – ещё мгновение – пожрёт его, сомнёт и раздавит, похоронит его под собой, навечно ввергнет его в кромешную могильную тьму.

Почти не осознавая того, что делает, чисто рефлективно, преодолевая инерцию неумолимого движения, он круто подался назад, откинулся туловищем, рванулся всем телом. Всё вокруг резко сорвалось с места и метнулось перед его глазами – мелькнуло ясное тёмно-синее небо, усеянное мелкими блёстками звёзд, потом стена какого-то небольшого одноэтажного дома с тускло освещённым окном, затем обочина дороги, поросшая редкой чахлой травкой. А ещё через секунду он упал спиной на землю, ударился головой об асфальт и отключился.

И уже не увидел, как массивная тёмная махина, словно объятый яростью гигантский хищник, с рёвом и скрежетом пронеслась мимо, буквально в шаге от него, обдав его жарким, смерчеобразно крутящимся вихрем. И спустя мгновение бесследно исчезла во мраке. Так же внезапно и необъяснимо, как и появилась. Возникла из ниоткуда и умчалась в никуда…

Частично очнувшийся сам, частично приведённый в чувство взволнованными, перепуганными друзьями, склонившимися над ним и усиленно тормошившими и окликавшими его, Димон не без труда, поддерживаемый товарищами, приподнялся с земли и сел. От сильного удара в голове у него шумело, в глазах всё расплывалось, двоилось и троилось, и понадобилось некоторое время, прежде чем он начал видеть более-менее ясно.

И первое, что он разглядел на пустынной мостовой, на которую как раз в этот момент, будто нарочно, упали первые отблески загоревшихся придорожных фонарей, был его «железный конь». А вернее, то, что от него осталось. А осталось не очень много. Погнутый руль, искривлённая рама, валявшееся у противоположной обочины седло, искорёженное колесо с перебитыми, изломанными, вывернутыми наизнанку спицами, – второе же, очевидно, отлетело так далеко, что его вообще не было видно. И всё это было разъединено, разрозненно, размётано, как если бы кто-то разорвал велосипед на части и раскидал в разные стороны. Ремонту и восстановлению он явно не подлежал – это Димон понял с первого же взгляда на его разбросанные по всей дороге обломки.

Около минуты он оторопело, не шевелясь, смотрел на жалкие остатки былой роскоши. Потом с усилием поднялся и слабой, шатающейся походкой подошёл к руинам велосипеда. Который он так любил, в котором души не чаял, не мог надышаться, за которым ухаживал как за ненаглядным, балованным детищем, буквально сдувая с него пылинки. И вот его больше не было. Он умер, погиб, едва не утащив за собой на тот свет и своего любящего, заботливого хозяина. Который, потерянно, убито, в совершенном ошеломлении и отупении, с искорками безумия в остекленелых глазах глядя на останки того, что было едва ли не главным смыслом его жизни, в какой-то момент вполне искренне пожалел, что этого не случилось. Он поднял изуродованный, искривлённый руль, который так часто и с таким удовольствием сжимал в своих руках, покрутил его, протянул в ту сторону, где стояли Миша и Макс, с глубоким состраданием взиравшие на него, и, сморщившись, точно готовясь зарыдать, неживым, замогильным голосом произнёс:

– Всё! Нет больше железного коня… Пал! – И, всхлипнув, прибавил: – Смертью храбрых.

После чего, выронив руль из ослабевших рук, повернулся и, спотыкаясь и раскачиваясь, как пьяный, сгорбившись и повесив голову, побрёл по улице домой. Приятели, вздохнув и грустно переглянувшись, последовали за ним.

XIII

В субботу Миша, вопреки обыкновению, вышел во двор утром. Не мог оставаться дома один. Наедине со своими мыслями, всё более упадочными и удручающими, и страхами, всё более давящими и гнетущими.

Сев на ближайшую к его подъезду лавочку, прятавшуюся в тени густой растительности – высоких кустов и свисавших сверху разлапистых ветвей вздымавшихся рядом деревьев, он принялся хмуро озираться кругом. Взгляд его был унылый, потухший, опасливый и насторожённый. Совсем не похожий на тот легкомысленный, искромётный, небрежно-нагловатый взор, которым он смотрел на мир ещё совсем недавно, считанные дни назад. В его глазах застыл тёмный, неизбывный страх. Даже его фигура словно говорила о том, что творилось с ним, внутри него: он весь съёжился, ссутулился, поник, стал как будто меньше ростом. Он был похож на затравленного, израненного, обессиленного зверя, загнанного в угол и глядящего на своих преследователей побелевшими от ужаса, от предчувствия близкой и неминуемой гибели глазами.

А между тем вокруг было тихо, спокойно, почти идиллично. Окрестный пейзаж был безмятежный, умиротворяющий, навевающий мир и покой. Не было даже намёка на что-то, чего стоит опасаться, из-за чего можно тревожиться. Разливался красивыми мелодичными трелями невидимый соловей, весело и беззаботно чирикали воробьи, квохтали, почти как куры, крупные сизые голуби, на которых с ленивым прищуром посматривали развалившиеся чуть в сторонке, у стены дома, коты, настолько сытые и даже перекормленные, что они и не думали нападать на неповоротливых пернатых и равнодушно наблюдали, как те беспечно бродят у них под носом. Можно было подумать, что здесь не было и быть не могло вражды, ненависти, недоброжелательства, никто никому не угрожал и, точно в раю, жили в мире и согласии даже те, кого, казалось бы, сама природа сделала врагами.

Ярким, бросающимся в глаза диссонансом, единственным тёмным пятном на этой картине всеобъемлющего благополучия и довольства был Миша. Он был тут словно чужой. Будто изгой, не нашедший своего места в этом прекрасном, гармоничном мире всеобщей любви и благоденствия. Ничего его не радовало, не приносило удовлетворения, не рождало в душе отрады и упокоения. Он уже не ощущал себя частью всего этого, к чему так привык, с чем так сжился, что было для него своим, родным, казалось, неотделимым от него. И вот всего за несколько дней всё сдвинулось, завертелось в безумном неудержимом вихре, перевернулось с ног на голову. Его маленький уютный мирок, в котором ему было так хорошо, приятно и радостно, разлетелся в пух и прах, пожух, как осенняя трава, поблёк и слинял, будто и не было его вовсе. А он сам, точно щепка, подхваченная бурным порывом ветра, сорвался с места и понёсся в беспредельную мутную даль, из которой вряд ли возможно было вернуться.

Но, оглядываясь вокруг, Миша видел, что на самом деле ничего не изменилось, всё по-прежнему, всё как было. Дело было в нём самом. Изменилось не окружающее, изменился он сам. Причём до неузнаваемости. До полной противоположности тому, что было прежде. Раньше он был весел, бодр, дерзок, неустрашим, мало чего боялся и порой, выказывая свою лихость и молодечество, сам бросался навстречу опасности, даже когда в этом не было особой необходимости. Теперь же от его самоуверенности, самонадеянности и самодовольства не осталось и следа. Он стал робок, пуглив, нервозен, вздрагивал от любого шороха, шарахался от каждой тени. Будто и не он уже это был, а кто-то другой…

– Здоров, Мишань. Как жизнь? – раздался рядом низкий, басовитый, с лёгкой хрипотцой голос.

Миша, непонятно, довольный или нет, что его оторвали от его совсем не радужных дум, поднял глаза на незаметно подошедшего к лавочке и приветствовавшего его парня – невысокого, даже, пожалуй, приземистого, достаточно упитанного и не совсем складного, с короткими нечёсаными волосами песочного цвета, вихрами торчавшими в разные стороны, круглым румяным лицом и маленькими, вечно как будто немного сонными глазами, смотревшими на всё вокруг, в том числе и на Мишу, невнимательно и безучастно, как на нечто давно знакомое, банальное и не представляющее никакого интереса.

Миша несколько мгновений исподлобья, также совершенно бесстрастно, глядел на пришедшего, точно не узнавая его. Потом пожевал губами и таким же изжёванным, надтреснутым голосом проговорил:

– Привет, Серёга.

Серёга уселся рядом. Поёрзал, будто устаиваясь поудобнее, бегло огляделся, ненадолго остановил взгляд, по-прежнему пустой и безразличный, на лежавшей перед ними круглой, обложенной побелёнными кирпичами клумбе, густо усаженной разноцветными роскошными цветами, начинавшими понемногу отцветать и блёкнуть, но всё ещё продолжавшими источать насыщенное терпкое благоухание, от которого через несколько минут начинала слегка кружиться голова. Серёга, однако, вдохнув его, поморщился и покрутил носом с таким видом, словно ощутил не пьянящий цветочный аромат, а донёсшееся с дворовой помойки зловоние. Вслед за тем он отвёл взгляд от клумбы, точно немного ослеплённый этими яркими, пёстрыми красками, и перевёл его на товарища.

– Ну так как жизнь-то? – повторил он свой вопрос.

Миша повёл плечом.

– Ничё. Живём помаленьку. Ещё не умерли… – и, сказав это, невольно осёкся, подумав вдруг, что в его нынешнем положении это прозвучало несколько двусмысленно.

Серёга истолковал последнее Мишино слово по-своему. Он болезненно скривил лицо и поёжился, как при ознобе.

– А я вот реально чуть не помер! – пробормотал он и метнул через плечо угрюмый взор – в ту сторону, где, невидимое отсюда из-за плотного покрова листвы, находилось обгорелое и обугленное пепелище – всё, что осталось от его сарая. Затем, обратив взгляд в противоположную сторону, в тенистую зеленовато-серую глубь соседнего палисадника, со вздохом присовокупил: – Вернее, чуть не изжарился… как курица в духовке, – и кисло усмехнулся этому сравнению.

Мрачная ирония, прозвучавшая в его словах, не осталась незамеченной собеседником. Он взглянул на соседа внимательнее, и в глаза ему тут же бросились следы происшедшего не так давно с Серёгой и едва не стоившего ему жизни: беловатые ожоги на лице, шее, руках, обгорелые брови и ресницы, медноватый оттенок кожи, словно до сих пор нёсшей на себе отпечаток опалившего её пламени. В своё время, когда всё это случилось с приятелем, Миша отнёсся к этому двойственно: с одной стороны, как и все, признавал, что, вероятно, это действительно дело рук злокозненной, способной на всё старухи; а с другой – испытывал некоторые сомнения и втайне склонялся к тому, что, быть может, Серёга, не отличавшийся особой сообразительностью и вечно попадавший в разные истории, сам во всём виноват и это не более чем несчастный случай. Тогда он ещё колебался и, даже несмотря на случившееся с ним самим – на свою ошпаренную спину, – всё равно не мог до конца поверить, что такое возможно, что Добрая в самом деле обладает некой сверхъестественной силой, позволяющей ей вредить окружающим и безнаказанно творить зло. Это никак не укладывалось у него в голове.

Но вот теперь уложилось. Окончательно и бесповоротно. Буквально впечаталось в его мозг. Сейчас уже не было ни колебаний, ни сомнений, ни попыток найти происходившему сколько-нибудь рациональное и правдоподобное объяснение. Потому что такого объяснения не было и быть не могло. Как не могло и не должно было быть, если хорошенько вдуматься и разобраться, и всего творившегося с ними. Слишком уж дико, ненормально, чудовищно это было, слишком уж противоречило элементарному здравому смыслу, чувству реальности, самым простым, привычным, обыденным представлениям о жизни и небытии, о смерти и бессмертии, уничтожало, разрывало в клочья эти представления. А между тем всё это происходило на самом деле. И не было никаких оснований сомневаться в том, что это было, есть и будет происходить с ними. До тех пор, пока… пока…

«До тех пор, пока вы все не сдохнете!» – словно отвечая на его мысли, произнёс ему кто-то в самое ухо. И сразу же вслед за этим раздался ехидный, дребезжащий старческий смешок, понемногу удалявшийся и глохший, точно унесённый порывом ветра. Миша немедленно узнал и голос, и смех. И, вздрогнув всем телом, стал изумлённо и испуганно оглядываться кругом, готовый увидеть ту, чью более чем явственную и красноречивую угрозу он только что услышал.

Но не увидел никого, кроме котов, как и прежде, прохлаждавшихся в теньке и безучастно, полуприкрытыми глазами поглядывавших окрест, голубей, чинно расхаживавших по асфальту и клевавших что-то невидимое, суетливых, юрких воробьёв, шнырявших рядом с ними и благодаря своей ловкости и прыти то и дело перехватывавших добычу, а затем с насмешливым чириканьем вспархивавших и уносившихся прочь. И кроме Серёги, удивлённо уставившегося на него.

– Что с тобой? – спросил он.

Миша, убедившись наконец, что ему почудилось и той, чей возглас и смех он услышал в полузабытьи, здесь нет и в помине, перевёл дух, мотнул головой и попытался улыбнуться.

– Да так… ничего, – бормотнул он и опять, на всякий случай, бросил взгляд вокруг.

Серёга ещё несколько секунд вопросительно смотрел на него, а затем двинул плечом и протянул:

– А-а, ну ладно.

Приятели помолчали немного. После чего Серёга заговорил о главной дворовой новости, по-прежнему бурно обсуждавшейся жителями окрестных домов.

– Верку-пьяницу и её мужика нашли… ну, их трупы, вернее… Где-то в крепости, кажется… Слыхал уже наверно?

Миша, глядя куда-то в сторону, кивнул.

– Да-а, неожиданно, – Серёга чуть расширил свои невыразительные мышиные глазки. – Я уж думал, мы никогда не узнаем, куда подевалась эта парочка. Как в воду ведь канули весной. Как сквозь землю провалились… А они возьми и объявись! Правда… как бы это сказать… в слегка попорченном виде, – его полное розовощёкое лицо расплылось в циничной туповатой ухмылке. – Н-да, не зря, видно, говорят: нет ничего тайного, что не стало бы явным! – слегка напыжась, с умным видом процитировал он услышанную где-то фразу и, стремясь подчеркнуть её, многозначительно поднял палец.

Миша, не отрывая рассеянного задумчивого взгляда от чего-то, как будто замеченного им вдали, в глубине двора, опять безмолвно качнул головой.

– И ещё сторожа на стройке замочили, – продолжил Серёга, хмуря лоб. – Но этого, в принципе, стоило ожидать. Там, по слухам, целая банда орудовала. Тащили всё, что под руку попадалось… Ну, вот им в конце концов и сторож попался. Оказался не в то время не в том месте, – Серёга скривил физиономию и сплюнул себе под ноги. И, после короткого молчания, словно обдумав сказанное, рассудительно изрёк: – Но это, конечно, совершенно разные истории. Ничего общего между ними нет.

Миша на этот раз не промолчал. Краем глаза взглянул на приятеля и, почти не разжимая губ, едва слышно обмолвился:

– Кто знает.

Серёга тут же с заинтересованным видом откликнулся:

– Что ты имеешь в виду? Ты что-то знаешь?

Но Миша, насупившись и плотно сомкнув губы, точно недовольный тем, что неосторожная реплика сорвалась с его уст, не ответил и снова отрешённо уставился вдаль.

Серёга, тщетно подождав ответа и поняв, что его не будет, немного разочарованно надул свои и без того мясистые щёки. И, поразмыслив минутку, продолжил свои немудрёные рассуждения:

– Ладно, хрен с ним, со сторожем. Нас это не касается… А вот история с Веркой-алкоголичкой – это гораздо интереснее. Я и раньше подумывал о том, что с их пропажей что-то нечисто. Не могут же люди, пусть даже такие конченые, исчезнуть просто так, с бухты-барахты. Как говорится, с концами. Причина же должна быть. И она есть. Точнее, была. – Серёга сделал выразительную паузу и, возвысив голос, провозгласил: – Добрая – вот главная причина! И этого, и всего остального.

Миша с тонкой усмешкой покосился на товарища и, чуть растягивая слова, проговорил:

– Ну ты прям капитан очевидность.

Серёга не распознал иронии. Напротив, он вообразил, что приятель сделал ему комплимент. И, самодовольно ухмыльнувшись и взмахнув увесистым кулаком, прогудел ещё громче и ещё убеждённее:

– Да-а, всё она! Эта старая мегера! Разогнала в какой-то момент всю нашу компашку, в Димона чуть каменюкой не запустила, тебя какой-то дрянью окатила, Руслан чуть не убился из-за неё. Чем дальше, тем хуже… А мне так ваще круче всех досталось. Сгореть живьём, скажу я тебе, так себе удовольствие, на любителя. Никому, даже самому лютому врагу не пожелаю пережить такое. Бр-р! – Серёга скорчил гримасу отвращения и передёрнул плечами, очевидно вновь представив себе то, что то и дело ярко и живо возникало в его памяти, – те несколько страшных, роковых минут, в течение которых он, задыхаясь в едком дыму и ошалев от ужаса, теряя силы и сознание, ломился в дверь своего объятого бушующим пламенем сарая, внезапно ставшую крепкой, как стена.

Мотнув вихрастой головой, будто отгоняя от себя эти тяжёлые, травмирующие воспоминания, он, вздохнув, продолжал:

– В общем, всех нас хотела со свету сжить, одного за другим. И стать, как бы, хозяйкой двора… или что-то типа того… Ну, не знаю, короче, чего она там добивалась. Один чёрт разберёт, что было в её башке. И остаётся только бога благодарить, как говорит моя бабка, что черти наконец-то утащили её туда, где ей самое место… И откуда, судя по всему, она и явилась в наш двор, – прибавил он, раздумчиво закатив глаза. – Неизвестно, правда, зачем и непонятно, каким образом… Ну, мы этого уже не узнаем, – закончил он, опять со вздохом, не то облегчения, не то сожаления.

Вздохнул и Миша, по-прежнему не отрывавший отчуждённого, чуть затуманенного взгляда от чего-то, что, казалось, видел только он один. Шевельнул бровью и кивнул, словно безмолвно соглашаясь с напарником. А может быть, с какими-то своими мыслями, длинной нестройной чередой бродившими в его голове.

Серёга же, возбуждённый собственными речами и мрачными воспоминаниями, вскочил с лавки и стал расхаживать взад-вперёд, энергично размахивая уже обоими кулаками, точно грозя той, благодаря кому он едва не сделался горсткой пепла.

– Не, ну тварь она, конечно, редкостная, – рычал он, тряся головой и вращая яростно заблестевшими глазами. – Просто падла! Заявилась к нам хрен знает откуда, поселилась в чужой хате, спровадив хозяев, какие б они ни были, чёрт-те куда… Ну, теперь-то мы знаем куда, – оговорился он, значительно вскинув бровь. – Перебаламутила тут всё и всех, стала права качать, свои порядки устанавливать. Так сказать, со своим уставом в чужой монастырь, – не без удовольствия воспроизвёл он ещё одно услышанное где-то выражение. – А потом просто военные действия начала. А вернее, самый настоящий террор! И мы все почти стали его жертвами. Особенно я! – взволнованно заключил он, сделав ударение на «я» и для верности ткнув себя пальцем в грудь.

Но уже спустя мгновение волнение и напряжение покинули его исказившиеся черты, они разгладились и просветлели, и на них заиграла довольная, глуповатая улыбка, очень органично смотревшаяся на его бездумном простоватом лице.

– Но её больше нет! – воскликнул он, цокая языком и радостно похохатывая. – Нет и не будет. Сдохла старая ведьма! Сгинула. Как грится, не копай другому яму, – сентенциозно заметил Серёга, буквально сыпавший сегодня заимствованными там-сям мудрыми фразами. – Но теперь, слава богу, всё позади. Нам нечего больше бояться.

Миша, услыхав эти слова, осклабился и пробурчал:

– О да!

Серёга, не обратив внимания на короткое замечание приятеля и странное выражение его лица, продолжал свои рассуждения, не забывая бегать вокруг клумбы и грозить кому-то сжатыми кулаками:

– Мы ещё легко отделались. Нам, можно сказать, повезло… Ну если, конечно, это можно назвать везением, – чуть потише примолвил он, вероятно опять вспомнив то, что очень трудно, а вернее, невозможно, было забыть. – Чего не скажешь о Верке и её сожителе. Я, конечно, предполагал после их пропажи, что с ними приключилась какая-то хрень. Но чтоб такое! – Остановившись, он округлил глаза и расставил руки в стороны, всем своим видом выказывая непритворное изумление.

Миша перевёл на него глаза и невольно усмехнулся. Несколько комичное недоумение, застывшее на Серёгиной физиономии, немного позабавило его. Но эта случайная, неуместная улыбка почти сразу же угасла, и Мишино лицо приняло прежнее безрадостное, апатичное выражение. Вновь уткнув отсутствующий взгляд в никуда, он лишь глухо обронил:

– То ли ещё будет.

Серёга обратил на него непонимающий взор.

– А чё будет-то? Ничего не будет. После смерти даже ведьма вредить людям не может. Даже если б очень захотела. А наша дорогая, незабвенная Авдотья Ефимовна несомненно загнулась. Это факт! Так что все наши неприятности в прошлом. Были, как говорится, и быльём поросли… В-вот, – выдохнул он, внезапно оборвав себя и коснувшись кончиками пальцев продолговатого следа от ожога, рассекавшего его правую бровь и выделявшегося своей белизной на фоне смуглой кожи.

Миша не ответил. Лишь дёрнул плечами, буркнул что-то и, подперев подбородок ладонями, уставился в глубь двора, будто надеясь снова увидеть там что-то, что уже привлекло его внимание до этого.

Серёга же, против обыкновения, разговорившийся сегодня как никогда, – как если бы он долго вынужден был молчать и вот наконец получил возможность высказать всё, что накопилось на душе, – по-видимому исчерпав имевшийся у него совсем небогатый запас мыслей и слов, побродил ещё немного возле клумбы, уже как-то вяло, без энтузиазма помахивая разжавшимся, ослабшим кулаком и неслышно мыча что-то себе под нос. Потом вдруг остановился, наморщил лоб, словно напряжённо обдумывая что-то, рыскнул взглядом туда-сюда и внезапно сорвался с места, бросив товарищу на прощание:

– Ну пока. Я тут вспомнил, дело у меня есть одно…

И, не договорив, умчался в неизвестном направлении, через несколько секунд исчезнув за плотной завесой листвы.

Миша не издал ни звука и даже не взглянул ему вслед, по-прежнему занятый высматриванием чего-то в отдалённой части двора, в районе жёлтой пятиэтажки, возвышавшейся над стоявшими поодаль рослыми кряжистыми тополями и каштанами, раскинувшими в стороны могучие ветви, опушённые мохнатой листвой. Вернее, не чего-то, а кого-то. Это было невероятно, это смахивало на бред – впрочем, как и всё, что творилось с ним в последние дни, – но несколько минут назад ему почудилось, что он увидел там Ариадну. Да-да, именно её! О которой, отвлечённый другими, куда менее приятными впечатлениями, он почти перестал думать. До того ли ему было. В его жизни произошли такие события, в неё вторглись такие силы, о существовании которых он даже не подозревал. Даже мысль о которых не посещала его в течение всей предшествующей жизни. А вот сейчас, нежданно-негаданно, не только мысли, сами эти силы, тёмные, дремучие, невообразимые, бешеным, всесокрушающим смерчем ворвались в его спокойное, размеренное существование, опрокинули, разрушили, размели в нём всё, не оставили от него камня на камне. И он чувствовал себя теперь как будто среди развалин, руин, жалких остатков той, прежней своей жизни, где ему было так хорошо, уютно и тепло, так безопасно и привольно. Где он не ощущал каждую минуту, каждый миг нависшую над ним угрозу, громадной чёрной глыбой воздвигшуюся над ним, затмившую для него солнечный свет и превратившую сутки в одну сплошную нескончаемую ночь. За которой, как ему всё чаще думалось, уже никогда не последует рассвет.

В такой ситуации ему было явно не до тонких интимных переживаний, которым он с таким удовольствием отдавался ещё неделю назад. Какая уж тут любовь, когда жизнь висит на нитке и перед глазами то и дело возникают ужасающие, леденящие кровь лики смерти! Когда к тебе тянутся её холодные цепкие руки со скрюченными от нетерпения пальцами и душа цепенеет от неизъяснимого, липкого страха. Когда меркнет сияние дня и из затопившего всё вокруг мрака выныривают, скалясь, гримасничая и издевательски хохоча, омерзительные, искорёженные лютой злобой обличья, от одного вида которых заходится дух и замирает сердце.

Но даже несмотря на всё это он радостно встрепенулся и его заледеневшее было сердце чуть-чуть оттаяло и взволнованно застучало, когда ему показалось, что он заметил вдали её. Различил возле пятиэтажки, у входа в первый подъезд, её грациозную фигурку, копну разметавшихся по плечам пышных золотистых волос, её любимое лёгкое вишнёвое платье, едва достигавшее колен и оставлявшее открытыми дивные, безупречно стройные ноги. Заметил и тут же потерял из виду. И сколько ни вглядывался и ни бродил острым, жаждущим взглядом вокруг, не увидел больше ничего и никого. Площадка перед подъездом была пуста, окружающее пространство тоже. Возможно, она скрылась за дверью. Или ушла со двора. А ещё вероятнее – её вообще не было. Она лишь привиделась, померещилась ему. Он ведь за последние дни видел уже столько галлюцинаций и миражей, что стал путать кажущееся и действительное. И вот среди этих видений, по большей части жутких и пугающих, мелькнуло, будто невзначай, одно-единственное светлое и отрадное. Словно для того, чтобы подразнить его, сделать ему больнее, показав разительный, вопиющий контраст между тем, что могло бы быть в его жизни, и тем, что есть сейчас. И тем самым повергнуть его в ещё большее отчаяние, вогнать в ещё более глубокую депрессию, лишить даже проблеска надежды на что-то лучшее.

И эта цель была достигнута. Окончательно уверившись в том, что ему почудилось, что никакой Ариадны на самом деле нет и не было, что это лишь очередной фантом, рождённый его расстроенным воображением, Миша болезненно сморщился и горестно поник головой. В душе у него будто что-то оборвалось. Точно со звоном лопнула туго натянутая струна, не с состоянии больше выдерживать страшного напряжения. Жизнь опротивела, постыла ему. В этот момент он готов был понять тех, кто по своей воле сводит с ней счёты. То, что совсем недавно ему и в голову не могло прийти, казалось диким и невероятным, теперь представлялось вполне приемлемым, естественным и возможным.

