Будаг — мой современник

Эту книгу я посвящаю памяти Гумру-ханум — верному другу, жене, с которой более сорока лет прошел по этой земле

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЕРВОЕ

СЕЛО ВЮГАРЛЫ

Село наше раскинулось у подножья горы Салварты. С незапамятных времен здесь пролегли три дороги. С первых весенних дней, когда появляется возможность пройти по горным тропам, и до середины осени, когда горы становятся трудноодолимыми, по этим дорогам кочуют люди. Первые пешеходы появляются с лучами восходящего солнца, последних можно различить в сумерках, когда солнце давно спряталось, ушло за перевал. Весной кочевники-скотоводы поднимают на горные пастбища — эйлаги — бесчисленные отары. Летом проходят караваны, с которыми отправляются паломники на поклонение мусульманским святыням в Мекку, Кербелу и Мешхед. То тут, то там слышны зазывные крики бродячих армянских купцов. В дни мусульманских постов и праздников стекается по дорогам народ из окрестных селений в наше село — самое большое во всей округе, и его справедливо называют «Вюгарлы, имеющее пятьсот домов». Преувеличение, конечно, но как не возгордиться?

В Вюгарлы у меня было два друга, два врага, а также два недоброжелателя. Первым врагом была собака с необрубленными ушами, живущая в доме нашего соседа Алемгулу. Уши собакам обрубают, чтобы были злее, а этой оставили, но злости в ней — словно кроме ушей обрубили еще и хвост! Стоило выйти из дома, как она с хриплым лаем кидалась мне наперерез, наскакивала, свирепо скаля зубы. Мне казалось, что сию минуту она разорвет меня на части. На лай сбегалось множество собак со всей округи, и все они готовы были наброситься на меня. Я ненавидел ее и боялся.

Вторым моим врагом была наша собственная корова Хна. Другой такой коровы не сыскать на всем белом свете: не корова, а прожорливый речной сом с широкой пастью, никогда не знающий сытости. Хна начисто общипывала траву по обочинам дорог, объедала молодую люцерну, прокладывала тропинки в посевах ячменя, выискивала сочные травы на некошеных лугах, но желудок ее, как высохший колодец в пустыне, никогда не наполнялся.

Из-за этой проклятой коровы я должен был каждое утро подниматься с теплой постели и плестись на пастбище, пригонять ее к дойке и снова брести с нею за ворота. Если корову оставляли утром дома, она принималась жалобно мычать, будто целую неделю не видела ни травинки, и я выслушивал горестные причитания матери, которой хотелось одного: чтобы я хорошо пас корову и чтобы она давала много молока.

И пока пес отравлял мой покой, не было мне жизни. И пока корова мычала по утрам и по вечерам, не было у меня ни отдыха, ни сладкого сна. Не знать мне дороги в школу, не постичь мне азов грамоты. Почему? А вы послушайте — я расскажу. Мать считала, что парень моих лет, не маленький уже, вымахал, должен приносить семье какую-нибудь пользу и есть хлеб, заработанный им самим. Конечно, она была права, и я не стану жаловаться на родную мать.

А теперь о недоброжелателях. Одним из них была наша соседка Гызханум. Мама моя еще с молодых лет терпеть не могла пересуды и сплетни. А Гызханум поднималась раньше ворон, чтобы молоть своим языком. По утрам она обходила всех соседей и в каждом доме чесала языком до тех пор, пока у хозяев не темнело в глазах. Приходя к нам, она принималась перемывать косточки обитателям тех домов, где уже успела побывать, а заодно и тех, куда намеревалась попасть после нас. И сыпала проклятьями по адресу тех, кого не любила. И еще злило меня в ее россказнях то, что Гызханум постоянно расхваливала свою дочь Телли. И хотя Телли нисколько не походила на свою мать, а была скромной и тихой девушкой, да еще и красавицей, из боязни породниться с Гызханум никто не сватал бедняжку. Уже давно ее сверстницы, уступавшие ей и по красоте, и по уму, повыходили замуж, а Телли оставалась в родительском доме.

Однажды я брел за коровой на пастбище и только миновал соседнее гумно, чтоб свернуть к роднику, как столкнулся с Гызханум. Приоткрыв при виде меня лицо (до того закрытое платком), она улыбнулась мне и так затараторила, что я будто языка лишился, стою как околдованный, ни одного слова вымолвить не могу! А надо б как следует выдать ей, чтоб мои слова узлом в свой платок завязала, — но куда там!

Гызханум приподнялась на цыпочки, чтобы достать до моего плеча, вытянула шею и проникновенно проговорила:

— Я всегда мечтала о таком зяте! Сам аллах послал нам тебя! Ну как не подивиться мудрости нашей Телли? Скажу тебе откровенно, кто ищет, тот всегда находит! Вот и я: искала жениха для дочки, а вот он — ты!.. Если мечтаешь о красавице, похожей на белого лебедя, приходи к нам. Если ночами тебе снится быстроногий джейран, его ты встретишь в моем доме! Если лишили тебя покоя думы о нежной куропатке, присылай к нам сватов.

— Один говорил о горах, другой о садах, а ты о чем, тетушка Гызханум? — притворился я непонимающим.

Гызханум как-то странно хмыкнула:

— Не прикидывайся бестолковым! О тебе я говорю! Ведь ты не оставляешь в покое девушку!

Я с недоумением покосился на ее раскрасневшееся лицо и прибавил шагу, чтобы догнать Хну.

Гызханум быстро засеменила за мной.

— О чем ты, тетушка Гызханум? — снова прикинулся я простачком.

— Догадливому и намека достаточно! Меня недаром называют дочерью Гюлюмаги! Мое ухо не пропустит и шороха колышущегося под легким ветерком проса, мои глаза видят и то, что впереди, и то, что сзади. Как только посмотрю человеку в лицо, так и узнаю, что у него на душе. Ты на моих руках вырос. Сам с ноготок, а вздумал меня разыгрывать?

Я разозлился:

— О чем ты?

— В народе говорят: не таись, а прямо скажи: так, мол, и так, вышел на базар — показывай товар! Ты сам знаешь: во всем Зангезуре нет девушки красивее Телли! Не осталось ни одного уголка, ни одного села, откуда бы не присылали сватов к нам, порог моего дома стал глаже речного камня. Но зачем нам далеко ходить? Ты единственный сын своих родителей, вырос на наших глазах, и Телли — единственная наша с Азимом-киши дочь. Когда всевышний предрешал судьбы, он соединил и ваши имена.

Я понимал, какую петлю пытается набросить на мою шею соседка, но с детства мне твердили о почтительности к старшим.

— Тетушка Гызханум, — сказал я ей, — из меня купец плохой. К тому же мне рано идти на базар… и покупать нечего.

— А от моей бедняжки одни глаза остались: то она уставится на дверь в ожидании тебя, то льет слезы от горя. Мы с отцом были как громом поражены, когда Телли призналась, что тоскует по тебе. Вот и решил Азим-киши не придерживаться дедовских обычаев, а сразу поговорить с тобой. Ты что же — задумал что-то серьезное или просто швырнул палку в дерево со спелыми персиками? И учти, что я посоветовалась с твоей матерью, прежде чем поговорить с тобой с глазу на глаз!

Если б кто услышал со стороны наш разговор, непременно пристал бы ко мне с расспросами: «Ну, когда свадьба, Будаг?» А я ни разу в жизни еще не разговаривал с Телли! От такого бесстыдства я разъярился — какая там женитьба?! Я мечтал о сельской школе! Многие мои сверстники учились во вновь открытой в нашем селе русской школе. Я так хотел попасть в учительскую семинарию в городе!.. А тут женитьба! Особенно меня обидело, что соседка успела поговорить с матерью, а она ни словом не обмолвилась мне об этом разговоре. Как ни рано женятся у нас в Вюгарлы, но никогда еще не было случая, чтобы женили парня, которому меньше семнадцати; а мне не исполнилось и шестнадцати!..

Короче, не стану морочить вам голову всей этой чепухой! И потом: откуда я мог знать, что все, о чем говорила Гызханум, ложь? И никаких советов держать с Азимом-киши она не могла — ведь он уже полгода находился в Баку, работал, как и мой отец, на промыслах. Бедняга, наверно, сбежал от своей сварливой жены: в селе говорили, что, разозлившись на мужа, Гызханум морила его голодом! И с матерью моей ни о чем не договаривалась Гызханум. Но и в ту минуту я хорошо понимал, что болтливая наша соседка старается выставить свою дочь подороже на свадебных торгах. И хоть нас воспитывали в Вюгарлы в духе уважения к старшим, я решил, что скажу старой своднице все, что о ней думаю.

— Как тебе не стыдно самую красивую девушку села сватать за первого встречного, набивать ей цену, как будто она сама ничего не стоит! Болтовней о замужестве извела девчонку. Уходи, иначе ославлю тебя на все село, опозорю перед людьми! Ищи там, где потеряла, и не мешай мне пасти корову!

Гызханум побагровела, видимо не ожидая от меня такой отповеди, и какое-то время топталась у родника, уставившись в журчащий источник.

Замахнувшись палкой на Хну, я погнал ее выше в горы. Мне было жаль Телли: с такой матерью не совьешь гнезда!

Мы с Хной поднялись на скалу, похожую издали на голову упрямого барана. Отсюда Вюгарлы видно как на ладони. Да, большое и красивое село!.. «Вюгарлы» — «Поселение гордых»! Так оно и есть! Есть у нас парни — за день накосят сорок снопов ячменя и траву из ста садов сметут в стога. Наших молодцов никто не обгонит на скачках. Девушки словно нераспустившиеся бутоны, а невесты — как раскрывшиеся цветы. Хорошие люди живут в Вюгарлы, жаль только — моего отца давно уже нет в нашем селе. Когда я вижу мужчину, спешащего от дороги в сторону нашего дома, у меня замирает сердце. Мать часто мне повторяла, что отец живет в Баку и работает тартальщиком на промыслах хозяина Манташева. Я не знал толком ни что такое промысел, ни что такое тартальщик. Но почему отец не с нами? Почему он не пьет воду из одного из четырнадцати наших родников, такую холодную, что от нее ломит зубы?

У всех моих товарищей отцы были рядом, только мой вот уже одиннадцать лет живет с нами врозь. Я отца совсем не помнил: мне было пять лет, когда в последний раз видел его; к тому же в доме у нас не было ни одной его фотографии.

Но отец помнил о нас. Каждый месяц присылал нам с матерью двадцать пять рублей. И нам бы их вполне хватало, если б мать не покупала на эти деньги хорошей шерстяной пряжи, чтобы соткать своими руками тонкое сукно на архалук для отца или связать ему толстые разноцветные носки, а то фуфайку и с первой же оказией отправить в Баку. Она постоянно думала об отце, но всякое упоминание о нем огорчало ее, и неулыбчивое лицо, матери становилось хмурым, даже суровым. «Взял и уехал в Баку, — иногда ворчала она, — а меня оставил с сиротой! Да, да, при живом отце — сирота!»

ГОРОД ГОРИС

Мать была права: где это видано, чтобы глава семьи жил не с семьей? С кем посоветоваться, на чье плечо опереться? И работать было бы намного легче — и в поле, и на гумне. Вместе бы косили, вместе бы возили зерно на мельницу.

Отец посылал деньги в Горис знакомым, а те, получив деньги на почте, привозили их нам.

Когда впервые я поехал в Горис за деньгами, лето только начиналось. Говорили, что русский падишах уже год как воюет. Ни коня не осталось в деревне, ни осла — всех забрали.

Старики говорили, что голубю, выпущенному в Вюгарлы, надо пролететь всего пятнадцать верст, чтобы оказаться в Горисе. Но между нашим селом и Горисом лежит множество гор, ущелий и скал, и если даже идти самыми короткими горными тропами, то наберется верст тридцать, а если не сходить с проезжей дороги, то пройдешь все сорок.

Мать строго-настрого запретила мне идти горными тропами, особенно на обратном пути.

— Времена сейчас тревожные. Что стоит какому-нибудь разбойнику отнять у тебя наши деньги?! Будь осторожен.

Первый раз в жизни я уходил далеко от своего дома, да еще совершенно один. Сознание, что меня посчитали достаточно взрослым, для того чтобы самостоятельно отправиться в путь, наполняло мое сердце гордостью.

По обе стороны дороги, которая то спускалась в ущелье, то круто поднималась вверх или вилась среди зеленых лугов, усыпанных головками диких тюльпанов, моему взору открывалось много неожиданного. Угрюмые скалы нависали над самой головой, шумели горные реки, скрывавшиеся в густых непроходимых зарослях карагача и терновника, новыми и новыми гранями поворачивалась ко мне недоступная ледяная вершина горы Ишыглы, и все так же, не удаляясь и не приближаясь, уходил в небо неприступный Зангезурский хребет.

Сама дорога была пустынна, но слева и справа виднелись кибитки кочевников-скотоводов, а невдалеке паслись отары овец.

Я приближался к кочевью Алханлы, когда меня догнали всадники. Их было четверо. Надвинув папахи на самые глаза, они мерно покачивались в седлах и вполсилы пели грустную и унылую курдскую песню. Я отскочил в сторону, а всадники, пришпорив коней, свернули на проселочную дорогу, ведущую к эйлагу Салварты. Я снова остался на дороге один.

Сразу за поворотом к эйлагу Салварты дорога спустилась в глубокое безлюдное ущелье. Мне вдруг стало как-то не по себе. Страх усилился, когда я услышал за собой конский топот и увидел одинокого всадника. Недоброе предчувствие охватило меня. Но, разглядев всадника, я успокоился: он был мне хорошо знаком (этот человек часто сопровождал группы паломников, отправлявшихся на поклонение мусульманским святыням в Кербелу. Дважды в году он объезжал окрестные села в поисках желающих отправиться в очередное путешествие к могиле имама Рзы. Зачастую перед дорогой он сам совершал молебен перед паломниками. Я даже знал имя этого человека — Чавуш Бабаш, и он однажды мне сказал, что хорошо знает моего отца).

Чавуш Бабаш натянул поводья, и красивый карабахский иноходец остановился рядом со мной. Я вежливо поздоровался, а он спросил:

— Ты идешь в Горис? Садись, подвезу!

Дважды ему не пришлось повторять приглашение: впереди была еще половина пути, а я уже устал. Чавуш Бабаш помог мне взобраться на нетерпеливо приплясывавшего на месте иноходца. Я удобно устроился позади Бабаша. Обычно словоохотливый, сегодня он молчал всю дорогу, даже не спросил меня, зачем и иду в Горис.

— Отсюда тебе ближе, сойди здесь! — сказал он мне возле самого города и показал на еле заметную тропу. — Иди по этой тропинке, мне здесь на лошади не проехать.

Я соскочил с иноходца, не обратив тогда внимания на то, что Чавуш Бабаш осведомлен, к какому дому я держу путь. Отец посылал деньги в Горис на имя купца Мешади Даргяха, а он уже пересылал их нам в Вюгарлы с каким-нибудь знакомым.

Вот и Горис. Я впервые в жизни видел город. С окраины, где я стоял, он напоминал мне наше село. Расположенный в долине, он со всех сторон окружен горами. Небольшие дома прятались в садах. А центр — огромная базарная площадь, на которую раз в неделю пригоняли на продажу скот, лошадей, привозили домашнюю утварь, шерсть, овощи, фрукты, масло, сыры, — да мало ли чего еще…

На восточной стороне площади высилось мрачное здание с башнями по обеим сторонам. Уже много позже я узнал, что в подземельях этого замка содержался народный герой Гачах Наби — предводитель крестьян Карабаха, борец против ханов и беков. Вместе с ним в этом замке томилась в неволе его боевая соратница и жена Хаджар. Гачаху Наби и Хаджар посчастливилось бежать через подкоп: сначала побег удался самому Наби, а позже он освободил и Хаджар.

Спустившись по крутой улочке и пройдя несколько кривых переулков, я выбрался наконец на базарную площадь, где мне надлежало найти лавку Мешади Даргяха, человека, известного в Горисе. Ему принадлежали кроме лавки караван-сарай и харчевня. В лавке услужливые приказчики бойко торговали всем, что может понадобиться и жителю города, и сельчанину, и скотоводу-кочевнику: по стенам были развешаны седла, медная посуда, пеньковые веревки и канаты, на прилавках рулонами сложена мануфактура, на полу у стен посуда, бидоны с керосином, в ящиках уголь, отдельно продавали муку, сахар, соль, чай, рис. Харчевня примыкала к лавке, а за нею находился караван-сарай. По всему было видно, что Мешади Даргях не жаловался на судьбу.

Высокий толстяк, а это был сам хозяин лавки, как только узнал, кто я такой, весело со мной поздоровался. Потом он позвал одного из своих сыновей и велел получше меня накормить. Войдя в приземистую харчевню, маленькую и длинную, я вздрогнул от неожиданности: на ковре, поджав под себя ноги, сидел Чавуш Бабаш, а перед ним на скатерти стояла большая пиала с пити. Парень усадил меня напротив Бабаша. Мы оба молчали. Через минуту хозяйский сын принес и мне пиалу пити, я занялся едой. Я, наверно, громко причмокивал, обсасывая кости, и почувствовал на себе насмешливый взгляд Чавуша Бабаша. Мне захотелось поскорее покончить с едой, найти Мешади Даргяха, забрать отцовские деньги и вернуться домой.

Но вдруг боковая дверь открылась, и в комнату вошел сам хозяин. Он оглядел нас глазами-щелочками и сказал, обращаясь к Бабашу:

— Это сын Деде. Прямо вылитый отец! Клянусь аллахом, хорошим помощником будет матери. Его теперь смело можно посылать за деньгами.

Бабаш, слушая Мешади Даргяха, медленно кивал головой. Закончив есть, он достал из кармана папиросы, вставил одну в отверстие мундштука, прикурил над стеклом горящей лампы, с удовольствием затянулся, а потом поблагодарил за пити и ушел. Все это он проделал, не говоря мне ни слова.

Я не мешкая доел и досуха вытер куском чурека дно пиалы. Хозяин повел меня снова в лавку.

— Сколько у вас в семье женщин, не считая матери? — спросил он неожиданно у меня.

Я не знал, почему это так заинтересовало Мешади Даргяха, но вежливо ответил:

— Еще три сестры.

— Настоящий мужчина, собираясь домой, всегда должен помнить о женщинах, ожидающих его возвращения, — сказал он, хитро глянув на меня, и, подойдя к кассе, вынул несколько монет и протянул их мне (две золотых десятки и два серебряных рубля). — Вот, получай, а на три рубля я отрежу тебе мануфактуры для сестер и матери.

Не ожидая ответа, он ловким движением развернул штуку пестрого ситца, потом так же раскинул передо мною несколько рулонов и начал аршином отмерять ткань. Все смешалось перед моими глазами: отправляя меня в Горис, мать не давала никаких поручений о покупках. К тому же я слышал, как мама говорила моей старшей сестре, что из следующих отцовских денег надо будет купить корову с теленком, а упрямую Хну продать. Только я собрался сказать об этом Мешади Даргяху, а он уже заворачивал отрезанную ткань в черный головной платок с золотыми петухами по всему полю. В сверток он положил еще кусок земляничного мыла, немного колотого сахару и две пачки чаю.

— Эти мелочи от меня в подарок, — проговорил он, — а мануфактуру, скажи маме, выбрал по своему вкусу и посоветовал тебе взять. Но не вздумай идти по проезжей дороге. Иди горными тропами через Учтепе, потом спустишься к Черному роднику и сразу попадешь в Урут. Это самый короткий и спокойный путь, Как говорят, путнику быть в пути. Иди! Да поможет тебе аллах!

Он подвел меня к двери и слегка подтолкнул в спину. Я не успел опомниться, как оказался на площади. И снова кривыми переулками, а потом по крутой улочке вверх, все выше и выше, — и я уже на тропе. Ноша не оттягивала мои плечи. Узел с ситцем казался легким, от него приятно пахло, ничуть не хуже, чем от настоящих живых цветов. Но все мое внимание было приковано к четырем монетам, звеневшим в кармане при каждом моем шаге, и я испуганно прятался, чуть завидя фигуру на дороге.

ТОСКА ПО ОТЦУ, МАТЕРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ

Солнце уже скрылось за отрогами Ишыглы, когда я спустился к Черному роднику, от которого рукой подать до селения Урут. У самого селения из скалы бьет горячий источник. Здесь всегда многолюдно. Издавна известно, что вода горячего ключа целебна. Говорят, что избавляет от ревматизма, от болей в суставах, желудочных колик. Жители окрестных сел, скотоводы-кочевники и даже горожане приезжали сюда и жили подолгу в надежде на исцеление.

Я проскользнул мимо источника и зашагал дальше, вздрагивая и поминутно озираясь, сердце учащенно билось. Когда из темного ущелья я вышел на Белую равнину — Агдюз, стало значительно светлее. Радость охватила меня при мысли, что самое страшное уже позади. Я даже попытался свистеть, но не хватило дыхания, ибо шел слишком быстро. Когда показались первые дома нашего села, я был готов расплакаться и, только увидев мать, дал волю слезам.

— Ну ладно, ладно, — прижала меня мама к груди, — хорошо, что ты уже дома! А это что у тебя? — показала она на узел в моих руках.

— Это… Это Мешади Даргях посоветовал купить.

Мать тут же развязала черный платок с петухами и, узнав, что его содержимое обошлось в целых три рубля, всплеснула руками:

— Аллах всемогущий! Остерегала сына от грабителей на дороге, а он оказался в лавке у Мешади Даргяха! Ну что за люди?! Не могут не урвать для себя!.. Ну да ладно, вернулся живым-здоровым. — И снова обняла меня. — Да пошлет аллах здоровье отцу, пускай бы уж возвращался к себе домой и становился главой семьи. Сколько я могу быть и за отца, и за мать? С утра и до позднего вечера нет мне покоя!..

И два чувства не оставляли меня ни на секунду, пока я слушал мать: я тосковал по отцу и горячо любил свою мать, не понимая, отчего они живут врозь.

СПЛЕТНИ-ПЕРЕСУДЫ

Приходя к нам, Гызханум неизменно говорила, что в Вюгарлы для нее нет людей ближе и дороже, чем наша семья. Это не мешало ей, завидев меня, укоризненно качать головой и грустно вздыхать:

— Бедное дитя! Сирота при живом отце…

Если поблизости не оказывалось сестер и матери, Гызханум останавливалась и, прищурив глаза, принималась выспрашивать последние новости об отце: пишет ли? Не собирается ли вернуться домой? Не забывает ли прислать вовремя деньги?

Я терпеливо отвечал, что отец работает на промысле и деньги нам присылает, неужели она забыла?

— Да буду я твоей жертвой, дитя мое, но не собирается же он всю жизнь оставаться в Баку? Разве может мужчина забыть о своем доме, о жене, о детях?

Я отвечал Гызханум, что она сделала бы лучше, если бы спросила обо всем у матери.

Гызханум обижалась на мое нежелание поддержать разговор и исчезала, чтобы посплетничать о нашей семье. Но проходили день или два, и словоохотливая соседка снова приставала ко мне с расспросами об отце и о том, почему он не приезжает к нам.

А я и сам толком не знал, почему отец так долго — целых одиннадцать лет! — не находит возможности хоть на день приехать повидаться с нами. Я стеснялся спрашивать об этом у матери и сестер и с болью в сердце выслушивал соседские пересуды.

— Если жена добра, муж от нее не уйдет… — говорил один.

— От молодой жены в Баку зачем возвращаться к старой в Вюгарлы? — говорил другой.

Мама казалась мне красавицей. В свои сорок лет она выглядела молодой и полной сил. И слова, произнесенные равнодушными людьми, ранили мое сердце. А что говорить о матери? Конечно же она воспринимала их болезненнее, чем я. Что ж, придумал я объяснение, очевидно, дела заставляют отца отложить свой приезд к нам. Но слова Гызханум не давали мне покоя. Неужели отец бросил нас? Но почему? Чем мы его обидели?

* * *

Солнце неподвижно стояло на самой макушке горы Еллидже, когда я пришел домой. Матери дома не было. Печаль сжала мое сердце. Запущенным выглядел наш дом: забор покосился, двор неухоженный, неприветливый, чувствуется отсутствие хозяйской мужской руки. А каким сверкающим и веселым казался мне дом в мои пять-шесть лет. Я помнил, что у входа в комнату, на подставке, у самой притолоки всегда стоял большущий медный кувшин, доверху наполненный водой. В углу, рядом со ступкой, лежали большие глыбы каменной соли, которые отец крушил и растирал в ступе каменным пестиком, пока соль не превращалась в тонкую белую пыль.

У окна был установлен ковроткацкий станок, а на нем — натянутая основа. Не было года, чтобы мать не соткала один или два ковра на продажу. А возле двери втиснуты закрома для хранения зерна и муки, отполированные бесчисленными прикосновениями многих рук, потемневшие от времени. Закрома были почти моими ровесниками, их подарили родителям в день праздника, устроенного у нас в честь моего обрезания. Увы, закрома чаще пустовали. Но тем привлекательнее они были для меня: в них можно было забраться с ногами, потом перелезть в следующее отделение и спрятаться, оставаясь никем не замеченным.

В доме всегда тепло, когда рядом отец. Но где он? Отчего не едет?.. Жалость к матери охватила меня, и я решил немедленно что-нибудь сделать для нее приятное. Принес два кувшина воды, подмел двор, подпер кольями завалившийся забор, убрал хлев.

Пришла мама, задумчивая и печальная, как всегда. Налила простоквашу в пиалы, очистила несколько головок лука, вынула из казана, где мы хранили, чтоб не засох, лаваш.

— Садись, ешь.

Зажгла коптилку, а в доме, казалось, стало еще темнее, только черные тени зашевелились на стене. Мне почему-то помнилось, что, когда с нами был отец, десятилинейная лампа с чистым стеклом и широким фитилем ярко освещала нашу комнату.

Мать села на палас напротив меня и тяжело вздохнула. То ли видит меня, то ли нет…

— Ты что-то новое узнала об отце? — спросил я и этим будто плеснул на раскаленную сковороду воду.

— Новое? Новое — это сплетни!

И тут я не сдержался, сказал, о чем болтает Гызханум, что в ее разладе с отцом виновата будто бы она, моя мать.

— Но ведь что-то было между вами? Скажи, чтоб и я знал!

Мать вздохнула:

— Пусть Гызханум лучше думает о своих собственных горестях! Что поделаешь, сынок? Хорошее забывается.

Жалко мне вдруг стало мать. Наступила тягостная тишина. Мы часто только вдвоем. Замужняя старшая сестра давно не заходит, средняя тоже, у обеих на руках дети, свои заботы-горести. А младшая…

И вдруг мать вспылила:

— Гызханум! А ты больше ее слушай! Я сама тебе расскажу, о чем теперь говорят! Будто отец твой недоволен еще и тем, что я выдала замуж Яхши, не спросив на то его благословения. — Мать замолчала, а я подумал, что тут отец, пожалуй, вправе обидеться на мать. А как же? В семье правоверных мусульман нельзя выдать дочь замуж без воли и разрешения главы дома!..

— Ну, конечно, он прав, — словно прочитала мать мои мысли. — Но приехал ли он хоть раз за эти годы, чтобы подыскать достойного жениха и для Яхши, и для Гюльянаг?

«В самом деле, — подумал я, — как иначе могла поступить мать, если она здесь, а отец в Баку?»

— Похоже, что твой отец и не собирается возвращаться домой! В Баку, говорят, и солнце жарче, и хлеб дешевле. А еще болтают, что он растолстел, раздобрел, женился, детей завел…

— О чем ты говоришь?! — От возмущения я даже вскочил на ноги. — Ну скажи, если бы отец женился, разве присылал нам каждый месяц деньги?

— Двадцать пять рублей! Но ведь дело не в деньгах! Ну, хорошо, он забыл меня, а ты, его любимый сын? Мог ли он забыть тебя?! А девочки? И вот я думаю: может, продать все и уехать в Баку? А потом говорю себе: что он о нас подумает? Обо мне? Мол, не смогла без мужа, и вот тебе — приехала! Нет уж, подожду еще. Пусть эта весна будет последней: приедет — останется главой дома, не приедет — что-нибудь придумаю.

Я вышел: возразить матери было нечего.

Звезды высыпали на небо. В тишине слышно журчание родников. Наступили дни, когда день и ночь сравнялись. В наших краях семь месяцев от звезды, до звезды люди трудятся не покладая рук, чтобы пять месяцев зимы в доме была еда. Сейчас в селе спят, но уже скоро люди поднимутся на работу.

Я вспомнил, как выдали замуж Яхши: на ней женился двоюродный брат Абдул, он тоже работал в Баку и недавно вернулся в село. Среднего роста, чернявый, Абдул был миролюбивым, тихим, добрым человеком, и на него можно было положиться. Я думаю, будь отец здесь, он тоже был бы рад отдать Яхши за Абдула. Свадьбу Яхши помню смутно, а все, что произошло с другой моей сестрой — Гюльсехэр, вижу ясно, как будто это случилось вчера. Свадьбы и вовсе не было — сестру умыкнули!.. Поистине «Утренний цветок» наша Гюльсехэр, она заслужила свое имя. Высокая, стройная, под точеными бровями ярко сверкают черные глаза, толстые, туго заплетенные косы достают до пят…

Был снежный вьюжный день. Хна жалобно мычала, требуя, чтобы ее подоили. Может быть, из-за ее жалобного мычания, а может, оттого, что в доме никого не было, я вдруг почувствовал себя одиноким. Словно глазами постороннего человека я огляделся и увидел, в какой бедности мы живем. Правы люди, когда говорят, что дом без хозяина все равно что семья без мужчины. И впервые я подумал об отце с раздражением и обидой: живет себе в Баку, не зная печали, а мы тут с ног сбиваемся. У нас такое правило: скот зимой мы кормим три раза, а хлев убираем утром и вечером. Хлев я убрал, корову покормил, а теперь Гюльсехэр пусть ее подоит. Но где она? Ни ее, ни матери дома не было. Сердитый, я отправился к Яхши, живущей неподалеку от нас. Уже на пороге темной низенькой комнаты сестры я понял, что нас постигла беда: Яхши плакала, покачивая люльку, всхлипывала у стены мать, рядом с ней примостилась наша старшая сестра Гюльянаг, а перед коптящей, еле горящей лампой, насупившись, глядел прямо перед собой Абдул. Только Гюльсехэр не было видно.

— Что случилось? Где Гюльсехэр?

— Он еще спрашивает?! — накинулся на меня Абдул. — Проклятая, опозорила нас перед всеми! Что молчишь? Ты ведь знал об этом! Ну, говори!

— Что ты, Абдул? — вмешалась Яхши. — Он здесь при чем? — И повернулась ко мне: — Гюльсехэр умыкнули.

Меня словно ударили в самое сердце. Похитили Гюльсехэр, мою любимую и ласковую сестричку, с которой мы так весело играли в детстве. «Если бы отец был с нами, — подумал я, — такого несчастья не произошло бы!»

— Кто похитил? Когда?

Вдруг я услышал негромкий смех за своей спиной. Обернулся — на пороге стояла Лалабеим — младшая сестра отца. Неуместный ее смех показался мне оскорбительным.

— Зачем вы зря мучаетесь… — сказала она. — Что сделано, то сделано, и месяца не пройдет, как вы помиритесь!

Лалабеим рассказала, что вскоре после полудня Гюльсехэр отправилась за водой к источнику Арзу. Когда она возвращалась, на дороге появились всадники, человек шесть или семь. Женщины и девушки в страхе разбежались, а всадники окружили Гюльсехэр, один из них наклонился, подхватил ее и посадил впереди себя. С криками и шумом они умчались в сторону Учтепе. В парне, умыкнувшем сестру, девушки узнали Махмуда, сына зажиточного крестьянина из соседнего села. Девушки рассказывали, что сама Гюльсехэр нисколько не была напугана похищением и, видимо, не случайно направилась за водой именно в это время и именно к этому источнику, не самому близкому от нас.

— А Гызханум говорит, — вдруг сказала Яхши, — что их знакомство и похищение устроила Сона.

Час от часу не легче. Дело в том, что наша двоюродная сестра Сона пользовалась всеобщей любовью в семье. Все ее жалели: сколько лет замужем, а детей нет. Добрая и сердечная, она постоянно помогала всем, кто нуждался, и зачастую в ущерб себе, отчего на нее смотрели как на чудачку. На этот раз ей, очевидно, показалось, что в ее помощи больше всего нуждается наша Гюльсехэр! А мы? О нас она подумала? Ведь оскорблена честь нашей семьи!

Лалабеим хлопнула себя ладонями по бедрам:

— Только и слышишь в деревне разговоры о чести! И больше всех кричат те, кто и знать не знает о ней. Если наша Сона причастна к этому делу, вам остается только сказать: «Да благословит их аллах!» — и ждать аксакалов, чтобы договориться о дне свадьбы. И надо подумать, кого пошлем, чтобы подписал кябин — брачный договор. Должен пойти или дядя, или шурин.

— Я не пойду! — воскликнул Абдул и тут же насупился. Он понимал, что дело сделано, Лалабеим права, со временем семьи помирятся, сыграют свадьбу, но ему не хотелось, чтобы думали, что он быстро согласился.

Яхши наполнила водой самовар, разожгла угли, вскоре и чай закипел. Но ни я, ни мать ни к чему не притронулись. А когда мы вернулись домой, она разрыдалась:

— Ну что же мне делать?! Что я скажу отцу, когда он вернется?! Гюльянаг и Яхши я выдала замуж без него, а теперь еще эта история с Гюльсехэр!

ДЯДЯ МАГЕРРАМ

Только наступали майские дни, а птичьи голоса звенели в полях и рощах Вюгарлы. Птиц было такое множество, что я не знал их названия. Они занимали все мое внимание: я не замечал, когда всходило солнце и когда оно садилось. Даже противная Хна не была теперь мне в тягость: она паслась, не мешая мне следить за жизнью птиц.

Начиная с середины апреля, по трем дорогам, расходящимся у Вюгарлы, гонят свои бесчисленные стада коров и буйволов и отары овец скотоводы-кочевники. В сторону Зангезура проносятся табуны лошадей, плывут по степи караваны медлительных верблюдов. Я не мог оторвать глаз от маленьких бычков и пугливых телочек. Крошечные барашки жались к мерно ступавшим от тяжести курдюков овцам. Шелком отливали спины молодых кобылиц. Гибкие и ловкие всадники-гуртовщики подгоняли и оберегали стада, за ними носились огромные овчарки с обрубленными ушами. Красивые кочевницы не закрывали своих лиц от посторонних, ловко сидя в седлах навьюченных кобылиц, и держали на руках маленьких детей. Для нас, подростков, перегон скота и табунов казался праздничным, красочным зрелищем.

В эти дни обязанности пастуха не казались мне обременительными. Я выгонял Хну и осла в поле, а сам не отрывал глаз от кочевников. И до тех пор пока последняя группа не исчезала за перевалом, я не уходил домой.

Но вот начиналось лето. Беспощадное солнце выжигало травы и цветы, пастбища исчезали день за днем, с трудом я находил участки, где Хна могла насытить свое брюхо. Животных немилосердно жалили оводы, я отгонял их длинным прутом. Хлопот было хоть отбавляй.

А еще спустя недели две наступала пора косить ячмень, Я должен был помогать матери в поле — вязать снопы, грузить их на осла и отвозить домой. С матерью я работал и на гумне: веял, ворошил, рассыпал для просушки, молотил зерно. И все так же каждый день до самого вечера выгонял Хну на пастбище.

Деревня готовилась к зиме. Из муки нового помола замешивали крутое тесто и раскатывали на тонюсенькие лаваши. Нарезали лапшу и сушили на зиму. Ездили в Нахичевань за солью и курагой, а из Гекяра и Баргюшада привозили рис и фасоль. На плоских крышах домов вырастали целые горы сена, сараи заполнялись соломой.

Зима в наших горных краях суровая, шесть месяцев жители почти не выходят из домов, а скот держат в стойлах. За зиму животные нисколько не теряют в весе, но даже прибавляют. Сено из люцерны по вкусу не только нашей Хне. А к весне мы добавляем к соломе размолотые на ручных жерновах дикорастущие бобы, смешивая их с солью. Скот, выращенный в нашем Вюгарлы, славился на всю округу. Стоило нашему сельчанину привести на базар бычка или телочку, как их тут же покупали.

Каждый в селе занят подготовкой к зиме, мы с матерью тоже. Но думы наши заняты отцом. Я спал беспокойно, часто вспоминая слова, сказанные матерью: «Если и этой весной отец не вернется, чтобы стать главою своей семьи, я на что-нибудь решусь».

* * *

В нашем селе женятся очень рано. На руках у девушки, не достигшей еще восемнадцати лет, плачет уже ребенок, а за двадцатилетним парнем бегает малыш — его сын. И это считается в порядке вещей. Вместо того чтобы учиться, молодые женщины ведут тяжелое крестьянское хозяйство и стареют раньше времени. А молодые женатые парни уже не имеют времени для учебы, ибо дом и семья требуют неустанных забот.

Дядя Магеррам, наш односельчанин, был из тех немногих, кто, дожив до пятидесяти лет, так и остался холостым. Хотя нас разделяла большая разница в возрасте, я считал его своим другом. Сейчас, вспоминая Магеррама, его необыкновенную мягкость и душевную доброту, я отчетливо понимаю, что он резко отличался от всех знакомых мне людей. Поэтому меня и тянуло к нему.

Однажды я, как всегда, гнал упрямую Хну и нашу ослицу с ее трехнедельным осликом на водопой. У родника я встретил дядю Магеррама, который привел к роднику корову, бычка-однолетка и светло-каштанового теленка, у которого от слабости дрожали колени. Напоив скот, мы отошли в тень большого карагача.

— Хочешь, Будаг, я присмотрю за твоей коровой, а ты пойди в школу. Я ведь не чужой тебе, твоя мама приходится мне двоюродной сестрой.

Я не придал значения его словам, хотя мечтал попасть в школу. Угаданное им желание принял за очередную шутку. Но Магеррам не отставал от меня:

— Ты мне так и не ответил, Будаг, — снова заговорил он. — Если будешь медлить, то опоздаешь в школу.

Наши коровы уже поднимались вверх по склону горы, теленок и ослы брели за ними. Ночью прошел сильный дождь, на дороге еще не высохли лужи. Скотина оставляла за собой глубокие, медленно наполняющиеся водой следы. Дядя Магеррам проворно перескакивал по островкам суши. Он пробирался довольно быстро, я едва поспевал за ним. Утреннюю прохладу слизывало горячее весеннее солнце. Мы добрались до широкой горной лужайки, покрытой высокой сочной травой. Дядюшка, Магеррам облюбовал большой круглый валун и уселся на него. Не отрывая глаз от нашей прожорливой Хны, он слегка улыбался в редкие, неопределенного оттенка усы. Неожиданно он сказал:

— А то бывает и так, что пропустишь время, а потом уже поздно.

Я подумал про себя: «Ну какое ему дело до проклятой Хны и моих школьных дел?»

Словно не замечая меня, Магеррам продолжил:

— Да, аллах одному дает богатство, а другому ум.

И я в тон ему:

— Говорят, там, где много травы, лошадей нет, а где много лошадей — трава вся вытоптана.

А Магеррам, пропустив мимо ушей мои слова, заметил:

— По уму и грамотности, сынок, будь похож на отца своего, а по трудолюбию на мать. Я знаю, мама твоя хочет, чтобы ты не был бездельником и пас скот. Сделаем так, чтобы и она была довольна, и от тебя чтоб учеба не ушла. Каждое утро пригоняй свою скотину к роднику, я за твоей Хной буду следить, а ты беги в школу. А после занятий встречай меня у холма и гони скотину домой. Только матери ничего не говори.

Надо ли объяснять, как я обрадовался! Я хотел сразу же убежать, но что-то остановило меня… Дядюшка Магеррам поднялся со своего валуна и потрепал меня по плечу:

— Пусть аллах защитит тебя, беги, сынок!

Я не заставил больше упрашивать себя.

РАЗГОВОР МАТЕРИ С СЫНОМ

Вечером после дойки довольная мать похвалила меня:

— Что значит хороший корм! Хна хорошо паслась и дала полтора подойника. Если бы не ты, вряд ли надоила бы и один.

Забыв все предостережения дяди Магеррама, я рассмеялся и рассказал матери, кто сегодня следил за нашей Хной. Мать нахмурилась.

— И отец твой не стал мне настоящим мужем, и из тебя хорошего сына не получилось. Что ты, что твои сестры — одни огорчения от вас. Лучше уж быть бесплодной вдовой!

Слова матери так обидели меня, что я, позабыв о голоде, направился к воротам. Резкий ее окрик остановил меня:

— Если голоден, садись, ешь!

Я не откликнулся, походил возле дома и немного погодя вернулся.

Мать постелила на палас латаную скатерть, принесла пиалу простокваши, соленый сыр, лук, зелень, лаваш. Тут я не выдержал:

— Если бы в Вюгарлы был хоть один человек, похожий на дядю Магеррама…

Но мать не дала договорить.

— Поищи, может, найдешь! Он такой же непутевый, как и твой отец! — И новую весть мне сообщает: — Из Баку вернулся муж Гызханум.

— Что он сказал об отце?!

— Мне нужен был бурдюк под простоквашу, и я зашла к ней…

Я понимал, что мать вроде бы оправдывается, почему пошла к Гызханум.

— Только хотела спросить, не одолжит ли она бурдюк, вижу — за столом сидит исхудавший, побледневший Азим, будто из могилы поднялся. Кожа да кости.

— Видел он отца? Говорил с ним?

— Видел, говорил… — У матери по лицу уже текли слезы. — Азим принялся расхваливать его, как ты своего Магеррама. Его и аллах не обходит в своих похвалах… Азим сказал, что больше в Баку не вернется, а твой отец хочет всю жизнь простоять на буровой вышке… И что он там нашел? Русский шах распорядился якобы дать отцу медаль за хорошую работу. Сколько лег прошло, а медаль все не шлют. Боясь пропустить эту медаль, отец никак не выберет времени навестить семью. Азим клянется хлебом, что отцу хорошо живется в Баку, словно там и зимы не бывает. С меня здесь, как с карагача, каждый год семь шкур сходит, я в доме и за мужчину, и за женщину, а муженек мой день ото дня хорошеет в Баку…

— Наверно, что-то другое держит отца в Баку, а не медаль, — возразил я.

— Нашелся защитник, яблоко от яблони недалеко падает! Ты тоже хорош! Корову, чьим молоком сыт, ленишься выгнать на пастбище! А вырастешь — станешь еще хуже!

— Не стану я хуже! А ты, — я вдруг решил, что мое молчание будет только сердить ее, — сама не знаешь, где для тебя благо, а где вред! Что-нибудь лучше, чем ничто!

Мать недоуменно посмотрела на меня.

— Ну что плохого ты видела от дяди Магеррама? Надо радоваться, что он берется пасти Хну и осла. Он заботится обо мне, хочет, чтобы я был грамотным, а ты видишь в этом только дурное! Но тебя разве убедишь? («Но что спорить с матерью? — решил я.) Ладно, утром буду пасти, а вечерами у тех, кто ходит в школу, подучусь.

Мать осуждающе посмотрела на меня, думая этим смутить. Наш разговор оборвался, как гнилая веревка.

ЗВЕЗДНАЯ НОЧЬ

Была тихая звездная ночь. С холмов дул теплый ветерок. Улицы были пустынны, лишь в немногих домах светились огоньки. У меня из головы не шел рассказ матери о дяде Магерраме, услышанный, очевидно, от Гызханум. Когда-то в молодости Магерраму, мол, приснились ангелы — вестники аллаха. Магеррам принял их за женщин и воспылал к ним любовью, а те рассердились, и один из вестников аллаха ударил Магеррама в пах, с тех пор несчастный лишился мужской силы.

И отчего все дурные вести исходят от Гызханум? Я знал, что в любом селе есть своя Гызханум, но понять не мог, что мы плохого ей сделали, за что она невзлюбила нас.

Жизнь дома становилась все труднее: я хотел учиться, а мама хотела, чтобы я был ей прилежным помощником в хозяйстве. Она сердилась на отца и срывала зло на мне. А что, если сбежать в Баку, к отцу? Как хорошо, наверно, делиться с отцом всем, что с тобою происходит. Возможно, он не помнит уже Вюгарлы, я бы ему показал и Большой водопад, и валуны в Драконовом ущелье, а он бы мне рассказывал обо всем, что видел и узнал в Баку.

Но отец не собирался возвращаться домой. Прошло одиннадцать лет, как он покинул нас, и я смутно представляю его себе. Смогу ли я узнать отца? Отыскать его в таком большом городе? И маму жалко, и дядю Магеррама… А всего ужаснее, что, уйди я в Баку, не видеть мне больше Гюллюгыз.

ГЮЛЛЮГЫЗ

Когда ранним утром я выходил из дома, мать процеживала молоко. Как ни в чем не бывало она улыбнулась мне и сказала:

— Если и сегодня Хна даст полтора подойника молока, вечером получишь лаваш со сливочным маслом.

Я молча кивнул. Мать, все так же улыбаясь, протянула мне кружку с простоквашей и лаваш. Я потуже зашнуровал свои чарыхи из сыромятной кожи, взял палку, с которой не расставался, выходя из дому (а вдруг на меня бросится соседский пес с необрубленными ушами), и погнал Хну к роднику.

Дядя Магеррам уже ждал меня. Нельзя сказать, чтоб он был внешне привлекателен: лицо его сеткой покрывали морщины, редкими клочками торчали пегие усы и бородка. И голосом не отличался приятным: это резкое пронзительное поскрипывание так и стоит в моих ушах. Но мягкость, внимание к переживаниям другого человека говорили о том, что он много страдал. Горести не озлобили его, только глаза не могли скрыть запрятанную глубоко тоску.

Наверно, дядя Магеррам дал своим коровам вволю полизать каменной соли — их нельзя было отогнать от водопоя. Они жадно пили, и Хна присоединилась к ним.

— Ну как, приготовил уроки?

Я рассказал о вчерашнем споре с матерью.

— Ведь предупреждал я тебя! Ничего, и сегодня ты пойдешь в школу, а на обратном пути заберешь свой скот. Выклянчи у вашего соседа для меня немного алычи, скажи, что я просил. Он погнал животных в сторону леса.

Я вернулся в село. До начала занятий еще оставалось время, и я решил, что сначала выполню просьбу Магеррама. Приоткрыл калитку во двор нашего соседа Алимамеда, позвал раз, другой — никто не откликнулся. Я вспомнил, что мама хотела пойти вместе с соседями собирать зелень в поле. Огляделся — вокруг никого, только злая соседская собака с необрубленными ушами привязана к дереву. Ну уж мимо нее я не стану проходить. И, вернувшись в наш двор, я разбежался и перемахнул через каменную ограду, отделявшую наш двор от сада Алимамеда. Я оказался прямо у старой алычи, усыпанной плодами. И хоть коран запрещает совершать неблаговидные поступки, я подумал, что большого греха не будет, если я нарву соседской алычи для такого хорошего человека, как Магеррам.

Каждый камень, брошенный мною в середину листвы, низвергал поток плодов. Я до отвала наелся алычи, набил полные карманы и перелез через ограду обратно в наш двор. Вот теперь можно отправляться в медресе. Но школа оказалась на замке, и тут я вспомнил, что сегодня пятница — день, когда правоверные мусульмане не работают без особой на то причины. Я сегодня свободен! Что ж, я немедля разыщу Гюллюгыз — еще одного моего верного друга.

Гюллюгыз — дочь нашего мельника Мамедкули. Я года на четыре младше ее, но это нисколько не мешало нашей дружбе. Едва встретившись, мы рассказывали друг другу все, что произошло за то время, пока не виделись. У Гюллюгыз был веселый, легкий нрав, она подмечала особенности в поведении разных людей и очень похоже подражала удивившей или рассмешившей ее походке какого-нибудь человека. Ее приятный несильный голос очень нравился мне, и она пела мне баяты, которых знала множество. Она и сама их сочиняла. Собственно, с этих баяты и началась наша дружба, к тому же она, как и я, пасла скот: в семье мельника было две дочери и ни одного сына, поэтому их коровы, телка и три осла оказались на попечении Гюллюгыз.

Настоящее имя моей подружки — Гюльбута, бутон, но в селе ее звали Гюллюгыз — Девушка с цветами: всегда в руках у нее цветы, то плетет венок, то гадает на ромашке. Она не была красавицей, но что-то в ней было такое, что тянуло меня к ней неудержимо. Наверно, самое главное это не внешняя красота, а душевная доброта, чистота, острый ум. А всего этого у Гюллюгыз было в избытке, да еще искрящиеся смехом глаза.

Я нашел Гюллюгыз под скалой, нависающей над дорогой, похожей на голову хищной птицы с загнутым клювом. Еще издали услышал ее мелодичный голос, но сегодня в нем была грусть. Она радостно улыбнулась, как только увидела меня, и поманила к себе. Я уселся на валун по соседству с нею и протянул алычу. Гюллюгыз тут же надкусила ее своими острыми зубками и зажмурилась от кислоты, а потом расхохоталась.

— Откуда у тебя алыча?

— Нарвал в саду соседа.

— Он что же, позвал тебя на сбор алычи?

Пришлось признаться во всем.

— Что у тебя за дружба с Магеррамом? — удивилась она. — Он тебе дядя, а ты ему не брат! И потом, — обиделась она, — почему ты оставляешь своих животных ему, а не мне? Конечно, тебе надо учиться, Будаг, но что стоит наша с тобой дружба, если ты не можешь положиться на меня?!

— Ну что ты, Гюллюгыз! Ты так много делаешь для меня: учишь всему, что знаешь сама, новым песням, баяты, стихам…

— У тебя хорошая память, тебя учить — одно удовольствие! Но все-таки будет справедливо, если я буду помогать тебе пасти скот.

Я растерянно смотрел на нее. С одной стороны, она была, конечно, права. Но мы жили в разных концах села, и у каждой околицы начинались пастбища: у нее — свое, у нас — свое. Не погонишь же Хну через все село?

— Лучше расскажи, какие новые песни ты узнала, — попросил я ее.

В семье мельника Мамедкули, как я уже сказал, было две дочери: Фирюза и Гюллюгыз. Фирюзе уже исполнилось двадцать пять, а она еще дома сидит. И никакой надежды увидеть сватов у своего дома — уж очень неуживчивый характер у Фирюзы! По обычаю, младшая в доме сестра может выйти замуж только после того, как сосватают старшую. Поэтому никто не посылал сватов и к Гюллюгыз, и она часто подшучивала над собой и сестрой, но в шутках этих проскальзывало недоумение и обида. И безысходность! Если ничего не изменится — обеим сестрам оставаться старыми девами. Девушки у нас бесправны, не им выбирать жениха, не им по своему разумению устраивать семью. Недаром в песнях моей подружки так часто встречались и «горькая судьба», и «горючие слезы», и «невеселая доля».

А чем я могу помочь Гюллюгыз? У нас уповают на волю аллаха, мол, все, что случается, предрешено свыше. Но отчего аллаху не помочь такому прекрасному человеку, как Гюллюгыз? Я подумал, что эти мысли мне нашептывает шайтан, но ведь и шайтаньи внушения ведомы аллаху! Значит, не все в них от шайтана. Голова моя шла кругом.

Я простился с Гюллюгыз и побрел к источнику Семь родников, где мы договорились встретиться с дядей Магеррамом. Меня мучила жажда, и у родника я напился, а потом уселся на валун и долго смотрел на наше Вюгарлы. Магеррама все не было. Я поднялся с валуна, с легкостью взобрался по каменистой тропе на широкую горную поляну. Лицо студил прохладный ветерок.

Отсюда, с холма у Семи родников, открывался удивительный вид, наглядеться которым я никогда не мог, хоть бывал здесь множество раз. Среди гор лежало наше село, утопая в зелени фруктовых садов, разделенных еле различимыми отсюда невысокими каменными оградами. Вокруг — поля, словно покрытые изумрудным бархатом. Светлой широкой лентой вьется почтовый тракт. По склонам холмов тут и там видны фигуры женщин в ярких живописных нарядах, собирающих (всегда в это время года) съедобную зелень. Какие только кушанья не готовят из наших горных трав! С чем сравнить плоские пирожки с зеленью! Тесто такое тонкое, что видна начинка — терпкая, сочная. А как вкусен плов с приправой из многих трав, или суп из простокваши, заправленный нарубленной зеленью, или яичница с зеленым луком и травами, называемая так нежно и поэтично — кюкю. Городскому человеку и не понять, как много он теряет, не зная вкуса зеленых приправ.

Сюда, на холм, ветер приносил запахи созревающих хлебов разнотравья, полевых цветов.

Почему, живя здесь и каждый день любуясь родными местами, я никак не могу наглядеться на них? Неужели я предчувствовал, что рано или поздно придется покинуть эти места?

Я вздрогнул: дядя Магеррам положил руку на мое плечо. Лицо его поразило меня — сколько в нем тоски и боли!..

— Что случилось, дядя Магеррам? — спросил я.

— Боюсь, что не поймешь, сынок, да и рассказывать долго, Это давняя история, которая почему-то мне вспомнилась сегодня.

Наверно, мне следовало промолчать, но трудно удержаться от вопроса, когда тебе пятнадцать, а самоуверенности больше, чем у взрослого мужчины.

— Я не из тех людей, у которых во рту не держится вода, дядя Магеррам. То, что узнаю, останется между нами, и никто не сможет выведать…

Дядя Магеррам усмехнулся, обнял меня за плечи.

— Не в том дело, сынок… Не все, что было, быльем поросло, иногда старая рана лишь затянута тонкой пленкой, тронешь — и горячая кровь хлынет ручьем. Каким же неучем я был, Будаг!! Я расскажу тебе историю моей первой любви, она же и последняя, пусть послужит тебе уроком! — Он помолчал, словно собираясь с духом, и начал рассказ. — По-моему, Гюлькейнек была самой красивой девушкой в нашем селе. Впервые я увидел ее у родника Арзу. С глиняным кувшином на плече в толпе других девушек она пришла за водой. Девушки смеялись, перебрасывались словами, а я не мог глаз оторвать от Гюлькейнек. Я смотрел, как она набрала воду, плотно закрыла кувшин, обмыла его водой, поставила на плечо и повернулась лицом ко мне. У меня гулко заколотилось сердце, а она взмахнула ресницами, словно не видя меня, и прошла мимо. А я продолжал стоять на месте и глядел ей вслед. С того дня я старался часто бывать у родника, почти ничего не ел, долго не мог уснуть, все мои мысли были о Гюлькейнек…

Признаться, вначале рассказ дяди Магеррама я слушал вполуха; что мне за дело до какой-то неизвестной Гюлькейнек? К тому же я был голоден, а из хурджина дяди Магеррама торчало горлышко кувшина с простоквашей и еще что-то, как оказалось — лаваш. Словно прочтя мои тайные желания, дядя Магеррам развязал хурджин, достал оттуда еду и накормил меня, а потом продолжил свой рассказ.

— Да, Будаг, не было большего счастья для меня, чем встретить Гюлькейнек у родника и провожать ее взглядом. Мои мысли были заняты лишь ею. Я стал одержимым, грубил родителям, ссорился с посторонними. Прошло немного времени, а Гюлькейнек перестала бывать у родника. Я разыскивал ее по селу, все чаще задерживался у родника. И вот однажды я заметил фигуру со знакомым глиняным кувшином на плече. Я вздрогнул: сейчас я увижу ее!.. Но это была не Гюлькейнек, хотя и очень походила на нее. Девушка взглянула на меня, прикрыла рот платком и сделала движение, чтобы пройти мимо. Я заметил, что она с интересом смотрит на меня, в ее взгляде застыл вопрос: «Что тебе надо от меня?» И я сказал ей, что ждал ту, которая носит на плече такой же глиняный кувшин, как у нее, а еще сказал, что, видно, та девушка вовсе не стремится увидеть меня. Она выслушала меня, опустив край платка, которым прежде прикрывала рот, и сказала: «Ты счастливый, что встретил меня, потому что никто в Вюгарлы не может помочь тебе так, как я. Ведь я родная сестра Гюлькейнек. Меня зовут Гызханум, и мы обе дочери Гюлюмаги»…

— Как? — удивился я и перебил дядю Магеррама, — Не о нашей ли Гызханум идет речь?

— Представь себе, о ней! — вздохнул он… — Ее тонкие губы быстро шевелились, приоткрывая мелкие зубы. Гюлькейнек и Гызханум были очень похожи, но я не мог отделаться от мысли, что во всем облике Гызханум есть что-то отталкивающее. Но она сказала, что поможет мне, как я мог отвергнуть ее?..

— Неужели эта старая сводница Гызханум была похожа на свою сестру Гюлькейнек? — снова перебил я его.

— Увы, это так. Я сразу поверил ее словам: «Лекарство от твоей болезни в моих руках…» Чтобы завоевать ее расположение, я поклялся, что буду век ей благодарен. Подняв кувшин на плечо, она медленно проговорила: «Одной благодарностью сыт не будешь, вот если бы ты смог привести одного большого барана, юбку со сборками, кусок душистого мыла «Гюльчохан» и острые ножницы, тогда бы мы с тобой поладили…» Увидев, что я растерялся от неожиданности, она добавила с усмешкой: «Я же не прошу у тебя лошадь или вьючного верблюда. Как только выполнишь мои условия, я устрою тебе встречу с Гюлькейнек, а ты уж сам с ней обо всем договоришься». Она не стала ждать, что я скажу, и быстро ушла. Растерянный, я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом дороги.

«Откуда я все это достану?» — думал я и не находил ответа. Косить траву, жать хлеб, работать на гумне и в поле я умел, но много ли заработаешь этим? Купить большого барана, юбку — на это у меня денег не было. Никогда в жизни я не воровал. Моя мать клялась хлебом, что никогда в нашем доме не было ничего, добытого нечестным путем, а отец говорил, что сыромятные чарыхи воруют только собаки, но они все равно всегда босы!

С того дня как я повстречался с Гызханум, шальные мысли стали забредать в мою голову. Я думал о том, что всегда на пути влюбленных вырастают преграды. Неужели меня остановит необходимость украсть трех баранов? Другого пути у меня не было. Долгими ночами я все обдумал. Приближалась осень, и кочевники-курды перегоняли свои отары с горных эйлагов на низинные пастбища. Правда, у курдов были такие злющие псы, что с легкостью стаскивали всадника с седла. Да к тому же кочевники были превосходными наездниками, им не составило бы труда догнать такого растяпу, как я. Но отступить я уже не мог. Большие отары паслись в окрестностях Гориса и Шукюрбейли. Но те места я знал плохо. Оставались только горы Учтепе, которые и невысоки, и исхожены нами вдоль и поперек.

В тот день я встал с первыми петухами. Вышел во двор, стараясь никого в доме не разбудить. В светло-синем небе зажглась утренняя звезда. На ходу доедая лаваш, я быстро достиг холма у Семи родников. По обеим сторонам дороги, как обычно, стояли кибитки. Но загоны около кибиток были пусты: то ли кочевники выгнали отару на пастбище еще до первой звезды, то ли овцы с ночи оставались на пастбище. Я еще раз прошел мимо кибиток и загонов, стараясь получше запомнить расположение кочевого стана. И решил, что украденных баранов отведу и спрячу в ложе сухого озера. На дне высохшего водоема было множество больших валунов и камней, за которыми можно было бы спрятать и не двух баранов. Послезавтра в Горисе базарный день, мне бы ночь продержаться в этом месте с баранами. Но их нужно еще раздобыть. Я мечтал, что на вырученные деньги куплю мануфактуру для юбки Гызханум и еще останется для мыла и ножниц. А уже вернувшись, я намеревался увести и еще одного барана. Увести!.. Не увести, а украсть. Ну посмотри на меня, Будаг, похож я на вора? — Он виновато улыбнулся своими добрыми, грустными глазами. Я рассмеялся.

— Нет, дядя Магеррам, не похож. А вот на голодного человека очень похож. Съешь лаваш!

Он достал из хурджина оставшийся лаваш, завернул в него зелень и принялся есть.

— Миновал день. Стемнело. Начал моросить дождь. Это меня ободрило: в дождь у собаки слабеет нюх. Из своего укрытия я слышал, как овец пригоняли к загонам, на шее у вожака мелодично позванивал колокольчик. Загнав овец и успокоив собак, чабаны разошлись по своим кибиткам. Дождь все усиливался. Я достал из кармана припасенную заранее веревку, прикрепил к ремню на поясе и стал подбираться к одному из загонов. Дождь, ветер, дувший мне прямо в лицо, кромешная тьма вокруг помогали мне. Удача сопутствовала мне. До загона я добрался благополучно, первый же баран, попавшийся на моем пути, оказался большим и жирным, собаки не чуяли меня, а если и лаяли, то по привычке, на всякий случай.

Я свалил барана, связал ему ноги веревкой и взвалил на плечи. Не чувствуя тяжести, я быстро добрался с ним до укрытия. Как я говорил, удача обрадовала меня, я уже мечтал о своей любимой. Но как часто у нас бывает, дождь внезапно прекратился, чуть посветлело. Мне бы переждать, но я уже осмелел и снова пошел к отаре. На этот раз собаки подняли страшный гвалт, вмиг сбежались чабаны. Я сказал, что сбился с пути и набрел на их стан. Может быть, они бы и поверили мне, но только вид мой не внушал доверия: весь в грязи и овечьей шерсти. Один из гуртовщиков сказал, что следует пересчитать отару, а уж потом меня отпускать.

У меня пересохло во рту от страха, но я еще надеялся, что чабаны собьются со счета или не вспомнят точно, сколько у них в отаре голов. Но не тут-то было. Через полчаса уже было известно, что в отаре недосчитались одной головы.

Чабаны окружили меня плотным кольцом. Тот, кто посоветовал пересчитать отару, подошел ко мне и схватил меня за подбородок: «Где баран? Куда ты его спрятал? Если добровольно не отдашь барана, мы сделаем с тобой такое, что и до свадьбы не доживешь!»

Мне бы признаться, но я был упрям и самонадеян, решил, что обведу чабанов вокруг пальца. «Нас двое, первого барана унес мой товарищ, а я пришел за вторым…» Они как будто поверили мне и приказали вести к месту, где укрывается мой товарищ с бараном. А я понадеялся, что, как только чабаны выведут меня в поле, убегу. Не могут же кочевники так быстро бегать по вспаханной пашне, как я! Как только мы удалились от кочевья на достаточное расстояние, я бросился бежать. Чабаны и не думали меня догонять, они бросали в меня камни и улюлюкали, а я, выбиваясь из последних сил, бежал от них все дальше и дальше. Не сразу я сообразил, что мне наперерез скачут всадники. Они нагнали меня и начали охаживать плетью по спине, плечам и голове. Я упал, ко мне подбежали чабаны. Один схватил меня за ворот архалука и приподнял: «Ты что, волчье сердце съел, что стал таким храбрым, ворюга? Вздумал украсть барана у курда?! Не слышал разве, что за украденную курицу мы не колеблясь рубим вору руку?»

Второй приблизил к моему носу огромный кулак: «Ты всю жизнь будешь жалеть, что пытался обмануть меня!»

Скрутили меня веревками, найденными в моих карманах, которыми я собирался увязывать краденых баранов, повалили на землю, и от страшной боли у меня помутилось в глазах, я потерял сознание.

Очнулся в светлой чистой комнате, как оказалось — в лазарете армянина Симона Миримова в Горисе. Какие-то добрые люди подобрали меня, изувеченного, всего в крови, на дороге и привезли в лазарет. Узнав мое имя, Симон Миримов вызвал из села мою мать. Она ни о чем не спрашивала меня, только тихо гладила мои руки, сидя рядом со мной. Я гадал: знает ли мама, что я стал вором?

Когда я вышел из лазарета, уже закончился обмолот зерна. Отец приехал за мной на арбе. Мы выехали из Гориса после захода солнца. Я не хотел видеть те места, где меня сделали несчастным на всю жизнь, поэтому попросил отца ехать кружным путем. Он очень удивился, но не стал мне перечить. О сути несчастья, случившегося со мной, мои родители не знали и не догадывались. Армяне из лазарета не сказали ни отцу, ни матери о том, что теперь я не смогу никогда жениться. Да позволит аллах хорошим христианам приобщиться к истинной вере!

Мы оба молчали. Солнце стояло в зените. Ощетинились гигантскими каменными зубьями скалы Драконовых столбов. Лицо дяди Магеррама было багровым — то ли от обжигающих солнечных лучей, то ли от усилий, которых ему стоил этот разговор.

— Эх, — вздохнул он. — Хорошо бы узнать, что думал аллах, создавая бедняков. И хлеб их горек, как змеиный яд, и любовь не слаще.

— А что же Гызханум?

— На следующее утро, как меня привезли, она пришла к нам. Я сказал ей, чтобы она убиралась к шайтану. А эта змея сказала моей матери: «Не в армянском ли лазарете в него вселились злые духи? Надо попросить моллу, чтоб прочел над ним молитву!» Я ничего не мог сказать ни матери, ни Гызханум, а только проклинал тот день, когда встретил ее!

Я старался не смотреть на Магеррама, было его жаль. Для чего он мне это рассказал? Или решил хоть с кем-то поделиться, зная, что я ему друг? Решил меня предостеречь от дурных поступков? Так или иначе, но я стал носителем его тайны.

— Вот что значит быть неграмотным человеком, Будаг, — заключил неожиданно дядя Магеррам. — Если бы я учился, никакая Гызханум не смогла бы заставить меня ступить на дурной путь! Поэтому и тебе я говорю: не бросай учебу!

Откровенность бедного Магеррама убеждала, но и без него я понимал, что мне действительно надо учиться.

Много лет спустя я вспомнил этот день, когда после долгих лет скитаний и бедствий я вновь очутился в Вюгарлы. На кладбище я нашел камень, на котором арабской вязью было выведено имя дяди Магеррама, двоюродного брата моей матери. Отчетливо, будто мы расстались вчера, я увидел его тщедушную фигуру, реденькие усы и бороду, услышал его писклявый голос. Я не оправдывал его — воровство есть воровство, — но меня заново потрясла дикость и жестокость тех безвестных чабанов, которые искалечили жизнь такому хорошему человеку, как дядя Магеррам.

С того дня, как у скал, окружавших Драконово ущелье, мне открылась печальная участь дяди Магеррама, я гнал Хну к его рыжей с черными подпалинами корове, и мы проводили с Магеррамом весь день вместе. Он не заводил теперь разговоров о школе, но на лице его я читал явное неодобрение. Конечно же он не мог понять, почему с таким упорством я отказываюсь от его помощи и не хожу в школу.

Мы пасли наших коров, то поднимаясь на склоны Агдюза, то на холмы у Семи родников, а то забирались горными тропами к Янтепе.

Однажды дядя Магеррам сказал мне:

— Так уж устроен мир, сынок. Хочешь кому-нибудь сделать добро, а он убегает от тебя, как заяц от волка. Пусть аллах ниспошлет здоровье тебе и твоей матери, которая не знает, какая стена в ее доме смотрит на солнце своими окнами.

Магеррам, конечно, слышал, что мать строго-настрого запретила мне даже приближаться к школе.

Зато Хна теперь давала много молока. Магеррам славился тем, что знал места, где трава гуще, сочнее и выше. Ему было известно и то, в какое время лета и какая трава более всего полезна скоту. В нашем селе давно поговаривали о том, чтобы упросить Магеррама пасти вюгарлинских коров.

Но иногда я оставлял Магеррама и шел искать Гюллюгыз. Я гнал Хну через все село к скале, похожей на голову хищной птицы, и там встречал свою подружку. Мы радовались, увидев друг друга, и тут же затевали игры: я, например, говорил ей «салам», она тут же отвечала мне в рифму — «балам», я ей — «балык», а она тотчас — «катык». А то придумывала прозвища односельчанам, над которыми хотели подшутить.

Так было и в тот день, когда неожиданно для нас у скалы появился Абдул — муж моей сестры Яхши.

Это был угрюмый, подозрительный человек, к тому же, и сам не знаю почему, он невзлюбил меня, как мы породнились. Абдул постоянно придирался ко мне. Встретит с Хной и ослами по пути к пастбищу — говорит, что я вот уже сколько времени не хожу в школу, что я неуч и невежда. А стоило ему увидеть меня с книгами возле школы, как он называл меня бездельником и лоботрясом, лентяем и человеком, лишенным совести, ибо я ем, не краснея, чужой хлеб.

Когда я однажды ему возразил, что хлеб заработан моим отцом, он разозлился и ударил меня.

Я, честно признаюсь, тоже не любил Абдула. В отсутствие отца — старшего в роде — я был обязан слушаться своего зятя, но всем своим видом подчеркивал, что подчиняюсь Абдулу, только уступая его физической силе. Ночами я мечтал, что наступит день, когда, если только Абдул посмеет поднять на меня руку, я отлуплю его как следует и заставлю подчиниться мне.

Гюллюгыз неожиданно перестала смеяться и широко раскрытыми глазами посмотрела мимо меня на кого-то, кто возник за моей спиной. Я обернулся. Быстрыми шагами Абдул приближался ко мне. Появление его не предвещало ничего хорошего. Еще издали он закричал:

— Бездельник! Осел! Сын осла! Мать его сбивается с ног, чтобы прокормить этого ненасытного шакала, а он или бежит в школу, или проводит время с беспутной девкой, которая забыла, как ей надлежит вести себя с посторонним мужчиной! Взгляни, где твоя корова! Куда подевался твой осел!

Я оглянулся, чтобы посмотреть на Хну, но так и не увидел, потому что сильный удар в челюсть свалил меня с ног. Воспользовавшись тем, что я пытаюсь подняться, Абдул толкнул меня обеими руками и стал пинать ногами куда попало. Он остановился только тогда, когда сам выбился из сил. При этом не переставал сыпать ругательствами по моему адресу.

Как только Абдул ушел, я поднялся на ноги. Кровь текла из носа, руки и ноги были в ссадинах и кровоподтеках. В глазах Гюллюгыз увидел ужас. Ни слова не говоря, я бросился к дому. Надо было проскочить через село, где каждый мог спросить, что это со мною. На счастье, никто мне не встретился, только мать молча застыла в дверях, увидев окровавленную одежду и запекшуюся на лице кровь.

— Что с тобой, сынок? — побледнела она и тут же кинулась промывать мои раны холодной водой, прикладывая к синякам мокрое полотенце.

Я рассказал, что произошло.

— Чтобы руки у него отсохли! Вот как он помогает нам!.. А где же ты оставил Хну и осла?

— На пастбище. Не волнуйся, к вечеру ее, наверно, пригонит Гюллюгыз.

Мать промолчала, а потом, успокоившись, вздохнула:

— Не сердись на Абдула, сынок, он опасается за нашу Хну, как бы она не провалилась в пропасть…

Я не ответил, только больнее заныли ушибы и ссадины. «Проклятая Хна ей дороже единственного сына! Чем так, лучше в Баку убегу, к отцу, там по крайней мере никто не посмеет поднять на меня руку!»

Солнце уже садилось, когда Гюллюгыз пригнала нашу Хну и осла. Чтобы успокоить мою мать, Гюллюгыз сказала, что не только Хна, но и другие коровы пасутся на краю обрыва, коровы давно привыкли подниматься на горные пастбища и спускаться вниз, и все, слава аллаху, благополучно кончается, а если и разобьется одна в году, то что ж — и на то воля аллаха! Что коровы — иногда разбиваются даже горные джейраны!

Гюллюгыз ушла. Фитиль семилинейной лампы горел неровным желтоватым пламенем. В комнате сгустился полумрак. У лампы сидела мать, тихонько позвякивая спицами. Она спешила закончить отцу носки из толстой пряжи. Я вспомнил, что в Баку (чтоб работать на нефтепромыслах) собирается группа наших односельчан и мать хочет послать отцу подарок. И меня осенило: вот случай, другого не представится — в Баку надо уходить с ними! Лежа под одеялом, я обдумывал план действий. Но, во-первых, где достать деньги на дорогу? Кроме того, я знал, что для устройства на работу нужен паспорт. Ни денег, ни паспорта у меня не было. И еще свербила душу мысль о матери. Хоть в горле стоял ком от обиды, все-таки жаль ее! Нет на свете человека, который бы любил меня больше, чем она. Мама и ругает, но она же и выбирает для меня самые вкусные, жирные куски. У нее сердце разорвется от горя, когда узнает, что я ушел к отцу на промыслы. Баку отнял у нее мужа, а теперь и сына. Кто теперь выгонит Хну на пастбище?

Нет уж, лучше не думать о проклятой Хне! Но неужели так и прожить привязанным к хвосту этой проклятой скотины? Нет, ни за что! Пусть Абдул, если он так печется о матери, пасет Хну. Тем более что кроме нее у нас остался лишь один осел. Двух других забрало правительство: выходит, русский шах никак не может выиграть войну против германцев без наших ослов. Да, он воюет с немецким кайзером и османским султаном, забрал из нашего села кроме ослов и коней десять лучших парней. Во многих семьях в Вюгарлы — траур.

Я еще и шагу не сделал на моем пути в Баку, но уже чувствовал себя журавлем, отбившимся от стаи. Совсем иными глазами я смотрел на склоненную фигурку матери, на нашу темную небольшую комнату, и от мысли, что я больше не увижу родные мне места, сжималось сердце.

Но прежде я должен обо всем рассказать Гюллюгыз. И я снова погнал Хну к тому месту, где знал наверняка, что встречу мою подружку. Мне хотелось прочесть в ее глазах одобрение моему решению, а может быть, и восхищение.

Гюллюгыз ни словом не обмолвилась о вчерашнем, словно ничего не произошло. Как обычно, мы перебрасывались шутками, я слушал баяты, но настоящего веселья не было. Что-то убил в нас проклятый Абдул.

Звучно втягивали в себя воздух коровы, перемалывая челюстями свисающие изо рта пучки сочной травы. Отмахивались от слепней ослы. Высоко в небе заливались жаворонки. Далеко внизу проезжали арбы, и скрип их колес доносился до нас. Все шло своим чередом, лишь я собирался порвать нити, привязывающие меня невидимыми путами к этим местам.

Вероятно, Гюллюгыз почувствовала, что со мной что-то произошло после того, как меня так обидно унизили при ней.

— Будаг, — она посмотрела мне прямо в глаза, — давай поговорим откровенно!

Ах, Гюллюгыз! Моя милая, славная Гюллюгыз! Целая жизнь прошла с тех пор, а я и сейчас помню, как мы вместе играли, как сочиняли баяты, поверяли друг другу свои незамысловатые тайны. Сколько чистоты и доверия было в нашей дружбе, незапятнанной никакими дурными помыслами! Теперь я понимаю, что любил пылко и целомудренно.

Я удивился чутью Гюллюгыз, но скрывать от нее что-либо не имело смысла, поэтому я рассказал обо всем: и о том, что не могу учиться, потому что мама не понимает, как это необходимо, и о том, что хочу встретиться с отцом, что его долгое отсутствие унижает не только мать, но и меня. Я только умолчал, что хочу расквитаться за обиды и побои с Абдулом. Гюллюгыз и сама это знает. Не надо было объяснять, что я жажду досадить своему злому родичу уходом в город.

По нежному личику Гюллюгыз я понял, как она растерянна и огорчена. Глаза ее наполнились слезами, и капли медленно стекали по щекам.

— Тяжелее всего оставлять тебя здесь… — Я взял ее руки в свои ладони.

Она чуть отстранилась от меня.

— Если бы Фирюзу кто-нибудь сосватал, все было бы иначе. Пока старшая сестра сидит дома, и меня никто не возьмет замуж. А теперь и ты уходишь — единственный мой друг… — Она долго молчала, потом обратила ко мне мокрое от слез лицо. — Пойдем, поднимемся на скалы. Ты прав, тебе надо уходить отсюда, иначе станешь таким, как дядя Магеррам.

Она шла впереди, а я поднимался за нею. Горный ветерок обвевал наши лица, лохматил волосы. Гюллюгыз придерживала свою длинную юбку, вздымавшуюся колоколом.

Мы поднялись на плоскую вершину холма. Перед нами, насколько хватало глаз, простирались поля, засеянные пшеницей и ячменем. Кое-где среди колосящихся хлебов краснели маки, синели пучками росшие васильки. Прямо у наших ног, на склоне холма, поднимали к солнцу свои головки лиловые фиалки. Из кустарника, потревоженные нашим приходом, выпорхнули серые куропатки, они подняли такой переполох, словно хотели отогнать нас. Наверно, в кустах было гнездо. К нам доносился журчащий голос горного ручья, стекавшего с соседнего склона. Над нами взмывали в синее небо птицы.

Здесь я вырос, здесь научился любоваться родными просторами.

— Запомни все это, Будаг! А я никогда тебя не забуду! — Она улыбнулась, но голос у нее дрожал.

— А мое сердце, Гюллюгыз, остается с тобой!

Неожиданно она подбежала к большому валуну, подняла маленький осколок камня и, положив свою косу на валун, отсекла от нее конец. Мягкую прядь каштановых волос она положила мне на ладонь и прикрыла своей, чтобы волосы не разлетелись.

— Иногда смотри на эту прядь и вспоминай обо мне и о сегодняшнем нашем разговоре.

Я не сдержался и привлек Гюллюгыз к себе. После секундного колебания она выскользнула из моих объятий и, взяв за руку, повлекла за собой. Мы спустились к изгибу ручья, где Гюллюгыз ловко сорвала стебель серебристой осоки. Быстрым движением она рассекла кожу на запястье своей руки, а потом так же стремительно разрезала и мою руку. Свой платочек она смочила моей и своей кровью.

— Сегодня я совершила три греха сразу, да не осудит меня за это аллах всемогущий! — сказала она с грустью, — Чужой мужчина прижимал меня к своей груди. Камнем отрезала волосы и отдала чужому. Свою кровь смешала с кровью чужого… Но я не боюсь ни гнева аллаха, ни мук ада, потому что ты не чужой мне. Теперь каждый раз, когда я приду сюда, я вспомню тебя. А этот платочек, который соединил нашу кровь, пусть станет залогом твоего возвращения.

Гюллюгыз положила платок в расщелину скалы и прикрыла ее камнем. После минутного молчания она прижалась ко мне и замерла, словно прислушиваясь к стуку моего сердца.

ПУТЬ В БАКУ

Мне было шестнадцать, когда я присоединился к односельчанам, которые собрались на заработки в Баку.

Готовясь в путь, я вспомнил то время, когда, пристроившись к каравану, шел за солью в Нахичевань. Обычно караван шел ночью; чтобы не мучиться в дороге под изнуряющим солнцем, мы простаивали днем где-нибудь в холодке, под развесистыми вязами или серебристыми ветлами на берегу реки. Я не отставал в пути от взрослых мужчин, проделывающих пешком этот путь не впервой. На стоянках я, как и они, кормил своих ослов, давал им сено с ячменем, снимал переметные хурджины с их натруженных спин, они были потные, и я протирал их. Каменную соль на ослов грузили мужчины, это была их привилегия, а в остальном я не отставал от взрослых. Все должно быть так же, как и в походе за солью. Разница лишь в том, что в Нахичевань дорога вела через Эрикли, а в Баку — через Уч-тепе, Три холма.

И на этот раз путники вышли из Вюгарлы с вечера, когда в селе еще не ложились спать. Это обстоятельство, да еще и то, что мать собрала для отца небольшую посылочку, помогли мне уйти из дома, не вызвав ничьих подозрений.

Положив в старенький мешочек только что связанные шерстяные носки и еще какие-то мелочи, мать зашила его и протянула мне:

— Сын Ямадж-Сафара, Кадыр, уезжает в Баку. Попроси его захватить посылочку отцу.

— А письмо отцу не напишешь?

Мама упрямо проговорила:

— Напишу, когда от него получу.

Я вышел из дома, но пошел не к Кадыру, а к месту сбора отъезжающих. Здесь уже стояли навьюченные лошади, принадлежавшие проводникам, было много провожающих, слышались напутствия, плач, сетования на жизнь и судьбу, которая разлучает людей. Никто не обращал на меня внимания. Начали прощаться. Один из уезжавших взял у меня мешочек.

— Не волнуйся, в Горисе уложу получше твой подарок отцу.

Я молчал.

И вот тяжело нагруженные лошади, ведомые под уздцы проводниками, тронулись в путь, и за ними потянулись остальные. Провожающие шли до околицы, потом начали отставать. На меня по-прежнему никто не обращал внимания.

Когда наш небольшой караван отдалился от села и присоединился к группе, которая тоже шла в Горис, меня заметили. Односельчане удивились, что я все еще иду с ними, и начали уговаривать вернуться в село, пока еще не поздно. Но я признался, что направляюсь с ними в Баку, хочу повидать отца.

Луна еще не взошла. Было прохладно. На полях сгущалась тьма. Мои спутники вполголоса говорили о чем-то, но я не вникал в суть их тревог. Большая дорога уводила меня от дома. Подковы лошадей позванивали в ночной тишине и изредка высекали искры из камней. Взошла молодая луна и медленно поплыла в сторону Нахичевани. Мелькнуло стеклом озеро. В прошлом году к этому времени оно совсем высохло, а теперь его чаша была до краев полна.

Когда мы достигли Гейбулага, родилась Утренняя звезда — звезда чабана, так в наших краях называют Венеру. Мы приближались к Горису. Кадыр сказал мне, что в Горисе остановимся на ночевку в караван-сарае, а утром наймем белую арбу и на ней отправимся на станцию Караоглан. Проводники с нами дальше не пойдут. Я гадал, увижу ли снова Мешади Даргяха — владельца лавки и караван-сарая, который всучил мне мануфактуры на три рубля…

Начало светать. Мы поднялись на перевал и увидели Горис, лежащий меж двух гор, в который я совсем недавно приезжал. А еще через полчаса мы шагали по булыжникам, которыми были вымощены узкие улицы городка. Шаги наши отдавались гулким эхом в тишине наступавшего утра. Ночь сняла свою черную чадру.

Мы остановились в незнакомом мне караван-сарае на окраине Гориса. Проводники сняли со своих лошадей поклажу уезжавших, повесили на шею животным полные торбы сена пополам с ячменем и уселись отдохнуть. Когда лошади насытятся, проводники тронутся в обратную дорогу.

Я подошел к чайханщику и попросил у него листок бумаги. Не скрывая недовольства, он долго копался, но увидев, что я не ухожу, достал из-под прилавка тетрадку, вырвал из нее листок и протянул мне вместе с огрызком карандаша. Я сел за письмо к матери.

«Свет моих очей, мама! Я много огорчал тебя своей ленью и непослушанием. Но и ты, был виновен я или нет, часто ругала меня.

Моя любимая мама! Гостинцы, которые ты отправила отцу, обязательно доставят. Я не вернусь в Вюгарлы. Буду идти, пока видят глаза и ходят ноги. Вначале хотел отправиться к отцу, но, когда пришел в Горис, передумал.

Свет моих очей, мама! Да пойдет мне впрок молоко, которым ты меня вскормила. Прости мне мою вину перед тобой. Стану человеком и вернусь — за добро твое отблагодарю.

Моя ненаглядная мама! Где бы я ни был, куда бы судьба ни бросила меня, где бы ни учился или работал — ввек не забуду Вюгарлы. Сердце мое я оставил там. Прости меня.

Твой сын Будаг».

Я сложил письмо и вручил его одному из проводников.

Мои односельчане занимались своими делами: кто спал, кто перекладывал поклажу, которая раньше была навьючена на лошадях. Кое-кто договаривался с аробщиком: до станции Караоглан на арбе еще трое суток езды.

Кадыр уже не раз бывал в Баку, впервые он отправился туда с моим отцом. Он рассказывал своим спутникам историю, которую я уже не раз слышал:

— На станции Караоглан мы сели в дом на колесах, а к нему прицепили большую черную машину. От черной машины поднимался пар и черный дым, потом раздался оглушительный гром, и дом на колесах дернулся, потом поехал, сначала тихо, а потом все быстрее и наконец понесся с такой быстротой, что у меня в глазах замелькало. Смотрю из окна — наглядеться не могу: горы, ущелья, леса — все мчится куда-то назад. Но вдруг чувствую, что в кармане у меня что-то шевелится. Я хвать за карман, а там чья-то рука. Я вцепился в руку, но меня кто-то по затылку ударил и столкнул с лавки на пол. Двое здоровенных парней начали обшаривать мою одежду, а третий зажал мне рот, чтобы я не кричал. Вытащили они все мое богатство — восемь рублей, которые мать зашила в одежду. В этот момент вернулся Деде — отец Будага. А ведь он из тех, кому аллах дал силы за троих. Он раскидал разбойников во все стороны, ударил одного, пригрозил другому и отобрал у них мои деньги…

Кадыр еще что-то рассказывал, но я уже не слушал его. В караван-сарае людей все прибывало. В Горисе начинался базарный день. Кочевники-скотоводы, жители окрестных сел, коробейники, — все спешили на базар. Продавцов, казалось, было больше, чем покупателей.

Толпа сгрудилась около городской тюрьмы, оттуда слышались крики и рыдания.

По сравнению с деревней Вюгарлы в Горисе было очень жарко. Для меня, который всю жизнь привык к ветру, прохладе гор и холмов, Горис казался пеклом. Я подумал, что если в Горисе такая духота, то как же трудно, наверно, дышать на нефтепромыслах в Баку!

Куда мне идти? Где искать работу? Жара так напугала меня, что я решил не покидать горный край. А может, мне остаться в Горисе? Пойду на базар, авось встречу знакомого…

СИРОТА ПРИ ЖИВОМ ОТЦЕ

Я направился на базарную площадь к городским весам, на которых взвешивают весь товар, привозимый для продажи (чтобы городские власти могли получить причитающийся с продавца налог). У весов грудились мешки с зерном, с выпирающими крутобокими кругами сыра мотала. И тут у меня свело желудок голодом.

Неожиданно меня окликнул знакомый голос, обернулся — мой ровесник, Машаллах, сын кочевника-скотовода, они не раз гостили в нашем доме. Машаллах держал на поводу лошадь. Мы поздоровались. Он сразу же сообщил, что пригнал с отцом на базар для продажи скот, привез шерсть и еще что-то. Без стеснения я попросил у Машаллаха хлеба. Он тут же достал из хурджина два чурека, большой кусок сыра и протянул мне. Мы отошли в сторонку, чтобы я мог поесть.

Сказать по правде, мы были не так уж и дружны, тем более что моя мать с год назад поссорилась с отцом Машаллаха. В тот раз скотовод приехал один, без сына. Он поздоровался с матерью и спешился. И только собрался отвести коня к коновязи, как мать хмуро глянула на него.

— Как жизнь, сестрица? — стараясь показать, что не заметил ее недовольство, спросил гость. — Что пишет мой брат из Баку?

— Живет припеваючи, как и ты! — резко ответила мама. И добавила: — Разве вы мужчины?!

— Ты хочешь сказать, что Деде-киши стал реже тебе писать? — все еще соблюдая вежливость, продолжал отец Машаллаха.

— Что он, что ты — оба называетесь мужчинами! Деде-киши забыл свой дом, а ты обзавелся второй женой! Ему в Баку, а тебе здесь, обоим привольно живется!

От слов матери кочевник растерялся, не зная, что говорить. Он крутил в руке кнут, потом, прикрыв ладонью глаза, посмотрел на солнце, будто определяя время, и вдруг схватил поводья, легко вспрыгнул в седло, устроился в нем поудобнее и, подъехав, уже к воротам, бросил:

— Да пошлет тебе всевышний счастья, сестрица, нехорошо ты встречаешь гостей! Ведь гость — посланец аллаха.

— Иди, иди, — махнула мать рукой, — все вы как одной бахчи арбузы!

— Грех срывать зло на всех, если кто-то один не угодил тебе! Нехорошо, влезая на дерево, раскачивать ветки соседних деревьев!

— Скатертью дорожка… и запомни: если слово на языке, то не следует его проглатывать, я из таких!

Отец Машаллаха что-то пробормотал, стегнул коня и стремглав вылетел за ворота.

Машаллах молчал, и я не мог понять, знает ли он о ссоре между отцом и моей матерью… Впрочем, Машаллах всегда выглядел угрюмым. Его молчание не помешало мне быстро справиться с чуреком и сыром. А он еще достал из хурджина бутыль с водой, выпил сам и дал напиться мне, потом ополоснул лицо и вытерся архалуком. Рубаха его была грязной и рваной, архалук на локтях протерся до дыр. Когда он наклонился, с его головы упала папаха, и я обратил внимание на то, что голова его напоминала плохо выстриженную овцу.

— Что это с тобой?

Машаллах смущенно натянул папаху и извиняющимся голосом прошептал:

— Старшая мачеха…

— А почему за тебя не вступилась родная мать?

— Она умерла шесть лет назад… — Голос Машаллаха дрожал, он готов был заплакать. Парнишка все время озирался, словно боясь, что кто-то подслушает наш разговор. Я вспомнил, как мама часто говорила, что я сирота при живом отце. Теперь я понимал, что это были только слова: мама заботилась обо мне, отец слал из города деньги, я всегда был обут, одет и сыт. А вот Машаллах действительно сирота при живом отце. Мне стало жаль его.

Черные слепни роились вокруг головы лошади. Машаллах завел ее в тень огромной чинары, и тут я увидел рыжего жеребенка: уткнувшись головой под самое брюхо кобылицы и прикрыв глаза, он сосал. Хвост его, коротко подстриженный, медленно раскачивался. Как это я раньше его не заметил?..

Мы оба молчали. Вдруг мне пришло в голову, что если я немедленно выйду из Гориса, то к закату доберусь до дому. «Ну вот, не успел уйти, как уже спешу домой! Конечно, Машаллаху хуже, чем мне, но, окажись я и в более тяжелых условиях, с полдороги не вернусь ни за что, не к лицу мужчине быть размазней!»

Жеребенок продолжал сосать, кобылица спокойно пощипывала чахлую травку под деревом. В тени было прохладно. Машаллах молчал; по всему видно, что ему не сладко живется: кожа на руках потрескалась и шелушилась, давно не стрижены ногти, а под ними грязь. Рваными чарыхами он почесывал ноги — то одну, то другую, лез рукой за спину, чесал и чесал, на шее виднелось пятно лишая. Я подумал, что зря теряю время в ожидании отца Машаллаха: если у него нет времени для родного сына, станет ли заниматься мной, чтоб помочь устроиться на работу? Уж лучше самому наняться к кому-нибудь здесь, в Горисе.

Солнце стояло в зените, и если бы не тень чинары, оба сгорели б.

— Послушай, Машаллах, а что, если нам пойти в лес? И лошадь будет сыта, и мы наберем алычи.

Машаллах потуже затянул ремень — это была неровно отрезанная полоса сыромятной кожи с наспех продырявленными отверстиями для язычка ржавой пряжки.

— Нет, — покачал он головой, — если отец не застанет меня здесь, рассердится!

— И часто тебя ругает отец? — спросил я.

— Проще сосчитать, когда не ругает!

— И бьет?

— Еще как!.. Такую жизнь, как моя, не каждая собака выдержит! — вздохнул он.

Мама меня ругала, но чтоб поднять на меня руку — этого никогда не было. Слушая Машаллаха, я забыл и про побои Абдула, да и когда это было!..

— И ты терпишь?

— А что мне остается делать? Была бы жива мать!..

— Я бы не стерпел, сбежал бы из дому!

— А куда?

— А куда глаза глядят! Но сначала надо найти хорошего спутника, вместе искать дорогу легче.

Он ничего не успел ответить. На дороге показалась белая арба, за ней шли мои односельчане: видно, уже договорились. Я вспомнил, как Кадыр говорил, что трястись в этой арбе — сущая погибель, все бока отобьешь за три дня. Чуть поодаль за арбой быстрыми шагами шел отец Машаллаха.

— Поедем с нами, у нас поговорим, — быстро прошептал Металлах.

Я подумал, что если отец Машаллаха встретит меня так же, как встретила его моя мама, то мне придется проститься с ними.

— Почему тебя нет на том месте, где я оставил тебя? — с ходу закричал он на сына. — Ты же не масло, что боишься растаять! Выросла дубина на мою голову!

Машаллах испуганно втянул голову в плечи, боясь удара. И тут я подал голос, поздоровался. Кочевник мельком взглянул на меня; видно было, что он не сразу сообразил, кто перед ним.

— А, это ты! Что ты здесь делаешь? Бьешь баклуши, как и мой оболтус, глаза бы мои его не видели! Хоть мать у тебя вздорная и злая женщина, зато отец — уважаемый мной человек. Только из-за него я приглашаю тебя к нам, поживешь гостем до следующего базара. — Он вырвал поводья из рук Машаллаха, легко вскочил в седло и уже через плечо бросил сыну: — Я тут задержусь, а вы с Будагом пешком идите к кочевью, скажешь, что вернусь до захода солнца. И пошевеливайся, не заставляй меня желать, чтоб я похоронил тебя!

Мне казалось, что к кочевью мы и за два дня не доберемся пешим ходом. Но Машаллах меня успокоил:

— Не бойся, это недалеко. Третья моя мачеха из близкого кочевья, мы сейчас там живем.

— У тебя что же, три мачехи? — удивился я.

Машаллах горестно кивнул:

— На днях будет и четвертая. У хозяина караван-сарая, что при въезде в город, есть молодая, рано овдовевшая сестра, и отец сватается к ней. Мачехи ропщут, что вырученные от продажи скота деньги отец тратит на нее. Я слышал, он договорился в следующий базарный день заключить у кази брачный договор, и тогда четвертая жена поедет с отцом в кочевье. А пока он все время проводит здесь, в Горисе. Мачехи убеждены, что в горы он ее не возьмет, а оставит здесь. Три жены на эйлаге, а одна в городе…

— И как твоя мать могла на такое согласиться?

— То есть как это — согласиться? — Мой вопрос показался Машаллаху странным. — Когда я был маленьким, у отца была только одна жена, моя мать, и отец не спускал меня с рук, очень баловал, но однажды он привез в дом вторую жену, и мама не перечила ему, так ведь у нас заведено, к тому же отец успокоил маму, я слышал, как он говорил ей: «Гюльбала будет для тебя служанкой, с утра и до вечера послушно исполнять твои приказания». В первые годы младшая жена была настоящим ангелом, а как умерла мать, из ангела превратилась в гадюку! Избивала меня, возводила напраслину, наговаривала, будто я украл три золотых горошины из ее ожерелья. Я клялся отцу, что ничего не брал. Не поверил он мне. С тех пор и начались мои беды. Хорошо еще, что отец вскоре привел в дом новую жену. Теперь Гюльбала старшая в семье жена, обе жены вцепились друг в друга, как собаки, и обо мне позабыли. Но стоит им помириться, как тут же принимаются за меня. А третья мачеха появилась у нас всего шесть месяцев назад. Ее отец сельский староста в Сарыятаге. Моему отцу она годится в дочери, до сих пор играет в куклы и меня называет братом. Мачехи мои страшно разозлились на отца, они бы сжили со свету маленькую Гамзу, если бы не ее мать! Она стоит десятерых таких, как мои мачехи. Отец как женился на Гамзе, ее мать вместе с чадами и домочадцами перебралась к нам и кочует с нашим кочевьем. Наргиз не даст в обиду свою дочь, а до меня ей дела мало.

Мы поднимались все выше по склону горы. Густой туман обволакивал склон и стекал в низину. Машаллах горбился и замедлял шаг, словно стараясь отсрочить встречу с мачехами.

— А что, если ты потребуешь отделиться? Или пусть тебе платят за твою работу!

Машаллах испуганно посмотрел на меня:

— О чем ты говоришь?

— А что?

— Как же я посмею? Отец убьет меня!

— Выход только один, — как можно спокойнее сказал я. — Посмотри на меня: мать не пускала меня в школу, и я порвал с нею, ушел из дому, а сегодня послал ей письмо, так, мол, и так, лето как-нибудь перебьюсь, устроюсь к кому-нибудь в работники, а зимой уеду к отцу в Баку.

Машаллах остановился, и надежда засветилась в его глазах:

— Будаг! А может, и мне вместе с тобой, а? — Он словно нашел ответ на давно мучивший его вопрос.

— А не побоишься? Ведь трудно придется, дома худо-бедно, а всегда найдется кусок хлеба, а что будет со мной, я еще не знаю.

Машаллах сразу сник. Радости как не бывало.

Как часто случается в горах, откуда ни возьмись — спустился туман, и сразу стало темно. Промозглая сырость заползла под рубашку. Было тихо, ясно, и вдруг природа заволновалась. В такую погоду даже знающие эти места не решаются продолжить путь, а мы все шли. Машаллах часто останавливался, прислушивался. А туман становился гуще, в двух шагах ничего не было видно. Хоть бы какие звуки, указывающие на близкое жилье. Ни дыма очага, ни собачьего лая, ни блеяния овец. Сырость проникала всюду, одежда, обувь, даже шерстяные носки были насквозь мокрые.

Я почему-то был убежден, что мы заблудились, и посоветовал вернуться обратно, но Машаллах упрямо качал головой, продолжая идти вперед. И вот перед нами пересеклись несколько троп.

— Какая тропа наша? — спросил я. И в который раз предложил: — Может быть, все-таки вернемся назад?

Нерешительно, как я понял, наугад Машаллах пошел по одной из тропинок. Вдруг мы услышали голоса, немного погодя залаяли собаки. Казалось, говорят совсем рядом. Машаллах закричал, но голос будто поглотила вата, никто не откликнулся. Мы прошли еще, но теперь не было слышно ни голосов, ни лая. В растерянности мы остановились, и тут явственно раздался чей-то смех, а следом ржание коня. Машаллах снова закричал, но и на сей раз нам никто не ответил, будто голоса померещились нам. Дул холодный ветер, пронизывал насквозь промокшую одежду.

До нашего слуха донеслось близкое чавканье размокшей глины. Мы в страхе остановились и замерли, вглядываясь в размытые туманом очертания больших движущихся кустов. И тут же на тропу выехали два всадника. Увидев нас, они остановились:

— Куда путь держите?

Машаллах объяснил, кто мы и куда идем.

— Э, сынок, да вы давно перевалили через вершину и взяли очень вправо. Вам надо повернуть назад, верст через пять увидите большой камень, возле него начинается нужная вам тропа. По этой тропе дойдете до Голубиного ущелья, а от него рукой подать до вашего кочевья.

У меня голова пошла кругом от этого объяснения. Как же в густом тумане мы найдем «большой камень», и какой камень для них «большой»? С голову буйвола? Величиной с дом?

Наверно, на моем лице отразился испуг. Второй всадник рассмеялся и сказал, обращаясь ко мне:

— Садись сзади меня, парнишка, а товарищ твой пусть сядет к моему брату, так уж и быть — подвезем вас к вашему кочевью, а то ненароком угодите в гости к шакалам.

Всадник подвел коня к камню и помог мне взобраться. Я обхватил его сзади, что было мочи; онемевшие пальцы плохо слушались. И Машаллах не заставил дважды повторять приглашение.

Лошади шли шагом; в тумане не было видно, куда ступала нога коня; было ощущение, что мы парим в воздухе. В плечо больно упирался приклад ружья. «Уж не разбойники ли везут нас?» — подумалось мне.

Мы ехали уже около часу, все ниже и ниже спускаясь с перевала, как вдруг туман растаял, показалось солнце. Кругом — на траве, листьях деревьев, на цветках — сверкали крупные капли росы. Лишь в складках Голубиного ущелья еще клубился туман. Всадники ссадили нас и, не слушая слов благодарности, умчались прочь.

С холма мы увидели три кибитки и отдельно большие загоны для скота.

— Вот мы и дома, — сказал Машаллах, виновато улыбаясь, и уставился на меня просящими глазами. — Будаг, ты возьмешь меня с собой? Конечно, я понимаю, как можно положиться на человека, который не смог быть проводником в знакомых местах, но ведь туман, а?

— Ничего, пойдем вместе, куда я — туда и ты!

— Не обманешь?

— Ну вот, еще чего!..

Мы дошли до первой кибитки. Два больших черномордых пса подняли головы и, узнав Машаллаха, лениво завиляли хвостами.

Все четыре женщины — три мачехи и мать младшей — были в кибитке. Я сразу же узнал их по описанию Машаллаха. Женщины занимались по хозяйству: старшая жена готовила закваску для сыра, средняя разводила хну, собиралась красить волосы; Гамза о чем-то шепталась с матерью. На наше появление никто не обратил внимания. Мы вышли из кибитки и уселись на большие камни сушиться на солнце.

Усталость навалилась на меня, но сильнее мучил голод. Я понимал, что и Машаллаху не лучше. Но что делать, в доме отца он не осмеливался взять без спросу хлеба, а просить боялся. Наконец он не выдержал и юркнул в кибитку. Немного погодя из кибитки вышла мать Гамзы. Пройдя в свою кибитку, она вынесла нам несколько лепешек и полную тарелку творога. Лепешки были плохо пропеченными, но мы и не заметили, как крепкими зубами смолотили их.

Мы ни слова еще не сказали, по жены уже догадались, что хозяин приедет не скоро, — ни старшая, ни средняя не перестали заниматься своими делами, чтобы приготовить мужу еду. Лишь Наргиз, мать Гамзы, разожгла под треножником огонь, поставила казан, положила в него масла и несколько горстей кураги, потом набросала в трубу самовара горящих углей. Вскоре закипел самовар.

Когда у кибиток появился на своей кобылице хмурый и злой отец Машаллаха, женщины высыпали наружу. Машаллах помог отцу спешиться. Женщины сняли хурджины с поклажей и унесли в первую кибитку.

Солнце село за гору, и эйлаг тотчас окутала прохлада, с каждой минутой становилось холоднее. Хоть и привычен я к горной прохладе, но сегодня у меня зуб на зуб не попадал — мокрая одежда липла к телу и не давала согреться. Да и в кибитке гулял ветер.

Хозяин не стал есть, а только пил чай, стакан за стаканом. А потом забрался в постель, приготовленную ему Гамзой.

Ох, как хотелось есть! Но ни мачехи Машаллаха, ни тетушка Наргиз не предложили нам поесть. Я вспомнил мать: никто не уходил из нашего дома голодным, мы делили с гостем последний кусок. А тут всего полная чаша — две отары овец, восемь буйволов с буйволицами, дающими жирное, густое молоко, кони с жеребятами, в отдельном загоне ягнята нынешнего окота, а у меня от голода сводило желудок.

Хозяин сделал знак, и обе старшие мачехи вышли из кибитки. За ними ушли и мы. В соседней кибитке вторая мачеха постелила нам вместе с Машаллахом, а сама улеглась рядом со старшей женой. Обе женщины гневались на мужа и младшую жену, шептались, что четвертая даст Гамзе жару, покажет, как не уважать старших, утрет нос сопливой девчонке. Потом они обе поднялись, вышли из кибитки и, вернувшись с казаном, сели друг против друга и, причмокивая, с аппетитом прикончили все, что оставалось в нем. Про нас с Машаллахом не вспомнили. Я и жизни не встречал таких жадюг!..

Птицы еще не проснулись, когда поднялась старшая жена, задней зашевелилась средняя. Они громко переговаривались, давая нам понять, что пора приниматься за работу.

Солнце еще не взошло, а пастухи выгоняли отару из загонов. Женщины доили коров и буйволиц. Гамза с матерью суетились, готовя хозяину завтрак. Сливки с медом, только что процеженное молоко, свежую простоквашу, сыр, яичницу, горячие лепешки — все это несли и выкладывали на скатерть, разостланную перед ним.

У меня слюнки текли при виде такого изобилия, и я снова с тоской подумал о матери. Неужели при таком богатстве нельзя поделиться с голодным человеком куском хлеба?! Но и сам Иншаллах, и Гамза, и ее мать (как видно, добрая женщина, ведь она вчера все-таки накормила нас хлебом с сыром) — все они делали вид, что нас с Машаллахом нет. Что за люди! На скатерти пропасть вкусных вещей, а гость стоит неподалеку, и от голода у него сводит желудок!

Иншаллах насытился, вытер платком жирные рот и усы и скомандовал:

— Чай давайте!

Тотчас Гамза подала ему чай. Не поблагодарив, он задумался, выпил пиалу, снова вытер рот и усы и тут вдруг вспомнил о нас.

— Дай мальчишкам поесть, — сказал он Наргиз и, обращаясь ко мне, добавил: — У меня к тебе дело, как выпьешь чаю — подойди ко мне.

Ни теща, ни три жены, поглядывавшие на Иншаллаха, не осмелились спросить, в чем причина задумчивости хозяина. Наргиз положила перед нами чурек и сыр, налила по кружке простокваши и отошла в сторону. Иншаллах молча следил за тем, как мы едим. Как только мы поставили пустые кружки на траву, он тут же послал Машаллаха за отцом Гамзы. Я заметил, что своего тестя Иншаллах называет не по-родственному, а по той должности, которую отец Гамзы исполнял.

— Скажи сельскому старшине, чтобы пригнал двух лошадей. Одну чтоб седлал под вьючное, нагрузим хурджины хорошим сыром и бурдюком с буйволиным маслом. Надо отвезти в караван-сарай, хозяин всегда оказывает мне особое почтение, надо и его уважить. — Он помолчал, взгляд его рассеянно скользнул по моему лицу, и снова заговорил, обращаясь ко мне:

— Хочешь, сообщу тебе приятную новость?

Сердце мое замерло. Я решил, что мама пришла в Горис и разыскивает меня. Сейчас Иншаллах отправит меня к ней. Я даже не знал, радоваться мне или огорчаться. Я еще не очень далеко ушел от дома, а уже хлебнул всякого. Но вежливость, предписанная заветами старших, заставила меня только сказать:

— За добрую весть готов все для вас сделать!

Он закурил самокрутку, дым окутал его лицо, потом быстро сказал:

— Так вот, вчера вечером я встретил в караван-сарае твоего отца.

Меня словно хватил столбняк, я прирос к земле. Губы Иншаллаха шевелились, но я ничего не слышал. По-видимому, он рассказывал подробности встречи, но еще долгое время я не мог прийти в себя. Наконец я почувствовал дрожь в ногах, мурашки прошли по спине, я снова обрел слух.

— Ну, что ты молчишь?

И тут вдруг я спросил:

— А что за человек мой отец?

Иншаллах по-дружески похлопал меня по плечу и улыбнулся:

— Такой же, как все, с двумя глазами, одним ртом.

— А все-таки, что он за человек? — упрямо спрашивал я. — Он такой же отец, как и ты?

Иншаллах начал, кажется, сердиться.

— О чем ты?

Я не стал утруждать его догадками, а сразу же выпалил все, что было у меня на душе:

— Если он такой же отец, как и ты, я даже говорить с ним не стану!

— Не по возрасту разговариваешь, щенок! Я вижу, что ты такой же вредный, как твоя мать Нэнэгыз. Жаль мне Деде-киши, хороший человек, а сын у него — никудышный!

Он отвернулся от меня. Как хорошо, что в эту минуту Машаллах и отец Гамзы пригнали лошадей.

— Отдашь одну лошадь Деде-киши, — обратился Иншаллах к своему родственнику, словно не замечая меня, — а подарки каравансарайщику. Только поторапливайся!

Женщины положили в хурджины все, что велел Иншаллах. Отец Гамзы сел на оседланную лошадь и, держа другую на поводу, двинулся к тропе. Мы с Машаллахом побежали за ним. Когда возле Голубиного ущелья исчезли из виду кибитка и загоны, отец Гамзы разрешил нам с Машаллахом взобраться на навьюченную лошадь. Дорога шла под уклон, и кобылице не было тяжело.

Когда мы въехали в Горис, солнце перевалило за полдень. Мы спешились. Отец Гамзы передал мне повод своей лошади, а навьюченную повел к дому, где жил хозяин караван-сарая и его сестра. А мы с Машаллахом направились к караван-сараю.

ВСТРЕЧА

Двор караван-сарая был уставлен арбами, телегами, повозками. Машаллах повел лошадь к коновязи, а я не мешкая спросил, где находятся комнаты для постояльцев и в какой из них остановился Деде-киши. Кто-то мне указал на дверь. Сердце мое было готово вырваться из груди. Сейчас я увижу отца. Узнает ли он меня, своего сына?..

Я открыл небольшую дверь. Незнакомец, равнодушно скользнув взглядом по моему лицу, продолжал укладывать вещи в небольшой сундучок. Этот человек мало походил на того, каким в моем воображении рисовался отец. Среднего роста, узкоплечий, в поношенной одежде. Нет, мой отец высокий, сильный, смелый, а этого смельчаком не назовешь. Но вот он снова робко взглянул на меня, во взгляде мелькнула заинтересованность, засверкали веселые искорки, и лицо его осветилось, стало подвижным и выразительным.

— Ты… Ты…

Я с напряжением раскрыл рот!

— Я… Мне…

Лицо его вдруг стало белым, он нерешительно сказал:

— Будаг, это ты, сынок?

— Да! — выдохнул я.

Он кинулся ко мне и сжал так, что чуть не треснули кости. Потом отстранил меня и, продолжая держать за плечи, принялся внимательно рассматривать, словно отыскивая что-то, известное лишь ему одному. В глазах его блестели слезы. И снова прижал к себе, мы долго стояли молча в объятиях друг друга.

— Слава аллаху! Сынок мой! — сказал он наконец. — Теперь мы никогда не расстанемся.

Отец усадил меня на тахту и высыпал из кулечка мне в руки очищенные грецкие орехи, смешанные с кишмишем. Я не знал, что мне делать, что говорить, поэтому, как за спасительное средство, ухватился за кишмиш и орехи.

— Расскажи о себе, сынок. Как живешь? Как сестры, как мать?

Он изучающе разглядывал меня. Я проглотил все, что напихал в рот, и, глядя прямо ему в глаза, спросил:

— Скажи, отец, ты навсегда приехал или снова вернешься в Баку?

Тень тоски облачком набежала на его лицо, он горестно вздохнул и погладил меня по голове.

— Навсегда вернулся, сынок, навсегда… — Голос его дрожал.

— А почему ты не привез свою жену и детей? С кем они остались?

— У меня одна жена, сынок, твоя мать. Почему ты думаешь, что у меня есть вторая жена?

— Об этом нам сказала Гызханум, жена Азима.

— Будь проклят ее язык, только ей в голову и приходят нечистые мысли!

Я еще кое о чем хотел спросить, по тут появился Машаллах. Пришлось объяснять, кто он такой. Отец и ему насыпал полную горсть орехов с кишмишем.

Мы погрузили с отцом вещи на лошадь и тронулись в путь, как только в караван-сарай пришел бывший сельский старшина — отец Гамзы. Он договорился с отцом, что лошадь обратно мы отправим завтра с Машаллахом.

Отец выбрал самый короткий путь до Вюгарлы: через Учтепе, Карабулаг и Драконово ущелье.

В Вюгарлы мы приехали, когда уже смеркалось, миновали сельскую площадь и свернули направо. Наперерез нам из ворот нашего дома с хриплым лаем кинулся Басар, но, услыхав мой голос, радостно завизжал и принялся прыгать, пытаясь лизнуть меня в лицо.

На лай пса к воротам вышла мать. Увидев отца (она сразу выделила его из нас троих), мать побледнела, глаза ее закатились, и если бы не отец — она не удержалась на ногах. Обняв маму за плечо, отец повел ее к дому, но она уже оправилась и, мягко сбросив руку отца, вошла сама. Я быстро закрыл ворота, развьючил лошадь и внес хурджины в дом. Мы столкнулись с матерью в дверях, она не смотрела в мою сторону. В ее руках был самовар. Я тут же подскочил к ней, чтобы помочь разжечь самовар. Минут через десять самовар загудел.

Все так же стараясь ни с кем не встречаться глазами, она расстелила новую скатерть, подала свежее масло, сыр, зелень, лаваш, вкусно пахнущий чай. Все принялись за еду.

Отец и мать молчали. Машаллах поднялся, чтобы отвести отдохнувшую и остывшую лошадь на водопой, — пока она взмылена, поить нельзя.

Чтобы прервать молчание взрослых, я сказал:

— Одиннадцать лет, как вы были разлучены. Забудьте на день о том, что было, не старайтесь выяснить, кто прав, а кто виноват. Оставьте это на будущее!

Мать недоуменно посмотрела на меня. Чтобы избежать ее расспросов или гнева, я тут же добавил:

— Мы с Машаллахом будем спать во дворе. Рано утром погоним лошадь и скот к роднику.

Отец улыбнулся из-под усов:

— Какой у нас взрослый сын вырос!..

Мать молча принесла тюфяки, одеяла и подушки, а потом, тихо сказала:

— Может быть, лучше постелить на крыше? — И утверждающе повторила: — Постелю на крыше!

Когда вернулся Машаллах, мы поднялись наверх, разделись и залезли под одеяла. Сон пришел мгновенно.

О чем говорили в доме, как помирились отец и мать, я так и не знаю. Когда вечером следующего дня мы пригнали скот и лошадь с пастбища, отец и мать вели себя так, будто не разлучались ни на день.

Я уговаривал Машаллаха погостить у нас несколько дней. Мама говорила, что мы пойдем к сельскому знахарю и попросим полечить Машаллаха от лишая и болей в желудке. Но парнишка никак не соглашался. Мы тоже понимали, как будет гневаться Иншаллах, если сын задержится, и не настаивали.

Мать испекла из двух пудов муки целую гору чуреков и послала в благодарность Иншаллаху. Еще она насыпала целую торбу крупного сухого репчатого лука и смеясь сказала:

— Скажи отцу, что хоть мы и в ссоре, но пусть зла не таит, а лучше пришлет с кем-нибудь, кто поедет к нам в Вюгарлы, шерстяной пряжи. Муж вернулся, хочу соткать для него сукна на штаны и чоху.

Машаллах пообещал отпроситься у отца и приехать к нам погостить.

* * *

Целую неделю двери нашего дома не закрывались. Все шли поздороваться с вернувшимся из Баку отцом, узнать городские новости, выведать его планы на будущее. Приходили близкие и дальние родственники, старые друзья отца, соседи и просто односельчане. Сестры со своими детьми, с мужьями с утра до вечера были у нас. Абдул неотлучно стоял у самовара, то наливал воду, то заново разжигал щепки, то выколачивал пепел и угли. И так целый день.

Приезд отца связал начавшую было распадаться семью. Каждый день мы собирались вместе у накрытой скатерти. Застолье сопровождалось оживленной беседой, шутками, смехом. Я был счастлив как никогда. Даже мама не напоминала мне о моем бегстве из дома. Обида словно растворилась. Лишь третий зять (тот, кто умыкнул сестру) не приходил к нам. Он просил меня поговорить с отцом, но я не согласился: сам натворил, пусть сам и расхлебывает.

Однажды вечером, когда мы остались втроем, зашел разговор о моей учебе. Мать по-прежнему стояла на своем:

— Он должен быть тебе помощником по хозяйству: пасти скотину, следить за огородом.

— Нэнэгыз, умные люди стараются, чтоб их дети учились, получили образование. Возможно, он станет учителем, а ты хочешь сделать из него пастуха.

— Это наш Будаг станет учителем? — рассмеялась мать.

— Представь себе! Слава аллаху, богатства большого у нас нет, скота не много. Отдадим Хну в общее стадо или договоримся с Магеррамом. Нельзя парню мешать заниматься. Пусть ходит в школу, пусть учится, коли есть охота. Выучится, глядишь — и нам в старости подмога. Я многое повидал за эти годы и скажу честно — у грамотного и хлеб, и уважение, а безграмотный, вроде меня, все высматривает через чужие глаза, получает через чужие руки. Не подумай, что я бахвалюсь, но будь я грамотным, совсем иная пошла бы у нас жизнь, и папаха бы по-другому сидела на голове!

— Про Баку ты мне не напоминай! — вспылила мама.

— Не сердись, жена, я ведь тебе объяснял, что не мог бросить товарищей. Когда ходили за прибавкой к хозяину, всегда вперед выдвигали меня, лучше всех я умел доказать нашу правоту.

— Если ты такой умелый, то отчего тебя не выберут сельским старшиной? Вот бы и верховодил в селе!

— Будь прокляты начальники! Не то что сельским старшиной, в урядники бы пригласили или приставом назначили — и то не согласился бы!

— Если назначат, побежишь, да еще папаху в воздух от радости подбросишь!

— С этим, жена, не шути. Никто из тех, кого ты назвала, не живет праведным трудом, не ест честно заработанный хлеб. А мне нужна такая работа, чтоб я мог и семью прокормить, и людям не таясь смотреть в лицо.

Отец вздохнул и умолк. Улыбка погасла на лице матери: слишком резок был голос отца.

Ветер, начавшийся с вечера, крепчал, сильнее и сильнее завывая и разнося по улицам и дворам пыль. Она веером вздымалась у невысокой ограды и оседала на овощных грядках нашего огорода.

НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ДНИ

Отец вскоре вернулся к разговору о моем будущем и добился наконец согласия матери, чтобы я учился в школе.

Открытие в нашем селе русской школы было заслугой одного из аксакалов — старика Абдулали. Разговоры о русской школе шли давно. Задержка была из-за того, что в Вюгарлы не находилось помещения для школы, а денег на строительство здания взять было неоткуда.

В один прекрасный день Абдулали оседлал свою лошадь и отправился в Горис к уездному предводителю. Это был один из самых богатых людей в округе, к тому же образованный и начитанный. Свободно владел русским, арабским, фарсидским и турецким языками. Не ему говорить о пользе образования — сам ратовал за грамотную молодежь.

Узнав о цели визита Абдулали, уездный предводитель развел руками и с сочувственной улыбкой произнес:

— Слово «нет» надоело даже аллаху, но, к сожалению, я вынужден сказать, что денег на строительство школы в Вюгарлы нет.

Абдулали хотел сказать уездному предводителю, что тому не грех бы раскошелиться, ибо всем известно, как богат предводитель, но вежливо заметил:

— Если остановка только из-за помещения, а разрешение на открытие школы вы даете, то можете посылать учителя для школы прямо сейчас, со мной!

— Но где он будет преподавать? — спросил удивленный уездный предводитель.

— Ради такого замечательного дела я отдам свой трехкомнатный дом, а сам поселюсь в пристройке.

И действительно: добряк Абдулали отдал под школу свой дом, самый большой и светлый в нашем Вюгарлы. И вюгарлинцы, у которых представление о доме, где учат, всегда связано с моллой и сурами Корана, увидели совсем другую школу, в которой учитель Рза, одетый как все мы, учил детей арифметике и русскому языку, географии и естествознанию. Правда, в школе ежедневно был урок шариата, но он мало походил на тот шариат, который моллы вдалбливали в головы верующих в мечети.

В нашей школе основам шариата детей учил сам Абдулали. Но, читая религиозные книги и Коран, Абдулали часто отвлекался, сопровождая уроки рассказами из истории, легендами, сочинениями знаменитых поэтов. Жизнь святых имамов и самого пророка представлялась нам, по рассказам Абдулали, жизнью обыкновенных людей, со своими заботами, слабостями, добродетелями.

Односельчане были благодарны Абдулали за его заботу о школе и детях, но иногда и посмеивались над его простодушием и легкомысленной щедростью, — всем давно стало ясно, что уездное начальство никаких денег на строительство школы не даст. «Из доброты плова не сваришь, а человеческой благодарностью не наполнишь и стакан чаю», — говорили люди, намекая на Абдулали. А он отмалчивался.

Мать согласилась, чтобы я ходил в школу, но прошла неделя, на исходе была вторая, а занятия все не начинались.

В связи с возвращением отца в доме столько дел, что некогда выгнать на пастбище Хну и осла. Им скармливали сено, заготовленное на зиму. Мы все надеялись, что придет день и мы всей семьей отправимся на заготовку сена, чтобы пополнить запасы. Я даже не мог выбрать время, чтобы навестить дядю Магеррама и повидаться с Гюллюгыз.

Но однажды, бросив дела, я улизнул из дома. Я знал, где искать мою подружку, и со всех ног бросился к Каменистому ущелью.

На околице мне встретился один из проводников, которому в Горисе я отдал письмо для матери. Он остановил меня:

— Знаешь, Будаг, мы решили твое письмо матери не отдавать. Сердитая голова теряет рассудок… Хотели уговорить тебя возвратиться домой, а ты, слава аллаху, и отца нашел, и уже дома. Не будь на нас в обиде, что письмо твое разорвали: не хотелось к вам домой приносить дурные вести.

Я промолчал, довольный в душе, что ни мать, ни тем более отец не узнали о моем бегстве.

Я еще издали заметил пеструю корову, а увидев Гюллюгыз, радостно помахал ей рукой.

Гюллюгыз сделала вид, что не заметила меня, лицо у нее было хмурым, если не сказать — злым. Я старался не замечать ее настроения и с ходу растянулся у ее ног на траве. Гюллюгыз молчала, не обращая внимания на меня.

— Нигде нет края лучше нашего! — проговорил я. — Даже Горис куда как красив и больше, но Вюгарлы ни с чем сравнить нельзя!

Гюллюгыз никак не отозвалась на мой восторг, продолжала молчать. Я понимал, что она права. За эти дни я мог бы выбрать время, чтобы прийти к ней. Радость, что отец вернулся после стольких лет домой, вытеснила все другие чувства.

— Так хорошо, что я вернулся из Гориса домой, — не сдавался я, надеясь смягчить гнев Гюллюгыз.

А она, словно ястребиха, накинулась на меня:

— Вернулся! Уже сколько дней, как ты здесь!.. Мог бы еще недельку дома посидеть!

— Все бы сразу заметили, что я побежал к тебе, и первая Гызханум подняла бы шум на все село, хоть уши затыкай: «Отец вернулся, а он убежал к своей ненаглядной!» А сплетникам у нас дай повод кому косточки перемыть!

— Собака лает, а караван идет своим путем! — отозвалась Гюллюгыз, но в голосе ее уже не было злости.

— Ты права, конечно. Но иногда собачий лай будит всю округу. А уж если залают все собаки, то каравану не пройти.

— Не оправдывайся! И не пользуйся тем, что у меня доброе сердце.

Я вскочил на ноги и нежно прижал ее к себе. Гюллюгыз не сопротивлялась. Неожиданно она уткнулась носом в мое плечо и заплакала. Я осторожно погладил ее по голове, стараясь успокоить.

За эти дни что-то произошло, я чувствовал какую-то перемену в Гюллюгыз, но какую — никак не мог понять.

— Когда твой отец уезжает? — спросила она.

— Отец вернулся навсегда.

— А с мамой помирился?

Я рассказал, что после возвращения отца мать совсем изменилась и не вспоминает о наших ссорах. И даже согласилась, чтобы я учился в школе.

— А почему это занимает тебя? — спросил я.

— Это всегда меня интересовало, разве не так? Или ты все забыл?!

«О чем же я забыл?» Сколько ни напрягал память — не мог вспомнить, а она продолжала:

— Ты уж лучше сразу скажи, когда снова собираешься удирать отсюда?

Я огорчился, но не стал возражать. У нее есть право обижаться, пусть выскажет все, что накопилось, а потом успокоится, — забил фонтаном родник, не перекрывай его, пусть льет в полную силу, а когда успокоится, вода снова станет прозрачной и чистой.

— Конечно, хорошо, что ты вернулся, но, как говорится, кто начал плясать, тот должен доплясать до конца!

Я не мог скрыть своего удивления, не понимая, о каком конце идет речь, а Гюллюгыз не унималась:

— Как хорошо, что тебе по дороге повстречался отец, а то где бы ты был сейчас и что бы говорила твоя мать?!

Моя озадаченность и нескрываемая обида наконец остановили ее.

— Не обижайся на меня, Будаг, — неожиданно грустно сказала Гюллюгыз, — у меня столько накипело, сама не знаю что говорю. Мне надо все тебе рассказать, а как — я не знаю.

— Гюллю! В чем все-таки дело? — И, чтобы вызвать ее на откровенность, я заговорил первый: — В ту ночь, уходя в Горис, я хотел через кого-нибудь тебе передать, чтобы ты ждала меня. А потом подумал, что не следует этого делать. Я ухожу, а здесь сплетники сживут тебя со свету. А потом пожалел, что не сказал, — пусть знают!

На глазах Гюллюгыз показались слезы.

— Ну почему ты плачешь, Гюллюгыз? Чем я обидел тебя? Раньше ты говорила, что не любишь людей, которые, выпустив стрелу, прячут лук. Или я тебя не так понял?

— Да, ты меня никогда не понимал и не поймешь! Час от часу не легче!

— О чем ты, Гюллю?!

— Уходи и больше никогда не приходи ко мне!

— Ты забыла о нашей клятве? Я никогда не отступал от нее. Ради аллаха, скажи мне откровенно, что случилось?

Гюллюгыз смотрела прямо в мои зрачки.

— Ну так слушай, если это тебе важно! Сердце мое разрывалось от боли в тот час, когда ты сказал, что уходишь. Мы поклялись друг другу в верности, но ты клялся в верной дружбе, а я — в верной любви. Три греха совершила я в тот день из любви к тебе. Ты знаешь об этом! И вдруг после твоего отъезда отец первый заговорил о моей любви. Он у меня добрый, усадил возле себя и, глядя мне в глаза, спросил, что мы собираемся делать дальше. «Я знаю, сказал он, Будаг младше тебя на целых четыре года, он — мальчишка, ему только шестнадцать. А тебе… Но если бы не твоя старшая сестра, давно бы быть тебе матерью. Но что поделаешь, если кровь ударила вам в голову? Пусть его родители подумают о соблюдении обычаев, мы вас обручим как положено». Что я могла ему сказать? Что ты сбежал?.. Будаг, я молила аллаха, чтобы он послал мне внезапную смерть!

— Гюллю, милая, опомнись, о чем ты говоришь? Ничто не может нас разлучить, я добьюсь, чтобы отец и мать согласились на мою женитьбу, а если они не согласятся, мы с тобой убежим.

— Никогда они не согласятся, чтобы их невестка была старше сына! Да и куда мы убежим?

— Куда захочешь!

— Ай, Будаг, надо все обдумать!.. Какой ты еще ребенок!

Я возмутился:

— Что я ни говорю, все тебе не так! И не смей мне говорить, что я ребенок!

— Не сердись, Будаг! Как говорят: не зная, где выход, не входи!

Я задумался. Гюллюгыз рассуждала правильно и предлагала мне действовать осмотрительно. Если бы мои родители узнали о наших планах, они бы постарались помешать моей ранней женитьбе. К тому же девушка старше меня на целых четыре года. Во-вторых, отец с трудом вырвал согласие матери, чтобы я учился, и все насмарку! Какому ремеслу я обучен? Как я смогу содержать семью, кормить детей?!

— Так что же мне делать? Я не могу с тобой расстаться, Гюллю!

— Сколько ни думай, а ничего не придумаешь. Главное — сохранять пока все в тайне. Чтобы мои не рассказали твоим о нашей любви! Поступим так: сегодня вечером ты придешь к нам и скажешь, что наша с тобой дружба — это дружба брата и сестры.

Я ничего не понял.

— А вдруг мне не удастся их убедить?

— А ты постарайся. Но если не поверят, придумаем что-нибудь еще. Обязательно приходи сегодня вечером к нам.

ТРУДНЫЙ РАЗГОВОР

Солнце садилось за горизонт. Ясно была видна вершина горы Ишыглы, в любое время года покрытая снегом. Макушки соседних гор затянуло туманом. Ничто не могло развеять мое скверное настроение.

А тут встречаю дядю Магеррама. За те дни, что я его не видел, он сильно сдал: похудел, осунулся, совсем сгорбился. Он поздравил меня с возвращением отца и пообещал выкроить время, чтобы прийти к нам. «Может, попросить у него совета? — подумал я. — А как с клятвой насчет тайны?»

Прощаясь с Гюллюгыз, я твердо был уверен, что вечером сделаю так, как она просила. Но чем ближе к дому, тем нерешительнее я становился.

Я спускался с холма берегом ручья и остановился под большой алычой. Отсюда, сверху, были видны наш дом, наш двор. Я присмотрелся. Мать доила Хну, а отец подкладывал в кормушку сено.

Каким ухоженным становится дом, когда в нем хозяин! Как спокойна и уверенна женщина рядом с мужем! Ни дочь, ни сын — никто не заменит матери мужа.

Истомившись в многолетней разлуке, мои отец и мать не могли наглядеться друг на друга. Мать с утра и до вечера готовила отцу его любимые кушанья. А отец, словно желая искупить вину одиннадцатилетнего отсутствия, ни на минуту не отходил от матери, стремясь мгновенно исполнить любое ее желание. В движениях матери появилась какая-то размеренность.

Они и не предполагали, какой сюрприз я им приготовил. Только-только зажили они спокойной жизнью, а их непутевый сын не может никак угомониться. И хоть я понимал, что разговор с ними нарушит спокойное течение нашей жизни, я уже не мог остановиться. Уговаривать и успокаивать чужих родителей, когда еще со своими не поговорил, — как же можно? И я поступил, как подсказывала совесть.

Мать раскладывала по тарелкам молочный плов, когда я вошел в дом. Свирепое выражение моего лица насторожило родителей. Отец взглянул на меня, потом на мать и поднял брови.

Я молча уселся перед тарелкой у скатерти и, опустив голову, ждал лишь удобного момента. Родители не могут не видеть моего настроения и непременно спросят, что произошло. Тут-то я им все и выскажу. Но мать не обращала на меня никакого внимания.

Выручил меня отец. Мягкий и добрый, он видел, что сын взволнован, и не мог спокойно есть, не узнав причину моего плохого настроения.

— Что случилось, сынок? — спросил он. — Мама старалась, вкусный плов приготовила, а он остывает.

— Не порть себе кровь, Деде, бери ложку и ешь! — Мать протянула отцу деревянную ложку. — Захочет — расскажет. Не жениться же он вздумал, чтобы мы из-за него все дела бросили!

Ну вот: сама того не подозревая, мама попала в точку! Сейчас они узнают, что я действительно собираюсь жениться. Что не только полюбил девушку старше себя, но и дал ей слово, которое, по нашим обычаям, должен обязательно сдержать.

Каким же хорошим человеком был мой отец, простой тартальщик с бакинских нефтепромыслов, чтобы выслушать все, что я сказал, и не рассердиться, не накричать на глупого мальчишку, которому в шестнадцать лет взбрело в голову жениться.

— Ты ведь не собираешься из-за женитьбы ссориться с отцом и матерью? Я думал, кто-то тебя обидел или ты что-то потерял… А тут — женитьба! Стоит ли горевать? А что? В этом году проведем обручение по всем правилам, а на следующий год сыграем и свадьбу. Год!.. Папаху два раза повертел на голове, — вот тебе и год! Как говорится, кто рано встает и рано женится, того и бог щедро одаривает!

Мать, до того молчавшая, вдруг тихонько спросила:

— А как зовут девушку?

— Гюллюгыз…

— Что? — Мать вспыхнула как спичка. — Если мельник так ловок, пусть сперва спихнет кому-нибудь старшую дочь! Но и тут отец выручил меня:

— Не говори так, жена! Старшей дочери не повезло, зато младшей посчастливилось, какой парень ее полюбил! А то, что он молод, — так это быстро проходит, к сожалению!

— Сколько девушек в деревне, так нет, выбрал ту, у которой незамужняя старшая сестра, да и сама перестарок! — Мать вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

— А ты потом каяться не будешь, сынок? Лучше заранее все обдумать, как говорится, так упасть, чтоб не ушибиться. Но все-таки чужой совет слушай, а живи своим умом.

Я сказал, что решение мое твердо.

— Раз так, дай аллах тебе счастья. — Он помолчал, а потом добавил некстати: — Если уж правду говорить, сынок, у меня на примете была другая, да вот не получилось… Не хватило твоей решимости. Скажу откровенно: мне нравится твоя прямота. Но я прошу тебя об одном: подожди день-два. Подумаем, как начать доброе дело.

Я благодарно улыбнулся.

И отец улыбнулся:

— Радуешься?

Как не радоваться, когда твои дела идут на лад?

Мать вынесла из кладовки старый палас, чтобы постелить мне на крыше. Я вышел за ней следом. Уже на пороге я услышал за собой глубокий вздох. Видимо, не таким уж благополучным казалось отцу предстоящее обручение с Гюллюгыз. Но почему всех так волнует возраст моей Гюллю? В первую очередь, это касается меня, а я об этом совсем не печалюсь, скажу даже больше: это не имеет для меня никакого значения.

Голова моя только коснулась подушки, как я уже спал. Поутру настроение родителей было прекрасным, словно вчера и не было тяжелого разговора. Я еще раз обрадовался, что начал не с обмана родителей Гюллюгыз, а с правдивого объяснения со своими. Интересно, о чем говорили отец и мать, когда я уснул на крыше?

Провожая меня на пастбище, где я должен был увидеть Гюллюгыз, отец сказал:

— Будь спокоен, сынок. Занимайся своим делом. Дай аллах всем здоровья, когда покончим с молотьбой и зерно будет готово к помолу, обручим вас. А свадьбу наметим на весну следующего года.

Всю дорогу бегом я гнал Хну и осла, чтобы побыстрее обрадовать Гюллюгыз.

Схватившись за руки, мы прыгали и кричали от счастья. Каждый человек пережил в своей жизни что-то похожее, а кто не пережил, тот поймет, когда наступит его черед. Со мной это произошло в шестнадцать!

ОТЦОВСКИЙ НАКАЗ

После памятного разговора прошла неделя, а потом вторая, третья. Все уже привыкли к тому, что отец вернулся домой. Все утряслось, только отец стал часто отлучаться из дома, а иногда и надолго. В свои дела он не посвящал ни меня, ни мать. Мы знали, что он ходит в окрестные села (как азербайджанские, так и армянские). И к нему стали приходить какие-то люди, о которых мы раньше не слышали.

Однажды в нашем небольшом домике собралось сразу человек двадцать, из них трое были вюгарлинцы. Отец вышел со мной во двор.

— Я заметил, сынок, что ты облюбовал старую алычу на холме за нашим домом. Не согласишься ли ты сегодня посидеть под ней?

— А зачем?

— Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь посторонний, например волостной старшина или уездный начальник, знали, что у нас в доме собираются люди. Сказать откровенно, им это будет не по вкусу. Конечно, их здесь нет, но есть сельский староста Талыб. А он для тех двоих и глаза, и уши. Понятно?

— Понятно.

— А ты никому не говорил, что ко мне приходят люди?

— Никому.

— Молодец! Мы ведем интересные беседы, я расскажу тебе как-нибудь, если ты захочешь… А теперь иди к алыче.

Люди, собравшиеся у отца, просидели до позднего вечера. Гости, а среди них были и армяне, говорили по-азербайджански (в наших краях и армяне хорошо знают наш язык), но иногда я слышал и непонятные слова.

Чаще других у нас бывали армяне из деревни Пырноут. Среди мусульманских сел самое большое — Вюгарлы, а среди армянских — Пырноут. Если Вюгарлы насчитывали пятьсот дворов, то в Пырноуте дым поднимался над тысячью домами. Но так же, как у нас, жители Пырноута ходили на заработки в Баку. И, как мы, сидели впроголодь, когда наступала засуха или нападала на поля саранча. Не только бедность была бичом для пырноутцев: адским наказанием для них был их сельский старшина. Низкорослый, усатый и бородатый, злобный и свирепый, он измывался над сельчанами как мог. Плеть так и играла в его руках, норовя полоснуть по спине, по голове, по ногам. А ее рукояткой он любил тыкать в лица стоящих перед ним. Он никогда не появлялся в деревне один, а только в сопровождении казаков.

Наш волостной старшина Садых не отставал от него. Одна змея, наверно, их ужалила. Чуть завидев старшину, женщины прятались кто куда. Он (как наш, так и пырноутский) не ограничивался тем, что требовал для себя чихиртму из цыплят, а для своей лошади — отборный ячмень. Каждый из старшин выбирал для ночлега дом. И подавай ему самое дорогое белье, стеганые но шелку одеяла. А уж если ему приглянулась женщина и если она не скрылась вовремя, то беде не миновать. В каждом из семи сел, подвластных Садыху, у него было по жене.

Да, такого волостного старшину, как Садых, не сыскать во всем Зангезурском уезде.

Все бы ничего, но мой отец так был занят своими делами, что совсем позабыл о моих. Меня это беспокоило. Но неожиданное несчастье опрокинуло мои планы. Однажды ночью был зверски убит мельник — отец Гюллюгыз. Новость молнией разнеслась по селу. Я бросился к ее дому, но соседи сказали, что мельничиха с дочерьми на мельнице, где и произошло несчастье.

Кончилась жатва, и народ потянулся на мельницу молоть зерно. В такое время мельник Мамедкули работал круглые сутки, отдыхая урывками. В середине ночи вдруг остановились жернова. Мельник вышел посмотреть, в чем причина, и обнаружил, что кто-то завалил камнями арык. Вернувшись, он увидел, что большая часть смолотой муки уже насыпана в мешки, а какой-то неизвестный готовится погрузить их на арбу. Мельник хотел помешать, но неизвестный ударил его каким-то тяжелым предметом по голове и сбросил под мельничное колесо.

Я побежал к мельнице, но уже у околицы встретил скорбную процессию, несшую тело отца Гюллюгыз. Лица Гюллюгыз, ее сестры и матери были разодраны ногтями. Женщины с исступлением рвали на себе волосы и причитали. Сельчане вышли к воротам своих дворов, чтобы посочувствовать несчастным.

Гюллюгыз таяла как свеча. От горя и тоски она чахла на глазах.

Я молчал, с нетерпением ожидая осени, о которой говорил отец, — времени нашего обручения с Гюллюгыз.

Случалось, отец нанимался косить траву и ячмень и брал меня с собой. Мы так уставали, что было не до разговоров.

Но пришла осень, затем наступила зима, а отец и не думал возвращаться к разговору о помолвке.

* * *

Он по-прежнему пропадал в соседних селах. Мы с матерью его почти не видели. Но вот однажды, взволнованный, он принес весть, что русского шаха свергли с трона. Многие сельчане растерялись, но и отец и люди, которые часто собирались в нашем доме, на радостях поздравляли друг друга. Они говорили, что скоро начнется совсем другая жизнь.

Спустя несколько дней в село в сопровождении казаков приехал волостной старшина Садых. Всех созвали на сход у большой мечети.

Садых произнес длинную речь, а в конце предупредил:

— Вюгарлинцы! Не сходите с ума. Если даже их императорское величество шах и был не нашей веры, — при этих словах Садых низко поклонился, наверно из боязни перед русским шахом, — но он любил мусульман и защищал интересы правоверных. То, что наместник аллаха на земле свергнут, — тут он снова поклонился, — большая потеря для нас. Но не обманывайтесь! Если даже русского шаха нет, страной есть кому управлять, есть кому хозяйничать, показывая путь подданным. Мы все преданно, не щадя сил и жизни, служили русскому шаху, но впредь будем так же преданно служить нынешнему правительству. Хочу предупредить тех, кто, вернувшись из Баку, ведет в селе предосудительные разговоры, сеет смуту. Мало им было русского шаха, так они уже ругают новое правительство. До меня доходят слухи, что здесь у вас ведутся подстрекательные беседы и против меня. Еще раз заявляю: укоротите свои языки, а не то я сам их укорочу! Вы меня знаете!

Впервые волостной старшина и его казаки не остались ночевать в нашем селе и не попробовали еще не кукарекавших петушков.

Я был очень горд в тот день: впервые мой отец в накинутом на плечи сером суконном пальто вышел к народу у большой мечети:

— Все, что мог состряпать волостной старшина, пусть он съест на поминках по своему царю. Что же касается того, что все уладится, запомните — разлитое не соберешь… Царь больше не вернется. А новая власть — временная — пришла и уйдет, о народе она, как и бывший царь, не плачет!..

Сельский старшина Талыб угрожающе прервал отца:

— Пусть только все уладится, тогда мы с тобой расправимся, смутьян.

Все село разделилось: часть стояла за отца, а часть потакала Талыбу.

Приближался новруз-байрам, мусульманский Новый год, который празднуется в день наступления весны, а мои дела так и не двигались с места, — а ведь отец обещал весной сыграть нашу свадьбу!.. Я давно не видел Гюллюгыз и пошел к роднику, куда она должна была прийти. Мое сердце сжалось при виде ее осунувшегося личика: в глазах страдание, брови хмурились.

— Нашу любовь преследует злой рок, — сказала она тихо. — Пока не пройдет траур по отцу, о помолвке даже заикаться нельзя. Вчера мама сказала, что, если в этом году будет неурожай, нам придется переселиться в Карабах.

— Куда бы ни повела нас судьба, — сказал я Гюллюгыз, — буду следовать за тобой. — Я старался, как мог, успокоить ее.

Отца дома не было. Мне хотелось посоветоваться с ним. Я должен ему сказать, что если семья Гюллюгыз переедет в Карабах, то мне придется поехать с ними: нельзя оставлять трех женщин без защиты.