XIV

– Привет, – внезапно услышал он рядом с собой тихий, мягкий, немного печальный женский голос.

Миша чуть вздрогнул, поднял голову, всмотрелся в стоявшую в шаге от него фигуру. И обомлел от восторга и счастья, вдруг нахлынувших на него мощной горячей волной.

Перед ним стояла Ариадна. Живая, настоящая, из плоти и крови. Не видение, не призрак, не мираж. Который рассеется, растворится в воздухе, едва протянешь к нему руку и попытаешься коснуться его. Нет, на этот раз всё было на самом деле. Это действительно была она. Её стройная изящная фигурка с осиной талией, тонкие, безупречно правильные черты, шелковистые, отливавшие золотом волосы, лёгкими волнистыми прядями рассыпанные по плечам. Её глаза – небесно-голубые, глубокие, прозрачные, с лёгкой поволокой. Смотревшие на него пристально, неотрывно, проникновенно, с чуть приметной грустью, угадывавшейся не только в глазах, но и в тоненьких складках, залёгших в уголках губ.

– Это… ты? – пролепетал Миша едва слышным, срывающимся голосом, задохнувшись от волнения и непроизвольно подавшись назад.

Она, не отрывая от него проницательного, завораживавшего его взгляда, коротко и просто ответила:

– Я.

Он, глубоко и часто дыша, словно ему вдруг не стало хватать воздуха, смотрел на неё во все глаза и чуть покачивал головой, будто всё не мог поверить, что это не обман зрения, что он в самом деле видит её. Значит, и до этого он не ошибся и там, возле пятиэтажки, тоже была она. И она, так же как и он её, заметила его и решила подойти. Только дождалась, пока уйдёт Серёга. Из чего следует, что она, вероятно, хочет поговорить с ним с глазу на глаз. Побыть с ним наедине. Сказать что-то важное, особенное, касающееся только их двоих и не предназначенное для чужих ушей…

Его, по обыкновению, тут же далеко унёсшуюся мысль вернул на землю томный, с нотками лёгкого нетерпения голос девушки:

– Ну, может, ты предложишь мне сесть?

Миша, очнувшись, почему-то густо покраснел и с запинкой пробормотал:

– Д-да… да, конечно… присаживайся.

И сдвинулся в сторону, хотя на лавочке и так было достаточно места.

Ариадна едва уловимо, краешками губ, улыбнулась и, пригладив платье ладонями, села рядом с Мишей. Искоса глянула на его напряжённое, раскрасневшееся лицо и снова, уже более явно, усмехнулась.

– Что, не ожидал увидеть меня?

Он тоже, не совсем удачно, правда, попытался выдавить улыбку и, тряся головой и отдуваясь, шумно выдохнул:

– Да уж! Признаюсь, неожиданно.

Её взгляд сделался лукавым и дразнящим.

– Ну, надеюсь, это была приятная неожиданность?

Он обернулся к ней, взглянул в её прекрасное, полной неизъяснимой прелести лицо, в её блестящие лазоревые – одновременно насмешливые и серьёзные – глаза и, ощутив томительное и сладостное стеснение в груди, вымолвил:

– О да!

Сказав это, он бросил беглый взор кругом. Во дворе никого не было. Совершенное безлюдье и тишина. Они были одни. Только он и она. Случилось то, чего он так страстно желал, к чему так долго стремился, прилагая для этого немалые усилия, проявляя недюжинную энергию и сноровку. Но, как часто бывает, то, чего не получается достигнуть самыми хитроумными средствами и отчаянными потугами и что, изверившись и утомившись, начинаешь считать недостижимым и несбыточным, вдруг ни с того ни сего само собой приходит в руки. Правда, нередко тогда, когда это уже не совсем нужно и вместо удовлетворения и радости вызывает лишь сожаление и горечь.

Но только не в его случае. Его чувство к Ариадне, быть может, немного притупилось, притухло, лишилось изначальной мощи и остроты. Но оно никуда не делось, не угасло, не умерло. Продолжало жить под спудом иных впечатлений и событий, которых уже немало накопилось со дня их последней встречи. И словно лишь ждало, чтобы снова обнаружить себя, вырваться наружу, разгореться с новой силой и подчинить его своей безграничной и неодолимой власти.

И достаточно было ему увидеть её, оказаться с ней рядом, заглянуть в её глаза, почувствовать её запах – и всё в нём всколыхнулось, перевернулось и вспыхнуло огнём. И точно не было длительной разлуки, разочарования, обиды, ожесточения, тоски, забвения, кажущегося, наигранного безразличия. В один миг, после нескольких произнесённых ею слов, после одного её взгляда, проникшего ему в самую душу, от всего этого не осталось и следа. А чувство вернулось. Обновлённое, посвежевшее, окрепшее, заигравшее ещё более яркими красками, обретшее как будто новый смысл и значение, о которых он раньше и не догадывался.

И она, по-видимому, понимала, что он думает и чувствует. Она, похоже, видела его насквозь. Ему даже не нужно было ничего говорить – её зоркий, вдумчивый, дотошный взор, казалось, читал его мысли, подмечал тончайшие движения его души, малейшие переливы его чувств. Она была и оставалась для него загадкой, сфинксом, тайны которого он так и не смог разгадать. Она же читала его как открытую книгу, каждая страница, каждая фраза и слово которой были ей понятны, знакомы и не вызывали никаких вопросов и затруднений.

Вот и сейчас, посмотрев на него, по-прежнему с тонкой, завуалированной улыбкой, всего несколько мгновений, она взмахнула своими длинными густыми ресницами и прочувствованным, немного грудным голосом промолвила:

– Почему ты молчишь? Ты что же, не рад меня видеть?

Миша встрепенулся, опять через силу улыбнулся – или, вернее, просто скривил лицо – и поспешил заверить её:

– Ну что ты, конечно же, рад.

– Рад? – с ударением переспросила она, сопроводив свой вопрос чуть заметным движением.

Он, переведя дух, попытался вложить в ответ всё своё чувство:

– Не просто рад. Я счастлив!

Девушка бросила на него косвенный взгляд и, едва шевельнув губами, обронила:

– Ну я надеюсь.

Установилось молчание. Ариадна испытующе поглядывала на Мишу, точно ожидая от него если не действий, то хотя бы слов, более-менее внятного выражения тех эмоций и переживаний, которые волновали его в этот момент и угадать наличие которых мог бы даже гораздо менее проницательный наблюдатель. Она же видела всё ясно и отчётливо, он был перед ней как на ладони, для неё не было никаких секретов и тайн. И она ждала, когда же он преодолеет своё совершенно несвоевременное замешательство и робость, решится и скажет наконец то, что, очевидно, давно уже жило в нём, волновало и будоражило его и настойчиво искало выхода и воплощения.

Но вот, когда, казалось бы, наступил самый подходящий момент для так долго ожидавшегося ими откровенного, чистосердечного разговора, когда они одни и нет никаких препятствий для решительного объяснения – и, что, наверное, самое главное, они оба явно хотят этого объяснения и того, что за ним последует, – он мнётся, отмалчивается, отводит глаза и морщит лицо с таким видом, будто он чем-то недоволен. Это было неожиданно, странно и непонятно. Пожалуй, даже немного оскорбительно. Не такого приёма, не такой реакции на её появление она ждала.

Её обольстительное точёное личико слегка омрачилось, тонкие брови изогнулись и сдвинулись к переносице, полные розовые губы надулись. Полоснув его быстрым, чуть пренебрежительным взглядом, она с прохладцей протянула:

– Н-да-а… Наверно, зря я пришла. Похоже, ты совсем не рад мне.

И она сделала движение, очевидно собираясь встать с лавки.

Это оказало необходимое действие на безгласного, словно проглотившего язык Мишу, которого, по всей видимости, только угроза её ухода могла вывести из овладевшего им столбняка. Он вздрогнул, потянулся к ней, порывисто схватил её за руку и с мольбой в голосе, задыхаясь, пробормотал:

– Не уходи… пожалуйста.

И, вскинув на неё взгляд, в котором читалась невыразимая тоска, с усилием прошептал:

– Я так долго ждал тебя.

На её красивом холодном, как у статуи, лице мелькнула горделивая, немного высокомерная улыбка. Мягко высвободив свою руку из его судорожно вцепившихся в неё горячих пальцев, она ласково потрепала его по щеке и благосклонным тоном произнесла:

– Ну, вот так бы с самого начала. Молодец, хороший мальчик!

И, шаловливо подмигнув ему, прибавила:

– Будь паинькой, и всё у нас получится.

«Что получится?» – чуть не спросил он, но вовремя сдержался, стиснув губы и с трудом глотнув густую сладковатую слюну, внезапно наполнившую его рот.

А девушка меж тем, чуть придвинувшись к нему, тряхнула волосами и, сузив глаза, устремила взгляд в пространство.

– А ты знаешь, я скучала по тебе, – проговорила она с неопределённым грустно-мечтательным выражением. И тут же значительно покосилась на него: – А ты по мне?

На этот раз Миша не стал тянуть с ответом.

– Я тоже! – выпалил он, донельзя обрадованный её признанием, сулившим ему, как он предполагал, так много. – Очень, очень скучал… – И смущённо примолвил: – С ума сходил без тебя… Места себе не находил…

По её губам снова промелькнула самодовольная, надменная улыбка – улыбка уверенной в себе, знающей себе цену красавицы, не испытывающей ни малейших сомнений в своём очаровании, во впечатлении, производимом ею на окружающих, в особых правах и привилегиях, которые даёт ей её яркая, броская красота.

– О, даже так! – улыбаясь, она посверкивала своими ослепительно белыми жемчужными зубами. – С ума сходил? Значит, ты так сильно любишь меня?.. Впрочем, я и раньше замечала это, – присовокупила она, с неподражаемой грацией поведя обнажёнными плечами и снова плутовато мигнув ему.

У Миши спёрло дыхание. Его обдало жаром. На лбу выступила испарина. Он понял, что наступил миг, который он так ждал, о котором так часто думал, на самые разные лады представляя его себе и прежде всего своё поведение в этот решающий, судьбоносный момент. Те слова, которые он должен сказать. То выражение, с которым он обязан это сделать. Те действия, которые неизбежно последуют за этим.

Однако всё произошло слишком внезапно. Когда он совсем не ожидал этого и менее всего был подготовлен к решительному признанию. Быть может, главному признанию в его жизни. Ну, или, во всяком случае, главному из тех, что ему уже доводилось делать до сих пор. А ещё менее ожидал он того, что к этому признанию подтолкнёт его она сама. Причём так спокойно, непринуждённо, ненавязчиво, будто играючи. Как если бы она выслушивала признания в любви регулярно, пресытилась ими, и это уже не имело для неё особого значения.

И он растерялся. Почти испугался. Волнение буквально захлестнуло его. Он часто задышал, забегал глазами кругом, сжал негнущимися, онемевшими пальцами шершавые доски лавочки. И вместо того чтобы ответить чётко, внушительно и проникновенно, глядя ей прямо в глаза, он стушевался, потупил взор и глухо промямлил:

– Д-да.

– Что-что? – переспросила она, будто не расслышав.

Он кашлянул, провёл рукой по увлажнившемуся, пылавшему, как при высокой температуре, лбу и ещё тише и невнятнее повторил:

– Да.

Она, впившись в него твёрдым, пронзительным взором, строго, уже без всякого снисхождения проговорила:

– Что ты там бормочешь? Разве так признаются в любви? Тем более такой девушке, как я! – со значением прибавила она.

Миша, совершенно сбитый с толку, растерялся ещё больше. Он уже просто боялся взглянуть на свою собеседницу, опасаясь встретить её цепкий, пронизывающий взгляд, жёгший его, как калёное железо. Лавочка казалась ему раскалённой сковородкой, по которой он ёрзал туда-сюда и едва удерживался, чтобы не вскочить и не броситься отсюда куда глаза глядят, лишь бы оказаться подальше от этого места и от той, которую несколько минут назад он желал видеть больше всего на свете. И вот увидел. Она явилась к нему сама, словно чудесным образом услыхав его безмолвный мысленный зов, точно угадав его страстное желание быть с ней рядом.

Так в чём же дело? Отчего он растерян, ошеломлён, испуган? Ведь его мечта осуществилась. Предмет его желаний и стремлений, та, с которой он хотел быть, – вот она, здесь, с ним. Ему стоит лишь протянуть руку – и он коснётся её. Стоит только повернуть голову – и он увидит её большие, мерцающие, с искорками смеха глаза, её чистые, соразмерные, без малейшего изъяна черты, её красивое, гибкое, сочное тело, благоухавшее почти так же, как пестревшие на клумбе цветы. Разница была только в том, что цветы увядали и никли, наполняя воздух по-прежнему сильным и пьянящим, но уже угасавшим, выдыхавшимся ароматом. Она же являла собой наиболее полное, законченное, совершенное воплощение юности, свежести, красоты, очарования и грации, от которого трудно было отвести взгляд, которым можно было только любоваться и восхищаться.

Он же не только отводил взгляд, он почти готов был, не выдержав превышавшего его силы душевного напряжения и смятения, бежать от неё бегом. Сам не зная, почему и зачем. Может быть, потому, что никак не мог прийти в себя вследствие её внезапного, менее всего ожидавшегося им появления, очень походившего на чудо, – она жила в другом городе и в это время года никогда не приезжала сюда. Но это ладно, это ещё как-то можно объяснить. А вот что действительно было более чем странно и непостижимо – это то, что она сама, по собственной воле проявила инициативу и сразу же, с места в карьер заговорила с ним о том, о чём прежде, когда он заводил об этом разговор, явно не желала слушать и чётко давала ему понять, что обсуждение его чувств к ней нежелательно и неуместно. Теперь же ни с того ни с сего сама совершенно недвусмысленно подводит к этому и даже не намёками, не обиняками, как это принято у девушек, а прямым текстом, без малейшего стеснения и смущения говорит ему о любви. И, более того, выказывает очевидное недовольство его нерешительностью, пассивностью, апатией и явно подталкивает его к более активным действиям, в частности пытаясь воздействовать на его самолюбие. Это обнаружилось уже в следующую минуту, когда она, снова впившись в него глубоким, чарующим взглядом, с выражением лёгкого недоумения проговорила:

– Ты меня удивляешь. Ты всегда казался мне таким бойким, напористым, неудержимым… Порой даже чересчур, – прибавила она, усмехнувшись краешком рта. – Не разочаровывай же меня.

Последняя фраза неожиданно подействовала на Мишу. Он ощутил в её словах укол его чувству собственного достоинства. А он совсем не хотел разочаровывать её. Не хотел предстать в её глазах трусом, слабаком, слюнтяем. Ведь он и не был таким на самом деле. Это всё события прошедшей недели. Они сделали его таким. Они подкосили, сломили его, нравственно и даже отчасти физически. Превратили его в замкнутого, подозрительного, раздражительного невротика, постоянно пребывающего в подавленном, угнетённом расположении духа, видящего всё в чёрном цвете, вздрагивающего от малейшего шороха и каждую минуту ожидающего чего-то страшного и непоправимого, какой-то катастрофы, готовой разразиться над ним и уничтожить его.

Он попытался встряхнуться, взять себя в руки, овладеть собой. Почувствовать себя прежним – бодрым, настойчивым, уверенным в себе, беспечным, неугомонным, даже немного безрассудным, напрочь лишённым тягостного, унизительного страха, поселившегося с некоторых пор в его душе и сделавшего его как будто другим человеком. Он выпрямил спину, расправил плечи и устремил на свою соседку твёрдый, прояснившийся взгляд, с которого точно спала застилавшая его до этого мутная пелена.

И словно увидел её впервые. Увидел, как она хороша, обольстительна, неотразима. Как соблазнительна и желанна. Конечно, ничего нового для него в этом не было: он и раньше знал, что она прекрасна, что лучше её нету. Но сейчас, после достаточно продолжительного перерыва, показавшегося ему неимоверно долгим, целой вечностью, он взглянул на неё как будто другими глазами. И заметил в ней то, чего не замечал прежде. Не замечал, быть может, потому, что этого и не было во время их прошлых встреч. Не было этого внимательного, трепетного, немного застенчивого и одновременно упорного, неотступного, завлекающего взгляда, в котором сквозили тихая печаль и лукавая усмешка, лёгкое смущение и затаённая нежность. В котором, как под слоем пепла, змеился притушенный, мерцающий огонёк, в любой момент готовый вспыхнуть и превратиться в ярко пылающий костёр. Раньше она не смотрела на него так. Такими глазами, с таким выражением. Не говорила с ним таким тоном. Никогда. Ни разу. Раньше в этих огромных лучистых глазах, когда они устремлялись на него, он видел только холод, безразличие, скуку, в лучшем случае благожелательность и участие. Теперь же… Так смотрит, говорит, ведёт себя девушка, которая любит! Любит так, что не считает нужным скрывать это. Не ждёт, когда парень сделает первый шаг и сама переходит в наступление. Явственно, открыто, без стеснения демонстрирует своё чувство и ожидает того же от него.

Но в чём же дело? В чём причина такой неожиданной, ничем не объяснимой перемены? Что случилось за то время, за тот месяц с небольшим, что они не виделись? Она рассталась со своим парнем? Она снова одна? Ей скучно? Она решила развлечься? Для неё, вероятно, нестерпимо, едва ли не унизительно быть одной. Она не выносит одиночества и скуки. Ей просто необходимо, чтобы кто-то был рядом. Обхаживал, утешал, развлекал её. Состоял бы при ней, как верный паж. Зная при этом своё место и не позволяя себе слишком много. И, вспомнив, что у неё имеется давний, преданный поклонник, влюблённый в неё по уши, которым до этого она так явно пренебрегала, она решила наконец обратить на него своё благосклонное внимание, которым так долго и упорно не желала одарить его. И он, естественно, должен быть счастлив и по первому её щелчку бросится к ней, как собачонка…

Эти мысли пронеслись в его голове в одно мгновение. Он даже не успел определить, насколько эти его соображения резонны и правдоподобны, имеют ли они хоть что-то общее с действительным положением дел. У него не было ни времени, ни желания задаваться этими вопросами. Просто его мысли отчего-то устремились в таком направлении, и именно эта непонятно откуда взявшаяся версия происходящего, как гвоздь, засела в его мозгу.

Ну а хоть бы и так, – тут же подумал он, как околдованный, глядя в её светлые искрящиеся глаза и отчётливо сознавая, что готов смотреть в них до бесконечности, до полного изнеможения и самозабвения. – Что из того? Пусть она и не любит и никогда не полюбит его по-настоящему, как он хотел бы того. Главное, что он любит её. Так, как никого ещё не любил. И, быть может, не полюбит никогда. И раз она по каким-то ведомым только ей причинам снизошла до него, – да-да, именно снизошла, он не обманывался на этот счёт, – то почему бы не воспользоваться этим? Ведь другого случая может и не быть. А точнее, наверняка не будет. На основании своего пусть и не слишком богатого жизненного опыта он знал, как обидно и горько бывает упустить свой шанс, не так уж часто представляющуюся возможность достигнуть чаемого, удовлетворить свои самые заветные желания. А тут тем более всё так предельно ясно и недвусмысленно. Она сама идёт навстречу, протягивает ему руку, прямо говорит о том, что согласна и готова на многое. То есть происходит то, что он не представлял себе даже в самых бурных и откровенных фантазиях, о чём и мечтать не смел. Но жизнь, как нередко случается, оказалась невероятнее самых буйных мечтаний и преподнесла ему сюрприз, превосходивший самые смелые его ожидания, от которого он оторопел и никак не мог опомниться.

Но, понимая, что время не ждёт, что дорога каждая секунда и надо действовать, ковать железо, пока оно горячо, он сделал над собой усилие и попытался сосредоточиться на той главной, генеральной цели, которую он всё отчётливее видел перед собой. Он ясно сознавал, что нужно быть круглым дураком, совершенным кретином и простофилей, чтобы не использовать такой уникальный случай, который наверняка больше не повторится. И если он упустит его, даст маху, опростоволосится, то, скорее всего, никогда не простит себе этого, будет жалеть об этом, казниться и язвить себя запоздалыми упрёками до конца своей жизни. Чем бы она ни руководствовалась, каковы бы ни были её мотивы и действительные чувства к нему, искренна она была или же просто решила от скуки позабавиться с ним немного, – не всё ли равно? Какая разница? Для него главное – его собственные чувства. Он любит её, желает её, хочет быть с ней. Хоть ненадолго, хоть чуть-чуть. Остальное не имеет значения. А дальше будь что будет…

Ариадна тем временем, раздосадованная его непрекращавшимся безмолвием, шевельнув ресницами и притенив ими глаза, с капризной интонаций проговорила:

– Ну почему ты молчишь? Это, в конце концов, просто невежливо. Я ведь и обидеться могу. – И она надула губки и чуть отстранилась от него.

И только после этого, всерьёз забеспокоившись, что она, устав терпеть его странности, в самом деле может потерять внезапно возникший интерес к нему, изменить свои намерения и предоставить ему возможность наедине с самим собой обдумывать и анализировать сложные извивы и изгибы своих чувств, сомнений и недоумений, он обрёл наконец дар речи и, проглотив застрявший в горле сухой ком, хрипло, немного не своим голосом выдавил из себя:

– Может быть… поднимемся ко мне?

Произнёс – и сам удивился: неужто он сказал это? Неужели у него хватило духу?

Её тонюсенькие, красиво очерченные брови изогнулись под острым углом: она задумалась. Или сделала вид, что задумалась. Так как, придя сюда и начиная этот разговор, очевидно, прекрасно знала, к чему он приведёт, и, вероятнее всего, заранее приготовила ответ.

– К тебе? – протянула она будто в сомнении. – Ну не знаю… А где ты живёшь? – И тут же коротко хохотнула: – Хотя чего это я – я ж и так это знаю.

Миша, однако, совершенно не разделял её приподнятого, игривого настроения. Ему было совсем не смешно. Он относился к происходящему очень серьёзно. Пожалуй, даже чересчур.

– Ну так как, пойдём? – по-прежнему слабым, придушенным, каким-то чужим голосом спросил он. – Ты согласна?

Она, словно проникшись его томительным, смятенным настроем, спрятала свою насмешливо-кокетливую улыбку, до этого почти беспрерывно бродившую по её губам, вскинула на него глаза, засиявшие каким-то новым, неописуемым светом. И от этого её взгляда его снова бросило в жар.

– Ну что ж, пойдём, – немного помолчав, сказала она. И в знак своего согласия положила свою мягкую тёплую ладонь на его кисть и чуть-чуть сжала её тонкими нежными пальцами.

Это ласковое прикосновение подействовало на Мишу, и без того уже находившегося в наэлектризованном, взвинченном состоянии, как удар током. Он вздрогнул, уронил взгляд и непроизвольно чуть подался назад. Но почти сразу же справился с волнением, придвинулся обратно и вновь посмотрел ей в глаза. И теперь уже сам взял её маленькую холёную ручку и, стиснув её – может быть, чуть сильнее, чем следовало, – с придыханием вымолвил:

– Идём.

И так, взявшись за руки, не произнося ни слова и не отрывая друг от друга сверкающих глаз, начавших заволакиваться мутноватой розовой пеленой, они поднялись с лавочки, дошли до подъезда и поднялись на третий этаж. И только здесь, на пороге Мишиной квартиры, Ариадна коротко осведомилась:

– Дома никого?

Он мотнул головой.

– Не. Родаки на даче. Завтра вернутся.

Девушка удовлетворённо кивнула и чуть приметно усмехнулась.

Повозившись немного с замком – руки у него слегка дрожали, и он никак не мог попасть ключом в скважину, – Миша открыл дверь и пропустил внутрь свою обворожительную гостью. Затем вошёл сам. И едва он успел закрыть за собой дверь, Ариадна, будто только и ждала этого момента, буквально кинулась на него, крепко обхватила его руками, приникла к нему всем телом и впилась в его губы своими горячими, чуть увлажнёнными устами.

От неожиданности он слегка пошатнулся и отступил на шаг. От нахлынувших чувств, от молнией полыхнувшего возбуждения у него перехватило дыхание. Он не ожидал от неё такого напора. На основании своего предшествующего, совершенно неуспешного опыта ухаживания за ней он полагал, что она по природе своей довольно холодна и принадлежит к той крайне нелюбимой им категории девушек, которые дарят свои ласки нехотя, через силу, будто по принуждению, точно делая одолжение. Сами не испытывая при этом ничего или почти ничего, а порой даже втайне ощущая неприязнь и отвращение к партнёру и стремясь свести физический контакт с ним к минимуму.

Но, как оказалось, он ошибался. Ариадна была совсем другая. Пылкая, страстная, умелая и искушённая в любви. В этом он убедился в первые же секунды их близости, когда её язык проник в его рот и принялся уверенно, по-хозяйски орудовать там, доводя Мишу до головокружения и темноты в глазах. Кровь бросилась ему в голову, дух занялся ещё больше, по телу разлилось приятное изнеможение. Но в то же время желание разгоралось в нём всё сильнее, сердце стучало как бешеное, кровь бурлила и закипала. После короткого замешательства он заработал языком не менее энергично, чем его подруга, и ворвался в её сладкий, душистый ротик. И одновременно дал волю рукам – стал спускаться по её спине всё ниже и, понимая, что стесняться уже не стоит, задрал платье и принялся с наслаждением сдавливать и мять её подтянутые упругие ягодицы.

Что, очевидно, пришлось ей по душе. Её тело изогнулось и затрепетало, из груди вырвался протяжный стон. Она глубоко задышала и, на мгновение оторвавшись от его рта, хрипловатым, срывающимся голосом пролепетала:

– Я хочу тебя… Давай, трахни меня! Как последнюю сучку…

И, задохнувшись от возбуждения, не в силах сдержать себя, прыгнула на него, оплела его бёдра своими сильными стройными ногами и ещё крепче вонзилась губами в его губы.

Миша, хотя от окатившего его, как кипятком, желания слегка ошалел и соображал всё хуже – в голове у него стоял, колыхаясь и кружась, плотный розоватый туман, – всё же решил, что делать это в прихожей не совсем удобно и, продолжая сжимать партнёршу в жарких объятиях и неистово целовать в губы, шею, грудь, двинулся в сторону спальни…

Через полчаса, или час, или полтора, – время перестало существовать для него, и он даже приблизительно не мог бы сказать, сколько это продолжалось, – они, чуть отстранившись друг от друга, словно после удовлетворения своей страсти мгновенно утратив интерес один к другому, лежали на смятой постели и молчали. Он чувствовал такую неимоверную усталость, совершенное изнурение и разбитость во всём теле, как будто полдня таскал тяжести и полностью исчерпал все силы. Ему даже говорить не хотелось. Да, в общем, и не о чем было. Всё уже было сказано. А выразительнее всяких речей было то, что они сделали только что. После этого в голове у него была такая пустота, точно вакуум, словно оттуда напрочь вымели все мысли до единой, которые все последние дни переполняли её и не давали ему ни минуты покоя. Осталось только какое-то пряное, горьковато-сладкое послевкусие. Только непонятно чего – совершившегося на этой постели или этих самых мыслей, связанных с недавними происшествиями, о которых ему меньше всего хотелось сейчас думать.

Он и не думал. Ни о чём и ни о ком. Как ни странно, даже о той, что лежала рядом с ним, на краю кровати, возле окна. Чьё тепло он чувствовал, чьё лёгкое ароматное дыхание улавливал, чьей нежной бархатистой кожи то и дело касался. Она больше не волновала и не возбуждала его. В этот момент он не испытывал к ней ничего. Абсолютно. Он знал, что это временно, что уже очень скоро, через час-другой, влечение к ней, желание обладать ею вернутся к нему, охватят его с новой силой и снова бросят их в объятия друг друга. Но пока что не было и намёка на это. Пока что ему просто невыразимо приятно было лежать без движения, смотреть из-под полуопущенных век в никуда и, против обыкновения, не делать ни малейших попыток разобраться в себе и своих чувствах.

Будто издалека, до него донёсся её сдавленный, как будто немного простуженный голос:

– Который час?

Он чуть скривился.

– Понятия не имею.

Помолчав минуту, он задала ещё один вопрос:

– Родители точно только завтра приедут?

– Точно, – подтвердил он, лениво двигая слегка онемелым языком. – Можешь не беспокоиться: неприятных неожиданностей не будет.

Опять чуть помедлив, она совсем тихо хмыкнула:

– Ну это как знать.

Слегка удивлённый её тоном, он двинул головой в её сторону.

– В смысле?

– В смысле: ты сейчас сдохнешь! – прохрипел ему в ухо трескучий, задыхающийся старческий голос.

Ошарашенный Миша, которого при звуке этого голоса подбросило на постели будто пружиной, резко обернулся к Ариадне…

Но никакой Ариадны не увидел. Рядом с ним, сверля его хищным, заглатывающим взглядом и обнажая серые беззубые дёсны в омерзительной ухмылке, лежала Добрая! Её сморщенное коричневое лицо было в нескольких сантиметрах от него, и он мог разглядеть каждую его чёрточку, каждую морщину, которыми оно было изрыто, как потрескавшаяся от палящего солнца земля в пустыне. Он мог заглянуть в её холодные мёртвые глаза, в которых почти не просматривалось зрачков – всё глазное яблоко было затоплено мутным сероватым белком, изрезанным красными прожилками. Он ощущал на своём лице вырывавшееся из её перекошенного безгубого рта тяжёлое зловонное дыхание, от которого его тут же начало тошнить.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга в упор. Его сердце застыло, оледенело. Дыхание пресеклось. Перед остановившимися глазами разлилась багровая дымка, окрасившая всё в кровавые тона.

А в следующий миг, скорее безотчётно, чем сознательно, он с коротким отрывистым вскриком опрокинулся назад, свалился с кровати и, конвульсивным движением освободив застрявшую в одеяле ногу, вскочил и сломя голову устремился вон из спальни, слыша нёсшийся ему вслед дребезжащий, каркающий смех. Ничего не видя, не чуя под собой ног, он промчался через гостиную, ударился коленом об острый угол дивана, но, даже не заметив этого, устремился дальше. На пару секунд его задержала входная дверь: так же как незадолго до этого он трясущимися от любовного дурмана руками не вдруг смог отворить дверь снаружи, сейчас – правда, уже совсем по другой причине – он не сразу сумел открыть её изнутри. Но наконец ему удалось это, и он, рывком распахнув дверь настежь, выскочил на лестничную площадку и стремглав бросился вниз, по-прежнему, хотя уже не так чётко, слыша продолжавший звучать в его голове, точно следовавший за ним по пятам, скрипучий издевательский смешок.

Он поневоле остановился лишь в самом низу, у выхода из подъезда. Он вдруг вспомнил, что он совершенно голый, а, как ни был он напуган, он не готов был показаться во дворе нагишом. А потому он, ни жив ни мёртв, замер в нерешительности в маленьком полутёмном «предбаннике», слабо озарённом лишь тусклой полоской света, проникавшей сквозь узкое окошко в домофонной двери. Насторожённо заглядывая в него – не идёт ли кто, – пробегая беглым, мятущимся взором по рядам пронумерованных почтовых ящиков, из которых выглядывали уголки никому не нужных рекламных проспектов, появлявшихся там с завидной регулярностью. Переминаясь босыми ступнями по грязному полу, часто, прерывисто дыша и то и дело взмахивая руками, будто инстинктивно защищаясь от чего-то. И прислушиваясь к доносившимся из подъезда едва уловимым звукам, но пока что слыша лишь неистовый стук своего сердца, метавшегося в его стеснённой груди примерно так же, как он метался по тесному, ограниченному пространству между дверью и ящиками.

Но мало-помалу этот сумасшедший стук стал утихать, и до Мишиного слуха донеслись смутные, разрозненные звуки, вырывавшиеся из-за запертых дверей. Откуда-то долетели обрывки разговора, где-то раздался чей-то зычный раскатистый смех, в одной из квартир на первом этаже был включён телевизор – слышалась отрывистая, режущая слух музыка и ненатуральные, преувеличенно бодрые голоса. Обыкновенные, ничем не примечательные звуки, которые он слышал, пробегая по лестничной клетке, ежедневно. Всё было как всегда. Не было и намёка на то невероятное, немыслимое, непередаваемо жуткое, что произошло с ним только что и отзвуки чего отдавались в нём дрожью, сотрясавшей его тело, и стуком зубов, как если бы его бил озноб. Во всех этих квартирах люди, его соседи, жили своей обыденной жизнью, занимались обычными делами и знать не знали о том, что творится совсем рядом, какие, далеко не обыденные, выходящие за рамки человеческого разумения, события происходят в нескольких шагах от них. И им хорошо и удобно, им нет никакого дела до всего этого, они, скорее всего, проживут всю жизнь и так и не узнают, что такое возможно.

Вскоре Миша заметил, что озноб бьёт его не только потому, что ему страшно. Он почувствовал, что ему холодно. На улице было уже совсем не жарко, и холод, поднимаясь от каменного пола, охватил не только его ноги, уже совершенно окоченевшие, но и большую часть туловища. Пытаясь согреться, он принялся пританцовывать, размахивать руками и потирать ладонями посинелую, покрывшуюся мелкими пупырышками кожу.

Но это не очень-то помогало. Кроме того, сохранялась куда более серьёзная опасность, что кто-нибудь войдёт в подъезд или выйдет из квартиры и увидит его в таком мало презентабельном виде. И, поняв, что другого выхода, кроме возвращения домой, у него нет, он покинул своё временное ненадёжное убежище и стал подниматься по лестнице. Двигался он медленно, мелкими шажками, с усилием переставляя одеревенелые, плохо слушавшиеся его ноги, вздрагивая от каждого шороха и более громкого, чем обычно, звука, доносившегося из-за дверей, мимо которых он проходил. Но звякнувший вдруг прямо возле него замок одной из квартир на втором этаже заставил его резко ускориться – он подскочил, как испуганный заяц, и опрометью метнулся наверх.

Дверь его квартиры по-прежнему была широко раскрыта. Он остановился в нескольких шагах от неё. На него снова навалился, как огромный камень, неизъяснимый, дремучий страх. Случившееся несколько минут назад, и так всё это время стоявшее у него перед глазами, всплыло перед ним ещё более ярко и зримо. Ни за что на свете не хотел он переступить порог собственной квартиры и, возможно, ещё раз столкнуться лицом к лицу с самым главным ужасом в своей жизни. Если в первый раз он сумел каким-то чудом унести ноги, то теперь ему может повезти гораздо меньше. Так стоит ли искушать судьбу? Не лучше ли постоять пока в подъезде, подождать… Вот только чего? Кто и чем сможет помочь ему? Кто и каким образом сумеет оградить и уберечь его от того, что находится за пределами всего человеческого?

Но даже не это заставило-таки его в конце концов пересилить себя и войти в квартиру. Решающую роль сыграло любопытство. Странное, необъяснимое, изумлявшее его самого. Но которому он тем не менее не мог сопротивляться. Он непременно хотел узнать, там ли она ещё. Он даже не думал в этот момент, чем это может для него закончиться. Он просто хотел знать. Во что бы то ни стало. Чего бы это ему ни стоило.

Сначала он осторожно, с опаской заглянул внутрь. Затем, немного помедлив и помявшись на месте, перешагнул через порог и, на всякий случай не закрыв, а лишь чуть притворив за собой дверь, – как знать, не придётся ли вновь спасаться бегством, – двинулся вперёд. Шёл медленно, крадучись, едва касаясь ногами пола, боясь произвести малейший шум. Точно вор, проникший в чужой дом и украдкой пробирающийся по нему. Зорко оглядываясь вокруг в ожидании подкарауливавшей его, готовой обрушиться на него угрозы. Напряжённо прислушиваясь, не уловит ли он какие-нибудь подозрительные звуки, которые должны были стать для него сигналом к немедленному и спешному отступлению.

Но не увидел и не услышал ничего подобного. В доме стояла глубокая, ничем не нарушаемая тишина. Ничего, что выдавало бы присутствие кого-то или чего-то постороннего.

Однако это совершенно не успокаивало и не расслабляло Мишу. Это мёртвое безмолвие казалось ему обманчивым, мнимым, таящим в себе что-то. Он не доверял этому покою. Не верил, что всё закончилось так просто, само собой. И по-прежнему был напряжён, насторожён. По-прежнему водил кругом острым, испытующим взором и чутко, до звона в ушах, прислушивался к застывшей вокруг гробовой тишине.

Так он миновал прихожую и задержался возле двери в гостиную. Его вновь охватили сомнения. Следует ли двигаться дальше? Не благоразумнее ли, пока не стало слишком не поздно, повернуть назад? Ещё не поздно… ещё не поздно…

Но, точно подталкиваемый какой-то неведомой силой, не в состоянии остановиться на полдороге, он, затаив дыхание и стараясь ступать ещё осторожнее и тише, сделал шаг, потом другой. И, подавшись вперёд и вытянув шею, выглянул из-за двери и бросил взгляд влево, в сторону спальни.

Она была пуста. На кровати никого не было. Только вдавленные подушки, смятая простыня, скрученное, наполовину сползшее на пол одеяло. Всё привычно, буднично, как всегда. Словно и не было тут никого. Словно всё это лишь померещилось ему.

Но он, наученный горьким опытом, не обольщался. Ни на минуту не позволял себе отдаться утешительным иллюзиям. Он знал, что не померещилось. Что всё было на самом деле. Она, приняв облик Ариадны, проникла в его дом, чтобы… А вот этого он уже не знал. Её намерения в отношении него были неизвестны ему. Впрочем, догадаться было нетрудно. Ведьма и при жизни, и в ещё большей степени после своей кончины достаточно чётко дала понять, к чему она стремится, какова её конечная цель. А также то, что она не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего и сжить со свету тех, кого она по ведомой только ей причине возненавидела лютой ненавистью. Ненавистью, которую она унесла с собой в могилу. Но оказавшейся настолько живучей, что она продолжала полыхать и за гробом и опалять тех, кто стал её объектом.

Ещё раз пересилив себя, Миша сделал ещё несколько шагов вперёд и приблизился к спальне. И тут же почуял стоявший здесь тяжёлый, удушливый запах, напоминавший запах серы. А затем уловил ещё более отвратительный смрад, сильно смахивавший на трупное зловоние.

Мгновенно почуяв подступившую к горлу тошноту, он бросился к окну, резко распахнул его и долго всей грудью вдыхал хлынувший в комнату свежий, чистый осенний воздух.

XV

Придя на лужайку перед сараем, Миша увидел товарища не склонившимся над любимым велосипедом – картину, к которой привыкли и он, и все Димоновы приятели, – а сидящим без дела, сложив руки и поникнув головой, на пороге опустевшего стойла, в котором не было больше «железного коня». На его лице читалась невыразимая, неизбывная тоска. Он был близок к отчаянию. Могло показаться, что он потерял близкого, дорогого человека, без которого не представляет своей жизни, без которого его существование потеряло всякий смысл. В какой-то мере так оно и было. Его, похоже, слабо волновало то, что он сам едва не погиб вместе со своим велосипедом, что лишь по счастливой случайности он остался цел и невредим и не разделил печальную участь «железного коня». Более того, в иные, самые чёрные, тягостные минуты, ему начинало казаться, что, может быть, лучше бы так и случилось.

Димон не представлял, что ему теперь делать, чем занять себя. Он по привычке ежедневно приходил в сарай, открывал его и подолгу смотрел внутрь, будто всё никак не мог поверить, что это действительно случилось, что его велосипеда больше нет. С удручённым, потерянным видом он стоял на пороге, зорко вглядываясь в самые дальние и тёмные углы, будто, несмотря на очевидность, надеялся на что-то невероятное. На чудо. На то, что каким-то невообразимым, фантастическим образом его заветная мечта материализуется и в один из дней «железный конь» снова окажется на своём месте. И он вновь усядется на его упругое кожаное седло, крепко сожмёт в руках его закрученный, как рога у барана, руль и, навалившись на педали и крутя ими всё быстрее, понесётся в необозримую, бескрайнюю даль, с наслаждением ощущая бьющий в лицо ветер и в который раз переживая непередаваемое чувство безграничной лёгкости и свободы.

Но чуда не происходило. Всякий раз сарай оказывался пуст. И безумная Димонова надежда с каждым днём слабела и чахла, пока не увяла совершенно. И, кажется, именно сегодня он понял это окончательно. Понял, что прошлое не вернётся. И дело было даже не в велосипеде как таковом, а в той особенной, трудно уловимой и почти не выразимой словами атмосфере, которая рассеялась и бесследно пропала вместе с ним. И вернётся ли она снова, почувствует ли он опять тот трепет в груди, опьяняющую пустоту в голове и неизъяснимую лёгкость во всём теле, как если бы он на какое-то время переставал ощущать притяжение земли, – он не знал. Хотелось верить, что да. Но что-то внутри подсказывало ему противоположный ответ. Ничего не вернётся. То, что ушло из его жизни, ушло безвозвратно. И отныне будет жить только в его памяти. И быть может, и оттуда с течением времени сотрётся…

– Привет, – буркнул Миша, приблизившись к другу и остановившись в паре шагов от него.

Тот перевёл на пришедшего унылый, безразличный взгляд и вяло качнул головой.

– Здоров, коль не шутишь, – вымолвил он после паузы, во время которой словно раздумывал, стоит ли отвечать.

Миша скривился.

– Да уж, щас самое время для шуток!

Димон чуть приподнял брови, точно удивляясь чему-то.

– А почему бы, собственно, и нет? У нас это всегда неплохо получалось… – И, вдруг пристально взглянув на товарища, с безрадостной, помятой усмешкой проговорил: – Что ж нам ещё остаётся, как не шутить?

Миша, казалось, собирался возразить, но, будто вспомнив о чём-то, передумал и согласно кивнул.

– Н-да… Пожалуй, ты прав.

Друзья замолчали. Димон, упёршись локтями в колени, уронил голову на ладони и вперил застылый бессмысленный взгляд в пространство, видимо вновь отдавшись своим тоскливым, сумеречным думам.

Миша же, постояв на месте, стал неспешно прохаживаться по лужайке взад-вперёд, шаркая кроссовками по чахлой примятой траве и уставившись себе под ноги. Его тоже одолевали мысли. Только немного иного рода, нежели у приятеля. Он думал о том, что тревожило, угнетало, давило, порой почти сводило его с ума все минувшие сутки. Вчерашний вечер, который он провёл в состоянии, близком к беспамятству, то неподвижно сидя возле входной двери, готовый в любую секунду обратиться в паническое бегство, то конвульсивно срываясь с места и носясь по всей квартире в поисках затаившейся угрозы. Минувшую ночь, в течение которой он почти не сомкнул глаз и лишь изредка забывался мимолётным томительным полусном, тут же прерывавшимся всё новыми кошмарными видениями, осаждавшими его со всех сторон и, казалось, только и ждавшими возможности наброситься на него безобразной воющей сворой. Нынешнее утро, когда он, ошалевший от бессонницы и непроходящего, помрачающего ум страха, дождался наконец родителей и, не ответив ни слова на их беспокойные расспросы, поспешил убраться из дому, где, как ему казалось, всё насквозь пропахло запахом серы и тяжким, удушающим могильным смрадом, от которого он едва не терял сознание.

Случившееся с ним накануне до сих пор стояло у него перед глазами как наяву. Он был настолько потрясён и ошарашен этим – в гораздо большей степени, чем всем остальным, происшедшим до этого, вместе взятым, – что почти не помнил себя, пребывал в совершенном смятении, умственном и душевном расстройстве. Ему казалось, и не без оснований, что он на грани безумия. И требовалось совсем немного, небольшой заключительный толчок, чтобы эта грань была пройдена.

Остановившись на краю лужайки, он вскинул взгляд на старухины окна. Как и прежде, тёмные, мутные, непроницаемые. Как и прежде, напоминавшие два померкших незрячих глаза, будто таивших что-то в своей сумрачной глубине. Только сейчас это уже не было для него загадкой. Теперь он отлично знал, что и кто скрывается за этими пыльными потрескавшимися стёклами, прикрытыми затрапезными полинялыми занавесками.

На бледном, осунувшемся Мишином лице обозначилась истомлённая, кривоватая полуулыбка.

– Знаешь, мы всё-таки тогда очень большую ошибку совершили, – проговорил он, обернувшись к напарнику. – Возможно, непоправимую.

Димон, насупившись, повернул голову в его сторону.

– О чём ты? Какую ошибку?

Миша, секунду помолчав, холодно произнёс:

– Не надо нам было идти к ней тогда… Если б не это, может, всё и обошлось бы.

Димон ответил не сразу. Покрутил головой, пожевал губами, передёрнул плечами. И, снова воззрившись вдаль, скупо обронил:

– Может быть… может быть.

Миша, нахмурив лоб, с оттенком досады промолвил:

– Да не может быть, а точно. Дурака мы сваляли. С этого всё и началось. Если б мы сдуру не попёрлись туда… – он не договорил и лишь с безнадёжным видом махнул рукой.

Димон на этот раз не откликнулся. Опять, несколько раздражённо, дёрнул плечом и, словно почувствовав себя обиженным чем-то, чуть скривил лицо и поджал губы.

Но Миша на эти признаки Димонова недовольства не обратил внимания. Отвернувшись от приятеля, он снова устремил взгляд на окна старухиной квартиры. И снова на него нахлынули мрачные, безотрадные думы. Он подумал, что вот совсем недавно, неделю или две назад, – он начинал путаться во времени и уже не мог сказать точно, когда что произошло, – они, явно не от большого ума, неизвестно для чего вздумали наведаться в жилище скончавшейся старухи и увидели там такое, что, вероятно, совсем не предназначено для смертных взоров, что не положено видеть никому из живых, и ежели кому-нибудь каким-то образом всё же довелось увидеть это, тому не следует ожидать для себя после этого ничего хорошего. И вся последовавшая вереница необъяснимых, непостижимых, жутких событий, всевозможной чертовщины, ворвавшейся в их жизнь и затянувшей её непроглядным могильным мраком, – это расплата за неумеренное и неуместное любопытство, за то, что они стали очевидцами того, что им, да и никому на свете, не следует видеть и знать. А они увидели и узнали. Заглянули в беспросветную чёрную бездну, разверзшуюся у них под ногами и увлекающую их в свою бездонную слепую глубь…

Миша мотнул головой и испустил тяжёлый вздох. Упрямая, неотвязная мысль саднила ему мозг: ведь всего этого могло и не быть. Пройди они в тот злополучный вечер мимо, не вздумай они завернуть в подъезд, подняться на второй этаж и ввалиться в квартиру мёртвой ведьмы, – в их жизни, вероятнее всего, ничего не изменилось бы, всё шло бы своим чередом, всё было бы спокойно и благополучно. И они никогда не узнали бы о том, чего ни одному человеку знать не нужно, знание чего леденит кровь, лишает рассудка, разрушает до основания все привычные понятия о возможном и невозможном, о реальном и кажущемся, об обыденном и запредельном. Знание чего приводит к безумию и открывает путь к смерти.

Так нет же, потянуло их на приключения. А вернее, Димона. Сам-то он с самого начала был против. Он как чувствовал, что не надо идти туда, что это закончится скверно. Так и вышло. Закончилось скверно. Закончилось таким неслыханным, неимоверным, неописуемым кошмаром, который и представить себе нельзя в самой безудержной и бредовой фантазии. Только, увы, это была не фантазия. Он столько раз пытался уверить себя в этом, убедить себя в том, что всё творившееся с ним – это не взаправду, это лишь плод его расстроенного воображения, долгий, затянувшийся страшный сон, который вот-вот оборвётся. Но не убедил и давно оставил бесплодные попытки не признавать и отрицать очевидное. Последние сомнения в реальности происходящего давным-давно рассеялись. И он, сломленный, беспомощный и беззащитный, остался лицом к лицу с невыразимой, немыслимой жутью, обволакивавшей и медленно затягивавшей его в свою липкую смертоносную тину, из которой он уже почти не надеялся выбраться, явственно ощущая всю тщетность своих жалких усилий и потуг…

– Кранты! – вдруг ясно и отчётливо, тщательно проговаривая каждую букву, вымолвил Димон.

Миша хмуро покосился на него.

– Чего?

Димон перевёл на него угрюмый, чуть затуманенный взгляд и уже немного глуше и прерывистее повторил:

– К-кранты… Нам… с тобой… – И, как-то растерянно и жалобно сморщив лицо, продолжал: – И ведь не расскажешь никому… Не поверят… Решат, что сочиняем, дурака валяем, что это игра у нас такая очередная. Во всё, мол, уже переиграли, надумали вот от нефиг делать в привидения поиграть… А может быть, – на его посеревшем, как будто измождённом лице прокралась тусклая, вымученная улыбка, – вообще сочтут, что мы рехнулись. И, чего доброго, в психушку запрут. А это, скажу я тебе, так себе удовольствие… Хотя, – тут же оговорился он, водя кругом опустошённым, помутнелым взором и уже едва слышно шевеля губами, – для нас, похоже, это уже не самое страшное.

Миша с мрачным выражением кивнул. Да, если бы ему пришлось выбирать – оказаться в сумасшедшем доме или продолжать существовать в невыносимо тяжкой, гнетущей атмосфере беспрерывного, нарастающего день ото дня безумия и ужаса, – он без колебаний выбрал бы первое. Только у него не было такого выбора. Да, похоже, и вообще никакого. Перед ним, как и перед его напарником, всё определённее и неумолимее вырисовывалась одна-единственная дорога, по которой с роковой неизбежностью они следовали всё дальше. Понемногу различая в смутно маячившей впереди сумрачной дали, окрашенной багрово-кровавыми всполохами…

Строй его мыслей оборвался. Он тряхнул головой и шумно выдохнул. Он не хотел думать о том, что таится в конце этой дороги, на которую – вольно или невольно, уже неважно – вступили они с приятелем. Тем более что это не было для него секретом. Он всё отлично знал и понимал. У него уже почти не оставалось иллюзий и надежд. Он отчётливо сознавал, что ожидает их впереди. Им оставалось только ждать…

– У тебя было что-нибудь в эти дни? – опять послышался медленный, бесцветный Димонов голос.

Миша двинул головой в его сторону.

– То есть?

Димон досадливо поморщился.

– Да ладно тебе. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Мишино лицо омрачилось. Щёку дёрнул нервный тик. Он понурился и сцепил руки за спиной, до боли стиснув пальцы. Недавний, свежий, животрепещущий ужас хлынул на него с новой силой. Всё происшедшее в молниеносном темпе, за несколько мгновений, пронеслось перед ним. Он вновь пережил и прочувствовал всё это. Вновь, почти осязаемо, ощутил прикосновение иного, потустороннего. Тяжёлое, удушливое, парализующее дыхание смерти. От которого у него снова закружилась голова и подкатила к горлу тошнота.

И, преодолевая её, он надорванным, измятым голосом, не всегда ровно и вразумительно, порой чуть сбиваясь и путаясь, рассказал о случившемся с ним вчера. Рассказал всё, без утайки и без стеснения, ни о чём не умалчивая, не опуская никаких деталей. Словно исповедовался. Глядя при этом стеклянными, невидящими глазами куда-то в сторону и еле двигая сухими серыми губами.