Но в ту ночь отец вернулся домой поздно. Дело в том, что наши односельчане, ездившие в Нахичевань за солью, принесли весть, что в Пырноут вернулись с османского фронта несколько вооруженных солдат-армян и учинили кровавую расправу над рабочими, прибывшими с бакинских промыслов. Троим отрубили головы, а одного повесили в центре села в назидание остальным. Причиной была революционная настроенность этих рабочих, но палачи сказали пырноутцам, что эти армяне продались мусульманам — врагам армянской нации.

Отец был расстроен и задумчив. Он не перестал ходить в армянские села. Выходил из дома рано утром, а возвращался поздно вечером. Мать нервничала, он успокаивал ее:

— Не бойся за меня. Враги стараются поссорить добрых соседей, натравить их друг на друга. Надо разъяснить людям правду. Пока в народе звучит голос бакинских рабочих, мы можем предотвратить резню.

Но однажды он вернулся домой рано. И больше не ходил в армянские деревни. Волнуясь, он рассказал:

— Какой-то армянин, бывший турецкий офицер, перебежал границу и перешел на сторону царской армии. Потом прибыл в Горис для встречи с армянскими националистами — дашнаками. А теперь отряд дашнаков под его предводительством уничтожает всех, кто жаждет свободы. Нет от него пощады ни мусульманам, ни армянам, которые протестуют против резни.

И действительно, события, произошедшие через неделю в мусульманском селе Хинзирек во время похорон жертв резни, устроенной дашнаками, подтвердили слова отца. Несколько армян — рабочих бакинских нефтепромыслов — выступили у могил невинно погибших мусульман. Они говорили, что дашнаки стараются сделать врагами людей, которые веками жили рядом, были братьями и добрыми соседями. Они призывали не поддаваться чувству мести, а общими усилиями бороться с дашнаками и мусаватистами, мусульманскими националистами.

После похорон прошло только два дня, как шайка головорезов схватила этих армян и расстреляла в самом центре деревни; двоих сбросили с высокой скалы.

В тот день отец был там, и о нем донесли главарю шайки. Только чудом удалось отцу спастись. Он вернулся домой с двумя армянами из села Уз, и до самого утра они о чем-то беседовали. Каждый унес по мешочку соли (соляная дорога в Нахичевань была перекрыта из-за резни, и армянские деревни испытывали нужду).

Отношения между армянами и азербайджанцами к этому времени так накалились, что днем на глазах у всех никто из армян не рисковал появиться в мусульманской деревне, а азербайджанцы — в армянской.

Отец смог договориться с армянами, чтобы организовать встречу аксакалов двух сел — Вюгарлы и Уз. Армянские друзья пообещали привести к берегу реки Базар-чай своих стариков, а отец договорился с нашими аксакалами.

В назначенное время и в заранее определенном месте собрались аксакалы. Сначала они недоверчиво приглядывались друг к другу, потом, осмелев, разговорились и наконец пришли к единому мнению: надо предотвратить столкновение между нашими селами, дать знать чабанам, табунщикам, проводникам, сторожам, чтобы не задевали друг друга. Особо оговорили случаи: если кто-нибудь из молодых выстрелит ненароком, аксакалы немедленно должны погасить огонь, пока он не разросся.

Пообещав друг другу решать спорные вопросы миром, аксакалы разошлись.

Какие-то люди присматривали за отцом, и волостной старшина Садых, который все еще оставался у власти, натравливал вюгарлинцев на отца и его друзей.

— Ты еще вспомнишь меня, Талыб! — кричал он сельскому старшине. — Появится здесь армянский паша, он повесит тебя вместо Деде-киши! За то, что ты его сам не повесил!

Надо сказать, что у жителей гор было всегда много оружия — и холодного, и огнестрельного. Главным образом им запасались для защиты от разбойников, пришлых и лихих людей. Но к середине семнадцатого года все жители начали спешно скупать у вернувшихся с фронта солдат русские пятизарядные трехлинейные винтовки, маузеры немецкого образца, браунинги, неизвестно, какими путями попавшие в руки продавцов. В каждом доме были одна-две винтовки, а также пули к ним. Уездные власти поощряли покупку оружия, распуская слухи о том, что резня неизбежна.

Купили винтовки и мужья моих сестер, только отец никак не решался. Махмуд, муж младшей сестры Гюльсехэр, тот, кто когда-то умыкнул ее, купив винтовку, пришел к нам.

— Как говорят, живешь с народом и умирай с народом, — обратился он к отцу. — Твои руки не вооружены, Деде-киши, а это вызывает недоумение.

Отец отшучивался, говоря, что свое оружие он держит между зубами, поэтому ему никакая винтовка не нужна. Но прошло несколько дней, и отец вошел в дом, прижимая к себе правой рукой ружье, а в левой держа полный патронташ. Никогда мне не забыть его бледного, сурового лица. Мать громко заплакала, словно из этой винтовки уже кого-то убили. Отец поставил в угол винтовку, бросил на пол патронташ и, глубоко вздохнув, сказал:

— Хватит плакать! Я и сам не могу опомниться… Время скверное, вот я и купил на всякий случай.

— Купил на всякий случай! А на какие деньги? Продал бычка, которого я выхаживала всю весну! Да еще взял деньги, которые откладывала на черный день.

Отец расхаживал из угла в угол, слушая сетование жены.

— Лучше думай о том, чтобы все хорошо кончилось. У тяжелых дней короткая жизнь, говорят.

Мать вытерла глаза.

— Что бы ты ни говорил, я всегда молчала, соглашалась. Ходил в армянские деревни — не останавливала. Посреди ночи битком набивал комнату армянами — не возражала, но продать бычка и взять деньги, которые я с таким трудом скопила?!

Отец точно прирос к месту.

— Не расстраивайся, жена, в следующем году будет теленок.

Мать только махнула рукой.

— Вот уже двадцать лет, как мы все самое необходимое откладываем на будущий год. Но он, этот будущий, никогда не наступит. Три года подряд засуха, грядет неурожай, мы умрем с голоду!

— Ладно, не причитай, с помощью аллаха дотянем. А не хватит, так у нас осталось кое-что из того, что я привез из Баку два ящика гвоздей и ящик мыла. Обменяем на зерно!

* * *

Теперь я ходил в школу. Мать заботилась обо мне. Самая вкусная еда — мне, доброе слово — тоже мне. Часто прижимала меня к груди и вздыхала. А я удивлялся, почему она раньше противилась моей учебе, и даже сказал об этом отцу.

— Значит, у тебя раньше не было такой настойчивости и желания! А сейчас ты взялся за ум, вот мать и не может нарадоваться на тебя!

Время было тревожное. Прошлогоднего учителя за что-то убрали от нас, а прислали совсем молодого, который все время чему-то улыбался. Мы никак не могли к нему привыкнуть. Дом, который Абдулали отдал под школу, был небольшой, всего три комнаты, в одной жил учитель, во второй хранилось школьное имущество, в третьей мы учились. Раньше девушек в школу не пускали, но с этого года Абдулали отдал двух своих дочерей в русскую школу, и сразу же многие родители послали своих дочерей учиться. Сейчас было двадцать учениц.

Абдулали мечтал, чтобы мы изучили арабский и могли читать духовные книги. Открыл он и вечерние курсы, на которых учил грамоте взрослых.

Но в последнее время Абдулали ходил расстроенный. Однажды ребята попросили меня спросить, как зовут нового русского падишаха.

Абдулали явно обрадовался моему вопросу и с удовольствием принялся разглагольствовать:

— Что хорошего сделал для нас тот, чье имя мы знали, чтобы еще интересоваться тем, чьего имени мы не знаем? Керенский, Керенский его зовут, но какая разница! — Он помолчал, разглядывая нас внимательными черными глазами. — Поменьше слушайте, что у вас дома говорят взрослые. У вас достанет на это времени, когда сами станете взрослыми. Сейчас для вас самое важное учеба. Вы проучились в русской школе три года, но этого совсем недостаточно. Тем, у кого будет желание, я помогу попасть в настоящую школу в Горисе. Она называется, — и эти слова он произнес по-русски, — учительская семинария.

Абдулали объяснил, что те, кто пройдет курс обучения в семинарии, смогут стать учителями.

Я летел домой на крыльях надежды. Теперь я твердо знал, кем мне хотелось быть: учиться в семинарии, чтобы стать учителем!

ХОЛОДНЫЙ ГОД

Весна еще не кончилась, но погода стояла сухая и жаркая, как в разгаре лета. И ни одного дождя. Зноем тянуло с полей. Посевы так и не взошли: редко где поднимались над землей тоненькие стебельки пшеницы или ячменя. На деревьях листья покрылись ржавчиной. Выгорела трава на лугах. Голод навис над краем. Гибель грозила и скоту. Чтобы заготовить корм, надо было подниматься высоко в горы, где на альпийских лугах еще сохранились травы. На эти горные поляны было очень трудно добраться, а еще труднее спустить накошенную траву вниз. Здесь лучшими помощниками были ослы, ловко спускавшиеся по горным тропам.

Вечерами в селе было тихо, не слышно ни смеха, ни песен.

Точно на похоронах.

Женщины у нас языкастые, не каждую переговоришь! А сейчас если какая и повышала голос, то только чтобы проклясть жизнь, посылающую правоверным невзгоды и беды, одна тяжелее другой. Мужчины собирались группами, обсуждая безвыходность своего положения. Многие считали, что в горах не продержаться, надо перебираться в Баку на промыслы или в Нахичевань, на соляные копи. Там, по крайней мере, есть надежда заработать на кусок хлеба и купить его. Но как бросить насиженные места, землю своих отцов?

А кое-кто утверждал, что правительство придет на помощь, мол, там, наверху, понимают, что, если погибнут крестьяне-кормильцы, все государство рухнет.

«Правительству нет дела до нас, — пытался отец убедить односельчан. — Правительство временное, — говорил он, — ему бы удержаться на своем месте, куда ему думать о делах народа?»

Крестьяне-бедняки, которым не на что было надеяться, решили послать аксакалов в Горис к уездному начальству, чтобы попросить помощи. Среди тех, кому предстояло ехать, был мой отец.

Аксакалы вышли из Вюгарлы задолго до рассвета. А уже поздним вечером они вернулись.

Еще на пороге отец сказал, что принес радостную весть.

Мать только спросила:

— Есть в этой вести что-нибудь о хлебе насущном?

Отец рассердился:

— На свете есть дела поважнее, чем хлеб!

Но мама упрямо ответила, что для голодного нет ничего важнее хлеба. Она наполнила медный кувшин водой и подала мне, чтобы я слил отцу на руки.

— Правительство свергли вместе с Керенским, власть в руки взяли большевики. Их возглавляет Ленин.

Отцовские слова мало что говорили нам с матерью, да и большинству вюгарлинцев. Все ожидали приезда уездного начальника в надежде, что Гусейн-бек — человек образованный, близко стоит к верхам, сможет объяснить, чего ждать от правительства большевиков. Но день проходил за днем, а о приезде Гусейн-бека так и не было известий. Кто-то ездил в Горис и узнал, что уездный начальник сбежал, а куда и что с ним случилось — никому неизвестно.

Отец только посмеивался:

— Ждите, как же, поможет вам Гусейн-бек! Сбежал, испугавшись мести народа, теперь очередь за приставом и волостным Садыхом. Власть, на которую они опирались, рухнула, а трон выкинули. Конечно, теперь они ищут щель, чтобы влезть в нее!

И действительно, стало известно, что пристав болеет, а волостной старшина куда-то исчез. Да и наш местный староста Талыб словно хотел спрятаться в тени собственного осла.

Аксакалы созвали народ в мечеть. В дни скорби люди шли в мечеть, где молла с кафедры — минбара — произносил проповеди о жизни пророка и его святых имамов. Вспоминая безвинно убиенных, мусульмане плакали и возвращались домой, охваченные раскаянием и скорбью.

Теперь на кафедру поднялся не молла, а мой отец. Он заговорил не о пророке и имамах, а о том, о чем раньше в мечети никто не говорил:

— Люди, вы хотите знать, кто такие большевики. Большевики хотят, чтобы землей и всеми ее богатствами владели те, у кого руки в мозолях. Они призывают к тому, чтобы все народы жили как братья. Чтобы богачи не хозяйничали! Чтобы палачи не смели поднимать на бедняка руку только за то, что у него ничего нет. Рано или поздно — везде победит народная власть. Мир гнета, мир мучений и власти палачей доживает свои последние дни.

Кто-то крикнул:

— Скоро с ними не расправишься!

— Если мы будем вместе, — сразу же ответил отец, — как пальцы в кулаке, то мы сможем перевернуть мир! Если сговоримся, никто не устоит перед нами!

Чей-то голос в толпе проговорил:

— Этого Деде-киши боялись даже хозяева бакинских нефтепромыслов, своими словами он зажигал народ!

Другой ему ответил:

— Посмотрим, как он справится с вюгарлинскими богачами, как заставит их поделиться с бедняками своим добром!

Рядом со мной молча стояли два местных богатея — Асад и Шамиль, у которых было много скота и недвижимого имущества. Один из них тихо сказал:

— Как только наступят холода, на нас двинется шайка паши. Какой смысл нам оставаться здесь?

Как ни тихо были сказаны эти слова, но их услышали. Билал, недавно вернувшийся из Баку, громко заговорил:

— Если двинется — в каждом доме есть по ружью, а то и больше, да и патронов хватит. Не будем мы стоять и смотреть, как солдаты стреляют в нас!

И снова в толпе кто-то сказал:

— Прошли дни хорошей жизни у нас в Вюгарлы. Три года подряд неурожай: то хлеба погубила засуха, то град уничтожил их, то на корню сгорели всходы. Больше нет никаких сил: голод осаждает нас три года подряд.

Выходя из мечети, вюгарлинцы собирались на улице, никак не могли успокоиться.

* * *

Начало 1918 года выдалось холодным, морозным. Дороги засыпало снегом, замело даже почтовый тракт. Связь с миром прервалась. И в домах холодно. Жаровни с углями не могли обогреть дом. По ночам глиняные кувшины с водой замерзали и разрывались с грохотом. Мы могли согреться, только собравшись вокруг кюрсю — жаровни, которую ставили под металлическую табуретку и накрывали теплым одеялом. Мы натягивали на ноги концы одеяла, и жар тлевших под табуреткой углей разливался теплом по всему телу.

Если иногда и удавалось согреться, то голод ощущался постоянно, до спазм в желудке. Во многих домах запасы муки и зерна подошли к концу.

В школе, однако, занятия не прекращались ни на день. Теперь нам преподавал Эйваз-муэллим, учитель Эйваз. Однажды он задержал нас после уроков и рассказал об учительской семинарии в Горисе. Оказывается, семинаристы получают форменную одежду и обувь, на форменных фуражках — кокарда, а на ремнях — пряжки с гербом семинарии. Проучившись пять лет, семинаристы сдают экзамены и получают диплом учителя.

Я терялся в сомнениях: «Наступит ли когда такой день в моей жизни? Но могу ли я поехать учиться, если дал слово Гюллюгыз? Если Гюллю вместе с матерью и сестрой отправятся в Карабах, кто станет им помогать, как не я? Кто заработает для них деньги на пропитание? Разве это по-мужски — бросить несчастных женщин на произвол судьбы?» Долго раздумывал я и принял твердое решение: «Учение от меня не убежит. Гюллюгыз дороже всего на свете. Ну, не стану учителем, буду пастухом, лишь бы Гюллюгыз была сыта и счастлива…»

Мы редко виделись последнее время, но ведь любовь не измеряется количеством встреч с любимой?!

Матери Гюллюгыз не было дома. Старшая сестра готовила корм для скота, а Гюллю перебирала чечевицу. Только я хотел рассказать о своих планах, как она грустно прервала меня:

— В четверг мама приготовит плов, и мы пойдем на могилу отца.

Мне и без нее было известно, что у нас по четвергам посещают кладбище, таков обычай. Мне хотелось поговорить о том времени, когда мы будем вместе, но Гюллюгыз была печальной, неулыбчивой, и слова застряли у меня в горле. Что-то неуловимо изменилось в моей подружке. Раньше она радовалась любому поводу, лишь бы увидеть меня. Как она огорчилась, узнав о моем отъезде в Баку! Как обрадовалась, когда я вернулся… Но в чем причина? Или, может быть, мать настаивает на том, что Фирюза должна выйти замуж первой? А может статься, у меня появился счастливый соперник?..

В дом вошла Фирюза. Не взглянув на меня, она высыпала на поднос рис, уселась поудобнее и начала его перебирать. Гюллюгыз не обратила внимания на ее неуважительное отношение ко мне; обе склонились над своими подносами, их руки быстро сновали, выбирая что-то из горки, насыпанной перед каждой.

Не зная, что сказать, я неожиданно спросил у Гюллюгыз:

— Ваша корова уже отелилась?

Гюллюгыз, не отрываясь от чечевицы, тихо ответила:

— Ты прекрасно знаешь, что наша корова яловая. — Мол, чего спрашиваешь…

Фирюза исподлобья посмотрела на меня и отчего-то покачала головой. Я не выдержал и со злостью бросил:

— В чем я провинился перед этим домом, что на меня здесь смотрят как на врага?!

— Можно вообразить, что тебя здесь ждут не дождутся! — У Фирюзы был резкий, скрипучий голос — С тех пор как ты стал морочить голову Гюллю, все у нас в доме идет прахом! Ноги бы себе лучше переломал, прежде чем идти в этот дом, чтоб у тебя подошвы жгло огнем, как только повернешь к нашим воротам! — Я опомниться не успел, как Фирюза обрушила град упреков на Гюллюгыз: — А ты тоже хороша! Нашла себе пару, нечего сказать, молокосос! Что ты возишься с ним? Да будь он проклят аллахом! Ведь слышала, как говорила Гызханум, что он хотел обесчестить ее Телли? Щенок, собачий сын, только крутится возле девушек старше себя!

Тут я обрел дар речи:

— Тебе, наверно, не дает покоя слава Гызханум? Хочешь стать клеветницей почище, чем она? Не стыдно? Зря ты лезешь в наши с Гюллюгыз дела, Фирюза-ханум. Завидуешь счастью младшей сестры? Тебя самое никто не берет, вот и льешь грязь на людей? — И, не давая сестрам опомниться, я крикнул самой Гюллюгыз: — А ты меня удивляешь! Не возразила своей сестре ни единым словом! Наверно, в ее словах есть зерна правды? — Я открыл дверь. — Ноги моей больше не будет в этом доме!

Не помню, как я добежал до своего дома. Молчание Гюллюгыз убивало меня. Я уже почти был уверен, что у нее новый жених, что она кого-то предпочла мне. Всю ночь я был словно в бреду: то мне виделось злое, ухмыляющееся лицо Фирюзы, то похожая на тень Гюллюгыз, то еще кто-то неизвестный. У меня голова раскалывалась от боли, я не знал, что предпринять. Одно мне было совершенно ясно: любовь моя к Гюллюгыз не проходила, я по-прежнему любил ее. Сердце разрывалось от боли, слишком многое напоминало мне Гюллю и мое недавнее счастье. Чтобы забыться, я принимался за домашние дела.

У нас в Вюгарлы издавна крестьяне объединяли свои силы во время пахоты и сева. Несколько семей общими усилиями одолевали это важное для будущего урожая дело. Объединяли весь рабочий скот: кто пригонял быков, кто ослов, кто давал свою борону или соху. Я упросил, чтобы мне доверили погонять быков. Рано утром, до восхода солнца, я садился на быка верхом и гнал его на пашню; ухватив ремни, которые были привязаны к рогу быков, щелкая бичом, я водил пару быков из конца в конец длинного поля, следя за тем, чтобы борозды были ровные, одна к одной. Кто-нибудь из мужчин шел за бороной, осаживая меня, если я слишком увлекался.

Поздним вечером мы возвращались домой, спину ломило, от усталости, в глазах плясали черные круги, но мне нравилась работа в поле. Мысли о Гюллюгыз не оставляли меня ни во время работы, ни по дороге домой, ни ночью. Я засыпал мертвым сном, но и во сне ко мне приходила моя подружка, словно наяву.

Однажды я так устал, что улегся спать не на крыше, как обычно, а в доме, но вскоре проснулся от тихих голосов. Меня разбудил шепот отца с матерью.

— Мне рассказала об этом Гызханум.

— Стоит ли придавать значение словам Гызханум, жена, ты же знаешь ее не хуже, чем я.

— Это не только она говорит, что братья Алигулу и Велигулу решили переженить своих детей. У Велигулу дочь хромая от рождения, ну кто ее возьмет, поэтому договорились отдать ее за двоюродного брата, сына Алигулу. — Рзу. Рза — красивый, сильный парень. Хоть он и неграмотный, но работящий и считается завидным женихом в Вюгарлы.

— Ну, а парень как, хочет жениться?

— Гызханум говорит, что, когда отцы решили женить его, он не рискнул пойти против воли отца: во-первых, сестру было жаль, она хоть и некрасивая, но добрая и покладистая, да и отцу не хотел перечить.

— А почему же сейчас отказался? Неужели новая невеста богаче? Ты же знаешь, что нет.

— Жена Алигулу говорит, что мать невесты приворожила их, наверно, особыми заклинаниями, поэтому все так внезапно переменилось. Да и девушка вскормлена на мельничьих хлебах…

Я приподнялся на постели, чтобы лучше слышать. У меня из головы не шло: «На мельничьих хлебах…» Хлеб мельника? В Вюгарлы было три мельника. У одного была жена, но не было детей. У другого трое сыновей. Третьим был покойный Мамедкули… Ведь это у него были дочери!.. В глазах и в горле что-то защипало. Я откинулся на подушку. Вот и пришло объяснение странному поведению Гюллюгыз!

Наутро стало известно, что у Черного родника нашли труп волостного старшины Садыха. Садых, судя по всему, собрав все свои ценности, хотел скрыться за Араксом, но далеко не ушел. Неизвестные грабители убили его и обобрали.

Отец сказал нам с матерью:

— Конечно, Садых был подлым и коварным человеком, но убивать из-за угла нельзя. Его надо было судить всем народом.

В школе Эйваз-муэллим коротко подытожил:

— Собаке собачья смерть!

Через несколько дней прояснились некоторые подробности: будто бы Садыха убили его же подручные. Оказывается, несколько лет назад волостной старшина спас какого-то человека от кровной мести и в награду за это получил золотой пояс. Те, кто собирался вместе с Садыхом за Аракс, знали о поясе и решили присвоить ценности себе. Вот они и убили своего предводителя, когда он полностью уверовал в их преданность.

Но была и другая версия. Говорили, что золотой пояс Садыху передали через его родного брата. Готовясь в дальний путь за Аракс, Садых попросил брата отдать пояс, но брат отказался, думая, что из страха в смутное время Садых не будет настаивать. Но волостной старшина заартачился, пригрозил брату расправой. А тот, договорившись встретиться с Садыхом у Черного родника, подстерег его и убил.

В общем, об убийстве Садыха ходило множество слухов — не меньше, чем о свержении царя. Да это и понятно: царь далеко, а Садых мог в былые времена нагрянуть со своими казаками в любое время и учинить расправу над правым и неправым.

На этом история Садыха не закончилась. Дело было так.

По традиции перед праздником новруз у нас играют свадьбы. Но год тяжелый, и многие гадали: найдется ли смельчак, который рискнет сыграть свадьбу? По подсчетам местных кумушек, в Вюгарлы было верных семь пар, которые в иные времена давно бы уже объявили о женитьбе.

Отец одного из женихов (тоже работал на промыслах в Баку) пришел к нам за советом.

— Хочу в ближайший четверг сыграть сыну свадьбу, Деде-киши, что ты на это скажешь?

— Хорошее дело, давно пора, зови гостей.

Весть о том, что в Вюгарлы будет свадьба, разнеслась по округе. Ясно было, что за первым последуют и остальные. Молодежь готовила праздничные наряды. В доме жениха и невесты резали баранов и кур. Зурначи и кяманчисты готовили свои инструменты, вспоминая свадебные мелодии. Веселая музыка трогала сердца вюгарлинцев, настраивая их на праздничный лад. Даже пожилые женщины, весь год не разгибавшие спины, готовились к свадебным танцам.

Накануне на улицах Вюгарлы появился незнакомый всадник. Он спешился перед домом Абдулали и зашел внутрь. Пробыв там недолго, он вышел быстрыми шагами, вскочил в седло и умчался. Сперва мы не придали особого значения этому посещению, но потом выяснилось, что приехавший — из села Ильгарлы, откуда был родом убитый волостной старшина Садых. Он передал просьбу аксакалов не играть свадьбы, пока не закончится положенный траур по Садыху. Посланец из Ильгарлы при этом намекал, что ходят слухи о причастности вюгарлинцев к убийству волостного.

Сразу разгорелся жаркий спор: считать ли предупреждение ильгарлинцев просьбой? Или это — оскорбление? Если оскорбление — обращать ли на него внимание? О том, чтобы отменить свадебные торжества, и речи не было: как реагировать на обвинение о причастности к убийству Садыха?

Последнее слово за Абдулали.

— Подумайте, дети мои, кто выиграет от того, что вы убьете десять ильгарлинцев и они — столько же наших? — обратился старик к особенно горячим головам из числа молодых. — Какой смысл в это тяжелое время идти на столкновение? Может быть, паша-головорез только и ждет повода, чтобы прислать сюда своих солдат и разом покончить с двумя мусульманскими селами!

Так или иначе, но Абдулали смог все же удержать людей от ненужного кровопролития: решили, что на выпад ильгарлинцев не следует обращать внимания. И те самые молодцы, которые только что горланили о мести за оскорбление, пустились в свадебное веселье.

Звуки зурны и бубна неслись и из дома жениха, и из дома невесты. Скоро лихие всадники поедут к дому невесты, чтобы отвезти ее в дом жениха. А пока готовились к конным состязаниям, в которых проявится удаль и стать наиболее ловких.

Договорились считать победителем того, кто первым доскачет от дома Махмуда-киши до Черной скалы, подхватит там заранее привязанного барашка и примчится обратно. Когда условия скачек были оговорены, распорядитель свадебных торжеств Махмуд-киши, от дома которого и начинались скачки, взмахнул рукой, и всадники, подбадривая себя криком и свистом, почти слившись с конями в одно целое, понеслись к цели. Камни и комья глины летели из-под копыт. Когда счастливец, подхватив в седло барашка, прискакал обратно и поднял коня на дыбы в знак победы, зрители в восторге закричали. И в это мгновенье раздались четыре выстрела. Вначале никто не сообразил, кто стрелял.

Жертву обнаружили не сразу, а чуть погодя: неподалеку от своего дома, скрючившись, на боку лежал распорядитель свадебных торжеств Махмуд-киши. Когда к нему подъехали, он был еще жив, изо рта вырывалось хриплое дыхание, он силился что-то сказать, но на губах только пенилась кровь. Его попытались поднять, он задергался и мгновенно затих. И тут увидели большую рваную рану на его груди.

Всадники пустились на поиски убийцы. Кто-то видел, как на другой берег Базар-чая перебрались двое вооруженных людей; пригибаясь, добежали до высоких кустов, росших поодаль от берега, вывели оттуда оседланных коней и поскакали к ущелью. Расстояние было слишком велико, чтобы их можно было догнать.

Ильгарлинцы осуществили свою угрозу: праздник нашего села превратили в траур. Народ, собравшийся на свадьбу, попал на похороны одного из аксакалов нашего села. Махмуда-киши люди любили за общительность и веселый нрав, готовность прийти на помощь в разрешении самых запутанных споров. Его часто просили быть распорядителем на свадьбах и праздниках, на поминках и похоронах. А вот теперь пришли его собственные похороны.

Тело убитого положили на носилки, накрыли черным покрывалом и внесли в дом. Женщины причитали и плакали, жены несчастного рвали на себе волосы и царапали лица. В этом исступлении было что-то жуткое. Толпа вокруг кричала: «Кровь! Кровь!» — взывая к кровной мести. Но кто отомстит? Старшему из двух сыновей Махмуда-киши одиннадцать лет.

Навстречу толпе, призывавшей к отмщению, вышел мой отец. Он поднял руку, и я удивился, каким уважением пользуется он: траурные носилки остановились, толпа смолкла, женщины перестали стенать и плакать.

— Вы жаждете крови, как этого требует обычай. Видите в этом храбрость и мужество. Только вы очень ошибаетесь, мужество не в этом.

— А как же иначе? — громко крикнул высокий чернобровый парень, местный заводила. — Что ж, спокойно смотреть, как они стреляют в нас, или трусливо прятаться, чтобы избежать пули?

— Я предлагаю не прятаться, а точно узнать, кто стрелял, и наказать убийцу! Но не затевать братоубийственную резню! Жестокосердные сделали свое подлое черное дело, так не станем и мы убийцами!

В наступившей тишине прозвучал голос Абдулали:

— Но как нам поступить, Деде-киши?

— Мне нужно время, чтобы отправиться в Ильгарлы и узнать у тамошних аксакалов имена убийц. Но я должен быть уверен, что в Вюгарлы ружья повешены на стены! Мужчины займутся похоронами Махмуда-киши. По нашим обычаям, тело должно быть погребено сегодня же, а я пойду в Ильгарлы.

Вторая жена Махмуда-киши, молодая и красивая женщина, у которой лицо в знак траура было открыто, обратилась к моему отцу:

— Деде-киши, у нас просьба: пусть хоть один день он побудет у нас в доме гостем, а похороны перенесем на завтра.

К моему отцу обращались как к старшему!..

Ни следа от недавнего веселья. Все, что должно было украсить свадебные столы, перенесли в дом покойного. Всю ночь женщины, окружавшие тело, причитали и плакали, обе жены и дочери покойного снова рвали на себе волосы и царапали лица. Погребение состоялось только на закате, следующего дня. Село вышло проводить в последний путь хорошего человека. Последнюю молитву прочел Абдулали.

В тот же день вечером из Ильгарлы вернулся отец: убийцами Махмуда-киши были сыновья покойного Садыха: действительный убийца распустил слух, что виновниками смерти Садыха являются вюгарлинцы, вот и решили сыновья Садыха отомстить за отца. Аксакалы Ильгарлы обещали отцу, что поймают и приведут убийц Махмуда-киши в Вюгарлы после седьмого дня траура, который у мусульман считается священным.

И точно: после седьмого, поминального дня в Вюгарлы появилась процессия — впереди ехала арба, нагруженная мешками с зерном, за арбой гнали трех упитанных буйволиц и десяток баранов, на плече одного из девяти посланцев соседнего села был хурджин с чаем и сахаром. Вслед за посланцами, опустив головы, со связанными за спиной руками шли без папах сыновья Садыха. У них на груди болтались подвешенные за шею обнаженные сабли — знак позора: человек, проливший кровь невинного человека, приходит с обнаженной саблей, готовый принять смерть от рук родственников убитого. Но, по обычаям старины, этим правом родственники почти не пользуются, довольствуясь униженным раскаянием и позором виновного.

Так было и в этот день. Братья Махмуда-киши сняли с шеи своих кровных врагов сабли и развязали парням руки. Сыновья Садыха опустились на колени и так, на коленях, поползли к стоящим поодаль вдовам. Женщины подняли кающихся на ноги, показав этим, что прощают убийцам их тяжкий грех.

И снова прозвучала молитва — на сей раз молитва прощения. Посланцев Ильгарлы пригласили в дом покойного на поминки.

ПИСЬМО В БАКУ

Жизнь в Вюгарлы шла своим чередом. Но только я не находил лекарства от раны, которая была в моем сердце. Как и раньше, я поднимался с рассветом и отправлялся на горные пастбища пасти Хну или с отцом выезжал в поле косить траву, заготавливая корм скоту на зиму. Как и в счастливые дни, я стоял над обрывом за нашим домом под старой алычой, откуда хорошо видна белая голова горы Ишыглы. Но что-то изменилось во мне — жизнь потеряла для меня интерес. Все, что я делал, — делал по привычке, не ощущая ни радости, ни удовольствия. Спросят о чем — односложно отвечу. И худел, таял с каждым днем, одежда болталась на мне как на палке.

Мама решила, что меня сглазили, и упросила Абдула съездить в село Гызылджик, где, как говорили, появился дервиш, который пишет заклинания против хворей и недомоганий.

Но мне не помогла и молитва дервиша. Я старался не думать о Гюллюгыз, но мысли о ней ни на минуту не покидали меня. Я вспоминал все наши разговоры, встречи, нашу клятву. Пусть она нарушила ее — я верен клятве, и я буду любить Гюллюгыз до конца своих дней. Проходили недели, а я продолжал жить воспоминаниями о встречах с любимой. И даже находил утешение в том, что страдаю и мучаюсь от верности возлюбленной, которой забыт. Я жил в придуманном мною мире, а реальный мир казался мне далеким и призрачным.

Однажды я задержался над обрывом под старой алычой, надеясь увидеть свою любимую Гюллю. Но чуда не произошло, и я вернулся домой. Отец курил самокрутку. Мать приготовила чай, и только я подогнул колени, чтобы сесть рядом с отцом на палас, как она взяла меня за руку и, словно тяжелобольного, повела к низкому столику, за которым я обычно делал свои уроки.

— Возьми бумагу и чернила, — сказал отец.

Я удивленно посмотрел на него.

— Не сочти за труд, сынок. Напиши письмо в Баку моему брату Мамедъяру.

Мать молча поставила передо мной чернильницу, положила ручку. Отец продолжал курить перед пиалой с дымящимся чаем. Наконец он выбил мундштук, продул его и положил в карман.

— Пиши, сынок! «Дорогой и незабываемый брат Мамедъяр! Еще хочу тебе сообщить, что…»

Я удивился: разве он уже что-нибудь сообщил?

Отец рассмеялся:

— Ты, верно, думаешь, что только один и умеешь писать? Это мое третье письмо твоему дяде. Первое я отослал из Уза, второе из Гызылджика, а третье пишешь ты! — Задумался и стал диктовать. — «Еще хочу тебе сообщить, что недоволен тем, что удалось мне сделать. И это имеет причину. Дело в том, что люди наши либо слишком молоды, либо пришли к нам совсем недавно, и опыта работы у них нет. Дашнаки в Зангезурском уезде имеют своих людей в каждом армянском селе. Представителей группы «Гуммет» в мусульманских селах почти нет, как и большевиков в армянских. Слава аллаху, мусаватистов в наших краях тоже мало. Хоть и мешали нам дашнаки, мы все-таки встречались с аксакалами из Пырноута и Уза. Мусульманским и армянским аксакалам удалось миром решить споры и не допустить кровопролития. Большую помощь в улаживании споров оказывают рабочие, вернувшиеся с бакинских нефтепромыслов. Там, где есть рабочие, скандалы не возникают. Наши товарищи часто бывают в соседних селах, беседуют с тамошней беднотой, но помогает это нашему общему делу мало. Осложнения возникают еще и потому, что люди напуганы, боятся новых перемен, никому не верят. Да и дашнаки подстрекают местных армян против мусульман. Солдаты-армяне, вернувшиеся домой, стремятся попасть в армию известного тебе паши́, в которой уже несколько тысяч человек. Они ждут только команду, чтоб начать резню мусульман. С другой стороны — в Джульфу и Ордубад вступили османцы. Если начнут резню мусульман, османцы пойдут с ножами по армянским селам, и кровь людская потечет как вода. Не знаю, как быть. Очень прошу тебя, дай совет! Поспеши с ответом, не то будет поздно. Передай привет товарищам и посоветуйся с ними. Письмо посылаю с верным человеком. Остаюсь твой брат Деде».

УПРЕКИ МАТЕРИ

В начале апреля три дня бушевала метель. Снег валил беспрестанно. Скот оставался в хлевах, но кормов не было. Ни клочка сена, ни соломы.

В один из таких дней отец и мать повздорили: посыпались упреки матери, и лишь изредка, прерывая молчание, отец хмуро бурчал: «Проклятье шайтану, проклятье шайтану!»

Вообще-то мать была терпеливой, сдержанной женщиной. Видимо, ее терпение иссякло. Одиннадцать лет она ждала отца из Баку. Но вот он дома, однако жизнь наша не слишком изменилась за эти полтора года, что отец с нами. Первое время он почти всегда был с нами, с удовольствием занимался хозяйством, не отходил от матери ни на шаг, но последнее время неделями пропадал в окрестных селах, а когда бывал дома, то к нему постоянно приходили люди и они подолгу о чем-то говорили. По-прежнему хозяйство держалось на матери, и она работала с восхода до заката не разгибая спины. Последней каплей, переполнившей чашу ее терпения, было письмо, которое отец продиктовал мне. В нем он сам признавался, что занят не домом, а какими-то посторонними делами.

У матери звенел от напряжения голос, когда она упрекала отца:

— Послушай и ты меня наконец! Я долго молчала, ждала, а вдруг ты найдешь время подумать о нас. Но нет, тебя больше волнуют нужды посторонних людей, как будто, кроме тебя, некому о них позаботиться! В селе пятьсот домов, а таких, как ты, только один! Теперь я понимаю, почему ты долго не возвращался из Баку, даже письма посылал редко. Так вот, сын Атакиши! До сих пор ты слушал кого угодно, теперь — хоть раз в жизни — выслушай меня! Моя судьба меня не волнует, разговор не обо мне. Но ты обязан подумать о собственном сыне. Когда нечего будет есть, никто не принесет тебе даже один чурек. Деньги, что ты заработал в Баку, давно кончились. Все, что было возможно, я продала. Зерна у нас едва ли на месяц. Масла нет ни грамма. Последний круг сыра мотала мы уже начали есть. Весь наш скот — кожа да кости. Кто много посеял, тот много и собрал, сараи их полны соломой. А что может быть у нас, если, кроме разговоров, ты ничего не сеял и не жал?

Мне было жаль мать. Я понимал ее состояние. Отец молча ходил по комнате, а потом остановился:

— Ты во всем права, Нэнэгыз. Бедняжка, с тех самых пор, как ты вышла за меня замуж, у тебя не было светлого дня. Я прошу у тебя за все прощения. — Мать недоверчиво взглянула на отца, а он, через силу улыбнувшись, закончил: — Но теперь, обещаю тебе, все у нас будет хорошо.

Мать только махнула рукой:

— Говоришь ты хорошо, будто Коран читаешь, а что будет — посмотрим!

Отец снова мерил шагами комнату, погрузившись в нескончаемые думы, лицо у него хмурое, взгляд сосредоточенный.

Во дворе залаяла собака. Я выбежал из дома. У ворот стоял мой школьный учитель.

— Ты мне нужен, Будаг, — сказал Эйваз-муэллим.

Я придержал собаку и пригласил учителя в дом. Эйваз-муэллим держал под мышкой большой сверток. Несмотря на приглашение отца и матери, учитель не сел.

— Прошу прощения, если помешал.

Его заверили, что приход учителя — большая радость в доме.

— Я знаю, что ваша семья, как и многие другие, переживает тяжелое время… засуха… неурожай… Уповая, на аккуратность вашего Будага, я решил поручить ему провести опрос жителей села. После опроса нужно будет на каждого заполнить листок. И за каждый такой листок он получит копейку. Всего это составит пятнадцать рублей. Я думаю, это не лишние деньги в вашем хозяйстве. По нынешним временам Будаг хорошо поможет семье.

Отец поблагодарил учителя за заботу, а я ломал голову: что за вопросы могут быть на этих листках, если за них так хорошо платят?

Эйваз-муэллим пожелал всем здоровья и направился к выходу; я вышел следом, чтобы проводить его. Когда я вернулся, отец велел развернуть сверток.

— Посмотрим, что их заинтересовало… Читай вопросы!

На каждом листке было десять вопросов. Составитель листков спрашивал, где именно, в каком селе живет опрашиваемый, как его фамилия, имя, кто его отец, возраст, мужчина он или женщина, женат или холост, вероисповедание, имущественное положение, бедняк или богач. Особенно заинтересовал отца последний вопрос: «Согласны ли вы с программой мусаватского правительства»?

Я ничего не понимал, да и мама тоже.

— Что такое мусаватское правительство? — спросила она.

— Мусават — значит равенство, — улыбнулся отец, — Мусаватское правительство ратует за то, чтобы богатые и бедные, мужчины и женщины, дети и взрослые были равны.

— Опять ты шутишь, сын Атакиши. Как могут быть равными богатые и бедные, взрослые и дети?

— Это не я шучу, а представители мусаватского правительства!

— А где эти представители? — спросил я. — Что они хотят?

— Завтра сюда приедет один из них, и ты его увидишь. Думаю, ты многое поймешь, сынок. А мы вот что сделаем. Для начала заполни первые листки — на меня и на мать. А потом уже пойдешь по домам. Правда, на десятый вопрос вряд ли кто даст тебе вразумительный ответ, ибо никто не знает, что такое мусават. Заполнишь эту графу после выступления представителя мусаватского правительства. Возможно, людям кое-что станет ясно.

— Но ты ведь можешь ответить на этот вопрос, отец? Я запишу твой ответ, а потом пойду спрашивать людей.

— Как там поставлен вопрос? «Согласны ли вы с программой мусаватского правительства?» Пиши! «Мне противно само мусаватское правительство. Программа его — откровенное жульничество, не что иное, как обман народа».

— Откуда ты все это знаешь, отец?

— Так ведь чья это партия, сынок? Это партия беков, и на приманку они ловят простачков, рассуждая о равенстве. Нашел овцу волк, о равенстве толкует! А оно ему нужно, чтобы овцу сожрать.

Возможность заработать деньги так обрадовала меня, что я с нетерпением спросил:

— Но ты согласен, чтобы я выполнил поручение Эйваз-муэллима?

Отец и мать радостно переглянулись: их сын проявляет рвение, впервые идет на заработки.

— А что? — сказал отец. — Это дело!

— Тогда я начну с вас, а потом пойду к сестрам.

В течение двух дней я добросовестно обходил односельчан, заполняя дом за домом листочки Эйваз-муэллима. Я записывал ответы на вопросы, а сам думал о том, что на заработанные деньги мы купим корм скоту. Я не удержался и попросил мать загодя договориться с Гаджи Гуламом Черкезом, чтобы он продал нам несколько корзин сена. И уже к вечеру второго дня мы сторговались с Гаджи Гуламом по три копейки за корзину. Муж младшей сестры помог перевезти сено домой. Я пообещал рассчитаться с Гаджи Гуламом, как только получу деньги.

Уже сто с лишним листков были заполнены, а ответы отца не давали мне покоя. Обман? Как же будет дальше?

РЕЧЬ ПРЕДСТАВИТЕЛЯ

Все мужское население Вюгарлы собралось в мечети. На кафедру поднялся высокий, худощавый, чисто выбритый молодой мужчина. Это и был представитель мусаватского правительства. Его речь была долгой и витиеватой. Длинные фразы с непонятными словами цеплялись одна за другую, не удерживаясь в моей голове. Монотонный голос нагонял тоску на слушателей; мне казалось, что не я один не понимаю большей части того, что говорит представитель. Но несколько фраз он произнес отчетливо, чтобы каждый услышал его:

— Программа нашей партии, правительства нашего состоит в том, чтобы здесь у нас возникло могучее мусульманское государство, основанное на началах всеобщего равенства. В одной руке наших доблестных добровольцев зеленое знамя пророка, в другой — Коран. Помыслами нашими владеет аллах всемогущий. Собирайтесь под зеленое знамя Мухаммеда и Али! Пусть страшатся враги нашего народа и нашей правой веры! Да здравствует независимость мусаватского государства!

И тут рядом с кафедрой я увидел нашего старосту Талыба. Прищуренными глазками он сверлил толпу. Когда представитель закончил свое выступление, Талыб засуетился, потом поднялся на кафедру и встал рядом с ним.

— Может быть, у кого есть вопросы? Задавайте! — обратился к толпе Талыб.

Вопросов было мало. Кто-то спросил, а где находится мусаватское правительство, какая у него армия и как быть тем людям, которые дезертировали из армии во время царского и временного правительств.

Представитель быстро ответил на эти вопросы, и снова речь была перенасыщена неизвестными словами. Теперь слово взял Талыб:

— Все вы слышали слова нашего высокоуважаемого гостя, которого правительство прислало к нам. Каждый вюгарлинец будет теперь гордиться, что разговаривал с представителем правительства, которое защищает мусульман и нашу праведную веру. Может быть, кто-нибудь скажет о нашей преданности мусаватскому правительству? Все молчали.

— Эй, люди, кто хочет говорить?

И тут вышел вперед мой отец. По рядам пронесся шепот. Лицо представителя расплылось в улыбке. Он внимательно посмотрел на моего отца и вынул из портфеля блокнот и карандаш. Но, услышав первые фразы отца, переменился в лице.

— Односельчане! — начал отец. — Вы знаете, кто перед вами выступал? — И, сделав паузу, продолжал: — Это сын Баладжа-бека Карабахского. Сам Баладжа-бек был владельцем наших лесов. Во времена царя Николая он сдирал с крестьян три шкуры. Все владения Баладжа-бека перешли к его сыну. Но что-то он не говорил здесь, собирается ли с нами делиться земельными угодьями, лесом, деньгами? Мы слышали много красивых слов, но о имущественном равенстве он как будто не заикнулся. Если верить нашему гостю, то чуть ли не с завтрашнего дня наш народ будет купаться в молоке. Лучше бы бек оставил это завтрашнее молоко себе, а сегодня расщедрился на помощь хотя бы одному сироте. Мы — крестьяне. Для нас слова — это простое сотрясение воздуха, нам нужно дать корову, чтобы завтра от нее получить молоко, накормить голодных детей…

— Но наше государство очень молодое! — перебил отца бек. — Нужно проявить терпение, и тогда вы убедитесь, что все сказанное мною — правда.

— Уж не с помощью ли османских солдат вы собираетесь выполнить свои обещания? И в кого вы хотите заставить стрелять османцев? В каких врагов должны стрелять добровольцы, собравшиеся под зеленым знаменем ислама, вашего правительства? В наших соседей-армян, с которыми мы всегда жили в дружбе, несмотря на то что они христиане, а мы мусульмане! Вы начнете стрелять, защищая ислам и коран, а дашнаки будут стрелять в нас, защищая христианскую веру. Этого вы жаждете? Или, может быть, вам помешали русские рабочие? Так они освободили нас от власти царя! Вы ошиблись, надеясь, что у нас получите поддержку!

Лицо мусаватиста побагровело от ярости.

— Кого вы слушаете, правоверные! — бросил он в толпу. — Это один из тех, кто подрывает наше единство, хочет ослабить нас, впустить врагов в наши мечети. Правительство мусавата не хочет и никогда не хотело войны, мы хотим лишь защищать наше народное мусульманское государство от врагов ислама! А эти люди, — и он показал рукой на отца, — готовы нанести нам удар в спину. Не слушайте его! Гоните из села!

Отец весело рассмеялся:

— Теперь, земляки, вы сами убедились, что такое равенство по-мусаватски! Попробуйте заявить о своем несогласии — и тут же прикажут изгнать вас из села. Это сейчас, когда наш гость приехал только узнать, за кого мы! А что будет, когда мусават, не приведи аллах, окрепнет? Тогда они не остановятся ни перед чем! Будут вешать и расстреливать, морить голодом наших близких, отберут последний кусок хлеба у наших детей!..

Сразу же после отца кафедру занял староста Талыб.

— Деде-киши кроит чоху по собственной мерке. Ему не нравится правительство мусавата, а почему? Где его доказательства?. Ошибаешься, уважаемый! Здесь собрались добропорядочные мужчины, которые выбирают папаху по своей голове и не нуждаются в твоих советах. Не надо быть мудрецом, чтобы понять, что мусаватское правительство — наше единственное правительство.

— Как бы я ходил ночью, если бы Деде-киши не показывал мне дорогу? — громким голосом пошутил учитель Эйваз, но на его слова не обратили внимания.

Отец, направлявшийся к своему месту, вдруг остановился и сказал:

— Конечно, мои советы не всем по нутру. Но вот в листках, которые мы все заполняли, был вопрос: «Согласны ли вы с программой мусаватского правительства?» Не верите мне — спросите сами людей!

Талыб неуверенно, оглянулся на представителя и спросил с кафедры:

— Как же мы ответим на этот вопрос? Согласны с программой?

От неожиданности я вздрогнул. Словно грянул гром и распахнул настежь двери мечети: громкое, многоголосое «нет!» потрясло здание.

Когда в толпе я выбирался из мечети, меня остановил Эйваз-муэллим.

— Ты заполнил все листки, Будаг?

— Да, — ответил я.

— Принеси их мне домой.

Я пошел за листками, а в мечети остались лишь Эйваз-муэллим и сын Баладжа-бека.

Когда я вошел к учителю, то увидел у него и представителя мусаватского правительства; говорили, что бекский сын и Эйваз-муэллим учились вместе в Горисе.

— Самый способный ученик в моей школе, — сказал Эйваз-муэллим гостю и похлопал меня по плечу. — Он ходил по домам с твоими вопросами.

— Чей сын?

Когда Эйваз-муэллим ответил на вопрос, бек помрачнел, протянул руку за свертком и принялся бегло просматривать листочки. Потом вынул из своего желтого портфеля деньги, пересчитал их, вынул еще один лист и велел мне написать свое имя. Я написал. Тогда бек спокойным взмахом собрал отсчитанные деньги и сунул обратно в портфель. Замок желтого портфеля щелкнул.

— Ты должен нас простить… Что ты написал в ответах на вопрос о мусаватском правительстве?

— «Нет».

— Пойди и скажи отцу, что из «нет» и аллах ничего сделать не может, а тем более его раб!

БЕЖЕНЦЫ

Времена наступали смутные и беспокойные. Слухи, один тревожнее другого, настораживали и волновали вюгарлинцев.

Из Гориса знакомые армяне передали отцу, что дашнаки готовят набег на мусульманские села. Спешно сколачиваются отряды добровольцев, и один из них, возглавляемый каким-то Дро, намеревается выступить в Карабах и учинить расправу над мусульманами в Шуше.

Возвращающиеся с нефтепромыслов рабочие говорили, что на дорогах разбойничают лихие банды, которые грабят людей, отнимая у них все самое ценное.

Как только дашнакские отряды вплотную подошли к мусульманским селам, жители, спасая свою жизнь, бежали из родных сел.

Курды из Магавыза, известные своей храбростью, прислали в Вюгарлы гонца с сообщением, что, если нам будет угрожать опасность, всем племенем придут к нам на выручку. Надо сказать, что многие девушки из Вюгарлы были просватаны в Магавыз, и у многих вюгарлинцев жены — курдянки.

О Гюллюгыз я ничего не знал. Мне казалось, что я смогу, как только закончатся занятия, увидеть Гюллюгыз и высказать ей все, что накопилось у меня на душе. Но недаром говорится: человек рассчитывает, а судьба раскидывает. Еще до окончания занятий в школе вся наша округа устремилась в Магавыз к курдам. Пронесся слух, что дашнаки дважды совершили набеги на Шеки и Сисян.

Отец по ночам уходил из дома. Он столько дорог прошел пешком, что ноги у него были стерты в кровь. Мы знали, что он ведет переговоры с армянами. В один из вечеров отец пригласил к нам вюгарлинских аксакалов, чтобы рассказать о последних новостях.

— Наши горе-освободители мусаватисты, — начал он, — обосновались в Гяндже, вопят до хрипоты о защите веры и корана, но ведут себя, как трусливые лисицы: не находят в себе смелости двинуться из Гянджи нам на помощь. Вся их опора — это османские турки. Дашнаки орудуют в Зангезуре, мечтают о «великой Армении от моря и до моря», но не осмеливаются выйти из Гориса в сторону Сисяна. И мусаватисты, и дашнаки выжидают, но аппетиты и у тех, и у других неуемные. Что говорить, в чьих бы руках ни была палка, бить сна будет по бедняку! В Баку у власти стоят рабочие, но их плотным кольцом окружили враги, и сейчас нам на помощь бакинцев рассчитывать не приходится.

* * *

В конце мая закрылась школа. Мы прошли курс обучения в трехклассной русской школе. В возможность моего поступления в учительскую семинарию в Горисе я не верил. Эйваз-муэллим, правда, уезжая, оставил мне несколько учебников и дал совет, как лучше подготовиться. Разговаривая со мной, он чувствовал неловкость из-за тех пятнадцати рублей, которые бек забрал себе.

— Не попадешь в семинарию в Горисе, поезжай в Шушу, там тебя обязательно примут! Только не унывай!

И я снова размечтался о том, что через три-четыре года стану учителем. На голове у меня будет фуражка из сукна с кокардой, на поясе кожаный ремень с медной бляхой, на ногах скрипучие ботинки, и буду я носить желтый портфель с двумя замками, как у сына Баладжа-бека.

Ко мне подсела мать.

— Хоть бы ты, сынок, поговорил с отцом. Меня он перестал слушать. Люди потихоньку зарывают или уносят с собой все самое ценное. Абдул и Махмуд хоть сейчас готовы двинуться в путь, но они ждут, что скажем мы.

Дело в том, что отец сидел тут же, рядом со мной, и прекрасно слышал маму.

— Пойми, — ответил он за меня, — сколько можно твердить, что сейчас я не могу уйти из деревни, я жду письмо из Баку!

— А может, те, от кого ты ждешь письмо, еще два месяца писать не будут? Сам ведь говорил, что Баку окружили кольцом, кто же тебе привезет письмо?

А между тем народ действительно покидал село. Начали понемногу собираться и уходить через горы на север, в направлении Карабаха. Вюгарлинские богачи, погрузив на верблюдов, которые им продали кочевники, свои вещи, целыми караванами снимались с места.

Наутро, едва только появилась на небе утренняя звезда (накануне дня, когда обычно начинается жатва ячменя), кто-то постучал в наши ворота. Отец вскочил с постели и, взяв ружье, вышел во двор.

— Кто здесь? — услышал я его осторожный оклик.

Ему ответили по-армянски. Было слышно, как отец открывает ворота. Это были армяне из Пырноута. Минут через десять отец быстрыми шагами вернулся в дом и сказал:

— Нэнэгыз, Будаг, вставайте! Надо собираться и уходить.

Мать, словно встревоженная птица, металась по комнате в поисках нужных вещей. Хоть ничего особенного у нас не было, а все-таки вещи, и мы с отцом принялись ей помогать.

— Зря я не послушался тебя, Нэнэгыз, — сокрушался отец, — и не увез вас из Вюгарлы. Отряды дашнаков уже у Гебекдаша. Сегодня ночью они сожгли Ильгарлы, завтра будут здесь.

Я не знал человека, более уверенного в себе, чем мой отец, но сейчас в его голосе звучали растерянность и нешуточное волнение.

Мать послала меня к Яхши и Гюльянаг — предупредить, что надо сниматься с места. К счастью, у них все давно было увязано и собрано, как и у Гюльсехэр с Махмудом.

Что можно в спешке погрузить на двух ослов? Все, что казалось необходимым на первый, случай… Погнали, впереди себя корову с теленком. В торопливых сборах, как это часто случается, совершенно забыли о том, что надо взять с собой еду.

Над Вюгарлы стояла пыль столбом. Нашего чистого и зеленого села нельзя было узнать. Из каждого двора с плачем и криками выходили и выбегали люди. Они гнали перед собой коров, буйволиц, навьюченных лошадей и ослов. Каждый нес на плечах хурджины и узлы с вещами, у многих на руках были маленькие дети. Вся эта беспорядочная толпа двигалась к западной окраине села, откуда близко до нахичеванской дороги, с которой удобнее свернуть, на север, к подножию труднодоступной вершины Ишыглы. Шли по дороге, по обочинам, по колючей стерне и просто по спелым хлебам. Наше село сплошным потоком текло по равнине, не защищенной ни холмами, ни деревьями.

Послышалась беспорядочная стрельба, сначала это были ружейные выстрелы, потом стали рваться пушечные снаряды. Храбрые солдаты дашнакского отряда расстреливали безоружных людей.

Недалеко разорвался снаряд, все попа́дали на землю, жалобно замычала Хна, а теленок, словно оглашенный, бросился в сторону, подняв трубой хвост. На зов матери он не откликнулся, и отец бросился за ним. Мать только успела крикнуть: «Вернись, не догонишь!» — но отец не услышал.

Поток беженцев увлек нас, но вскоре мать стала отставать, устала, ноги не несли ее. Наконец она остановилась и сказала, что пойдет искать отца. Теперь я один шел за нашими ослами и коровой.

Вюгарлинцы добрались до ущелья Чоплучу-хур, я выгнал ослов и корову из общего потока и пустил их пастись в стороне от торной тропы.

Ах, сколько здесь было сочной травы!..

Мимо меня проходили наши односельчане, все спешили поскорей добраться до отрогов гор. Среди потока беженцев я увидел Абдула и Яхши с детьми. Они тоже заметили меня, но выбраться из движущейся плотной массы не сумели и вскоре исчезли за одним из изгибов ущелья.

Люди говорили, что дороги на Нахичевань и Карабах уже отрезаны, советовали идти в Магавыз, к курдам. Страшное зрелище: беспомощные старики, исхудавшие дети, растерянные мужчины и женщины, оплакивая домашние очаги, шли и шли к горе Ишыглы.

Я ждал своих, но их не было. Зато слышней стала ружейная пальба. Поток беженцев редел, отчаяние охватило меня, но тут я увидел мать. Отца она не нашла и проклинала себя, что не удержала его. Мы погнали наших ослов и Хну вслед за уходящими беглецами. К ночи мы оказались на эйлаге Кендери, основная масса вюгарлинцев пошла дальше в горы, к кочевью Гиямадынлы. Народ успокоился — все были уверены, что сюда, в эти горы, отряды дашнаков не поднимутся.

Солнце село. На эйлаге задымили костры, над казанами поднимался пар. Только у нас с матерью не было костра, мы голодными легли спать. Но не так мучил голод, как сознание, что мы потеряли отца. В одном из узлов были стеганые одеяла. Как хорошо, что мы взяли их с собой, — если бы не эти одеяла, мы бы замерзли на эйлаге. Мать ласково гладила меня своими шершавыми, потрескавшимися от постоянной тяжелой работы руками. По ее щекам текли слезы.

— Да умрет твоя мать за тебя, сынок! Как ты исхудал, все ребра можно пересчитать.

Прикосновение материнской руки чудодейственно снимало усталость с моих рук и ног. И чем дольше я ощущал поглаживание шершавых ладоней, тем дальше уходили боль и утомление, отчаяние покидало сердце. Я зажмурился, хотя кругом и без того кромешная тьма; мне вдруг показалось, что я по-прежнему маленький, и мать забрала меня в свою постель, нежные руки баюкают меня.

О прекрасное время!.. В эту холодную, тревожную ночь детство на одну минуту помогло мне забыть холод, отчаяние, тяжелые предчувствия.

Было уже далеко за полночь. Утомленные дорогой, люди беспокойно спали, тяжело дышали во сне животные. Только мы с матерью никак не могли уснуть, ворочались под своими одеялами, пытаясь хоть на минуту забыться, согреться.

Ледяная вершина Ишыглы чуть порозовела, когда я неожиданно смежил веки и забылся в неглубоком, тревожном сне. Сквозь сон мне чудились какие-то голоса, будто кто-то звал меня. Я проснулся. Яркие солнечные лучи светили мне прямо в глаза, огромное снежно-белое облако повисло, словно пушистая вата, над эйлагом. Было намного холоднее, чем вечером, когда мы укладывались спать. Люди копошились у своих пожитков. Многие снова разожгли костры, чтобы согреть чай. Каждый заботился о своей семье; о том, что у нас нет костра и что мы легли спать голодными, никто попросту не думал. Вправе ли мы были обвинять в равнодушии людей, у которых беда отняла домашний очаг?

От голода не хотелось покидать пригретую постель. Но от земли шел пар, и одеяла могли отсыреть. Я нехотя поднялся и вдруг увидел отца. Он гнал перед собой нашего теленка и тяжело навьюченного осла. Глаза отца тревожно перебегали от одной группы к другой — он искал нас. Я с криком бросился ему навстречу. Горький комок подступил к горлу. Отец обнял меня, и я стоял неподвижно, вдыхая родной запах отцовской одежды.

— Сынок, сынок… — Жесткая ладонь отца поглаживала мою голову. — Где мама? Где сестры, сынок? — И, не ожидая ответа, подошел к ослу, которого привел с собой. — Разгружай осла, сынок!

— А откуда осел? — спросил я.

— Потом, потом!.. — сказал отец.

Подошла мать. Она не сказала отцу ни слова, даже не посмотрела на него. Мы принялись снимать хурджины с осла, развязали один — а в нем мука! Во втором — сыромятный кожаный мешок, наполненный солью, а сверху лежат чуреки. Мы разгрузили поклажу у нашей постели. Мать принесла воды в медной кружке, и отец умылся. Только теперь лицо матери посветлело.

Я бегом спустился в ущелье и набрал целую охапку хвороста и сухого навоза. Мать разожгла костер, а я принес с родника воду для чая.

Каким вкусным показался нам чурек, привезенный отцом, — я никак не мог насытиться.

— А девочки живы? — с тревогой спросил отец.

— Живы, живы, все живы! Да буду я твоей жертвой, дети живы и здоровы, всем удалось уйти от проклятого дашнака. Но ты за одну ночь заставил состариться меня на десять лет. Что стоило этим разбойникам пустить тебе пулю в живот?! Всю ночь слышались выстрелы… Можно ли из-за одного теленка так рисковать?! — Мать помолчала и, чтобы сгладить высказанное недовольство, перевела разговор: — Хорошо, что ты вспомнил, что мы не взяли с собой ни хлеба, ни муки. Но кто дал тебе осла? Чьи чуреки мы едим?

— Никто мне осла не дал. Все произошло как во сне. Наш теленок бежал, что было мочи, еще добрый час. Остановился у родника. Шагах в десяти, как в сказке, стоял навьюченный осел. Рядом никого не было. Стал звать хозяина — никто не отзывается. Не пропадать же ослу? Хорошо, что в хурджинах мука, а не ценности! Найдется хозяин, будет благодарен, что мы спасли осла, а сетовать, что взяли у него хлеб, не будет, я уверен.

— Да, да, ты прав! — обрадованно кивала головой мать, и глаза у нее сияли.

После чая отец, пользуясь паузой (он понимал, что передышка будет недолгой), принялся чистить ружье.

Солнце поднялось к зениту, стало тепло, мужчины потянулись один к другому, чтобы поговорить, как быть дальше. Как всегда, первыми должны были сказать свое слово аксакалы. Задача была потрудней, чем тогда, когда назначали день сева или уборки хлебов, или решали очередность свадебных торжеств у вюгарлинских молодых пар. Надо было безошибочно посоветовать людям, куда идти, где обосноваться, в каком месте закладывать камни будущей деревни…

Мнения были разные. Одни считали, что хорошо бы дойти до большого богатого села Минкенд, благо оно лежало на нашем пути, и остаться там: и вода там хорошая, и место горное, совсем как у нас. Другие считали, что село Алигули, из которого ушли жители перед нашествием дашнаков, лучше: жилье временное, правда, но есть где жить; а вернутся хозяева в свои оставленные дома, что ж, и мы двинемся в свое Вюгарлы.

Нашлись головы, которые опровергли оба предложения. Во-первых, в Минкенде земли не много, станут ли местные тесниться, чтобы отрезать нам землю, которой и у них маловато? И в Алигули идти не стоит: если там спокойно, кто помешает тамошним жителям не сегодня завтра вернуться?

Тогда возникла идея спуститься с гор в низины, поселиться где-нибудь на берегу реки. Тут же большинство запротестовало: кто из нас, горцев, привычен к жаре, которая держится на низинах с апреля по октябрь?!

Свое слово сказал и отец. Он считал, что всем надо идти к Агдаму, продать там скот, а с вырученными деньгами направиться в Баку, где каждый найдет себе работу по вкусу. Мне казалось, что предложение отца самое разумное. Но с ним никто не согласился, даже слушать не хотели.

А отец все-таки сказал что хотел:

— Каждый человек сам себе хозяин. Мое дело посоветовать. Но куда бы вы ни пошли, идите вместе. Если будем держаться друг за друга, то с нами будут считаться, к слову нашему будут прислушиваться. И все-таки зря вы не соглашаетесь идти в Баку! Это большая ошибка! Баку — лучший город на нашей земле. Там бы мы нашли и работу, и с едой бы уладилось, дети бы пошли учиться. Этот город всегда протягивал нам руку, давал приют бесприютным, кусок хлеба давал голодающему.

Мнения разделились, к окончательному решению аксакалы так и не пришли.

И по сей день я не понимаю, почему мудрым многоопытным старикам не пришла в голову самая простая мысль: повременить, переждать, пока не покинут дашнаки наши места, — не вечно же им здесь оставаться! — и возвращаться в Вюгарлы.

Так или иначе, но с этого дня то одна, то другая семья, навьючив на ослов и лошадей свой нехитрый скарб, покидали приютивший нас эйлаг. Так продолжалось и назавтра, и в последующие дни. Утром четвертого дня на кочевье оставалось всего пять семей, в это число входили и семьи моих сестер Гюльянаг, Яхши и Гюльсехэр. Отец по-прежнему настаивал на поездке в Баку; зятья, особенно Абдул и Махмуд, не смели ослушаться. Конечно, и отцу было трудно покинуть родной Зангезур, горы, где он родился и где прошла его молодость. Но он принял решение, и мы двинулись в путь, как и было намечено, — через Агдам в Баку. Даже не верилось, что мы навсегда покидаем родные края. С Чалбаирского перевала перед нами открылось село Магавыз, местоположением своим удивительно напоминавшее родное Вюгарлы: зеленый бархат холмов, купы темно-зеленых карагачей и буков, синеющие на горизонте леса. Здесь, как в окрестностях Вюгарлы, стояли шатры и кибитки кочевников, паслись отары овец, табуны лошадей и верблюдов. Ложбину, в которой укрылось село Магавыз, со всех сторон окружали отроги гор, вершины их вечно покрыты снегами. Как хорошо в жаркое летнее время жить здесь: всегда свежо и прохладно! Трудно было сознавать, что мы покидаем эти места. Я думаю, что и отец и мать думали о том же.

Желтый, выжженный склон Чалбаира, по которому мы спускались к Магавызу, казалось, не кончится. Солнце пекло яростно и беспощадно. Поклажа съезжала животным на холку, мешала им идти, ремни врезались в спины людей, которые несли на плечах тюки с вещами. Все еле держались на ногах от усталости. Если бы мы знали, что после долгого пути мы придем домой, надежда бы сама вела нас. Но нас ждали пороги чужих домов, и надеяться на легкую жизнь не приходилось.

БЕЗВРЕМЕННАЯ СМЕРТЬ

Наши опасения тотчас подтвердились, как только мы остановились в Магавызе. Несчастья подстерегали нас на нашем пути от дома. В селе вспыхнула и стала распространяться какая-то страшная болезнь, название которой никто достоверно не знал; одни говорили, что это тиф, другие — холера. Кибитки и шатры стояли тесно друг к другу, люди, ели за одной скатертью, спали рядом, и потому болезнь от одного передавалась другому, и приостановить заражение никто не мог.

Узнав, что большинство вюгарлинцев, которые раньше пришли в Магавыз, больны, отец тут же велел нам двигаться дальше.

Мы снова вышли на дорогу. Теперь наш путь лежал в Минкенд. Ночной привал мы устроили у мельниц на берегу реки Минкендчай. Утром на мельницу с мешком зерна пришла одна из вюгарлинских девушек. Она мне рассказала, что и в Минкенде есть больные, и среди них — Гюллюгыз. Она находится в бессознательном состоянии и в бреду называет мое имя.

Не сказав ничего ни отцу, ни матери, я бросился искать кибитку семьи Гюллюгыз.

У постели больной, была только ее мать. Едва увидев меня, она заплакала:

— Будаг, сынок, плохо моей Гюллю, совсем плохо. — Она смочила водой запекшиеся губы девушки и, наклонясь к ней, громко сказала: — Гюллю, дочка, вот и Будаг пришел. Открой глаза, послушай, что он тебе скажет.

Но Гюллюгыз ничего не слышала. Она металась в постели, волосы прилипли ко лбу, щеки были пунцовыми.

— Доченька моя, открой глаза, посмотри, кто к нам пришел. Это же Будаг, он нашелся, а ты волновалась!..

Наступило тягостное молчание, только слышно было прерывистое дыхание Гюллюгыз, Мать вышла, чтобы переменить, воду, а я прижался губами к пылающим губам Гюллюгыз. Мне показалось, что ресницы ее дрогнули, веки затрепетали. Но, наверно, только показалось.

Вернулась, запыхавшись, мать Гюллю.

— Напрасно ты пришел, сынок! — сказала она. — Это страшная болезнь, и ты можешь заразиться… Так близко не стой, отойди, чтобы ее дыхание не коснулось тебя.

Я молчал. Увиденное потрясло меня. Я подумал, что, если с Гюллюгыз что-нибудь случится, я не переживу. Без нее моя жизнь не будет иметь смысла, я живу только для того, чтобы добиться ее любви.

Бедная женщина была не в силах сдержать слезы. Пытаясь облегчить состояние дочери, она смачивала ее горячие губы, натягивала одеяло, которое та сбрасывала.

— Всю ночь твое имя не сходило у нее с языка, — говорила мать.

— Я бы давно вас нашел, но я думал, что вы… что с вами ее жених…

— Ее жених? Откуда ты это взял?

— Мне сказали, что вы просватали дочь.

— Ну да, отдали замуж нашу Фирюзу. Ее сверстницы давно уже имеют по нескольку детей, а тут Рза захотел ее взять.

— И свадьба была?

— Будаг, какая свадьба по этим временам? Отдали девочку по воле аллаха.

— А я думал… — И умолк: какое теперь это имело значение?! Отчаяние охватило меня.

Неожиданно Гюллюгыз открыла глаза. Взгляд у нее прояснился. Я наклонился над ней, и она узнала меня. Губы ее тронула слабая улыбка.

— Гюллю! Гюллю! Я пришел, видишь, я пришел!..

Но веки ее снова смежились, и она потеряла сознание. Я решил, что буду сидеть у ее постели, и если ей что-нибудь понадобится, я все сделаю. А может, она захочет что-то сказать мне?.. Оставить ее в такую минуту я не мог. Я не спускал глаз с ее лица, на котором было написано страдание. Как только мать выходила за чем-нибудь из кибитки, я улучал момент, чтобы поцеловать мою Гюллю.

Послышались шаги, и в кибитку вместе с матерью Гюллюгыз вошел Рза, а за ним Фирюза. Рза поздоровался со мной за руку и спросил, как мы. Оказывается, за последние несколько дней от болезни умерло сто пятьдесят человек. Фирюза даже не смотрела в мою сторону. Но мне было все равно, что она думает обо мне.