Димон слушал с чуть приметной небрежной ухмылкой, как если бы то, о чём повествовал товарищ, совершенно не удивляло его и не казалось ему чем-то невероятным. Да так оно и было: за последние несколько дней он практически разучился удивляться. Наверное, уже ничего не могло изумить его, заставить усомниться в чём-нибудь, посчитать что-либо странным, неправдоподобным, не стоящим доверия. Любая чепуха, околесица, самая нелепая и несуразная небылица, над которой ещё пару недель назад он просто посмеялся бы, сейчас воспринималась им вполне серьёзно и представлялась ему как минимум заслуживающей внимания. А потому и рассказ приятеля, который любой другой на его месте счёл бы бредом полоумного, он выслушал с явным интересом, без тени недоверия. И когда Миша закончил и, будто выдохшись и обессилев, весь как-то сник и уронил потухший взгляд в землю, Димон боднул головой и, метнув на друга косвенный взор, со вздохом резюмировал:

– Ну что ж, сначала мы заявились к ней незваные в гости. Теперь она, так сказать, отдала визит… Надо полагать, и ко мне скоро наведается, – едва слышно присовокупил он, и его губы дрогнули, а лицо покрылось почти мертвенной бледностью.

Миша ничего не сказал. Он, похоже, не слушал собеседника, по-прежнему упёршись остановившимися глазами себе под ноги и будто внимательно разглядывая там что-то.

Димону же, по-видимому, внезапно пришла в голову какая-то неожиданная, совсем не соответствовавшая его настроению мысль, так как его черты вдруг исказила кривая, похабная усмешка, а в глазах блеснул давно не загоравшийся там озорной огонёк.

– Слышь, дружбан, – произнёс он, обратив на товарища этот горевший не совсем естественным, фальшивым блеском взгляд, – это что ж получается – ты с Доброй, что ли, перепихнулся?

Миша чуть вздрогнул и поднял на собеседника недоумевающий, слегка одурелый взор.

– Что-что?

Димон выразительно подмигнул ему и прищёлкнул языком.

– Да вот то самое! Что слышал.

Но Миша, судя по всему, всё ещё не понимал, что имел в виду его совсем не ко времени и не к месту расшалившийся напарник. На его лице были написаны растерянность и недоумение.

И лишь немного погодя до него дошёл наконец смысл сказанного приятелем. Глаза его расширились, в них мелькнули отвращение и оторопь. Он с гадливой гримасой сплюнул и невольно отшатнулся от Димона, словно именно тот был виноват в том, что стряслось с ним накануне. Ну а если и не в этом, то в том, что озвучил то, о чём Миша старался не думать, потому что эта мысль приводила его едва ли не в больший ужас, чем само случившееся за день до этого.

Было, впрочем, и ещё одно, что язвило, терзало и изводило его. Хотя, может быть, и не так явственно, скорее исподволь. Но не менее ощутимо и болезненно, подчас нестерпимо. Это касалось его отношения к Ариадне. Когда он убедился, что с ним вчера была не она, – это было невероятно, дико, но это было именно так и не иначе, никаких сомнений тут быть не могло, – это сразило его едва ли не более, чем всё остальное в целом. А точнее, подкосило и добило его окончательно. Прежде среди всего творившегося с ним и вокруг него, среди всего этого хаоса и нагромождения страхов, смешения всего и вся в донельзя запутанный, головоломный клубок противоречий и загадок оставалось одно, хотя и смутное, размытое, светлое пятно. Им была она. Вернее, его чувство к ней. Пусть безответное, неразделённое, но по-прежнему, несмотря на её холодность и равнодушие, горячее, трепетное, глубокое. И, невзирая ни на что, не умиравшее. Продолжавшее подспудно, в глубине его души, жить в нём. Вместе с так же упорно не желавшей погибать надеждой. На то, что в конце концов всё как-нибудь устроится и изменится к лучшему. На то, что всё ещё будет хорошо. Пусть не сейчас, пусть даже совсем не скоро. Но когда-нибудь обязательно будет. Не может не быть. Любовь к ней, память о ней, она сама, в полном соответствии со своим именем, стали для него своего рода путеводной нитью, которая только и могла вывести его из того бесконечного тёмного лабиринта, в котором он, путаясь и спотыкаясь, бродил вслепую, потерянный, тоскующий, одинокий, близкий к отчаянию, не видящий выхода из положения, в котором он очутился, разуверившийся и почти утративший надежду. И вплотную приблизившийся к безумию, незаметно оплетавшему его своими незримыми мягкими путами.

Но происшедшее вчера всё круто и фатально изменило. Чуть брезжившее и согревавшее его сияние погасло. Ведшая его из тупика тонкая нить порвалась. Его чувство, такое нежное, хрупкое, незапятнанное, будто швырнули в грязь и изваляли там. Причём в могильную грязь, насквозь пропитанную трупным смрадом, миазмами разложения, гниения и распада. А сама она, его Ариадна, её светлый, чистый, пленительный облик, едва лишь возникая перед его мысленным взором, тут же вытеснялся, подменялся, стирался другим обличьем. Гнусным, омерзительным, тошнотворным. Явственным, зримым олицетворением смерти. Они как бы слились в его сознании воедино, сделались взаимозависимы и взаимозаменяемы, стали практически одним целым. Безупречные, обольстительные девичьи черты, чаровавшие и завораживавшие его, заставлявшие его сердце биться часто и взволнованно, потускнели, увяли, исказились, покрылись сетью глубоких, как рытвины, безобразных морщин. Полные алые губы истончились и потемнели, рот искривился и запал, ясные, как солнце, глаза потухли и остекленели. Мёртвая ведьма замарала, уничтожила, пожрала его любовь. Теперь от неё не осталось даже воспоминания. Лишь горстка пепла, которую мог развеять первый же порыв ветра…

– Здоров, пацаны! Ну как делишки? – раздался вдруг, ворвавшись в его меланхоличные думы, звучный, произносивший слова чуть взахлёб голос.

Миша поднял глаза и, увидев стоявшего рядом с ним Макса, слегка поморщился. Тот, судя по всему, как обычно, был в превосходном настроении. Бодрый, оживлённый, с блестящими, широко распахнутыми, будто удивлённо созерцавшими окружающий мир глазами, жизнерадостной улыбкой во всю щёку и словно ещё больше оттопырившимися ушами, придававшими его и без того не слишком умному лицу совсем уж дурашливое, беззаботно-разудалое выражение. Полная противоположность своим подавленным, как в воду опущенным приятелям.

Миша, невнятно пробурчав что-то на приветствие и вопрос друга и скользнув по его сияющему, довольному лицу неприязненным взглядом, отвернулся, явно выказывая своё нежелание продолжать общение.

Однако такой холодный приём нисколько не обескуражил Макса. Он улыбнулся ещё шире и лучезарнее – видны были, казалось, все тридцать два зуба – и, выбросив вперёд руку, двинулся к Димону, как и прежде, подперев голову ладонями и уставив отсутствующий взор в никуда, восседавшему на пороге сарая.

– Ну чё, куда поедем?

Димон, услыхав этот вопрос, вздёрнул голову и немного ошеломлённо, будто не понимая, уставился на новоприбывшего, по-прежнему приветственно тянувшего ему руку.

– Чего?

– Куда, говорю, покатим сегодня? – повторил Макс, остановившись напротив товарища и продолжая держать кисть наперевес, точно собираясь вонзиться ею в напарника. – Какие планы на вечер?

Димон несколько мгновений молчал, чуть запрокинув голову и немного очумело глядя на возвышавшегося над ним приятеля, на круглой румяной физиономии которого сияла и переливалась счастливая глуповатая улыбка. Димоново же лицо, будто по контрасту, побледнело ещё больше и приняло землистый оттенок. А затем мучительно перекосилось, точно от внезапной боли. А ещё через секунду, так и не пожав протянутую ему руку, он поднялся и скрылся в сарае.

Макс, опустив наконец руку, проводил исчезнувшего с глаз друга недоумённым взглядом и с тем же выражением лица обернулся к Мише.

– А чё это с ним?

Миша сердито зыркнул на него и презрительно фыркнул:

– Ты совсем придурок, что ли?

Макс наморщил лоб, очевидно соображая, что он сделал не так. И, несмотря на свою всем известную – да и ему самому в какой-то мере – недалёкость, через минуту-другую догадался. Понял, что, так же как в доме повешенного не упоминают о верёвке, не совсем уместно было звать ехать куда-то товарища, которому не на чем больше ехать. Который, неизвестно на сколько времени, остался безлошадным и никак не мог прийти в себя после трагической гибели своего железного друга. Уразумев это, Макс скорчил сконфуженную мину, развёл руками и печально протянул:

– Э-эх…

Последовало молчание. Миша с рассеянным и безрадостным видом, хмуря брови и подобрав губы, поглядывал по сторонам, судя по выражению его лица, без малейшей надежды увидеть что-то интересное, способное отвлечь его от горьких размышлений, вывести из затяжной депрессии, вернуть утерянный вкус к жизни. Макс, поняв, что оба его друга, причём уже не в первый раз, пребывают в расстроенных чувствах и совсем не настроены на общение и приятное времяпрепровождение, разочарованно кривил лицо и подумывал о том, чтобы отправиться на поиски других своих приятелей, настроенных более жизнерадостно и дружелюбно.

Димон же по-прежнему находился в сарае. Оттуда доносилось лишь негромкое звяканье, – не зная, чем занять себя, он без всякой видимой цели перебирал инструменты, ставшие с некоторых пор совершенно ненужными и бесполезными и лежавшие мёртвым грузом. Затем, протяжно вздохнув и качнув головой, он сделал несколько шагов в глубь помещения, наклонился и резким движением откинул крышку погреба. Бросив туда беглый взгляд, ступил на ведшую вниз деревянную лесенку и стал спускаться. Пару минут его не было видно, слышались только какое-то шуршанье и глуховатый звон стекла. После чего раздалось невразумительное ругательство и приглушённый, почти неузнаваемый голос Димона:

– Миш, дай-ка мне фонарик. Он там, над стойкой висит.

Миша вошёл в сарай, пробежав глазами по увешанной всякой всячиной стене, увидел фонарь с продолговатой серебристой рукоятью и, взяв его, спустился вслед за напарником в погреб. Тот был достаточно просторен – метра три в длину и около двух в ширину, – однако всякому, оказавшемуся там, он казался тесным из-за высившихся вдоль стен грубых самодельных полок, сколоченных из крепких толстых досок и сплошь, почти впритык уставленных двух- и трёхлитровыми банками со всевозможными соленьями и вареньями. Весь дальний край помещения занимал отгороженный двумя досками угол, заполненный картошкой, пахучим сыроватым запахом которой был пропитан весь погреб. Правда, всё это было видно едва-едва – проникавший сверху свет, и так не слишком яркий, озарял лишь небольшой участок у входа в погреб, остальное же его пространство тонуло во мгле, плотневшей по мере удаления от люка и превращавшейся в дальнем углу в густой мрак.

Миша не стал углубляться в эту вязкую грязноватую тьму и, стоя возле лестницы, передал фонарь Димону, стоявшему возле банок и напряжённо, но, кажется, безуспешно вглядывавшемуся в их содержимое.

– Благодарю, – кивнул он, беря фонарь и включая его. – А то бабка сказала помидоров принести, а в этой темени хрен разберёшь, где что.

Миша боднул головой и слегка усмехнулся, глядя, как приятель, уже при свете, изучает длинный ряд пузатых банок, выбирая нужную ему.

– Ладно, – проговорил он немного погодя, – ищи свои помидоры, а я наверх. А то душновато тут как-то, – заметил он, чуть скривившись, и начал подниматься, спеша покинуть тёмное подземелье с его спёртым, застоявшимся воздухом.

Но в этот самый миг крышка погреба, словно опрокинутая чьей-то сильной рукой, с коротким резким стуком захлопнулась, погрузив помещение в почти полную темноту, так как свет Димонова фонаря был направлен в этот момент в глубину плотного баночного строя.

Миша, не успев ещё даже как следует удивиться, невольно подался назад, вниз, и чуть растерянно пробормотал:

– Это ещё что?

К нему немедленно присоединился Димон, тут же позабывший о помидорах и с раздосадованным видом приблизившийся к лестнице.

– Чё такое?

– Да вот, придурок этот приколоться решил, – сказал Миша, кивнув наверх. – Нашёл время шутки свои идиотские шутить.

Димон насупил брови, взглянул вверх и, направив туда же струю мутноватого бледно-жёлтого света, зычно выкрикнул:

– Алё, гараж! Ты там ваще охренел, что ли? Открой сейчас же!

В ответ не раздалось ни звука, ни шороха, ни вздоха. На поверхности царила полнейшая, совершенная тишина.

– Вот же дибилоид! – прошипел сквозь сцепленные зубы Димон и прибавил слово покрепче. – Послал бог недоумка на наши головы.

И, продолжая вполголоса сквернословить, он взобрался по лестнице наверх и попытался откинуть захлопнувшуюся крышку. Та не поддалась. Очевидно, её крепко придерживали с противоположной стороны. И у Димона не было никаких сомнений, кто именно это делает. Впрочем, тут и гадать особо нечего было.

– Слушай, Макс, пошутил и хватит, – стараясь держать себя в руках, произнёс Димон, хотя лёгкое дрожание в голосе выдавало его раздражение. – Мне сейчас не до твоих приколов. Настроение не то. Открывай давай!

Макс не откликнулся. По-прежнему ни единого звука не доносилось до оказавшихся в заточении друзей. Казалось, они остались в полном одиночестве.

– Слушай, ты, недоделанный! – уже не на шутку осердясь, воскликнул Димон, обращаясь к безмолвному проказнику. – Открой эту чёртову крышку! Я тебя пока по-хорошему прошу. Не доводи до греха. А то руки и ноги переломаю!

Но предполагаемый озорник молчал, будто воды в рот набравши. То ли не воспринимал Димоновы угрозы всерьёз, то ли, напротив, струхнул, что рассерженный приятель приведёт их в исполнение.

И тем самым ухудшал свою возможную участь, так как Димон, и без того пребывавший в прескверном расположении духа и явно не склонный в этом состоянии оценивать шутки, тем более такие глупые и примитивные, раздражался всё сильнее и после ещё одной безуспешной попытки откинуть запертую наглухо крышку, рявкнул что было мочи:

– А ну открой, урод!!! Открой сию же секунду! Я ж выберусь отсюда – по стенке тебя размажу. От тебя мокрое место останется. Ты меня знаешь!

И снова ноль реакции. Глубокая, не нарушаемая ни единым звуком тишина. Казалось, наверху, в сарае и около него, никого нет. Возможно, Макс просто отмалчивался. А может быть, испугавшись грозного тона и не менее грозных посулов товарища, предпочёл унести ноги.

– Вот же недоумок! – уже значительно тише, вероятно потеряв надежду докричаться до придурковатого друга, ругнулся Димон и ткнул кулаком в накрепко закрытую крышку. – Выберемся отсюда – прибью! Надолго меня запомнит, паршивец…

– Тихо! – вдруг оборвал его Миша, уже несколько мгновений с возраставшим беспокойством прислушивавшийся к непроницаемой, как казалось, тишине, царившей наверху.

Димон тут же умолк, и уже они оба услышали какую-то глухую возню, раздававшуюся над их головами. Как будто кто-то перетаскивал, с усилием волоча по полу, что-то тяжёлое и грузное. И остановилось это что-то аккурат над крышкой погреба, придавив её своей массой и окончательно отгородив узников от поверхности земли и лишив их всякой надежды выбраться наружу.

Но не это было самым страшным. Оторопели и окаменели от ужаса приятели, когда сверху до них донеслись до боли знакомые им частое нечленораздельное бормотанье и хриплый, дребезжащий смешок, через мгновение-другое заглохшие вдали.

XVI

Приятели посмотрели друг на друга. На обоих не было лица. Они всё поняли. Достигшие их слуха едва уловимые отзвуки старухиного голоса и её же язвительный смешок мгновенно всё им разъяснили. Это была не глупая шутка расшалившегося Макса, которого они поспешили обвинить и которому Димон сгоряча грозил ужасными карами. Всё оказалось гораздо серьёзнее и страшнее. Преследовавшие их таинственные нездешние силы заманили их наконец в ловушку, из которой им, похоже, было уже не вырваться. Всё то невероятное и непостижимое, что творилось с ними в последние дни, судя по всему, пришло к своему закономерному и неизбежному итогу, которого рано или поздно следовало ожидать. Ждать пришлось не слишком долго. Тот решительный и сокрушительный удар, в неотвратимости которого у друзей не было особых сомнений, обрушился на них внезапно и резко, когда они меньше всего этого ждали. Повергнув их в первые секунды, когда до них дошёл смысл совершившегося, в состояние глубокого шока.

Димон медленно, еле переставляя вдруг отяжелевшие ноги, спустился по лестнице и бессильно уронил своё также как будто погрузневшее тело на нижнюю ступеньку. Положив фонарь на пол, согнул спину и уныло повесил голову.

– Ну вот, кажется, и всё, – еле выговорил он тусклым, безжизненным голосом. Затем искоса поглядел на друга: – Ну, что скажешь?

Миша не проронил ни звука. Ему нечего было сказать. Всё было предельно ясно и без слов и не нуждалось в комментариях. Ясно как день, света которого они уже не имели возможности увидеть. Он затмился для них навсегда. С ними произошло самое жуткое, что только может произойти с человеком, то, от одной мысли о чём спирает дыхание и замирает сердце в груди. Они похоронены заживо! Замурованы, погребены в тесной, пропахшей сыростью и прелью яме, из которой им не выбраться никогда и ни за что. Тот, кто заключил их сюда, позаботился о том, чтобы они остались тут навеки. И чтобы ни одна живая душа не узнала о том, что они здесь, и не пришла к ним на помощь. Всё было отлично продумано, подстроено и осуществлено. Они были обречены на долгое, мучительное умирание от удушья в маленьком, наполненном кромешным мраком подземелье.

Последняя мысль – самая главная теперь для них – пришла им в голову почти одновременно. Миша нервно дёрнул плечом, втянул носом застывший вокруг затхлый, гниловатый воздух и полуобернулся к напарнику.

– Как думаешь, на сколько нам хватит воздуха?

Димон вяло мотнул головой.

– На несколько часов, не больше… Вход закупорен надёжно, тут можно не сомневаться. Других отверстий, отдушин нету. Так что используем тот кислород, что есть здесь, – а его тут явно не очень много, – и н-начнём… умирать… – заключительные слова он произнёс упавшим, прерывистым, чуть слышным голосом, как если бы уже ощутил недостаток воздуха и первые признаки удушья.

Миша после этих его слов, вероятно, почувствовал то же самое. Потянув ноздрями разлитый кругом густой, пропахший землёй воздух, он болезненно скривился и, словно поражённый внезапным изнеможением, опустился прямо на сырой цементный пол и сжал голову руками. Ему показалось, что он в могиле. Погребён заживо. Загнан страшной неведомой силой, неизвестно за что и почему ополчившейся на них, в глухое, отрезанное от всего мира подполье, откуда ему уже не выйти. Он не увидит больше солнечного света, не вдохнёт свежего воздуха. До самого последнего мгновения его жизни, которой осталось уже совсем немножко, перед глазами у него будет непроницаемая, неподвижная чёрная пелена, на фоне которой лишь время от времени возникали неясные, размытые картины и образы – слабые, замиравшие отблески его затухавшего сознания, смутные воспоминания о былом и пережитом. А в ушах будет стоять немая, беспредельная, звенящая тишина, какая бывает только в могиле, в царстве мёртвых, где некому нарушать её, где может быть только вечное, абсолютное безмолвие, равного которому нет.

И единственное, что будет хоть немного оживлять и скрашивать финальные секунды его жизни, отдаваясь при этом в сердце острой, ноющей болью, – это память о том, что в ней было. Далёком и близком, хорошем и плохом, радостном и печальном. Хотя, скорее всего, он не станет вспоминать о плохом и грустном. Ведь хорошего и приятного было неизмеримо больше. А всё скверное и невесёлое, что было в его жизни, казалось ему теперь, когда эта самая жизнь была на исходе, таким незначительным, несущественным, ничтожным. Все его невзгоды, неурядицы, горести и проблемы, представлявшиеся ему некогда такими важными, серьёзными, порой неразрешимыми, бывшие источником стольких волнений, переживаний и тревог, сейчас вызывали у него лишь мягкую, снисходительную усмешку. В преддверии смерти, ледяное дыхание которой он уже явственно ощущал на своём лице, все его прошлые неприятности и затруднения стали казаться ему невинной детской игрой, в которую он невольно заигрался и сам не заметил, как очутился у края пропасти…

– Э-э нет, я так легко не сдамся! – донёсся до него из темноты хрипловатый, отрывистый, с истерическими нотками Димонов голос. – Уморить меня в моём собственном погребе вам не удастся. Этот номер у вас, кто б вы там ни были, не пройдёт. Хрена лысого!

С этими словами Димон, как ужаленный, вскочил со своего места, быстро взобрался по лестнице и принялся неистово, напрягая все силы, ломиться в запертую крышку погреба. Стучал кулаками, упирался в неё попеременно то ладонями, то плечами, то всей верхней частью спины, шеей и затылком.

Результат был равен нулю. Крышка даже не шелохнулась. Словно была не из дерева, а из чугуна. И даже Димону, как ни был он в этот момент взбудоражен, стало ясно, что сверху на неё навалена такая тяжесть, сдвинуть которую не в его, а возможно, вообще ни в чьих силах.

Его возбуждение спало. Так же резко, как и возникло. Будто внезапно обессилев, он застыл на верху лестницы, тяжело дыша и невнятно бормоча что-то. Потом, еле двигая вдруг онемевшими конечностями, спустился вниз и сел на прежнее место, на нижнюю ступеньку лестницы. Поставил локти на колени и уронил голову на ладони. Ероша волосы и незряче уставившись в тёмную пустоту, принялся чуть раскачиваться из стороны в сторону, тоскливо, задыхающимся голосом приговаривая:

– Хос-споди… что ж это такое творится?.. Как же это так вышло?.. Что же делать?.. Что делать?..

Миша, слушая эти жалобные причитания товарища, мрачнел всё больше. Если уж его друг, обычно такой сдержанный, уравновешенный, волевой, даже в самых сложных и опасных переделках, в которых они нередко оказывались, не терявший присутствия духа и хладнокровия и умевший находить выход из самых трудных ситуаций, пал духом и отчаялся, значит всё действительно очень плохо. Миша, разумеется, и так знал это, но поведение приятеля подчеркнуло это с особенной очевидностью, подействовало на него удручающе и ещё раз убедило в том, что их положение, по-видимому, совершенно безнадёжно.

– Может, о нас всё-таки вспомнят? Хоть кто-нибудь, – вымолвил он, сам не очень-то веря в то, что говорил.

Ещё меньше верил в это Димон. С той стороны, где он сидел, донёсся дробный мятый смешок.

– Вспомнят? Как же, держи карман шире. Не для того нас сюда заманили и заперли тут, чтобы…

Он не договорил. То ли сбился с мысли, то ли не смог продолжать из-за охватившего его вдруг волнения. Или, может быть, гнетущей предсмертной тоски, захлестнувшей его именно сейчас, когда он в полной мере осознал весь ужас их положения. После минутного тягостного молчания раздался его заунывный, надорванный голос, ронявший слова как тяжёлые камни:

– Как же глупо всё получилось… глупо и нелепо… Не думал, что так жизнь придётся закончить… – И, помолчав ещё чуть-чуть, проговорил немного другим тоном, будто продолжая давешний разговор: – Да, ты, наверно, прав. Дурака мы сваляли тогда, попёршись к ней в гости… Вернее, я свалял. Признаю… Вот уж не думал… даже в голову не могло прийти, что так всё обернётся… Но прошлого не воротишь, – его голос стал холодным и отчуждённым – он менялся в зависимости от извивов смятенной Димоновой мысли. – И ничего не исправишь. Всё случилось так, как случилось. И, вероятно, по-другому и быть не могло… Видишь, я стал фаталистом!

Он опять разразился натужным, ненатуральным смехом, быстро, впрочем, увядшим. И снова затих. И лишь спустя какое-то время, когда Миша уже начал думать, что приятель умолк окончательно, из темноты послышался его слабый, придушенный голос:

– Проехать бы ещё хоть раз на велике… Пронестись с горы на всей скорости, без тормозов… И чтоб ветер в лицо… Тогда, может, и умирать было б не так страшно. А так… – он вновь не закончил фразы и лишь глухо простонал.

Слова напарника навели Мишу на похожие мысли. А чего бы он хотел в эти последние минуты своей жизни? И долго он не думал. Ответ явился почти сразу же, сам собой. Конечно же, увидеть её, Ариадну! Очень уж много он думал о ней, порой даже не замечая этого и не придавая этому особого значения. Слишком прочно она вошла в его мысли и чувства, заняв в них господствующее положение и ни с кем не желая делиться своей властью над ними. Как-то незаметно она стала едва ли не главным и самым важным человеком в его жизни, потеснив всех остальных дорогих ему людей и выйдя на первый план. И забавнее всего было то, что сама она даже не знала об этом. О том, как много значила для него, какую роль играла в его жизни. В лучшем случае догадывалась. Да и то вряд ли. Ведь она не любила его, он был неинтересен ей. А значит, и чувства его были ей безразличны. Они так и остались один для другого чужими людьми, не имеющими друг с другом ничего общего. Встретились, пообщались и разошлись. Только для неё эта встреча ничего не значила и не оставила ни малейшего следа в её сердце. Его же сердце она разбила вдребезги, сразила его наповал, перевернула его жизнь раз и навсегда. И даже теперь, на исходе этой самой жизни, по-прежнему не даёт ему покоя. И он в эти жуткие предсмертные мгновения, уже ощущая недостаток воздуха и чувствуя, как на его лбу и лице выступает холодный пот, всё равно думает о ней. Только о ней. Ни о ком другом…

Впрочем, мысли эти были всё менее чёткими, стройными, последовательными. Чем дальше, тем больше они путались, мешались, толпясь в его воспалённом мозгу плотной беспорядочной гурьбой. И образ Ариадны, наверное, в последний раз вспыхнувший перед ним яркой сияющей звездой, начал мутнеть, расплываться, меркнуть, заволакиваясь колышущейся серой дымкой, неумолимо стиравшей её черты, не давая ему напоследок насмотреться на них. А вскоре и скрывшая её облик пелена рассеялась, поглощённая непроглядной, чёрной, как беззвёздная ночь, тьмой, неподвижной и вязкой, как дёготь. И он понял, что это. Это была смерть! Беспредельная, безликая, бесстрастная. Обволакивавшая его мягкими незримыми путами, заключавшая в свои нежные объятия, ласково, как мать, баюкавшая и усыплявшая. До тех пор, пока лёгкая дремота не превращалась в крепкий глубокий сон. Оказывавшийся вечным.