Рза посетовал на то, что Гюллюгыз заболела. В Минкенде жил сводный брат покойного мельника, и вся семья намеревалась обосноваться здесь. И вот — болезнь.

— Говорят, что тиф не так протекает. Наверно, это холера.

Едва Рза произнес эти слова, как тело Гюллюгыз стало сводить судорогами. Грудь ее часто вздымалась, но было видно, что ей не хватает воздуха. Пылавшее минуту назад лицо стало пепельно-серым, она заметалась, судороги все усиливались, рот открылся, словно она хотела заглотнуть побольше воздуха, и вдруг все затихло.

Меня душили слезы. Не сдержавшись, я упал головой на грудь Гюллюгыз, стал целовать ее лицо и к ужасу своему ощущал, как холодеет она. Только сейчас я понял, что моя разлука с Гюллюгыз — навсегда.

Не было людей, кто бы вырыл могилу. Не было ни кирки, ни лопаты. После долгих поисков нам удалось раздобыть и то, и другое. Мы с Фирюзой вырыли могилу. А Рза вместе со своими братьями пошел за камнем для надгробья.

К сожалению, мы не могли найти человека, который бы выбил надпись на камне. Так могила осталась безымянной.

Саваном для Гюллюгыз послужила ее юбка из красного ситца, которую она сама себе сшила. Мать и Фирюза хотели, по обычаю, насыпать песок на прикрытые веки Гюллю, но я воспротивился:

— Что хорошего видели глаза Гюллюгыз на этом свете, что вы еще засыпаете их песком? Ее жизнь, так и не начавшись, кончилась!..

Мы отнесли Гюллюгыз к вырытой могиле. На раздольной поляне алели головки цветущих маков. Справа журчал ручеек, слева бурлил источник. Гора Ишыглы, окутанная туманами, будет оберегать это место от ветров и селя. И всегда над могилой будет звучать свирель пастуха.

Мать Гюллюгыз принесла хворост, и над могилой разожгли костер. Потом мы вернулись в их кибитку, и до утра я просидел там в молчании. Снова пошел на могилу, поцеловал камень, взял горсть земли и завязал в платок. Не прошло и недели, как вюгарлинцы поселились здесь, а уже образовалось большое кладбище.

Возвращаясь к месту, где расположилась наша семья, я плакал и пел баяты, которым меня учила Гюллюгыз. Было жарко, очень жарко, меня мучила жажда. Когда увидел родник, сразу же припал к нему губами, но жажду утолить так и не смог. Тогда я сунул голову в воду, но огонь, сжигавший меня, не проходил.

Наконец я добрался до мельницы, рядом с которой должны были быть наши. Но мне сказали, что родители вместе с семьями сестер, не дожидаясь моего возвращения, двинулись дальше по направлению к Алхаслы. Они долго разыскивали меня, сердились и велели немедленно их догонять.

Не помню, как я добрался до Алхаслы. Говорили, что расстояние между Минкендом и Алхаслы довольно большое. К закату я подошел к родительской кибитке, которую они разбили во дворе местного крестьянина Мисира; рядом стояла кибитка сестер — одна на две семьи.

Что произошло со мной дальше, я не помню. Из рассказов близких я узнал, что, придя в кибитку, я тут же повалился на кошму и потерял сознание. Я метался, бредил, пел баяты так громко, что совсем охрип. Мать и сестры в ужасе плакали. Отец, в растерянности сидел надо мной, с уст его не сходили слова: «Да буду я твоей жертвой, сынок! Пусть аллах милосердный не наказывает меня твоей смертью, мой мальчик…»

Родителям повезло, что Мисир оказался таким добрым и отзывчивым человеком, позволил нам поселиться у себя. Он часто подходил к кибитке, справлялся о моем здоровье и давал советы, как самим уберечься от болезни: «Ешьте побольше чесноку, протирайте им руки, нюхайте его часто. Даст аллах, останется жить парнишка…»

На четвертый день жар у меня сдал, вернулось сознание. До того мать не дотрагивалась до моей одежды; а тут решила все постирать. Вытащила из кармана штанов узелок с землей, что я взял с могилы Гюллюгыз. Я молча смотрел на мать, и такая мольба была в моем взоре, что мать тихонько положила узелок рядом со мной.

— Ох и напугал ты нас, сынок, — улыбнулась она. — И я и сестры голову потеряли, а об отце и говорить нечего, не отходил от тебя ни на шаг.

От слабости кружилась голова, ноги дрожали, но я уже сам поднимался с постели; осторожно, как немощный старик, опираясь на палку, выходил из кибитки.

Однажды, когда, подогнув колени, я с трудом уселся на куче хвороста и смотрел, как играют дети моих сестер, ко мне подсела мать. Она накинула мне на плечи чоху и тихонько погладила меня по плечу.

— Я хотела у тебя спросить, сынок, что за земля у тебя в узелке?

Я рассказал о жестокости судьбы, унесшей Гюллюгыз. Еле сдерживал слезы. Я жив и почти здоров, а моя Гюллю уже никогда не будет любоваться этими медленно плывущими облаками, горами с неровными пятнами лесов, не ощутит лучей теплого солнца. Она ушла, так и не увидев в этой жизни счастья и радости.

Сказал и о том, как однажды ночью услышал их разговор с отцом и решил, что Гюллюгыз отдают замуж за Рзу, и что с тех пор я перестал ходить к ним, а Гюллюгыз меня ждала… до последней минуты… А Рза, оказывается, женился на Фирюзе.

— О аллах! — воскликнула мать. — Чтоб язык отсох у этой старой сплетницы! Ведь это Гызханум убедила меня, что Гюллюгыз выходит за Рзу!

И снова обида закралась в мое сердце. Я не ожидал, что известие о смерти моей Гюллю мать воспримет так спокойно. Но потом я вспомнил слова отца: «Такое дурное время — и деньги не деньги, и жизнь человека упала в цене!»

Пока я болел, с нами приключились беды: волк съел нашего осла, а теленок, на поимку которого было затрачено столько отцовских усилий, снова потерялся. Корова беспрестанно мычала, и ее натужное мычание эхом отдавалось в горах Алхаслы. Мы гадали, кто из двуногих волков позарился на нашего теленка. А мать сокрушалась: пропадает у коровы молоко, а ведь сколько семей им кормилось!

— Не беда, — успокаивал отца Мисир-киши. — Наши коровы, слава аллаху, доятся, как-нибудь проживем… — А потом добавил: — Никак не могу поверить, что в Алхаслы кто-то украл теленка, такого еще не бывало.

— Да, пропадает наша нация, — сокрушался отец. — Кто-то воюет за власть, кто-то произносит пламенные речи, а люди гибнут! Весь народ — беженцы, и нигде нет покоя… Не знаешь, где посыпать золу и вбить первый колышек под будущее жилье. И все же, — добавил он, глядя на мать, — если умру, что ж, не моя вина, а останусь живой, буду добираться до Баку. И немедля!

Посовещавшись, наши зятья впервые решили пойти наперекор и заявили отцу, что отделяются от нас, направляются в Чайлар.

— Что ж, — хмуро сказал отец, — вольному воля. Идите куда хотите.

— Почему ты разлучаешь меня с моими детьми? — воспротивилась со слезами на глазах мать. — Что ты нашел в этом Баку? Нельзя всю жизнь мотаться по свету! Останемся тут, тогда и дети с нами будут.

НА КАРАБАХСКИХ НИЗИНАХ

Отец был непреклонен, даже не прислушался к словам матери. Мы расстались с сестрами: они с мужьями в одну сторону, а мы втроем — в другую. Из двух ослов одного отдали сестрам, а на другого нагрузили всю поклажу; корову оставили в Алхаслы.

Мы старались идти вечерами и ночью, потому что дороги пролегали в опасной близости от Шуши. Горные дороги ночью плохи. В темноте пахнет нагревшейся за день хвоей, листвой, напитавшейся сыростью. Кричали ночные птицы, мы слышали пугавшие нас голоса каких-то зверей. Иногда с шумом падали со скал камни. Грубые шкурки чарыхов натерли ноги до крови. Только после трехсуточных мытарств мы добрались до пыльного и грязного Агдама, изнывающего под раскаленным солнцем.

Не найдя нигде пристанища, мы остановились возле мельниц, принадлежавших Кара-беку. Не было больше сил двигаться. Будто меня крепко избили: ломило в пояснице, дрожали колени, болели глаза. Отец был задумчив, а мать не скрывала слез. Мы развьючили осла, пустили его пастись, а сами прилегли на сложенные вещи.

Наш растерзанный вид и отцовское ружье вызывали у всех, кто шел мимо или проходил на мельницу, подозрительность и недоумение. Нас придирчиво расспрашивали, кто мы, откуда, зачем у отца ружье. Особенно всех волновало, не курды ли мы.

С тех пор как мы покинули родные края и отправились в неизвестность, люди, к которым мы приходили, называли нас по-разному. Для курдов из Магавыза мы были беженцами. Для горожан — кочевниками или мужичьем. А карабахцы, живущие в низинном Карабахе, называли нас не иначе как курды. К тому же — ружье!

— Да смилостивится над нами аллах всемогущий! — запричитала, не выдержав, мать. — Упрямец! Пригнал нас в эти жаркие, пыльные степи, где нет ни одного близкого нам человека, который бы поручился за нас, сказал, что мы не разбойники. Не упрямься, освободись ты наконец от своего ружья! Из-за него все смотрят на нас исподлобья!

Это был один из тех редких случаев, когда отец сразу послушался, завернул ружье в тряпку и пошел в город, чтобы найти покупателя. А мать с чувством удовлетворения замолкла, вытерла ладонью слезы и, твердо ступая, пошла к реке умыться. Краем платка она вытерла лицо и, вернувшись, села, привалившись к сложенной кучей постели. Мне казалось, что она еле сдерживается, чтобы снова не заплакать. Очень изменилась моя мама за эти дни. Обычная суровость сменилась мягкостью, сердечностью.

— Надо найти хоть какую-нибудь крышу над головой, — заговорила она. — Может быть, дети тогда придут к нам. Пожили бы все вместе. Клянусь жизнью, все время у меня перед глазами стоят девочки мои и внуки. Все бы отдала, лишь бы быть вместе… Пусть аллах наполнит жалостью душу твоего отца! Лишь бы он отказался от своей затеи. Ну что за упрямец!

Вернулся отец, недовольный и расстроенный; ружье было при нем. Он присел рядом с матерью, и я сказал ему, что надо искать жилье.

Не глядя на нас, он проворчал:

— В Баку все равно мы уйти не можем. Все дороги перекрыты. Сплошной стеной стоят войска османцев и англичан, мимо них даже собака не пробежит. Называют это свободой!.. — Он помолчал. — С продажей ружья тоже ничего не вышло. Да и боязно в такое время оставаться без него.

— Из-за твоего ружья мы все погибнем, Деде.

— Ладно, ружье я продам, пусть даже за бесценок. И осла тоже надо продать…

— Вот-вот! Потеряв осла, мы станем и впрямь, беженцами: взвалим вещи себе на плечи и пустимся в путь, так, что ли?!

— Пройдусь еще по базару, может, удастся найти пристанище.

Съев кусок чурека, отец ушел. Мать проводила его невеселым взглядом.

Нам повезло: отец нашел покупателей и на винтовку, и на осла. За пятизарядку с патронами и осла он получил меньше денег, чем когда-то заплатил за одну винтовку. Прибыль съела, как говорится, весь капитал. Ему вручили одну большую николаевскую сотню и сказали, что он должен быть еще доволен, что так удачно все продал: здесь в обращении все еще ходили царские деньги.

Мы и впрямь стали бедняками, но нам казалось, что с наших плеч сняли тяжелый груз. Теперь у нас не оставалось ничего, что можно было бы продать. Не было и денег: эту большую сотенную бумажку, которую получил отец, мать зашила в свою одежду.

— Пусть хоть что-нибудь останется на черный день! — вздохнула она. — Если бы аллах создал тебя не таким упрямым, Деде-киши, если бы еще в Вюгарлы ты следовал моим советам, а потом в Алхаслы прислушался ко мне, кто знает, может, мы не оказались бы в бедственном положении!

* * *

Погода стояла жаркая. Днем пылало солнце, в воздухе стоял непрерывный стрекот цикад. Все окрестности покрывала мельчайшая пыль, которая забивалась внос и рот. Вскоре обмелела и река от засухи, и мельница остановилась.

И наши дела не двигались, никак отцу не удавалось где-нибудь прижиться. Мать постоянно заводила разговоры о сестрах, о внуках. Отец тут же менял тему.

— Эти края я не знаю, Нэнэгыз. Ты о многом не догадываешься. При чем тут мое упрямство? Когда я настаивал на поездке в Баку, я знал, что там у меня много друзей, на которых можно положиться. И эти люди полагались на меня. Я хотел быть мужчиной и выполнить их поручение. Какое — как-нибудь скажу! И я должен был добраться до Баку, чтобы отчитаться, что мною сделано. Но и в этом, как видишь, мне не повезло. К тому же в городе Будаг мог учиться.

Мать промолчала. Отец снова отправился на базар. А к нам подошел один из людей Кара-бека и позвал мать к хозяину. Я остался один.

Я думал об отцовских словах. От напоминания о моей учебе в груди разливался жар. И хоть думы о бедной Гюллюгыз не оставляли меня ни на минуту, я готов был лететь от радости в город, чтобы снова пойти учиться. Но где? В Баку? В Горисе? Где?..

Стояла невыносимая жара. Мутная желтая вода в арыке почти не двигалась. Как только люди пьют такую воду?

Наши горные реки только весной мутные, а в остальное время прозрачны как стекло. Летом родниковая вода такая холодная, что ломит зубы. И в арыках вода чистая, и в озерах. Даже летом в Вюгарлы легко дышится, а поля и леса вокруг напоены ароматом трав и цветов. Здесь, внизу, уже колосятся хлеба, а у нас они еще зеленые.

Что за проклятые места! Что за несносная жара! Сколько мы с матерью ни искали родник, чтоб набрать воды и напиться, — никак найти не могли. А здешний парень объяснил, что воду здесь берут из колодцев. Роют яму до тех нор, пока до воды не доберутся. Вот это и есть колодец.

Вернулась мать.

— Кара-бек дает нам жилье и работу. Собирай вещи, как только вернется отец — переселимся. Место неплохое, близко к базару.

— Неплохое! Хуже не бывает! Дышать нечем!..

— Ниже по реке еще хуже. Чем ниже, тем жарче. — Мать вытерла концом платка лицо, шею. Ей было тоже жарко. — Своими ногами пришли в это проклятое место. В этой жаре мы все растаем как свечи.

Эти слова были сказаны с такой горечью и безысходностью, что я не стерпел и прижал ее худенькое тело к своей груди.

— Не всегда же будет так! Наступят и лучшие дни, а весной мы вернемся к себе в Вюгарлы!

Подошел отец; мы его не заметили, а только услышали, как он хвалит меня:

— Молодец, сынок, правильно рассуждаешь! И к нам он придет, светлый день. А откуда вы узнали, что нужно укладывать вещи?

— Как откуда узнали? Сама ханум мне об этом сказала.

— Какая ханум?

— Жена Кара-бека.

— При чем тут Кара-бек? Я договорился с Алимардан-беком из Эйвазханбейли. Мы едем к ним. Вон арба уже ждет нас на дороге.

— Слушай, Деде-киши! Дом Кара-бека здесь, рядом. Будем жить близко от базара, ханум уже мне показала комнатку, где мы будем спать. Всех троих берут на работу, будут кормить и еще приплачивать. Что тебе еще надо?!

— Я мужское слово дал беку! — снова заупрямился отец.

— Да откуда он тебя знает, этот бек?!

— Знает — не знает, а я дал мужское слово. Вот и арба ждет нас…

— Ждет!.. Знай же, если что случится, на твоей совести будет этот грех! Уступлю тебе и на сей раз!

ПРИСТАНИЩЕ

Наш нехитрый скарб погружен на арбу поверх каких-то мешков. Мы забрались наверх и устроились на тюках с постелью. Два буйвола, впряженные в арбу, медленно отмеривают дорогу. С высоты хорошо видна раскинувшаяся по обе стороны дороги и выжженная солнцем, выгоревшая степь. Мимо нас проплывают деревни в садах и разделанные арыками поля. Скрипят большие колеса, щелкает бич возницы, арба часто кренится набок — колеса попадают в выбоины и засохшую колею. Нас трясет от неровностей плохой дороги.

Аробщик размахивает бичом над нашими головами и ловко щелкает им, не касаясь даже рогов буйволов. Но те все-таки на некоторое время ускоряют ход, роняя слюну и мерно покачивая головами.

Я перебираюсь через нашу поклажу и сажусь рядом с тощим аробщиком, который время от времени кричит буйволам: «Хо! Хо! Хо!»

Для меня все необычно кругом. На мои расспросы аробщик отвечает с охотой, подробно объясняя мне, где бахча с арбузами, а где с дынями. Он удивлен, что я не знаю многих вещей, знакомых ему с рождения.

— Какие же вы курды, если ни разу не были в Карабахе?

Я объяснил ему, что мы не курды, но он мне не верит.

— Все, что за Шушой, курды. Зачем скрываешь? Курд — он ведь тоже человек. — Он соскакивает с арбы, спешит к бахче и возвращается с большой желтой дыней. Ловко садится рядом со мной и протягивает дыню мне. — Карабахские арбузы и дыни славятся. Дай тебе аллах здоровья, а уж этого добра ты поешь здесь вволю.

Арба сворачивает с большой дороги и карабкается в гору по выложенному камнем подъему. Еще немного, и мы въезжаем на просторный двор, со всех сторон огороженный густо посаженными кустами колючего терновника. В центре двора — большой двухэтажный дом, второй этаж опоясан сплошным балконом. На заднем дворе тесно, один к другому стоят маленькие глинобитные домики в одну комнатенку. Один из этих домиков — наше пристанище. В нем нет двери, а в стенах дыры, на полу кучи мусора. И хоть ветер гуляет по домику, воздух в нем затхлый и сырой.

Мы с матерью тут же начинаем выносить мусор, заделывать дыры и щели в стенах. Вещи наши сложены у входа, а отец разговаривает с аробщиком, расспрашивает о хозяевах.

Тут пришли от бека и позвали отца.

— Откуда родом? — спросил отца бек.

— Зангезурцы мы.

— Чистые курды, значит.

— Что вы этим хотите сказать, бек? — недовольно спросил отец.

Тон отца не понравился беку, но он только сказал:

— Тебе дадут секач, отправляйся с ним в лес и наруби прутьев. Из них сделаете дверь для себя. Заготовь для топки дрова. Сын твой сегодня пусть займется самоваром, а завтра пойдет пасти скот. Жена пусть вымоет руки и поднимется наверх, будет печь чуреки и лаваш.

Для всех нас бек, словно нарочно, выбрал самую трудную работу. Во-первых, отец долго работал на промыслах, но и у нас в Вюгарлы люди редко держали секач в руках — у нас топили не дровами, а кизяком. А хлеб обычно пекли в тендыре — в земляной конусообразной яме, обмазанной глиной. Мать волновалась, сможет ли испечь что-нибудь на садже — чугунном листе, под которым разводят огонь. Ей прежде не приходилось иметь дело с саджем. Отец успокаивал ее, мол, на садже печь хлеб даже легче. Что касается меня, то мне давно уже надоели ослы и корова, хотя теперь о них я вспоминал с грустью. Но самое трудное выпало на долю отца: как же у него получится с секачом?

Отец обратился за помощью к аробщику, который нас привез.

— Послушай, брат, честно тебе признаюсь, не приходилось мне прежде обращаться с секачом. Может, покажешь, что и как, на первый случай… Новый человек как слепой.

В ответ аробщик широко улыбнулся и принес секач.

— Пойдем, племянник, поможешь мне. — Он похлопал меня по плечу.

Аробщика звали Гедек. Я не знал, как к нему обращаться: «дядя Гедек», «братец Гедек»?

Гедек — «короткий, низкорослый, коротыш», а на самом деле это был долговязый человек с каким-то несуразным лицом: плоскогубый, с утиным носом, одно ухо большое и широкое, а второе маленькое, словно когда-то его укоротили, отрезав. Но доброта, которую излучали его маленькие глаза, приветливость и чистосердечие уже через минуту делали свое: собеседник забывал о его внешних изъянах. А стоило ему заговорить, как хотелось его слушать: в его речи было так много народных словечек и прибауток!

Огромный сад по другую сторону стены терновника зарос и одичал. Многие деревья высохли. Гедек рубил секачом сухие ветки, стволы высохших деревьев. Я относил ветки и сучья в сторону и складывал в кучу. Потом Гедек нарезал и очистил ворох сравнительно ровных и толстых прутьев, переплел их между собой продольными и поперечными линиями — под его руками рождался прямоугольный щит. Потом с ловкостью закруглил края. Мы нагрузили на щит заготовленные сучья и понесли к домику. С удивительной быстротой Гедек приспособил к щиту крючки и навесил на дверной проем. Дверь была готова, и наше пристанище приобрело жилой вид. Гедек открыл ее, потом закрыл, снова открыл и, улыбаясь, посмотрел на меня: мол, ну как, доволен?..

Теперь мне предстояло заняться самоваром. Сначала я разжег угли в камине; пока они разгорались, наполнил самовар водой, насыпал горящие угли в трубу и вынес самовар на балкон. Довольно скоро самовар запыхтел, засвистел. И тут внизу под балконом я увидел Гедека, он делал мне какие-то знаки. Я пригляделся. Он приложил палец к губам, чтобы я молчал, а сам жестами показал, что мне дальше делать: с невидимой полки снять поднос, уставить его стаканами и блюдцами, взять сахарницу и сахар из банки — сахар нужно наколоть, а стаканы ополоснуть. Взмахом руки дал понять, что поднос надо накрыть полотенцем и уж только тогда аккуратно отнести в комнаты.

В большом двухэтажном доме жили три брата: на первом этаже — Гусейн-бек с женой и тремя детьми, на втором — сам Алимардан-бек, который нанял нас на работу, с женой Сурейей-ханум и двумя сыновьями, и младший брат — холостяк Гасан-бек. Все они сидели за скатертью, когда я внес поднос с посудой, а потом и самовар. По лицу жены Алимардан-бека — Сурейи-ханум я понял, что ей пришлись по душе моя сноровка и чистоплотность.

— Вот что, сын курда, — сказала мне после ужина Сурейя-ханум, — ты будешь пасти скот, принадлежащий трем семьям, поэтому и есть ты будешь по очереди в каждой из этих семей. Сегодня у нас, а завтра очередь Бике-ханум. Сходи к ней и получи еду на утро.

Я в недоумении смотрел на госпожу.

— Что ты смотришь, иди!

— Я не знаю, кто такая Бике-ханум.

— Да вот же, напротив, дом покойного Саттар-бека. Бике-ханум его вдова.

Через дорогу стоял двухэтажный дом под железной крышей. Позже Гедек мне рассказал, что Саттар-бек, умерший два года назад, был самым старшим в семье, за ним шел Гусейн-бек, потом Алимардан-бек, а уж самый младший — Гасан-бек. У покойного Саттар-бека осталось трое детей.

Когда я вошел в дом, Бике-ханум мыла голову своему старшему сыну. Не обратив на меня никакого внимания, она с раздражением говорила служанке, помогавшей ей:

— Подними руку, Мехри, лей немного выше! Видишь, замочила мальчику рубаху… Еще выше!..

И только закончив купать третьего ребенка, она спросила:

— Ты наш новый пастух?

Я кивнул.

— Это в твоем Курдистане вместо ответа мотают головой, а здесь изволь отвечать языком.

От смущения я покраснел. А Бике-ханум уже распорядилась:

— Мехри, дай мальчику еду, и пусть он идет.

Мехри дала мне два чурека, два яйца, головку лука и два больших желтых огурца.

Я вернулся в наш домик. Отец и мать сидели в темноте и молчали. Настроение у них было грустное. Все потеряно, нет своего очага, и жизнь зависит от хотения чужих людей. Во всех окнах теплились огоньки, а у нас не было лампы.

Я сложил все, что принес, в угол, а сам тихонько выскользнул за дверь.

Бике-ханум удивилась, увидев меня, но я набрался смелости и сказал, что у нас в доме темно. Не знаю почему, я проникся к ней доверием, хотя она и резко со мной разговаривала.

— Мехри, дай ему какую-нибудь лампу.

Мехри принесла семилинейную лампу, у которой стекло было с отломанным верхом.

— Только вчера налили керосин, хорошо горит, — сказала Мехри.

Когда я принес лампу и мы зажгли ее, отец и мать молча взглянули друг на друга. Однако вскоре свет стал меркнуть, гаснуть, — оказывается, и керосина в лампе было чуть-чуть, и фитиль был короткий. Спать мы легли огорченные и усталые. Мне долго не удавалось уснуть, я не мог понять, отчего люди оскорбительно называют нас курдами и мужичьем, деревенщиной, А сами где они живут? Наступит ли такое время, когда у нас снова будет свой дом? Увижу ли я когда-нибудь сестер? Заслужит ли снова мой отец уважение людей?

Громкий голос Алимардан-бека разбудил меня:

— Сын курда! В горах, может быть, и полезно спать долго, но на низменности это вредно для здоровья!

Я вскочил и бросился вон из домика.

Солнце стояло высоко. Я взял длинный прут — из тех, что остались от двери, — и выгнал скот из загона. Никто не говорил мне, где находятся местные пастбища, да и спрашивать некогда и не у кого. Я решил, что коровы сами выведут меня куда надо. Я смело шел за коровами и буйволицами, бычками и телочками, которые, как я понял, хорошо знали дорогу к пастбищу. Они продирались сквозь кусты терновника, перешли через дорогу и оказались на огромном лугу, поросшем высокой и густой травой. Тут же послышался хруст; причмокивая и роняя слюну, животные принялись за сочную траву. Я уселся под развесистым вязом и скоро потерял из виду подопечных — такой высокой была трава. Только сопение животных и шуршание травы указывали, что они недалеко.

Тревожные мысли не оставляли меня. Я так и не узнал, удалось ли матери испечь хлеб на садже. Сможет ли мой отец орудовать секачом? Я даже не знал, на чей луг привел стадо. Ко всему прочему, солнце стало жарить, я с трудом дышал, раскаленный воздух жег все внутри. Голова гудела.

Я поднялся и пошел вверх по склону холма, огибая край луга. Коровы и буйволицы насытились, улеглись, и теперь, лежа, пережевывали жвачку.

Я огляделся. Огромное поле никогда не знало сохи, и это — рядом с деревней, с полями беков. Если бы в наших краях было столько свободной, ровной и плодородной земли, мы бы горя и голода не знали, не поднимались высоко в горы за кормом для скота. У нас каждый клочок распахан, а у них вон сколько пустующей земли.

Солнце палило все жарче. Одна за одной коровы и буйволицы поднялись; продираясь сквозь кусты, добрались до протекавшего за ними арыка и забрались в него. Я тоже подошел, зачерпнул рукой воду, но пить не смог: очень уж неприятный был вкус у воды.

Когда солнце перевалило за полдень, стало чуть легче. А немного погодя повеяло прохладой. Стадо выбралось из арыка и, ломая кусты, двинулось в обратный путь. По дороге снова щипали траву, я не погонял их. Однако мне не терпелось поскорее вернуться, чтобы узнать, как там отец и мать. Мне казалось, что мы переменились за это время, и каждый из нас не мог дождаться вечера, чтобы снова собраться всем вместе.

Я пригнал скот к хлеву, когда солнце уже село.

У Бике-ханум меня ждала еда. Мехри налила мне стакан чаю. Я залпом осушил его, но жажды не утолил. Просить еще я постеснялся. Но Бике-ханум словно угадала мои мысли, сама налила второй стакан.

— Стеснительность — хорошая вещь, — сказала она, — но желудок не в ладу с ней. Когда ты не наелся или не напился, не бойся, спрашивай еще.

Бике-ханум и раньше мне нравилась, а тут я готов был служить ей от всего сердца. Она была очень красивая, красивее всех, кто встретился мне в доме беков. Гедек сказал, что она будто только что сошла со свадебного фаэтона. И действительно: черноволосая, сероглазая, стройная, хоть у нее уже было трое детей, с нежными щеками. От нее трудно было отвести взгляд.

Стемнело, когда я открыл дверь нашего домика. Горела лампа, но было сумрачно. Поломанное стекло не держалось, и его сняли. Фитиль чадил, воздух пропах гарью и керосином. Отец и мать сидели на коврике, с нетерпением ожидая моего возвращения.

— Ну как, сынок, тебе хватает еды? — Мать еще не успела опустить засученные рукава.

Я молча положил перед ней все, что она утром сунула мне в мой мешок.

— Днем я даже не вспомнил о еде, такая стояла жара, а вечером хорошо поел у Бике-ханум и чаю попил. А как вы? Как у вас прошел день?

Мать ничего не сказала, а отец махнул рукой:

— Будь проклят и бек, и его хлеб!

— Ты всегда советуешь нам быть терпеливыми, а сам не мог удержаться два дня, чтобы не поспорить с беком!

Оказывается, утром Алимардан-бек велел отцу запрячь быков и поехать на берег Куры за тонкими ветвями ивы — нужно подремонтировать хлев к зиме: перегородки кое-где повалились, в наружной стене пробоина, быки однажды выломились из хлева.

Конечно, за один день отец не мог научиться обращаться с секачом, а запрягать арбу тем более. У нас грузы навьючивают на лошадей и ослов. Он все это и выложил беку. А бек сказал, что нанимал батрака на работу, а не учить! Они поспорили? Дело завершилось миром (но сколько времени он протянется?): отца послали на другую работу, а за ивняком поехал Гедек.

— Знаешь, отец, раз уж мы пришли сюда, надо работать. Наверно, нам обоим следует поучиться рубить ветки секачом, а запрягать арбу совсем несложно, тебя ведь кони слушаются!

Я тут же пожалел, что начал поучать отца, — попробовал бы я это сделать в Вюгарлы! Но отец, ничуть не обидевшись, что ему советует молокосос, просто сказал:

— Запрягать надо было не лошадей, а быков.

— Деде-киши, — взмолилась мать, — когда говоришь с беком, начинай с доброго слова! Не превращай наше теплое место в ад, иначе нам не прижиться.

И я тоже, в поддержку матери:

— Знаешь, отец, а они вовсе не плохие люди. Клянусь аллахом, Бике-ханум собственноручно налила мне стакан такого душистого чая, что вкус до сих пор держится у меня во рту!..

Не дослушав меня, отец возразил:

— Среди беков не бывает и не может быть хороших людей. Все они заставляют работать на себя батраков.

— Так уж устроен мир, Деде…

Отец посмотрел на мать и тут же отвел глаза…

— Вот вам мое слово: как только по весне откроются дороги, мы отправимся в Баку. Нам нечего делать в этих краях, где я никого не знаю! — Отец помолчал и продолжил: — В Баку я много слышал о самоуправстве карабахских беков. Побои и ругань — на это они не скупятся…

— Не надоело тебе бродить по дорогам с поклажей на плечах, Деде? — возразила мать. — Давай не трогаться с места. И не думай, что в другом месте нам будет легче… Лучше, чем дома, нигде не будет. Давай поднакопим денег на обратный путь, Деде-киши.

Отец молчал, всем своим видом показывая, что от своего решения не отступится. Но что вести пустые разговоры, ведь до Баку сейчас не добраться: все дороги заполонили солдаты. Откуда они идут, куда направляются, у кого под началом, с кем воюют — никто не знал. Здесь, в Эйвазханбейли, было спокойно, село находилось в стороне от больших дорог, не часто ездили в город на базар, и из города редко кто приезжал. Как только наступал вечер, ворота во дворах запирались на засов, и собак спускали с цепи, двое слуг с ружьями всю ночь ходили вокруг дома.

Было жаль отца, душа его тосковала. Наступило долгое молчание. Я глядел через щели плетеной двери и видел, что творится на дворе. Куры, взгромоздившись на деревья, нахохлились и спали. Из хлева доносились какие-то звуки, за терновником в арыке тихо журчала вода. Усталость постепенно покидала тело.

По утрам вода в арыке прозрачная, а днем грязная и мутная. Все брали воду из этого арыка, и мы тоже наполнили наш глиняный кувшин — память о Вюгарлы. Отец медной пиалой зачерпнул воды и напился. Интересно, где берет свое начало этот арык?

* * *

С некоторых пор я почувствовал, что стесняюсь матери. Старался при ней не раздеваться, а когда от усталости сваливался в постель, не снимая одежды, всю ночь ворочался, никак не мог заснуть. Мне было неловко видеть лежащим рядом отца и мать. Как-то ненароком я проговорился об этом Гедеку. Его плоские губы растянулись в улыбке:

— Послушай, племянник, а почему бы тебе не перебраться ко мне? Я живу один, мешать ты мне не будешь, надеюсь, что и я тебе не помешаю.

В тот же вечер я перенес свою постель к Гедеку и впервые за все время выспался. Утром на пастбище я отправился с удовольствием.

МОЙ ДРУГ КЕРИМ

Да, рассказ о Кериме — друге на всю жизнь…

Мне отчетливо запомнились события того утра, когда я встретил Керима. Он был пастухом в соседнем бекском имении, у Айриджа-бека. Года на два младше меня (зато выше ростом). Как все постоянно недоедавшие люди, он был очень худ. Я удивился, увидев, в какое тряпье он одет. Все было заношенное, рваное. Я сразу же подумал, что у Керима нет матери. Как позже он сам мне сказал, я не ошибся: мать умерла два года назад, а отец женился вторично. Две старшие сестры Керима тоже жили с ними.

Вся их семья нанялась к богатому беку Айридже. Керим пас скот, а отец рыл колодцы, он был большим мастером в этом трудном деле.

Да, в тот памятный день мы и не предполагали, что дружба сведет нас так тесно, на долгие-долгие годы, но в тот день мы быстро подружились. Сближению способствовало, очевидно, и то, что обе наши семьи были в этом краю чужаками. Мы бежали из Зангезура от зверства дашнаков, а семья Керима — от голода в Южном Азербайджане, что на иранской стороне Аракса.

Керим уже больше года жил в этих местах и обещал научить всему тому, что узнал сам.

Так и проходила теперь моя жизнь. Днем — общение с Керимом, а по вечерам — горестные сетования отца. И Гедек в последнее время до ночи делился со мной своими переживаниями. Сначала он часто вздыхал, ворочался, на мои вопросы не реагировал, но однажды разговорился. Сначала поведал мне о сложных взаимоотношениях в семье беков. Алимардан-бек вовсе не так богат, как это может показаться. У него большие долги, и он бы не прочь взять вторую жену — вдову покойного старшего брата, чтобы прибрать к рукам ее хозяйство: Сама же Бике-ханум не помышляет связать свою жизнь с Алимардан-беком. Ей больше по душе младший брат — Гасан-бек. Но тот, кажется, намерен выбрать себе в жены другую — родную сестру жены Гусейн-бека. Обе сестры из рода сеидов, прямых потомков пророка.

Больше всего слов было сказано о Бике-ханум, что она и красивая, и веселая, и умная. Но одиночество ей не по душе…

Гедек снова вздыхал и охал, а потом добавил, что знает человека, который любит Бике-ханум, но она его не замечает.

— Так кто же этот человек, дядюшка Гедек? — не выдержал я.

И только тут Гедек признался, что без памяти любит Бике-ханум. Он говорил, что однажды признается ей во всем и попросит согласиться на освященный мусульманскими законами брак с ним.

Я подумал, что мечтам Гедека не осуществиться. Она — красавица, владелица имения, и никогда не полюбит такого бедного и некрасивого, как Гедек. Но не стал огорчать его.

Потом я узнал, что у служанки Бике-ханум, Мехри, свои думы-надежды: она молилась днем и ночью, чтобы аллах образумил Гедека и чтобы он женился на ней, Мехри. Тогда и она заживет как барыня, и не будет слушать попреков ханум.

А Гедек — что ночь — мечтает о госпоже своего сердца.

— Как плохо аллах устроил этот мир, — сетовал на судьбу Гедек. — Каждый думает о своей выгоде. Каждый стремится причинить зло слабому. Почему? — Скажет, подождет, а я молчу: пусть выговорится, авось полегчает. — Ну, почему бедный человек не может полюбить богатую? Разве он не сумеет сделать ее счастливой?..

Что я мог ему ответить? Чем помочь его горю?

* * *

Через несколько дней, пригнав скот с пастбища, я только сел отдохнуть, как во дворе раздался голос Алимардан-бека. Он звал меня. Я сразу поднялся на второй этаж, остановился у порога и молча поклонился.

В комнате были Алимардан-бек и Сурейя-ханум, они сидели рядом.

— Садись, Будаг, — Сурейя-ханум показала мне на коврик, расстеленный против нее.

Впервые в жизни я сел в присутствии бека и его жены. Подо мной был красивый коврик, под которым лежал тонкий матрасик, но набит он не хлопковой ватой, а промытой бараньей шерстью, которая не сваливается в твердые комки. За спиной у меня, как у бека и Сурейи-ханум, — продолговатая мутака в красном бархатном чехле с кистями из золотого шнура. Сидеть было очень удобно. «Наверно, так себя чувствуют праведники в раю», — подумал я.

Под испытующим взглядом Алимардан-бека я робел, а Сурейя-ханум улыбалась мне.

— Хочешь остаться у нас навсегда? — спросил бек, как только я уселся.

Я удивленно посмотрел на него: чего-чего, а этого вопроса я никак не ожидал. Не говорить же ему, что отец собирается при первой возможности покинуть эти места? «Лучше промолчать», — решил я.

— Так что же ты молчишь, Будаг? — спросил бек.

А я никак не привыкну к новому обращению бека: впервые он не назвал меня «сыном курда», а вспомнил мое имя. Значит, для чего-то им я понадобился. Но для чего?

И тут на помощь беку пришла его жена:

— Мы хотим, чтобы ты остался у нас навсегда, Будаг. — Голос ханум звучал вкрадчиво. — Ну, если не всегда, то года на два, на три. Это пойдет тебе на пользу и в будущем. Алимардан-бек знает всех… Он сможет тебе помочь. Мы многим помогали, многих поставили на ноги… Подумай, посоветуйся со своими, а завтра вечером скажешь свое решение.

Я встал и уже у самой двери нерешительно сказал:

— Лучше спросить об этом у моего отца…

— Если ждать, что скажет твой отец, то у верблюда за это время хвост вырастет, — зло бросил бек. — Передай отцу, чтобы не забывал, где он живет и чей хлеб ест! Батрак не должен препираться с хозяином!

Я вернулся к своим, но отца в комнате не было. Мать сказала, что его позвали к Гасан-беку. Я рассказал, о чем со мной говорили Алимардан-бек и Сурейя-ханум.

— Послушай, что значит «навсегда»? — возмутилась мать. — Ты разве сирота, чтобы всю жизнь провести в батраках у чужих людей?! Нет! Не будет этого! С милостью аллаха мы уйдем отсюда, как только представится возможность. Или в Баку, как хочет отец, или к сестрам твоим, в горы, но обязательно уйдем отсюда. Что с того, что им нравится, как ты работаешь или как я пеку чуреки и лаваш? И у нас будет свой дом, где я для своих детей буду печь хлеб и где хозяйкой буду сама… — Помолчала, вслушиваясь в тишину. — Интересно, зачем Гасан-бек позвал отца? Он не похож на остальных, хоть я его видела всего два-три раза, но сразу поняла, что он хороший, добрый человек, только бы отец и с ним не поссорился! — Мать тяжело вздохнула.

— И Керим сказал, что Гасан-бек хороший, ученый человек. Он много учился и в Шуше, и в Тифлисе, и в Петербурге. Отец Керима говорил, что Гасан-бек хотел открыть школу для крестьян и батраков в деревне, но не получилось.

Вернулся отец.

— Чем больше живу на свете и чем чаще вижу этих беков, тем меньше их понимаю. Гасан-бек расспрашивал меня о моей жизни в Баку и в Зангезуре, об урожаях, о том, как у нас в Вюгарлы ведется хозяйство. Потом говорил о революции в России, о дашнаках и мусаватистах. И знаете, говорил как с равным, ни разу не называл меня «курдом» или «беженцем». Я впервые в жизни так по-доброму беседовал с беком. Как видно, одинок здесь Гасан-бек и ищет людей, чтоб поговорить. И вовсе не скорой женитьбой голова у него занята. Да, он жил в больших городах и очень образован, но нет у него никакого жизненного опыта. И от родных братьев отдалился; никого, кроме родных, не знает здесь, вот и ищет людей, с кем можно по душам поговорить.

Как выяснилось из рассказа отца, бек огорчился, узнав, что отец никого в Карабахе не знает и собирается покинуть эти места. Но обрадовался, когда отец рассказал ему обо мне — что я окончил трехгодичную русскую школу и мечтаю учиться в учительской семинарии.

Я вздохнул. Учиться… Как тиф унес с Гюллюгыз мою несбывшуюся мечту о любви, так и надеждам на учебу, как видно, не сбыться. Я уже привык к низинам Карабаха, мне нравилось здесь. Но теперь, судя по всему, недолго нам здесь оставаться.

— Гасан-бек хочет с тобой поговорить, — прервал мои раздумья отец, — он ждет тебя, иди.

До этого я видел Гасан-бека лишь в первый день нашего пребывания в Эйвазханбейли и не очень хорошо его запомнил. А теперь при свете яркой тридцатилинейной лампы хорошо рассмотрел его смуглое, худощавое, выразительное лицо, чуть тронутое оспинами. Он сидел возле небольшого резного столика с книгой в руках. На меня с любопытством смотрели блестящие черные глаза. Дружелюбие, сквозившее в них, смутило меня, и я остановился у самого порога.

Бек жестом указал мне на стул с плетеным кожаным сиденьем, подобный тому, на котором сидел он сам, и отложил книгу в сторону. И вдруг заговорил по-русски:

— Как долго ты изучал русский язык?

Я ответил, а сам никак не оторву глаза от полок, заполненных до отказа книгами в красивых переплетах. Но бек продолжал говорить со мной на русском языке. Я отвечал, стараясь не встречаться с ним взглядом. Раза два или три бек поправил мои ошибки, но, как мне показалось, он был доволен моими ответами.

— Так как называется ваше село? Вюгарлы? А ты знаешь точно, что это означает? А значит это — берегущий свою честь, честь семьи, села, нации! Ни перед кем не склоняющий головы, не преклоняющий колени… Человек, который прямо говорит, что думает!.. Хорошее название, очень нравится мне!

Я старался больше помалкивать да слушать, а тут не выдержал:

— Ага, если бы вы видели когда-нибудь наш Вюгарлы!.. Вы бы никогда не забыли его! Какие у нас высокие горы! Какие глубокие ущелья и пропасти! А скалы какие красивые! А воздух!.. А вода в родниках!..

С грустной улыбкой Гасан-бек смотрел на меня.

За моей спиной раздался стук в дверь. Бек крикнул: «Войдите!» Я обернулся и увидел жену Гусейн-бека: она вошла в комнату из двери, которую я раньше не заметил. В ее руках был поднос, а на нем стакан с крепко заваренным чаем, вазочка с вареньем и сахарница. Ханум поставила поднос перед Гасан-беком на столик, он поблагодарил, и она ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

Я искоса, чтоб не показаться слишком любопытным, разглядывал Гасан-бека. Черные, с легкой проседью волосы зачесаны назад. Мне не понравились его коротко побритые маленькие усы. Зато руки его, чистые, белые, с аккуратно подстриженными ногтями, были красивы, но их портил большой перстень с тяжелым камнем, сверкавший на мизинце.

Я осмотрелся. Прямо передо мной на стене висели два портрета: мужской и женский, очевидно отец и мать Гасан-бека, а сбоку — красивый тонкий ковер.

— Скажи мне, Будаг, ваше село бекское или царское?

Я вспомнил, что время от времени у нас появлялся управляющий бека, который собирал для господина подати. Не раз мы слышали от ильгарлинцев, что почти все села в уезде принадлежат царской казне, а вот Вюгарлы принадлежит беку.

Я не совсем понимал, почему бек меня расспрашивает, а тут вдруг он сказал мне:

— Знаю! Вашего бека зовут Вели-бек Назаров. Он живет недалеко отсюда, в селе Учгардаш, это в десяти верстах к северу от Агдама… Богатый землевладелец. У него, думаю, вам жилось бы значительно лучше, чем здесь. Его хозяйство не идет ни в какое сравнение с хозяйством моих братьев. Как говорится: что у голодного есть, чтоб он мог поделиться с нищим? — Он выпил остывший чай. Я так и не понял, зачем Гасан-беку понадобилось говорить со мной. А он тем временем продолжал: — Твоему отцу не скоро удастся добраться до Баку. Дороги забиты войсками, всякий пришлый, вызывает подозрение, убить человека, по нынешним временам, ничего не стоит. Да и в самом Баку сейчас неспокойно. Лучше всего переждать в одной из карабахских деревень. Будь я на месте твоего Отца, я бы обязательно выбрал село Учгардаш, тем более что там хозяйничает вюгарлинский бек, он и заступится за вас, если что. Ну, а когда дороги очистятся, тогда можно и в Баку. Или в Вюгарлы, это уже сами решите.

Была поздняя ночь, когда я вошел в комнатку Гедека. Стараясь не разбудить его, тихо разделся и забрался в постель. Но Гедек не спал. Он долго молчал, вздыхал, охал, потом спросил меня:

— Где ты был так долго?

Не знаю почему, но я сказал неправду!

— Был у Алимардан-бека.

— А я думал, что тебя позвал Гасан-бек… А о чем с тобой говорил бек?

— И бек и ханум уговаривали меня остаться здесь навсегда.

Он словно ждал этих моих слов. Поднявшись в постели, он вдруг с болью и возмущением заговорил:

— Можно ли в этих краях, проклятых аллахом, ждать справедливости и добра? Все вокруг во власти зла! Ты посмотри на этих беков. Они же никого не считают за людей, кроме себя! Ни одна ханум на слугу не посмотрит даже краешком глаза. А почему меня не спросили, хочу ли я здесь остаться? И если хочу остаться, то в чем причина? А я бы беку сказал: «Господин мой! Да отдам я жизнь за тебя! Ты только скажи своей невестке, чтобы она согласилась! Остальное уже будет легче. Клянусь, я ни на день не уйду от твоих дверей! Буду служить вам верой и правдой, лишь бы говорили, что ханум с Гедеком на одну подушку головы кладут!..» — Он замолчал. Прошло еще немного времени, сон уже смежил мои веки, как Гедек снова заговорил: — Племянник Будаг, скажи матери, что я хочу с ней поговорить! А?

И я обещал, что утром обязательно предупрежу маму.

* * *

Рано утром я передал матери просьбу Гедека. Отец еще спал. Как всегда, я погнал скот на пастбище. Там меня ждал Керим со своим стадом.

Я всегда радовался встречам с Керимом. Он знал множество сказок, которые слышал от своей покойной матери. Однажды мы начали считать, кто сколько сказок знает. Я назвал двадцать четыре сказки, но все эти сказки Керим знал. Тогда он назвал еще двенадцать. Я в первый раз слышал о них.

Но сегодня у Керима плохое настроение. Мы притащили камни к берегу арыка и уселись на них.

— Вчера вечером отец сказал, что с мачехой и сестрами переезжает на новое место, а я остаюсь здесь. Мачеха у нас злая. Если бы не я, она бы колотила сестренок каждый день. Здесь она их нещадно ругает, но бить при мне остерегается. А девочки такие безропотные и покорные, что без меня она превратит их жизнь в мучения. И откуда берутся такие ведьмы? А отец все видит ее глазами, поддакивает. — И он признался мне: — Самое страшное, Будаг, когда умирает мать. С матерью ты еще не сирота, а без матери при живом отце у детей жизнь сиротская!

Мне было искренне жаль Керима, но я понимал, что мое сочувствие не облегчит его горе, и потому я только сказал:

— Как бы ни были плохи твои дела, мир не настолько плох, чтобы желать покинуть его. Ты не согласен?

Керим покачал головой.

— Ты счастливый человек, Будаг. Мать жива, отец рядом, и никто не обижает твоих сестер. А мне, чтобы не оставлять сестер, придется дней через десять — пятнадцать уйти за ними.

— А вдруг хозяин не отпустит?

— Не свяжут же мне руки и ноги?.. Убегу!

Мне стало грустно. Я привязался к Кериму. После Гюллюгыз это мой единственный друг, друг-сверстник, с которым я могу говорить о чем угодно, как с братом.

— А если ты не найдешь работу, Керим?

— На первое время денег хватит. Ведь бек платит мне в месяц двадцать рублей деньгами, дает пуд пшеницы да еще кормит раз в день горячим и с собой дает три чурека.

— Ну, тебе хорошо! Меня кормят так же, как и тебя, дают и пшеницу, но денег не платят совсем!

Керим удивился, что мы согласились работать у Алимардан-бека, не получая за это денег. Он был уверен, что найдет работу на новом месте.

— Ведь я не калека и не слепой. Руки, ноги есть, глаза тоже. Могу делать любую работу. Только бы не заболеть, а так — как-нибудь проживу.

Мы помолчали, и тут я внезапно спросил его:

— Керим, а ты когда-нибудь любил девушку?

Керим улыбнулся:

— Лучше спроси: «Сколько лет твоей возлюбленной, Керим?»

— Как же ты оставил ее на том берегу Аракса?!

Керим ни слова не сказал мне в ответ, только долго смотрел на горы. Я пожалел, что задал глупый вопрос. А он уже обернулся ко мне с улыбкой:

— А как ты, любил?

Я рассказал о Гюллюгыз. Когда он узнал, что Гюллюгыз умерла, огорчился.

— Прости меня, Будаг, я невольно причинил тебе боль!

Казалось, в этот день путь у солнца длиннее обычного; устав, оно никак не доберется до горизонта.

Я пригнал скот на господский двор уже в полной темноте. Еще издали я уловил во дворе какое-то движение. Возле ворот стояли двое вооруженных незнакомцев в высоких косматых папахах. Они посторонились, когда я пригнал стадо, смерили меня внимательным взглядом.

У входа в бекский дом стояли три фаэтона, запряженные каждый четверкой лошадей. На сбруях тихонько тренькали колокольчики. Возле фаэтонов еще несколько незнакомцев в папахах и с ружьями в руках.

Чьи это фаэтоны? Почему люди, приехавшие в бекский дом, так вооружены? Что им здесь надо?

Побыстрее загнав коров и бычков, телят и буйволиц, я закрыл ворота хлева и бегом бросился к домику родителей. Но свет не пробивался сквозь щели в двери. Где ж они?

Я заглянул в комнатку, где мы спали с Гедеком, но и его не было на месте. И Мехри не видно. Я снова вернулся к домику родителей и тут явственно почувствовал запах табачного дыма. Значит, отец дома, сидит в темноте. Я толкнул дверь; возле нее, сжимая в руке самокрутку, стоял отец.

— Наконец ты дома, сынок, — услышал я шепот материи Я так беспокоилась за тебя. Будешь пить чай? Я только что заварила кеклик оту — траву куропатки, такой вкусный чай из нее получился!

— А что за люди приехали к беку?

— Алимардан-бека нет дома. И Бике-ханум сегодня собралась к своему отцу. Дома только Гасан-бек и Гусейн-бек, — тихо ответила мать.

— Будь проклята та дорога, которая привела их сюда! — зло сказал отец.

Во дворе громко говорили, звенели колокольчики фаэтонов; я узнал голос Гасан-бека.

Выскользнув за дверь, я крадучись обогнул господский дом. С крыльца спускался высокий широкоплечий человек, за ним еще люди. Наверху, на балконе, стоял Гасан-бек. Приехавшие вскочили в фаэтоны, туда же сели вооруженные люди в папахах. Раздался громкий звон колокольчиков, и незнакомцы уехали.

На крыльце показалась жена Гусейн-бека, и я спросил у нее:

— Кто эти люди?

— А тебе зачем знать! — резко ответила мне ханум. Сказала, будто отрезала.

Меня с балкона увидел Гасан-бек.

— Поднимись ко мне, Будаг!

Я бегом взбежал по лестнице. Он ввел меня в комнату, сел на тот же стул, на котором сидел в прошлый раз, и сказал:

— Вам надо немедленно покинуть Эйвазханбейли. Я напишу вам письмо, которое вы в Учгардаше передадите по адресу, он будет указан на конверте. Разберешь мой почерк? Сейчас я буду писать, а ты позови отца, мне надо кое-что ему сказать. Только никому ни слова! И собирайтесь побыстрее!

Я с огорчением подумал: стоит показаться лучу надежды, как кто-то папахой закрывает его. Я привык к своей работе. Подружился с Керимом. И с Гедеком мы нашли общий язык, он доверяет мне тайны, а тут — уезжать, и немедля! Ради чего среди ночи мчаться в Учгардаш? После всех мытарств мы устроились в Эйвазханбейли, а теперь вновь вышагивать по дорогам с вещами за плечами!

Гасан-бек заметил мою растерянность и добавил:

— Вам здесь оставаться нельзя. По приказу пристава ищут твоего отца. И люди в фаэтонах приезжали за ним. Чтобы сбить их со следа, я сказал, что слышал, будто зангезурские беженцы собрались в Хыдырлы. И они поверили мне. И вот еще что: надо уезжать, пока брата здесь нет. Он с трудом нашел даровых батраков и не захочет так просто лишиться вас. Ведь вы согласились работать у него без денег, только за хлеб и жилье, где же он еще найдет таких простофиль? И будьте осторожны, Алимардан-бек шутить не любит, лучше не попадаться к нему в руки! А теперь беги за отцом!

Отец пробыл у Гасан-бека недолго. Он принес два запечатанных конверта и был заметно взволнован. Мы начали увязывать вещи. Отец сказал, что видел в окне у Гедека свет.

— Лучше будет, если никто не узнает, что мы уходим ночью из Эйвазханбейли, и Гедек тоже. Пойди, сынок, к нему, а когда он уснет, тихонько выйди. Мы будем тебя ждать наготове. А сейчас сделай вид, что ложишься спать, как обычно. Придешь, когда он заснет.

Гедек сидел на своей постели и развязывал чарыхи. Я тоже начал раздеваться.

— Где ты был так долго, племянник? У Гасан-бека?

Я сказал, что видел только жену Гусейн-бека.

— А Бике-ханум тебе видеть не пришлось? — спросил он меня с ухмылкой.

— Я загонял скот, где ж я мог ее видеть?

Гедек мне не ответил, и в тот же миг раздался голос Алимардан-бека: он звал Гедека.

Едва Гедек, торопливо надев чарыхи, вышел из комнаты, как я, накинув одежду, бросился к своим.

— Гедека позвал Алимардан-бек, он вернулся, — сказал я отцу. — Значит, сегодня у ворот будет стоять вооруженная охрана.

— Мы слышали, сынок. Возвращайся и делай все, как мы договорились.

Я только успел юркнуть в постель, как в комнатку вернулся Гедек.

— Почему ты не спишь? — спросил он у меня. — Куда ты ходил?

— Так, — промямлил я, — нужно было.

Гедек, очевидно, спать не собирался. Он напялил на себя шерстяную чоху и подпоясался ремнем.

— Ты куда, дядюшка Гедек?

— Алимардан-бек дал мне поручение. Утром вернусь.

Я следил за ним из щели в двери. Он зашел в бекский дом и вышел из него минуты через три. В руках у него была винтовка. Я никак не мог сообразить, для чего Алимардан-бек дал Гедеку винтовку. Я погасил свет в комнате и тихо выбрался наружу. Ни в одной из комнат бекского дома свет не горел. Я внимательно прислушался: ни голоса, ни скрипа ступеней или дверей.

Когда я вошел в родительский домик, то увидел, что отец и мать разбирают заднюю стенку мазанки. Мы крадучись вышли к берегу арыка, перебрались через него и торопливо, почти бегом, пустились прочь от Эйвазханбейли.

Я шел и думал о Гедеке. Последние дни его было не узнать. Это произошло после того, как он просил мать поговорить о себе с Бике-ханум. Уж не знаю, что ему мама ответила, но с тех пор его как будто подменили.

КОРОТКА ЖИЗНЬ ПЛОХОГО ДНЯ

Только под самое утро, когда над горизонтом стала меркнуть луна, мы остановились отдохнуть. За перекрестком дороги показалось какое-то село. Мы спросили у крестьянина, который ехал на арбе, запряженной волами, далеко ли еще до Учгардаша.

Крестьянин сказал, что мы вышли к Чеменли, а если идти по средней дороге, то следующее село и будет Учгардаш.

Мы не стали задерживаться и тотчас отправились в путь. Скорей бы уже прийти на место! Вся наша одежда покрыта пылью карабахских дорог. Мы вздрагивали от каждого звука на дороге, нам казалось, что это погоня Алимардан-бека.

Отец шел впереди, мы с матерью за ним. Мать заметно осунулась за эти тяжелые месяцы. С тех пор как мы покинули Вюгарлы, у нее изменился характер, она теперь не такая суровая и непреклонная, как раньше, — мягче и снисходительнее к ближним. Весь долгий путь от Эйвазханбейли до Учгардаша она не выпускала мою руку.

Мы шли всю ночь молча, и лишь на рассвете, когда вдали показалось село Учгардаш, мать заговорила:

— Как ты думаешь, Деде, узнает нас бек, вспомнит?

— Какая нам, в сущности, разница, узнает он нас или нет… Ведь письмо у нас к другому человеку.

— Ну, а все же! Ведь мы из Вюгарлы!

На окраине селения кто-то рыл колодец. Мне подумалось, уж не отец ли Керима? Но я не успел его спросить, потому что отец осведомился, как ему найти нужного нам человека. Мы узнали, и колодезник объяснил: у самого большого белого дома в селе надо свернуть направо. Он поинтересовался, кто мы, но отец пробормотал что-то невнятное. И мы ушли.

СЕЛО УЧГАРДАШ

Осеннее солнце вставало над Учгардашем, когда мы вошли в село. Мы, как нам объясняли, миновали большой белый каменный дом, который, по моим представлениям, мог принадлежать Вели-беку Назарову, и свернули направо. Каково же было мое удивление, когда нужный нам дом оказался (хотя и огромный, сложенный из красного обожженного кирпича) весьма неприглядным и неухоженным, не имевшим даже жестяной крыши, которая, по мнению большинства вюгарлинцев, — первый признак зажиточности хозяина.

Возле дома нас встретил человек небольшого роста с большими оспинами на лице. Мы рассказали ему, что бежали из Вюгарлы, которое, как известно, принадлежит Вели-беку. Мирза Алыш был доверенным человеком Вели-бека, он тут же уверенно заявил, что бек не откажет нам ни в жилье, ни в работе. Явное сочувствие звучало в голосе Мирзы Алыша.

Он привел нас в небольшую комнату на первом этаже бекского дома, в которую, как видно, давно никто не заглядывал: с потолка осыпалась штукатурка, везде была паутина и пыль. Мирза Алыш окинул взглядом комнату и сказал нам:

— Уберите комнату и живите пока здесь. Когда бек вернется, я доложу о вас, и он решит, что с вами делать.

Оказалось, что Вели-бек еще накануне вместе с семьей поехал в гости к родственникам.

Мы валились с ног от усталости, но решили прежде убрать комнату. Я принес два ведра воды из арыка, мать вытерла пыль и вымыла полы. Мы расстелили на полу нашу постель и провалились в глубокий исцеляющий сон.

Под вечер во двор въехали два фаэтона. Из окна мы увидели, что это была семья Вели-бека — он сам, его жена, два сына-погодки, приблизительно одних лет со мной, и дочь. У дома их встретил Мирза Алыш. Все сразу же вошли в дом, и мы услышали, как бек попросил айран, а один из сыновей добавил: «Жажда мучит». Из-за двери мы слышали, как наливают айран в стаканы.

И тут же мы услышали во дворе цокот подков. Я бросился к окну. Во двор въехали три всадника, в одном из них я узнал Алимардан-бека. Он спешился и, подойдя к двери, постучал. Но дверь не открыли. Наверно, Мирза Алыш рассказывал хозяину о нашем приходе. После довольно длительного выжидания Мирза Алыш открыл входную дверь и пригласил Алимардан-бека в дом. Мы слышали грузные шаги своего бывшего хозяина на лестнице, а потом и голос его:

— Вели-бек! В твоем доме прячутся три беглых моих батрака. Они сбежали из моего дома.

— Алимардан-бек! Во-первых, люди, которые ушли из твоего дома, вюгарлинцы. А Вюгарлы испокон веку принадлежало роду Назаровых, и тебе это прекрасно известно. Где же искать вюгарлинцам защиту, как не у своего бека? И потом: с каких пор эйвазханлинцы приезжают разговаривать с Назаровыми в сопровождении вооруженных людей?! Неужели ты думаешь, что у Назаровых нет ни людей, ни оружия?!

Не прошло и минуты, как и во дворе, и в доме показались вооруженные люди. Очевидно, бек не раз вел такие разговоры с досужими посетителями, потому что из маленького дома, что стоял в углу обширного двора, вышел приземистый плотный человек, опоясанный патронташем, на котором болтался огромных размеров кривой кинжал. Он медленной походкой прошел в бекский дом. И тут снова послышался голос Вели-бека:

— Будь любезен, Джалал, проводи нашего гостя… да проследи, чтобы его по дороге ненароком не обидели.

Тут же заговорил Джалал, не давая Алимардан-беку и слова молвить:

— Извините, бек, хозяин устал, только что с дороги, ему отдохнуть надо, пойдемте со мной, уважаемый, пойдемте!..

Я увидел, как Алимардан вышел из дома и направился к своему коню. Несмотря на грузность, он легко вскочил в седло и, сопровождаемый своими, выехал за ворота.

Мы еще долгое время не могли опомниться от того, что произошло. Потом дверь в нашу комнату открылась и вошел Джалал.

— Алимардан-бека можете больше не бояться. На этом свете не так уж мало людей, у которых голова слишком тяжела для их тела. Этот нищий Алимардан вздумал тягаться с самим Вели-беком! Весь Карабах прислушивается к мнению Вели-бека, а он лезет к нему с какими-то пустяками…

Потом Джалал расспросил нас, что мы умеем делать. Не так уж и много умел мой отец, ведь он долгое время был тартальщиком на промысле. Отец сказал, что умеет хорошо тесать камни, а мать — что пекла у бека хлеб, а я, известное дело, — пасу скот.

— Вот что, — подытожил Джалал, — как раз вчера сюда перегнали из стада двух коров и двух буйволиц. Парень будет их пасти и пригонять на дойку дважды в день. Жена будет помогать у тендыра и саджа печь чуреки и лаваш, доить коров и сбивать масло. А тебе работу найдет Мирза Алыш.

Джалал ушел, и в комнате появился Мирза Алыш. Он принес нам тендырный чурек, кувшин простокваши, тарелки, ложки, чайник. Объяснил, где что взять: лампу, керосин, самовар, мангал, угли, дрова, чистое ведро и два куска мыла. А потом обратился к матери:

— Сестра, давай договоримся с самого начала обо всем. Как это? — И напомнил поговорку: — Условимся во время пахоты, чтобы не ссориться на молотьбе. У меня одно условие, но важное. Знай, что я до болезненности брезглив. Раз по пять-шесть мою и вытираю каждую чашку или тарелку, прежде чем стану из нее пить или есть. И если ты не хочешь, чтобы между нами пробежала черная кошка, становись чистюлей. Если из надоенного тобой молока, из приготовленной тобой простокваши, из взбитого тобой масла или испеченного тобой чурека я вытяну хоть один волосок, то дела твои, сестра, будут плохи. Этим мылом вымойтесь сами и выстирайте все ваши вещи. Это — во-первых. У тебя будет несколько фартуков: один для дойки, другой для хлеба, третий — в остальное время. Я дам тебе специальный белый платок, которым ты будешь туго завязывать волосы. Это — во-вторых. И третье: упаси тебя аллах спутать коровье молоко с буйволиным. Запомни: бек и его семья пьют коровье молоко и едят только коровье масло. А простоквашу, сливки — только буйволиные. Коров будешь доить в глиняный подойник, а в луженый медный — буйволиц. Теперь ты, сынок, — повернулся ко мне, — возьми кувшин, сбегай к колодцу и принеси холодной воды. Только там иногда бывают лягушки, — сказал он с безграничным отвращением и содроганием, — да убережет тебя аллах от того, чтобы зачерпнуть с водой и лягушку, а тем паче принести ее сюда! Вели-бека, когда он приходит в ярость, я могу успокоить, а вот меня никто и не пытается! Да, вот еще что. Там, недалеко от колодца, пасутся те самые коровы и буйволицы, которые отныне пасти будешь ты, пригони их сюда, чтобы подоили. Иди, а я посмотрю, как много времени тебе понадобится на эти пустяки. У нас медлительных людей называют «шахскими лодырями», смотри, чтобы это имя не прилепилось к тебе!

Я взял кувшин и отправился к колодцу. Шел я не очень поспешно, но и не медленно. Да, Мирза Алыш не казался мне больше таким симпатичным, как в первые минуты нашего пребывания в этом доме. Подумаешь, «шахский лодырь»… Так меня еще никто и никогда не называл, даже наш Абдул, а уж каким злым бывал в минуты ярости! «Шахский лодырь»! Но делать нечего, мы сами выбрали свой путь. Я выполнил все, что велел мне Мирза Алыш: пригнал коров и буйволиц и принес воду. Когда я поставил кувшин с водой перед ним, он заглянул в кувшин, внимательно вгляделся, а потом похвалил меня:

— Молодец, курд!

— Мы вовсе не курды!

— Вы все за Шушой курды, — посмеиваясь, сказал Мирза Алыш. — Кто бы ни появился в Карабахе из-за Шуши, его все равно назовут курдом.

Мирза Алыш принес острый топор и протянул отцу:

— Придется тебе нарубить дров. Как только подоят коров, надо вскипятить молоко. Только смотри не стукни топором о камень, его точили в прошлый базарный день!

Отец рубил дрова, а мать под неусыпным оком Мирзы Алыша мыла подойники. По-видимому, он остался доволен матерью. Я отнес нарубленные отцом дрова на второй этаж, где была бекская кухня. В кухню меня не впустили, там суетился толстый повар. Обед был уже готов, по всему дому и двору распространялись вкусные запахи. Подойник с молоком мать отнесла на кухню.

* * *

Вечером, когда мать зажгла лампу и занавесила окна, отец сказал мне:

— Этот конверт Гасан-бек велел нам открыть, как только мы устроимся в Учгардаше. Прочти, что там написано.

Он протянул мне конверт, я надорвал его. Каково же было наше удивление, когда мы увидели в нем деньги — сорок рублей: четыре новые десятирублевки. В конверте было и письмо:

«Деде-киши! Раз уж Будаг читает вам это письмо, значит, вы благополучно добрались до Учгардаша. Очень рад за вас и надеюсь, что вам будет лучше, чем здесь.

Мне кажется, у нас с тобой могут оказаться общие знакомые. Хорошо бы нам встретиться и поговорить без помех. Прошу в ближайший базарный день приехать в Агдам и вовремя дневной молитвы ждать меня у мельниц Кара-бека. Доброго вам здоровья.

Ваш Эйвазханбейли».

Достав кисет, отец принялся сворачивать самокрутку, а я радостно сказал:

— Хорошим человеком оказался Гасан-бек! И предупредил нас, и деньги дал…

— Первый из беков, которому можно верить, — добавил отец.

Мать нахмурилась:

— Хороший — нехороший! Почему он зовет тебя в Агдам? Неужели тебе не надоели эти проклятые дороги? Почему тебе не сидится на одном месте? Он — бек, ему можно не работать! А тебе следует думать о работе!

— Гасан-бек действительно бек, но думает о простых людях, помогает обездоленным.

— Но какие у него могут быть общие дела с тобой? — Мать отвечала отцу его же словами.

— У нас с ним есть общие знакомые в Баку.

— Я думала, что с помощью аллаха больше не услышу слово «Баку», от которого у меня уши болят. А теперь еще и от Гасан-бека слышу. Лучше бы он семью завел, занялся чем-нибудь!

— Бывают дела поважнее, чем семейные…

— Людям, у которых есть дела поважнее, — съязвила мама, — не следует жениться и заводить детей! — Мать смотрела отцу прямо в глаза.

— Ты во всем права, Нэнэгыз… Но нет людей без недостатков, так что тебе придется примириться с моим характером. А в Агдам я обязательно пойду. И прошу вас ни о письме, ни о Гасан-беке, ни о том, что я пойду в Агдам, никому не говорить ни слова, иначе быть беде. Меня в покое не оставят.

— Уж кому мы что скажем, Деде… Ты думаешь, я не поняла, за кем приезжали тогда ночью? Это все твои бакинские дела. — Она горестно вздохнула. — Пусть аллах убережет тебя от несчастья! Пусть всемогущий соберет нас всех живыми и здоровыми в нашем Вюгарлы!

Только мы расположились на ночлег, как я услышал, что меня зовут. Я наскоро натянул чарыхи и выбежал во двор. Меня ждал Мирза Алыш.

— Тот белый дом, что стоит при въезде в село, принадлежит шурину Вели-бека — Агаяр-беку. Беги туда и скажи, что Вели-бек приглашает его прийти поиграть в нарды.

Я побежал. Усталость и желание спать отступили. Сейчас, в темноте, было хорошо видно — окна бекского дома светились. На окнах висели плотные занавески, но оттуда доносились голоса, смех. И белый красивый дом Агаяр-бека был залит огнями. Что за странные люди учгардашские беки! Целый день где-то гуляют, а ночью веселятся. Перед воротами я остановился. Из головы напрочь вылетело и имя бека, и зачем его звали к нашему беку. Как я ни напрягал память, но решительно ничего вспомнить не мог.

Делать нечего — побежал обратно. Еще с улицы увидел Мирзу Алыша, который с нетерпением ждал меня. Улучив момент, я проскользнул в ворота, стараясь не попадать под освещенные места, прошел вдоль дома и юркнул в дверь. Мать и отец не спали. Я рассказал матери о своей беде.

— Не волнуйся, но только слушай внимательно!

Она накинула на себя одежду и вышла из дома.

— Братец Алыш! Куда ты послал моего Будага?

— Судя по тому, сколько времени он отсутствует, — в Мекку! Бек послал его к своему шурину Агаяр-беку пригласить поиграть в нарды. Но где он запропастился, твой сын, понять не могу!

Я снова побежал к белому дому. На веранде второго этажа увидел толстого человека, наверно повара, и передал ему слова Мирзы Алыша. Человек спросил меня, кто я, откуда, давно ли живу в услужении у Вели-бека. Я перебил его: надо спешить, чтоб бек не рассердился!

А еще через минуту из дома вышел Агаяр-бек. Я шел за ним крадучись.

Из комнат нашего дома доносился голос Вели-бека: он ругал Мирзу Алыша. Но при виде Агаяр-бека Вели-бек повеселел; заулыбался и Мирза Алыш.

Еще долго в эту ночь звучали над нашими головами чьи-то шаги, громкие голоса, смех, стук открываемых и закрываемых дверей.

Дольше всех на дню звучал голос Мирзы Алыша. Он, казалось, не знал усталости. Раньше всех на ногах и весь день не присядет. Мы с трудом отрываем наши головы от подушек, а он тут как тут. И мать спешит доить коров и буйволиц, я собираюсь выгнать скотину на пастбище, отец готовит дрова для прожорливой плиты на кухне, а Мирза Алыш зорко следит за тем, чтобы все было сделано вовремя. Таков урок, преподнесенный нам Мирзой Алышем. Этот урок я быстро вызубрил. Моя мать с ее умением работать не покладая рук вообще не нуждалась в таком уроке. А отец вряд ли хвалил Мирзу Алыша за усердие угодить беку.

Впервые в жизни, размышляя о характере моего отца, я подумал, что нам, его близким, эти его прямота и непримиримость приносят одни неприятности. Он говорил все, что думал, и часто — не выбирая выражений, не принимая в расчет, с кем говорит. Если мать старалась теперь быть мягкой и покладистой, соглашалась даже с тем, что ей не по нутру, то отец никогда не старался усластить или хотя бы смягчить речь, что было подчас неблагоразумно, ибо тем самым подвергал себя опасности.

Рано утром, пока я одевался и наскоро выпил чай, мать уже подоила коров и буйволиц. На дверях висит моя сумка с едой, я вешаю ее через плечо и ухожу. На балконе второго этажа никого.

— Что ты пялишь глаза на балкон? — услышал я голос Мирзы Алыша. — Господа еще спят. Раньше десяти не встанут, а раньше двенадцати ночи не лягут.

«Хорошо им живется», — подумал я и погнал свое стадо.

Я жил в одном доме с бекской семьей и очень, скажу откровенно, хотел узнать, как живут и что делают они в то время, когда мы их не видим, о чем говорят. Не суждено: когда они видят сладкие предрассветные сны, я выгоняю коров и буйволиц; когда я возвращаюсь усталый, они пируют у себя или гуляют у кого-нибудь в гостях. А когда они собирались ко сну, я уже давно сплю.

БАХШАЛИ

Ходили слухи, что народное правительство мусавата, которое год сидело в Гяндже, перебралось в Баку. Беки воспряли духом.

Это была новая власть, но она, как и старая, защищала интересы беков. Чиновники, работавшие раньше в царской администрации, остались на службе у новой власти и по-прежнему взимали налоги и подати: новому правительству нужно было содержать османских, немецких и английских солдат, которые охраняли его.

Отец с нетерпением ждал базарного дня, чтобы отправиться в Агдам. Он надеялся услышать новости от Гасан-бека.

В субботний вечер на бекский двор пришел высокий, поджарый человек, одних лет с моим отцом. При нас он еще не бывал здесь. На плечах он нес большого черного барана, придерживая его за связанные веревкой ноги. Толкнув створку ворот, он прошел прямо к бекскому дому и сбросил ношу на землю.

На балконе появился Мирза Алыш и радостно поздоровался с пришельцем, а потом послал меня позвать в гости к беку Осман-бека и Фарадж-бека, тещу Вели-бека Гюлькезбейим, свояченицу бека Камилю-ханум и его шурина — Агаяр-бека.

Не успел я сделать и шагу к воротам, как незнакомец извлек из ножен большой кинжал, тут же зарезал барана и начал свежевать его.

Когда я вернулся, выполнив поручение Мирзы Алыша, то увидел, что на специально оборудованном для такого случая месте дымился очаг. Угли из него подкладывали в мангалы. Повар Имран разделывал мясо, а мать чистила и протирала целую груду шампуров. Я смотрел, как ловко Имран нанизывает куски мяса на шампуры и укладывает их в ряд на мангалы в специальные углубления.

Пришли гости, и начался пир, длившийся до позднего вечера.

Повар Имран не спускал глаз с шампуров. Мать вытирала от жира и сока уже использованные шампуры и снова передавала их Имрану. Отец следил за очагом, подсыпая в мангалы горящие угли. Огромные блюда, на которые Имран укладывал шампуры с готовым шашлыком, я относил наверх в кухню и ставил на плиту. А Джалал вносил шашлык внутрь, где пировали беки. Мирза Алыш время от времени спускался в погреб за бутылками.

Отец только что подбросил в очаг новые поленья и на минуту отлучился. Я увидел, что следом за ним в нашу комнату вошел тот самый человек, что принес сегодня барана. Я заглянул к ним.

— Зайди, сынок! Это и есть тот самый Бахшали-киши, к которому у нас есть письмо от Гасан-бека.

Я нашел письмо, спрятанное среди вещей, и отдал его Бахшали-киши, а сам хотел вернуться к матери, помогавшей повару у костра, но Бахшали остановил меня:

— Не торопись, там справятся и без тебя, лучше прочти, что тут написано. Читай, сынок!

Я прочитал:

— «Дорогой Бахшали, как ты поживаешь? Давно от тебя нет вестей. Ты забыл нас совсем.

Человек, который вручит тебе это письмо, рабочий из Баку. Ему можно доверять. Чем сможешь, помоги его семье.

У меня все по-старому. Есть новые вести из Гиндарха, Хындырстана и Агджабеди. Когда ты нас обрадуешь?

Твой Эйвазханбейли».

Бахшали посмотрел на моего отца и сказал:

— Ты счастливый человек, Деде-киши! Мало того, что в такое трудное время твой сын с тобой, он еще и грамотный! Ты посмотри, какой молодец! Единым духом прочитал письмо, словно выпил стакан воды! Даже ни разу не запнулся! Дай аллах ему здоровья! Пусть нож вонзится в глаз того, кто захочет его сглазить!

Со двора послышался голос бека, зовущего Бахшали-киши. Он поднялся.

— Завтра я еду на базар, — сказал он. — Когда вернусь, встретимся.

Отец ответил, что тоже собирается на базар, и Бахшали, улыбаясь, сказал:

— Очень хорошо. На рассвете подъеду к воротам на арбе и буду тебя ждать.

Он вышел, а я за ним, — очаг, в котором полыхало пламя, притягивал к себе.

Поздней ночью, когда гости стали расходиться, а утомленные хозяева готовились ко сну, в очаге погасло пламя. От барана остались лишь внутренности, шкура, голова да ноги. Не знаю, съели по кусочку шашлыка Имран, Мирза Алыш и Джалал или нет, но мы трое глотали только дым от горящих углей.

Когда я проснулся, отца уже не было. Бахшали, как он и обещал отцу, заехал за ним на рассвете. Мать узнала, кто такой Бахшали. Оказывается, под его началом находились все стада коров и буйволиц, все табуны лошадей и отары овец, принадлежащие беку. И все, кто ухаживал за скотом, пас и перегонял его, подчинялись Бахшали. И еще о нем говорили люди, что он справедлив и честен.

Но тут же мать выразила сомнение:

— Какая может быть дружба у него с нашим отцом?

Я, как всегда, погнал скот на водопой к колодцу. Прежде чем опустить бадью, я спугнул птиц, свивших себе гнезда в уступах камней, которыми был выложен сруб колодца.

— Ай, сынок, — услышал я голос, — разве никто не говорил тебе, что птиц нельзя пугать.

Мне об этом действительно никто никогда не говорил. Я ничего не ответил, но человек меня успокоил:

— Ничего, в следующий раз будешь знать.

Я пригляделся к мужчине и узнал в нем человека, который рыл колодец, когда мы пришли в Учгардаш.

— Не отец ли вы Керима?

— Да, сынок. А откуда ты его знаешь?

Я ответил.

— А, так ты из тех зангезурских беженцев, что пришли сюда из Эйвазханбейли неделю назад… Вы еще спрашивали у меня дорогу, помнишь?

— Я не знал, что семья Керима переехала в Учгардаш. А где он сам?

— А он тоже здесь. Пасет отару Амиш-бека.

— Передайте ему привет от меня. Скажите, что с ним желает встретиться зангезурец Будаг.

— А у кого вы живете?

Узнав, что мы живем у Вели-бека, колодезник обрадовался:

— Мы почти соседи. Рукой подать. — И показал, где они живут.

* * *

Вечером я пригнал скот домой, а отца еще нет. Не появился он ни утром, ни вечером следующего дня. Мать была встревожена и поминутно выходила к воротам, чтобы взглянуть на дорогу, ведущую из города.

Недоволен был и Мирза Алыш.

— В чем дело? Где же твой муж, сестра? — часто спрашивал он, а мать не знала, что говорить.

— Не знаю, что и думать, наверно, случилось что-нибудь. Не такой он человек, чтобы просто так проводить время… — ответила она неуверенно.

Увидев меня вечером, Мирза Алыш сказал, что меня хочет видеть бек.

…От удивления и растерянности я не очень хорошо рассмотрел комнату, в которую вошел. Помню только, что и полы, и стены были в коврах. Передо мной стоял высокий полный человек с красивым лицом, а на тахте сидела ханум в нарядных шелковых одеждах.

— Как тебя зовут? — спросил бек.

Я ответил.

— Говорят, ты грамотный?

Я подтвердил.

— А где учился?

— У себя в селе.

— В моллахане или в школе?

— Сначала в моллахане, а потом в русской школе.

— Так-так, значит, ты и молла, и учитель. — Бек говорил а меня прошиб пот. Он повернулся к ханум с довольной улыбкой: — Раз так, возьмем его подручным к нашему повару.

Ханум даже не посмотрела в мою сторону. Нам говорили, что жена бека (намного моложе своего мужа) властная и строптивая женщина. Ханум держала в руках весь дом. Следила за огромным хозяйством, знала счет и скоту, и доходам, не давала пропасть ни единой копейке: Не только прислуга, управляющий, мельники и помощники бека, но и сам хозяин побаивались ее.

ПОВАР ИМРАН

Утром следующего дня я уже не спешил выгонять скот на пастбище, а пришел на кухню. По указанию повара Имрана я ополоснул самовар, налил в него свежей воды, разжег и вынес на балкон. Потом подмел пол в столовой, расстелил чистую скатерть, расставил тарелки с закусками и свежими чуреками, разложил ложки, вилки и ножи. И бек и ханум следили за каждым моим движением. Я, как мне казалось, справлялся с моими обязанностями.

После завтрака бек ушел в свою комнату, лег с книгой в руках. Ханум с детьми вышла в бекский сад, скорее похожий на опушку леса, и устроилась на ковре под деревьями. Была поздняя осень, но погода стояла теплая.

Повар вынес на балкон низкий столик, на котором он всегда занимался приготовлением обеда, поставил на него огромный поднос, высыпал на него горку риса. Потом уселся перед столиком и начал перебирать рис. Он был явно чем-то рассержен. Если говорить честно, то я знал, что его особенно разозлили: когда госпожа при нем стала хвалить меня, он помрачнел и насупился.

— Мы думаем, что со временем ты из этого паренька сумеешь сделать хорошего себе помощника, — сказала госпожа Имрану. — Он парень грамотный, подвижный, схватывает новое быстро!

Госпожа говорила, а он думал про себя, как от меня избавиться. Мои опасения вскоре оправдались. Я мыл в кухне посуду.

— Эй, парень, — позвал меня повар Имран, — принеси миску.

Раньше я не слышал такого слова, но чтобы не признаваться в незнании, выглянул на балкон и спросил:

— Какую миску? — Я надеялся, что Имран или сам возьмет то, что ему надо, или скажет как-нибудь иначе. Но он только недовольно буркнул:

— Глубокую.

Я внимательно огляделся. Казан — он и есть казан, он бы его не назвал иначе. Наверно, ему нужно что-то под перебранный рис. По мне — вот этот таз с длинной ручкой, похожий на тот, в котором варят варенье, вполне подходит. Я взял его и внес на балкон.

Когда я появился, Имран всплеснул руками и так громко захохотал, что его голос конечно же был слышен и беку в его комнате, и ханум в саду.

— Если человек состоял при коровах и буйволицах, может ли он прислуживать за столом господам? Такой человек только мешает работать и готовить еду для бекского стола! — Он нарочно говорил громко, надеясь, что бек услышит. — Не знаю, чем мне раньше заняться: учить эту деревенщину или готовить обед?

Но Имран на этом не успокоился. После обеда подошел к хозяйке:

— Бейим, у меня нет времени обучать медведя поварскому искусству. Я раньше обходился без помощников и теперь обойдусь.

Ханум слушала повара, а он пытался представить меня как чуть ли не виновника гибели убиенных имамов. Я понимаю теперь, что он во что бы то ни стало решил отвадить меня от кухни. В бекском доме повар — уважаемый человек, у него прямой доступ к семейству бека, он часто бывает у бекского стола, слышит разговоры. Вкусная еда располагает господ к шуткам, близости. Поэтому Имран и не хотел, чтобы кто-нибудь выучился его искусству; ему хотелось выглядеть перед беком и ханум незаменимым.

— Ну что ж, Имиш, — ответила ханум (она и бек называли повара Имишем), — бек и я хотели облегчить твой труд. Но если Будаг только мешает, пусть с завтрашнего дня возвращается на свою прежнюю работу — пасет коров и буйволиц. Это у него лучше получается.

Станет госпожа из-за меня портить отношения со своим поваром!..

Повар вернулся на кухню и стал притворно утешать меня:

— Честное слово, пасти скот намного легче. Выгнал скотину, а сам прилег отдохнуть под большой чинарой. А здесь крутись с утра и до позднего вечера без устали, то и дело бегай с кухни во двор, со двора на кухню.

Утром, поднимаясь наверх, я был похож на молодого, только что оперившегося сокола, а когда спустился вниз, то обо мне можно было сказать: вот птица, у которой поломали оба крыла. Утром и мать радовалась, глядя на меня: «Ну вот, сынок, кончились твои тяжелые дни, когда ты целый день жарился под солнцем…»

Вечером, огорченный и обиженный, я спустился вниз и застал в нашей комнате отца, он только недавно вернулся.

— Когда куда-нибудь уходишь, — укоряла мать отца, — не забывай о тех, кого оставил дома! Ты ведь знаешь, мы волнуемся! Что мог подумать о тебе Вели-бек? А Мирза Алыш? Он на дню несколько раз справлялся о тебе!

Отец снял чарыхи, размотал портянки, аккуратно сложил их, вытянулся на постели и задумчиво произнес:

— Теперь ты часто будешь сердиться, что я редко бываю дома.

Мать гневно посмотрела на него:

— Этим ты меня не удивишь! За двадцать лет, прошедших со дня нашей свадьбы, ты и трех месяцев кряду не провел со мной.

— Об этом ты должна была думать раньше, когда выходила замуж!

Мать вдруг расхохоталась:

— Сладкими речами заморочил мне голову, быстро же ты забыл об этом!

Отец не стал спорить.

— А как у тебя, сынок? — обратился он ко мне.

Я рассказал обо всем, что со мной произошло. Мать огорчилась, а отец только сказал:

— Теперь разговорами не поможешь.

УГРОЗЫ ВЕЛИ-БЕКА

Отец не успел выпить чаю, как в комнату вошел Мирза Алыш. Остановившись у порога, он с укоризной в голосе спросил:

— Где же ты так долго пропадал, братец?

Отец не очень внятно стал объяснять, что встретил на базаре односельчанина, который привез из Чайлара рис на продажу, и тот рассказал о том, как живут там его дочери.

Возмущенный Мирза Алыш вышел из комнаты, но через несколько минут вернулся и сказал отцу, что его хочет видеть бек.

Недовольно поморщившись, отец стал натягивать старые чарыхи, которые ему отдал несколько дней назад Мирза Алыш.

— Да буду я твоей жертвой, Деде-киши, — взмолилась мать, — не спорь с ним. Что будет с нами, если и здесь не удержимся?!

— Где ты пропадал так долго, вюгарлинец? — спросил бек, когда отец вошел к нему.

Отец повторил сказанное Мирзе Алышу.

— Неужели столько-времени понадобилось твоему односельчанину, чтобы рассказать о твоих дочерях? А когда же он собирался торговать своим рисом, или он забыл, зачем приезжал в Агдам?

Голос бека звучал вполне миролюбиво, но в нем уже послышалось раздражение. Отец промолчал.

— Тебя никто не приглашал в этот дом, ты сам пришел и попросил здесь защиты и работы. Вот и работай! — Голос бека на сей раз звучал сухо. — Или ты думаешь, что снова попал на бакинские промыслы?!

На этот раз отец взорвался:

— А чем вам не угодили бакинские рабочие?

— Не мешало бы им всем, как и тебе, языки укоротить!

— Очень много языков пришлось бы отрезать, бек!

Бек вскипел от дерзости отца:

— Пока вся твоя семья ест мой хлеб, потрудись научиться разговаривать с беком! В моем доме тебе не причинили никакого зла, тебя никто не обидел.

— Если бы у меня был свой хлеб, я бы не стоял здесь и не слушал ваши упреки, бек. Всю свою жизнь и я, и мой отец, и мой дед кормили своим трудом вас, вашего отца и вашего деда. Теперь и вам не грех поделиться со мной куском хлеба. Я не нищий, чтобы можно было меня попрекать им.

— Не будь неблагодарным, Деде-киши!

— Пока мне вас благодарить не за что!

— Если ты так храбр, Деде-киши, почему же, когда за тобой сюда прискакал Алимардан-бек, ты спрятался сам и проглотил свой язык?

Отец и тут не смолчал:

— Когда два бека спорят, то слуге делать нечего.

Эти слова почему-то рассмешили бека:

— Вот видишь, какой ты, оказывается, воспитанный. Если бы ты всегда был таким!

— Слово следует за словом, бек. Угроза вызывает угрозу, обида вызывает обиду, — уже миролюбиво добавил отец.

— Не будем пререкаться. С нами не посчитался, пошел куда вздумал, что ж, да будет это жертвой твоему необузданному норову, но хотя бы постыдился жены и сына, которые извелись, ожидая тебя эти двое суток!

Отец нервничал, но на этот раз молча выслушал бека. А бек с настойчивостью и твердостью предупреждал:

— Хочу дать тебе добрый совет, Деде-киши. Как говорится, сироте на чужбине лучше свернуться калачиком, чтобы меньше есть. Сироту жалеют все, но накормит лишь кто-нибудь один!

— Вот-вот! — не сдержался снова отец. — А кто дал хлеб, тотчас кричит сироте: «Мой хлеб ешь — помалкивай!»

На этот, раз терпение бека лопнуло: он впервые, наверно, встретил такого упрямца, как мой отец.

— Слушай! Сейчас тревожные времена. Каждый надевает папаху набекрень и выходит на майдан с пятизарядной винтовкой в руке, весь увешанный патронташами. Не вынуждай меня выгнать тебя на майдан вместе с семьей, чтобы вы стали мишенью для любого, кто умеет стрелять! А теперь покончим на этом. Если еще хоть раз, не спросив у меня разрешения, ты отлучишься, то можешь сюда не возвращаться. Мой дом не постоялый двор.

— Хорошо, бек. Отныне, куда бы я ни пошел, буду спрашивать у вас разрешения. Спокойной ночи.

Я готов был поклясться, что в голосе отца звучала ирония.

А утром я снова погнал скот в поисках новых пастбищ в окрестных низинах. О пастбищах мне сказал Имран, стараясь, очевидно, загладить передо мной вину и успокоившись, что мое присутствие больше ему не угрожает.

Эшгабдальские луга!.. Скот пасся, а я, сидя на камне, смотрел на дорогу, которая уходила вдаль. То проедет фаэтон, то проскачет всадник, то пропылит арба или пройдет пешеход. И никому до нас никакого дела. Ни пеший к нам не заглянет, ни всадник не прискачет, и на арбе нам ничего не привезут, а в фаэтоне не приедут гости.

А дорога становилась все многолюднее. Здесь недалеко находилось святилище Эшгабдал. Говорили, что в святилище можно вымолить исцеление недуга или исполнение несбыточных надежд.

Смотрел я на дорогу и думал свою думу, вспоминая, как спорили отец и мать перед тем, как уснуть. Мать упрекала отца, что он дерзил беку, который приютил нас и от которого мы плохого не видели. А отец с упрямством, присущим ему, твердил, что не позволит, чтобы его унижали. И хотя слова отца вызывали во мне понимание, я все же был согласен с матерью. Иначе снова отмерять нам шагами длинные дороги, когда груз давит на плечи, а веревки впиваются и режут.

Отец нам рассказал, что падение царя пошло на пользу бекам. Новая власть развязала им крылья, утвердила их права, готова прислать им на защиту свои отряды. Но и сами беки приходили на помощь новой власти своими собственными отрядами, состоящими из подвластных им людей. И всюду теперь верховодили беки: и в суде, и в мечетях, и в торговых операциях. Сами они держали крестьян в повиновении. Правда, иногда крестьяне роптали, но их ропот был не очень слышен: станут беки обращать внимание на крестьянские выкрики и недовольство!..

И тут вдруг я увидел Керима. Он шел по дороге, ведущей к Эшгабдальскому святилищу. Что ему там делать?

Но Керим, оказывается, шел ко мне, узнав, где я пасу скот! А к святилищу чаще всего, объяснил он мне, приходят жертвы несчастной любви.

С того дня стали мы встречаться с Керимом, как и прежде, на пастбище. Он пригонял свою отару, а я своих коров и буйволиц. Только я днем отводил животных на дойку, а он с отарой дожидался моего возвращения.

И каждый день Керим рассказывал мне новости. Но однажды он пришел взволнованный и огорошил меня известием, что местные крестьяне Акбер и Шукюр сказали людям, что подпустят красного петуха в дом Назаровых.

— Но их же поймают!

— Сожгут и скроются, уйдут в бега.

— Откуда ты обо всем этом знаешь? — выразил я сомнение.

— Сам Акбер отцу моему сказал.

В тот же вечер я об этих удивительных делах рассказал матери, когда она доила корову.

Она испуганно шикнула на меня: «Ссс!» — и рукой чуть не закрыла мой рот.

В тот вечер что-то уж очень развеселились наверху: смех лился без продыху, так и животы заболеть могут. Умолкнут, а потом вдруг такой взрыв хохота!.. Наверху — смех, а внизу — горестные вздохи матери. Она, наверно, боялась, что об угрозах Акбера и Шукюра узнает отец.

Отцу я ничего не сказал, а только вспомнил его присказку, что, мол, снизу вверх идет волна вздохов, а сверху вниз — волна угроз. Но только сегодня как-то получилось наоборот: снизу грозили, а наверху смеялись.

В ГОСТЯХ

У Назаровых, богатого и широко разветвленного рода беков Учгардаша, был обычай, существовавший с незапамятных времен: в один из дней недели собираться на пиршество в доме то одного, то другого бека. На эти пиршества приезжали близкие и дальние родственники с чадами и домочадцами. Из Учгардаша выезжало до пятнадцати фаэтонов, а некоторые фаэтоны приезжали и уезжали дважды.

Сегодня собирались у Садых-бека.

По правде говоря, еще не была очередь Садых-бека. Назаровы два дня назад собирались у Осман-бека и долго говорили об угрозах Акбера и Шукюра: слухи дошли и до них. И решили, как потом выяснилось, что учгардашские беки ни словом, ни делом не должны показывать, что они готовятся что-то предпринять в ответ. Но сами беки должны найти людей (наемных убийц), которым можно было бы поручить убрать смутьянов; денег беки на это дело не жалеют! И придумал расправу Гани-бек. Вот и решили собраться не в Учгардаше, а в другом месте, и пригласить на это застолье людей, которых обещал найти Гани-бек.

Чтобы, помогать поварам, повезли и меня, и маму. Мать промывала желудки и внутренности освежеванных баранов, густо засыпала солью снятые бараньи шкуры и складывала в сторонку. Отмывала от крови бараньи ноги и головы. А я на побегушках у трех поваров, выполняю их приказания: собираю и мою горячей водой грязную посуду, тру песком медные казаны, иду к арыку с ведрами, а к колодцу — с высокими медными кувшинами. Водой из арыка мыли посуду, а из колодца — шла на приготовление еды. Потом меня позвали помогать накрывать столы.

Три барана уже были разделаны для жарки и варки, рис перебран и промыт, горы зелени очищены и вымыты, тесто замесили. Длинный обеденный стол был уставлен тарелками, рюмками. Вокруг стола стояло около пятидесяти стульев, и у каждой тарелки — ножи и вилки.

Тендырный чурек, что был разрезан крупными кусками и высился в стеклянных вазах, был испечен из особой муки, только вчера смолотой из отборного пшеничного зерна на одной из мельниц Вели-бека. Знаменитая в этой округе своим искусством печь хлеб Гызгаит не жалела яиц и мака, оттого хлеб получился румяным и высоко поднялся, — видевшие его готовы были насытиться только одним хлебом. А гостям предстояло еще съесть восемь-девять разных кушаний. Недаром были приглашены сюда три повара. Наш Имран был занят приготовлением восточных блюд. Повар другого бека должен был блеснуть европейской кухней и сервировкой, а третий повар готовил сладости. Каждый, взяв необходимое количество продуктов, уединился, чтобы никто не мог проникнуть в тайны его мастерства.

Ни из Учгардаша, ни из других сел никто еще не приехал. Хозяин был занят своими делами, а госпожа следила за приготовлениями.

К закату гости начали съезжаться. Первым во двор въехал фаэтон, запряженный четверкой лошадей. Это приехала жена Вели-бека с детьми. Во втором фаэтоне с Вели-беком приехали Муса Алыш и Джалал. Следом появился фаэтон Гани-бека, запряженный парой белых рослых лошадей. Все уже не раз видели этих двух так похожих друг на друга лошадей (их не мог отличить даже конюх Гани-бека), но и сегодня залюбовались ими. Их светлые гривы были аккуратно подстрижены, бока и загривки отливали шелком. Хороший конюх служил у Гани-бека последние пять лет. Все были увлечены рассказами о «братьях-близнецах», как называли пару рысаков учгардашцы, и не заметили, как появились рослые, здоровые парни; оба в больших лохматых папахах. Они поднялись на балкон, а потом уже в комнату для гостей. Это были приглашенные Гани-беком Гачай и Аббас.

Быстро наступила темнота. Гости уселись за стол. На самом почетном месте Вели-бек, рядом — Гани-бек и Фарадж-бек. На столе нашлось, как говорят карабахцы, даже птичье молоко. Пиршество было в разгаре, когда пришел Бахшали. Он со всеми поздоровался и, не ожидая приглашения, сел на свободный стул, который оставался пустым между беками и двумя парнями, Гачаем и Аббасом.

Вели-бек тем временем поднялся. Обращаясь к сидящим, он начал свою речь с жалоб на тяготы времени:

— Кое-кто считает, что государство теперь без хозяина и можно позволять себе все, что заблагорассудится!..

Не называя никаких имен, Вели-бек говорил о зазнавшихся батраках, дерзящих хозяевам, норовящих отлынивать от работы: мол, «опорожняют полные едою казаны и переворачивают их вверх дном, будто ели свое или отцовское, заработанное по́том и кровью».

Встал Гани-бек:

— У меня слово будет коротким. Я хочу напомнить хорошие слова: когда у козла чешутся рога, он трется о палку чабана!

Хозяин дома, сам Садых-бек, чувствуя, что речи сегодня совсем не праздничные, попытался направить их в иное русло:

— Не может страна остаться без хозяина, когда у нее есть такие смелые, мудрые, красивые сыновья, как беки из рода Назаровых!..

— Ваша правда, — поддержал его Бахшали, — страна без хозяина не останется.

Гани-бек, разозлившись, что Садых-бек и Бахшали прервали его хорошо продуманный переход к Гачаю и Аббасу, предложил выпить за здоровье «бесстрашных львов, которые высоко держат знамя ислама и не жалеют сил и жизни ради независимости родного края». Он пожелал им «довести до конца начатое благородное дело», которое поможет создать «в нашем краю железный порядок».

Гости зааплодировали и снова выпили. Лишь трое не притронулись к своим рюмкам: Мирза Алыш вообще никогда не пил спиртного, Бахшали сказал, что у него сегодня еще есть дела, а Джалал стеснялся пить в присутствии своего бека — из почтения.

И снова поднялся Гани-бек. Все зашевелились на своих местах, потом наступила тишина. Это был высокий крупный мужчина, чье присутствие красило любое застолье. Все знали, что у него острый язык и он может грубо осадить, каждого, кто чем-то не угодил ему. «Не язык, а отрава, — говорили о нем и добавляли: — Если какая беда и приключится с ним, то виной будет его язык!»

Но больше всех внимали ему Аббас и Гачай.

— Вели-бек! — обратился Гани-бек к негласному главе рода. При этих словах Мирза Алыш почему-то низко опустил голову, а управляющий Джалал часто-часто заморгал глазами, будто почуял угрозу. — Вели-бек! Я хочу поддержать слова Садых-бека. У нашей нации немало героических сынов. — Вздохнул, казалось бы, облегченно Джалал, но снова насупился. — Двое из молодых удальцов сидят с нами за этим столом и красят наше застолье! Они верны своему слову и с пониманием относятся к выпавшей на их долю миссии. Это наши ястребы, Гачай и Аббас, взгляды их остры, а удар точен! Во имя долга перед нашей родиной они растерзают любого!

И тут снова хозяин дома, Садых-бек, заметно встревоженный, встал и, обращаясь ко всем, поднял вверх руку, и заблестело, заиграло на пальце золотое кольцо с большим камнем.

— Беки, — сказал он, но посмотрел при этом на Вели-бека, как на признанного главу, — наше сегодняшнее пиршество грозит превратиться в заседание мусаватского народного собрания, на котором я недавно был. Слова, которые здесь говорят, сами по себе неплохие, но уместны ли они, прибавляют ли радости нашим сердцам? Ведь мы собрались здесь для веселья, наслаждения жизнью, которая так быстротечна! Мы собрались пить и есть лучшее, что родит наша благословенная земля и умеют делать руки наших замечательных умельцев поваров. Давайте рассказывать веселые истории, вспоминать о тех днях, которые продлевают жизнь. Короче, я призываю всех к тому, чтобы наше застолье прошло весело. Пусть первым это сделает наш аксакал Вели-бек, он и мне родной брат, и всем нам опора! Попросим его проложить для нас тропу, а мы все пойдем по ней!

Вели-бек не заставил себя ждать и, встав во главе стола, ухмыльнулся:

— Да, Садых-бек прав. Но я вспомнил вот о чем. Вряд ли кто скажет лучше и точнее Моллы Насреддина, а он по этому поводу сказал вот что…

Но в этот момент четверо юношей внесли в комнату дымящиеся шампуры с шашлыком, они сочились, от них шел одуряющий аромат. Поднялся шум, оживление, гости задвигались, зашевелились, у каждого на тарелке оказалось по шампуру. Наступила пауза, а потом Вели-бек продолжил:

— Я буду краток, потому что шашлык не любит ждать. Так вот, однажды к Молле Насреддину пришел человек с жалобой: «Ай молла, помоги мне справиться с непокорной женой. Как мне быть?» Молла Насреддин, грустно вздохнув, ответил: «Если бы лысый знал лекарство, он начал бы со своей головы, братец!»

Все за столом понимающе переглянулись. Потом каждый по очереди произносил тосты. Когда подоспел черед Бахшали и все уставились на него, он поднялся, и все обратили внимание, что большой палец его правой руки черный от табака (он часто уминал его в своей трубке и гасил).

— Гончар, пахарь, рыбак да еще комар, — начал Бахшали, — обратив лица к аллаху, просили всевышнего. Гончар мечтал о жарких днях, чтобы горшки, которые он делает, быстро сохли. Пахарь умолял, чтобы часто лил дождь и засуха бы не погубила посевы. Рыбак день и ночь просил аллаха, чтобы дули сильные ветры, пригоняющие к берегу косяки рыбы. А комар пел о том, чтобы дни были тихими и спокойными. Аллах растерялся, не зная, чью мольбу услышать, чьей просьбе внять… — Бахшали умолк, но к чему был его тост, так никто и не понял. Да и все были заняты едой, шашлык прибывал, вино лилось, гости шумно переговаривались. А потом хозяин дома предложил позвать слуг, чтобы они повеселили хозяев.

Внизу, возле длинных столов, расставленных прямо во дворе, кутили кучера, слуги и бекская челядь и охрана. Откушавшие стояли у раскрытых окон и дверей, готовые выполнить любое распоряжение своих хозяев.

Позвали слуг, и каждый бек заказывал своему слуге сделать то, в чем он был мастер: один демонстрировал умение кукарекать, как заправдашний петух, другой блеял ягненком, третий даже выл шакалом. Вели-бек почему-то велел позвать меня. Мной овладело вдруг смущение, иначе бы я сообразил, что лучше всего рассказать собравшимся одну из сказок, которые я слышал от моего друга Керима. Но вдруг дерзкая мысль осенила меня.

— Господин мой, — сказал я, обращаясь к Вели-беку, и увидел, что такое мое обращение пришлось ему по душе. — Я умею показывать фокусы.

— Какие? — удивился он.

— Словами сдвигать с места камень.

Больше всех изумился Гани-бек:

— Но как? Покажи!

— Ну что ж, попробуй! — весело сказал Вели-бек.

— Нужен камень, и чтоб на него встал кто-нибудь.

Тотчас принесли камень. Вели-бек обвел слуг взглядом, нему бросился в глаза наш толстый повар Имран. Я весь взмок от радости, когда бек поманил его рукой и велел встать на камень. А я уже был в ударе и продолжал, обращаясь ко всем:

— Я буду говорить, а вы все за мной повторяйте! Тогда камень сдвинется.

Глядя прямо Имрану в глаза, я громко говорил только что сочиненные мной стихи: тут мне пригодились уроки моей покойной подружки Гюллюгыз.

О ты, слепец, с башкой телячьей,

На камень взгромоздясь лежачий,

Как ходит он, никем не тронут,

Скажи мне, видел ли кто зрячий?

Имран, тупо уставившись на меня, надулся и будто прилип к камню, а гости оглушающе орали, повторяя за мной: «О ты, слепец…»

Вели-бек хохотал, гости держались за животы, а Имран все ждал, когда камень сдвинется с места, чтобы не пропустить момент и не свалиться. Наконец Вели-бек не выдержал и, вытирая слезы, сквозь смех сказал Имрану, который по-прежнему не понимал, что происходит:

— Ты не переживай, что камень не сдвинулся, пойди лучше за пловом, а то перестоит на огне!

Имран сошел с камня и бросил на меня взгляд, полный угрозы. «Будь что будет», — решил я, довольный, что отомстил повару за его козни против меня. А он отправился на кухню.

В шести больших круглых и продолговатых блюдах золотился шафранный плов. В небольших судках принесли всевозможные яства — жареную баранину, тушенную с зеленью, кур в соусе с курагой и кишмишом, баранину, сваренную с каштанами, и многое другое.

С трудом проталкиваясь сквозь толпу любопытных и слуг, столпившихся возле окон и дверей на веранде, лишь слегка освещенной светом, падавшим из окон столовой и дверей раскрытой кухни, в комнату вбежал сторож Гани-бека и, задыхаясь, сообщил горестную весть: полыхает огнем дом Гани-бека! Гости повскакали со своих мест, возмущаясь и угрожая поджигателям.

— Известно, чьих это рук дело! — мрачно оглядел присутствующих Гани-бек, побледневший и осунувшийся за несколько минут. Он поспешил к фаэтону. — Это Акбер и Шукюр! Что ж, они нас опередили!

Следом поднялись Аббас и Гачай. Аббас при этом бросил:

— Не расстраивайтесь! Днем раньше, днем позже, они свое получат!

Я услышал, как повар Имран сказал Садых-беку (мстя мне):

— Наверно, в этом деле курды замешаны…

Фаэтоны один за другим покидали двор, спеша в Учгардаш.

ДВА ПРЕДАТЕЛЯ

Бахшали почему-то сел в фаэтон, куда до этого посадили Аббаса и Гачая, а потом и меня позвал с собой. Всю дорогу эти двое ругали Акбера и Шукюра.

«Подкуплены Гани-беком!» — подумал я. Эта мысль у меня мелькнула, когда я слышал тост Гани-бека за ястребов, верных данному слову. «Неужели, — внутри у меня все похолодело, — они в состоянии убить за деньги человека? А ведь некогда, я слышал, они были друзьями с Акбером и Шукюром».

Я думаю, что и Бахшали знал, что эти двое замышляют недоброе, недаром он сел с ними в один фаэтон. Но для чего?

Бахшали, словно между делом, дважды обращался к ним с увещеванием:

— Образумьтесь! Акбер и Шукюр вряд ли подожгли дом Гани-бека. Потом выяснится, чьих это рук дело, но уже будет поздно, а грех ляжет на ваши души. У Акбера сын, семья, не надо затевать раздоров и возрождать кровную месть.

«Но кому он это говорит? — удивлялся я. — Ведь он сам мне шепнул, что они настоящие головорезы».

Пожар был уже виден. Огромное яркое зарево занимало почти весь горизонт. Большой двухэтажный дом в восемь комнат, длинный хлев, большая кухня, амбары, все дворовые постройки были охвачены пламенем. В жарком огне полыхали все строения.

Люди, очевидно, пытались потушить пожар, да не смогли и теперь стояли вокруг, глядя, как огонь довершает начатое. Не слышалось ни охов, ни сетований, что пострадал невинный человек. А может, просто притаились и вовсе не пытались погасить пламя? Никто не любил Гани-бека за его злой и грубый язык, жесткий нрав.

Неужели и впрямь смогли Акбер и Шукюр поджечь дом с постройками? Я в это почему-то не верил, И меня тревожили слова Имрана о «курдах»: не отца ли он имел в виду?

Фаэтоны останавливались неподалеку, во дворе дома Осман-бека. Уже на ходу беки выскакивали из фаэтонов и спешили к месту пожара. Издали ощущался жар, идущий от гигантского костра, вздымавшего языки к самому небу.

Гани-бек плакал, не скрывая слез, и вытирал глаза платком. Другие беки горестно покачивали головами и шептались. А Вели-бек стоял поодаль, глубоко задумавшись.

Отец мой с группой местных жителей находился у ворот нашего дома. Проходя мимо, я потянул его за собой. Мы вошли в свою комнату. Матери еще не было: она, наверно, убирала и мыла посуду в доме Садых-бека.

Я рассказал отцу подробно, как проходило застолье, кто был и что говорили. И о том, о чем болтали по дороге сюда Аббас и Гачай. А когда сказал, что Бахшали пытался усовестить их, отец помрачнел.

— И Бахшали там был?

— Немного опоздал только. Даже притчу всем рассказал.

Отец покачал головой:

— Так и не понял я, что за человек этот Бахшали, притчи вспоминает, а о чем думает — не поймешь.

— Кто, по-твоему, — спросил я отца, — сжег дом Гани-бека?

— Кто об этом может знать? Но кто бы это ни был, очень хорошо сделал! Им всем так и надо! А то уже землю под ногами не чуют, расхрабрились! Будто и землю они создали, и горы, и реки! Страна без хозяина, но не без храбрых, смелых сынов!

Что отец говорит — что Бахшали, будто сговорились!

До самого утра полыхал огонь. Беки давно разошлись, фаэтоны разъехались. Кое-кто остался ночевать у Осман-бека, кое-кто у Вели-бека, и до рассвета горел в комнатах свет, слышалось, как они спорят о чем-то оживленно и громко.

И ранним утром, когда я выгонял скот, огонь не угомонился, хотя языки его стали короче и полыхание жара спало.

А потом узнал я, что Аббас и Гачай всю ночь искали Акбера и Шукюра, рыскали по домам, но нигде их не нашли. Бахшали, наверно, успел предупредить их — то ли сам, то ли через кого-то, и те как в воду канули.

В доме Осман-бека решили: один фаэтон надо послать в Агдам за приставом. Когда я, подставив грудь теплым лучам солнца, смотрел на дорогу и ждал Керима, мимо промчался фаэтон, уже возвращаясь из Агдама. Но в нем никого не было.

СВЯТИЛИЩЕ ЭШГАБДАЛ

Пока Керима не было, я предался думам, и очень далеко они меня унесли. Я вспомнил сестер и племянниц. Где они? Как им без нас? Продолжают ли жить вместе тремя семьями или расстались? Они далеко за горами, которые синеют вдали. И они, наверно, тоскуют о нас, обо мне, о матери. Нет, что ни говори, а отец был не прав, когда оторвал нас от них. И я вдруг поймал себя на мысли, что в последнее время часто укоряю и осуждаю отцовские поступки. А что? Не надо было ему нас разлучать, вместе было бы легче. Он рвался в Баку, а к чему мы пришли? Батрачим на бека! Мы до того отвергнуты всеми, что нас смеют подозревать в поджоге дома Гани-бека!.. А как тяжело матери! Ей больше всех достается в доме Вели-бека. С утра и до ночи работает, не зная ни минуты отдыха.

Вот и хорошо, что пришел Керим. Иначе мне бы пришлось идти вымаливать помощь к святилищу Эшгабдал, которое многим облегчает жизнь, как говорят. А каково Кериму без матери? Я на миг представил себя на его месте, и меня обуял ужас! Нет, по-моему, спокойствия в сердце ребенка, если он не видит каждый день приветливое лицо матери, не взглянет в ее полные любви глаза. Горький вкус у хлеба, если он не протянут тебе матерью! Вырастет ли хоть на вершок сын, если не почувствует на спине материнскую руку, если ее пальцы не коснутся волос на его голове?.. Бедный Керим!..

Ну вот и он сам! Мое лицо расплылось в улыбке, так я был рад ему.

— Что-то ты поздно сегодня явился, как какой-нибудь бек, что не любит рано вставать.

— Не хочу быть беком, — пошутил Керим, — а то предадут мое имение огню!

Мы поговорили о том, как полыхал дом Гани-бека. А когда я рассказал о вчерашнем пиршестве у Садых-бека, Керим прервал меня:

— Эта новость уже устарела! Еще вчера вечером рассказывали!

— Кто рассказывал?

— Земля слухами полнится.

Когда же я еще раз спросил, кто ему рассказал о пиршестве, Керим коротко ответил:

— Друг отца сказал.

— А имя есть у этого друга?

— Есть. Бахшали-киши!

Меня почему-то обрадовало, что Керим назвал другом отца Бахшали, и я, чтоб как-то вознаградить его, задал ему загадку (уверенный, что он отгадает):

— Слушай моих три вопроса. Ответишь — получишь жирные лепешки, которыми снабдил меня на сегодняшний день наш Мирза Алыш! А не ответишь — наказание тебе: не мигать, пока не сосчитаешь до ста!

— Из-за лепешек готов на все, задавай свои вопросы.

— Что самое сладкое на свете? Это первый вопрос. Что не имеет тени? Это второй вопрос. И третий: какого наказания заслуживает человек, изменивший другу?

— Эти твои вопросы посложнее сочиненного тобой вчера баяты!

— И это тебе известно?

— Я же сказал: земля слухами полнится!.. А теперь слушай, я сейчас тебе отвечу. Самое сладкое на земле — мать!

Я подтвердил:

— Твоя правда!

— А не имеет тени вода. Угадал?

— Молодец! — похвалил я Керима.

— А изменившего друга надо забыть! Ты не согласен?

Керим мне очень нравился: и умен, и сметлив, и предан.

— Керим, — спросил я его, — а где ты учился?

— Три года у моллы, — вздохнул он тяжело, — когда еще мама была жива. — И умолк.

Я подумал, хорошо бы нам с Керимом вместе учиться! К сожалению, если времена не изменятся, оставаться нам с ним пастухами.

— Ты мне зубы не заговаривай! — сказал вдруг Керим. — Доставай из сумки свои хваленые лепешки! Я буду есть, а ты, чтоб не завидно было, погляди на фаэтон, который проезжает по дороге, а в нем люди в погонах, сверкающих на солнце.

Действительно — фаэтон, а в нем люди. Одного я тотчас узнал — это же Гасан-бек! Решил было побежать за фаэтоном, но оставил эту затею: во-первых, он советовал держать в тайне наше знакомство, а во-вторых, вечером я все узнаю, когда пригоню скот.

Вытащил лепешки и протянул их Кериму.

— Мама моя пекла такие, — проговорил он задумчиво. А как распробовал на вкус, покачал головой в блаженстве. — Вкусно как! Кто пек?

— Мама.

— То-то я говорю, как вкусно! Да, счастливец ты, Будаг, живешь с отцом и матерью! Цени это!.. — И, съев лепешку, продолжил: — Я не ропщу, но мачеха — это тебе не мать! Мать и отругает — не больно. А эта слово не так скажет, а уже обидно! — Остальные лепешки он сунул себе в карман. Я знал, что это он оставил для сестренок.

А люди шли и шли мимо нас к святилищу Эшгабдал.

— Сколько у людей горя, Будаг, и все ищут утешения, надеются, верят, что святилище исцеляет.

И фаэтоны, и арбы, и пешеходы — все двигались по направлению к святилищу. Керим сказал, что существует легенда, будто святилище возвышается над могилами двух несчастных влюбленных. Рассказывают, что дочь богатого бека влюбилась в сына бедняка. Девушку звали Эшг, а парня Абдал. Сыновья бека угрожали Абдалу, чтобы он не виделся с их сестрой. Иначе, предупреждали, убьют. Но, несмотря на угрозы, они встретились однажды в сумерках у этих мест. Эшг прижалась к Абдалу, и никак они не могли расстаться. А тем временем взошла луна, обошла чуть ли не полнеба, братья хватились — нет сестры! Крадучись подошли они к влюбленным. Блеснули при ярком свете луны их стальные кинжалы, но только хотели они изловчиться, чтобы наброситься на Абдала, как свершилось чудо: влюбленные пропали, исчезли! Были здесь, стояли рядом — а уж нет их! А на том месте, где они стояли, алеет роза, а рядом опустила голову фиалка. Вернулись братья домой и рассказали об удивительном превращении. Молва о влюбленных, ставших цветами, идет из дома в дом, из деревни в деревню. На месте исчезновения влюбленных паломники соорудили святилище, а около него со временем возникло и кладбище, где хоронят жертв несчастной любви.

Керим пересказал легенду, и я подумал о том, сколько людей с кинжалами, невежественных или подкупленных, готовы убить человека. Убивают из-за денег, из-за ложно понятой удали.

Сколько на свете козней!.. Я вспомнил Алимардан-бека, который хотел прибрать к рукам хозяйство покойного брата и долю отцовского наследства, доставшуюся Гасан-беку И здесь брат против брата, но, к счастью, пока у него ничего не вышло!

А что задумали учгардашские беки? Убить ни в чем не повинных людей! Ведь они их хотели убрать еще до того, как случился пожар!

А много ли людей, похожих на отца, справедливых и честных? Подумав, я вспомнил Бахшали, потом отца Керима. И еще Гасан-бека, который недавно помог нам избежать опасности.

Говорят, у горы однажды спросили: «Чего ты боишься больше всего на свете?» И гора ответила: «Остаться без опоры!» А есть ли кто, на кого в трудную минуту сможет опереться мой отец? И я решил, что есть такие люди. Достаточно ли их? Я вспомнил и тех, неизвестных мне, кто остался в Баку.

А беки? В маленькой округе их кишмя кишит. Эти Назаровы. Сколько их? Семь? Восемь? И все связаны друг с другом семейными и кровными узами. Да еще опираются на силу закона, который на их стороне. Лишь один среди них достойный — Гасан-бек. Мы потом узнали: когда пристав составлял список подозреваемых в поджоге, ему назвали и отца, но Гасан-бек решительно возразил.

А пока я гнал коров и буйволиц домой. Когда мать обмывала коровам вымя перед дойкой, я заметил — руки у нее дрожат. Это случалось с ней в минуты волнения или расстройства. Отца нигде не было видно. Но на людях я не хотел ни о чем ее спрашивать. Заприметил фаэтон, на котором приехал Гасан-бек, кони переступали ногами, а потом он медленно покатил. Кто был в нем, я не увидел.

Закончив с дойкой, мать вошла в нашу комнату и села рядом со мной. Я молча посмотрел на нее.

— Не пугайся, сынок, но отца нашего арестовали и увезли, — тихо сказала она.

Словно гром прогремел над моей головой.

— Кто арестовал?

— Гасан-бек.

Тотчас отлегло от сердца, но беспокойство не покинуло меня, и я попытался успокоить мать:

— Если так, то можно не волноваться.

— Да? — с иронией спросила она. — Ничего страшного? Как бы не так! Я не уверена, что можно не волноваться! Сам пристав посадил отца в фаэтон и увез.

— А ты говорила — Гасан-бек?

— И пристав, и Гасан-бек!

Я терялся в догадках. Я не мог разувериться в Гасан-беке.

Наверху тихо, будто вымерли все. Никого в доме. Бек и его семья ночуют у Осман-бека.

А днем, когда я пригнал скот на дойку, Мирза Алыш вдруг пустился со мной в откровенность: он, оказывается, очень жалеет Вели-бека.

— Да и как не жалеть? — вздыхал Мирза Алыш. — Все норовят урвать у него кусок пожирнее!.. Прячущихся в его тени, едящих его хлеб тьма-тьмущая, а в смертный час никого рядом не будет, не отыщется человек, который закроет ему глаза и подвяжет челюсть. Что братья, что зятья и шурины!.. Разорят они Вели-бека, пустят его по миру!..

Я молча слушал, недоумевая, с чего это вдруг Мирза Алыш делится со мной? Кружил, кружил и завел разговор о моем отце. О том, что его арестовали.

— И вас мне жаль, как-никак мы все мусульмане! Но виноват твой отец! Нет чтобы сидеть смирно и благодарить аллаха, что к такому беку попал в служение. А он болтает лишнее, это недостойно серьезного мужчины. Услышит что у дурных, неблагодарных людей, всяких возмутителей и смутьянов, а потом, как попугай, повторяет! Беки были и останутся. Так испокон веку ведется, а при беке быть батракам и слугам, это тоже аллахом всемогущим заведено, пророком завещано, кораном освящено! — Он помолчал немного, а потом неожиданно спросил: — Что-то коровы стали мало молока давать… Где ты пасешь скотину?

Я ответил.

— О аллах! — вскричал он. — Я же тебя предупреждал!.. — Но он не был уверен, предупреждал или нет, и потому немного смягчился. — Ни в коем случае не води скотину в те луга! Ведь там черная вода — сколько больных и заразных моются и ополаскиваются той водой. И долго идти туда, коровы и буйволицы теряют по дороге все, что нагуляли за день! Ах, невежда! Курд есть курд, что с него возьмешь! Недаром говорится: медведь уже понял, ревет от удовольствия, а курд ушами хлопает, ничего не понимает.

Я не стал говорить Мирзе Алышу, что в эшгабдальские луга мне посоветовал водить коров противный Имран, он и здесь насолил мне. А уж обращать внимание на его слова о курдах — охота была!

— Вечером пригонишь скот не сюда, а во двор Осман-бека. Там доить будут. И мать твоя будет там.

Ну что ж, я погнал скот на Гузанлинское пастбище. Здесь хорошо с кормами, трава сочная, но плохо с водой. Животных придется гнать на водопой к мельницам.

У первой же стоящей на моем пути мельницы я увидел огромную толпу и удивился, отчего такая очередь, ведь обычно люди договариваются заранее, кто в какой день привезет зерно на помол.

Я поинтересовался, в чем дело, и мне объяснили, что прошлой ночью зверски убиты Акбер и Шукюр. Их зарезали в собственных постелях.

Я знал, кто убийцы. И не случайно сегодня Вели-бек с семьей перебрался в дом деверя: они решили в трудных обстоятельствах быть рядом.

А то, что люди собрались у мельницы, понять нетрудно: Гачай близкий родственник мельника, и люди пришли защитить мельника, если возникнет угроза кровной мести. А мельник, тихий, смирный человек, сам был в неутешном трауре: он в жизни птицу не обидел. А узнав, что его шурин со своим двоюродным братом зарезали прямо в постели — и кого! — бывших своих друзей, мельник застонал, запричитал, проклиная убийц.

Возвращаясь вечером домой, я уже мало верил, что отца отпустят: от беков всего можно ждать, что им стоит оклеветать отца? И даже вера в Гасан-бека поколебалась.

А войдя в деревню, я услышал стоны и вопли женщин по убиенным.

К воротам дома, где жил Акбер, был привязан черный платок. Сестра Шукюра била себя по коленям, рвала на себе волосы и царапала лицо. Ее крик был слышен, наверно, в доме Осман-бека.

— О брат мой убитый! — причитала она. — На тебя поднял руку твой молочный брат! А как ты ему верил! О, вероломное время!..

Причитала и жена Акбера. Она водила рукой по лицам убитых и говорила:

— Ты, оставивший меня в пустыне, сгорбивший мою спину, погасивший мой очаг… Зачем ты пришел ко мне сегодня, почему не послушал меня?! Почему ты спал, когда подлый убийца подкрался к тебе? Ведь если бы ты бодрствовал, ни один убийца не осмелился бы приблизиться к твоему дому! Но придет время, и твой сын отомстит убийцам, всем, кто сегодня радуется твоей смерти. Никто не уйдет от его мести, не спасется. Не напрасно вскормила я его своим молоком. Я тебя предупреждала: не связывайся с Аббасом! Отвернись от коварного лица Гачая! Почему ты меня не послушал?..

Люди стоят вокруг, тихо переговариваются, строя догадки — кто и как мог убить? Тут же, понурив голову, скорбел и сын Акбера.

Я стоял в толпе и слушал, о чем говорят люди.

— Никто бы из учгардашцев не поднял на них руку, их знали и любили!

— Любили, но кровь их пролилась!.. Люди знали, когда они бывают дома… Теперь разговорами не поможешь…

Я знал убийц, как, впрочем, знали их и в округе, такое разве скроешь?! Но какая кому польза, если я назову их имена? Вот и сестра Шукюра, и жена Акбера говорят о них, но остальные пока молчат. Где их искать? Как найти? Кто докажет?.. Потрясенный и растерянный, я повел коров и буйволиц дальше, к дому Осман-бека.

Когда я вошел в нашу комнату, отец, к моей радости, был дома. Мать плакала от счастья, что отца выпустили.

— Я вам всегда говорил, что от беков добра не жди! Хотели упрятать меня в тюрьму, возвели на меня напраслину, будто я со злоумышленниками поджег дом Гани-бека.

— Будь прокляты эти беки и их дети, и пусть предки их не найдут покоя в могилах! — с болью и обидой сказала мать. — Всю жизнь мы работаем на них, не щадя сил, и не видим в ответ ничего, кроме подлости и предательства! Что с того, что человек невоздержан на язык? Как же можно хватать его, вязать ему руки и везти в тюрьму?

— Наверно, мне не удалось бы оправдаться, если бы в дело не вмешался Гасан-бек. — Сидя на коврике, отец ел плов, который ему приготовила мать, и неторопливо рассказывал: — Понимаешь, Нэнэгыз, стало известно, что Гани-бек соблазнил жену своего караульщика, охраняющего двор и дом. А караульщик узнал об этом и поклялся отомстить Гани-беку. Он, как видно, выжидал и выбрал удобный момент, когда никого в доме не было. Парня уже, кажется, поймали. А Гасан-бек…

Но мать не дала ему досказать.

— А ты верь больше ему!.. Что Гасан-бек? Что еще от него ждать, когда он вместе с приставом увез тебя?! Чует мое сердце, что он что-то затевает!..

— Тебе уже мерещатся всякие напасти! Пойми, Гасан-бек специально увез меня, полагая, что наемные убийцы будут убирать неугодных бекам людей. Вот и решил меня уберечь. Но это еще не все! Теперь, со смертью несчастных Акбера и Шукюра, снова начнется следствие. Здесь нам оставаться опасно, всплывут мои бакинские дела, тогда уж несдобровать мне. Возможно, что снова явятся за мной, но уже без Гасан-бека… Кто за меня поручится?

Мать сникла. И, уже понимая, что дело решено, согласилась и не стала упорствовать.

— Так куда теперь нам путь держать? — тихо спросила она.

— Прямо в Чайлар, — улыбнулся отец, — к дочкам. Видимо, аллах против нашей поездки в Баку. Так что надо двигаться в Чайлар. Завтра потихоньку соберем вещи, чтобы никто не заметил, а вечером, как стемнеет, отправимся в путь. — Он задул лампу и начал раздеваться.

— Деде-киши, прошу тебя, если ты и в Чайларе не будешь сидеть тихо, то, ради аллаха, не заставляй нас отправляться в этот долгий и неспокойный путь. — По голосу матери чувствовалось, что она радуется скорой встрече с детьми. — были бы у нее крылья, она бы тут же полетела в Чайлар.

— Я думаю, жена, ни наш караван, ни наши тяжело нагруженные верблюды не привлекут внимания грабителей.

Отец понимал, что мать безмерно удовлетворена его решением, и не хотел омрачать ее радость напоминаниями о своем упрямстве и несговорчивости. А я подумал, что снова нас ждут трудные дороги, но, как и мать, в душе радовался, что скоро увижу сестер и племянниц. Грустно лишь, что я расстаюсь со своим другом Керимом: обрел его и снова теряю.

ТОСКА ПО ДЕТЯМ

В последнее время отец часто говорил, что для Карабаха настали черные дни. Да, поистине деньги потеряли цену, а люди — достоинство.

Мы покидали Учгардаш с радостью, но отец беспокоился о Бахшали и Гасан-беке. Времена такие, что люди из-за денег готовы убить родного брата, прислуживают тому, кто больше обещает.

Поздно ночью, когда все в доме и во дворе стихло и на небе еще не появилась молодая луна, мы, нагрузившись своим скарбом, тронулись в путь.

Миновали овраг, возле которого я пас скот. Оставили позади место, названное кем-то Бекским колодцем, хотя колодца там и в помине нет. Намеревались обойти Агдам с левой стороны.

В ночной тишине взвился к небесам жуткий, протяжный вой — кричали шакалы. Отец успокаивал мать, но она снова, как в прошлый наш побег, крепко схватила меня за руку, будто именно на меня собирались напасть голодные шакалы.

Было прохладно. Постепенно становилось холоднее. Какое-то время мы шли берегом обмелевшей горной речушки, а потом по камням переправились на другой берег и вскоре выбрались на дорогу, недавно проложенную и не до конца вымощенную камнем. Отец сказал, что мы уже миновали Агдам, оставив его справа.

Вдали замерцали какие-то огоньки, и мы решили идти на свет. Приблизившись, увидели, что это горят костры, разожженные чабанами. Тут же нам навстречу бросились огромные собаки и, приседая от ярости, принялись нас облаивать. Но сразу же раздался окрик чабана, и собаки были отогнаны. Перед нами в неровном свете костра возникла огромная фигура чабана: он был в высокой лохматой папахе, казалось — он держит на голове живого ягненка.

Чабан недовольно спросил нас, кто мы такие и почему бродим по ночам с таким тяжелым грузом.

Отец спокойно ему объяснил, что мы шли в село Горадиз, но сбились с пути и плутали всю ночь.

Это объяснение успокоило чабана.

— Если бы вы пришли немного раньше, — посочувствовал он нам, — вас захватила бы арба, она направлялась в вашу сторону. Жаль, опоздали… Но если вы немедля сразу же пойдете по этой тропинке, то срежете путь и нагоните арбу.

Отец попросил чабана проводить нас, иначе мы бы снова заблудились в темноте. Чабан согласился и, крикнув товарищам, что скоро вернется, пошел вперед. Он вел нас по тропе, которая петляла, то взбираясь на холмы, то спускаясь с них. Дорога была каменистой, промытой горными потоками.

С холма мы неожиданно услышали скрип колес арбы и голос возницы, который что-то напевал. Чабан пошел наперерез и нагнал арбу. Тут и мы подоспели. Чабан объяснил вознице, в чем дело, и усадил нас в арбу. Отец поблагодарил его. Аробщик, не говоря ни слова, взмахнул кнутом, и мы поехали.

Было темно, только хорошее знание дороги и привычка помогали лошадям угадывать путь. Я не мог себе представить, каким образом возница узнает, верно ли они идут.

Лошади побежали рысью. Нас трясло и подбрасывало в арбе, нужно было крепко держаться за край борта, чтобы не вылететь на полном ходу. Нам уже не холодно, а скорее жарко. Мы молчали, не в силах вымолвить и слова. Нам конечно же повезло, что мы уселись в эту арбу: путь, который мы выбрали, был долгим и трудным, и никто не мог предугадать, какие неожиданности могли нас ждать.

Мы проехали с полчаса, когда возница в первый раз раскрыл рот и стал задавать обычные вопросы: кто мы и откуда, куда и зачем?

Отец отвечал нехотя и уклончиво, а когда аробщик сказал, что сам он из соседнего с Эйвазханбейли села, то и вовсе замолчал. Возница ехал на молоканский базар.

Я спросил, кто такие молокане.

Он объяснил, что молокане — сектанты, отделившиеся от русской церкви и выселенные царем на Кавказ еще сто лет назад, наверно. Они, мол, живут обособленными деревнями, сохраняя свою веру. Но такие же хлебопашцы и скотоводы, что и местные мусульмане. «Народ трудолюбивый и честный», — добавил возница.

Из больших мешков, которые были сложены на арбе, вылезала солома, но возница не сказал, зачем он едет на базар; очевидно, продавать.

Арба теперь ползла вверх, лошади с трудом одолевали крутизну. Когда мы поднялись на перевал, взошла луна и осветила все вокруг. Насколько хватало глаз, во все стороны раскинулась карабахская долина. Здесь, на перевале, ветер был сильным и порывистым. Не успели мы налюбоваться картиной, раскинувшейся перед нашим взором, как начался спуск. Дорога становилась все хуже. Наконец мы спустились в низину; слышно было, как в недалеком ущелье шумит ручей.

— Это Ханашен, половина пути до Молокана.

Мы поняли, что возница имеет в виду путь от Эйвазханбейли, но на всякий случай отец спросил:

— Когда же мы будем в Молокане?

— С помощью всевышнего, если все будет хорошо, то завтра к полудню. А что у вас за дела на базаре, едете что-нибудь купить или продать?

— Нет-нет, там у нас знакомый есть, мы к нему едем. — Отец не стал говорить, что мы собираемся в Горадиз, но аробщик сам напомнил об этом:

— Как видно, вы беженцы. Теперь много таких. Только вот понять не могу, почему вы в такую пору покидаете теплый Карабах и направляетесь в Горадиз?

— От теплого очага мы бы не убежали. Недаром говорят: где человеку хорошо, там для него и рай. Разве не так?

— А о чем я толкую? — удивился аробщик.

— К детям спешим, добрый человек, к детям. — Отец придвинулся ко мне, обнял меня за плечи: — Ты не замерз, сынок? — И снова обратился к вознице: — А у тебя есть дети?

Тот рассмеялся:

— Холост я, дядя.

Теперь мать удивленно посмотрела на него:

— Как терпит сердце твоей матери, что ты в таком возрасте и все еще холост?

— Моя мать давно умерла.

— А отец?

— В прошлом году последовал за ней.

— Ну, раз ты один, ты всюду будешь сыт, — сказал отец. — А у нас еще три дочери с детьми. Мы спешим к ним, чтобы собраться вместе.

— У меня тоже забот хватает, — отозвался аробщик. — Гоняю арбу по дорогам, чтобы заработать на хлеб насущный для двух сестер и трех братьев. Самому старшему из них тринадцать, уже пасет господский скот, помогает мне содержать и кормить остальных малышей.

— Пусть аллах наградит тебя долгой жизнью, — сказала мать. — Сейчас ты их кормишь, а вырастут — станут опорой тебе.

— Ради них я подсекаю свою жизнь косой под корень.

Луна все еще ярко светила в вышине, но постепенно стал розоветь горизонт на востоке. Свежесть раннего утра проникала под одежду, холодила головы и лица. Мы перебрались через речку, колеса арбы громыхали по камням, выбивая дробь на наших спинах.

Показалось солнце.

У самого въезда в Молокан мы сошли с арбы и сложили свою поклажу у какого-то забора.

Не говоря ни слова, мать достала сотенную царскую бумажку, вырученную от продажи винтовки с патронташем и осла (которую берегла на черный день), и протянула аробщику.

Аробщик с удивлением смотрел то на отца, то на мать.

— Люди добрые, да вы что? Эта сотенная отправилась к шайтану, так же как и сам царь Николай! Разве не знаете, что сейчас и правительство другое, и деньги другие?

Отец молча сунул сотенную в карман и дал вознице сорок рублей, которые мы получили от Гасан-бека.

Взяв деньги и держа их в вытянутой руке, аробщик покачал головой:

— Маловато, дядя.

— Мало или много, — с укоризной произнес отец, — это все, что у нас есть.

— Что теперь зря говорить? Но прежде чем залезаете в арбу, проверьте свой карман!

И уехал прочь, громыхая колесами.

Отец отправился на базар, а мы с матерью остались у своих вещей.

Невдалеке протекал арык, мы спустились к нему и умылись.

Мимо нас непрерывным потоком шли люди, ехали повозки и арбы. Все они двигались к центру города. Мать достала иглу и нитки и прямо на мне стала зашивать дыру на штанах, которые я продрал на колене. А люди все шли и шли. Но тут появился отец. Он был весел.

— Нам повезло. Я нашел односельчанина, и он приглашает нас к себе.

Нагрузив на себя вещи, мы зашагали на базар. Там, возле одной из повозок, увидели Гумметали. Я хорошо его знал, так как его дом находился рядом с домом старого Абдулали, в котором была русская школа. Гумметали сердечно с нами поздоровался и пошутил, мол, бегство из Вюгарлы не сделало нас более красивыми, а одежду нашу — наряднее.

Гумметали считался в Вюгарлы человеком с достатком. Он ухитрился во время бегства вывезти почти все свое имущество. И эпидемия тифа ни его, ни членов семьи не коснулась. Жил он теперь в кочевье Курдмахмудлу и приезжал на базар, чтобы продать молочные продукты, которые сам изготовлял, и купить зерна.

Гумметали тотчас достал большой чурек, отрезал кусок сыра мотала и две полные горсти фруктов и протянул все это нам. Мы сытно поели.

После захода солнца, когда Гумметали закончил все свои дела, мы погрузились на его арбу и поехали по дороге, которая вьется рядом с рекой Кендалан.

Курдмахмудлу и Вюгарлы издавна связывала дружба. Те мимо нас гнали свой скот на эйлаги и останавливались на побывку в Вюгарлы. В летнее время часто бывало, что их парни и девушки приходили к нам в село повеселиться на каком-нибудь празднике. Мужчины спускались с эйлагов за продуктами. Правда, у нашей семьи не было знакомых в Курдмахмудлу, но зато теперь мы повстречали вюгарлинца, который в нынешних обстоятельствах оказался другом, что было особенно ценно.

Жена и сыновья Гумметали, его невестки — все радушно встретили нас. Мы провели в Курдмахмудлу два дня, отдохнули, отоспались. А на третий день отец сказал:

— Гумметали! Мы очень тебе благодарны и никогда не забудем твое добро. Но мы не можем злоупотреблять гостеприимством, ибо и сам знаешь: гость что воздух, его нужно вдохнуть, но непременно нужно и выдохнуть.

Гумметали нахмурился:

— Сейчас не то время, чтобы вспоминать подобные слова, но тебе, виднее, Деде-киши. Мы, слава аллаху, ни в чем недостатка не испытываем, зря ты так торопишься.

— Мои дочери в Чайларе, и мы хотим поскорее их увидеть. Материнское сердце больше не может выдержать разлуки. Прости нас, брат.

— Считай этот дом своим, если надумаешь вернуться. Но путника, который собирается уходить, нельзя задерживать, поэтому сложите свои вещи на арбу, а кто-нибудь из сыновей отвезет вас в Горадиз. Там много вюгарлинцев. Но мне ваш скорый отъезд не по душе, как говорится, так быстро с мельницы не уходят.

Мать всегда упрекала отца за неугомонность, а на сей раз промолчала. Если бы хоть кто-нибудь из нас догадывался тогда, что отец гонит время, торопясь навстречу собственной гибели. А впрочем, только ли отец?..

Я никуда не хотел идти. Нам здесь было хорошо. Опять нашлись люди, которые уважительно относились к отцу. Разве дорога не имеет конца? Не хватит ли скитаться? Но я не мог перечить отцу при постороннем и тоже промолчал. А отцу не сиделось на месте. Он задался целью вечно куда-то спешить. Я никак не мог понять, почему отец, горевший недавно желанием попасть в Баку, теперь неудержимо стремится в Горадиз.

Несколько часов арба, запряженная двумя быками, везла нас по дороге, спускавшейся с гор в низину. Во второй половине дня мы въехали в Горадиз.

Мне было лет восемь или девять, когда кто-то из наших односельчан купил граммофон. Почти все жители нашего села побывали в том доме, и каждый слушал, как из большого ящика с гигантской трубой чей-то живой голос пел: «Прекрасен Карабах, а в нем — село Горадиз!» Мне на всю жизнь запомнилась и мелодия песни, и ее слова. И вот я въезжал в это село.

И я понял, что Горадиз стоит того, чтобы о нем пели песни. Расположенный в широкой живописной долине, со всех сторон окруженной горами и холмами, с прямыми и ровными улицами, на которых светлые чистые дома прятались в тени садов.

Как только весть о нашем приезде разнеслась по селу, земляки поспешили к нам. Каждый хотел поздороваться, спрашивал о здоровье, всем было интересно узнать, в каких краях мы были и как нам жилось.

Мы выгрузили вещи из арбы и попрощались с сыном Гумметали.

Нам показали пустовавшую лачугу, в которой мы и поселились.

В течение целой недели она с утра принимала гостей. Да, моего отца знали и любили. Как и в былые времена, вюгарлинцы приходили к нему посоветоваться, поговорить о жизни, о делах, о будущем. Вспоминали страшные дни бегства, рассуждали о дашнаках и мусаватистах, о возвращении в Вюгарлы, словом, обо всем, что волновало крестьян.

Кто-то из вюгарлинцев сказал, что мои сестры живут в деревне Гамзали, что на берегу Хакари-чая, неподалеку от Чайлара. Когда аксакалы села узнали, что мы собираемся туда, то стали наперебой нас отговаривать:

— Что вам там делать? Здесь намного лучше, чем там. — И дельный совет дали: — Пусть сын поедет за сестрами и привезет их.

Отец тут же согласился, но мать расстроилась: видимо, она не хотела, чтобы я уезжал один в такую даль.