И он понимал это. Как ни странно, довольно отчётливо. Мысль о смерти была последней явственной и сознательной его мыслью, лишённой посторонних наслоений. И, опять-таки как ни странно, она больше не пугала его. Не повергала его в столь естественный для человека дремучий, первобытный ужас перед неизведанным и непоправимым, перед дорогой в никуда, откуда нет, не может быть возврата. Он смирился с неизбежностью, покорился, обмяк. Мимолётное воспоминание об Ариадне было последним, что связывало его с жизнью. Оно рассеялось, потухло, как догоревшая свеча, и его гаснущее сознание до краёв затопила безбрежная могильная тьма, подобно чёрной дыре пожирающая всё живое без остатка.

И уже будто сквозь сон или откуда-то издалека до него донеслась какая-то возня, выкрики, стуки. Пробуждённый ими, он приподнял отяжелевшие веки и различил впотьмах смутную изломанную фигуру, что-то делавшую на верху лестницы, под потолком. Он понял, что это Димон, очевидно в заключительном отчаянном порыве, ринулся на штурм намертво запертой крышки погреба, преградившей им путь к жизни. Результат был предсказуем: поколотив в незыблемую, как крепостная стена, крышку уже не очень крепкими кулаками, а затем другими частями тела, накричавшись до хрипоты, он, не удержавшись на лестнице, оступился и покатился вниз, пересчитав все ступеньки. Рухнул на пол и затих. Если бы не вырывавшееся из его стеснённой груди неровное, прерывистое дыхание и раздававшиеся время от времени тихие жалобные стоны, можно было бы подумать, что он уже при смерти.

Впрочем, Мише было всё равно. Жив его товарищ или нет, какое это уже имело значение? Его, в принципе, слабо волновало даже то, жив ли ещё он сам. Тем более что он уже не мог дать утвердительный ответ на этот вопрос – его одолевали всё более серьёзные сомнения по этому поводу. Поднимавшийся от ледяного сырого пола и пронизывавший его насквозь холод и затхлый неживой воздух, который он всё с большими усилиями, как будто урывками, вдыхал, вроде бы свидетельствовали о том, что он ещё не отошёл в мир иной. Но в то же время всё более сгущавшаяся вокруг него, наплывавшая на него всё новыми волнами, казалось, проникавшая в него, заполнявшая его беспросветная смоляная тьма говорила об обратном. О том, что если он и жив пока, то это ненадолго. Смерть уже распахнула перед ним свои широкие врата, в которые войдут все, без разбора. Всем хватит места, никому не будет отказа. А минутой раньше, минутой позже произойдёт это – какая разница? Что значат наши минуты, часы, дни в сравнении с вечностью? Что значит вся человеческая жизнь, с её тревогами, суматохой, шумом, нескончаемым бессмысленным движением и суетой, волнообразно сменяющими друг друга радостями и печалями, победами и поражениями, удачами и провалами, рядом с холодным, безмятежным, бездонным спокойствием смерти, умиряющей, равняющей, стирающей всё и вся? Итог один. Один для всех. Неминуемый, неотвратимый, неумолимый…

– Алё, дружбан, очнись! – неожиданно ворвался в его замогильные думы, разогнав и рассеяв их, как стаю воронья, взволнованный, прерывающийся голос. И одновременно обступившую его, словно въевшуюся в него темень разорвал яркий белесый свет, больно ударив его по глазам, уже привыкшим к кромешному мраку.

Миша вздрогнул, приподнялся с пола, на котором он свернулся калачиком, и очумело уставился на бившее ему в лицо мощное ровное сияние. Уж не этот ли свет видят все умершие, отправляясь в долгий, не имеющий конца путь? – мелькнула у него в голове первая мысль, показавшаяся ему в этот момент наиболее правдоподобной.

Но продолжавший звучать рядом с ним возбуждённый, срывающийся голос, совсем не похожий на пение ангелов, понемногу возвратил его с небес, куда он явно раньше времени вздумал воспарить, на землю. Или, вернее, в неглубокое душное подземелье, где они по-прежнему пребывали взаперти, без особых надежд вырваться наружу.

– Ну давай же, просыпайся! – не переставал взывать к нему хриплый, захлёбывающийся голос, сопровождавшийся мельтешившим перед его неосмысленным, невидящим взором светом. – Нашёл время валяться! Рановато ты лапки поднял – мы ещё повоюем.

С кем собирался воевать Димон – частично опомнившийся Миша признал наконец в говорившем напарника – в запертом погребе, где были только они двое, Миша не знал. Он менее всего расположен был сейчас даже к малейшим умственным усилиям. Он ничего не соображал. Он походил на лунатика, резко выведенного из своего странного оцепенения и с огромным трудом возвращающегося к действительности.

Димон постарался ускорить этот процесс. Он схватил друга за плечо и сильно затряс его, точно пытаясь стряхнуть начавшую овладевать им омертвелость, грозившую обратиться в смертный сон.

– Да очухаешься ты, мать твою! – орал он при этом как оглашенный, так что у Миши зазвонило от его воплей в ушах. – Хватит тупить! Нам каждая секунда дорога.

Но понадобилась ещё минута или две, прежде чем Миша более-менее пришёл в себя и взглянул на товарища осмысленным взором. Тот, заметив это, прекратил тормошить его, отвёл свет фонаря чуть в сторону и, приблизив лицо к лицу приятеля, гораздо тише и спокойнее проговорил:

– Ну наконец-то! Живой, слава богу. А то я уж подумал…

Миша, глаза которого, привыкшие к густой тьме, никак не могли освоиться с сиянием фонаря, казавшимся ему ослепительным, болезненно морщился и загораживал их рукой. А затем, в очередной раз судорожно глотнув тяжёлый, непригодный для дыхания воздух, в котором уже почти не осталось кислорода, с усилием выдавил:

– Толку-то… Всё равно нам недолго осталось… Зря ты меня растолкал. Мне было уже почти хорошо…

– Тихо! – прикрикнул на него Димон и крепко стиснул его плечо, как если бы в нём неведомо откуда обнаружилась недюжинная сила. И, понизив голос, прошептал: – Слушай!

Миша, невольно, а точнее, безвольно повинуясь другу, прислушался. И поначалу ничего не уловил: в ушах его всё ещё стоял звон, рождённый недавними криками Димона, слишком резко разорвавшими царившую до этого в погребе абсолютную тишину. Но постепенно звон утих, и во вновь наступившем глубоком безмолвии Миша довольно чётко различил приглушённое шуршание и сливавшееся с ним тонкое попискивание.

– Что это? – по-прежнему плохо соображая, вымолвил он, удивлённо взглянув на товарища.

Тот выразительно вскинул бровь.

– Мышь. Или крыса… Кажись, где-то там, – он кивнул на дальний угол помещения, где за дощатой загородкой была свалена картошка, и направил туда свет фонаря.

Миша, как и прежде недоумевая, обратил туда же потерянный, непонимающий взгляд. И так же растерянно протянул:

– И что-о?.. Что нам это даёт?

– А вот сейчас посмотрим, – сквозь стиснутые зубы процедил Димон. – Авось что-нибудь и даст.

И двинулся в указанном направлении, провожаемый безучастным, чуть одурелым взором приятеля. Пару минут он безразлично и бездумно смотрел на Димона, который, сначала, будто в раздумье, остановившись перед грудой картофеля, затем, словно уловив или почуяв что-то, упал на колени и принялся разгребать эту довольно внушительную кучу обеими руками, разбрасывая картофелины в разные стороны и глухо рыча от охватившего его странного, непонятного воодушевления. Могло показаться, что он обезумел. Что безнадёжность их положения, мысли о близкой смерти, начинавшееся удушье разрушительно подействовали на его мозг, не выдержавший такого напряжения, давший сбой и от недостатка кислорода начавший угасать. Но Мише, похоже, не было до этого никакого дела. Некоторое время поглядев на неистовствовавшего напарника пустыми, стеклянными глазами, он, видимо утомившись этим необычным зрелищем, опустил веки, уронил на грудь упорно клонившуюся вниз бронзовевшую голову и стал понемногу оседать на пол.

Но Димон не дал ему снова впасть в забытьё, на этот раз уже вполне могшее стать смертельным. Он вдруг прекратил свои размашистые беспорядочные движения и огласил погреб оглушительным ликующим воплем:

– Смотри, Мишаня! Смотри-и-ы!..

Миша, словно недовольный тем, что неугомонный товарищ не даёт ему покоя и то и дело нарушает его сон, поморщился, как если бы готовился заплакать, и обратил на друга апатичный, ничего не выражавший взгляд. Но тот, в своём радостном возбуждении, по-прежнему несколько напоминавшем сумасшествие, не замечая этого, энергично махал рукой и, не переставая, подгонял чуть живого приятеля:

– Давай, давай, ползи сюда. Резче! Ты погляди только, что тут такое!

Но вялый, инертный Миша не спешил двигаться с места. На его мертвенно бледном, изнурённом лице, как и прежде, было написано недовольство и недоумение. А кроме того, смертельная усталость и безмерное равнодушие. К окружающему миру, которому не было больше до него никакого дела, шумевшему где-то там, наверху, за пределами тесного, заставленного банками и заваленного картошкой погреба, которому суждено было стать его могилой. К самому себе, своей участи, своей уже едва теплившейся в нём, утекавшей из него по капле жизни. К обезумевшему напарнику, не перестававшему оживлённо жестикулировать и настойчиво призывать его смотреть на что-то. Но он меньше всего хотел сейчас смотреть на что-то, пусть даже очень любопытное и интригующее. Он желал только одного – поскорее лечь на этот влажный ледяной пол, уронить голову на его неровную шероховатую поверхность, по которой бегали юркие скользкие мокрицы, и закрыть глаза. Чтобы, вероятнее всего, никогда уже не открыть их, погрузившись в глубокий, беспредельный и безбрежный, длиною в вечность сон.

Но то, чего не мог изменить своими истошными воплями Димон, изменило лёгкое, едва уловимое дуновение свежего воздуха, коснувшееся вдруг измученного, застылого, как посмертная маска, Мишиного лица. Оно подействовало на Мишу как удар хлыстом. С необыкновенной живостью он вскочил с пола, на котором умостился было, чтобы забыться навсегда, и ошеломлённо огляделся вокруг, ловя носом и ртом этот кусочек животворного воздуха и пытаясь определить, откуда от донёсся, откуда он взялся в закрытом, закупоренном подземелье, в безвоздушном пространстве, пронизанном запахами гниения и смерти. И, по-видимому, ещё не веря своим ощущениям, полагая в глубине души, что он обманулся, что как умирающему от жажды чудится в предсмертных грёзах вода, так и ему, задыхающемуся, полумёртвому, представилось напоследок чистое, живительное дуновение. И даже эта мимолётная иллюзия заставила его подскочить с пола, освежила его мысли, почти вернула его к жизни.

Окончательно же он вышел из так долго владевшего им столбняка, когда его обострившееся до предела обоняние среди застывшей вокруг духоты, от которой спирало дыхание и останавливалась кровь в жилах, уловило аромат свежести, чистоты, жизни. Скорее всего, это совсем не был аромат, но ему в тот момент почудилось именно так. Кажется, никогда ещё он не вдыхал такой сладостный, кружащий голову воздух, напоминавший благоухание цветов в палисаднике или многообразные полевые и лесные запахи, которые приносил ветер из-за реки. Он всей грудью, широко открыв рот и раздувая ноздри, дышал им и никак не мог надышаться. И, определив наконец, откуда он несётся, Миша, чудесным образом ожив и взбодрившись, в мгновение ока оказался рядом с приятелем и обратил взгляд туда же, куда был устремлён остановившийся, горевший ярким огнём Димонов взор.

В самом дальнем конце погреба, в углублении между основанием стены и краем пола, среди раскиданной во все стороны картошки зияла небольшая чёрная дыра с изломанными, будто обгрызенными краями. Оттуда и струился воздух. Совсем не свежий и не чистый, скорее наоборот. Но умиравшим от удушья друзьям он показался именно таким. И, сидя возле черневшего в углу отверстия и не отрывая от него сверкающих, заворожённых взглядов, как если бы они смотрели не на дырку в полу, а на внезапно открывшиеся их взорам золотые россыпи, они вдыхали этот воздух полной грудью, чувствуя, как их лёгкие расширяются, в головах проясняется, застывшая кровь начинает быстрее бежать по венам. Чувствуя, что они снова живут, что смерть, прильнувшая к ним вплотную и наложившая было на них свою холодную костлявую руку, поневоле отступилась от них.

– Что это? – чуть отдышавшись, но по-прежнему сдавленным, придушенным голосом спросил Миша, не отрывая зачарованного взгляда от спасительного отверстия.

Димон дёрнул плечом и прищурил глаза.

– Кто-то явно жрал мою картошку… Ну, для мышей дырка явно великовата. Значит крысиная.

Миша с сомнением качнул головой.

– Да и для крыс, пожалуй, большевата.

– Ну это смотря какие крысы, – сказал Димон, значительно шевельнув бровью. – Я тут намедни видал один экземплярчик… – он не договорил и хмуро осклабился.

Миша непонимающе взглянул на него.

– Ты это о чём?

– Да неважно, – небрежно взмахнул рукой Димон. – Сейчас перед нами стоит задача посерьёзнее: как выбраться отсюда?

Миша сокрушённо пожал плечами.

– Как же тут выберешься? Дыра большая, конечно, но для нас всё-таки маловата. Голова даже не пролезет. А всё остальное и подавно.

– Что ж ты предлагаешь? – покосился на него Димон.

Миша замялся. У него не было никаких предложений. Хотя от притока кислорода в мозг мысли его сделались гораздо яснее, но всё же пока не настолько, чтобы он мог измыслить что-то оригинальное. А потому, подумав немного, он неуверенно пробормотал:

– Ну, будем сидеть тут… ждать… Авось нас хватятся… Тут хотя бы воздух есть – не помрём…

Димон криво усмехнулся.

– Хватятся, говоришь… А ты уверен в этом? А если не хватятся? Что ж нам, так и торчать здесь возле этой дырки и ожидать, пока нас вызволят? Боюсь, долго ждать придётся… Учитывая, с чем мы имеем дело, – многозначительно прибавил он.

Миша, будто вспомнив о чём-то, о чём он успел ненадолго забыть, нахмурился и согласно кивнул. И, не зная, что сказать, растерянно покачал головой.

Но поддержка товарища Димону, вероятно, была уже не нужна. К нему постепенно вернулись привычные ему решительность и готовность действовать, и он, сжав кулаки, твёрдо произнёс:

– Нет! Сидеть тут и ждать у моря погоды я не хочу. Мы уже досиделись до того, что ещё несколько минут – и отправились бы к праотцам. А я чёт не спешу туда.

– Я тоже, – как эхо, повторил за ним Миша.

Однако Димон уже не слушал приятеля. От слов он перешёл к делу. Он ринулся к отверстию, из которого не переставал сочиться спасший их от неминуемой гибели воздух, и, разбросав продолжавшую частично загромождать его картошку, схватился за его острые, выщербленные края и попытался выломать их, стремясь хоть немного расширить дыру.

Результат превзошёл все его ожидания. Куски цемента, очевидно, так отсырели, что почти при первом же прикосновении к ним отвалились, словно были из трухи. Отверстие мгновенно стало достаточно широким и просторным, и воздух хлынул оттуда ещё более мощной волной.

Но не это поразило напарников. А совсем другое. Когда в образовавшееся обширное углубление Димон устремил свет фонаря, то едва не вскрикнул от удивления. Свет выхватил из темноты уходящий куда-то узкий извилистый лаз.

XVII

Несколько мгновений друзья изумлённо глядели в открывшееся перед ними пустое пространство, наличие которого они менее всего подозревали рядом с погребом.

– Что это? – в который уже раз за время их пребывания здесь спросил Миша, переводя на товарища недоумённый взгляд.

Димон чуть ухмыльнулся.

– Ну, если меня не обманывает зрение – подземный ход.

От этих слов Мишино удивление как будто возросло ещё больше.

– А… а ты знал о нём? – с запинкой произнёс он.

Димонова усмешка стала более явной.

– Можешь представить себе – нет.

Миша, по-прежнему с растерянным и непонимающим видом, дёрнул плечом и опять обратил взор в глубину уходившего вдаль лаза, освещённого беловатым, чуть подрагивавшим сиянием фонаря. Это сосредоточенное созерцание, длившееся около минуты, навело его на следующую мысль:

– Не, это явно не крысиная нора.

– Ты поразительно догадлив, друг мой, – хмыкнул Димон.

Миша кивнул, точно соглашаясь. И, продолжая, как околдованный, смотреть в терявшуюся в потёмках глубь подземного хода, предположил:

– Может, кротовая?

Димон не ответил. Он, казалось, задумался. Его насупившийся лоб пересекла длинная изогнутая складка.

Миша между тем, не переставая с наслаждением вдыхать сквозивший из пролома в стене прохладный воздух, пронизанный запахом сырой земли, поинтересовался:

– А куда она ведёт?

Лицо Димона стало серьёзным. Мельком взглянув на приятеля, он подумал ещё чуть-чуть, тряхнул головой и процедил сквозь зубы:

– А вот это мы сейчас узнаем.

И, двинувшись вперёд, протиснулся в зиявшую перед ними амбразуру и пополз по неведомо кем вырытой норе, усиленно работая руками и ногами и подсвечивая себе путь фонарём.

Миша, в отличие от напарника, был настроен далеко не так решительно. Он, в принципе, был не прочь посидеть тут ещё неизвестно сколько, ничего не предпринимая и ожидая, что всё разрешится как-нибудь само собой, без особых усилий с его стороны. Но не в меру активный товарищ нарушил эти его планы, и Миша, совсем не хотевший куда-либо отправляться, тем более таким необычным способом, но ещё менее желавший оставаться в погребе в одиночестве, помявшись и недовольно покривив лицо, вынужден был также тронуться с места и нехотя последовать за приятелем.

Уже очень скоро выяснилось, что продвигаться по лазу не слишком лёгко и удобно. Он был довольно узким, и даже худощавые Димон и Миша пробирались по нему с немалым трудом. Замедляли их движение и то и дело попадавшиеся на пути камни с острыми краями, больно впивавшиеся в тела и до крови царапавшие кожу, а также осыпавшаяся земля, норовившая попасть им в глаза и рот.

Помимо физических неудобств, возникали, прежде всего у Миши, тревоги другого рода. В загромождённом их телами проходе вскоре снова стало не хватать воздуха, и Миша, ползший вторым, почувствовал это особенно отчётливо. К нему тут же вернулся покинувший было его страх задохнуться. Он принялся, широко раскрывая рот, хватать им спёртый, нечистый воздух, поступавший в подземелье непонятно откуда, и выказывать признаки беспокойства и нетерпения, выражавшиеся в протяжном постанывании и недовольном ворчании.

Это не осталось не замеченным Димоном.

– Чё ты там пыхтишь? – проговорил он, с трудом полуобернувшись к спутнику.

– Душно, – прохрипел в ответ Миша, выплёвывая попавший в рот и скрипевший на губах песок.

Димон, чуть помедлив, промолвил:

– Потерпи. Я не думаю, чтоб эта нора была слишком длинной. Скоро мы должны выбраться.

– Куда? – продолжая отплёвываться, спросил Миша.

Димон опять ответил не сразу. Бросил взгляд вперёд, на убегавший неведомо куда подземный тоннель, озарённый неверным трепещущим светом его фонаря, и тихо проронил:

– Куда-нибудь.

Но его надежды не оправдались. Они всё ползли и ползли, а нора и не думала заканчиваться или выводить их куда-либо. Она не расширялась и не сужалась, не отклонялась вверх или вниз, не сворачивала вправо или влево, в лучшем случае чуть-чуть клонилась туда-сюда. Но ни малейших намёков на её окончание не наблюдалось. Сколько ни вглядывался Димон вдаль, он не замечал там ни малейшего просвета, ничего, что указывало бы на завершение их пути и избавление от продолжавшей тяготеть над ними угрозы. И это начинало всерьёз беспокоить его. В нём снова всколыхнулись угасшие было опасения и тревоги, в голове зашевелились мрачные мысли. Уж не ловушка ли это? Что если проклятая старуха решила просто позабавиться над ними таким образом, продлить их мучения? Заставить их, как земляных червей, без толку ползать по этой странной норе, где они в конце концов, выбившись из сил и отчаявшись, прекратят свои судорожные попытки спастись и испустят дух? И даже останков их не найдут в плотной земляной толще. А если и обнаружат когда-нибудь случайно, то это будут уже даже не трупы, а жалкие, истлевшие, изъеденные червями скелеты, которые невозможно будет опознать…

От этих чёрных дум и немедленно возникших в воображении жутких картин Димона передёрнуло. В груди опять, как недавно в погребе, стеснилось дыхание. Но не от недостатка воздуха – хотя этот недостаток уже явственно ощущался, – а от охватившего его липкого страха при мысли о том, что его предположения могут оказаться верными. Была в этом какая-то утончённая, изощрённая, прямо-таки дьявольская жестокость – дать им надежду на спасение, поманить ею, как детей сладостью, а затем, когда они почти уверовали в избавление, вновь швырнуть их на дно ещё большей безнадёжности и отчаяния.

Но одновременно эти безотрадные соображения как будто придали ему новых сил. С внезапно вспыхнувшими в нём яростью и энергией, стиснув зубы и издавая горлом глуховатое рычание, он задвигал локтями, пробираясь всё дальше и дальше по этому казавшемуся бесконечным и неодолимым подземному пути, уже не очень заботясь, поспевает ли за ним спутник.

Ослабший, выдохшийся Миша, снова ощутивший явные признаки удушья, действительно не поспевал. Последние несколько минут он буквально выбивался из сил, стараясь не отстать от более деятельного и подвижного напарника, неудержимо продвигавшегося вперёд, в неизвестную тёмную даль. Но когда тот, будто почувствовав вдруг второе дыхание, резко ускорился и оторвался от изнурённого, едва дышавшего друга, Миша, испугавшись, что приятель решил спасать только свою жизнь и задумал бросить его одного в этом тесном, душном земляном склепе, где он обречён на скорую и неминуемую гибель, – возвысил, насколько это было возможно, свой слабый, надорванный голос:

– К-куда ты?

Димон приостановился, дёрнул головой и метнул вспять беглый, горевший лихорадочным огнём взгляд.

– Чего тебе? – грубоватым, немного раздражённым тоном выговорил он. И тут же осёкся, разглядев в пыльной коричневой полутьме измождённое бескровное лицо приятеля, искажённое страдальческой гримасой, и особенно застывшие на нём неподвижные расширенные глаза, полные такого невыразимого страха и смертной тоски, что Димон невольно дрогнул и потупился. «Неужели и у меня сейчас такое лицо?» – мелькнуло у него в голове. И почти сразу же – другая мысль: «Наверно, именно такой взгляд у человека, когда он видит перед собой Смерть!»

Около минуты друзья не двигались и не произносили ни слова. Лишь тяжело, натужно дышали, отплёвывались и кривили лица. В головах у них были одни и те же мысли. О том, что, похоже, они проиграли, что, поверив в призрачную надежду, попали в ловко расставленную им западню, что им не разомкнуть плотно сковавшую их земную твердь, что двигаться куда-либо уже не имеет смысла – ни вперёд, ни назад дороги для них больше нет, – и, скорее всего, им суждено умереть здесь, на этом клочке нескончаемой норы, по-видимому ведущей в никуда.

– Э-эх, – тоскливо протянул Миша, горестно качая головой. – Надо было всё-таки остаться там, в погребе… Может, хоть какой-то шанс был бы… А так…

Димон, почувствовав в этих словах укор, хотел было возразить, но не стал. Ему показалось неуместным и глупым затевать спор в подобной ситуации, когда им обоим, вероятнее всего, оставалось жить всего ничего.

Очевидно, в том же направлении двигались и Мишины мысли. Помолчав несколько мгновений, он надломленным, замирающим голосом прошептал:

– А впрочем, какая разница? Конец-то всё равно один… Всё было предопределено… неизбежно… – и, уже беззвучно шевеля иссохшими пепельными губами, он неслышно бормотал что-то ещё некоторое время.

Димон ограничился сумрачным взглядом, брошенным на приятеля. Сказать ему было нечего, успокоить и подбодрить напарника нечем. Он сам нуждался сейчас в этом не меньше. Потому что уже не сомневался, что всё кончено. Что в своём бесплодном слепом движении они достигли того предела, за которым – ничего. Лишь пустота, мрак и вечное безмолвие.