Отец уловил беспокойство матери и заметил:

— Что ж, Будаг, слава аллаху, уже взрослый парень, он, думаю, справится.

Я согласился, и матери ничего не оставалось, как сказать:

— Что ж, поступайте как знаете, а своих дочерей я должна непременно увидеть, истосковалась душа! — И всхлипнула.

Мне предстоял путь в Чайлар, откуда совсем близко до Гамзали. Я должен был узнать, как там наши устроились и есть ли смысл ехать нам туда. Или же уговорить всех переехать к нам.

Решение ясное и разумное: или им сюда, или нам к ним.

ИБРАГИМ-КИШИ

Как и везде в мире, и в Горадизе жили — наряду со всякими — хорошие люди, и двух из них не могу я не вспомнить.

Человека, в чьем саду стояла наша лачуга, звали Ибрагим-киши.

Почему-то принято считать — об этом не раз говорили у нас в Вюгарлы, — что бездетные люди скупы и завистливы. Ибрагим-киши не имел детей. Трижды женился в надежде, что жена родит ему сына, но мечтам не суждено было сбыться. Однако несчастье не сделало его менее щедрым и добросердечным. Он рад был помочь каждому, кто испытывал в том нужду. Вот и нам помог — пустил жить на свой участок.

С первой минуты нашего знакомства он называл меня «сынок», отцу говорил «брат», а матери — «сестра».

Не прошло и недели, как Ибрагим-киши зашел однажды в нашу лачугу и заговорил с отцом:

— Деде-киши, ты видишь — у меня хороший плодоносящий сад, большой огород. В этом году аллах послал нам щедрый урожай. Я один со всеми делами никак не управлюсь. Если ты мне поможешь, то и сам заработаешь, и мой труд не пропадет даром. — Кивнув в мою сторону, он добавил: — А паренька мы устроим к русскому врачу, будет у него толмачом. Врач по-нашему говорить не может. Ну а сестра Нэнэгыз вместе с моими женами займется хозяйством. Что ты об этом думаешь?

Лицо Ибрагима-киши сияло добротой и чистосердечием. Отец улыбнулся:

— А что тут можно еще думать? Предложение для всех выгодное, спасибо тебе.

Ибрагим-киши не стал уточнять, что надо будет делать отцу, а предложил пойти с ним: все покажет на месте. Выходя из нашего жилища, он повернулся ко мне:

— Будаг, вечером я поведу тебя к русскому доктору.

Мать, как и всегда, прежде всего взялась навести порядок в домике: замесила песок и глину, замазала дыры, щели, залатала дверь, спросила известку и побелила домик и снаружи, и внутри. И домик уже нельзя было отличить от других. А потом пошла к роднику помыться.

Хозяева дали нам для воды высокий тяжелый медный кувшин. И мать попросила меня пойти к колодцу.

Горадиз нравился мне, а больше всего в нем — его вода. Мы брали ее из колодца, что рядом с нами (был еще один колодец), и вода в нем — чистая, ледяная и вкусная. В этой стороне Карабаха Горадиз — самое большое село. И красивое. И еще — чистое. Похожее чем-то на наш Вюгарлы. И здесь было две мечети и пять-шесть лавок, в которых всего было вдоволь.

А по вечерам, после целого дня трудной работы в поле или в саду, молодежь собиралась повеселиться: пели, плясали, играли, шутили. «Что ж, — думал я, — войдет в колею наша жизнь, и я тоже буду ходить вместе со всеми поиграть и пошутить. Детство мое было безрадостным, в отрочестве я знал только труд, может, молодость будет счастливой?»

Когда, наполнив кувшин, я шел домой, то мать неизменно выходила встречать меня, и в ее глазах я видел тоску: она думала. Я уже не однажды затевал разговор о моей поездке в Чайлар и Гамзали, но каждый раз возникали какие-то непредвиденные обстоятельства: то с арбой туго, то помочь надо Ибрагиму-киши, то еще чего. Тосковала не только мать; и отец часто выглядел грустным, хотя жизнь наша как будто налаживалась. Но что сделать, чтобы развеять их грусть?

Мать подошла ко мне, чтобы помочь снять с плеча кувшин.

— О аллах, какой он тяжелый! — воскликнула. — Как же ты несешь его, Будаг?

Но я понял по ее голосу, что мать рада, что я окреп и стал сильным.

Потом она налила воду в пиалу и выпила.

— Ух какая холодная! Не сравнить с колодезной в Учгардаше, а с водой из арыка Алимардан-бека и вовсе. Ту и пить не хотелось!

— Ну как, мама, нравится тебе здесь? — ухватился я за ее мысль.

Она улыбнулась:

— Если конец будет добрым, то начало хорошее.

— А ты сомневаешься, каким будет конец?

— В Эйвазханбейли Алимардан-бек тоже поначалу был неплох. А в Учгардаше Вели-бек так принял нас, что я стала думать, что мы теперь не беженцы. Теперь Ибрагим-киши говорит с нами так, словно он родной брат твоему отцу. Но, повидав Алимардан-бека и Вели-бека и зная, чем обернулись при прощании их добрые слова при встречах, я уже никому не верю и ни на кого не положусь.

Слушая мать, я вспомнил слова отца, которые он сказал в Эйвазханбейли, а потом повторил в Учгардаше: «Людские сердца покрываются ржавчиной, как железо, и зеленеют, как окислившаяся медь».

Мать помолчала, а потом добавила:

— Людей узнают теперь по карману, как сказал тот парень, что привез нас в Молокан. У кого есть деньги, тому все двери открыты.

И снова о моей поездке — ни слова. Ни я не напоминаю, ни она не говорит. Все еще боится отпускать меня одного — не иначе.

Вечером отец принес охапку дров, а на них лежали две дыньки и арбуз. Мать подхватила дыньки и понесла в дом. А я взял было арбуз, но он выскользнул у меня из рук и раскололся, распавшись на две красные сахаристые половинки. Я стоял огорченный, но мать подняла их и тоже отнесла в дом.

Досыта наелись мы в тот вечер арбузом и дыней.

Мысль, что скоро за мной зайдет Ибрагим-киши и поведет к русскому доктору, не покидала меня. Но к нам заглянула старшая жена Ибрагима-киши и сказала, что доктор уехал в Молокан за лекарствами и приедет через несколько дней.

Жены Ибрагима-киши жили дружно, как сестры. Нам казалось, что все трое горюют о своей беде и жалеют доброго Ибрагима-киши. Я ни разу не слышал, чтобы жены ссорились между собой или со своим мужем. И всегда они вместе хлопотали по хозяйству.

Наконец день, когда можно было пойти к доктору, наступил. Ибрагим-киши повел меня к нему.

«Но как же с поездкой к сестрам, если я буду работать у доктора? — подумал я. — Но молчат родители: видимо, так надо», — решил я.

На втором этаже большого двухэтажного дома доктор и его семья занимали три комнаты. В одной доктор принимал больных, в двух других они жили.

Доктор поговорил со мной по-русски и остался доволен моими знаниями. Не скрывая радости, он сказал, что парень, который у него работал, его не устраивает.

— Он плохо знает русский язык, — сказал он после недолгой беседы. — Я сегодня же скажу ему, чтобы поискал другое место. А ты приходи ко мне послезавтра. Твои обязанности будут заключаться в следующем: ты будешь переводчиком между мной и больными, будешь помогать жене по хозяйству — наколешь дрова, принесешь воду. В месяц я буду платить тебе сто пятьдесят рублей, это не маленькие деньги (я и сам знал), и столоваться будешь с нами. Предупреждаю, в первые дни дел всегда много, а сейчас тем более: в деревне вспышка брюшного тифа!

В этот день, ложась спать, я почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Такое же счастье испытал я, когда отец вернулся из Баку.

Но счастье было недолгим. Сильно разболелась голова, стало жарко. Я выпил полкувшина холодной воды, но легче не становилось. К вечеру я стал метаться в жару.

Позвали доктора. То, против чего он собирался бороться вместе со мной, начиналось именно у меня.

— У мальчика тиф… — Мать побледнела. — Не волнуйтесь, я вылечу его. Но вы сами остерегайтесь инфекции.

Я увидел, что, выходя от нас, доктор вытер руки собственным полотенцем, которое было влажным.

Я бредил. Горел в огне. Когда бы я ни открывал глаза, всегда рядом видел отца. Потом я провалился куда-то и не помню, что со мной было и сколько времени был в забытьи.

Очнулся я, по-видимому, через много дней. Когда открыл глаза, то увидел, что в комнате много людей. Женщины плачут. Лицо матери в глубоких царапинах, волосы в беспорядке падают на лоб, голос охрип, огрубел. И слова ее, от которых сжалось сердце:

— Ты бросил меня на произвол судьбы! Ты разрушил наш очаг! О неверный, разве можно покидать нас в такое время? Как же теперь быть нам? Я не могла пережить разлуку с дочерьми, что же теперь я буду делать, как перенесу горе?

Я хотел позвать маму, но не было сил шевельнуть языком. Я услышал, как пришел вюгарлинский молла Эхсан, живущий теперь в Горадизе. Женщины встали. Когда молла Эхсан начал читать заупокойную молитву, боль пронзила меня: отец! В глазах у меня потемнело, и я снова впал в беспамятство.

Однажды ночью внезапно проснулся от женского плача. Мать всхлипывала, ее рука поглаживала мой лоб. Увидев, что я открыл глаза, она вздрогнула, а потом тихо произнесла:

— Будаг!..

Вместо ответа я поцеловал ее руку, и она прильнула к моей груди, сдерживая рыдания.

— Слава аллаху, что ты выздоровел! — зашептала она. — Аллах услышал мои молитвы!

Я ни слова не говорил об отце, чтобы не напоминать лишний раз о нашем горе. И без того, обессиленный болезнью, я чувствовал, что сердце мое разорвется от боли, не выдержит несчастья, которое обрушилось на нас. Кружилась голова. Стучало в висках. Во всем теле слабость. И мать, жалея меня, не хотела, чтобы я до поры до времени узнал о нашей беде.

Изо дня в день мне становилось лучше, но и я и мама избегали говорить об отце. И никто из приходивших к нам, а их становилось все меньше, не упоминали имени отца. Очевидно, боялись, что черная весть подкосит мои силы. Как будто молчание что-нибудь меняло или могло примирить с постигшей нас утратой.

А я думал о том времени, когда силы физические помогут мне пойти на кладбище к отцовской могиле и, по обычаю мусульман, я смогу приложиться лицом к могильному холмику, поцелую надгробный камень. Но как сказать об этом матери, как произнести слова, что я знаю о нашем несчастье и хочу отдать отцу сыновний долг?

А мать ежедневно, как только солнце начинает клониться к закату, звала пять-шесть женщин, и они причитали, разложив перед собой отцовскую одежду. Когда я увидел отцовский пиджак и брюки, в которых он вернулся из Баку и которые носил до самой смерти почти бессменно, меня снова пронзила острая боль. Сердце разрывалось, когда я смотрел на чарыхи, истоптанные в стольких трудных переходах. На скольких дорогах они оставили свой след?

И папаху свою он носил с честью и достоинством. Была в отце какая-то прямота, которая рождала готовность до самого конца идти по избранному пути, не делая уступки никому. Иногда эта готовность оборачивалась неблагоразумием, но отец не мог свернуть с пути, который казался ему единственно правильным. Он по-своему понимал законы благородства и неуклонно следовал им.

Женщины плакали и причитали, рассказывая, как он умирал и как сокрушался при виде больного сына. И как призывал смерть к себе во имя моего исцеления. И тут вдруг одна из женщин прервала рассказ, заметив, что я застыл от горя:

— Мальчик только что встал на ноги, перестаньте, ради аллаха, мучить его!

Когда оплакивание закончилось, перед уходом каждая подошла ко мне, прижала к груди, выражая соболезнование:

— Да будет эта потеря последней!

— Благодарение аллаху, что очаг в доме не погас, есть кому продолжить род!

Первые слова были произнесены, и мы с мамой остались одни в нашем домике, где после смерти отца стало сумрачно и неуютно. Но мать по-прежнему не говорила ни о последних днях отца, ни о его болезни. А дня через два, тяжело вздохнув, сказала:

— Послезавтра сороковой день, надо пойти на могилу отца.

И снова Ибрагим-киши протянул нам руку помощи. Мы поехали на кладбище на его арбе. Везли халву, чтобы угостить нищих и сирот, которые специально приходят на кладбище в поминальный день — четверг.

Вот и могила отца. Я подошел к ней и не смог сдержать слезы. Земля на холмике была еще свежей. Вместо надгробья — два скромных серых камня, которые в день похорон установил на могиле Ибрагим-киши. Сейчас столько хоронят, что уже через месяц могила могла бы потеряться, и тогда не найдешь, где отец похоронен.

Я решил попросить Ибрагима-киши договориться с кем-нибудь, кто сможет высечь надпись на камне, достойную отца. И мать была согласна со мной.

В тот вечер в дверях нашего домика появились доктор и его жена. Они выразили нам слова сочувствия, а доктор добавил, что рад моему выздоровлению. Не понимая, о чем говорит доктор, мать рассказала мне, что русский доктор сделал все, что мог, но спасти отца не удалось, аллаху было угодно призвать его к себе.

От доктора мы узнали, что у нового правительства, которое на словах называет себя народным и говорит, что печется о нуждах народа, нет денег на содержание врачебного пункта в Горадизе. Пункт закрывается. Доктор и его семья уезжают в Баку.

— А разве дорога на Баку уже открыта? — спросил я.

— Да, уже дней пятнадцать, как открыли, — ответил доктор.

Мы простились с ними, я искренно горевал, что доктор уезжает. А вечером, укладываясь спать, я обнаружил под подушкой деньги — сто пятьдесят рублей, как раз столько, сколько доктор обещал мне платить в месяц.

Мы с матерью поняли, кто нам оставил их. Но когда он успел это сделать, мы не знали: наверно, в тот момент, когда мы с матерью выходили ставить самовар.

— Хорошие люди, — вздохнули мать, а я добавил:

— Поэтому им и не везет! И нам тоже. Я думал, работа у доктора пойдет нам всем на пользу, но судьба распорядилась иначе.

Когда я попросил Ибрагима-киши найти человека, который смог бы высечь надпись на камне, он сказал, что уже думал об этом и верного человека нашел. Только хорошо бы кто-нибудь сведущий написал на бумаге все правильно, тогда каменотес воспроизведет надпись.

Молла Эхсан сказал, что почтет за честь написать эпитафию, и спросил меня:

— Что, если мы напишем: «Деде-киши был смелым человеком»? Тебе это нравится, сын покойного?

А Ибрагим-киши посоветовал с другой стороны камня высечь ружье: отец-де был храбрым человеком.

Но я не согласился с ними.

— Жизнь моего отца прошла в Баку. Он был рабочим и любил этот город. Он не ходил воевать с ружьем в руках. Те наши односельчане, которые вместе с ним были в Баку, говорили, что каждый раз, когда отец надевал на голову папаху из бухарского каракуля и шел вперед, за ним шли люди. И еще превыше всего отец ставил честь. Поэтому я прошу с одной стороны камня высечь папаху — символ мужского достоинства, а на той стороне, где будет стоять его имя и имя его отца, написать такие слова: «Деде-киши жил с честью, повинуясь велению совести».

Ибрагим-киши обнял меня и поцеловал в лоб.

— Очаг Деде-киши не погаснет, — сказал он. — У него достойный сын!

— Слава аллаху, хорошего сына вырастил Деде-киши. Пусть это будет последнее горе в их доме, — грустно произнес молла Эхсан.

* * *

Чувствовалось приближение осени — по вечерам становилось холоднее, небо затягивали тучи.

Ибрагим-киши был очень занят, и, конечно, у него не оставалось времени для нашей осиротевшей семьи. Заканчивалась уборка урожая в его саду, на винограднике, бахче и огороде. Он то отвозил на молоканский базар арбу с корзинами винограда, то доставлял в Гырахдан арбузы и дыни. Он был главой большого дома, и ему заботиться о своей семье. В нашей тоже есть мужчина, это я, и мне думать о пропитании семьи.

Как-то я сказал матери, что теперь, когда нас ничто не связывает с Горадизом, может быть, разумнее переехать в Чайлар к сестрам? Нам легче перебраться к ним, чем им к нам.

Мать покачала головой, глаза ее наполнились слезами.

— Сынок, — заговорила она после некоторого молчания, — как же мы уйдем, бросив могилу отца? Лучше поезжай в Чайлар один и перевези сестер сюда. Пусть все наши могилы теперь будут здесь. Видно, так написано у нас на роду.

Мог ли я спорить с матерью в тяжкие для нас дни? Смерть отца сблизила нас. Мать для меня самый дорогой человек на земле, и о чем бы она теперь ни просила, я не мог ей отказать.

Мы порешили, что, когда Ибрагим-киши вновь соберется в Гырахдан, я поеду с ним, а уже от Гырахдана до Чайлара дойду пешком.

Мы так и сделали. В Гырахдане Ибрагим-киши остался торговать, а перед тем, как мне уйти, посоветовал, чтобы после Геяна я был осторожен — на той дороге орудуют разбойники.

За полтора дня я добрался до селения, где видели моих сестер. Но в Гамзали я никого не застал. Мне рассказали, что муж моей младшей сестры Гюльсехэр, Махмуд, умер от тифа, а мою любимую сестричку прошедшим летом похитили какие-то разбойники, с тех пор она сгинула. Абдул, муж Яхши, увез ее и детей в Карабах, в селение Ишыглы. Им сообщили, что мы там, и они хотели соединиться с нами. Следом за Абдулом тронулись и Гюльянаг с мужем.

Я не знал, как я вернусь в Горадиз и что скажу матери. Судьба явно не благоволила к нам. Новая беда тяжким грузом ложилась на наши плечи.

Я вернулся в Горадиз через Гырахдан. Дорога туда и обратно заняла меньше недели.

И здесь узнал печальную новость: возвращавшегося из Молокана Ибрагима-киши убили бандиты. В нашем дворе снова стоял траурный плач.

Ненамного пережил отца Ибрагим-киши. Но больше, чем смерть нашего доброго хозяина, меня расстроила болезнь матери.

СИРОТА

Я решил скрыть от матери, что узнал в Гамзали. Не мог я нанести ей еще один удар, поэтому сообщил, что все живы и здоровы и что в ближайшее время приедут к нам, как только уладят свои дела.

Болезнь матери напугала меня. Еще в Магавызе, видя, как тиф уносит людей десятками на тот свет, мы были встревожены. При первых же признаках болезни поднималась паника: головная боль, жар и ломота казались нам первыми симптомами болезни. Но у матери скорей всего была лихорадка. К сожалению, не было человека, который бы мог с уверенностью сказать, что у матери. День ей было плохо, на другой становилось легче. Когда жар поднимался, она ничего не брала в рот, а только жадно пила. И с каждым днем бледнела.

К счастью, у нас были деньги, оставленные доктором. На горадизском базаре я купил масло и рис, но матери вдруг захотелось супа из цыпленка. У наших односельчан были куры и цыплята. Но никто из соседей не захотел продать. Те самые люди, которые недавно вместе с матерью оплакивали отца и выражали нам искреннее сочувствие, теперь не хотели иметь со мной никакого дела. Может быть, они боялись, что мать больна тифом? И никто к нам теперь и на порог не ступал. Лишь ветер открывал наши двери.

Но что меня поразило больше всего, так это перемена, которая произошла с нашими хозяйками: всех трех жен покойного Ибрагима-киши будто подменили. На другой день после похорон своего мужа они занялись разделом имущества. Они бросили жребий, кому что достанется. Разделили сад, виноградник, бахчи и огород, но каждой казалось, что остальные две ее обманули. Они ссорились, ругались и таскали друг друга за волосы. Никто не хотел удовлетвориться долей, которая ей досталась. Они перерыли все вокруг, пытаясь найти место, где, как им казалось, Ибрагим-киши припрятал золото.

Всю посуду, которую нам дал Ибрагим-киши, они у нас отобрали. И та из вдов, которой среди прочего достался и наш ветхий домик, сказала, чтоб мы подыскали себе новое место и переезжали отсюда, так как она в скором времени собирается продать домик.

В Чайлар нам теперь идти было не к кому, и я не знал, что мне делать. Я решил, что с переездом можно пока повременить — ни у кого не поднимется рука выгнать из дома больную женщину. Значит, прежде всего мне надо ее накормить. Нужна посуда. И я отправился к нашему вюгарлинскому молле Эхсану: не смеет он мне отказать. После долгих поисков жена моллы дала мне маленькое медное ведерко. В другом конце Горадиза, где нас никто не знал, я купил двух цыплят. Но матери снова стало плохо. Она горела огнем, и при этом ее знобило, она не могла согреться, ее трясло. Я собрал все, что было теплого в доме, и укутал ее. Прошло не более получаса, как ей стало жарко и она разметалась в постели, сбрасывая все с себя. Просила пить, и я давал ей воду. Весь день ее лихорадило.

На следующее утро ей стало легче, и она попросила еду.

— Если бы у нас была простокваша, я бы попросила тебя, сынок, накрошить в нее зелень, положить немного отварного риса, и получилась бы довга — молочный суп. И ты бы поел, и я… — сказала она слабым голосом.

Я решил, что и простоквашу куплю в том дальнем конце села, где накануне достал цыплят. В Горадизе было много вюгарлинцев, но я не рискнул обращаться к ним, чтобы не терять зря время.

Вернувшись домой, я сделал все так, как мне сказала мать, и, посолив суп, дал ей. Мать ела с большим аппетитом.

Она сильно вспотела, но еда придала ей силы. Подозвала меня к себе и, когда я нагнулся, обняла за шею.

— У меня единственная просьба к аллаху: пусть заберет меня раньше тебя. Я хочу отправиться на кладбище на твоих плечах. — Из ее глаз полились крупные слезы.

— Не плачь, мама, ты будешь жить еще долго-долго. Лучше скажи, что тебе купить, ведь у нас есть деньги!

Мать с тоской взглянула на меня.

— Какие это деньги? — И, помолчав, добавила: — Бедный отец так и не почувствовал сладости сыновнего ухода за ним, Будаг, и ушел в мир иной с болью в сердце. — Она умолкла, и слезы снова градом полились из ее глаз.

— И я, и сестры повинны в том, что отец ушел от нас навсегда.

— Ну что ты говоришь, сынок?!

— Если бы мои сестры не расстались с нами, мы бы не приехали в эти края, и если бы я здесь не заболел тифом, отец бы не заразился.

— От судьбы не скроешься, сынок! — вздохнула она. Силы снова покинули ее, в изнеможении она откинулась на подушки.

К утру следующего дня ей снова стало хуже. Мне казалось, что она тает на глазах. Ей было плохо, а я не знал, как помочь, что предпринять, кого позвать на помощь.

А мне так много надо было у нее узнать!.. Меня мучило: что же говорил умирающий отец, может быть, велел что-нибудь мне передать? Помню, он однажды сказал, вспомнив Баку: «Будаг, я повезу тебя в Баку, и ты будешь там учиться, станешь или учителем, или инженером!» Я тогда запомнил это слово — «инженер». Мне оно нравилось, это слово.

Я отнес цыпленка в дом к молле Эхсану, и его жена приготовила суп. Торопливо отнес суп, пока он горячий, домой и сразу начал кормить мать. После нескольких ложек она устала, силы покидали ее. Она откинулась на спину, волосы разметались по подушке.

Мама всегда казалась мне красивее всех женщин в нашем Вюгарлы. Но теперь ее нельзя было узнать: запавшие глаза, под ними черные круги, нос заострился, на коже появился коричневато-желтый налет.

— Спасибо, сынок! Пусть аллах сделает тебя счастливым…

Она устала от трех ложек супа, а когда-то не знала, что такое усталость. Мать была такой работящей! Она никогда не сидела ни минуты без дела. И везде успевала, и всегда находила выход из, казалось, безвыходных положений. А я сижу рядом, вижу, что ей плохо, и не знаю, как помочь. Где же наши родичи? Где люди, которые все эти дни шли и шли сюда? Никого! Будто вымерло все село! Страх заразиться сделал людей черствее.

— Мама, — спросил я, — а где твои двоюродные братья? Они ведь тоже живут теперь в Горадизе? А племянницы отца где? Они приходили, когда болел отец?

— Увы, сынок, — вздохнула мать, — о чем ты говоришь? Всех точно сдуло… Но я их не упрекаю, боятся, что заражу их… Если бы не Ибрагим-киши, да упокоит аллах его праведную душу, да русский доктор, пришлось бы мне на своих плечах нести отца до самой могилы!

— А кто из вюгарлинцев был?

— Приходили многие, но из помощников — никого! Если бы… — И умолкла.

— Что — если бы? Что ты хотела сказать? Принести тебе что-нибудь?

— Если бы ты достал арбуз, сынок.

«Бахчи давно опустели. Можно купить на базаре, но до базарного дня не скоро. К кому же пойти?» — думал я.

Я пошел по селу, расспрашивая встречных и знакомых, у кого можно купить арбуз.

— У двоюродного брата твоей матери, — сказал мне сосед, — хорошие арбузы росли!

Идти? Не хотелось, но пришлось, хотя в успех я верил мало. Пришел, а он клянется-божится, что бахча его пуста, а все, что было, давно съели.

— Но у вас же под боком бахча покойного Ибрагима-киши?

Я ушел не простившись. Куда идти? Домой без арбуза я вернуться не мог.

Сзади кто-то окликнул меня. Я не обернулся. Кто может звать меня, зачем?

И снова послышался голос и быстрые шаги за спиной.

— Ты не слышишь, Будаг?

Я обернулся. Меня догнал сын маминого двоюродного брата — с ним мы вместе учились в вюгарлинской русской школе. В его руках был арбуз.

— Вот, возьми… Только ничего не говори моему отцу.

Я не знал, как выразить свою благодарность.

— Чтоб тебе никогда в жизни не пришлось видеть слезы на глазах твоей матери! Чтоб никогда ты не знал тяжких минут! Будь ты счастлив, что не пришлось мне возвращаться к матери с пустыми руками!

Я помчался домой, бережно прижимая арбуз к груди. Открыл дверь и прямо с порога крикнул:

— Смотри, мама, какой арбуз я тебе принес! Сейчас разрежу его!

Мать повела глазами в мою сторону, но ничего не сказала.

Я разрезал арбуз на две половинки. Одну половину освободил от зеленых корок, очистил от косточек и принес в тарелке к постели. Хоть силы матери были на исходе, она с удовольствием, кусочек за кусочком, смаковала сочную мякоть.

Я устал. Давали о себе знать последствия болезни, и у меня кружилась голова, болела поясница и ноги.

Как только мать отставила тарелку с недоеденным арбузом в сторону, я улегся в постель, накрылся с головой одеялом, чтобы быстрее согреться. В эту ночь меня одолевали кошмары, снилось давно забытое и то, чего еще не было. Куда-то я бежал, кто-то меня догонял…

Утром, когда в нашем низком домике было еще полутемно, я поднял голову и посмотрел в сторону материнской постели. Мать еще не проснулась, и я решил не вставать, пока она меня не позовет. И снова сон навалился на меня.

Было совсем светло, когда я поднялся. Посмотрел на мать. Она лежала неподвижно, с открытыми глазами и открытым ртом.

— Мама!

Я бросился на колени перед постелью и прикоснулся губами к уже похолодевшей руке. Рыдания душили меня. Я еще не вполне осознавал всю непоправимость случившегося, не хотел верить, что это навсегда.

Как быстро люди узнают о смерти! Еще вчера лишь ветер открывал нашу дверь, а люди, и малознакомые, и вюгарлинцы, обходили нас стороной, чтобы, не дай аллах, и ветерок не мог донести до них дыхание матери, а сегодня… Не прошло и получаса, как в комнатку нельзя было протиснуться. Здесь были и наши близкие родственники — двоюродные братья матери, и дальние — племянницы отца, и вюгарлинцы, и горадизцы. Все друг другу задавали один и тот же вопрос: «А чем болела бедняжка?» Но кто мог им ответить?

Кроме моллы Эхсана и его жены, я никого не хотел видеть, не хотел разговаривать ни с кем.

Тем, кто обмывал мать, я отдал ее вещи, а могильщику — отцовскую одежду. Мне было физически больно оттого, что саван матери был из грубого, жесткого полотна. Какой-то незнакомый мне человек помог отвезти тело матери на кладбище.

Мать похоронили рядом с отцом.

Из тех денег, что остались еще у меня, я отдал двадцать пять рублей молле Эхсану и попросил его позаботиться о надгробье.

Молла Эхсан сказал, что, по его мнению, хорошо бы высечь на могильном камне кроме имен матери и отца и какой-нибудь рисунок, например косы.

— Молла Эхсан, — сказал я, — как вы все знаете, мать моя была не из тех женщин, чья жизнь прошла в заботах о своей красоте. Всю свою жизнь мать работала не покладая рук и сама вырастила своих детей. Поэтому, если сумеешь, высеки на оборотной стороне камня две женские руки.

После погребения молла Эхсан повез меня к себе в дом. Жена моллы расстелила скатерть. Как в тумане я выпил два стакана чая с сушеными плодами шелковицы, но есть мне не хотелось.

С сухими покрасневшими глазами я лежал в нашем маленьком домике и смотрел в темноту, вспоминая шаг за шагом нашу жизнь в Вюгарлы без отца, возвращение его домой, наше бегство.

Жизнь в Вюгарлы теперь казалась мне такой безоблачной и счастливой… Я еще не решил, что мне делать, но было ясно, что отсюда я должен уйти.

Солнце возвестило, что настало утро. Только для матери уже больше никогда не взойдет солнце, больше она не будет жаловаться ни на жару, ни на холод.

Надо было начинать жить самостоятельно. Я пересчитал оставшиеся у меня деньги, их могло хватить дня на два, потом вынес из домика материнскую постель и разложил на земле, чтобы просохла под солнечными лучами.

За моей спиной послышались шаги. Обернувшись, я увидел моллу Эхсана. Он принес приготовленный его женой обед и, поставив у двери два небольших казанчика, заглянул в комнату.

— Тебе нельзя здесь оставаться, Будаг, — сказал он. — Ночи уже холодные, а в домике нет очага. Да и никто не знает, отчего умерла твоя мать. Благодарение аллаху, что ты до сих пор не заразился… — Он помолчал, а потом решительно сказал: — Вот у меня несколько долек чеснока. Многие говорят, что болезни не выносят запаха чеснока. — Он протянул мне эти дольки. — Держи их всегда при себе!

Я не шелохнулся. Он положил чеснок на крышку казана и сказал, уходя:

— Когда посуда освободится, принеси ее к нам домой.

Молла Эхсан знал, что в домике мне оставаться нельзя, знал, что мне не к кому пойти, но ему и в голову не пришло предложить мне пожить у него, а ведь он самый добрый и отзывчивый из всех вюгарлинцев, которые жили в Горадизе.

Смерть близкого человека меняет взгляд на многие вещи. И отношение к людям. Вот молла Эхсан. Мне бы быть ему благодарным за все, что он сделал для нас, а в душе моей поселилась обида… Или двоюродный брат матери… Когда-то в Вюгарлы они были частыми гостями в нашем доме. А когда вернулся отец — дневали и ночевали у нас. Но теперь я не знал, стоит ли с ними вообще говорить о моей дальнейшей жизни… Грош цена их советам!

А как часто я ссорился по пустякам с мамой, был недоволен ею, хотел от нее убежать…

После смерти отца я хотел увезти ее из этих мест в Вюгарлы, но теперь я знал, что не смогу уйти из Карабаха, не смогу покинуть могилы отца и матери. Кто будет за ними ухаживать? Кто будет заказывать молле чтение молитв над этими могилами?

Буду жив, дал я себе клятву, каждый год в октябре буду приезжать в Горадиз, чтобы полить могилу матери водой, которая умерла, так и не утолив жажду.

«Не ропщи, — сказал я сам себе, — тебе принесли еду! В следующий раз это будет не скоро!» Во мне вдруг разыгрался аппетит. Я открыл крышку казана — в нем оказался плов с курицей, во втором — суп. Поверх плова лежали вкусные лепешки. Я поел, а потом пошел к колодцу вымыть посуду. Проходя мимо водоема, который был недалеко от колодца, я увидел, что женщины моют паласы, расстелив их на траве. Я вспомнил, что мать, чтобы подработать, бралась за эту тяжелую работу — мыть паласы. Словно воочию я увидел, как она взваливала на спину этот груз, набухший от воды, и мне стало ее снова жаль, будто она жива.

Вымытую посуду я вернул молле Эхсану, поблагодарил за еду, медленно побрел к себе.

Солнце уже садилось. Прохладно. Над крышами домов стелется дым. Навстречу попался старик, который шел после ритуального омовения перед вечерней молитвой. Вдоль реки раскинулись фруктовые сады. «Странно, — подумал я, — почему это долину называют ореховой? Наверно, раньше здесь была ореховая роща».

Я ускорил шаг.

В воротах меня встретила вдова Ибрагима-киши, хозяйка домика, в котором мы жили. Она предупредила, что сегодня я еще могу здесь переночевать, а завтра сюда придут новые хозяева, она продала домик.

— Я бедная вдова, — добавила она, — и знаю, что заплатить за то время, что вы здесь жили, тебе нечем. Взамен платы я взяла ту постель, которую ты разложил проветрить и посушить на солнце. Тебе она все равно ни к чему. Прощай… и да поможет тебе аллах!

Наступила ночь, последняя ночь в жилище, которое видело смерть отца и матери. Вот он, двор Ибрагима-киши, который был так добр к нам! И его уже нет. Растащили, разорили его гнездо. Мир и покой, царившие здесь, уступили место брани и ненависти.

Еще я подумал о том, как много смертей за последнее время, свидетелем которых я был.

Думы не давали мне заснуть. Как жить дальше? А главное — где?

Рано утром я поднялся к кладбищу, чтобы в последний раз взглянуть на родные могилы. Погладил рукой папаху на могильном камне отца:

— Прощай, отец, прощай, мама! Пока жив — не забуду вас. Хоть буду далеко от ваших могил, но вы — в моем сердце. И думы о вас будут утешением мне. И в трудную минуту, и в дни радости я буду помнить о вас. Как я хочу быть достойным и тебя, отец, и тебя, мама! Благословите меня в мой дальний путь. Душа горит желанием возвести над вашими могилами мавзолей с куполом, но у меня нет такой возможности. Если бы я был здесь, то каждый день навещал ваши могилы, а сейчас не знаю, когда смогу прийти сюда. Я оставляю вас одних под этим небом. Никогда не забуду твою честность, отец! Никогда не забуду твои руки, мама!

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВТОРОЕ

РАФИ

Стояла осень 1919 года. Горадизский базар был многолюден. На верблюдах, ослах, лошадях и волах сюда съехалось множество жителей из окрестных сел и скотоводов-кочевников, проделавших путь издалека.

В крытых фургонах привезли на продажу зерно молокане. Кочевники продавали сыр мотал, коровье и буйволиное масло, другие — курдючных баранов и овец. Приближалось время, когда во всех домах делали заготовки на зиму, Все старались купить барана или овцу с большим курдюком; баранье мясо пережаривалось и плотно укладывалось в большие глиняные кувшины, а потом заливалось растопленным бараньим жиром. Приготовленное таким образом мясо держалось всю зиму.

Торг шел и в рядах с зерном, где продавали пшеницу, ячмень, рис, просо. Деньгами почти никто не расплачивался, да и брали их неохотно. Старались совершить выгодный обмен: за ячмень и пшеницу отдавали баранов. И так везде.

Я тоже ждал покупателя, с тоской глядя на снующих мимо меня, спорящих и торгующихся людей. Я предлагал свои дешевые, но отнюдь не крепкие руки. Сидя на корточках у изгороди, окружавшей базар, я терял всякую надежду устроиться к кому-нибудь на работу. Мое исхудалое лицо, старая изодранная одежда не привлекали внимания ищущих рабочую силу.

День близился к вечеру. Последний кусок чурека я доел еще рано утром, желудок давал знать о голоде. Я уже подумывал о том, что мне осталось только забраться в чужой сарай и там провести ночь, если не решусь обратиться с просьбой к молле Эхсану приютить меня. Но я гнал от себя эту мысль. Я помнил лицо его жены, когда отдавал ей пустую посуду. Да и в чужие сараи путь преграждают злые собаки, к которым у меня еще с Вюгарлы сохранилось чувство недоверия.

С площади, на которой был разбросан горадизский базар, выехал последний фургон молокан.

Я устал ждать. Становилось холоднее.

Только там, в самом дальнем верхнем конце села, было место, где лежали родные мне люди. Других близких в селе у меня нет.

Безучастно наблюдал я за тем, как замирает на базаре жизнь. Вдруг против меня остановил своего коня-трехлетка усатый мужчина.

— Кого ждешь, парень?

Что ему ответить? Кого я ждал?

А всадник не отставал:

— Ты что, язык проглотил? Кого ждешь, спрашиваю?

Я мрачно ответил:

— Хотел наняться на работу…

— Какую работу можешь делать?

— Любую. — Голос мой прозвучал хрипло.

— Хорошо, что любую. А откуда ты родом?

— Зангезурец я.

— Из какого села?

— Вюгарлы.

— Из чьих ты?

Я назвал имя отца.

— А где отец? Где мать?

Я ответил. Он задумался, отпустил поводья и, не глядя на меня, тихо сказал:

— Поедем со мной.

Каурый конь шел мелкой рысцой, но я, как ни старался, не поспевал за ним. Новый знакомый крикнул мне через плечо:

— Не можешь бежать побыстрее?

Я ответил ему, что недавно болел да к тому почти ничего не ел.

— Поэтому ноги у тебя склеились, что ли? — грубо пошутил он, но натянул поводья и придержал коня. — Садись на круп! — И помог взобраться на коня.

Конь шел мягкой рысью, голова моя раскачивалась в такт. Я не заметил как задремал… Когда открыл глаза, то с удивлением увидел и справа и слева всадников. Они переговаривались между собой, смеялись, шутили, рассказывали друг другу об удачных сделках. Уже было довольно темно, но мне удалось рассмотреть вблизи мужчину, который вез меня. Когда он почесал правой рукой голову, я увидел, что большой палец у него наполовину срезан. Он неожиданно повернул ко мне голову, и я заметил шрам на его верхней губе, прикрытой длинными усами. На голове огромная черная папаха.

С Аракса дул сильный ветер, но я был надежно укрыт за широкой спиной. Ногами упирался в крепкие гнезда хурджина, прихваченные веревками, чтобы из них ничего не вывалилось. Я снова закрыл глаза, равномерное покачивание убаюкивало, мысли роем кружились в голове.

Да, ни разу в жизни ни отец, ни мать не знали, что такое отдых. Каждый день — труд. Каждый день — заботы о маленьких, а потом и больших детях. Они подняли на ноги дочерей, плохо ли, хорошо ли, но увидели их замужними. Дождались внуков. Вот только не пришлось им сыграть свадьбу сына.

«Как только представится возможность, — думал я, — пойду к ним на могилы. Правильно ли я делаю, что еду с незнакомым человеком? Может, надо было сразу податься в Чайлар? Или в Учгардаш, где недалеко устроились Абдул и Яхши с детьми? Но я сбежал оттуда… Сбежать, а потом вернуться — тоже не дело… И к кому обратиться на первых порах? И потом — как одолеть этот длинный, тяжкий путь? Всего вернее: заработать денег, а потом и решать — куда идти».

Закрыв глаза, я покачивался на крупе коня, и мне казалось, что все случившееся со мной в последние месяцы и дни — дурной сон, и что стоит только открыть глаза, как окажусь на дороге, ведущей из Вюгарлы в Горис, и что везет меня на крупе своего коня Чавуш Бабаш прямо в караван-сарай Мешади Даргяха, который должен отдать мне деньги, присланные отцом из Баку.

Вдруг лошади замедлили бег. Я открыл глаза. Мы поднимались на довольно высокий, ровно уходящий вверх насыпной холм. Один из наших спутников обратился к человеку, сидевшему впереди меня:

— Черный Рафи! Не знаешь, когда построят железную дорогу?

Только что взошла луна, и я увидел, что по обеим сторонам насыпи высятся сложенные штабелями тяжелые, толстые брусья одинаковой длины, густо смазанные черной маслянистой жидкостью. За насыпью блестел и извивался змеей Аракс. Вдалеке, словно зубы гигантского дракона, вздымались синие горы.

Мы проехали еще немного и остановились. Две большие серые собаки закружились вокруг коня, виляя хвостами и повизгивая от радости. Рафи прикрикнул на них, и мы спешились. В наступившей тишине я услышал дальний вой шакалов.

Из кибитки вышла высокая женщина с тонкой талией. Следом появились два мальчика.

— Кого ты привез, Рафи? — спросила женщина, увидев меня.

— Привез парня, который будет тебе помощником, Айна.

Один из мальчиков, очень похожий на мать, смерил меня взглядом и, улыбаясь, сказал:

— У нас будет работник? А как его зовут?

Рафи подтолкнул меня вперед:

— Говори, как тебя зовут!

Я ответил. Женщина недовольно посмотрела на меня, сняла с коня хурджин. Старший мальчик держал коня под уздцы. Рафи снял седло, прикрыл коня попоной и отвел в конюшню.

— Парень рослый, но очень ослаб, голодать ему пришлось.

Вошли в кибитку. В центре пылал очаг. На треножнике что-то варилось в казане.

Хозяйка протянула мне ковш с водой:

— Полей хозяину, пусть умоется.

Пока я сливал хозяину на руки, серые псы кружили вокруг меня, скаля клыки, и повизгивали.

— Не бойся, — сказал мне младший мальчик. — Своих они не трогают. Уже через два-три дня они будут тебя знать. — Он улыбнулся. — А меня зовут Саттар.

ПРОСЯНЫЕ ЛЕПЕШКИ

Старшего сына Рафи и Айны звали Масум, а младшего — Саттар. Оба мальчика, как и сам Рафи, были настроены ко мне дружески, чего нельзя сказать о самой хозяйке. С первой минуты невзлюбила меня она.

В казане, стоявшем на треножнике, варился молочный плов. Когда он был готов, Айна достала две миски и наполнила их иловом; из одной миски она ела вместе с мужем, из другой — оба мальчика. Медную кружку ополоснула водой и, наполнив ее до половины, протянула мне. Заварила чай, но налила только четыре стакана — для своих. Меня как будто не было.

После еды начали укладываться спать. Айна вспомнила обо мне, когда сыновья и муж забрались под одеяла. Она показала мне на старую попону и вьючное седло:

— Сегодня поспишь у очага, а завтра я покажу тебе твое место.

Положив седло под голову и закутавшись попоной, я лег на земляной пол.

Лампу погасили. Угли в очаге присыпали золой. В кибитке стало совсем темно.

Через какое-то время послышалось мерное дыхание мальчиков, захрапел Рафи и посапывала хозяйка. Только мне не спалось на новом месте. Из сосновых лесов на берегу Аракса слышался вой лисиц и шакалов. Злобно лаяли в ответ собаки в кочевье, заставляя меня содрогаться.

Я проснулся оттого, что дверь в кибитку была приоткрыта и с пола тянуло холодом. Услышал приглушенные голоса.

— Это как раз то, что ты хотела, — говорил Рафи. — У него никого нет, и он согласен работать за кусок хлеба.

— Мне он что-то не нравится… Ты видел, как он смотрел на меня, когда я его кормила. Такие, как только набьют брюхо, самого аллаха не признают!

— Не до того ему теперь. И потом, — Рафи рассмеялся, — пока у тебя набьешь брюхо, много времени пройдет…

— Если работник будет сыт да еще и прилично одет, обязательно у хозяина дочь украдет! Таково их нутро.

— Пока у нас дочери нет, некого и красть. Ты только первые дни не нагружай его тяжелой работой, пусть немного окрепнет. А там делай как знаешь.

— Щенка дрессируют палкой, а работника — едой. Так что в мои дела не вмешивайся, — ворчливо и недовольно отрезала Айна. И разговор оборвался.

В кибитке было холодно. Попона не спасала от ветра, который врывался в приоткрытую дверь. Ледяные щупальца проникали сквозь рваную одежду, я весь сжался. Сон не приходил, и я с нетерпением ждал утра, когда мне наконец дадут стакан горячего чая, чтобы я мог хоть немного отогреться.

Утром. Рафи спросил меня:

— Ну что, парень, как спалось? Не замерз?

— Да пошлет вам аллах долгую жизнь, — ответил я, — разве человек может замерзнуть под попоной? — И отнес к стене седло и попону.

Рафи посмотрел на жену, а хозяйка смерила меня хмурым взглядом. Я задумался. Мне было ясно, в какой дом я попал и какая жизнь мне предстоит. И тут добром помянул и Алимардан-бека, и Вели-бека.

С первого дня Айна не давала мне ни минуты передыху. С Аракса в кувшинах, которые я устанавливал в гнезда хурджина, навьюченного на осла, привозил воду: идти к реке приходилось раза два, а то и три в день. На арбе ездил за сухой лакрицей и ивовыми прутьями. В зарослях нарезал сухого камыша и тащил несколько вязанок на плечах. Я понимал, что хозяйке вовсе не нужно такое количество топлива, но она решила поучить меня уму-разуму. В довершение всего — в течение дня меня ни разу не позвали поесть. Только поздним вечером Айна протянула мне тарелку, на которой лежала горсть сухого сыра и черствая просяная лепешка. Я был готов ко всему, но ее жадность меня поразила.

Хозяйка показала мне постоянное место для ночлега — я должен был спать теперь в хлеву, рядом с коровой. И все же мне повезло: в хлеву тепло, стены плотно заделаны, законопачены, снаружи не доносилось ни ветерка, ни звука.

Отныне я не слышал хозяйских разговоров, воя шакалов и лисиц, а, голодный и усталый, спал непробудным сном под мерное дыхание коров и телят.

Перед сном я думал об отце и матери. «Хорошо, что они не знают, как живет их сын в работниках!.. И спит в хлеву!.. Жестокие люди, — говорил я в душе хозяйке. — Вы думаете, всегда будет по-вашему? Ни тебе закона, ни тебе ответа? Все так же будут тянуться мои черные дни? Вся наша земля, все дороги полны такими, как я. Не может не найтись человек, который бы не протянул руку помощи задавленным, не позаботился бы о нас».

Ахмедалылар не было похоже ни на одно другое кочевье, где мне приходилось бывать раньше. Здесь жили богатые, прижимистые люди.

Времена были тяжелые, тревожные. Набеги разбойников с той стороны Аракса ввергали соседние кочевья в горе и страх, а жители Ахмедалылара умели постоять за себя. В соседних кочевьях грабители угоняли и уносили все, что только могли взять. А с тех пор как местный парень по имени Сулейман с группой других восстал против царя Николая, то ли из-за боязни перед местными молодцами, то ли еще почему, но набегов на Ахмедалылар больше не было, грабители обходили его стороной. В каждой кибитке было по две-три винтовки, многие бесстрашные парни без промаха попадали в цель на скаку.

Каждая семья владела большим количеством скота: отарами овец, стадами коров и буйволиц, табунами лошадей.

С началом весны огромные стада начинали свой путь в поисках пастбищ, добирались до высокогорных эйлагов. Но и на дорогах ни один любитель поживиться за чужой счет не подходил близко к караванам ахмедалыларцев. К тому же кочевники не понимали и не любили шуток, поэтому и поговорить просто с ними никто не отваживался.

И еще: они не брали жен со стороны. Уважая Сулеймана, они не могли ему простить лишь одно: у него было две жены, и обе — с того берега Аракса.

Однажды Рафи принес весть, которая обрадовала всех жителей кочевья. Дело в том, что у Рафи был еще третий сын, Абульфаз, от первой жены, которая умерла через несколько месяцев после родов. Вскоре Рафи женился на Айне. Но молодая жена не захотела, чтобы мальчик оставался с нею. Не смог Рафи в то время настоять, чтобы мальчик жил с ними, и отправил его в селение Кочахмедли, лежащее на полпути между Молоканом и Горадизом, на берегу реки Гозлы, где жил отец покойной жены и ее многочисленные братья. Чтобы иметь возможность чаще навещать сына, Рафи держал в окрестностях Кочахмедли большую отару овец.

Через несколько дней после моего появления в Ахмедалыларе Рафи вернулся домой раньше, чем предполагал. На крупе лошади сидел стройный смуглый мальчик, похожий на Рафи так, словно был его братом. Жители кочевья обрадовались приезду Абульфаза, но Айну его возвращение привело в крайнее негодование.

Рафи рассказывал Айне:

— Через два дня сюда пригонят мою отару из Кочахмедли, туда не сегодня завтра придут большевики. Они все возьмут в свои руки, как это было на Мугани.

Вечером в кибитке Рафи собрались аксакалы кочевья, чтобы обсудить новости.

Приезд пасынка возмутил покой Айны. Она настроила своих сыновей против мальчика, а заодно и против меня. Теперь они при Абульфазе отдавали мне распоряжения по хозяйству презрительными, капризными голосами. Для меня же приезд старшего сына Рафи был подарком судьбы.

Абульфаз был сдержанный, молчаливый, спокойный четырнадцатилетний парень с твердым характером. Он не обращал внимания на поведение своих сводных братьев и много времени проводил, помогая мне.

Но мачехе это не нравилось. Однажды вечером Айна заговорила при нас с мужем, нисколько не стесняясь в выражениях:

— Послушай, Рафи, если мы так богаты и у нас много хлеба, то не лучше ли завести еще одну, а то и двух собак, чтобы помогали тебе стеречь стадо?

Рафи удивленно посмотрел на жену.

— Что ты так на меня смотришь? — продолжала Айна. — После того как появился Абульфаз, какой смысл нам держать работника? Неужели такой взрослый парень не сможет привезти два кувшина воды или пойти в лес за двумя охапками прутьев?

— Послушай, женщина! — зло сказал Рафи. — Прежде чем говорить, подумай!..

Айна хотела прервать мужа, но Рафи сжал кулаки.

— Сто раз говорил тебе, не прерывай меня! Всего два дня, как Абульфаз здесь, и уже тебе мешает… Так вот запомни: Абульфаз — старший сын в этом доме! А Будаг — работник! Чем тебя не устраивает его работа? Молчишь? Сначала пережуй все во рту, а потом выкладывай!

Айна промолчала: такого отпора она, видимо, не ожидала.

* * *

На следующее утро я отправился пасти скот. Вечером надо было принести большую охапку лакрицы — высохшие плети дикого бобовника.

Я был деревенским парнем и почти всю свою жизнь пас скот, но ни разу не видел, чтобы кто-нибудь пас коров вместе с лошадьми. Айна велела мне вместе с коровами и буйволицами пасти кобылицу с только что родившимися жеребятами и двух жеребцов-двухлеток.

Кобылицу с жеребятами вместе с двенадцатью коровами и буйволицами я погнал к берегу Аракса. Животные паслись, а я орудовал секачом в лакричнике. Карагач рос ближе к дому, но хозяйка хотела, чтобы дрова сразу загорались. В высохших стручках шуршали бобы лакрицы.

Вернувшись, я сложил топливо у кибитки, а потом загнал скот. Хозяйка собралась доить коров, а меня снова послала на берег Аракса — теперь уже за водой. Я навьючил на осла хурджин, поставил в гнезда кувшины и, не говоря ни слова, спустился на берег Аракса.

Абульфаз помог снять с осла хурджин, вынул из него кувшины с водой и внес в кибитку.

Сели ужинать, но у меня, как и раньше, на тарелке лежали две просяные лепешки и горсть несоленого сыра. Я каждый день читал надпись, высеченную по краю медной тарелки: «Айна, дочь Абдуллы, 1870. Мастер Салех». И каждый раз еле сдерживался, чтоб не спросить, где этот мастер.

Мне ужасно опротивели просяные лепешки, но я терпел. «Терпи, плохие дни недолговечны», — часто говорила мать. Вспоминая эти слова, я молча протягивал руку к лепешкам. Когда пытался отломить кусочек, лепешка крошилась. Я собирал крошки и бросал в рот, не глядя, что едят хозяева. Правоверные мусульмане перед едой и после нее возносят хвалу аллаху за то, что он даровал им пищу. Я давно уже, садясь есть, ничего не говорил.

Мою ненависть к жадности и недобросердечию хозяев, вернее — Айны, не мог остудить и ветер, дувший с Аракса.

* * *

Небо усеяно яркими крупными звездами. Говорят, у каждого есть своя звезда. Но, как видно, одни звезды бывают счастливыми, а другие — несчастными. В полном звезд небе я не видел ни одной, которая бы дарила мне счастье.

Я отправился в хлев. Животные привыкли ко мне. Здесь, в хлеву, я чувствовал себя спокойнее, чем где бы то ни было. Клянусь аллахом, животные казались мне умнее, чем моя хозяйка. Но в эту ночь голод не давал мне уснуть. Часа через два я не выдержал и вышел из хлева, стараясь не скрипнуть, дверью.

Серые псы подбежали ко мне и завиляли хвостами. Я взял ивовый прут, один из тех, что принес в первый день (он был длинный и прочный), и, подойдя к кибитке, прислушался. Сквозь камышовые стены, прикрытые для тепла войлоком, доносилось дыхание и храп спящих. Я обошел кибитку, осторожно раздвинул камыши и края двух кусков войлока. Все это я сделал в той части стены, где хозяйка обычно ставила таз, в котором хранила хлеб. Ивовым прутом я нащупал то, что искал, и, сильным ударом проткнув лепешку насквозь, вытащил ее наружу. Я еще дважды нацеливался и протыкал очередную лепешку. Но тут голос хозяйки прервал мое неблаговидное занятие:

— Послушай, Рафи, у нас, кажется, завелись мыши. Наверно, они забрались в таз с хлебом.

Я замер, а когда голоса в кибитке стихли, бесшумно проскользнул в хлев.

Никогда еще в жизни я не ел, такого вкусного хлеба, словно впервые в жизни познал вкус пшеничного хлеба! Не было сил остановиться, лепешки были съедены в один присест.

Постель моя была тесна и неудобна, и весь я пропах хлевом, но в тот раз я заснул сладким сном.

Сытый сон долог, и я проспал. Айна накричала на меня (очевидно, ее с рассвета обуяла лютая злоба), когда обнаружила пропажу трех лепешек. Не отвечая, я взял веревку и секач для дров и погнал стадо к ельнику.

Настроение у меня было прекрасное. Мне казалось, что и руки мои обрели былую силу. Всего три лепешки!.. А мне думалось, что я буду ими сыт еще долго. Но к вечеру, когда я нарубил дрова и собирался домой, мне снова захотелось есть. Вспомнив, что меня опять будут кормить сухими и безвкусными просяными лепешками, я решил, что молчать больше нельзя, я обязательно поговорю с Рафи. И сегодня же!

Надо сказать, что у Рафи было три брата: один старше, а двое, моложе его. Из-за характера Айны все три брата не общались с семьей Рафи, а жены не разговаривали с Айной. Но, конечно, были в курсе всего, что творилось у нас.

Изо дня в день мой путь пролегал мимо кибитки младшего брата Рафи. Как раз в тот день, когда я возвращался с пастбища, миловидная и приветливая жена младшего брата, Нэнэгыз, пекла в тендыре чурек. Хлебный дух распространялся далеко по округе, я учуял его еще задолго до появления кибитки. Хлопотавшая возле тендыра Нэнэгыз, имя которой мне было особенно приятно произносить, потому что оно напоминало мать, подняла голову и приветливо улыбнулась мне.

— Послушай, Будаг! — крикнула она. — Ты приехал сюда худым, но сейчас ты стал еще худей, словно растаявшая свеча из бараньего жира.

Я смутился и ничего не ответил, продолжая свой путь. Но женщина протянула мне горячий свежий чурек:

— Вот… возьми.

Я пробормотал, что сыт, но Нэнэгыз звонко рассмеялась:

— Как же! У моей невестки Айны сытыми бывают только мухи. Они ведь не ждут, когда их покормят.

Она разломила чурек пополам и сунула в мою пастушью суму. Я съел горячий чурек по дороге, мне хотелось думать, что мать видела, как я ем.

Когда я пригнал стадо домой, от меня разило свежим хлебом. Айна сразу догадалась, что кто-то меня подкормил. Она не поленилась и прошла по кочевью, чтобы узнать, кто сегодня пек хлеб.

Вечером, когда вся семья собралась у очага и я снимал с осла кувшины с водой, Айна пожаловалась на меня Рафи:

— Этот бездельник потерял всякий стыд, он попрошайничает! Я поставил кувшины. Что ж, пора и мне высказать что накипело в душе.

— Хорошо, что хозяйка первая заговорила, — как можно спокойнее сказал я. — Но настал черед сказать и мне: я больше не буду у вас жить.

— В чем дело? Чем ты недоволен? — внимательно глядя на меня, спросил Рафи.

— Еще одна такая неделя, и я протяну ноги. То, что мне дают, не насытит и мышь! За все время, что я у вас живу, кроме просяных лепешек, которые стоят у меня поперек горла, я ничего ни разу не получил. Пасу скот, а не выпил даже капли молока! И в хлеву я спать не могу! И жена твоя что ни день ругает моего отца!

— Если ты голоден, скажи сначала мне, — притворно заботливым голосом сказала Айна. — А кто будет клянчить хлеб у моего врага, у того я обругаю и мать, и отца.

— Послушай, женщина, — обратился Рафи к жене, — уж не хочешь ли ты сделать меня посмешищем для всего кочевья? Корми парня как следует! А просяных лепешек… чтоб я больше о них и не слышал!

— А что я буду делать с целым мешком просяной муки? — заворчала Айна.

— Приготовь болтушку собакам.

— Ишь чего захотел! Разве станут собаки есть просяную болтушку?

— Пусть трижды перевернется в могиле тот, кто навязал мне тебя в жены! Ну что за ядовитый язык у тебя? Делай, как сказано!

Однако, несмотря на приказание Рафи, ничто не изменилось. По-прежнему единственной моей пищей были просяные лепешки и горсточка сыру в день. Голод неотступно преследовал меня. Иногда так хотелось хоть попробовать масла или накрошить в молоко пшеничный чурек… Но каждый день — просяные лепешки, сухие, как щепа, и безвкусные, как земля.

Одну из отар Рафи, ту, что раньше была в Кочахмедли, пас чабан родом из села Баркушад. После прихода в кочевье Ахмедалылар этот краснощекий и крепкий человек похудел и осунулся: Айна и его морила голодом. Однажды он расспросил Абульфаза, с которым был дружен, обо мне, и Абульфаз сказал, что я из беженцев.

Я укладывался спать, когда в хлев вошел этот самый чабан и обратился ко мне:

— Вроде я тебя где-то видел… Откуда ты родом?

— Из Зангезура.

— Зангезур большой.

— Село Вюгарлы знаешь?

— А как же. Мимо него не раз поднимались в горы на эйлаги. Только в самом селе у меня знакомых не было. Вероятно, я спутал тебя с кем-то. А где твои родители?

Я ответил.

— Скажи, парень, тебе тоже дают просяные лепешки?

— А чем еще кормят работников в этом доме?

— Пока я пас отару в Кочахмедли, меня хорошо кормили, а тут подохнешь с голоду. Если это продлится еще день-два, я уйду отсюда.

— Куда?

— Какая разница? Хуже, чем здесь, не будет! — отрезал и ушел…

Мысль об уходе не давала и мне покоя. Я стал подумывать вернуться в Учгардаш и разыскать сестру с семьей. Но пускаться в дорогу было опасно и необдуманно: у меня нет ни копейки, одежда изорвалась до дыр.

После долгих и горестных раздумий я решил повременить с уходом и, сжав зубы, дотерпеть до весны. Когда кочевье двинется в поисках пастбищ в горы, кто-нибудь из знакомых или близких встретится мне…

Не прошло и недели, как чабан из Кочахмедли ушел — голодный и полураздетый. Он не получил никакой платы за свой труд и не стал спорить: Айну разве переговоришь? Даже сам Рафи спасался от языкастой Айны!

Пасли и ухаживали за скотом работники, сам Рафи больше торговал продуктами скотоводства. Часто отлучался из кочевья и поэтому не знал всего, что происходило у него в доме. Абульфаз не жаловался отцу и чаще молчал.

Но однажды Рафи вернулся из очередной отлучки в благодушном настроении человека, который после тяжелых трудов пришел наконец домой. Очевидно, он совершил выгодную сделку. И, сидя у пылающего очага, он спросил младшего сына:

— Ну, как у тебя дела? Ладишь с братьями?

Мальчик лукаво взглянул на Абульфаза.

— Я не дерусь, — сказал он, — а вот Абульфаз подрался с мамой, и она надрала ему уши!

Рафи внимательно взглянул на Абульфаза, но тот, опустив голову, молчал. Вот бы и Айне набрать в рот воды; но не таков был норов у этой женщины: она разразилась бранью по адресу своего пасынка, проклиная и оговаривая его.

Рафи пытался урезонить жену, прикрикнул на нее, но та продолжала буйствовать.

И тогда Рафи, выведенный из себя, послал меня за родственниками Айны — теткой и двоюродным братом.

Когда я вернулся, выполнив поручение Рафи, Айна все еще ругалась, но, увидев на пороге родственников, замолчала.

— Или образумьте ее, или забирайте совсем из моей кибитки, — сказал Рафи, не глядя на пришедших. — Если я подниму на нее руку, прольется кровь.

Словно в пылающий очаг бросили кусок бараньего жира!

— Из-за своего щенка ты готов выгнать жену из дома! Если бы я не берегла твое добро, то Абульфаз сделал бы тебя нищим! То сыр выкрадет и отдаст соседской девчонке, то чурек скормит вот этому нищему, — она кивнула в мою сторону.

И тут заговорила тетка Айны, прекрасно знавшая характер своей племянницы:

— У женщины душа должна быть доброй, Айна. Разве можно обижать данных аллахом детей?

Не успела Айна заговорить, как начал ее двоюродный брат.

— Можешь обижаться, сестра, а я все равно скажу. Только Рафи и терпит твои проделки! Такую жену я бы и дня не держал в своем доме! — Он похлопал толстой ладонью по голенищу сапога. — Но и тебе, брат, скажу… Нашим приходом сюда ты дело не поправишь. Надо взять хорошую плеть и высечь жену так, чтобы она и рта не могла раскрыть! — При этом он резко взмахнул рукой, и я словно воочию увидел, как у себя в кибитке он решает все недоразумения.

Да, хорошая семейка — что брат, что сестра!..

Дольше оставаться с хозяевами я не мог и ушел к себе в хлев, но наутро Абульфаз сказал, что теперь мачеха будет как шелковая. Из этого я сделал вывод, что Рафи последует совету родича Айны (или уже последовал!).

И в самом деле, день или два хозяйка не только была ласкова с Абульфазом, но и меня кормила досыта. Однако стоило Рафи вновь отлучиться, как жена тут же сошла с пути, предначертанного аллахом, и снова принялась изливать свою желчь на Абульфаза, а змеиный яд на меня.

И Абульфаз, как и в прошлые разы, не жаловался отцу, молча снося обиды. Однажды, тайком вынеся мне свежий чурек, густо намазанный маслом, он сказал:

— Пока есть время, думай, как дальше жить… Лучше с восхода и до заката таскать тяжелые камни, чем жить, глядя в руки Айны.

НЕИЗВЕСТНЫЕ ГОСТИ

В тот день, когда пронизывающие, холодные ветры девятьсот девятнадцатого года встретились с морозами двадцатого, пошел сильный снег. Скот не выгоняли из хлева. Сена у Рафи было достаточно. А сухой лакрицы, которой я набрал в погожие осенние дни, хватило бы на две зимы.

Именно в эти дни к нам приехали незваные гости. Рафи не было дома. И хоть Айна не любила гостей, но, зная, что Рафи вот-вот должен вернуться, сдержалась и не нагрубила им. Двое приехавших расседлали лошадей, мальчики отвели их в конюшню.

Гостей позвали к очагу. Не успели они вымолвить и слова, как в кибитку вошел Рафи.

Старший из гостей был высоким, младший — небольшим крепышом. Они внимательно оглядывали убранство кибитки, мешки с мукой и зерном, сложенную в одном углу постель всех обитателей кибитки.

После еды и чая старший из гостей обратился к Рафи:

— Что ж ты не спрашиваешь, Рафи, зачем к тебе пожаловали гости в такую неподходящую погоду?

— А я гостям рад в любое время года, — улыбнулся Рафи. — И хорошо, что приехали: добро пожаловать!

— Мы пришли с тобой посоветоваться. Точнее, кочахмедлинская ячейка прислала нас к тебе, чтобы ты помог организовать такую же здесь, в Ахмедалыларе.

— Что за ячейка?

— Самая обыкновенная, разве не слышал? Партийная. Надо принять в эту ячейку наиболее сознательных бедных кочевников. Что ты об этом думаешь?

— А каких кочевников вы считаете бедными?

— Это тебе должно быть виднее, кто у вас бедный, а кто богатый.

Мне показалось странным, что гости обратились к Рафи: уж его никак нельзя было назвать бедным. Бедняком среди бедняков был я. Наверно, у меня было такое возбужденное лицо, что Айна, боясь, что я не сдержусь и скажу что-нибудь неприятное для них, показала мне глазами на дверь. Но я сделал вид, что не заметил ее знаков.

— У нас говорят: прийти в дом — дело гостя, а как его встретить и проводить — дело хозяина, — начал Рафи. — Дайте мне недельный срок. Подумаю сам, поговорю с людьми, а потом отвечу. А сейчас ничего не могу сказать…

К сожалению, гости поблагодарили хозяев за гостеприимство, отказались от ночевки и уехали. Я так и не смог с ними перекинуться хоть парой слов. А мне хотелось рассказать им об отце.

* * *

Стояли сильные морозы: по ночам в кувшине замерзала вода. Из событий зимы в моей памяти остались два: сыграли свадьбу средней дочери Сулеймана, того самого, который восстал против царя Николая. Второе касалось меня: совсем расползлись чарыхи, которые еще в Вюгарлы сшил мне отец, и пришли в негодность шерстяные носки, связанные мамой. Сквозь носки и чарыхи торчали голые пальцы ног, их обжигал холод.

Рафи поручил жене, чтобы она дала мне теплые носки, но Айна упрямо делала вид, что не слышала его. Когда Рафи вернулся из очередной поездки, он снова увидел мои необутые ноги.

— А разве хозяйка тебе не дала новые носки? — удивился он. — Ну, хорошо, я сам тебе сошью чарыхи…

Да, и ему неохота связываться с женой. Он достал кусок буйволиной кожи, намочил его и положил на землю под свой тюфяк, а жене сказал, чтобы она тут же принялась за носки. Наутро Рафи вырезал из кожи два круга, нарезал длинные, узкие, как шнур, ремни и принялся за шитье чарыхов. А жену прямо-таки заставил связать носки. Вечером, когда я вернулся домой, все было готово. Я не знал, как и благодарить хозяина. Ногам было тепло, и я меньше мерз.

Вечером я услышал у одной из кибиток песню. Забота хозяев подняла мне настроение. Ноги сами повели меня туда, где пели песню. Молодежь собралась у кибитки старшего брата Рафи. Сам хозяин играл на зурне, его сыновья пели. Я присоединился к семейному хору: мне нравилось петь. Я услышал, как кто-то сказал, что у меня сильный и приятный голос. Я принялся подпевать с еще большим усердием. До глубокой ночи мы развлекали собравшуюся вокруг нас молодежь.

Наутро Айна выругала меня, сказав, что я поздно ложусь и поздно встаю.

— Пусть поют ашуги, а пастухам пасти скот.

Но я не обратил внимания на ее слова. Сегодня ей не удастся испортить мне хорошее настроение. И петь я буду. И в самом деле, до каких пор мне и днем и ночью быть с лошадьми, коровами и телятами?! Не для того создал аллах человека, чтобы он всю жизнь либо пас скот, либо горевал о своей погубленной жизни!

Вскоре у кибитки Рафи снова появились гости из Кочахмедли. Рафи вышел гостям навстречу. Я был в хлеву и хорошо слышал их короткий разговор. Рафи сказал, что говорил со многими, но пока только девять кочевников согласились вступить в ячейку.

— Кто именно? — спросил тот из гостей, что был помоложе.

Рафи ответил не сразу.

— Зачем называть имена людей, которые пока еще не дали твердого слова? — сказал он наконец. — Лучше дайте мне еще месяц, а тогда приезжайте. Время тяжелое, вот люди и колеблются.

Приехавшие не сказали больше ни слова и вскочили на своих коней. Айна выглянула из кибитки.

— Как ты думаешь, — спросила она, — гости уехали довольные?

— Женщине не пристало вмешиваться не в свои дела! — прикрикнул Рафи на жену.

* * *

Наступил серый месяц март. Ветры, дувшие с Аракса, ослабели. Опять, как в семнадцатом году, поползли слухи один страшнее другого. Говорили, что в Шуше снова была резня и половина города сгорела; что подстрекаемые дашнаками два головореза из Гориса направились в Гадрут, чтобы учинить расправу над мусульманами; что в Шекинском, Гянджинском, Ленкоранском и Кубинском уездах местные крестьяне избивают государственных чиновников и выгоняют их из деревень, а во многих имениях жители окрестных сел жгут бекские дома. А еще говорили, что дорога на эйлаги через Учтепе закрыта: там столкнулись отряды дашнаков и мусаватистов.

Одно известие следовало за другим, а приспело время гнать скот и отары на горные пастбища. Решили, что в этом году придется избрать другой путь. Кочевья стали сниматься с мест и двигались в сторону лесов.

Наконец двинулись и мы.

Какими радостными глазами я смотрел на мир, когда получил возможность расстаться с хлевом, который мне надоел за долгую зиму. Есть особое, ни с чем не сравнимое удовольствие в жизни на пастбище! Жаль только, что Айна по-прежнему отравляла мне жизнь своими постоянными придирками и желанием так нагрузить меня работой, чтобы и минуты свободного времени не оставалось. Каждый день я должен был сбивать на сыр пять бурдюков кислого молока, раза четыре ходить за водой, заготавливать дрова и кизяк для костра. Я до того был занят, что не успевал заметить, когда всходило и заходило солнце. Только темной ночью, когда прохладный воздух был моим одеялом, а вместо тюфяка подо мной расстилалась трава, жизнь казалась прекрасной!

Мы делали в день по пять-шесть верст. Через три дня мы миновали Горадиз, но я даже не успел заглянуть на кладбище, чтобы поклониться родным могилам.

Кочевье остановилось на окраине села Пирахмедли, на берегу красивой реки Гозлу. Река здесь значительно мельче, чем в Горадизе, зато вода чище и прохладнее.