Затем, уже ни на что не надеясь, скорее машинально, он устремил взгляд вперёд, озарив убегавшую в никуда нору дрожащим, чуть притухшим светом. И не поверил своим глазам – бледный мутноватый луч нащупал в нижней части лаза, в трёх-четырёх метрах от него, смутно видневшийся чёрный провал! Димон, чаще задышав от волнения и ощутив прилив мгновенно вспыхнувшей надежды, зафиксировал пучок света на нежданно-негаданно представшем перед его взором ещё одном отверстии – очевидно, боковом ответвлении тоннеля, по которому они уже так долго и так безуспешно ползли. Правда, этот новый ход, по всей видимости, вёл вниз, в глубь земли, то есть совсем не туда, где стремились оказаться измученные, полумёртвые спутники, уже почти не чувствовавшие своих онемелых, затёкших тел. Но всё же это было кое-что, хоть какой-то новый путь. А любой новый путь – это новая надежда. Осуществится она или нет – неизвестно, но даже эта минутная её вспышка, пусть даже обманчивая, – это всё-таки лучше, чем лютое, мертвящее отчаяние, владевшее им только что. И, как знать, может быть, этот внезапно возникший перед ними сторонний лаз, вроде бы ведший вниз, в конце концов каким-то необыкновенным образом выведет их наверх, на поверхность земли? Туда, где светит солнце и веет ветер, где шумит листва, поют птицы и со всех сторон несутся обильные, многообразные звуки жизни. Где нет этой угнетающей, давящей могильной тишины, от которой недолго сойти с ума. Где можно дышать полной грудью и не бояться, что следующий вздох может стать последним. Где можно жить… просто жить…

Хаотичные, скученные мысли и чувства, нахлынувшие на Димона вместе с нежданной надеждой на спасение, были прерваны какими-то странными звуками, вдруг донёсшимися из глубины тоннеля. Это было не то рычание, не то чавканье, не то клацанье зубов. А вернее, всё это разом. Могло показаться, что там, в расстилавшейся поблизости непроглядной тьме, притаился неведомый подземный зверь, почуявший приближавшуюся к нему добычу и выражающий по этому поводу бурную голодную радость.

Впрочем, Димон в первое мгновение ещё не хотел верить в это. Это было слишком страшно. Переход от мимолётной, призрачно блеснувшей надежды к новому неимоверному ужасу был чересчур резок. Димон поднял глаза и с замиранием сердца вгляделся в застывшую впереди чернильную темень.

И содрогнулся от дикого, облившего душу страха. Из мрака на него взглянули чьи-то круглые огненно-красные глаза, мрачно сверкнувшие хищным плотоядным огнём. И почти одновременно снова, на этот раз более явственно, лязгнули зубы неизвестного подземного существа.

Димон раздумывал совсем недолго, считанные мгновения, – он знал, что у него не было времени на размышления, на обдумывание ситуации и поиск выхода из неё. Ему некуда было бежать – он был стиснут со всех сторон плотной осыпающейся землёй. Путь назад тоже был отрезан – там точно так же был заключён в тесном земляном плену его полуживой, задыхающийся товарищ, ещё ничего не знавший о нависшей над ними новой смертельной угрозе. Он был в западне. Путь был только один – добраться, если получится, до только что обнаруженного им, черневшего впереди провала и, отдавшись на волю случая, прыгнуть туда. Шансы на удачу невелики – ведь при этом ему придётся практически вплотную сблизиться с загадочным врагом, который тоже наверняка не будет сидеть на месте, – но выбора всё равно не было. Или попытаться в отчаянном порыве спастись, или спустя несколько секунд, вероятнее всего, быть разорванным рычащей красноглазой тварью.

Димон сосредоточился, напрягся, как пружина, метнул острый, казалось, пронзавший тьму взгляд на горевшие в ней пунцовые, очевидно налитые кровью глазищи и рявкнул что было сил:

– Миша, за мной!!!

И, так и не решившись направить свет фонаря на таившегося в подземном мраке монстра, ринулся вперёд и, в мгновение ока достигнув темневшей в нескольких метрах от него округлой ямы, очертя голову низринулся в неё.

Что касается Миши, то он действительно ни о чём не подозревал. Он не мог видеть то, что узрел и чего до смерти испугался ползший перед ним и загораживавший для него обзор спутник. А потому он очнулся от начинавшего сковывать его душного забытья, лишь услыхав истошный Димонов крик и заметив, что приятель после долгой неподвижности вдруг резко задвигался, устремился вперёд и внезапно исчез. И, ничего не понимая и не пытаясь понять, а просто автоматически подчиняясь призыву напарника и следуя его примеру, Миша тоже зашевелился, задвигал окостенелыми членами и, вздыхая и охая, пополз по проторённой Димоном дорожке, не представляя, куда и зачем он ползёт.

Не без труда одолев несколько метров, он очутился у края довольно обширной ямы, внезапно перегородившей ему дорогу. Поневоле остановившись, он изумлёнными, округлившимися глазами осмотрел её неровные, обрывающиеся края, чуть обозначенные притушенным отсветом валявшегося рядом фонаря. Потом заглянул в её непроницаемую тёмную глубину, в которой уже ничего нельзя было разобрать. И, наконец, вдруг уловив поблизости какие-то неясные звуки, в ещё большем недоумении поднял глаза…

И задохнулся от смятения и ужаса. По другую сторону провала сидело на корточках, ссутулившись и чуть пригнув голову, какое-то невообразимое, безобразное чудище, частью покрытое редкой свалявшейся шерстью, клочками торчавшей в разные стороны, частью сероватыми проплешинами, похожими на лишай, обнажавшими сморщенную ноздреватую кожу, свисавшую дряблыми мешочками. У существа были широкая, лишённая растительности грудь, угловатые, чуть покатые плечи, длинные худые руки, оканчивавшиеся тонкими костлявыми пальцами с острыми загибающимися когтями, вонзившимися в землю и ковырявшими её.

Но всё это Миша заметил лишь мельком, краем глаза. Прежде всего в глаза ему бросилась голова чудовища – массивная, шишковидная, заросшая косматым беловатым пухом, с узким морщинистым лбом и удлинёнными, заострёнными на концах ушами. Носа не было; вместо него чернело бесформенное углубление с двумя вывороченными ноздрями. Лицо – если это можно было назвать лицом – кривилось в злобной змеиной ухмылке, искажавшей и без того отвратительные черты, особенно крупный безгубый рот, усеянный частыми, острыми, как иглы, зубами, с которых капала мутная вязкая слюна. И по-прежнему неугасимым багровым огнём горели большие, широко расставленные глаза, сверлившие Мишу пронзительным, заглатывающим взглядом.

Несколько мгновений они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Оцепенелый, обездвиженный, остолбеневший и помертвелый от невыразимого, дремучего страха человек и неописуемое, ни на что не похожее нечто, жуткое и омерзительное, выбравшееся, казалось, из самой преисподней. После чего Миша, теряя сознание, пошатнулся, бессильно взмахнул руками и, не издав ни звука, рухнул в разверзшуюся перед ним чёрную бездну, в которой незадолго до этого исчез его приятель.

XVIII

Очнувшись спустя какое-то время, друзья долго не могли понять, где они и что с ними. Свежие воспоминания продолжали роиться в их головах, затемняя сознание и сбивая с толку. То им казалось, что они по-прежнему сидят взаперти в погребе, изнемогая от удушья и уже начиная видеть тусклые замогильные сны. То чудилось, что, выведенные из смертного забытья, в изумлении смотрят на внезапно открывшееся перед ними отверстие в стене, обвеваемые струившимся из глубины земли сыроватым воздухом. То представлялось, что, чудом вырвавшись из смертельной ловушки, они гуськом пробираются по узкому проходу в земной толще, в зыбкой надежде выбраться на поверхность, таявшей с каждой секундой. А после этого цепочка их воспоминаний резко обрывалась, и перед мысленным взором возникало что-то настолько невообразимое, ошеломляющее, приводящее в оторопь, что они оба так и не смогли припомнить в точности, что же они видели, что или кто возникло перед ними в непроглядном подземном мраке, глянув на них пылающими кроваво-красными глазами и в голодном нетерпении щёлкая зубами…

Понемногу придя в себя и уразумев, что, судя по всему, они всё ещё живы и, если не считать нескольких ушибов, очевидно, полученных при падении, сравнительно целы, они, приподнявшись с земли, поглядели друг на друга и уныло покачали головами. Вид у них и впрямь был удручающий: оба бледные, без кровинки в лице, чумазые и исцарапанные, в разорванной кое-где грязной одежде, запылённые и перемазанные землёй. С измождёнными, осунувшимися лицами и потухшими, смятенными глазами, смотревшими неуверенно и загнанно, после всего происшедшего явно не ожидая уже увидеть ничего хорошего и, напротив, каждую секунду готовые к новым неприятным и опасным неожиданностям.

Наглядевшись на приятеля и опять сокрушённо качнув головой, Миша бросил взгляд по сторонам и, поначалу ничего толком не разобрав в расстилавшейся вокруг мутноватой серой мгле, растерянно протянул:

– И-ы… где мы?

Димон тоже мельком глянул туда-сюда и скупо обронил:

– Где-то.

– Ну а всё же? – настаивал Миша.

Димон чуть повёл плечом.

– Понятия не имею… Какое-то очередное подземелье… Боюсь, ещё более глубокое.

Мишу передёрнуло.

– Класс! – вырвалось у него вместе с порывистым жестом. – Обнадёживающая информация… Как говорится, из огня да в полымя.

Димон был холоден. Искоса взглянув на друга, он шевельнул бровью и бесстрастно вымолвил:

– А я ничего другого и не ожидал. И тебе не советую.

Миша ответил ему хмурым, безрадостным взглядом. И, тихо вздохнув, со значением проговорил:

– А я ничего хорошего уже и не жду. Всё хорошее для нас закончилось. Осталось где-то там… – он мотнул головой вверх. И после паузы глухо прибавил: – Куда мы, видимо, уже не вернёмся.

Димон мрачно кивнул. Трудно было не согласиться с последним утверждением. Они оба не помнили, как долго и куда именно они падали, провалившись в появившееся на их пути чёрное отверстие, спасшее их от зубов и когтей нежданно-негаданно повстречавшегося им в земной глубине диковинного и страшного зверя. Вот только не было ли это спасение очередной ловушкой, одна за другой возникавших перед ними и создававших лишь видимость избавления от бед, а на самом деле последовательно и упорно завлекавших их в главную западню, из которой им уже будет не вырваться никогда и ни за что? У Димона возникло именно такое чувство, когда он огляделся как следует и внимательно осмотрел место, где они очутились. Это был коридор, неизвестно где начинавшийся и неведомо куда ведший. Всё видимое пространство было затянуто рассеянной, слегка колебавшейся дымкой неопределённого серовато-бурого оттенка, то чуть-чуть светлевшей, будто тронутой непонятно откуда бравшимся освещением, то темневшей до совершенной черноты. Стены коридора были неровные, точно изломанные, с выпиравшими то тут, то там выступами и буграми, сменявшимися впадинами и широкими щелями. Потолок был низкий – друзья почти касались его макушками, он нависал над ними тяжёлой каменной глыбой, рождая у них крайне неприятные ощущения и опасения того, что в любой момент он может обрушиться и похоронить их под своими обломками. Пол тоже не отличался особой ровностью: он был усеян бесчисленными рытвинами, трещинами и ямками, а также каменными обломками различных размеров и форм – от маленьких камешков до увесистых булыжников с острыми, иззубренными краями, – так что передвигаться по нему нужно было с крайней осторожностью, внимательно глядя под ноги.

Но особенное недоумение вызывало у друзей то, что в этом подземелье, – а в том, что они находились под землёй, у них не было никаких сомнений, – не царила, что было бы совершенно естественно, кромешная тьма. Вокруг расстилалась мутная серая мгла, периодически то затмевавшаяся и густевшая, то рассеивавшаяся и почти светлевшая. Однако источник этого света уловить было невозможно. Сколько ни озирались приятели и ни всматривались в обозначавшиеся то тут, то там размытые светлые пятна, они так и не смогли определить, откуда исходят эти свечения.

У Димона в связи с этим возникла довольно мрачная догадка. Качнув головой и осклабившись, он с угрюмой усмешкой высказался:

– Уж не на том ли мы свете?

Миша был в таком состоянии, что уже не понимал шуток. Он почти с ужасом, широко раскрыв глаза и скривив лицо, уставился на товарища.

– Ч-чего? – едва выговорил он.

Димон небрежно дёрнул плечом.

– Ну а что? Всё может быть. Я б уже не удивился…

Но Миша и слышать об этом не хотел. Не дав напарнику закончить, он усиленно замахал на него руками.

– Типун тебе на язык! Скажешь же такое…

Димон, не желая ещё больше волновать впечатлительного друга, не стал развивать свои соображения и лишь тонко ухмыльнулся.

Пару минут друзья молчали, обдумывая создавшееся положение и мысленно выискивая пути выхода из него. Не очень, впрочем, успешно. Ничего подходящего в голову им не приходило. Там стояла такая же мглистая, колеблющаяся дымка, как и вокруг них. Они были истомлены и измотаны физически, но, что было гораздо важнее, надломлены, подавлены, разбиты морально, растеряны и обескуражены. То, что происходило с ними прежде, было дико, невероятно, выходило за все мыслимые и немыслимые рамки, походило на тяжкий, мучительный ночной кошмар, затянувшийся до невозможности и грозивший свести их с ума. Но, несмотря на всё творившееся с ними безумие и ужас, они всё-таки были у себя дома, в привычной обстановке, по крайней мере на поверхности земли. И, невзирая ни на что, в глубине души не теряли надежды. На то, что это рано или поздно закончится и всё как-нибудь устроится, что упорно преследовавшее и терзавшее их зло насытится их муками и страхом и наконец отступится и оставит их в покое. Они сами понимали, как наивны и, скорее всего, несбыточны эти их надежды и упования на счастливый исход. Но всё же надеялись, всё же верили…

Но как надеяться и верить, где найти силы на это теперь, когда они ввергнуты в беспросветную чёрную бездну, вероятно, в самую настоящую преисподнюю, когда они лишены возможности видеть солнечный свет и дышать свежим воздухом и вынуждены насторожённо и пугливо пялиться в разлитый вокруг зыбкий полумрак и вдыхать застоявшийся, насыщенный тяжёлыми испарениями воздух, от которого кружилась голова и темнело в глазах? И они не верили больше. Безумная радость и воодушевление, охватившие их, умиравших от удушья, когда они обнаружили ход, ведший из запертого погреба, были последней вспышкой их надежды. Которая жестоко обманула их. Открывшийся перед ними путь, как выяснилось, вёл не к спасению, а к гибели. Что по-своему было вполне объяснимо и прекрасно вписывалось в логику происходившего с ними. Они с самого начала, с того злосчастного визита в квартиру преставившейся старухи, о котором они уже десяток раз горько пожалели, – а может быть, с ещё более раннего времени, с момента появления Доброй во дворе и их знакомства с нею (что, скорее всего, как и всё остальное, было совсем не случайно), – шаг за шагом, медленно, но верно двигались по этому роковому для них пути, заведшему их в конечном итоге в такие странные, невиданные края, которые они не могли бы вообразить даже в самой буйной и сумрачной фантазии. И непонятно как, каким-то непостижимым образом оказавшись здесь, они, в совершенном отупении и дурмане, пришибленные и сокрушённые, стояли на месте и недоумённо озирались кругом, не представляя, что им теперь делать, куда двигаться, что предпринять. Они даже не говорили – словно твёрдый ком встал у них обоих в горле и мешал произнести хоть слово.

Димон проглотил этот ком первым. Бросив ещё один взгляд в неотчётливую, будто затянутую туманом даль каменистого коридора, он тряхнул головой и вполголоса произнёс:

– Ну что ж, пойдём прогуляемся.

Миша, будто очнувшись, в замешательстве посмотрел на него и с запинкой промолвил:

– З-зачем?

Димон пожал плечами.

– Ну а вдруг и выведет куда-нибудь эта дорожка. Куда-то ж она ведёт. Как любая дорога.

Миша ощерился в горькой усмешке.

– О-о, это да! Тут не поспоришь… Только зная, куда приводят нас в последнее время наши дороги, мне уже что-то никуда не хочется идти. Себе дороже…

Димон покосился на него.

– Что ж ты предлагаешь?

Миша ответил лишь тяжёлым вздохом и неопределённым жестом. Он ничего не предлагал. Предложить ему было нечего. Уже не один раз за истёкшие несколько часов побывав на грани смерти, ощутив на своём лице её ледяное дыхание, а в сердце – непередаваемый, безграничный ужас гибнущего живого существа, он в значительной мере утратил способность рассуждать трезво и рационально. Им руководил уже не разум, а тёмные животные инстинкты, нашёптывавшие ему случайные, часто нелепые ответы на мучившие его вопросы, ещё больше запутывая его, сбивая с толку и затемняя его и без того помрачённое сознание. Что, находясь в таком состоянии, он мог предложить? Вот почему, когда Димон, не дождавшись от него ответа, повернулся и, не сказав больше ни слова, двинулся в глубь рассекавшего подземные просторы коридора, Миша, ещё несколько мгновений помявшись и повздыхав, тронулся с места и потрусил следом за товарищем.

Шли они долго. Хотя не могли бы сказать точно, сколько именно. Здесь, в недрах земли, время как будто остановилось. Или, вернее, его просто не существовало. Земля – обитель мёртвых. А для мёртвых времени нет. Как и пространства. Они одновременно нигде и везде. Вырвавшись из тесных телесных оболочек, они растекаются по бесконечности, пронизывают окружающий мир, незримо и неуловимо присутствуя в каждой его частице. И только так, в состоянии небытия, достигают полного слияния со всем сущим, недостижимой и невозможной в краткой земной жизни гармонии с целым. А вместе с нею – совершенной, абсолютной, ничем и никем не ограниченной свободы, невыразимого, безмерного счастья, полноты и бесконечного многообразия чувств. То есть всего того, чего человек жаждет, к чему стремится, чего добивается в течение всей своей жизни, прилагая для этого невероятные усилия, преодолевая себя, идя ради этого на бесчисленные жертвы. Но чаще всего не достигая желаемого. Того, что может дать лишь благостная и неумолимая, милосердная и бестрепетная, всех смиряющая и всё умиряющая, о всех помнящая, ни к кому не безразличная смерть…

Миша так увлёкся своими глубокомысленными рассуждениями, что не заметил оказавшегося на его пути большого камня и, споткнувшись, рухнул наземь. После чего в течение некоторого времени, не торопясь подниматься, ворчал, брюзжал, матерился, в бессильной злобе сжимая кулаки и посылая неведомо кому столь же бессильные проклятия.

Димон, остановившись чуть поодаль и обернувшись, с лёгкой усталой усмешкой смотрел на неистовствовавшего спутника, терпеливо ожидая, когда тот угомонится и они продолжат свой путь по бескрайней подземной галерее, подсвеченной призрачным мерцающим полусветом. Миша и вправду, поныв и посквернословив ещё немного, как будто успокоился и пришёл в себя, но вставать по-прежнему не спешил. Вместо этого он уселся на земле, возле увесистого продолговатого булыжника, послужившего причиной его падения, и, согнув спину и подперев голову рукой, устремил в пространство опустошённый, бездумный взгляд, всем своим видом демонстрируя полнейшее равнодушие и нежелание что-то делать и куда-либо двигаться.

Димон, поняв настроение друга, насмешливо вскинул бровь.

– Ну и что это за сидячая забастовка?

Миша не ответил. Лишь дёрнул плечом и скупо ухмыльнулся, невольно оценив чувство юмора, не покидавшее приятеля даже в такой отчаянной ситуации, менее всего располагавшей к остротам.

Димон между тем, не дождавшись реакции напарника, заговорил серьёзно и даже строго, без тени улыбки.

– Миш, хватит дурить. Сейчас не до этого. Надо идти.

Миша поднял на товарища сумрачный взгляд.

– Куда и зачем? – негромко, но твёрдо спросил он.

Димон порывисто развёл руки в стороны.

– Если б я знал! – воскликнул он звенящим, срывающимся голосом. – Если б я хоть что-то знал и понимал во всём этом… Тогда б, наверно, всё сложилось совсем по-другому, – прибавил он гораздо тише и словно в раздумье поник головой. Но почти сразу же вздёрнул её и заговорил отчётливо и веско, чуть разжимая губы: – Но это не основание для того, чтобы сложить лапки, усесться или улечься здесь и уныло ожидать смерти. Мы пойдём до конца! Каким бы он ни был. Что бы ни ждало нас впереди.

Димонов пафос, сочетавший в себе остатки мужества и решимости с нотками отчаяния, не произвёл на Мишу впечатления, не показался ему убедительным. Он с угрюмым видом передёрнул плечами и, бегло зыркнув на приятеля, с ударением произнёс:

– Не мы, а ты. Я… я никуда не пойду… С меня хватит!

Димон внимательно всмотрелся в лицо друга, достаточно ясно видимое в окутывавшей их дымчатой сероватой мгле. И понял, что он не шутит. Что он принял для себя окончательное решение и не изменит его. Что он действительно никуда не пойдёт, не двинется с места и останется здесь дожидаться неизбежного.

Лицо Димона омрачилось. Нахмурившийся лоб избороздили морщины. Протяжно выдохнув, он сделал не совсем уверенное движение и тихо промолвил:

– Ну что ж… Тогда…

И вдруг оборвал себя. Черты его напряглись. Брови изогнулись и сдвинулись к переносице. Он резко повернул голову в ту сторону, откуда они пришли, и прислушался. А ещё через мгновение, видимо убедившись, что ему не почудилось, весь обратился в слух. И чем дольше слушал, тем большая бледность заливала его щёки, а на лице отражались смятение и тревога, понемногу обращавшиеся в страх.

Из глубины коридора, оттуда, где только что по извилистым подземным тропам брели приятели, поначалу чуть слышно, едва уловимо, а затем всё более явно и отчётливо доносились многообразные глуховатые звуки – шуршание, потрескивание, похрустывание. И как будто бесчисленные шёпоты, повизгивания, писки, сливавшиеся в общий многоголосый хор. Негромкий, приглушённый, невразумительный, но при этом не прекращавшийся, не смолкавший, а, напротив, нараставший, растекавшийся окрест, делавшийся всё более чётким и всеохватным. Но при всём при том не становившийся более внятным и разборчивым – по-прежнему это был бессвязный, смешанный гул, из которого невозможно было вычленить ни одного отдельного, сколько-нибудь самостоятельного звука или тем более голоса. Один сплошной шелестящий и шепчущий гомон, неудержимо, мягкими, широкими волнами приближавшийся и через минуту-другую заполнивший, казалось, всё подземелье.

К этому моменту загадочные звуки, которые уже сложно было не уловить, достигли и Мишиного слуха. Заслышав их, он обернулся и несколько секунд оторопело смотрел вспять, в тьму коридора, откуда они неслись, и озадаченно покачивал головой. После чего с побелевшим как мел лицом обернулся к товарищу и, заикаясь, промямлил:

– Что это т-там?

Димон, тоже мертвенно бледный, уже не на шутку испуганный, промолчал. Ему нечего было сказать. Он сам ничего не понимал. Точно он мог сказать только одно: оттуда, куда были устремлены сейчас их остановившиеся, оцепенелые взоры, из тёмных подземных просторов на них надвигалось что-то непередаваемо, неописуемо страшное. И смертельно опасное. То, от чего надо бежать со всех ног, во весь дух, не оглядываясь и даже не пытаясь рассмотреть, что же это такое. Просто положившись на свой слух и те ощущения, что возникли у них, едва они различили в гробовой тишине подземелья эти причудливые, не поддающиеся определению звуки, которым вроде бы неоткуда было взяться здесь, в царстве вечного покоя и мёртвого безмолвия. Которые можно было бы принять за слуховую галлюцинацию, возникшую у двоих измученных, подавленных и дезориентированных всем творившимся с ними спутников, готовых поверить во что угодно и прийти в ужас даже от того, чего не было в действительности.

Но это был явно не тот случай. Это была не галлюцинация. Это было на самом деле. И оно приближалось, медленно, но неумолимо ползло на них, наполняя всё окружающее пространство смутными шорохами и слитным нечленораздельным бормотаньем, от которых приятелей очень скоро охватила дрожь и кругом пошла голова, как если бы услышанные ими таинственные звуки обладали чудодейственной силой, неотразимо действующей на мозг и нервы тех, кому довелось их услышать. А что это было, друзьям предстояло узнать через считанные мгновения, когда шуршащая, шелестящая, шепчущая волна должна была выплеснуться из скрывавшей её пока что мглы и докатиться до них. Только как бы не было тогда слишком поздно…

Это нехитрое соображение дошло наконец до Димона. И он, не отрывая пристального, неотступного взгляда от тёмной пустоты, откуда, набирая силу и разрастаясь, нёсся, как при землетрясении, продолжительный монотонный гул, двинулся с места и начал медленно пятиться, шаркая подошвами по земле и натыкаясь на валявшиеся повсюду крупные и мелкие камни.

Под действием происходящего вышел из своего оцепенения и Миша. Разобрав как следует доносившиеся из глубин земли устрашающие созвучия, он сразу же передумал оставаться здесь и ждать неизвестно чего и, вскочив на ноги, попятился вслед за товарищем, косясь то на него, то по направлению его взгляда и сдавленно лепеча:

– Д-димон, что же это?.. Что-о?..

Димон не реагировал. Он не замечал напарника. Весь он, казалось, сосредоточился в этот момент в своём взоре – пронзительном, немигающем, обострившемся до предела, устремлённом в окутывавший даль коридора неплотный полумрак, слегка рассеиваемый по-прежнему сочившимся неясно откуда притушенным мерцанием. Остатками своего заледенелого от дремучего страха разума он понимал, что совершает ошибку. Что им не стоит задерживаться тут ни на миг. Что надо бежать без оглядки, во весь опор, даже не думая выяснять источник разносившихся по подземелью звуков и не пытаясь разглядеть то, что должно было показаться из сумрака спустя мгновение-другое.

Однако странное, необъяснимое, почти самоубийственное любопытство оказалось сильнее доводов рассудка. Он пустился наутёк лишь после того, как различил зашевелившиеся в разлитой поодаль серой мути толстые мохнатые конечности, извивавшиеся и вытягивавшиеся щупальца, раскачивавшиеся и мотавшиеся из стороны в сторону бесформенные головы, искорёженные морды с невообразимыми, противоестественными чертами, разевавшиеся в жутком зёве клыкастые пасти, посверкивавшие мрачным блеском огромные глаза, казалось, жадно высматривавшие кого-то постороннего, не по своей воле вторгшегося в чуждый и враждебный всему живому подземный мир…

Задохнувшись от дикого, животного ужаса, Димон коротко, надрывно вскрикнул и, круто повернувшись, молнией метнулся в глубь коридора. Миша, охваченный ровно теми же чувствами, не медля ни секунды, ринулся ему вослед.

XIX

Бежали они довольно долго. Так, во всяком случае, им показалось. Бежали во весь дух, не разбирая дороги, ударяясь об углы и выступы, спотыкаясь о разбросанные повсюду камни, порой падая, но тут же вскакивая и устремляясь вперёд. Всё дальше и дальше в глубь уходившей неведомо куда подземной галереи, которой, казалось, не было ни конца ни края. Перед глазами у них всё плыло, переливалось, вспыхивало яркими искристыми огнями и порывисто металось во все стороны. В ушах стоял шум, свист и звон. Им чудилось, что всё мельком замеченное ими скопище адских тварей гонится за ними по пятам, дышит им в спину, протягивает к ним свои длинные цепкие лапы и щупальца. И вот-вот настигнет их. И тогда всё, конец. И минуты не пройдёт, как эти гнусные отродья, вонзив в них свои скрюченные когти и железные зубы, разорвут их на куски. Но ещё раньше, не выдержав всего этого, разорвутся их сердца.

И они продолжали свой стремительный, неудержимый бег. Не останавливались и даже не замедлили его и тогда, когда оба ощутили крайнее утомление и поняли, что их силы на исходе. Ещё какое-то время, подталкиваемые не ослабевавшим, заполонившим их ужасом, неслись они в нескончаемую сумеречную даль, по загромождённому каменными обломками коридору, поворачивавшему и петлявшему туда-сюда, будто стремившемуся ещё больше запутать и сбить с толку и так уже мало что соображавших беглецов.

Но в конце концов, совершенно выдохшись и выбившись из сил, они поневоле вынуждены были сбавить скорость, затем перейти на шаг, а потом и вовсе остановиться. Или, вернее, их изнурённые, взмыленные тела, и прежде всего одеревенелые ноги, которых они уже просто не чувствовали, в какой-то момент отказались повиноваться им и заставили их прекратить движение. Казалось, они достигли предела человеческих сил, за которым могла быть уже только смерть от разрыва сердца. Порождённое безумным страхом возбуждение не могло продолжаться слишком долго; в конечном итоге оно исчерпалось, а вместе с ним иссякли и их поддерживаемые и взвинчиваемые им силы. Они были так измотаны и разбиты, что им было уже всё равно, что с ними будет. Пусть хоть страшная гибель в острозубых пастях гнавшихся за ними невиданных чудищ, какая уже разница? В любом случае исход только один.

Несколько минут они слышали лишь своё натужное, хриплое дыхание да непрекращавшийся трезвон в голове, как если бы там кто-то бил в колокола. Затем, не в силах больше стоять на онемелых, дрожавших и подламывавшихся в коленях ногах, почти одновременно осели, а точнее, рухнули наземь и бессильно привалились к выпиравшему рядом продолговатому каменному выступу. Ещё минуту-другую, хотя уже не так шумно, отдувались и отирали обильно струившийся по лицам горячий пот. А когда наконец более-менее пришли в себя, когда мало-мальски успокоилось дыхание и притих перезвон в ушах, первым делом прислушались и устремили насторожённые взгляды вспять, туда, откуда они прибежали.

Но, несмотря на все усилия, не услышали и не увидели того, чего в неописуемом трепете ожидали. Не уловили в разлитой вокруг могильной тишине ни малейших звуков, ничего, что могло бы указывать на присутствие чего-то живого. Не различили в чуть колебавшейся и клубившейся перед их глазами дымчатой пелене ничего, что хотя бы отдалённо напоминало жуткие и омерзительные очертания, увиденные ими где-то далеко отсюда, в другой части подземелья, повергшие их в ужас и заставившие бежать в никуда до полного изнеможения.

– Неужели эти твари отстали? – неуверенно, в сомнении качая головой, вымолвил Миша.

Димон, по-прежнему с неослабным вниманием глядя в глубину коридора, скупо процедил:

– Надеюсь.

Миша беспокойно завозился на месте и, напряжённо морща лоб, будто соображая что-то, пробормотал:

– Что же это было?.. Вернее, кто?

Димон покосился на него и скривил губы.

– А вот догадайся.

Миша, очевидно, не дал себе этого труда. Или, вернее, попытался было, но тут же вздрогнул и невольно отшатнулся, как будто опять увидел перед собой то, от чего, как он надеялся, им удалось убежать. Что осталось где-то там, далеко-далеко, в чёрных подземных закоулках и переходах. И что, всего раз, на одно короткое мгновение увидев, он уже никогда не забудет. Воспоминание о чём будет преследовать его до конца жизни.

Но пока что до воспоминаний было далеко. Пока что, хотя вроде бы и избегнув явной, непосредственной, бывшей в шаге от них угрозы, они, как и прежде, находились в бездонных земных недрах, о существовании которых они и не подозревали, наедине с самими собой. И, возможно, ещё с чем-то, о чём им даже помыслить было страшно.

Вновь обретя дар речи, Миша с унылым, обречённым видом, упавшим голосом спросил:

– Куда ж нам теперь?

На этот раз товарищ не удостоил его ответом. Передёрнул, как при ознобе, плечами, сузил глаза и лишь глухо буркнул что-то.

Но Миша не унимался. С опаской поведя кругом глазами, он испустил протяжный вздох, приподнялся и, чуть повысив голос, воскликнул:

– Но надо же что-то делать…

Но, точно испугавшись собственного возгласа, метнувшегося под низкие гранитные своды и замершего там, оборвал себя, опустился на покатый выщербленный выступ и поник головой. По его разгорячённому лицу продолжал катиться пот; отдельные его капли срывались и падали вниз, на наполовину земляную, наполовину каменистую дорожку, вившуюся между двумя тянувшимися из ниоткуда и в никуда иззубренными, щелястыми, кое-где выпуклыми, кое-где отступавшими назад, будто проваливавшимися куда-то стенами, составленными из массивных многотонных глыб. И это, как вскоре выяснилось, было не только следствием их долгого изнурительного бега по бескрайним подземным переходам. Миша заметил вдруг то, на что в первые минуты после остановки не обратил внимания. Ему было очень жарко. Горячий липкий пот струился уже не только по его лицу, но и по груди и спине. При дыхании в его грудь вливался тяжёлый, разогретый, как в парилке, воздух, от которого спирало и перехватывало дух.

В очередной раз втянув его в себя и болезненно сморщившись, Миша удивлённо посмотрел на приятеля. Тот тоже отдувался и отирал с лица испарину. Вокруг дрожало и колыхалось розоватое мутное марево, приглушавшее и скрадывавшее и без того скудные окрестные виды. Стены как будто слегка потрескивали от разлитого кругом жара. Взявшегося неизвестно откуда точно так же, как и озарявший подземные просторы мёртвый сумеречный полусвет.

Миша, продолжая кривить блестевшее от пота лицо, провёл по нему ладонью и проворчал:

– Ф-фу! Ну и пекло.

Димон, стянув с себя футболку с тёмными влажными пятнами на спине и подмышках и вытирая ею покрасневшее мокрое лицо, выразительно тряхнул головой.

– Угу. Оно и есть.

– Что «оно»? – не понял Миша.

– Пекло! – спокойно, но в то же время с лёгким ударением произнёс Димон и многозначительно взглянул на спутника.

Миша, чуть откинувшись назад и нахмурив лоб, по-прежнему не понимая, уставился на друга. А тот, не переставая то и дело вытирать лицо скомканной футболкой, исподлобья смотрел на него с хмурой и при этом чуть насмешливой миной, будто ожидая, когда же до напарника дойдёт смысл сказанного им.

И этот смысл наконец дошёл. Мишины глаза вдруг округлились, а сам он ещё дальше откинулся назад и приложился затылком к дыбившейся за его спиной зернистой гранитной громадине. Машинально потирая ушибленное место и морщась, он вскинул на приятеля немного опешивший насупленный взгляд и медленно, с трудом ворочая языком, пробормотал:

– Значит, ты думаешь, что мы…

– Да! – не дав ему договорить, отчеканил Димон и мрачно повёл глазами кругом. – Я думаю, – вернее, не думаю, а уверен, – что мы в жопе. В совершенной жопе… И отсюда… – вымолвил он после короткой паузы потише, ещё больше помрачнев и потупив взгляд, – отсюда нам уже точно не выбраться… Никогда и ни за что.

Миша, под влиянием тут же толпой хлынувших на него смятенных, пугающих мыслей позабыв о своём ушибе, продолжал ошеломлённо взирать на товарища, словно дожидаясь от того разъяснений. Но Димон, очевидно сказав всё, что считал нужным, не проронил больше ни слова. Отшвырнув взмокшую футболку в сторону, он, не обращая внимания на катившийся градом, заливавший ему глаза и капавший с подбородка пот, с кривой небрежной усмешкой, плохо скрывавшей безысходность и отчаяние, глядел в тусклое сумрачное пространство, подёрнутое красноватой знойной рябью.

Миша, чувствуя, как от всё усиливавшегося жара у него начинает кружиться голова и перед взором растекается колышущаяся багровая завеса, очумело огляделся кругом. И увидел, как стремительно, прямо на глазах, преображался участок подземелья, где они находились. Всё вокруг, даже, казалось, сам воздух, приобрело густой, насыщенный ядовито-марганцевый оттенок. Нагретая подземным огнём земля курилась белыми извивающимися дымками; они же с тонким протяжным свистом вырывались из узких щелей между громоздившимися повсюду гранитными глыбами. Миша непроизвольно прикоснулся к ближайшей из них – и тут же отдёрнул руку: камень был раскалён, как закипевший чайник. Почти так же горяч был и выступ, на котором примостился Миша, в результате чего он вынужден был встать. Но и это не помогло избавиться от мучительного зноя, так как земля была раскалена ненамного меньше, пылавший внутри неё мощный жар проступал наружу и обжигал ноги стоявших на ней приятелей даже сквозь толстые подошвы кроссовок. Миша, с трудом потерпев минуту-другую, не выдержал и принялся поднимать то одну, то другую ногу, а затем подпрыгивать, чтобы хоть на считанные мгновения оторваться от исходившей огненным духом почвы. Через короткое время то же самое поневоле стал делать и пытавшийся сохранять невозмутимый вид Димон. Могло показаться, что друзья вдруг обезумели и в свойственном полоумным блаженном неведении пустились в пляс.

Впрочем, этот нескладный, нелепый танец оказался недолгим. Спустя какое-то время их движения сделались вялыми, замедленными, скованными. Усиливавшаяся духота и недостаток воздуха делали своё дело. Их конечности стали тяжелеть, будто наливаясь свинцом, в глазах сделалось темно, мысли начали путаться и мешаться. После продолжительной мёртвой тишины до них вновь донеслись смутные, таинственные звуки, словно проникавшие сквозь толщу могучих монолитных стен. То ли стоны, то ли жалобы и мольбы, то ли крики. Как будто где-то там, в неизмеримой, неизведанной подземной глубине, мучили и терзали за неведомые прегрешения каких-то несчастных, жалобные вопли которых не могла услышать ни одна живая душа. Кроме двоих таких же злосчастных, задыхавшихся в удушливом дыму узников подземелья, которых, вероятнее всего, ожидала в самом ближайшем будущем подобная же незавидная участь.

Но этим дело не ограничилось. Будто всего уже случившегося было мало, под землёй вдруг послышалось протяжное, понемногу нараставшее гудение, вскоре сменившееся глухими бухающими ударами. Почва содрогнулась и заходила ходуном. Друзья, не в силах устоять на ослабевших ногах, повалились наземь. Жар сделался ещё сильнее, из отверстий в стенах вырвались языки пламени, подземелье наполнилось плотным сернистым дымом. Могло показаться, что где-то рядом проснулся долго дремавший вулкан, могучее дыхание которого всколыхнуло окрестности и потрясло до основания затерявшуюся в глубинах земли каменистую галерею с заключёнными в ней измученными, ошарашенными узниками, давно уже утратившими веру в спасение и приготовившимися к смерти.

Ещё через мгновение-другое раздался оглушительный грохот и треск, как если бы, не выдержав усиливавшегося давления и мощного пылания подземного огня, земля треснула и раскололась пополам. С потолка на приятелей посыпалось мелкое каменное крошево, а затем и камни покрупнее. Гигантские гранитные глыбы, точно под действием могущественной неодолимой силы, перед которой никто и ничто не могло устоять, сдвинулись с места и начали постепенно сближаться. Коридор, по которому так долго и безрезультатно скитались друзья, и так не слишком широкий, стал неуклонно и неумолимо сужаться. Ещё немного – и пришедшие в движение, будто ожившие вдруг громадные плиты, сойдясь друг с другом, должны были раздавить оглушённых, находившихся в полубессознательном состоянии спутников, так и не понявших, как всё это произошло, что всё это значит…

«Ну вот и всё, конец!» – мелькнула в гаснувшем Мишином сознании последняя ясная мысль. После чего свет в его глазах затмился и померк. И в тот же миг погасло озарявшее подземелье мерцание неизвестного происхождения. И только багряные, понемногу тускневшие всполохи ещё некоторое время прорезали длинными тонкими зигзагами наступивший густой мрак. И, постепенно замирая и словно отдаляясь, продолжал гудеть и рокотать грозный подземный гром.

XX

Их разбудил холод. Хотя, может быть, на самом деле это и не был холод, но приятелям после сжигавшего их только что зноя почудилось именно так. Ледяной холод пронзал их насквозь. Их тела била мелкая дрожь, зубы отбивали чечётку. Им казалось, что они не чувствуют своих конечностей. И они, с трудом преодолевая сковавшую их оцепенелость, не без усилия приподнялись с пола. И, щуря воспалённые покрасневшие глаза, огляделись вокруг, спеша узнать, куда на этот раз забросили их жестоко забавлявшиеся с ними потусторонние силы.

Увиденное поразило их в куда большей мере, чем всё то, что они видели до сих пор. И чем больше озирались они кругом, тем сильнее делалось их изумление.

Они находились в огромном, необъятном сводчатом зале, настоящие размеры которого сложно было определить, так как его потолок, стены и углы были неразличимы: они тонули в окутывавшей его дальние части лёгкой голубоватой дымке. Зал казался беспредельным; он производил впечатление безграничного, необозримого пространства, уходившего в безбрежную даль и терявшегося в колыхавшейся в отдалении мутной, зыбящейся, как морская пена, пелене. Она стлалась по полу, клубилась вдоль стен, парила под потолком, уподобляясь плывущим в поднебесье облакам. Из-за этой змеящейся, находившейся в непрестанном движении дымки всё здесь казалось каким-то зыбким, неверным, нереальным, происходящим как будто во сне. Или, скорее, в глубоком расслабляющем беспамятстве, охватывающем человека на пороге небытия.

Да и разве могло быть иначе? Разве могло быть в действительности то, что творилось с ними? И разве может случиться такое при жизни? Конечно же, нет. А значит, вывод напрашивался сам собой: они уже мертвы! И то, что происходит с ними, – это уже за пределами жизни, по ту сторону. Они в самом деле умерли. И уже не так важно, когда именно это произошло, – задохнулись ли они в погребе, разбились при падении в подземную бездну, изжарились во внезапно охватившем подземелье пламени или были раздавлены сомкнувшимися каменными глыбами. Какая разница? Им уже всё равно. Они наконец пересекли тонкую незримую грань, отделяющую жизнь от смерти, и вступили в таинственную, неизведанную сферу, в которую хоть раз, хоть одним глазком хочется заглянуть любому живущему. Даже понимая, что это любопытство может оказаться роковым.

Но друзьям уже нечего было опасаться. Их бесчисленные, преследовавшие их так долго и упорно страхи остались позади. Страхи, как и все прочие чувства, страсти и эмоции, иссякают вместе с жизнью. Тот, кто сбросил с себя её порой непосильное бремя, уже ничего не боится. Только тогда человек стряхивает с себя так мучительно тяготившее его бремя забот, тревог, печалей и невзгод, свободно расправляет плечи, выпрямляется во весь рост и спокойно и твёрдо смотрит в лицо Неведомому и Непостижимому. О чём он в течение всей жизни лишь смутно догадывался, присутствие чего неясно чувствовал где-то совсем рядом, чьё лёгкое, неуловимое дыхание ощущал порой на своём лице. О чём он нередко задумывался, что на все лады рисовало ему воображение, что, как безмолвный, но неотступный спутник, сопутствовало ему на извилистой и ухабистой жизненной дороге…

Приятели недолго оглядывались по сторонам. В дальних концах бескрайнего помещения, в котором он очутились, не было ничего заслуживающего внимания. Вернее, всё остальное бледнело и меркло в сравнении с тем, что они увидели в центре зала. В другое время и в другом месте подобное зрелище, скорее всего, поразило и ужаснуло бы их, ввергло бы в ступор, заставило бы их сердца судорожно сжаться и оледенеть. Сейчас же всё было совершенно иначе. Они почти не испытывали страха. Лишь изумление, недоумение, оторопь. И какое-то странное, неизъяснимое любопытство. Любопытство самоубийцы, заглядывающего в пропасть, в которую он надумал прыгнуть, сводя счёты с опостылевшей жизнью.

В середине зала находился громадный продолговатый стол, вытянутый в сторону, где стояли друзья. Старомодный, массивный, из красноватого потемневшего дерева, с толстыми резными ножками. Уставленный такой же крупной тяжеловесной посудой – широкими блюдами из потускневшего серебра и высокими прозрачными кубками, наполненными густой мутноватой жидкостью тёмно-красного оттенка. Блюда также не были пусты. Они были наполнены едой. Но какой? Лица приятелей перекосились от омерзения, когда они, присмотревшись как следует, разглядели эти «яства». В одном блюде извивались, издавая тихое ровное шипение, переплетённые в клубок змеи, в другом – копошились, в бессильной ярости жаля один другого, скорпионы, в третьем – ползали друг по другу тарантулы…

Сидевшие за столом, на больших стульях с высокими, закруглёнными сверху спинками, люди были под стать и этим блюдам, и всей окружающей обстановке. Это были мертвецы! Иссиня-бледные, высохшие, костистые, облачённые в длинные белые балахоны, полностью покрывавшие тощие остовы их тел и спадавшие до пола широкими тяжёлыми складками. Их лица были совершенно недвижны, безжизненны, бесчувственны; лишь истончённые, почти неразличимые синеватые губы время от времени едва заметно шевелились, как если бы они переговаривались друг с другом, или, скорее, шептали что-то самим себе. Пустые белесые, словно покрытые бельмами глаза смотрели бессмысленно и безучастно, в никуда, очевидно созерцая то, что недоступно взорам живых. Узкие костлявые кисти с тонкими удлинёнными пальцами у одних немощно лежали на подлокотниках, у других так же бессильно и неподвижно покоились на столе, как будто они протягивали их к разложенной там отвратительной пище.

Однако даже не всё это, само по себе невероятное и неописуемо жуткое, изумило приятелей в первую очередь. Более всего поражены они были, когда, вглядевшись в бездушные черты сидевших, узнали некоторых из них. На краю стола, ближе всего к друзьям, сидела алкоголичка Вера со своим безымянным сожителем. Они практически не изменились, были почти такими же, какими были при жизни. Разве только сделались непривычно спокойными, бесстрастными, безразличными ко всему на свете. Как будто только смерть смогла успокоить и смирить их, унять бушевавшие в них нездоровые страсти.

Так же бесчувствен и бессловесен, так же бездумно уставился в пустоту застылыми мёртвыми глазами расположившийся напротив них сторож со стройки, не так давно такой бойкий, жизнерадостный, самоуверенный и самодовольный. Но смерть умирила и его. Как и всех находившихся здесь. Как и всех, к кому она является нежданной и непрошенной гостьей, чтобы оборвать тонкую нить нашей жизни и открыть дверь в вечность…

Но всё же самая главная встреча ещё предстояла друзьям. Хотя и не была для них неожиданностью. Они ни секунды не сомневались, по чьей воле совершается всё происходившее с ними, кто дирижирует всей этой чертовщиной. И ждали лишь момента, когда ОНА явится им самолично и окончательно решит их участь, которая давно уже была в её руках.

И вот этот момент наступил. В колыхавшейся в противоположном конце зала мутной размытой пелене раздалась тяжёлая мерная поступь, сопровождавшаяся таким же размеренным глухим стуком и прекрасно знакомым приятелям бессвязным бормотаньем. Они выразительно переглянулись и с непередаваемым выражением качнули головами. После чего немедленно перевели сосредоточенные взоры в затенённую глубину помещения, откуда спустя пару мгновений появилась тщедушная согбенная фигура, опиравшаяся на клюку. Она выглядела так же, как тогда, в тот памятный вечер, когда они в недобрую минуту зашли к ней в гости. В длинном, до пят, белом одеянии, похожем на ночную сорочку, края которого волочились при ходьбе по полу. С рассыпанными по плечам растрёпанными седыми космами, кончики которых при движении вздрагивали и метались из стороны в сторону. С запавшим безгубым ртом, презрительно кривившимся и что-то шептавшим. С острым, въедливым взглядом маленьких водянисто-матовых глаз, быстро зыркавших вокруг и будто ощупывавших всех присутствующих. Или словно искавших кого-то.

Медленной, шаркающей походкой, чуть раскачиваясь и тряся головой, она достигла середины зала и, немного помедлив, уселась на громоздкое, похожее на трон кресло, стоявшее во главе стола. Мельком оглядев собравшихся, откинулась, точно в изнеможении, на спинку, уронив руки на толстые резные подлокотники и свесив голову на грудь. Некоторое время слышалось только её прерывистое хрипловатое дыхание. Не сводившим с неё глаз приятелям показалось, что она задремала. Что она заявилась на это сборище мертвецов лишь для того, чтобы усесться в председательское кресло и уснуть, хоть ненадолго забыться неверным старческим сном.

Но друзья ошибались. Она не спала. А если и впала в лёгкое забытьё, то лишь на несколько мгновений. После чего задвигалась, завозилась в кресле, затрясла спутанными лохмами и, вскинув голову, уставилась на сидевших за столом.

– Все здесь? – донёсся, казалось, из самой глубины её чрева тягучий, задыхающийся голос.

Покойники не сразу, точно после краткого раздумья, утвердительно склонили головы.

Но старуха, ещё раз окинув собрание цепким, изучающим взглядом, насупилась и недовольно прохрипела:

– А где она?.. Почему я не вижу её?

Присутствующие безмолвствовали. То ли не понимали, чего от них требуют, то ли не знали ответа на поставленный вопрос.

Это как будто разозлило старую ведьму. Она стиснула и без того почти невидные, тонкие, как нити, губы, стукнула маленьким сухим кулаком по подлокотнику и натужно выкрикнула:

– Приведите её! Немедля!

Недвижимые, безразличные ко всему мертвецы после этих слов вздрогнули и чуть-чуть зашевелились, словно обнаруживая некоторое беспокойство или даже страх. А чуть подальше, у старухи за спиной, послышалась какая-то нестройная возня, как если бы кто-то невидимый бросился исполнять её приказание.

А затем случилось то, чего ждали приятели. То, ради чего, как они не без оснований полагали, она и явилась сюда, для чего собралась здесь вся эта странная, жутковатая компания. Для чего такими извилистыми, диковинными путями были приведены в это место они сами. Она обратила, наконец, на них внимание. Устремила в их сторону тяжёлый, хваткий взгляд своих блёклых неживых глаз. И минуту-другую рассматривала их напряжённые, съёжившиеся фигуры пристальным, неотрывным взором, как будто видела их впервые.

И добилась того, на что, по-видимому, и рассчитывала. Друзья не выдержали её ледяного, пронизывающего взора. Это было свыше их сил. Они потупились и невольно отступили на шаг, чувствуя, как их тела пронзил мертвенный холод, а сердца застыли, будто в тоскливом ожидании чего-то неминуемого и фатального.

Добрая же, очевидно, осталась довольна действием, произведённым на врагов одним её взглядом. Врагов, которых она создала себе сама, возненавидев их, по так и оставшейся неизвестной им причине, неистовой, неутолимой ненавистью и объявив им безжалостную, беспощадную войну, войну на истребление, в которой не могло быть ни мира, ни перемирия, которая должна была закончиться лишь уничтожением противника.

И вот она могла праздновать победу. Неприятели оказались в полной, безраздельной её власти. Она могла делать с ними всё, что было ей угодно. Их судьба была в её руках. И у приятелей не было особых иллюзий по поводу того, какова будет их участь, чем всё закончится для них. И они смирились с этим, приняли это как должное. Чего не избежишь, что не оспоришь, чему бесполезно и бессмысленно сопротивляться. Тем более здесь, в этом страшном подземном мире, вероятно в самой преисподней, куда завела их тёмная дорога, на которую, сами того не ведая, они вступили несколько недель назад. И где они были уже совершенно беззащитны и беспомощны и не могли даже надеяться на спасение и возвращение туда, где осталось всё самое дорогое и светлое, что было в их жизни.

Старуха, насмотревшись на них вдоволь, удовлетворённо ухмыльнулась и небрежно, презрительно скривив рот, прошамкала:

– Ну вот вы и у меня в гостях. Вы же так этого хотели… Добро пожаловать!

И, видимо не в силах сдержать своей радости, разразилась реденьким квохчущим смешком, сотрясшим всё её тощее ссохшееся тело, напоминавшее в своих белых одеждах покрытую пеленами мумию.

Товарищи, у которых от этого смеха мороз пробежал по коже, угрюмо, безнадёжно, точно прощаясь друг с другом, переглянулись и уныло поникли головами, уставившись себе под ноги. Они словно не желали видеть того, что должно было последовать затем.

Но любопытство, неодолимое, упрямое, не покидающее человека даже на пороге смерти, – а может быть, и после неё, – оказалось сильнее, и уже через несколько секунд они, не удержавшись, подняли глаза и увидели две новые фигуры, будто из ниоткуда возникшие в зале.