Чабаны стригли овец, Айна стирала белье, а мы с Абульфазом мыли шерсть. Было жарко. Много часов подряд мы мяли ступнями шерсть и поливали ее водой из медных кувшинов. К реке приходилось спускаться каждые пять — десять минут. Наконец Айна сказала, что шерсть уже достаточно чистая, и мы разложили ее сушиться на склоне берега. Тогда хозяйка заставила меня потереть песком и вымыть посуду. И тут я услышал, как какой-то рыжебородый мужчина говорит собравшимся вокруг него крестьянам:

— Сегодня об этом мы сообщаем шепотом, а завтра известие прогремит над всеми и кое-кто оглохнет! А что! Такого большого Николая свалили, а не справятся с каким-нибудь недомерком?

Высушенную шерсть мы с Абульфазом набили в мешки, навьючили на ослов и отвезли в село Манды, где у Рафи жили родственники со стороны первой жены, а затем вернулись обратно. Под вечер, когда отара была уже во временном загоне, а скот улегся у кибиток, пережевывая жвачку, кочевники собрались вокруг Рафи, который с укоризной покачивал головой:

— Успех говорящего зависит от внимания слушающего. Если бы вы раньше послушали меня, были бы мы сейчас в седле. А мы теперь в стороне, на обочине дороги! Кочахмедлинцы ведь предлагали! Что бы нам хоть пять человек записать в эту ячейку! Сейчас один аллах ведает, как все сложится для нас.

Прошло немного времени, и я понял смысл этих разговоров: уже в открытую говорили о том, что правительство мусавата пало, в Баку победила Советская власть.

КОЧЕВЬЕ ПОДНИМАЕТСЯ В ГОРЫ

В конце мая мы двинулись в путь. Оставляя в стороне долину Хонашен, мы наконец добрались до склонов горы Марзили. Потом переправились через реку Каркарчай, миновали селения Аскеран, Ходжалы, Ханкенди, перебрались через перевал Господский мост и оставили позади Шушу.

Эти места мы когда-то проходили ночью с отцом и матерью; мне казалось, что я вижу на каменистой тропе отпечатки чарыхов отца и матери, и сердце сжималось от боли.

Иногда я пел горестные пастушьи песни. Мой голос эхом отдавался в горах.

Если дорога проходила через село, то кочевники стремились пройти его как можно скорее. Тысячи животных поднимают густую пыль, так что нетрудно угнать несколько баранов, а потом… ищи пропажу!

На нашем пути оказалось село Алигулу, брошенное когда-то жителями при приближении отрядов дашнаков. Но вюгарлинцы так и не поселились в брошенных домах. Когда же мы вступили в Алхаслы, сердце мое готово было разорваться. В этом селе я болел и был при смерти, а отец и мать выхаживали меня. Здесь мы расстались с сестрами и их семьями.

Наверно, я остановился и задумался, потому что очнулся от громкого голоса Айны, прозвучавшего над самым ухом:

— Ты что это разинул рот? Куда смотришь? Торопись! Еще немного — и сядет солнце, а мы с утра в рот ничего не брали.

Без остановки миновали мы Алхаслы и остановились возле Агбулага. Я тут же пошел собрать дров, чтобы Айна могла вскипятить воду.

Теперь наш путь лежал в Минкенд, где на кладбище похоронена моя Гюллюгыз. Сколько времени с тех пор прошло! Два длинных года! И сколько утрат!..

Мы обошли Минкенд и поднялись на северные склоны Ишыглы над самым Минкендом. Здесь мне повезло, мы оставались в этих краях целый месяц.

Однажды, улучив момент, я спустился к кладбищу. Долго искал могилу Гюллюгыз среди других и наконец нашел. Все кладбище заросло травой и цветами. Не помню, сколько часов провел я рядом с могилой, еле сдерживая рыдания. Я пел баяты — те, которым Гюллю когда-то учила меня.

БЕЗ ПРАВ, БЕЗ НАДЕЖД

Я вернулся в кочевье под вечер. Айна так кричала на меня, что слышно было далеко вокруг. Но неожиданно хозяйка отвлеклась: она увидела, как один из чабанов отделил от отары трех дойных овец, подогнал их к своей кибитке и собирается подоить. Какой тут поднялся вопль!.. Айна бранилась и проклинала чабана, совсем забыв про меня. Но через несколько минут она приказала мне:

— Сегодня будешь ночевать в загоне для овец. Только следи, чтобы сосунки ягнята не сосали молоко!

Я наскоро поужинал и направился к загону, где уже была отара. Начал моросить мелкий дождик. Сбившись в кучу, блеяли овцы, иногда подавали голос ягнята. Они стремились к своим маткам. Чуть ли не всю ночь я отгонял ягнят от овец. Уже светало, когда я почувствовал, что не в силах больше бороться со сном. Подстелив под себя рогожный мешок, я завернулся в сухую попону, которую взял в кибитке, улегся и заснул.

Страшный ор разбудил меня: это кричала Айна, кляня на чем свет стоит и меня, и моих родителей, которые вырастили такого бездельника и лентяя.

Дождь не переставал, надвинулся густой туман, сквозь пелену трудно было разглядеть людей, кибитки, животных.

Я ничего не ответил Айне, скинул с себя отяжелевшую от сырости попону и направился к кибитке, не обращая внимания на ругань рассвирепевшей женщины. Рафи не спал, но лежал еще в постели. Намерение мое было твердое.

— Я прослужил у вас целый год, — сказал я Рафи. — Ни уважения у вас за свой труд не заслужил, ни сытной еды, ни денег. Все это время я сносил унижения, но сегодня пришел конец моему терпению. Я ухожу от вас. Если я сейчас не получу от вас все, что мне положено за этот год тяжкой работы, я буду жаловаться новым властям!

Рафи набросил на плечи пиджак и стал меня уговаривать:

— Сынок, даже родная мать, когда сердится, ругает своего ребенка. И ты, и я — оба мы знаем несдержанный язык Айны…

Но тут в кибитку влетела Айна:

— Он вздумал на меня жаловаться, этот ублюдок! Убирайся отсюда! Хватит есть чужой хлеб! Чтоб ты исчез и смололся, как зерно в мельнице! Если ты не сгинешь сию же минуту!..

Я не стал ждать, что еще она собирается мне сказать, и вышел из кибитки.

Быстрее и быстрее вниз по склону, подальше от этой бесноватой и ее мужа!

Я шел в Минкенд, где, как я узнал накануне, была уже Советская власть.

ЧТО Я УВИДЕЛ В МИНКЕНДЕ

У мельниц, что стоят на реке Минкендчай, я встретил знакомого вюгарлинца. Он узнал меня только после того, как я назвал себя. Он удивился тому, как я вырос и возмужал.

Я рассказал о своих горестях и потерях и спросил, кого из вюгарлинцев я могу увидеть в Минкенде. Он мне сообщил приятную весть: оказывается, один из моих двоюродных братьев — Гочали Ахмедли (сын одного из отцовских братьев) — представитель новой, Советской власти в Минкенде.

Радуясь удачному для себя известию, я быстро зашагал к большому двухэтажному дому под красной железной крышей, который находился в нижнем конце села.

У ограды стояло много народу, но люди с винтовками никого во двор не пропускали. Я остановился, чтобы послушать, что говорят в толпе. Люди шарахались от меня, такой грязной и рваной была моя одежда.

В толпе я видел вюгарлинцев, но никто меня не узнавал. Я назвался и разговорился с одним нашим односельчанином и от него узнал, что в Минкенде живет еще одна моя двоюродная сестра — дочь другого отцовского брата, Сона. Я так обрадовался, так воспрял духом! Сона всегда помогала моим сестрам (она же устроила и похищение бедняжки Гюльсехэр покойным Махмудом). Как, должно быть, сейчас расстроится Сона, узнав о вторичном похищении моей сестры!.. Я знал: если бы Сона услышала, что я здесь, она бы выбежала мне навстречу.

Земляк показал мне дом, где жила Сона. Не медля ни минуты, я направился к ней.

Сона не сразу узнала в оборванце с длинными лохматыми волосами и рыжей щетиной на лице прежнего Будага. Только услышав мой голос, Сона расплакалась. Когда же я рассказал ей, что произошло за эти два года, горю ее не было границ.

Солнце стояло в зените. Но здесь, в горах, всегда дует свежий ветерок, поэтому не жарко.

В тендыре пылал огонь; когда он отгорит, будут печь чуреки. На душе моей стало спокойно.

— Ты останешься жить у меня, — твердо заявила Сона. — Я никуда тебя не отпущу.

Она согрела воды, а когда я вымылся, дала мне новое белье и одежду, выбросив все, что было раньше на мне.

Нельзя сказать, что жизнь Соны сложилась счастливо. Она была всеобщей любимицей в семье. Добрая, веселая и отзывчивая, она в семейной жизни оказалась неудачницей: у нее не было детей.

Первый муж развелся с ней, еще когда мы все жили в Вюгарлы. А второй муж; местный учитель, скоропостижно скончался всего месяц назад. В Минкенде Сона жила с того времени, как мы бежали из Вюгарлы: жила у братьев мужа.

Мы пили чай со свежим чуреком, и тут я рассказал Соне о вторичном похищении Гюльсехэр. Она расплакалась и тоже сообщила горестную весть. Я обомлел: по дороге в Карабах умерли и Гюльянаг, и ее муж. О Яхши Сона ничего не знает. Слыхала лишь, что она с Абдулом поехала вслед за нами, а где они теперь — неизвестно.

Горе за горем! Слезам моим никогда не кончиться.

Сона сказала, что в первую минуту не хотела ничего мне говорить, а потом все же решилась: лучше уж все сразу.

Она постелила мне на веранде, и я тут же заснул, как только голова моя коснулась подушки. Сказывалась усталость последнего года: еще ни разу я не спал так спокойно.

Проспал я много часов подряд. Когда открыл глаза, было темно и тихо, вокруг — глубокая ночь. Я перевернулся на другой бок и снова заснул, а когда проснулся снова, солнце уже поднялось над горизонтом.

На веранде сидел приглашенный Соной брадобрей. Его руки коснулись моей головы, и я замер: я стал похожим на себя прежнего, волосы обрели настоящий цвет, лицо осунулось, но уже не было таким черным.

Я сказал Соне, что собираюсь пойти в Совет к нашему общему двоюродному брату. Она поскучнела.

— Иди, но я не верю, что он что-нибудь сделает для тебя. От него еще никто никакой пользы не видел.

Быть этого не может, чтоб Гочали Ахмедли мне не помог! У входа в Совет я попросил караульного позвать «начальника» (и назвал Гочали), мол, пришел двоюродный брат, который хочет его видеть.

Караульный спросил мое имя, я ответил.

Он отсутствовал недолго.

— Товарищ Ахмедли сказал, что у него нет двоюродного брата с таким именем, — с довольным видом сообщил караульный. И добавил: — А если и есть, сказал товарищ Ахмедли, то у него нет времени, чтобы с ним встречаться.

В растерянности я отступил в сторону. Сона оказалась права. Что мне делать?

Видно, караульный пожалел меня, он наклонился к самому моему уху:

— Если дело у тебя серьезное, то лучше пойти к Азизу Ахмедову. Настоящий начальник здесь он.

Я решил последовать его совету и уговорил караульного:

— Скажи ему, что я был батраком у кочевников целый год, а они не кормили меня и ни копейки не заплатили.

Тот снова поднялся наверх и быстро вернулся, открыл ворота и впустил меня. Я поднялся по лестнице на второй этаж.

В большой комнате за длинным столом, покрытым красной скатертью, сидел молодой мужчина с коротко подстриженными усами. У него было лицо человека, долго жившего в горах, — медное от загара. Когда я вошел, мужчина что-то говорил в трубку, которую держал в руках. А потом положил трубку на рычаг и сказал мне, показав на трубку:

— Телефон. Видел когда-нибудь?

Я мотнул головой:

— Не видел, но в школе рассказывали.

— Ты учился в школе? А откуда ты?

— Зангезурец я.

— Зангезур большой.

— Из Вюгарлы.

— На что жалуешься?

Я повторил то, что рассказал караульному.

— А где ты сейчас живешь?

Я объяснил.

— После обеда за тобой заедут, покажешь дорогу к кочевью. Мы никому не позволим обижать батрака! Советская власть — это власть таких, как ты, бедняков и батраков.

— У меня к вам еще одна просьба!

— Какая?

— Пошлите меня учиться!

— Через месяц придешь ко мне. Будешь учиться! — Он поднялся с места и, подойдя ко мне, пожал мне руку. — Иди домой и жди наших товарищей.

Я ушел от него окрыленный. Да, прав был мой отец, когда боролся за Советскую власть. Именно о такой власти он мечтал. Как жаль, что ни он, ни мать не дожили до этих дней. Если бы это случилось годом раньше! Как бы все иначе обернулось!.. Я точно проснулся от долгого и тяжелого сна.

Когда я рассказал Соне о результатах посещения Совета, она всплеснула руками:

— Пусть аллах сделает все их начинания удачными… — А потом с жаром добавила: — Пусть отсохнут руки у тех, кто издевался над Будагом, пусть отсохнет язык у тех, кто говорил о нем плохо!

После обеда к дому подъехали четыре всадника. Я сел к одному из милиционеров на круп коня, и мы поехали. Милиционеры пели, шутили, а я всю дорогу думал о планах на будущее.

«Продам на базаре баранов, которых получу у Рафи. Часть денег отдам Соне на хранение, а на остальные как-нибудь проживу до осени. А осенью пойду в школу. Если будут какие-нибудь затруднения, обращусь прямо к Азизу Ахмедову. Какой замечательный человек!.. Большой начальник, а пожал мне руку как равному… Да, Советская власть — моя власть! Если за моей спиной стоит такая сила, кто осмелится нарушить мои права?»

Мы все выше поднимались в горы, а навстречу с вершины Ишыглы полз туман. Скоро горы скрылись в его густой пелене, посыпался мелкий дождь. Я был укрыт широкой спиной, а милиционерам приходилось туго. После долгого трудного пути, уже под вечер, мы добрались до места, где еще два дня назад стояла кибитка и загоны для скота. Кочевье ушло, здесь не было ни души. Только сгоревшая трава и кучи золы виднелись там, где разводили костры, да темнела земля на тех местах, где недавно стояли кибитки.

Милиционеры решили, что следует подняться чуть выше, авось кочевье ушло недалеко. Вскоре мы увидели несколько кибиток, откуда на нас бросились, злобно рыча и оскаливаясь, черные псы.

Но это оказалось другое кочевье. Парни, выбежавшие из кибиток, чтобы унять псов, не знали, когда и куда ушло кочевье, располагавшееся ниже.

— Мы не можем вернуться к товарищу Ахмедову с пустыми руками, — повернулся ко мне один из милиционеров. — Как ты думаешь, куда мог перекочевать твой хозяин?

Я пожал плечами.

— Переночуем в каком-нибудь селе, а рано утром продолжим поиски, — решил он.

Мы свернули на тропу, чтобы спуститься по более пологому склону.

Туман рассеивался, дождь прекратился. Всадники стряхнули с папах воду и повеселели.

И мои думы потекли по новому руслу.

«Наверно, Рафи найти будет трудно. Стоит ли мучить и утомлять милиционеров? Лучше вернуться обратно. До осени придется мне подождать, а потом пойду учиться. Азиз меня пошлет… Правда, Сона в доме не хозяйка, живет в доме братьев мужа. Захотят, ли они держать нахлебника? И ей жизнь испорчу, и сам ничего не добьюсь. Лучше всего наняться в работники. Как-нибудь дотяну до осени, а там посмотрю, что к чему. Раз Советская власть — власть бедняков, горевать мне не придется…»

Мы прибыли в село, в котором я раньше никогда не бывал. Видимо, милиционеров здесь знали: в одном из домов, как только мы въехали во двор и спешились, к нам подбежал парень (это был сын хозяина), взял повод из рук милиционера, который, как я понял во время пути, был старшим.

Хозяин позвал всех в дом. Приглядевшись ко мне при свете десятилинейной лампы, он вдруг кинулся меня обнимать. Оказалось, что он вюгарлинец и живет здесь после бегства из нашей деревни.

У хозяина была огромная семья: помимо жены, пятерых сыновей, двух дочерей и тещи — вдова его умершего брата с двумя детьми, мальчиком и девочкой, младший брат хозяина, двоюродная сестра хозяйки. Прошло довольно много времени, прежде чем я запомнил, кого как зовут и кто кому какой родней приходится.

У меня на роду, верно, было записано остаться в этом селе. Узнав, что родители и сестры у меня умерли и что я с милиционерами ищу бывшего своего хозяина, который обидел меня, мой земляк стал уговаривать меня остаться у него. В его большом хозяйстве был необходим помощник.

Я поразмыслил и решил согласиться: лучшего хозяина мне не найти, а идти с пустыми руками в дом к Соне я не мог.

И милиционеры обрадовались: им не хотелось докладывать Азизу Ахмедову, что поездка оказалась безрезультатной. Одного из милиционеров я попросил заехать к Соне и рассказать ей обо всем: когда, мол, представится возможность, я оповещу ее о своем житье-бытье.

В КАРАДЖАЛЛЫ

Мой новый хозяин считался в Вюгарлы зажиточным человеком. Сейчас в его хозяйстве было семь дойных коров. Четыре чабана пасли его две большие отары овец. Двое пастухов присматривали за восемью кобылицами, двумя жеребцами, шестью быками и тремя ослами. Конечно же это было намного меньше того, чем владел мой прежний хозяин Рафи. Но здесь не жалели для работника куска хлеба. И пастухи и чабаны ели то, что и хозяева.

Я проводил утром милиционеров и поднялся на скалы. Внизу раскинулось село, напоминавшее мое родное Вюгарлы. И тут вдали поднималась гора Ишыглы, которая была видна от нас.

Приняли меня приветливо. Если к этому добавить, что работа была мне знакома, то легко понять, как я был доволен.

Рано утром я выгонял из загона телят, приносил в кувшинах воду, собирал топливо, сбивал простоквашу в бурдюках на сыр. Так как я был сыт, то делал работу с удовольствием. Не надо забывать, что я прошел школу у Айны. Теперь я часто слышал: «Да наградит аллах твоих родителей милостью своей и в миру ином, — какого сына воспитали!»

Советская власть делала все возможное, чтобы облегчить тяжелое положение крестьян, оказавшихся в трудных условиях.

Из Шуши отправлялись караваны с мануфактурой и мукой, керосином и сахаром, мылом и зерном.

Однако не проходило и дня, чтобы на караваны не нападали грабители. Бывшие хозяева — беки со своими помощниками, вооруженными и беспощадными, нападали на селения, угоняли скот, убивали людей, помогавших Советской власти, сжигали дома, и склады.

Новая власть тоже нуждалась в помощи: обращаясь к беднякам и батракам, укрепляя в них сознание хозяев своей судьбы и призывая к борьбе с бандитами.

Все, кто приезжал в село из волости или уезда, обращались к нам не иначе, как «товарищ». Не раз называлось имя Ленина.

Я бывал на таких собраниях редко, но когда мне случалось слушать представителей новой власти, то старался не пропустить ни одного слова. Если раньше из села в село ползли слухи, что большевики не смогут удержаться и власть снова захватят беки, то в последнее время конные отряды навели порядок на дорогах, и люди стали верить, что Советская власть вовсе не собирается отдавать свои завоевания бекам.

Власти из волости решили открыть школу в Караджаллы. Приехал и учитель, только никак не могли найти подходящее помещение. Решили занять под класс комнату у одного из богачей. Но ни одному хозяину не хотелось, чтобы класс был в его доме, поэтому при приближении школьной комиссии хозяин дома прятался.

Наконец выбор пал на дом нашего соседа, самый большой в Караджаллы. Хозяин узнал о приближении комиссии слишком поздно и не успел спрятаться вне дома. Он залез под тюфяки и одеяла, сложенные одно на другое возле стены в большой комнате.

Жена хозяина сказала, что муж в соседнем селе и она ничего не может сказать комиссии. Все двинулись к двери, и тут председатель сельсовета заметил ноги, торчащие из-под груды одеял. Делая вид, что он ничего не заметил, председатель задержал комиссию и внезапно начал говорить, как разместить в комнате столы для учеников:

— Вот здесь мы поставим первый ряд, здесь — второй, а учительский стол и доска будут стоять здесь. — Он сапогами наступил на торчащие ступни хозяина. Тот взвыл от боли. Хозяину дома ничего не оставалось, как вылезти, отдуваясь и краснея, из своего убежища.

И школа начала работать. Но без меня: караджаллинские ребята учились, а я пас скот. Впрочем, если бы у меня и было время, делать в этой школе мне нечего: здесь начинали с изучения алфавита.

Все бы хорошо, если бы не приставания двоюродной сестры хозяйки дома. Она сделала мою жизнь просто невыносимой. Вначале она просто обхаживала меня, заискивающе улыбалась, а в последнее время норовила обхватить меня руками или, подкравшись сзади, ударить меня шутливо по голове, так что папаха съезжала мне на глаза.

Я как-то пожаловался на нее хозяйке. Но сама хозяйка, ничего не ответив мне, почему-то рассмеялась и внимательно посмотрела на меня.

Тогда я сам решил проучить свою мучительницу. Каждый день, возвращаясь с пастбища с телятами, я приносил две-три охапки сухого терновника. Сложив их возле очага, я подсаживался поближе к огню, чтобы отогреться после целого дня на морозном воздухе. В тот день, собирая дрова, я запасся длинными и острыми, как кинжалы, колючками. Перед тем как зайти домой, я снял папаху и воткнул в нее с внутренней стороны больше трех десятков колючек. Пригнав телят домой, я, как обычно, внес дрова в дом и, сложив возле очага, присел к огню погреться. И тут же услышал быстрые шаги. Не успел я и глазом моргнуть, как двоюродная сестра хозяйки, едва дотронувшись до моей папахи, с диким воплем отпрянула от меня. Сдвинув с глаз папаху, я оглянулся и тут же пожалел о содеянном: с удивлением и страхом рассматривала она свои окровавленные ладони.

В эту ночь я так и не заснул, размышляя, что мне делать дальше. Я никак не мог понять, отчего все так получилось, и вдруг неожиданно мне на ум пришли слова хозяина в самый первый мой день в Караджаллы: «Чем чужой придет и будет есть у нас, лучше ты ешь наш хлеб, как собственное дитя, да и живи с нами вместе». Теперь я понял ухмылку хозяйки, когда пожаловался на ее двоюродную сестру.

Но в мои планы вовсе не входила женитьба! И более того: чабаны и пастухи кроме еды получали деньги за свой труд, а я на правах будущего родственника не видел еще ни одной копейки и, как понял сегодня, никогда не увижу. Уйду ли я сегодня, уйду ли через месяц — в моем кармане будет так же пусто, как и в первый день. А если я заболею?

Я еще сам не знал, что намереваюсь сделать, когда руки откинули попону, которой я был укрыт, и принялись зашнуровывать чарыхи.

Холодным морозным утром я оставил Караджаллы и вышел на тянувшуюся вдоль Аракса дорогу. Эти места мне были хорошо знакомы. Полтора года назад, еще при жизни матери, в Горадизе, по этой равнине я направлялся в Чайлар. Теперь я шел к Горадизу.

Сильные ветры с Аракса забили снегом ущелья, засыпали дороги. Я проваливался в сугробы, скользил по ледяной корке, которая покрывала снежные поля, падал, вставал и продолжал идти упорно вперед.

Этот тяжелый и непривычный для меня путь по снежным равнинам не казался мне трудным. Я знал, что вытерплю все, чего бы это мне ни стоило.

Как я узнал в последние дни, в Учгардаше жила моя единственная теперь сестра. Там я найду и кров, и пропитание. Там я найду и работу, а осенью, если улыбнется мне счастье, пойду учиться.

* * *

Раньше я никогда не бывал в кочевье Кавдар, хотя слышал о нем достаточно, ибо здесь жили родственники матери — мои двоюродные братья и сестры.

Кавдарцы — кочевники, каждую весну они покидают свои места в поисках пригодных пастбищ и возвращаются, когда наливаются жиром бараньи курдюки. Двоюродных сестер выдали в Кавдар замуж за местных парней, а двоюродные братья перебрались сюда, когда бежали от войск дашнаков.

Кочевье лежало на моем пути, и я решил зайти в Кавдар и разыскать родичей. Если удастся, думал я, пережду холодные дни, и кто знает, авось кто из родственников положит мне в карман какую-нибудь мелочь и еду в мешочек. Я шел по заснеженной равнине Геян, и мысль о родичах, которые мне помогут, согревала меня.

ДВОЮРОДНЫЙ БРАТ

А дороге не было конца. С каждым шагом труднее идти. Я учащенно дышал, спина взмокла от пота.

Солнце поднялось высоко, мороз спал, а снег слепил глаза. Геянскую низину будто окутали саваном, белые-белые поля простирались до самого горизонта. Лишь чернели южные отроги гор и отвесные скалы.

Сначала была отчетливо видна протоптанная людьми и скотом тропа на снегу, а потом она стала менее заметна, пока вовсе не исчезла. Я шел наугад, а когда увидел следы каких-то зверей, остановился. Возможность встречи с четвероногим хищником ужаснула меня. Я огляделся по сторонам, но решил, что направление выбрал правильное.

Путь казался бесконечным, найти человеческое жилье — недосягаемой мечтой, а увидеть родичей — и вовсе недостижимой целью.

Быстро вечерело. Холод снова давал о себе знать. На равнине сталкивались ветры, дувшие с Аракса, с теми, что низвергались со склонов гор. Буранные завывания тревожили душу. Когда ночь надвинулась на меня, впереди показались огни деревни.

В первом же доме я спросил про кочевье Кавдар. Хозяин дома успокоил, что это близко, и показал, как идти.

Теперь дорога шла по берегу реки, то и дело пересекая ее. Трудно было ступать по скользким мокрым камням. Уже в полной темноте я подошел к первой кибитке; на мое счастье, она оказалась той, которую я искал: здесь жили мои родственники.

Три моих двоюродных брата сидели возле очага, а невестка, жена старшего из них, раскладывала по тарелкам рисовую кашу с бараниной.

Первым увидел меня старший брат, тот самый, который работал вместе с отцом на промыслах в Баку. По его хмурому взгляду я сразу понял, что мой приход его вовсе не обрадовал. Зато младшие братья с радостью кинулись мне на шею, а невестка заплакала от радости. И я не сдержал слез, но плакал от обиды.

Я валился с ног от усталости и поэтому сел, не обращая внимания на недовольство, промелькнувшее в глазах двоюродного брата.

Невестка протянула мне полную тарелку каши с кусками жирной баранины. Я быстро и жадно все съел и сильно вспотел.

За все это время старший брат не проронил ни слова, сидел как немой. Он угрюмо слушал мои ответы на вопросы жены и младших братьев. Я рассказал им о матери и отце, о сестрах.

Наконец-то старший двоюродный брат обрел дар речи.

— Что ты думаешь делать? К кому собираешься устраиваться на работу? — спросил он у меня явно недружелюбно.

Я растерялся.

— А что случилось? — попыталась жена урезонить своего мужа. — Разве горит? Пусть настанет утро, тогда поговорите… Что за спешка?

А один из младших братьев просительно обратился к старшему:

— Пусть Будаг поспит сегодня со мной!

Второй поддержал его:

— Брат, прошу тебя, разреши эту ночь провести у нас!

Жена брата начала сердиться:

— Сегодня ночью Будаг никуда не пойдет! Где это видано выгонять брата из дома?! Пусть сегодня отдохнет, посмотри, как он устал!

Я был в полной растерянности. Двоюродный брат не раз говорил матери и отцу, что готов все сделать для нашей семьи, в память того, что отец когда-то помог ему на первых порах в Баку.

И вот, когда в минуту крайней нужды я пришел к нему, когда от усталости я валюсь с ног, он отказывает мне в пристанище! Откуда такая черствость? Эта неблагодарность?! Я ждал, что он скажет.

— Занимайтесь своими делами и помалкивайте! Сам знаю, что делать!

Я не сдержался.

— Родственник! — сказал я ему. — Я прибыл сюда не слугой наниматься, а в дом к брату. Если ты мне советуешь уйти, то я уже сам решу, куда мне пойти! Не волнуйся!

И все же я остался здесь, ибо идти было некуда. Работал как все и с полным правом рассчитывал на ночлег и еду.

Старший брат был нем: хмурился и молчал. Младшие в его присутствии затихали, но стоило нам остаться одним, как показывали мне свое расположение. И жена старшего брата, довольная, что муж угомонился, тихо радовалась, но внешне держалась со мной сухо, чтоб не злить мужа…

Прошли недели, и однажды я двинулся в путь.

* * *

О дороги!.. Полные опасностей и неожиданностей!.. Нас было трое, идущих здесь два года назад. В те дни справа от меня шел отец, слева — мать. А сейчас в сердце боль, и сам я согнулся под тяжестью дум. Будто ветви мои сломала буря, а зимний ветер сорвал листья. Смогу ли и вновь воспрянуть духом? Я устал от дорог, а дороги устали от меня.

Говоря сам с собой, я коротал время, а между тем чувствовалось, что уходит серый месяц март, такой свирепый в этом году, — погода улучшилась, а вскоре зазеленеют поля, овеет весенними ветрами карабахскую землю.

Миновав Хонашен, я ступил на низины Марзли. Еще идти и идти. Еще топтать эту липкую грязь. Как люди, так и природа словно хотят испытать мои силы и терпение.

На низинах уже чувствовалось приближение весны: светло-зеленые луга радовали сердце, по бархатистому ковру были разбросаны цветы.

Я думал о том, что никак не найду себе постоянное пристанище. С тех самых пор как мы покинули Вюгарлы, я все время иду и иду по дорогам, из села в село, с кочевья на кочевье. Мое сердце тянулось к единственной родной душе, которая осталась у меня на земле, — к моей сестре. Я только не знал, как осмелюсь сказать ей о смерти родителей и сестер, когда она спросит меня о них.

Надо идти, чтобы поскорее добраться до заветного дома, где живет сестра.

Я убыстрил шаг, усталости как не бывало. Дойдя до реки Каркар, я остановился пораженный, меня охватил ужас: река стремительно несла свои мутные воды, с ревом грабастая все, что попадалось на пути.

И лижут, и лижут, расширяя русло и отхватывая новые клочья от берега, быстрые грозные волны.

И в том, что река Каркар раньше обычного разлилась мутным потоком, были повинны дожди, обильно выпавшие у ее истоков.

УСТАЛЫЙ ПУТНИК

Понимая немыслимость затеи перебраться на тот берег, я пошел, оглушенный ревом реки, в близлежащее село и постучал в первый же дом, так как валился с ног от усталости. Мне открыл пожилой человек, который сразу пригласил меня внутрь. В доме за накрытой скатертью сидели еще трое мужчин.

Хозяин угощал гостей пловом. Он тут же наполнил и для меня тарелку.

Как я узнал из беседы присутствующих, хозяин писал стихи и подписывал их — «Багбани» что значит «Садовник».

Я, оказывается, прервал чтение. Не глядя на меня, он продекламировал, и я запомнил две строки, поразившие меня:

Куда деваться нам — везде нужда и дороговизна,

И рыщут по Карабаху дня, полные ужаса…

Как будто обо мне эти стихи: «…дни, полные ужаса».

Я молча сидел, прислушиваясь к разговору взрослых. Оказывается, старший сын Багбани был большевиком и, занимая высокий пост, жил в столице. Сам Багбани, как я уловил, не очень любил рассказывать о сыне. Когда я спросил о нем, он только махнул рукой, а потом из разговоров я узнал, в чем дело: сын недавно приезжал с большим начальником из столицы и при всем народе вырвал из рук отца Коран и бросил его в костер со словами: «Долой невежество!»

Хоть глаза у меня слипались от усталости, я с большим вниманием слушал все, о чем говорили эти интересные люди.

Я переночевал в доме Багбани, а утром сел на арбу, отправлявшуюся в Агдам, и волы перетащили нас на другой берег Каркара.

У села Мурадбейли я сошел и отсюда пошел пешком. В стороне осталось Эйвазханбейли.

Я миновал Чеменли, сердце мое сжималось от горестных дум: по этой дороге мы бежали с отцом и матерью от Алимардан-бека из Эйвазханбейли. От тоски я неожиданно запел пастушью песню о том, как люди спешат всегда к себе домой и только бездомному путнику некуда спешить.

Голос мой разливался по долине, но донесся ли он до Учгардаша?..

А вот и колодцы — и тот, с которого я гнал голубей. И не они ли взлетели, завидев меня? Этот колодец вырыл отец Керима.

А вот и Эшгабдальские луга, где мы с Керимом пасли скот… Ничто не изменилось, все такое же, каким было, когда мы оставили эти места. Будто не было ни зимних вьюг и метелей, не было горя и смертей.

Изменился только я. А еще появились могилы моих родителей, над которыми прошумела ветрами зима. И одежда моя истлела на мне. Новой была только белая рубашка, которую дала мне Сона, да еще новые, из разноцветных ниток, шерстяные носки, связанные ее руками.

Я подошел к Бекскому колодцу и остановился, чтобы отдышаться.

И при виде человека, идущего ко мне навстречу, я не поверил глазам: это был Абдул, мой зять и двоюродный брат!

Когда и он, вглядевшись, узнал меня, — ахнул вдруг и разрыдался. Это плакал Абдул!.. Сердитый и неприветливый, которого я так страшился в детстве!.. Он плакал навзрыд, обнимая меня.

— Брат мой, наконец-то ты вернулся! Когда твоя сестра узнает о твоем возвращении, даже песок над ее могилой воспламенится! Почему ты так поздно пришел? Она так ждала тебя!.. До самого последнего своего вздоха!.. Больше недели она боролась с болезнью и все время спрашивала про тебя, отца и мать.

Он наполнил медный кувшин водой, и мы пошли к нему в дом. Племянницы бросились мне на шею; я обнимал их и думал о том, как скажу о смерти отца и матери.

…Долго в тот вечер мы говорили с Абдулом. Я видел, что и сам он тяжело болен. Вместо крепкого, здорового мужчины, каким он был в Вюгарлы, я видел тощего, ссутулившегося старика, на котором болталась одежда.

Как часто горцы заболевают на низинах от недостатка чистого целебного воздуха! Да, он сильно исхудал и кашлял. О том, чтобы вернуться в Вюгарлы, не могло быть и речи: так плох был Абдул. Оставалось одно: снова идти в услужение к беку.

В тот же вечер я вошел во двор Вели-бека, и первым, кого я увидел, был, как и в первый наш приход в этот дом, Мирза Алыш. Он искренне обрадовался моему возвращению и сказал, что тут же доложит беку обо мне.

Меня позвали наверх. Когда я вошел, бек читал газету. Увидев меня, отложил ее в сторону.

— Да, очень ты вырос, — сказал он мне. А потом спросил: — Где умерли твои отец и мать?

— В Горадизе.

Бек повернул голову, и тут только я заметил, что в комнате была и ханум.

— А ты помнишь Горадиз? — обратился он к ней.

— Нет, — покачала ханум головой.

— А Ункутлу?

— Ункутлу помню.

— А чуть ниже — большое село, это и есть Горадиз. Теперь вспомнила?

Они переглянулись. Очевидно, что-то очень личное было у них связано с Горадизом.

— Надо одеть Будага, — сказала ханум Мирзе Алышу. — Он будет работать на кухне. Найди что-нибудь для него в кладовой. — Потом повернулась ко мне: — Иди отдохни, а с завтрашнего дня пойдешь помогать Имрану.

Мирза Алыш принес мне старую одежду. Я вымылся и переоделся.

Долго не мог заснуть я этой ночью. Вспоминал, как мы жили здесь втроем, как ушли отсюда и чем закончились наши скитания.

Я встал задолго до рассвета, поднялся наверх и начал убирать кухню: выгреб золу из плиты, принес воды, дрова, разжег огонь, вскипятил воду и перемыл всю посуду. Когда Имран появился на кухне, он явно огорчился, но не показал виду, а, хлопнув меня по плечу в знак приветствия, произнес:

— Раз появился Будаг, здесь всегда будет чистота! Сколько раз я говорил беку, что в доме, где служат Мирза Алыш и Будаг, никакая зараза не появится, оба они такие чистюли!

Слушая Имрана, я думал: «Когда же кончится для меня жизнь в услужении?» Слова повара жалили словно осы.

О ЧЕМ ГОВОРИЛ ВЕЛИ-БЕК

В карабахских селах уже отпраздновали первую годовщину победы Советской власти, но быт беков существенно не изменился. Правда, большую часть земель и скота у них отобрали, но оставалось у них еще предостаточно всего, чтобы вести безбедную жизнь.

Как и раньше, в доме у Вели-бека работали двенадцать человек. По-прежнему раз в неделю в доме устраивались для гостей приемы.

На пятый день после моего возвращения в Учгардаш сюда прикатил на фаэтоне Гани-бек, живший теперь в доме своего тестя. Перед обедом они с Вели-беком играли в нарды. Двери в гостиную открыты настежь, и все, о чем говорится в комнате, хорошо слышно.

— Вот видишь, Вели-бек, теперь уж ты не возразишь, согласишься со мной! Я и раньше говорил, что Советская власть рано или поздно исправит ошибки, допущенные в отношении бекского сословия. Ты качал головой и не верил мне. Надо уметь быть дальновидным!

Вели-бек отвечает Гани-беку:

— Я и сейчас это говорю: надо быть дальновидным. Ты что думаешь, Ленин вводит этот твой нэп для того, чтобы ты мог и дальше жить, ни о чем не заботясь? Ошибаешься! И запомни: эта власть не бекская, а батраков!

— Вели-бек, — расхохотался Гани-бек, — ни ты меня не понимаешь, ни я тебя понять не могу! Ленин увидел, что никак не остановить голод и дороговизну, и поэтому фабрики, заводы и промыслы возвращают бывшим владельцам, чтобы они дали людям работу!

— Гани-бек, не будь наивным, — в свою очередь стал Вели-бек учить Гани-бека. — Все не так просто, как ты думаешь! Открыв дорогу нэпу, Ленин преследует две цели. Он, во-первых, восстановит и пустит в ход фабрики и заводы, а во-вторых, узнает, что осталось в карманах хозяев!

— А мне кажется, что ты не прав. Просто Советская власть отступила от своих первоначальных планов.

— Только время покажет, кто из нас прав, Гани-бек. А пока обращайся с людьми поласковей. Никого не обижай, не восстанавливай против себя, пусть будут довольны тобой.

Гани-бек долго молчал, слышно было лишь, как катятся по доске игральные кости и стучат фишки. Когда он снова заговорил, в голосе его слышалось смятение:

— В таком случае, чем же все кончится, Вели-бек?

— Дела наши плохи, Гани-бек, если я не ошибаюсь… — И некоторое время из комнаты не доносилось ни звука, лишь шуршали страницы перелистываемых газет.

Имран зашел в гостиную и забрал со стола нарды. Потом постелил скатерть.

Молча и чинно господа поели, а как только я убрал со стола, Гани-бек заговорил снова:

— Вели-бек, честно скажи, а ты абсолютно уверен, что Советская власть удержится?

— Видишь ли, Гани-бек… Для меня не было бы большей радости узнать, что я ошибаюсь. Но мы должны смотреть на вещи реально. Советская власть существует уже год и день ото дня крепнет. Нет никаких оснований считать, что она не удержится. В прошлом году османский генерал Нури-паша захватил Шушу. Где он сейчас? Осенью дашнаки подняли голову в Зангезуре. Где их войска и где они сами? Вот уже полгода как Советская власть победила в Армении, и целых два месяца как грузинские вожди переменили свой тифлисский адрес на парижский!

— И когда все это кончится?

— Все очень грустно, Гани-бек. И от нас, к сожалению, ничего не зависит. Надо только обуздывать свой характер и язык!

Гани-бек вышел на балкон и долго расхаживал по нему. Он был задумчив и опечален.

— Короче говоря, — вернулся он в гостиную, — надо надеть на голову женские платки… Мужчин уже нет в этой стране!

Вели-бек рассмеялся:

— Ты забыл, что большевики все время говорят о равноправии женщин и мужчин.

— Ты прав, Вели-бек, ох как прав! Те, у кого головы покрыты платками, отталкивают тех, у кого папаха на голове. Странное время! Счастлив тот, кто вовремя умер и не увидел этого позора.

— Не могу и не хочу тебя успокаивать, Гани-бек. Большевики только стали устраиваться, а когда укрепятся, возьмутся за нас. По их программе и земля, и вода, и леса, и фабрики, и заводы, и промыслы — все должно принадлежать народу, который трудится. Перепел — господин в поле, пока не уберут просо!

— Что ж, остается надеяться на милосердие аллаха и его всемогущество. — Гани-бек повернулся к жене: — Вставай… пойдем, уравненная со мной в правах и возможностях! Пойдем и подумаем, как жить дальше.

Был уже вечер, когда фаэтон Гани-бека выезжал за ворота.

Вершины гор заволокли тучи, далеко грохотал гром, и сверкнула яркой вспышкой молния. Вихрился сильный ветер. «Будет ливень», — подумал я.

СНОВА БАХШАЛИ

От Абдула я уже знал, что сразу после установления Советской власти в Карабахе Бахшали стал председателем комитета бедноты, и все его теперь называли «комбед Бахшали». Комитет обосновался в двух реквизированных комнатах дома Надир-бека. Их называли «домом Бахшали», а то и просто «комбедом».

Я хорошо помнил Бахшали и поэтому обрадовался, узнав, что он в Учгардаше. Наверно, он поможет мне, если скажу, что хочу учиться. Но я был занят целыми днями в бекском доме и никак не мог выбрать время, чтобы пойти и поговорить с Бахшали.

Но он сам появился на бекском дворе. Правда, пришел не ко мне, а к беку.

Он пересек двор своей быстрой и легкой походкой и поднялся на второй этаж. Увидев Бахшали, Мирза Алыш насупился и что-то недовольно пробурчал.

«А как же, — подумал я, — и будешь кусать локти!» Ведь еще совсем недавно Мирза Алыш был над Бахшали, а тот отчитывался перед ним — доверенным лицом бека, как визирь у шаха (позже я узнал, что Мирза Алыш вместе с Джалалом интригуют против Бахшали, пытаясь рассорить Вели-бека с Бахшали).

Мирза Алыш до сих пор не был женат, так как всегда был занят делами бекской семьи. И он, и Джалал громогласно заявляли, что готовы стать «щитом», если возникнет угроза для Вели-бека со стороны Советской власти, и отдадут жизнь для спасения бекского рода. Все эти дни они о чем-то шушукались.

Увидев председателя комитета бедноты, Имран тотчас сказал мне:

— Поставь самовар да завари чай покрепче! Сейчас бек позовет!

Это мне не понравилось. «Неужели Бахшали ладит с Вели-беком, — подумал я. — Но почему? Или он остерегается своего бывшего хозяина?»

Поставив на поднос два стакана, блюдца, сахарницу и вазочку с вареньем, я вошел в комнату.

Имран знал привычки Вели-бека. После обеда тот или прогуливался по двору, или верхом скакал к мельницам, или же, приказав запрячь фаэтон, отправлялся к кому-нибудь в гости. Если же никуда не хотелось двигаться с места, то пил чай, просматривая журналы и газеты или читая книгу.

Вели-бек, как мне рассказал Мирза Алыш, учился в Петербурге и окончил два факультета: был и филологом и юристом. Он выписывал из России и читал много газет и журналов на русском языке.

Когда я внес в комнату к беку поднос, у него сидел Бахшали. Он сразу узнал меня.

— Я рад, что ты здесь, Будаг. — Он приветливо улыбнулся мне. — Как-нибудь зайди ко мне, поговорим.

Он повернулся к беку, а я тянул время: очень мне хотелось узнать, о чем будут говорить Бахшали и Вели-бек…

— Я много лет работал у тебя, бек, — продолжил прерванный разговор Бахшали. — А сейчас служу власти бедняков, и для тебя не является тайной, что я большевик. Сам знаешь, не может быть дружбы между беком и большевиком. Но я помню твой хлеб и, ты это знаешь, не раз уже выручал тебя. Поэтому я предупреждаю тебя: укороти языки своим псам!

Меня поразило, как смело Бахшали говорил с Вели-беком.

— Я тебя не вполне понимаю, Бахшали. Ты начал ясно, а перешел к иносказаниям. О каких псах ты говоришь? — удивился Вели-бек.

— Если бы Мирза Алыш и Джалал говорили всюду и везде, где они появляются, гадости только обо мне, я бы стерпел, но они распускают вздорные слухи о Советской власти, о том, что дни ее сочтены. — Бахшали недобро улыбнулся. — Ты умный человек и должен понять, что если ими заинтересуются, то у товарищей сразу же возникнет вопрос: «Чье задание они выполняют?»

Бек побледнел, потом густо покраснел. Он вытащил носовой платок и вытер шею и лицо.

— Бахшали, ты выдвигаешь против меня серьезные обвинения. Есть ли у тебя доказательства?

— Пока эти обвинения не против тебя, бек, а против твоих людей. Вызови Мирзу Алыша и Джалала и сам спроси у них, о чем они говорят в бекских домах, где стали частыми гостями, и в крестьянских дворах.

— И ты сможешь сказать им в лицо, что говорил мне о них? — вскинул брови бек.

Бахшали усмехнулся:

— И даже больше, бек!

Я выскользнул из комнаты. На кухне Имран готовил на ужин плов, он снимал пену и боялся отвлечься хоть на секунду. В кухню вошел Джалал:

— Бек не спит?

— Он занят. У него там человек, — ответил Имран, не глядя на Джалала.

— А кто?

— Комбед Бахшали.

— Когда он пришел?

Имран пожал плечами. И Джалал тут же отправился в комнату к Мирзе Алышу.

Прошло совсем немного времени, и бек кликнул меня:

— Найди Мирзу Алыша и Джалала и позови их сюда!

Я постучал в комнату Мирзы Алыша и сказал, что бек зовет обоих.

— Ну вот, как я и говорил! — воскликнул Мирза Алыш.

— Мало ли что он насочиняет, неужели бек ему поверит?

— Ты что, не знаешь характера бека… Я изучил его и знаю как свои пять пальцев, Джалал. Он поверит первому, кто убедит его!

Мирза Алыш и Джалал вошли к беку и вежливо поздоровались с ним. Я вошел следом. Бек молча кивнул обоим.

Не предложив им сесть, сразу начал с вопросов:

— Мирза Алыш, ты всегда слыл послушным рабом аллаха. Поэтому во имя всевышнего прошу тебя честно ответить мне…

Бледные щеки Мирзы Алыша побагровели, и он, глядя себе под ноги и не осмеливаясь поднять глаза, промолвил:

— Да не пойдет мне впрок хлеб, который я ел в вашем доме, если скажу неправду.

— Тогда ответь, почему вы с Джалалом то там, то сям распускаете всякие сплетни против новой власти?

Мирза Алыш и Джалал мгновенно переглянулись, и я заметил насмешку в их взглядах.

— Да отсохнет язык у того, кто это говорил! — вмешался Джалал. — Очевидно, это сказал Бахшали… Но с каких пор Бахшали стал Советской властью?

— Говори яснее, я не понял! — заметил Вели-бек.

— Да, я признаюсь, мы иногда перемываем кости Бахшали, не нравится он мне, но с каких это пор говорить о самом Бахшали — это то же, что и говорить о новой власти?

— Бек, — Бахшали поплотнее уселся на стуле, — я хочу напомнить Мирзе Алышу и Джалалу кое о чем.

Мирза Алыш достал из кармана платок а вытер лоб. А Джалал не спускал своих выпуклых глаз с лица бека, пытаясь разгадать, знает ли тот, о чем пойдет речь.

И Бахшали начал:

— Вы все помните, что в год установления в Карабахе Советской власти Красная Армия пришла в наше село. И Вели-бек, спешно собрав вещи и драгоценности, на двух фаэтонах с семьей собрался бежать в Иран. Вот этот храбрец Джалал залез в бурты с зерном, а Мирза Алыш, надев женское платье, спрятался на женской половине.

Бек опустил глаза, Джалал закашлялся, как будто ему не хватало воздуха, а у Мирзы Алыша побелели губы.

— Да, Вели-бек бежал в Иран. Он забыл про своих слуг и батраков, про землю отцов и отправился в чужую страну к неизвестным людям. Искал защиты от рабоче-крестьянской власти у жестокого иранского шаха!

Беку стоило больших усилий не проронить ни слова. Но Бахшали уже перешел к управляющему.

— А Джалал, который клялся в верности беку, знать ничего не желал о судьбе бека! Не знал и о том, что не удалось Вели-беку пересечь границу, ибо его вместе со всей семьей задержали в Молокане и арестовали, и о том, кто и как освободил бека! Не знал потому, что прятался в зернохранилище, а по ночам его выводили погулять, чтоб не сгнил вместе с зерном. И снова прятали на день!.. Так или не так, Джалал?

Никто не смел раскрыть рта. Звучал лишь голос Бахшали:

— А тем временем племянник Джалала по его наущению взломал двери бекских комнат и занялся грабежом. Если ты внимательно посмотришь на стены своего дома, бек, то, вероятно, заметишь, что у тебя стало меньше дорогих ковров. Их бы не было совсем, если бы я не опечатал дом!

Бек с гневом посмотрел на Джалала. У Мирзы Алыша, я сам видел, дрожали руки и ноги.

— А теперь я скажу о Мирзе Алыше! — продолжал Бахшали. — В то самое время, когда большевик Бахшали вел переговоры в шушинской Чека об освобождении Вели-бека и его семьи из тюрьмы, Мирза Алыш в женском платье, затесавшись в толпе, слал проклятья по адресу Вели-бека, а потом, когда узнал, что бек сидит в тюрьме, вскричал: «Да пошлет аллах кару на голову кровопийце беку!» А сам тем временем принялся похищать и сбывать через своих людей добро, оставленное беком под его присмотром. И что же теперь? Теперь, когда Советская власть отмечает свою первую годовщину, кто-то смеет говорить, что Бахшали плох! Зато Мирза Алыш и Джалал очень хороши!.. — Бахшали умолк, а спустя минуту добавил: — Пока они служат тебе, бек, и пытаются опорочить Советскую власть и людей, которые ей служат, у Советской власти веры в тебя, хоть ты и раскаялся в Чека, нет и не будет! Подумай, Вели-бек! — И Бахшали поднялся, чтобы идти. Нетронутый стакан с чаем остыл на столе.

Я тотчас выбежал за ним следом и у лестницы тронул его за рукав.

— А… это ты! — сказал он мне, продолжая спускаться. — Приходи в комбед, поговорим!

Я вернулся в комнату, но остановился у двери. Стояла гнетущая тишина. Но вот раздался глухой от волнения голос бека:

— Сгиньте с глаз моих, мерзавцы!

Мирза Алыш с красным лицом выскочил из комнаты бека и бросился на постель в своей комнате, даже не закрыв дверь на балкон. Джалал, тяжело ступая на своих чуть согнутых ногах, спустился по лестнице, бормоча проклятья по адресу Бахшали. Он выбежал из ворот и чуть не угодил под колеса проезжавшей телеги.

Немного погодя на балкон вышел бек. Заложив руки за спину, он широкими шагами прошелся из конца в конец балкона и заглянул в раскрытую дверь комнаты Мирзы Алыша, покачал в раздумье головой и ушел к себе. Снова вышел и, облокотившись на перила, уставился во двор.

Ханум не было дома. Близилось время обеда. Бек окликнул меня и велел, чтобы я полил ему на руки. Он любил иногда так умываться. Вымыл руки, лицо и шею. Я протянул ему мягкое, пахнущее чем-то приятным полотенце, он насухо вытерся и, встав перед зеркалом, пригладил свою лысую голову.

Перед самым обедом зазвенели колокольчики, и фаэтон, на котором уезжала ханум, вкатил во двор. И только ступила ханум на балкон, как увидела, что Мирза Алыш плачет.

— Бек, — спросила она мужа, — что с Мирзой? Или ты его ругал?

Не отвечая, он прошел в комнату.

— Почему ты не ответил? — удивилась ханум.

Бек сел в кресло и предложил сесть жене:

— Сядь…

Увидев, что и я, и Имран стоим на пороге комнаты, ханум нетерпеливо воскликнула:

— Входите же!

— Можно ли принести обед? — спросил Имран.

Ханум кивнула головой и снова обратилась к Вели-беку:

— Ты мне так и не ответил. У тебя кто-то был за время моего отсутствия?

— Был.

— Кто?

— Бахшали.

— Я так и думала! Что ж, не будем портить аппетита перед обедом, поговорим после!

Господский обед прошел в молчании.

Я начал убирать посуду со стола, ханум встала и пошла к Мирзе Алышу. Она пробыла там недолго. И тут же зазвенел ее голос:

— Что с тобой произошло, Вели? Или действительно весь мир перевернулся? Как ты мог?!

— Ты права, что мир уже совсем не тот, каким был раньше, — устало поддакнул Вели-бек. — И я давно не хозяин Карабаха. Хозяевами стали такие, как Бахшали… Вспомни о тех днях, которые мы провели в шушинской Чека!

— Будь прокляты эти люди из Чека, которые забыли, что они холопы. Но ты послушал Бахшали и обидел самых верных твоих слуг!

— Можно ли обидеть людей, которые давно забыли про совесть? Была бы ты здесь, услышала бы, что говорил Бахшали! И они, эти твои верные слуги, не могли ему возразить! А он уличил их в обмане, подлости и воровстве!.. Ладно, оставим этот разговор…

В гостиной наступила пауза. Имран, как и я, внимательно прислушивался к каждому слову, доносившемуся до нас.

Ханум кликнула меня и велела позвать Мирзу Алыша.

— Зачем? — Вели-бек поморщился. — Что дадут эти разговоры?

Ханум отмахнулась от слов бека, словно от мухи, и прикрикнула, на меня:

— Иди делай, что тебе сказано!

К моему удивлению, войдя в комнату Мирзы Алыша, я увидел, что он спит. Я растолкал его и передал приказание ханум. Лицо Мирзы Алыша сразу вытянулось:

— О аллах! Защити своего раба.

Он поднялся и, не забыв бросить взгляд в зеркало, торопливо направился в столовую.

Ханум выпрямилась на своем стуле и с благосклонной улыбкой взирала на Мирзу Алыша.

— Я узнала, что тут был неприятный разговор, — начала она. — Я хочу знать правду.

— Да, ханум, — еле слышно произнес Мирза Алыш.

— Ты служишь у нас чуть ли не двадцать пять лет, — мягко продолжила ханум. — Я, как ты знаешь, всегда доверяла тебе и до сих пор в этом не раскаиваюсь. Ответь мне только на один вопрос. Ответь как благочестивый мусульманин, который боится гнева аллаха и его пророка. В гостиной над тахтой висел большой персидский ковер. Когда мы с Вели-беком вернулись из Шуши, этого ковра на месте не оказалось! Где он?

Пот крупными каплями покрыл лоб Мирзы Алыша, лицо его в оспинах было свекольным. Он беззвучно пошевелил губами.

— Я ничего не слышу, говори громче.

Наступило долгое молчание. Ханум не сводила с Мирзы Алыша холодного, чуть брезгливого взгляда. А Мирза Алыш смотрел себе под ноги, лишь на миг метнув в мою сторону полный ненависти взгляд (не нравилось, что я здесь и слушаю). Наконец он решился вымолвить то, что от него ждали:

— Я… Я продал его.

— Хорошо, — сказала холодно ханум, — можешь идти.

В комнате повисло молчание. Вели-бек болезненно морщил в продолжение всего разговора лоб, а тут встал, прошелся по комнате и остановился перед женой.

— Теперь ты сама убедилась… — сказал он.

— О аллах! Нет предела человеческой неблагодарности!

— Не надо отчаиваться. Есть на земле благородные люди. Один из них — Бахшали. Он не забыл добро, которое видел в этом доме. Он вызволил нас из тюрьмы и спас то, что еще оставалось в доме. А здесь хозяйничали наши с тобой, так сказать, преданные слуги.

— Как же мы обманулись?.. — сокрушалась ханум.

— Я полагаю, что теперь нам незачем держать ни секретаря, ни управляющего.

— Но, Вели… — воспротивилась жена. — Это принято, чтобы у бека были управляющие и секретари!

— Дорогая, а слышала ты раньше о стране без шаха? Теперь ты сама живешь в такой стране!

Они помолчали.

— Уедем отсюда! — взмолилась вдруг ханум.

— Куда? Как оставить край отцов и дедов?

— Тогда уедем к твоей сестре, в Союкбулаг!

Вели-бек не ответил. Имран, присутствовавший во время всей сцены в гостиной, бесшумно выскользнул за дверь. Я хотел последовать за ним, но ханум остановила меня:

— Подожди!.. — И ненадолго отлучилась из комнаты. Она вынесла ношеные рубашки своей дочери и протянула мне: — Это твоим племянницам. Я их видела сегодня, они же в лохмотьях!

Я поблагодарил ее и вышел. Уже в дверях услышал голос бека:

— В Союкбулаг — это хорошо. Но только не теперь. Когда потеплеет… возможно, в конце мая и уедем.

ЗНАКОМЫЙ ДВОР

Господская усадьба, которую оглядывал бек, облокотившись на перила, была мне хорошо знакома. Двор даже казался родным. Наверно, потому, что здесь я часто слышал голоса отца и матери.

Да, до боли знакомый мне родной двор. Он был широким и ухоженным. Но рука времени коснулась и его.

В былые дни Мирза Алыш строго следил за тем, чтобы вся усадьба, ее дворы, балконы чисто подметались. Садовник поддерживал порядок в саду. За оградой бекского сада размещалось нечто вроде фабрики, где обжигали кирпичи. В тот год, когда мы, беженцы, нашли здесь приют, на этой небольшой принадлежащей беку фабрике работало шесть мужчин, выходцев из Южного Азербайджана, которые перешли на этот берег Аракса в поисках заработков и нанялись к Вели-беку резать из глиняной массы кирпич и обжигать в специально построенных ими печах. В пасмурную погоду хорошо было видно, как полыхал огонь в печах. Мне всегда хотелось подойти поближе, чтобы почувствовать обжигающее тепло пламени.

Готовые красные кирпичи затем погружали на арбу и везли в села Карабаха, принадлежащие Вели-беку.

Сейчас на заднем дворе запустение. Не работает и кирпичная фабрика, не действует печь, рабочие ушли. В сараях бекской усадьбы ржавеют и портятся металлические части диковинной машины, привезенной беком из Петербурга, куда он выписал ее из-за границы. В былые времена она вызывала восхищение всего рода беков Назаровых.

Хлопок, взращенный и собранный батраками Вели-бека, складывался на одном из участков обширного хозяйского двора, и оттуда механик заполнял им ненасытную утробу машины. Машина очищала хлопок и уминала его в тюки. Потом эти тюки отправляли на хлопкопрядильные фабрики.

Управляющий бека Джалал был грозой для батраков: кто провинится — бил, кто ослушается — наказывал. Теперь его времена прошли, но нет ни рабочих, ни машины: она ржавеет в сарае.

В конце усадьбы протекал арык, в водах которого купали свои длинные ветви ивы; в их тени я иногда отдыхал, когда пас бекских коров и буйволиц. Бедная мама беспокоилась, что я могу простудиться, и набрасывала на мои плечи одеяло.

Иногда буйволицы ложились в арык, перегораживая поток. Вода переливалась через края арыка и заливала все вокруг. Мирза Алыш тотчас поднимал истошный крик. Тогда я забирался в арык и, стоя по колено в воде, выгонял буйволиц. Случалось, мама ранним утром набирала воду из арыка для стирки, а потом говорила мне: «Хоть и прозрачная вода в нем, но не по душе мне — я видела в ней лягушек!»

Да, некогда огромной была усадьба Вели-бека, и шумела жизнь в ее дворах и садах. Когда-то всю усадьбу обнесли забором. Возводили его беженцы из Магавыза, их называли курдами, хотя курдского языка они не знали. Они батрачили на бека за жалкую мзду.

Гнев заполнял мою душу, когда я слышал, как Мирза Алыш ругает курдов: «Ваш скот такой же нахальный, как и вы сами! Делайте ограду на совесть, чтобы ее не могли свалить коровы и буйволы!» Он боялся, что скот затопчет посевы хлопчатника.

Батраки жили в шатрах за оградой, боялись и ненавидели Мирзу Алыша и Джалала.

Некогда цветущий бекский сад, в котором любила отдыхать вместе с детьми ханум, тоже пришел в запустение. Деревья вырублены, кое-где стоят сложенные поленницы дров.

Когда мы впервые приехали сюда и я забрел в бекский сад, мне показалось, что я попал в лес. Некогда из страха перед Джалалом никто не смел ступить ногой в сад. Но как только Вели-бек покинул усадьбу, крестьяне в поисках дров для отопления повалили ограду, а потом ринулись с топорами в сад.

Мирза Алыш и Джалал занимались грабежом в бекском доме, и им было на руку самоуправство крестьян.

Думал ли обо всем этом Вели-бек, оглядывая обширные своя владения?

Весь хлеб, который шел на господский стол и которым кормили и слуг, пекли тут же в доме. Мне казалось, что сейчас моя мама выйдет из комнаты и, засучив рукава и повязав волосы платком, возьмется за чугунный щит, на котором пекли чуреки и лаваш, очистит от золы печь под ним, наложит в нее дров, принесенных и нарубленных отцом. А отец непременно спросит: «Принести еще или достаточно, Нэнэгыз?» Потом мать разведет в печи огонь…

Со слов Абдула я узнал, что и моя сестра Яхши, когда они пришли в Учгардаш, тоже нанялась печь хлеб в бекский дом. И пекла его на том же самом чугунном листе…

Я помнил, как в специальном загоне два раза в году Вели-беку показывали коров или лошадей, привезенных на продажу. Когда бек хотел увидеть скаковые качества покупаемого коня, Бахшали, считавшийся хорошим наездником, вскакивал на неоседланного коня, пытаясь обуздать его, а конь норовил сбросить всадника.

По вечерам Джалал самолично пересчитывал весь скот и лошадей на скотном дворе и в хлеву. Вели-бек строго следил за порядком в хозяйстве. Он тщательно осматривал, в каком Состоянии находятся хлев и сараи, конюшни и овчарни. Особенным его вниманием пользовались только что рожденные жеребята и телята, и он наказывал батракам ухаживать за ними и не спускать с них глаз.

Бек часто посылал мою мать на птичник, где содержалось множество кур. Она собирала яйца и приносила на кухню, не смея взять себе хоть одно.

Неподалеку от высокой шелковицы разводили костры, разогревали металлические бруски, которыми клеймили бекский скот. На брусках было всего две буквы — «В» и «Н» — Вели-бек Назаров.

Коровы и буйволицы мычали, кони ржали и вырывались, бараны и овцы зализывали свои раны. Я вспомнил, как кто-то сказал: «Если бы люди не ссорились, не было бы нужды клеймить животных».

Дом Назаровых в Учгардаше был покрыт красной черепицей; тогда мне казалось, что железная крыша на доме Агаяр-бека богаче.

Как говорили, Вели-бек и госпожа не любили дом в Учгардаше. В Шуше у них был большой дом и прекрасная усадьба с огромным садом. Еще один дом находился в Союкбулаге, рядом с домом родной сестры Вели-бека. Думал ли Вели-бек о том, что больше ему не владеть всем этим богатством, я не знал. Жалел ли он о том, что его мечтам никогда не сбыться? Наверно.

Не находил себе покоя и Мирза Алыш, от которого бек и ханум теперь отвернулись. Как он жаждал служить и нравиться своим хозяевам! Он снова хотел бы исполнять все их желания и слышать слова благодарности. И всему — крах.

Мирза Алыш слег.

В Учгардаше жила двоюродная сестра Мирзы Алыша, некрасивая, с темными пятнами на лице, которые ей никак не удавалось вывести, с чуть косящими глазами. Сколько белил и румян перевела несчастная женщина, но не делалась от этого красивее. Наоборот, только виднее становился кривой нос да толстые синие губы. К тому же она еще и курила, и оттого голос у нее был хриплым и грубым.

Когда-то их родители заключили между своими детьми брак у моллы, совершенный по всем законам шариата. Но нелюбовь к уродливой двоюродной сестре выгнала Мирзу Алыша из дома в два этажа. Он переселился в бекский дом и с тех пор служил верой и правдой семье Вели-бека. Когда знакомые, советовали Мирзе Алышу жениться снова, он с притворным ужасом говорил: «Не приведи аллах встретить такую же, как Гюльсум! — Так звали двоюродную сестру Мирзы Алыша, с которой у него был брачный договор. — Уж лучше сразу сесть писать завещание!»

Долгие годы, пока Мирза Алыш работал в бекском доме, Гюльсум не оставляла мечту вернуть мужа. А теперь, когда его прогнали из дома Вели-бека, она и думать забыла о Мирзе Алыше.

Люди говорили, что после прихода новой власти она часто называла его «псом у бекских ворот». Мало того: она свела дружбу с самим Бахшали! Помогала ему вести дела комбеда. А однажды стало известно, что подала заявление о приеме в партию. Когда Мирза Алыш увидел Гюльсум в одном фаэтоне с Бахшали, то в негодовании топнул ногой по балкону. «Бесстыдница! — возмущался он. — Так-то ты опозорила честь нашего рода!»

А Гюльсум, как стала вникать во все дела комбеда и часто выступала на заседаниях и собраниях, словно помолодела и похорошела. А Мирза Алыш, лишенный бекского доверия, напоминал увядший осенний лист.

ПРОСЬБА

Через несколько дней, отпросившись у Вели-бека, я пошел навестить Бахшали. Когда я вошел в комбед, Бахшали с кем-то разговаривал по телефону, тень озабоченности не сходила с его лица. Положив трубку, он некоторое время теребил пальцами усы. Взглянул на меня и в сердцах кого-то проклял. Я удивился, он и объяснил:

— Мусаватисты снова орудуют в Гянджабасаре! Да… убили восемь представителей Советской власти!.. На что они рассчитывают? Достаточно увидеть человека в одном деле, чтобы понять, каким он будет и в остальных!.. Запугивают людей, грозя им гневом аллаха. — Он махнул рукой. — Знаю, знаю, зачем ты пришел: судьба племянниц не дает тебе покоя! Угадал?.. Знаешь что: давай пошлем девочек в сиротский приют в Шуше, а? Там им будет хорошо.

Я обиделся на Бахшали, — получается, что я хочу избавиться от дочек сестры.

— У них что же, нет отца и дяди, что ты хочешь отправить их в сиротский приют?! Пока он жив и я работаю, мы не допустим, чтобы девочки чувствовали себя сиротами! Если можешь, помоги с одеждой и обувью, а нет, то и на том спасибо! Пока я жив, буду помогать им встать на ноги. — Я поднялся.

— Послушай, Будаг, ну присядь, — остановил он меня. — Смотри, каким гордым стал! Твой покойный отец был терпеливей, а ты чуть что — обиделся!

— Вовсе я не гордый, меня повар ждет. А вечером надо к девочкам зайти.

Бахшали взял в руки маленький колокольчик, стоявший на столе, и позвонил. Тотчас в комнату вошла девушка.

— Позови сюда Зарбали. — Когда она вышла, он объяснил: — Сейчас напишем письмо в Агдам, может быть, что-нибудь и пришлют девочкам.

Вошел совсем молодой парень, не старше меня. Это и оказался Зарбали, секретарь комитета бедноты. Молодой, а какой важный пост занимает!..

Бахшали продиктовал ему письмо, в котором просил о помощи внучкам старого большевика Деде-киши. Зарбали писал, а я через его плечо видел ровные и красивые буквы, выходившие из-под его пера. Такой почерк мог мне только присниться. И снова давнее желание заставило меня посетовать на судьбу: другим дала возможность учиться, а меня держит вечно в батраках! А теперь ко всем моим несчастьям прибавилась ответственность за судьбу дочек Яхши.

Вернулся я в бекский дом как раз вовремя, чтобы помочь Имрану с обедом. К вечеру, получив у Имрана чурек и кувшинчик молока, я пошел к Абдулу.

Страшный кашель готов был разорвать тщедушную грудь Абдула, но он сразу же спросил, удалось ли поговорить с Бахшали. Я рассказал. Прижимая к губам покрытый багровыми пятнами платок, он глухо проговорил:

— Боюсь, что если мы еще и на этот год останемся на низине, то сгорим… Надо бы подняться в горы, но у меня нет на это сил.

Да, Абдула и девочек надо отправить в горы (и младшая племянница нехорошо кашляет по ночам, и ее маленькое тельце к утру покрывается потом). Но что я мог сделать? Проклятая нищета! Безденежье! Чтобы отвезти их в горы, нужны немалые деньги, нечем даже заплатить вознице! Надо работать, до учебы ли теперь?! И так горько от этих дум!..

Абдул, казалось, прочитал мои мысли.

— Будаг, дождаться бы мне дня, когда ты станешь ученым, выйдешь в люди!

Подумать только, о чем мечтает Абдул, который прежде награждал меня тумаками и незаслуженными оскорблениями! До возвращения в Учгардаш мне казалось, что я никогда не захочу с ним разговаривать. А теперь мы с ним как одно целое: я опора ему, а он — мне. И самый близкий мне, человек на свете.

Он горевал, что стал таким беспомощным и зависит от других. Всякий раз, когда своей маленькой семьей мы садились за стол, он воздевал руки к небу и молил всевышнего даровать мне здоровье.

Я осмелился обратиться к Вели-беку:

— Если дети сестры останутся здесь и на этот год, то они погибнут. Помогите мне перевезти их в горы. Всю жизнь я буду молить аллаха, чтобы он ниспослал вам благоденствие.

Вели-бек с удивлением посмотрел на меня. Видимо, к нему не рисковали обращаться с такими просьбами. Но он не рассердился, а только сказал:

— На днях мы поедем в Союкбулаг. Ты поедешь с нами. Когда устроимся там, вернешься за девочками и заберешь их с собой.

Вечером я рассказал об этом обещании Абдулу. Он недоверчиво отнесся к словам Вели-бека.

— Однажды лисице сказали, что она будет пасти кур. Лисица горько заплакала. «О чем ты плачешь, лисица?» — спросили ее, а она и говорит: «Боюсь, как бы обещание не оказалось ложью!»

Я промолчал. Чем я мог возразить?

А тем временем в доме готовились к отъезду: запаковывали посуду, ковры, книги. Длинный ряд заколоченных ящиков выстроился на балконе. Был назначен день отъезда. А накануне вечером меня вызвали к воротам. Там стоял Бахшали.