Одна была знакома им, и при первом же взгляде на неё друзья, хотя им и казалось, что ничто уже не способно испугать их, почувствовали пронизавший их страх. Позади старухиного кресла, выпрямившись во весь свой огромный рост и скрестив руки на груди, будто на страже, стоял мощный широкогрудый незнакомец с закрытым лицом, в долгополой чёрной хламиде, резко контрастировавшей с белыми одеждами остальных присутствующих. Тот самый, которого они видели в квартире Доброй, когда он, вынырнув из тьмы, явился их взорам и шагнул в их сторону, заставив их, вне себя от ужаса, обратиться в бегство. Тот самый, силуэт которого они увидели во время визита на стройку, за спиной говорливого сторожа, ныне абсолютно безучастно сидевшего за общим столом и будто не замечавшего своего убийцу. И вот он снова, в совершенно иной обстановке, предстал перед ними. И, как настойчиво подсказывал им громко заговоривший в них внутренний голос, предстал совсем не случайно. В том мире, в котором они очутились, – в отличие от того, откуда они пришли, – вообще ничего не происходило случайно. Всё имело свой смысл, значение и целесообразность.

Но неизвестный явился не один. Рядом с ним, чуть впереди, справа от старухиного кресла, застыла ещё одна фигура, являвшая собой полную противоположность ему. Невысокая, хрупкая, миниатюрная, с красивой осанкой, очевидно женская. Облачённая, как и все собравшиеся, за исключением чёрного незнакомца, в белоснежное одеяние с лёгким голубоватым отливом, мягкими струящимися складками опадавшее на пол. Её руки бессильно висели вдоль тела, полностью покрытая просторным капюшоном голова будто в изнеможении склонилась на грудь. Казалось, незнакомка была объята сном, или, по крайней мере, пребывала в глубоком беспамятстве, похожем на летаргию.

Едва взглянув на неё, Миша ощутил странное волнение. Несмотря на облекавшее её широкое покрывало, скрадывавшее очертания фигуры, она тем не менее показалась ему знакомой. И чем дольше он вглядывался в неё, тем сильнее делалась его уверенность в том, что под лазурно-белыми одеждами скрывается та, о которой до недавнего времени были все его мысли. Вмиг всколыхнувшееся и разгоревшееся в нём горячее чувство также громко и настойчиво говорило ему о том же.

Но это не укладывалось у него в голове. Как это могло получиться? Разве такое возможно? Как она могла оказаться здесь, в этом царстве ужаса и смерти, среди чудищ, покойников и всякой нечисти, за столом, на котором копошатся и извиваются мерзкие гады? Она, юная, свежая, прекрасная, живая…

А может быть, уже не живая? – дойдя до этой мысли, одёрнул он себя, и охватившее было его нервное возбуждение резко спало. Разве живому место в преисподней? Они попали сюда только после того, как умерли. Они не знали, когда именно, в какой момент это произошло, но не сомневались в том, что уже мертвы, что свет жизни погас для них навсегда. И потому они здесь, в мучительном, изматывающем ожидании своей дальнейшей участи. Но что же делает тут она? Неужели она тоже?..

– Узнаёшь? – ворвался в его смятенные, горячечные раздумья скрипучий голос Доброй, чуть вздрагивавший от рвавшегося наружу смеха.

Миша, на лбу которого выступил холодный пот, перевёл на неё сумрачный, остановившийся взгляд и судорожно стиснул зубы.

Старуха, уже не сдерживаясь, опять захохотала, обнажая голые розоватые дёсны и раскачиваясь, как болванчик, туда-сюда.

– Узнал! Узнал! – задыхаясь от смеха, хрипела она. – Конечно, узнал. Как же тебе да не узнать свою любезную. Пусть даже и мёртвую!

Мишино сердце болезненно сжалось и заныло. Он предполагал, конечно, что видит перед собой уже не живую Ариадну. Вернее, даже знал… Но, несмотря ни на что, всё же надеялся. Потому что надежда, наверное, не покидает даже мертвеца. Он надеялся, что хотя бы её миновала эта чаша. Что она будет жить и наслаждаться жизнью. И любить. Пусть и не его…

Но надежда была развеяна в прах. Проклятая ведьма добралась не только до него, но и до той, кого он любил. Она не просто убила его. В своей неуёмной, беспредельной ненависти она решила мучить его и после смерти. То есть тогда, когда все без исключения обретают мир и покой. Даже те, кто не заслужил их.

Старуха тем временем, продолжая похохатывать и кривить тонкие бескровные губы, дала знак гиганту в чёрном, и он, повинуясь указанию, откинул с головы незнакомки капюшон.

Миша невольно ахнул. Да, он не ошибся. Предчувствие не обмануло его. Это была она! Бледная, без единой кровинки, с исхудалым, осунувшимся лицом, плотно сжатыми поблёкшими губами и потупленными, а вернее, полузакрытыми глазами, замутнённый, явно невидящий взгляд которых был уставлен в пол. Клочковатые, чуть встрёпанные пряди золотисто-пепельных волос падали на чистый белый лоб, разрезанный двумя продольными морщинками. Черты, по-прежнему утончённые и пленительные, были недвижны, безжизненны, бездушны. Черты красавицы, умершей во цвете лет, которые смерть ещё не успела исказить и обезобразить.

Оглушённый, ошарашенный Миша, чувствуя нараставшую в сердце невыносимую боль, тронулся с места и, не отрывая от Ариадны сосредоточенного, исступлённого взора, направился к ней. Он не боялся больше ничего и никого. Ни старой ведьмы, не сводившей с него торжествующего злорадного взгляда и не перестававшей издевательски ухмыляться, ни приводившего его некогда в панический ужас чёрного великана, застывшего, как статуя, с по-прежнему скрещёнными на груди руками, позади старухиного кресла, ни скопища мертвецов, сидевших за столом, перед своими омерзительными яствами, с анемичными, ничего не выражавшими лицами, как если бы всё происходящее совершенно не касалось их. Ему не было до всех них никакого дела, они не существовали для него. Он видел только её. Её, как и прежде, прекрасное, такое родное для него лицо, потухшие, подёрнутые туманом глаза, тонкие контуры грациозного гибкого тела, проступавшие из-под драпировавшего их одеяния.

Обойдя стол с замершими на стульях покойниками, он приблизился к ней вплотную. Около минуты, едва сдерживая вновь охватившее его волнение, смотрел на неё, вглядываясь в её застылые, неживые черты и остекленелые, угасшие зрачки. Затем тихо окликнул её. Она не отозвалась. Он повторил её имя погромче. И вновь ни малейшей реакции.

Тогда он взял её за руку. Она была бела как снег и холодна как лёд. Он подержал её в своих ладонях, как будто надеялся отогреть и вернуть к жизни. И тут же понял тщетность своей надежды. Кровь больше не пульсировала в её руке, как и во всём теле. Перед ним был труп. Лишь благодаря какому-то дьявольскому ухищрению стоявший на ногах и, возможно, даже передвигавшийся.

Ещё большая, совсем уж нестерпимая боль разорвала ему сердце, когда он окончательно всё понял и когда последние зыбкие надежды рассеялись. Такая лютая, неистовая тоска и отчаяние объяли его, какие не охватывали его даже при мысли о собственной смерти. Он хотел закричать, но не смог. Рвавшийся изнутри вопль застрял в пересохшем, будто сдавленном чьими-то железными пальцами горле. И лишь глухой, заунывный стон вырвался из его стеснённой груди.

Кое-как справившись с собой, он снова поднял на неё немигающие, блестевшие сухим лихорадочным блеском глаза. Он понимал, что времени у него в обрез, что сейчас её отнимут у него. На этот раз навсегда, навеки. А потому хотел насмотреться на неё напоследок, запечатлеть её образ в памяти. И носить его там вечно.

Но одного только взгляда ему показалось мало. Он снова захотел коснуться её. Он поднял руку и провёл кончиками пальцев по её лицу. По краю лба, виску, щеке, губам, подбородку. Ему невыразимо приятно было касаться её мягкой шелковистой кожи, на которую смерть пока не успела наложить свою неизгладимую печать.

А ещё через мгновение ему почудилось, что в её померкших глазах мелькнули тусклые искорки. А по бледной щеке поползла прозрачная слеза, оставляя за собой влажную бороздку.

И его погасшая было надежда вспыхнула с новой силой. И он, с легковерием отчаявшегося, охотно впадающего в крайности и молниеносно переходящего от безмерной, неизбывной тоски к безумной надежде, уже готов был поверить в невозможное.

Но Добрая, пристально следившая за ним и, казалось, видевшая малейшие движения его души и то, как они отражались на его лице, тут же остудила его пыл.

– Даже не надейся, – прошипел рядом с ним глуховатый, чуть подрагивавший от ненависти голос старухи. – Она мертва! Её нет. И ты никогда больше не увидишь её.

Но он как будто не слышал её. Он продолжал во все глаза всматриваться в черты Ариадны, пытаясь уловить в них почудившиеся ему слабые признаки жизни.

А над ухом у него не переставал зудеть, как назойливая муха, прерывистый, задыхающийся старческий хрип:

– Мертва! Мертва! И ты уже мёртв. Вы все мертвы. Все-э!.. Так расплачиваются те, кто встаёт у меня на пути. Своими жизнями! На меньшее я не согласна…

И тут Миша не выдержал. Его нервы сдали. Заколотившись от неистовой злобы, он испустил истошный крик, больше похожий на звериный рёв, и в приступе дикого бешенства, не помня себя, ринулся к старухе и вцепился пальцами ей в горло. Её голова тут же запрокинулась назад, рот раззявился, длинный чёрный язык вывалился наружу. Она пыталась было сопротивляться, дёргалась и извивалась, как змея, всем телом, хватала его за плечи и шею и царапалась, как кошка, острыми кривыми когтями. Но всё было тщетно. Миша, не обращая внимания, казалось, не замечая её жалких немощных попыток вырваться из его железных объятий, стискивал её худое морщинистое горло всё сильнее и яростнее, глядя при этом в её закатившиеся, заволакивавшиеся мраком глаза и с жестокой радостью слушая вырывавшееся из её распахнутой пасти протяжное, постепенно замиравшее хрипение. И не разжимал пальцев до тех пор, пока не хрустнул шейный позвонок и её выпученные глаза окончательно не покрылись смертной тьмой.

А что случилось потом, он помнил очень смутно. Вдруг раздался оглушительный грохот, всё вокруг содрогнулось, заходило ходуном, сдвинулось с мест, из десятков глоток вырвался душераздирающий испуганный вопль. По пространству громадного зала метнулись тёмные мятущиеся тени, клубившаяся по углам и вдоль стен мгла резко сгустилась и, стремительно разрастаясь, заполнила всё помещение. А затем её прорезали и разорвали яркие, ослепительные всполохи вырвавшегося из-под земли пламени. После чего грянул ещё более мощный скрежет и лязг, воющий подземный гул сменился могучими, всё усиливавшимися ударами, в конце концов вспоровшими каменный пол и опрокинувшими и разбросавшими всё и всех в разные стороны. На том месте, где только что находился громадный стол с чинно сидевшими за ним мертвецами, образовался гигантский зияющий провал, в чёрную бездонную глубину которого рухнул вместе с остальными и Миша, так и не выпустивший из своих окостенелых рук задушенную им ведьму.

XXI

Это было похоже на продолжительный сон. Но не спокойный и мягкий, не восстанавливающий и укрепляющий силы, а тяжкий, мучительный, изматывающий, оставляющий после себя неприятный горький осадок, чувство тоски и безысходности. Как если бы спящий во время своего забытья заглянул в приоткрывшуюся перед ним мрачную потустороннюю бездну и увидел там такое, что бросит тень на всю его последующую жизнь и сделает её гораздо менее светлой и отрадной. Как если бы из этих безбрежных мглистых далей на него повеяло ледяным пронизывающим ветром, в котором явственно ощущалось дыхание смерти.

Уже начав слышать звуки, чувствовать запахи, вдохнув всей грудью свежий чистый воздух, которого он так долго был лишён, прищурившись от ударившего в глаза совсем не яркого, но показавшегося ему ослепительным солнечного света, который он уже не чаял увидеть, по которому, как по родному, любимому человеку, так стосковался, – Миша ещё некоторое время лежал без движения, раскинув руки и перебирая пальцами редкую пожухлую траву, служившую ему ложем. Он словно всё ещё не мог поверить, что он жив, что он на земле, в своём дворе, что его окружают знакомые люди, голоса которых он всё более отчётливо различал, по мере того как утихал наполнявший его голову шум.

Однако он не спешил открывать глаза. Он так часто и жестоко обманывался в своих надеждах, что уже боялся поверить в избавление. В то, что всё закончилось, что он, заживо погребённый, потерянно блуждавший по тёмным подземным норам, провалившийся, казалось, в саму преисподнюю и увидевший там такое, от чего его до сих пор мороз подирал по коже, он, сам уверившийся в своей гибели и утративший всякую надежду на спасение, выжил, уцелел, каким-то невероятным образом вырвался из цепких лап смерти и вернулся на землю. Это было похоже на чудо, на невообразимую милость судьбы, которая случается, наверное, раз в жизни и больше не повторяется. И, желая окончательно увериться, так ли это на самом деле, он всё же решился поднять воспалённые, набрякшие веки, не без усилия приподнялся и огляделся.

Да, он действительно был в своём дворе, на лужайке перед Димоновым сараем. Именно там, откуда он отправился в долгое страшное путешествие по адским краям, из которого не надеялся вернуться. Приятель тоже был здесь, рядом с ним. Также очнувшись и чуть привстав, он замутнёнными, немного очумелыми глазами, хлопая ресницами, озирался кругом, как и товарищ, явно не совсем понимая, что с ним и каким образом он вновь очутился на пороге своего сарая. Медленно поворачивая голову и пуча, как рыба, глаза, он наконец упёрся взглядом в напарника и недоумённо вгляделся в него, будто не узнавая. Но спустя мгновение-другое, очевидно, всё же узнал и вполголоса, с трудом ворочая онемелым, будто разучившимся говорить языком, пробормотал:

– Т-ты живой?

– Да вроде бы, – не сразу ответил Миша, сам ещё не совсем уверенный в этом.

Димон тоже как будто сомневался. Скривив лицо и покачивая головой, он снова огляделся и пробурчал сквозь зубы:

– Х-хорошо, если б в самом деле так…

Более-менее придя в себя, они внимательнее вгляделись в то, что происходило вокруг. А происходило нечто чрезвычайное, из ряда вон выходящее. Двор, а вернее, та его окраинная часть, где находился Димонов сарай, был запружен народом и напоминал потревоженный муравейник. Здесь толпилось множество людей, чем-то взволнованных, возбуждённых, что-то оживлённо обсуждавших, жестикулировавших, перемещавшихся с места на место. Тут же, окружённые со всех сторон неспокойной людской гущей, стояли ярко-красные пожарные машины, между которыми сновали не менее броско одетые огнеборцы, вооружённые длинными шлангами, источавшими ослабленные, вялые струи. По-видимому, к тому моменту, когда приятели опомнились, пожарные сделали своё дело и тушить им было уже нечего. Огня нигде не было заметно, густых клубов дыма тоже. Лишь тонкие бледные его струйки, извиваясь и курясь, вырывались из разбитых, усеянных острыми осколками окон старухиной квартиры и, подхватываемые лёгким прохладным ветерком, рассеивались в вечернем воздухе, пронизанном приглушёнными тенями.

Друзья, обменявшись короткими взглядами, воззрились на сочившиеся беловатыми дымками пустые окна, как и прежде, напоминавшие слепые глаза. Но теперь не просто слепые, а как будто и ещё и выколотые или вырванные чьей-то жестокой рукой. И вместо тёмных, покрытых застарелой пылью, потрескавшихся стёкол, казавшихся уже неотъемлемой частью этой половины дома, в серой кирпичной стене зияли теперь две большие чёрные впадины, точно порталы в какой-то сумрачный нездешний мир.

Мишу и Димона невольно передёрнуло. Одна и та же мысль одновременно пришла им в головы. Они поёжились, мотнули головами и, отведя глаза от окон на втором этаже, хмуро взглянули друг на друга.

– Что это здесь творится? – вымолвил Миша, едва двигая пепельными потрескавшимися губами.

Димон пожал плечами и, насупив лоб, проворчал:

– Хрен его знает. Опять чертовщина какая-то, не иначе…

Их недоумения разрешил Макс, неожиданно вынырнувший из теснившейся поблизости людской массы и, как коршун, налетевший на приятелей.

– А, оклемались наконец! Отлично! – как обычно, бойко и оживлённо, взахлёб затараторил он, размахивая руками, блестя глазами и быстро переводя их с одного товарища на другого. – А то здесь такое происходит, а вы валяетесь в отрубе и знать ничего не знаете.

И Макс, не в силах стоять на одном месте, а беспрерывно шарахаясь туда-сюда и подкрепляя свои слова резкими, рубящими взмахами рук, немедля приступил к повествованию:

– Так вот, после того как вы ушли, значит, оба в сарай и заперлись там – уж не знаю почему, – я подождал немножко, потом постучался, потом позвал вас. В ответ – тишина, ни звука. Подёргал дверь – не открывается. Я ухо к ней приложил, послушал, в щёлку поглядел. Темнота, вас не видно и не слышно. Как будто вас там и не было… Ну, тогда я, значит, подумал, что вы взъелись на меня за что-то, послал вас подальше и ушёл. Вот как-то так… А кстати, нафига вы заперлись там? – поинтересовался Макс, уткнув в сидевших на земле напарников вопросительный взгляд.

Миша промолчал. Димон тоже думал отмолчаться, но всё же не удержался и буркнул в ответ:

– А мы и не запирались.

– Да-а? – недоумённо протянул Макс. – Неясно… Так а в чём дело тогда?

На этот раз ни один, ни другой приятель не ответили ему, и Макс, спеша перейти к главному, о чём он собирался поведать, решил не задерживаться на второстепенном и приступил к сути дела.

– Ну ладно, уже неважно, – небрежно махнул он рукой и с многозначительным видом продолжил: – Вот дальше произошло кое-что поинтереснее… Так вот, обиделся я, значит, на вас и ушёл. Покрутился туда-сюда. Но во дворе никого не было, делать было особо нечего, и я пошёл домой. Перекусил там, позанимался кое-чем и решил вздремнуть – а то чёт рановато встал сегодня, ни свет ни заря. И только прилёг, вдруг слышу – бахнуло что-то во дворе! И нехило так бахнуло. Так, что, казалось, земля вздрогнула. Ну, думаю, наконец-то что-то стоящее случилось, настоящее. И не ошибся! – подчеркнул он и, едва сдерживая свой непонятно чем рождённый восторг, радостно оскалился и прищёлкнул пальцами. И после секундной паузы заговорил во всё более быстром темпе, скороговоркой, не останавливаясь на подробностях и торопясь сообщить самое существенное:

– Ну, с меня, естественно, дремота тут же слетела, и я, как пробка, вылетел во двор. А тут уже народ откуда ни возьмись сбежался… Я уже давно заметил, как какое-то чепэ, так людишки мгновенно слетаются отовсюду, как вороньё на падаль… И из наших домов, и с улицы заворачивали. И все ломились в сторону старухиного подъезда. Ну, я, ясное дело, понёсся шибче всех. И, уже подбегая, вижу – валит дым из её окон. В которых, как сами видите, ни одного стёклышка не осталось – всё взрывом вынесло. И в соседних хатах тоже стёкла повыбивало. Охренительный взрыв был! – повысил голос Макс, в восхищении закатывая глаза и широко раскидывая руки, точно стремясь изобразить что-то масштабное, грандиозное. – Газ! У старухи ж плита допотопная была, ещё от Верки в наследство ей досталась. Так что рано или поздно она должна была рвануть. Это счастье ещё, что только её квартиру, а не весь подъезд разворотило. Во веселуха была бы! – И его открытая, простодушная физиономия озарилась восторженной улыбкой, как если бы он в самом деле был искренне рад, если бы взрывом разнесло не одну квартиру, а полдома.

Совсем иное выражение было на лицах у Миши и Димона. Они совершенно не разделяли восторгов своего беззаботного приятеля, были задумчивы и сосредоточенны и не выказывали ни малейших признаков удовлетворения. Макс продолжал ещё что-то лопотать, но они уже не слушали его, занятые своими, судя по всему, не самыми радужными думами. Что вроде бы было странно. Ведь у них как будто не было больше оснований для печали, для безотрадных, угнетающих мыслей. Они могли вздохнуть с облегчением и взглянуть на окружающее свободнее и веселее, без опаски и насторожённости, к чему так привыкли за последнее время. Они вырвались из разверзшейся перед ними пропасти, они спаслись, разорвали так долго и мучительно стягивавшую их цепь страха, безнадёжности и отчаяния. Они жили, дышали полной грудью, не ощущая больше удушья и обжигающего жара, не чувствуя нависшие над их головами громадные каменные глыбы, готовые обрушиться на них в любой миг, при малейшем колебании неустойчивой, ненадёжной почвы. То и дело являвшиеся им чудовищные адские твари больше не преследовали их, оставшись где-то там, в беспредельных тёмных глубинах, в вечном могильном мраке и немом безмолвии. Где, неведомо за какие грехи и по чьей воле, побывали они сами. И откуда, опять-таки неизвестно благодаря чему или кому, были исторгнуты на поверхность земли. Если, конечно, – эта не раз посещавшая их мысль снова возникла у них – всё виденное и пережитое ими не было затянувшимся кошмаром, нелепой игрой распалённого воображения, порождением расстроенного, угасшего на какое-то время мозга. Может быть, так. А может, и нет. Этого они не знали. Они ни о чём не могли судить определённо и выносить окончательное суждение. В головах у них стоял сплошной плотный туман, сквозь который они пока что ничего как следует не могли разглядеть, смутно различая лишь отдельные, едва-едва намечавшиеся и прояснявшиеся детали, не делавшие общую картину более чёткой и понятной.

– А мы-то как тут оказались? – спросил Димон у Макса, отчаявшись вспомнить случившееся с ними своими силами.

По румяному круглому Максову лицу разлилась добродушная белозубая улыбка.

– Так я вас вытащил! Я как прибежал сюда, глянул краем глаза на сарай. Вижу – дверь приоткрыта. Я подошёл, значит, заглянул. А вы валяетесь там, возле погреба, оба в отключке. Ну, я подумал, может, вас оглушило при взрыве. Близко ведь. Ну и вытянул наружу. Сначала тебя, потом Мишаню. Полежите на травке, очухайтесь. А сам побежал смотреть – в тот момент как раз первая пожарка прикатила.

Димон, выслушавший сообщение приятеля с хмурым, напряжённым видом, будто по-прежнему пытаясь что-то вспомнить, качнул головой и, хотя по-настоящему так ничего толком и не понял, пробормотал:

– Ясно.

Миша же, вовсе не слушавший Макса и, казалось, в отличие от друга, совершенно не интересовавшийся тем, что вроде бы должно было занимать его сейчас больше всего, поднялся, точно устав сидеть на одном месте, с земли. Постоял, чуть пошатываясь, возле товарищей, глядя на уезжавшие одна за другой пожарные машины и понемногу разбредавшихся кто куда соседей и просто зевак, любопытство которых было удовлетворено. Потом перевёл взгляд на старухины окна, окаймлённые чёрными горелыми пятнами и курившиеся всё более тусклыми, едва угадывавшимися в густевших сумерках дымками. Но смотрел на них совсем недолго, как будто утратил вдруг к этому всякий интерес, как если бы это была прочитанная и перевёрнутая страница его жизни, к которой он не желал возвращаться, о которой хотел забыть как можно скорее.

Но как только схлынула так долго тяготевшая над ним мутная волна страха и тоски, в его истомлённой, опустошённой душе немедленно поселилось другое желание. Никогда, впрочем, и не покидавшее его. Лишь притухавшее время от времени под влиянием минутного забвения или под мощным валом иных, куда менее приятных впечатлений. Он вспомнил об Ариадне. Всё-всё, связанное с ней, за считанные мгновения пронеслось перед ним, от их первой, такой далёкой уже, встречи до недавнего химерического свидания в преисподней, о котором он не мог бы сказать точно, было ли оно на самом деле или только привиделось ему в тяжёлом бреду. Да и какое это уже имело значение? Он был жив. А значит, и она тоже. Смерть, надвинувшаяся на них грозной чёрной тенью, в последний момент отступилась. И его сейчас меньше всего заботило, как и почему это произошло. Осмыслить и понять это вряд ли вообще было в человеческих силах. Он и не пытался. Для него гораздо важнее было другое. Как можно скорее увидеть её, объясниться, высказать всё, что он хотел сказать ей. А может быть, просто заглянуть в её глаза. Наверное, ему теперь и этого было бы достаточно. А дальше будь что будет. Дальше жизнь покажет. И всё расставит по своим местам. А ему придётся лишь безоговорочно и безропотно принять её решение.

Отойдя на несколько шагов от вполголоса говоривших о чём-то приятелей, он остановился и обратил взгляд в глубь двора, всё более окутывавшуюся коричневым полумраком. Там едва уловимо виднелись размытые удалявшиеся фигуры, доносились приглушённые голоса. Он некоторое время рассеянно, без особого интереса глядел в сумрачную даль, медленно переводя взор и продолжая думать о своём.

До тех пор, пока не заметил что-то неожиданное и явно взволновавшее его. Смутно, подобно видению, мелькнувшее в полутьме светлое платье и пышную гриву золотых волос.

Он вздрогнул и чуть побледнел. У него занялось дыхание, чаще застучало сердце, слегка закружилась голова. И одновременно невероятная, беспредельная, давно не испытанная радость нахлынула на него и обдала всего, с головы до пят. По телу пробежала сладкая дрожь. Справившись с волнением, он протяжно выдохнул и расправил плечи, будто стряхивая с себя тяготивший его груз. На его губах показалась счастливая, хмельная улыбка. Не отрывая пронзительного, пылавшего взгляда от не перестававшего мелькать в темноте обольстительного, завораживающего видения, он, помедлив ещё лишь мгновение, точно отбрасывая последние сомнения, решительно мотнул головой и двинулся вперёд.

Content

Михаил Широкий
Старуха