— Из Агдама прибыл ответ на наше письмо, — сказал он. — В посылке прислали девочкам хорошие вещи. Зайди утром за ними.

— Утром я с господами уезжаю в Союкбулаг. Скажу Абдулу, чтобы он сам зашел к тебе за вещами. Очень тебя прошу, дядя Бахшали, не забывай о девочках, пока меня здесь нет!

— Будь спокоен, — заверил он меня.

Но утром наш отъезд был отменен: ночью бандиты напали на паровую мельницу, принадлежавшую Вели-беку, убили мельника и его помощника, вывезли четыре арбы муки и зерна. Они собирались погрузить мешки с зерном еще в несколько телег, но в этот момент на дороге показались два милиционера верхом. Милиционеры так бы и проехали мимо, если бы сами бандиты не начали стрельбу. На помощь к милиционерам прибежали вооруженные крестьяне из близлежащей деревни, завязалась перестрелка, есть убитые и раненые.

Бахшали связался с Агдамом, и оттуда сообщили, что в Учгардаш выехал конный отряд по борьбе с бандитизмом.

Бандиты, занявшие мельницу, поняли, что в осаде им не удержаться против хорошо вооруженного отряда, подожгли мельницу и под прикрытием пламени и дыма скрылись в неизвестном направлении. Отряд принял участие в тушении пожара. То, что не смогли увезти, уничтожил пожар.

Два дня, что длилась осада мельницы и шла перестрелка, Вели-бек не промолвил и слова. Когда пожар потушили, к Вели-беку собрались все Назаровы. Беки выражали своему аксакалу соболезнования.

— Дело не в убытках, — прервал их Вели-бек. — Этот поджог — сигнал для нас, предупреждение: мол, как свергнута трехсотлетняя династия Романовых, так и карабахское бекство обречено на гибель, ищите возможность спастись! И вот кое-кому из вас мой совет: пусть нэп не сбивает вас с толку, это явление временное. Я завтра уезжаю в Союкбулаг. С помощью аллаха, если будем живы, через месяц поднимусь в Шушу. Может быть, останусь там навсегда.

— Не все ли равно — Учгардаш, Союкбулаг или Шуша, — вставил Агаяр-бек, шурин Вели-бека. — Всюду эти большевики, от которых нам проходу нет!

— Пока такие, как Бахшали, у власти, нам не останется ничего, кроме смерти, — мрачно заявил Гани-бек.

— Если бы вместо Бахшали был кто другой, — отозвался Вели-бек, — молла уже читал бы на наших могилах заупокойную молитву.

— Помнишь, Вели-бек, мы как-то говорили с тобой, что настало время мужчинам сменить папаху на женский платок. Мне начинает казаться, что в первую очередь это относится к тебе. Ты так испугался Бахшали, что сдался ему без борьбы!

— Мужчине не подобает зря трепать языком! — вспылил Вели-бек. — Бахшали слишком мелкая сошка, чтобы решать нашу судьбу. Если бы дело было в Бахшали!

— Здесь Советская власть — он! — не унимался Гани-бек.

— Но у Бахшали есть голова на плечах, и он человек чести. На сегодняшний день он никого из нас не тронул, и тебя, между прочим, тоже.

— Дайте мне рубашку Бахшали, я на ней совершу намаз! — съязвил Гани-бек.

— Полить бы твой колючий язык змеиным ядом, — зло отрезал Вели-бек. — Вынь вату из ушей, Гани-бек! Если до конца года ты продержишься в беках — горы рассыплются! Помяни мои слова: твоя власть над слугами скоро кончится!

— Чем сто дней быть курицей, — упрямо гнул свое Гани-бек, — и прятаться в сарай при каждом шорохе, лучше один день быть петухом, хлопать крыльями и во весь голос кукарекать!

— Не показывай лишний раз свое невежество, Гани-бек. И не уподобляйся петуху. Сейчас не время для подобных шуток. Я не советую вам сидеть здесь и попусту ворошить прошлое. Завтра я уезжаю, и вот вам мой совет: поменьше болтайте, особенно это относится к Гани-беку. Бекство сейчас подобно снегу, лежащему на солнечной стороне горы. Он растает если не сегодня, так завтра. В нынешние времена окажется умным тот, кто сумеет невредимым исчезнуть, спасая хоть часть своего имущества.

Все подошли к Вели-беку и его жене прощаться.

Признание Вели-бека придало мне силы. Но я понял и то, что Вели-беку теперь не до моих племянниц и что Абдул как в воду глядел, когда говорил: у бека свои печали и слезы, а у нас — свои.

Этим вечером господа даже забыли про чай. Ханум спешила к матери и сестре, жившим в доме ее брата — Агаяр-бека. Она хотела взять с собой в Союкбулаг, а потом и в Шушу старшую дочь сестры — Гюльджахан. Сама Мелек-ханум с матерью и братом пока оставались в Учгардаше.

И все же надежда не покидала меня. А укладываясь спать, я успокаивал себя тем, что обязательно вернусь дня через два из Союкбулага за Абдулом и девочками.

СЕЛО СОЮКБУЛАГ

Прежде чем рассказать, что нас ждало в Союкбулаге, я должен еще раз вспомнить, что прощание мое с Абдулом было горестным. Мы обнялись, и он мне шепнул: «О нас не думай, наша песня спета… Нет, нет, я знаю, не возражай!.. Постарайся получше устроить свою судьбу!»

И вот мы переехали в Союкбулаг.

Я видел много бекских домов: и очень бедных, ничем почти не отличающихся от крестьянских, и богатых. Но дом сестры Вели-бека Салатын-ханум (она была женой бывшего шушинского уездного предводителя) отличался среди всех роскошью и богатством. Шахгулу-бек Мурадов, хозяин дома, был одним из самых ярых сторонников мусаватского правительства. Крах мусавата явился для него ударом. Но он, как и его бывший начальник — генерал-губернатор Карабаха Хосров-бек Султанов, не только не примирился с падением правительства мусавата, но с первых дней Советской власти стал убежденным ее противником, организуя и направляя удары бандитских банд.

Части Одиннадцатой Красной Армии, которые пришли на помощь трудовому народу, успешно боролись и с этими бандами. И к весне Шахгулу-бек вдруг с удивлением обнаружил, что его сторонники рассеяны, а вокруг него пустота. Шахгулу-бек решил спрятаться от народной власти в имении жены, полученном ею в качестве приданого, — в Союкбулаге. Но в нынешние времена, когда повсеместно люди переходят на сторону Советской власти, пребывание в имении небезопасно. И действительно, скоро стало известно, что бывший уездный предводитель прячется в доме жены. За ним пришли, но хозяйка заявила, что муж уехал накануне. Вооруженным всадникам и в голову не пришло обыскать дом и допросить слуг: они поверили в искренность Салатын-ханум. С тех пор Шахгулу-беку устроили тайник на сеновале, о котором знала лишь сама госпожа. Ни слуги, ни домашние и домочадцы не знали, где прячется хозяин.

Это произошло за несколько дней до нашего приезда, и я узнал о месте, где прячется Шахгулу-бек из случайно оброненной Вели-беком фразы, произнесенной в моем присутствии. Если бы он знал, к каким последствиям это приведет, предпочел бы промолчать.

В Союкбулаге у меня были такие же обязанности, как и в Учгардаше: помогать Имрану на кухне, убирать хозяйские комнаты, приносить воду из родника.

На третий или четвертый день после нашего приезда, утром, как всегда, я отправился с большим медным кувшином и ведром к роднику. Не успел я набрать воду, как к роднику подошел человек в бараньем полушубке (несмотря на теплую погоду), в высоких сапогах и солдатской шапке. Не поздоровавшись, даже не кивнув мне, он бесцеремонно спросил:

— Ты чей слуга?

Я с неодобрением посмотрел на него, но скрывать мне было нечего, и я ответил:

— Вели-бека.

— Одной легавой стало больше! — сердито произнес он, продолжая меня хмуро разглядывать. — Когда вы приехали?

— Три дня назад.

— Скажи мне, кто моложе — Шахгулу-бек или Вели-бек? — неожиданно спросил он.

Я удивленно посмотрел на него.

— Откуда мне знать? Шахгулу-бека я и в глаза не видел.

— Почему?

— А где я мог увидеть?

— Как где? Дома!

— Он дома не живет.

— Разве? — усмехнулся он.

— Толком не знаю. Кажется, на сеновале… — растерянно ответил я и тут же сообразил, что проговорился.

Человек внимательно посмотрел мне в лицо и, ничего не сказав, вдруг присел на корточки и уставился в зеркало озерка, в которое вливалась вода из родника. Перевернутое отражение его слегка колыхалось. Мне ясно было видно его смуглое лицо, большой нос, торчащие из-под шапки уши и пышные усы.

Только я подумал, что это он высматривает в воде, как неожиданно встретился с ним глазами и понял, что он разглядывает меня. Мы оба улыбнулись своей догадке.

— Где твои родители? — Он отвернулся от воды и смотрел прямо на меня.

— Умерли.

— Из близких кто-нибудь остался? Сестры, братья?

— Сестры тоже умерли, остались две маленькие племянницы и зять, муж одной из сестер… — И почему-то поспешно добавил: — Только у него чахотка.

— А где они?

— В Учгардаше.

— Плохо дело, — сказал он. И в моей груди затеплилось доброе чувство к этому человеку.

— А вы здешний? — поинтересовался я.

— Зачем тебе?

— Так просто. А кто в Агдаме главный?

— А это тебе зачем?

— Хочу послать письмо.

— Жалобу на Вели-бека?

— Нет, не жалобу. Хочу попросить, чтоб помогли моему больному зятю и племянницам.

Он не ответил мне, а снова стал задавать вопросы:

— Воду ты носишь сколько раз в день?

— Это зависит от количества гостей.

— У вас каждый день бывают гости?

— Нет.

— Ну что заладил: «да», «нет», как будто с беком говоришь! Не нравишься ты мне! — И ушел от меня широким размашистым шагом.

«Что за странный человек?» — подумал я и медленно побрел домой.

Имран сразу спросил у меня:

— Почему тебя так долго не было?

Я ничего не ответил, но вид мой не понравился Имрану.

— Ты чем-то встревожен?

Я молчал.

— Ну, выкладывай, что у тебя произошло.

И я не удержался, рассказал ему о встрече у родника.

— Вот что, не будь дураком второй раз, сейчас же пойди к Салатын-ханум и все ей расскажи! А если боишься, то давай я пойду.

Я отказался идти к ханум, и пошел Имран.

В доме началась суета. Салатын-ханум тут же побежала на сеновал и увела оттуда Шахгулу-бека в глубину своего огромного сада. Только она вернулась, как в ворота постучали. Впереди шел тот самый человек, с которым я беседовал у колодца. Салатын-ханум вышла к пришедшим. Они поздоровались, и Рашид — так звали этого человека — сказал:

— Есть решение осмотреть все хозяйственные постройки.

Салатын-ханум ничем не выдала своего волнения.

— Пожалуйста, Рашид-киши, можете все осмотреть, ваше право!

Люди сразу прошли на сеновал, покрутились там, но ничего не нашли. Уходя, Рашид увидел меня, и на его лице я прочел негодование.

— Вы все закончили или еще придете завтра? — безмятежным голосом спросила Салатын-ханум.

Не глядя на хозяйку, Рашид нехотя проговорил:

— Придем, когда будет нужно. Сами увидите.

Ворота за незваными гостями закрылись, хозяйка и Вели-бек поблагодарили меня, а Салатын-ханум подарила мне ношеную рубаху мужа.

— Будем живы, — сказала она мне, — я отблагодарю тебя!

Меня благодарили, а я и сам не понимал, для чего я спас бека. Наверно, только потому, что невольно проговорился о его местопребывании.

А в доме Салатын-ханум негде было повернуться от гостей. Сама хозяйка занимала только одну комнату на втором этаже. Рядом с ее кроватью стояла другая, всегда аккуратно застеленная канаусовым покрывалом. Это была кровать хозяина.

Рядом с комнатой хозяйки жили Вели-бек с нашей ханум, тоже в одной комнате. В третьей — приехавшая из Баку, где она училась, дочь Вели-бека от первого брака, а также племянница нашей ханум и их с Вели-беком дочь. В соседней поселили сыновей Вели-бека. В крайнюю комнату въехали Гани-бек с женой, которую звали Танзиле-беим. Вели-бек рассердился, увидев фаэтон Гани-бека, въезжавший в ворота. Но как он мог отказать двоюродному брату?

В нижнем этаже жил вместе со своей семьей механик паровой мельницы, построенной Вели-беком неподалеку от Союкбулага. Там же, за стеной, жили старая кормилица детей Салатын-ханум, несколько девушек-служанок и целая орава слуг.

Я не мог точно сказать, чем занимались слуги в течение всего дня. Как ни странно, в этом доме больше всех работала сама хозяйка. С восхода и до темноты она на ногах. И часто, вместо того чтобы приказать слуге, она берется за дело сама. Глядя на нее, можно подумать, что она родилась в крестьянском доме: за что ни возьмется — все у нее ладится. От работы руки у нее почернели и погрубели, и родственники часто называли ее в шутку «черной Салатын». Она была образованной и умной женщиной с независимой манерой поведения. Вели-бек считался с мнением сестры и часто советовался с ней по важным для себя вопросам.

Все бы хорошо, и Салатын-ханум уже свыклась с положением жены, постоянно прячущей мужа, если бы ее не огорчали три человека: известный всем неуживчивостью Гани-бек, повар Имран и племянник, да еще ее огорчало, что старший брат — Вели-бек так не вовремя построил паровую мельницу.

Зафар, племянник Салатын-ханум, сын ее и Вели-бека сестры, примкнул к большевикам и разъезжал по селам и городам Карабаха с представителями новой власти, и это огорчало всех членов семьи Назаровых.

Что же касается паровой мельницы, то Салатын-ханум советовала брату избавиться от нее как можно скорей. Вели-бек и сам рад был продать мельницу, но кому? Это следовало сделать, пока существует нэп, а с изменением политики, как он понимал лучше других, мельницу просто отберут.

За дело взялась Салатын-ханум. Как только местные зажиточные крестьяне прослышали о продаже мельницы, к Салатын-ханум стали наведываться покупатели. Но всех отпугивала цена, которую она называла. Проходили дни за днями, но Салатын-ханум не сбавляла цену ни на одну копейку. И все-таки она дождалась. Самый настойчивый покупатель, долго торговавшийся с нею, не выдержал и сдался — купил мельницу! Салатын-ханум поспешила обрадовать брата удачной сделкой.

Но с другими огорчениями Салатын-ханум дело обстояло сложнее. Умная, энергичная женщина, она совершенно терялась, сталкиваясь с шумным и самодовольным двоюродным братом. Гани-бек держал себя в Союкбулаге так, будто имение принадлежало ему. Во все вмешивался, отдавал распоряжения, кричал на слуг, своих и чужих, поучал всех и вся.

Гани-бек страдал бессонницей и поднимался на ноги раньше всех в доме. И уже с восхода солнца в доме слышался его грубый и резкий голос, от которого звенели стекла в окнах.

Салатын-ханум пыталась урезонить двоюродного брата, но безуспешно. Тогда она обратилась за помощью к Вели-беку. Едва Вели-бек захотел тихо и спокойно посоветовать Гани-беку уняться, как тот начал кричать в своей обычной манере:

— Может быть, я должен ждать твоего соизволения на то, чтобы утром открывать глаза? Или чтоб ты разрешил мне отругать своего батрака?!

Вели-бек болезненно поморщился:

— Человек должен страшиться гнева всевышнего, а у тебя ни страха перед аллахом, ни почтения к старшим. Ты ведешь себя не как человек, получивший бекское воспитание, а как последний аробщик! Ты так кричишь и ругаешься, будто здесь все глухие. Я за тебя краснею. Стыдись, Гани-бек!

— Мне нечего и некого стыдиться! — раздраженно бросил Гани-бек.

— Словно нарочно, чем тише я говорю, тем громче ты кричишь. Умерь свой пыл! И не забывай, что не к лицу нам ссориться, наши жизни висят на волоске, я тебе не раз об этом говорил. Мы живем в такое время, когда наибольшие шансы выжить у тех, что тише и незаметнее других!

— Раз я всем в тягость, я уеду отсюда! — решительно отрезал Гани-бек, ожидая в душе, что, по законам гостеприимства, его начнут уговаривать остаться. Но его никто не уговаривал.

Гани-бек никуда не уехал. Несколько дней ходил надутый, потом накричал на собственную жену, та обиделась и весь день просидела, запершись, в своей комнате.

Когда вечером все собрались на ужин, Гани-бек, не стесняясь присутствующих и обозленный тем, что весь день ему пришлось провести на виду у всех — в кресле под большой шелковицей, сказал жене:

— Ты словно восемнадцатилетняя девица, что ссорится с женихом и тут же мирится. Быстро же ты испугалась!..

Обычно робкая и немногословная Танзиле-беим, никогда прежде не перечившая мужу, не сдержала возмущения:

— С Салатын ты разругался, это тебе мало, с Вели-беком рассорился, этого тебе тоже показалось мало, теперь взялся за меня! Стараешься побольнее уколоть.

Гани-бек не ожидал от жены отпора. Он изумленно раскрыл глаза, и в них вспыхнул гнев:

— Как? И ты с приходом Советской власти осмелела, свой голос обрела?! И ты думаешь, я это потерплю?!

Свидетели семейной сцены по одному покидали столовую. Танзиле-беим прикрыла за последним дверь и тихо сказала:

— Вели-бек ушел к себе, остальные тоже, перестань шуметь, а то выгонят тебя из дома!

— До чего я дожил! — Гани-бек изумленно таращил глаза на жену. — Да, поистине наступил конец света, если стали верховодить женщины! Лучше умереть, чем видеть такое! Да рухнет дом, где царствует равноправие мужчины и женщины! Да провалится в ад страна, где начали властвовать батраки и слуги! Кому нужен наш хваленый Карабахский край, если здесь не осталось ни почитания именитых, ни почтения к знатным людям нации! Лучше покинуть страну, чем терпеть подобное унижение.

— Нас прогонят, если мы будем так себя вести! — невольно вырвалось у Танзиле-беим.

— И ты с ними? Запугиваешь меня?! — взорвался Гани-бек. — С тех пор как мы кладем головы рядом на подушку, я такого от тебя не слышал!.. — И, чуть поостынув, добавил: — Я тебя и не виню, времена такие наступили, все идет прахом!..

— А я за всю свою жизнь не слышала столько упреков и оскорблений! — Танзиле-беим расплакалась.

Слезы отрезвили Гани-бека. Он подошел к ней и погладил по голове.

* * *

Сильный стук в ворота заставил всех насторожиться. Имран уже давно предупредил меня, чтобы я не открывал никому ворота.

Салатын-ханум собиралась в новый тайник — отнести мужу еду: горячее, чурек, зелень, соль и перец. Услышав стук, она оставила приготовленное на столе и сделала вид, что собралась сама обедать, а Гани-бека попросила открыть.

И снова проверка. Впереди, как и в те разы, шел Рашид.

Салатын-ханум и на сей раз встретила непрошеных гостей весьма приветливо:

— Пришли с проверкой?

— Да, — хмуро ответил Рашид, скосив на меня неодобрительный взгляд.

На этот раз представители власти пробыли дольше обычного: осмотрели и дом, и надворные постройки, но так ничего и не нашли. О новом тайнике не знал и я.

Я ЕДУ В АГДАМ

Что ж, выходило, что я верно служу беку.

Если бы я был предоставлен самому себе и ни за кого не был в ответе, я бы ни минуты здесь не оставался. Но мне нужно заработать деньги, чтобы помочь Абдулу и племянницам. Я надеялся, что Вели-бек мне заплатит и я перевезу своих сюда.

Я был сыт, обут и одет. Правда, все на мне с бекского плеча, но что из того? Хлеб застревал у меня в горле, когда я думал о детях и больном зяте. Сколько мне еще батрачить? Я не мог набраться храбрости, чтобы напомнить Вели-беку о его обещании. Но, как говорится, у него свои дела, а у меня свои…

Я считал дни, когда мы поедем в Шушу. Начнут готовиться к переезду, и я смогу напомнить о своей просьбе. Кроме того, Шуша — большой город, там другие возможности, а вдруг мне повезет? Где в Союкбулаге могут обосноваться мои? Салатын-ханум не впустит, ни знакомых здесь, ни родственников, где они могли бы остановиться.

С недавних пор к нам в Союкбулаг зачастили сваты — Вели-бек собирался выдать замуж свою старшую дочь Дарьякамаллы, которая училась в Баку и раза два приезжала в Учгардаш на побывку, еще когда мы с отцом и матерью только пришли в дом к Вели-беку. Предстоящая свадьба и приготовления к ней оттеснили все другие события.

Один из сватов, молодой учитель, рассказал, что в Шуше открыли новую учительскую семинарию. Юноши, поступившие в семинарию, на пять лет обеспечены жильем, питанием и одеждой. Только учись, а после окончания становишься учителем.

Рассказ этот смутил мой покой, выбил из колеи. Я слушал и не верил собственным ушам: бесплатная учеба, еда, одежда! И жилье на все пять лет! Я был бы первым учеником семинарии, старался бы больше всех!

Шли разговоры, что вскоре после свадьбы Вели-бек переедет в Шушу. Возьмет ли он меня с собой? А если не возьмет, то как мне быть? Отправиться в Шушу одному на свой страх и риск и обратиться за помощью к Советской власти? Просить, чтобы меня приняли в семинарию? Я мог им обещать, что буду там первым учеником.

А между тем уже была достигнута договоренность о приданом, дне свадьбы и свадебных торжествах. Сваты уехали.

На другой день меня вызвала наша ханум.

— Завтра рано утром пойдешь в Агдам, найдешь лавку менялы Гуммета. Скажешь, что пришел от меня, и передашь ему эту монету, — жена Вели-бека протянула мне золотую десятку. — На деньги, которые ты получишь у Гуммета, купишь вещи по этому списку.

Я завернул монету в платок и спрятал в боковой карман пиджака, а бумагу со списком положил в наружный карман.

Стояло теплое карабахское утро. Солнца еще не было. Идти легко, не то что в зимнюю стужу.

Вскоре я достиг берега реки Каркар. И вспомнил, какой страшной и бурной была река, когда я пытался переправиться через нее по дороге в Учгардаш. А сейчас она неторопливо, с тихим журчанием несла свои прозрачные воды. Я снял чувяки и носки, завернул до колен брюки и, осторожно ступая по скользким камням, перешел реку.

Добрался до Мурадбейли, и тут из-за холмов появилось солнце. Знакомые картины разбередили не заживающие в душе раны.

Сколько лет прошло, как я впервые вместе с отцом и матерью пришел в Агдам! Сколько споров было о том, идти ли туда или остаться вместе с сестрами… Мы с ними расстались, а потом, усталые и измученные, сбросили поклажу у мельниц Кара-бека. Здесь отец распростился с ружьем и патронами. Нас называли нищими, беженцами, курдами. Чем мы только не занимались! Прошло четыре года… За эти длинные и нескончаемые годы я потерял своих близких, самых родных мне людей: отца, мать, сестер. И вот я снова здесь — пришел в этот город, пришел таким же нищим и таким же курдом, каким был, каким меня все считали.

Тут я опомнился и заспешил. Сегодня базарный день, и мне предстоит много дел: найти менялу, разменять золотую десятку, купить заказанные вещи и еще успеть вернуться к вечеру в Союкбулаг.

Я прошел мимо городского сада. Оттуда слышалась песня. С завистью заглянул и увидел группу молодежи, но не вошел внутрь, а только ускорил шаг, чтобы не смотреть на них и не отвлекаться.

С большим трудом разыскал менялу, которого мне назвала хозяйка. Тучный, на первый взгляд не очень подвижный человек сидел на коврике в полутемной лавке. Развязав платок, я достал монету и, протянув меняле, сказал, что меня послала жена Вели-бека.

Тот ловким, быстрым движением опустил монету на чашечку небольших весов, специально предназначенных для взвешивания драгоценных камней и золота. Взвесил и тут же, не раздумывая, сказал, что золотая монета чуть легче, чем ей надлежало быть. Я удивился; мне казалось, что государственные монеты должны быть одинакового веса, но меняла не стал меня слушать. Он бросил монету в ящик, который стоял рядом с ним, и я даже не заметил, откуда и как он достал пачку денег и отсчитал мне несколько бумажек.

Уходя от менялы, я заметил напротив лавку мануфактурщика, за ней шла лавчонка чувячника, а потом жестянщика. Многие мастера сидели на улице перед лавками, пили чай, разговаривали, шутили, а некоторые тут же и работали.

Я стоял со списком в руках, не зная, куда направиться в первую очередь. Базар кишел людьми, я даже растерялся. Но потом решил двигаться вдоль рядов, чтобы на месте выбрать то, что понадобилось ханум. Каждый продавец хвалил свой товар и зазывал покупателей так, что хотелось купить именно у него.

СВАДЬБА

Я выполнил поручение, купил что заказывали. И только к вечеру, усталый и потный, добрался до Союкбулага и снял хурджин с плеча.

Во дворе стояли три фаэтона. Имран мне сказал, что приехали почетные гости из Шуши, всего девять человек. Сегодня обручение Дарьякамаллы с сыном Джаббар-бека, который в Шуше был самым известным доктором. Гости привезли с собой музыкантов, певца и поэта, который будет читать стихи.

Поздним вечером Вели-бек устроил обручение своей дочери. Стол ломился от кушаний и напитков. Имран и повар Салатын-ханум еле успевали к назначенному часу.

Знаменитого шушинского поэта попросили прочитать стихи, и он тут же поднялся, красуясь своим дорогим архалуком, поверх которого была надета чоха из тонкого, отливающего шелком сукна. Заложив палец за блестящую пряжку тонкого серебряного пояса, обхватывавшего архалук, он гордо вскинул голову. Его едкие сатиры славились по всему Карабаху, но на сей раз прочитанное им явно не понравилось Вели-беку: поэт клеймил новые власти Шуши, мол, именитые прежде люди низведены до подметальщиков базара, каждому дали в руки метлу, а бывшие подметальщики правят. В некогда богатом краю царят голод, нужда и дороговизна: нет мяса, масла, без керосина гаснут лампы, и нечем их наполнить.

Я, честно говоря, не понял, что это — стихи.

Вели-бек как человек воспитанный, похвалил поэта, заявив, правда, при этом, что в политику не вмешивается.

Один из гостей, продолжая развивать мысли, изложенные поэтом, тоже говорил о несовершенстве «власти нищих», как он назвал новую власть, разрухе и хаосе. Вспомнил при этом какие-то сплетни из жизни шушинского Совета, но Вели-бек тут же перевел разговор на детали обручения и предстоящей свадьбы: мол, это сегодня самое важное.

Потом гостей пригласили к столу.

Поздно ночью фаэтоны увезли сватов и гостей.

По договоренности, свадьба была назначена на следующую пятницу. А после свадьбы невеста насовсем покинет родительский кров и переедет в дом жениха.

У нас родительский дом для девушки называют «временным жилищем», а дом мужа — «постоянным».

На долю старшей дочери Вели-бека Дарьякамаллы выпало тяжелое детство: в двухлетнем возрасте она потеряла мать. И с этого времени не знала ни тепла материнских рук, ни отцовской ласки, Вели-бек вскоре вторично женился, и все его мысли были заняты молодой женой, а потом уже — младшими детьми от нового брака. Властная и не очень ласковая, мачеха не наказывала Дарьякамаллы — не попрекнет, не отругает, но мачеха есть мачеха.

А девочка росла, достойная своего имени — Океан мудрости. Умная, сообразительная, ласковая и приветливая, она пользовалась всеобщей любовью окружающих. Никто не слышал от нее жалоб, всем она готова была прийти на помощь.

За то время, что она жила вместе с нами в доме Салатын-ханум, все увидели, что выросла она не бекской дочкой-неумехой, а привычной и способной к любой работе. Она часто стирала и просила меня принести ей воду. Наклонившись над луженым медным тазом, она терла и терла своими ручками белье. Я по ее просьбе привязывал веревку на балконе, и она развешивала белье. И я же помогал снимать высохшие, приятно пахнущие цветочным мылом вещи, Дарьякамаллы складывала их стопкой. Потом наполнял жаркими углями утюг, и она гладила и тихо напевала известные мне народные песни. Иногда, если она забывала слова, я приходил на помощь. Я молил судьбу, чтобы ей попался достойный муж.

В день свадьбы я увидел жениха и обрадовался: он выглядел мужественным и красивым парнем. Но, как известно, достоинство мужчины не в красоте, а в уме и благородстве. Обладает ли Мехмандар-бек этими качествами, покажет время…

Готовились к свадьбе недолго. Все мы, и я в том числе, то и дело разъезжали по окрестным базарам, чтобы купить все необходимое для свадьбы.

Комната невесты была завалена покупками, которые в день свадьбы преподнесут в подарок близким и родным жениха: так велит обычай.

Были приглашены три группы музыкантов. Среди них расхаживал стройный молодой человек с черными бровями, светлыми глазами и копной волос на голове. Это был знаменитый, несмотря на свою молодость, певец Исфандияр, которого в округе называли Ханом Шушинским, хотя по происхождению он вовсе им не был. Хан здесь — в смысле высокой степени мастерства: его так прозвали за прекрасный, чарующий голос.

«Поет, будто соловьи в окрестностях Шуши», — говорили о нем приехавшие на свадьбу шушинцы.

В саду соорудили огромный шатер, где усядутся мужчины; женщины собрались в самой большой комнате дома.

Трое поваров сбивались с ног, несмотря на помощь многочисленных слуг. Щедрый стол, словно нет ни разрухи, ни голода, будто не бродят еще по дорогам тысячи беженцев, не успевшие вернуться в родные места. Гости ели с аппетитом, но еда не убывала, слуги несли все новые и новые блюда.

Один ансамбль музыкантов сменялся другим. Не успеет кончить петь ашуг о злоключениях несчастной любви, излагая знаменитое народное предание, как другой выходит на середину шатра и, ударив по струнам саза, начинает петь героическую песнь об удальстве молодого воина.

Потом на возвышение поднялся Хан Шушинский, и понеслись над Союкбулагом карабахские лирические песни. Его голос переливался и звенел, приковывая к себе слушателей.

Веселье лилось рекой. Начались танцы.

«Шабаш! Шабаш!» — кричали танцующие, и зрители доставали из карманов деньги и давали их тем, кто танцевал (это и есть шабаш). На специальном подносе, стоявшем на столе около музыкантов, росла горка денег.

Гости из Учгардаша отличались своими круговыми танцами — взявшись за руки, они шли в хороводе, удивляя ловкостью зрителей.

После некоторой суеты и переговоров учгардашцы привели за руки невесту, ее сопровождали Салатын-ханум и моя хозяйка.

Зазвучала мелодия свадебного танца жениха и невесты, и Дарьякамаллы и Мехмандар-бек вышли в круг. Сначала музыка вела их за собой медленными, плавными шагами, но потом темп убыстрился, и присутствующие залюбовались удивительно красивой парой, словно специально созданной всевышним друг для друга. Когда танец закончился, молодых засыпали деньгами: шабаш что надо! Музыканты были с лихвой вознаграждены за свою игру.

«Если бы хоть малая часть этих денег была у нас в тяжкие для нашей семьи дни, — с горечью думал я, — и отца бы вылечили, и мать спасли. И сейчас я бы смог помочь несчастному Абдулу и девочкам…»

А потом при виде Салатын-ханум я вспомнил ее мужа, прячущегося где-то в дальнем конце усадьбы. Каково ему сейчас? Доносятся ли до него звуки свадебного веселья?

Салатын-ханум сбилась с ног, следя за тем, чтобы всего было вдосталь и все шло по заранее намеченному плану, но тут я заметил, как она наполнила тарелку пловом, прикрыла ее салфеткой и, воспользовавшись суматохой после танца, когда гости торопились занять за столом свои места, поспешно выскользнула из дома. Прячась, она направилась в сторону камышей.

Я с другими слугами менял тарелки у гостей, грязные относил на кухню и мыл. Досада брала меня: не всех ашугов мне удалось послушать, а такая возможность представляется редко.

Но как чуток был Имран в этот день!.. Я вдруг поймал на себе его внимательный взгляд и не успел опустить в таз с горячей водой тарелки, как он наклонился ко мне и шепнул:

— Иди в шатер, иди послушай! Я знаю, ты это любишь.

Я не заставил его повторять и тут же побежал в шатер. У входа толпились слуги, но я решил протиснуться вперед. Я оттер какого-то человека плечом, он обернулся, рассерженный, и только я хотел извиниться, как он поздоровался со мной. Это был один из учгардашских слуг Вели-бека.

— Тебе говорили уже? — спросил он меня как-то неопределенно.

— Что говорили? — Я похолодел от страха.

— Ты прости, но я должен сообщить тебе горестную весть, — шепнул он мне, — младшая дочка Абдула тяжело больна.

Я отпрянул:

— Жива?!

— Да, ты не волнуйся, — успокоил он меня. — Но просили передать, если увижу тебя, чтоб ты обязательно приехал, она хочет тебя видеть.

ГОРЕСТНАЯ ВЕСТЬ

Глаза мои застлала пелена. «Что за жестокая судьба досталась моим близким! Неужели мало было жертв, что ангел смерти Азраил захотел и ее увести?.. Умерли мать, дед, бабушка этой маленькой девочки, что же еще надо всевышнему?» — возроптал я.

В тупом отчаянии, никого не видя, натыкаясь на людей, я вернулся на кухню. Удивленный Имран воззрился на меня:

— Почему ты пришел? Что случилось?

Я рассказал ему о сообщенной мне вести.

— Я должен немедля идти в Учгардаш!

— И напрасно, — сухо оборвал он меня, — что ты можешь сделать? Ты же не доктор! Сегодня особенный день для Вели-бека, тебе нельзя отлучаться.

Ну и странный человек! Все его помыслы — о благополучии своего бека, ради него он готов на все. И чтоб с такой черствостью откликаться на мою беду?!

Я вошел в комнату, где веселились женщины, и отозвал в сторону нашу ханум. Она с удивлением и непониманием слушала меня. Тогда я решительно сказал, что хочу тут же идти в Учгардаш. Она кивнула мне, не проронив ни слова и не предложив денег на расходы. Что за люди?! Ведь я верой и правдой служу им! Работаю не покладая рук! И вот вам!..

Вдруг я почувствовал, что кто-то взял меня за локоть. Я оглянулся — это была Салатын-ханум.

— Что случилось? Куда ты собираешься идти?

Я рассказал ей обо всем без утайки и о том, что обижен на Вели-бека. Салатын-ханум потянула цепочку, которая вилась вокруг ее шеи, и в руках у нее оказался длинный бархатный кошелек, прикрепленный к цепочке; открыла кошелек я достала из него деньги.

— Вот тебе, — протянула их мне, — молись всю дорогу за моего мужа!

Я поблагодарил Салатын-ханум и вышел из дома.

Весь двор и сад были ярко освещены, звучала музыка, слышались веселые голоса. Не оглядываясь, я поспешно вышел за ворота.

Темень ослепила меня, хотя дорога была мне знакома, я шел на ощупь, то и дело спотыкаясь и проваливаясь в выбоины.

До реки Каркар было трудно идти, но как только я вброд перешел реку по скользким камням, дорога показалась мне более легкой. Когда я был в Карадаглы, взошла луна.

Я вошел в Учгардаш с первыми лучами солнца. Открыв дверь в комнату Абдула, я в тот же миг понял, что опоздал: старшая девочка плакала над сестренкой. Она сидела возле укутанного в черный материнский платок маленького тельца, которое лежало на коврике посредине комнаты. Девочка взглянула на меня старушечьими глазами: в них была недетская скорбь. В ее плаче я слышал укор себе, что не увез их вовремя в горы, возможно, она бы тогда не умерла.

Абдул, еще более похудевший, неподвижно сидел в углу комнаты и молчал, глядя на меня тусклыми глазами.

Немногие заходили к Абдулу, чтобы сказать ему слова сочувствия; чаще это были равнодушные, безучастные люди, которые заходили на плач из любопытства — узнать, что произошло.

Мне казалось, что я слышу голос матери: «Что же ты, сынок, не сумел уберечь нашу малышку?..»

Изо всей нашей огромной семьи остались лишь я, Абдул и его старшая дочка.

Надо позаботиться о похоронах. И устроить поминки, без этого нельзя!.. Меня мучила мысль, что если и эта девочка останется с отцом — тоже непременно заболеет. Как об этом сказать Абдулу, чтоб не обидеть его?

Я отправился к Бахшали. Он сказал, что всегда рад меня видеть, но только не по такому грустному поводу; послал кого-то на кладбище, чтобы вырыли могилу, а секретаря комбеда попросил, чтоб приготовили поминальную халву.

Бахшали сочувственно смотрел на меня, не зная, что еще сделать. Потом обнял меня за плечи:

— Пойдем к ним.

Когда Бахшали вошел в полутемную комнату Абдула и увидел плачущую и причитающую, как старушка, девочку, он вдруг, неожиданно для меня, приложил платок к глазам, и плечи его начали вздрагивать. И у меня на глазах выступили слезы. Абдул раскачивался в углу, сидя на корточках.

— Горе, большое горе, — шептали его обескровленные губы. — Мы сгорим, мы все сгорим…

Бахшали сказал Абдулу несколько сочувственных слов, выразил, как и подобает, соболезнование, а потом вышел со мной во двор. Некоторое время мы молча стояли, потом он стал расспрашивать о жизни в Союкбулаге и тамошних порядках; о Шахгулу-беке не спрашивал: или сам не знал, что его разыскивают, или думал, что мне об этом ничего не известно. Я рассказывал обо всех, кем он интересовался, а о Шахгулу-беке промолчал. Впрочем, промолчал бы и в том случае, если бы Бахшали о нем спросил. Бек был мне безразличен, но доверие Салатын-ханум я не мог обмануть.

— А этот скорпион со змеиным жалом тоже там? — спросил Бахшали. Я понял, что он имеет в виду Гани-бека.

Я рассказал и о Гани-беке, и о его жене, и о тех скандалах, которые возникают по вине Гани-бека. Наконец разговор зашел и обо мне.

— Скажи мне, Будаг, — спросил он, — долго ты еще собираешься служить Вели-беку? Почему не уйдешь от них? Ты что же, не можешь распроститься с его семьей? Или тебе нравится быть батраком?

— Как хорошо, что ты первый заговорил об этом, дядя Бахшали. Я многое хотел тебе сказать. Ты спрашиваешь, долго ли буду батрачить на Вели-бека и его семью… А как мне оставить работу, если я не могу иначе помочь несчастному Абдулу? Если бы не они, я был бы сам себе хозяин и с радостью бы пошел учиться! Я узнал, что в Шуше открыли учительскую пятигодичную семинарию для детей бедняков. Там и учат бесплатно, и кормят, и одевают, к тому же все пять лет семинарист живет в специальном доме при семинарии! Но кто меня туда примет? Кто скажет за меня доброе слово представителям Советской власти в Шуше?

— Об этом надо подумать, — сказал Бахшали. — А в отношении Абдула и девочки… Может быть, все-таки отдать ее в сиротский приют?

— Абдул на это никогда не согласится! — твердо заявил я. — А вот если бы ты распорядился, чтоб ему дали дойную корову а немного зерна или муки… И немного одежды и обуви… Если возможно, конечна.

И тут Бахшали сказал, к моей радости:

— Кое-что я сделать для них смогу даже сегодня: приведем корову с теленком. С зерном и мукой у нас сложности, но выделить мешок муки из запасов комбеда можно… После похорон поручу секретарю, он привезет мешок муки и выгрузит прямо у дверей. К сожалению, одежды и обуви комбед не имеет. Придется писать в Агдам. Если уездный комбед выделит, обеспечим и одеждой. И все-таки девочку надо отделить от больного. Может быть, тебе удастся убедить Абдула?

— Сейчас не смогу, он убит смертью девочки. Может, со временем… — И умолк. Я сомневался: Абдул ни за что не согласится на разлуку с единственной теперь дочерью.

Мы вернулись в дом.

Тело обмыли, завернули в саван, затем в домотканый ковер, который был еще в приданом Яхши, и понесли на кладбище. Путь был долгим. Девочку похоронили у Эшгабдальского святилища. Могилу вырыли в ногах ее матери, похороненной тут же. В изголовье поставили небольшое надгробье. Кто-то из комбеда принес поминальную халву, которую раздали тем, кто пришел с нами на кладбище.

Вечером, как и обещал Бахшали, к дому пригнали корову с теленком. Привезли мешок муки.

Прощаясь с Абдулом, я отдал ему деньги, которые получил у Салатын-ханум.

— Следите друг за другом. Как только я устроюсь получше, возьму вас к себе. Если что — сообщите мне в Союкбулаг. Если мы переедем в Шушу, посылайте весть или в дом Вели-бека, или в дом Джаббар-бека.

Я поцеловал двоюродного брата в щеку, а племянницу в глаза. Обнял ее… Еле сдерживая слезы, вышел за дверь.

И снова дорога. Я шел в Союкбулаг, внутри у меня все горело от горя.

* * *

Вели-бек и ханум еще не проснулись, когда я ранним прохладным утром поднялся на балкон второго этажа большого дома Салатын-ханум.

Имран был уже на кухне. Он сразу же загрузил меня работой, не спрашивая, застал ли я племянницу в живых. Не было сил даже на упреки. Что ж, не всем быть заботливыми. Но черствость и безразличие Имрана ко мне причиняли боль. Обида комом стояла в горле.

ПОЕЗДКА В ШУШУ

Я вернулся вовремя. На утро следующего дня был назначен переезд в Шушу. Уже приготовлены два фаэтона и три арбы. Арбы доверху нагрузили ящиками, которые стояли нераспакованными после приезда из Учгардаша. Поверх ящиков поместили постель и съестные припасы. Решили, что в фаэтонах поедут бек с ханум и детьми, повара, кормилицы и даже кое-кто из слуг.

Салатын-ханум должна была выехать через несколько дней.

А мне снова идти пешком. На мое попечение отдали рыжую корову с теленком. Не ожидая, когда фаэтоны и арбы двинутся в путь, я погнал скот по очень мне знакомой теперь дороге.

В какой уже раз я перешел вброд Каркар, добрался до Мурадбейли и, оставляя Агдам в стороне, направился вверх по дороге. Слева показалась мельница Кара-бека, возле которой мы провели несколько дней с отцом и матерью (здесь отец продал винтовку и нашего осла). Я подумал: если бы отец в тот день послушался мать и мы бы остались в доме Кара-бека, может, избежали бы тех бед, которые настигли нас. Я вспомнил, что отец все время торопился, хотел успеть что-то важное сделать, но ничего не успел. Но что сейчас обо всем этом думать? Только лишнее расстройство!..

Когда я очнулся от дум, то увидел, что куда-то исчез теленок: корова паслась на обочине, а его нигде не видно. Погоняя корову, я поспешил вперед, расспрашивая встречных, не видел ли кто рыжего теленка (и снова вспомнил погоню отца за нашим теленком).

Навстречу шли люди, проезжали телеги и арбы, проносились всадники. Каждый куда-то спешит по своим делам, лишь я занят поисками чужого теленка, бреду по дорогам за чужой коровой, вообще работаю на кого-то. От злости я гнал корову почти бегом. Мне встретился кочевник-скотовод, его зоркий взгляд обратил внимание на рыжего теленка, и он сказал, что теленок идет следом за белой арбой. Еще быстрее я погнал корову вперед, с нее клочьями падала пена. И вдруг увидел теленка: он мирно пасся на обочине дороги, как будто ждал нас.

Я так устал, что отогнал корову и теленка подальше от дороги на пастбище и пустил попастись, а сам прилег отдохнуть.

Все живое вокруг тянулось к солнцу: травинки, цветы, только мне жизнь была в тягость!

Корова и теленок долго паслись. Брюхо рыжей раздулось, иногда теленок принимался сосать материнское вымя, но я лениво отгонял его прочь: надо сохранить молоко для семьи Вели-бека.

Животные насытились и улеглись в тени.

И снова в путь. Корова шла, раскачивая тяжелым выменем. Теленок все норовил ткнуться к матери под брюхо, пососать молоко. Я ему не мешал теперь — пусть!..

Чем выше в горы дорога, тем воздух прохладнее. На противоположном берегу реки Каркар зеленели леса. Далеко внизу девушки стирали белье на речных камнях, и эхо доносило до меня их голоса.

С мощеной дороги я свернул на проселочную, изрытую колесами нагруженных арб, которые с трудом одолевали крутой подъем. Вершины гор были окутаны туманом, но ясно были видны дома Шуши.

Я миновал селение Ходжалы, которое недавно отстроилось заново после кровавой резни, где армяне дружно жили рядом с азербайджанцами.

Село Ханкенди лежало в распадке горного кряжа по обеим берегам реки, через которую был переброшен мост Ага.

Я решил здесь отдохнуть, потому что дальше начинался непрерывный крутой подъем к Шуше.

Пригнал корову и теленка к берегу реки, напоил их, отогнал на удобное пастбище и привязал на длинной бечеве к кустам, росшим недалеко. А сам пошел к чайхане, в которой всегда многолюдно. Отсюда по округе разносились звуки музыки. Увидел музыкантов, которые были на свадьбе Дарьякамаллы в Союкбулаге. Они аккомпанировали певцу, который с чувством пел народные песни. Я прислушался, меня удивили слова: «Шалон идет», — пел он, переиначив слово «эшелон» (песня о событиях последнего времени, когда эшелоны демобилизованных с фронтов мировой войны возвращались в Гянджу).

Присутствующие притихли, внимательно слушая певца, а хозяева чайханы трудились не покладая рук: ею владели три брата, старший подавал чай и еду, средний был поваром, а младший убирал со столов и мыл посуду. Эти люди с самого раннего утра и до поздней ночи не присаживались ни на минуту и никогда не произносили слово «устал», что же жаловаться мне?

Я решил, что достаточно отдохнул, и вышел из чайханы. Был полдень. Солнце в зените. Корова и теленок наелись до отвала, и я снова погнал их перед собой.

Дорога поднималась вверх, петляя и выбирая чуть более пологий склон горы. Ветерок доносил ароматы цветущих лугов, в лесах по обеим сторонам дороги пели птицы. Мы миновали развалины двух сел — Киркиджана и Гебели, сожженных несколько лет назад во время армяно-азербайджанских столкновений.

В Ханкенди в то время стояли войска, и местные жители называли село «Штабом».

Усталость давала знать, хотелось спать. Корова упиралась, не хотела идти. Как только мы останавливались, рыжий теленок тут же стоя засыпал.

Верстах в двух от Шуши я увидел на обочине дороги большую толпу, собравшуюся вокруг фаэтонов и арб. Плакали женщины. Приблизившись, я увидел семью Вели-бека. Тут же и семья Джаббар-бека, нового родственника моего хозяина, еще какие-то господа.

Печальной вестью встречали Вели-бека шушинцы: прошлой ночью Шахгулу-бек Мурадов, муж Салатын-ханум, умер от разрыва сердца. Рассказывали, что в бытность свою в Шуше Шахгулу-бек не раз показывал это место над Шушой и завещал похоронить его именно здесь. Ему возражали: ведь могилы всех его близких были в Союкбулаге. Но он упорствовал: будучи уездным начальником, он много раз любовался отсюда своими владениями. Отсюда был виден весь Карабах и любимая им Шуша, где воздух самый чистый в целом мире.

Здесь же я узнал, что Шахгулу-бека, главу знатнейшего в Карабахе рода, переодели, оказывается, в женское платье и под видом свахи Дарьякамаллы вместе со всем свадебным поездом увезли в Шушу.

Вот почему, подумал я, в последний день моего пребывания в Союкбулаге меня поразило, что Салатын-ханум стала как-то спокойнее и уже не убегала в дальний конец сада, неся свой неизменный поднос, на котором под крахмальной белой салфеткой пряталась еда для Шахгулу-бека.

Как стало позже известно, уже после отъезда Вели-бека в дом к Салатын-ханум снова пришел в сопровождении вооруженных людей Рашид, но сколько они ни обыскивали дом, надворные постройки и сад, не нашли Шахгулу-бека. Рашид пригрозил, что отныне они будут обыскивать все фаэтоны, приезжающие во двор и выезжающие из него, на что Салатын-ханум смеясь ответила:

— Откуда вырасти камышу, если дождь не пойдет?

Салатын-ханум была еще у себя в Союкбулаге и ничего не знала о смерти мужа.

Родственники Шахгулу-бека, исполняя его волю, приказали вырыть могилу на том месте, которое он указал.

По обычаям мусульман, покойника надо побыстрее предать земле, ибо он уже не принадлежит живущим на ней. Могила была уже готова, а тело еще из города не привезли. Вели-бек настаивал на том, чтобы дождались приезда Салатын-ханум, ее сына и дочери.

— Пока Салатын не приедет, хоронить нельзя, — говорил он. — Надо отложить похороны!.. Несчастная, муж скончался в Шуше, а она не ведает в Союкбулаге о постигшем ее горе.

Быстро темнело, солнце вот-вот скроется за горами. Все заторопились.

Я не стал ждать, чем все кончится, и погнал дальше скот.

На дороге, ведущей от моста Ага в Ханкенди, ни одного путника или арбы. В селениях Шушикенд и Кешишкенд замерцали огоньки.

* * *

Дом Вели-бека Назарова был построен в живописном месте Шуши. С балкона дома город был как на ладони — весь целиком. Купола церквей и башни минаретов, бесчисленное множество плоских крыш прятались в зелени густых садов, между ними белели ниточки дорог.

Справа от дома Вели-бека расстилалась Джыдыр дюзю — Долина скачек, с одной стороны словно срезанная высокой отвесной скалой, на которой высился дворец Ибрагим-хана, повелителя Карабаха, который правил Шушой в середине восемнадцатого века.

Хотя ужин в тот вечер не готовили, Имран тут же послал меня за водой, чтобы приготовить беку чай. Слегка перекусив дорожными припасами, бек и ханум с детьми пошли спать.

ЖЕНИХ ДЛЯ ГЮЛЬДЖАХАН

Семья бека легла поздно, поэтому и утром поднялась, когда солнце стояло уже в зените. Едва Вели-бек сел завтракать, как во дворе появился человек лет сорока или сорока пяти с кустистыми, с проседью усами и бровями. Он был нарядно одет: черный из дорогого сукна архалук подхвачен ремнем с золотой пряжкой, на ногах блестящие хромовые сапоги, на обоих мизинцах сверкают толстые золотые кольца.

— Скажи Вели-беку, что пришел Кербелаи Аждар. — Я сразу сообразил, что этот человек был паломником в священной Кербеле, за что и получил приставку к своему имени — Кербелаи.

Только услышав имя пришедшего, ханум тут же пригласила его в дом. Я провел гостя в столовую. Вели-бек и ханум вышли к нему навстречу из-за стола, осведомились о его здоровье и успехах. В свою очередь Кербелаи Аждар расспросил о детях и родственниках бека и ханум. После слов приветствий он попросил бека выйти с ним на балкон. И здесь он рассказал, что ночью неизвестные засыпали могилу, вырытую вчера для покойного Шахгулу-бека. А возле приготовленного надгробного камня оставили записку, в которой написали следующее… — Гость повременил чуть и продолжил. Голос его звучал громко, я весь дом замер, слушая, что написано в оставленной записке: — «В этой могиле мы зарыли поганого пса. Если положите в эту яму Шахгулу-бека, то мы разроем и бросим туда, чтобы беку не было скучно, еще пару псов».

Было от чего взволноваться Вели-беку!..

Он тут же послал за родственниками и друзьями Шахгулу-бека, за мужем старшей дочери, Мехмандар-беком, и его отцом.

Они совещались недолго и решили, что тело Шахгулу обмоют, завернут в саван и сегодня же отвезут в Союкбулаг, тем более что Салатын-ханум пока еще там. Были отданы распоряжения, договорились, кто поедет на похороны. Все торопились.

Когда с минарета мечети Гехар-ага раздался призыв к полуденной молитве, тело, завернутое в саван, погрузили на фаэтон, в который впрягли четверку лошадей. За ним следовали шесть фаэтонов с родными и близкими умершего. Им предстояла грустная дорога в Союкбулаг.

Отъезд хозяев, а потом и подготовка к поминальным дням — третьему и седьмому, как заведено у мусульман, — позволили мне походить по улицам Шуши и познакомиться с городом, который делился на две части — армянскую и азербайджанскую. Во время беспорядков здесь было подожжено и разрушено немало домов. С горечью я смотрел на развалины и в той, и в другой частях города.

Кербелаи Аждар часто навещал наш дом и в свои приходы не раз рассказывал мне историю города. Оказывается, мусульманская часть Шуши состояла из семнадцати кварталов. В каждом квартале — своя мечеть, баня, колодец или родник. Мало того: в городе действовал старинный водопровод, единственный в своем роде. Он был построен в девятнадцатом веке дочерью карабахского хана, знаменитой поэтессой Хуршидбану Натаван, которую в народе называли Хан-кызы, Дочь хана. Она не пожалела денег, чтобы в город, страдавший от безводья, провели воду. Многие красивые здания в мусульманской части Шуши были построены в ее времена и не без ее участия.

Я удивлялся, что Кербелаи Аждар любит и знает замечательных людей Карабаха, живших в не столь близкие времена, и не задумывался над тем, почему он так часто посещает наш дом и с удовольствием рассказывает мне случаи из истории родного города.

Когда он приходил, в доме начиналась суматоха: тут же накрывали стол к чаю, Имран готовил какое-нибудь специальное блюдо, любимое Кербелаи Аждаром. А он, как стало известно, был очень привередлив в еде. Ноги мои не знали отдыха, я носился по поручениям Имрана, надеясь, что в конце обеда со мной поговорит Кербелаи Аждар.

Недели через две-три мне стало ясно, почему он так зачастил в наш дом и хозяева оказывают ему знаки внимания как близкому родственнику.

Наша госпожа увезла с собой из Учгардаша свою племянницу Гюльджахан, дочь своей сестры Мелек, которая овдовела несколько лет назад и жила в доме брата Агаяр-бека вместе с матерью. Так вот красавица Гюльджахан приглянулась Кербелаи Аждару!..

А будущий жених — один из самых богатых и известных купцов в Шуше из рода Гаджи Гуламали. Многие поколения рода жили в Шуше, в квартале Гуйлуг. Отец четверых детей, Кербелаи Аждар несколько лет назад похоронил жену. И вот теперь снова искал невесту, чтобы прислать к ней сватов по всем законам шариата. Он высматривал невест во всех мусульманских кварталах города, бывал во многих домах у знакомых, но пока ни на ком не мог остановиться. Он мечтал, как любил часто повторять, «сварить такой плов, чтобы вкус его никогда не исчезал изо рта и чтоб обоняние долго хранило его аромат…».

Увидев Гюльджахан, он решил: вот невеста! И красива, и статна, и хороша собой. Желанный гость во всех домах, куда приводила его мечта о новой женитьбе, он был дорогим гостем и в доме Вели-бека.

А Вели-бек и ханум, взявшие на себя попечение над Гюльджахан, не могли и мечтать о лучшем женихе для девушки. Они знали о богатстве Кербелаи Аждара, о его влиянии на торговую жизнь города. Ханум часто повторяла девушке, что ей, сироте без отца, счастье само идет в руки.

В отличие от Дарьякамаллы, которая закончила в Баку гимназию, Гюльджахан нигде не училась. Вот и решили бек и ханум подыскать девушке учителя.

МИРЗА ГУЛУШ

Когда утихли волнения и заботы, связанные с похоронами и поминальными днями, ханум занялась поисками учителя. Ей рекомендовали молодого человека, который в свое время собирался стать моллой, но после установления Советской власти давал уроки в богатых домах.

С некоторого времени Мирза Гулуш стал ежедневно появляться в доме Вели-бека. Он занимался с Гюльджахан: один час они читали суры Корана, а второй — Мирза Гулуш учил Гюльджахан писать. Двери в комнату, где шли занятия, были всегда открыты, и я слышал, как новоявленный учитель ведет уроки. И вскоре с удивлением обнаружил, что Мирза Гулуш сам-то не очень силен в чтении: читал Коран с ошибками, неправильно толкуя значение арабских слов. Да и писал он с ошибками: выполняя его задания, Гюльджахан часто обращалась ко мне за помощью, так как знала, что я учился в моллахане и в русской школе.

Больше всего меня удивляла сама хозяйка: ведь во время урока она сидела в той же комнате, слушая Мирзу Гулуша! И не вмешивалась в его дела, а, наоборот, была довольна уроками!..

За то время, что я помогал девушке, мы с ней подружились. Когда же в доме все настойчивей стали говорить о предстоящем сватовстве Кербелаи Аждара, девушка призналась мне, что знать ничего не желает об этом «старике» и что в имении ее матери есть человек, которому она дала слово верности в любви и мечтает только о нем.

Я тоже рассказал Гюльджахан о своей несчастной любви и о смерти моей Гюллюгыз. Девушка даже всплакнула от жалости к так рано умершей моей подруге. Разумеется, никто, кроме меня, не знал, что творится в душе Гюльджахан.

Кербелаи Аждар начал переговоры с жены Вели-бека и сразу понял, что она на его стороне. Но как человек современный, он хотел получить согласие и убедиться в благосклонности самой Гюльджахан. И все чаще появлялся за бекским столом.

Кончился май, началась сильная жара. И вот однажды Гюльджахан не вышла к завтраку, сославшись на то, что ей нездоровится. Она не пришла и на урок, когда ее позвали к Мирзе Гулушу. Так продолжалось довольно долго. Кербелаи Аждар осунулся и побледнел от расстройства. В доме не было слышно гнусавого голоса учителя, Кербелаи Аждар вел теперь беседы только с ханум.

Никто в доме, кроме меня, не знал, что у Гюльджахан теперь прекрасное настроение и ест она не меньше, чем раньше. Притворившись больной, она скрывалась от ненавистного ей жениха и глупого учителя.

Первое время наша ханум ничего не подозревала об обмане, но наконец догадалась об уловке и начала уговаривать племянницу:

— Аллах сжалился над тобой и открывает перед тобой дверь, войти в которую мечтает каждая девушка. Ты попадешь в богатый и изобильный дом, и если всю жизнь будешь горстями разбрасывать деньги, то и тогда они у тебя не иссякнут! Знаешь ли ты, что Кербелаи Аждар самый богатый купец в Шуше? Его даже называют миллионером! Образумься, встань с постели, детка. Кербелаи Аждар хочет завтра вечером поговорить с тобой. И учти: он ведь не за твои красивые глаза хочет тебя взять в жены! Сколько здесь молодых девушек, есть и покрасивее тебя!.. Любая охотно пойдет за него и будет за это благодарить аллаха. Он хочет породниться именно с нами, ведь мы — беки!

Гюльджахан сидела на своей постели, закутавшись в одеяло, и плакала, по ее щекам катились крупные слезы. Она кляла себя за то, что не осталась в Учгардаше с матерью и бабушкой.

Я забыл про свои несчастья и беды и думал, как ей помочь. Но что я мог?.. «Что ж, — вздохнул я, — видел тысячу и одну беду, пусть это будет тысяча вторая… Но ведь кончится когда-нибудь эта неустроенность людских судеб!..»

Придя с очередным визитом, Кербелаи Аждар принес дорогой подарок жене Вели-бека — бриллиантовое кольцо, почти уверенный, что дарит его своей будущей родственнице. Ханум не могла налюбоваться на игру камней и старалась почаще поднимать левую руку, на средний палец которой было надето кольцо.

НЕЗАБЫВАЕМОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ

В Шуше Имран загружал меня работой, и у меня не было свободной минуты. Если я не мыл посуду — приносил воду, перебирал рис, чистил овощи, наводил блеск на столовом серебре или ставил самовар, разжигал угли, накрывал на стол, убирал в столовой.

Мы с Имраном поднимались в доме раньше всех, когда господа и большинство домочадцев еще спали и видели сны. Имран диктовал мне список необходимых для сегодняшнего дня продуктов и выдавал деньги. Захватив корзины, я отправлялся либо на Шайтан-базар, либо на Крытый базар. В эти ранние часы улицы Шуши были пустынны. Свежий воздух приятно холодил лицо. Я покупал все, что наказывал Имран, и возвращался домой.

Когда я переступал порог кухни, Имран тут же забирал у меня корзины, аккуратно разбирал мои покупки, пересчитывал сдачу, — цены на базаре были сравнительно постоянными, так что сделать необходимый подсчет истраченного не составляло труда. Подсчитает, и — новое мне поручение. Боялся, что разленюсь.

В тот памятный день я пошел на Крытый базар. Путь туда лежал мимо мечети Гехар-ага, но улица, на которой возвышалась мечеть, была перекрыта. Я остановился в недоумении среди других людей, тоже спешащих на базар.

Подметальщик объяснял, что сегодня из Баку должен приехать большой начальник, который будет в мечети держать речь перед карабахцами. К его приезду наводят в мечети порядок, украшают прилегающие улицы. Человек двадцать подметали двор мечети, выносили мусор, накопившийся, казалось, за десятилетия.

Я вспомнил выступление в Вюгарлы представителя мусаватского правительства, споры с ним отца. И как я ходил по домам вюгарлинцев с вопросником. Но я ни разу не слышал выступления настоящего представителя Советской власти из самого Баку. Вот бы пойти на это собрание! Может, он скажет что-нибудь о том, когда смогут батраки пойти учиться? К тому же мне очень хотелось побывать в самой почитаемой и красивой мечети Шуши.

Окольными путями пройдя на базар и купив все необходимое, я быстро вернулся домой. «Как же отпроситься?» — думал я. А Имран сразу заметил, что я взволнован и работа валится у меня из рук.

— Что опять с тобой случилось? Скверный сон приснился? Или снова вести дурные тебе сообщили?

Я знал, что на собрание Имран меня ни за что не отпустит, поэтому соврал:

— На базаре я встретил Мехмандар-бека, и он сказал: «Пусть братец Имран сегодня отпустит тебя к нам. Ты нужен Дарьякамаллы». — В доме Вели-бека ни одна просьба Дарьякамаллы не получала отказа, это я знал точно.

— Считается, что у меня есть помощник, — недовольно заворчал Имран. — А где он, помощник?.. Вертись тут целый день в этой жаре!.. — Он посмотрел на меня. — Что же ты стоишь? Раз зовут — иди!

Я кинулся бежать, прихватив с собой ломоть чурека и кусок сыра.

В мечеть еще не пускали, на площади толпились люди. Из близлежащих переулков и улиц подходили опоздавшие. Наконец мечеть открыли и толпа хлынула внутрь.

Я шел со всеми, стараясь протиснуться к месту, с которого было бы хорошо видно и слышно.

Просторная мечеть заполнилась до отказа. Люди стояли и в углублениях ниш, и у самой кафедры. Двери открыли настежь — во дворе толпились те, кто не смог попасть внутрь. Мечеть и двор заполнили почти исключительно мужчины, среди огромной толпы было только восемь или девять женщин. Но узнать, кто они — мусульманки или армянки, — было невозможно.

Я уселся на ковре перед самой кафедрой. Впереди меня в первом ряду сидели моллы, уважаемые люди города и представители новой власти. Знакомых лиц среди них не было.

Но человека, который оказался моим соседом, я знал. Это был местный водонос Мамедали. С утра и до позднего вечера он наполнял бурдюки то у одного, то у другого источника, разносил по домам воду, этим зарабатывая себе на пропитание. Родом водонос был с той стороны Аракса и более двадцати лет назад перебрался с семьей на этот берег. Продажей воды не разбогатеешь, но Мамедали благодарил аллаха денно и нощно за то, что он дает ему постоянный кусок хлеба. Иногда Мамедали заходил и в дом Вели-бека, был словоохотлив и набожен. Сидя рядом со мной, он тихонько поведал мне, что ему снился имам Гусейн, убитый в седьмом веке и похороненный в Кербеле. Имам Гусейн будто бы призывал водоноса к себе.

— Этой осенью, как только управлюсь с делами, присоединюсь к паломникам и направлюсь в священный город, — сказал он мне.

Я не стал спрашивать Мамедали, на какие деньги он собирается совершить это паломничество, а только прошептал, так как в мечети вдруг наступила тишина:

— Ты не знаешь, кто этот большой начальник, который приехал из Баку?

Водонос молча покачал головой.

Я разглядывал мечеть и сидевших в ней людей. Купол мечети был значительно выше, чем в вюгарлинской. По стенам развешаны тридцатилинейные керосиновые лампы. Скука вдруг напала на меня, я пожалел, что пришел сюда, но выйти из мечети невозможно, так тесно люди заполнили все свободное пространство.

Одни в нетерпении перебирали четки, другие пытались изменить положение, чтобы дать отдых уставшим коленям. Моллы, сидевшие передо мной, бормотали молитвы, покачиваясь в такт словам из стороны в сторону, и перед моими глазами ритмично качались белые кисти из шелковых нитей, прикрепленные к белой чалме в знак того, что их обладатель является ахундом — высшим духовным лицом.

Я вспомнил старого Абдулали из нашего Вюгарлы, который учил нас молитвам и чтению Корана. Когда он рассказывал о мученической гибели имамов, бил себя кулаком в грудь и искренне плакал, и мы плакали вместе с ним. Потом я почему-то вспомнил канатоходцев, которые выступали на деревенской площади рядом с мечетью. Счастливое было время в Вюгарлы!.. Я так размечтался, что не заметил, как на кафедру поднялся коренастый, плотный человек с чисто выбритым лицом. Люди инстинктивно поднялись со своих мест, некоторые зааплодировали. А он улыбался, его глаза как будто кого-то отыскивали в толпе: он переводил внимательный взгляд с одного лица на другое неторопливо, словно стараясь запомнить всех. Белая рубашка под черный европейским костюмом еще более подчеркивала бледность его одухотворенного лица.

Кто-то крикнул из задних рядов:

— Да здравствует Ленин!

Большинство присутствующих неистово аплодировало.

Мужчина, сидевший неподалеку от меня и до того читавший книгу, неожиданно зычным голосом пророкотал:

— Да здравствует товарищ Нариманов!..

И снова все рукоплескали гостю.

Прошло несколько минут, прежде чем люди успокоились и расселись по местам. Кто-то стоявший рядом с человеком, приехавшим из Баку, то поднимал руку, то звенел в колокольчик, но никто не обращал на него внимания.

Когда народ успокоился, человек этот все-таки сказал свое слово:

— Жителям Шуши выпало большое счастье принимать у себя такого уважаемого всеми человека, как Нариман Нариманов! Вождь Востока приехал в Карабах повидаться с нами, шушинцами!.. — И начал хлопать в ладоши, и снова мечеть взорвалась аплодисментами.

Потом начал говорить Нариман Нариманов. Его речь звучала негромко, неторопливо; сказав что-нибудь, с его точки зрения не совсем понятное слушателям, он повторял сказанное, но уже другими словами. Он так интересно говорил о том, что волновало меня, что в какой-то момент мне показалось, что мы с ним одни и что говорит он специально для меня. Меня поражало, откуда он догадался о том, что меня мучает и на что я сам не мог дать ответа?

Он говорил о том, что ханы и беки еще пользуются отсталостью и невежеством трудящихся, их слепым поклонением власти беков и молл, религиозными предрассудками. Но Советская власть давно заявила, что ни один человек не может присваивать себе труд другого человека, и если Советская власть сейчас пошла на то, чтобы разрешить предпринимателям открывать небольшие фабрики и заводы, то это временная мера, имеющая целью скорейшее восстановление промышленности, разрушенной войной и междоусобицей. Первейшая забота новой власти — интересы трудящихся!

Нариманов говорил уже больше двух часов. Он чуть наклонился вперед над кафедрой, обводил взглядом присутствующих и на какой-то миг, как мне показалось, встретился со мной глазами.

— Никто не позволит, чтобы трудящийся человек был угнетен и унижен, ибо наш строй — самый справедливый строй. У нас главными чертами человека стали честность, любовь к своей стране, добросовестность в труде! — И снова обвел глазами сидящих. — Смотрите, как странно получается, оглянитесь вокруг, и вы увидите, что в этой огромной мечети всего несколько женщин… А если вспомнить, кто построил эту замечательную мечеть Гехар-ага, которой вправе гордиться Шуша? Женщина построила! А кто провел в ваш город воду с гор Сары-баба? Снова женщина! И какая! Сама Хуршидбану Натаван, наша славная поэтесса, чье имя на устах у всего нашего народа!.. — И еще говорил он: — Будет трудно, может быть, и вообще невозможно укрепить нашу народную власть, если женщины, наши матери и жены, сестры и дочери не будут полноправными членами общества, не начнут работать рука об руку с мужчинами. А сегодня они намного отстали в своем развитии от нас, мужчин. Хочу поговорить с вами не только как представитель Советской власти, а и как врач по образованию, как писатель. Люди, лишенные солнечного света и свободы действия, обречены на медленное увядание. Давайте пожалеем их и вспомним, что женщины — это более половины всех живущих на земле людей! Я убежден, что женщины вашего города, в котором жили и творили такие выдающиеся деятели нашей культуры, как Молла Панах Вагиф, Касум-бек Закир, Хуршидбану Натаван, Мир Мохсун Навваб, — я бы мог назвать еще многих, но и этих имен, думаю, достаточно, — в скором будущем обрадуют нас своей общественной деятельностью на благо своего, народа!.. — Нариманов немного помолчал, быть может желая, чтобы его слова получше отложились в наших сердцах, и продолжил: — Проходя по вашему городу, я видел сожженные дома, покинутые очаги, развалины целых кварталов… Проклятьем истории будут заклеймены палачи, убившие невинных людей, поджигавшие их дома. Те, кто сеял рознь между армянами и мусульманами, кто надеялся удержать в руках власть ценой кровопролитной вражды между народами-братьями, народами-соседями, и есть подлинные предатели, злейшие враги, родной земли, своего народа! Будущие поколения заклеймят их ненавистью и позором. И с горячей благодарностью потомки воздадут должное партии коммунистов и ее великому вождю Ленину, благодаря которым все народы в нашей стране стали братьями, идут одной дорогой.

Каждое слово на всю жизнь отпечаталось в моей памяти.

А Нариманов все говорил:

— И вот что самое важное: в нашем обществе каждый народ свободен. И у каждого народа есть свой язык, своя культура. Зачем далеко ходить? Возьмем Шушу, которая славится как знаменитый культурный центр нашей республики. Независимо от численности народа, велик он или мал, — все нации вовлечены сегодня в полезный труд. По моему глубокому убеждению, человек, не уважающий другой народ, не может оценить и свое достоинство. Умным и культурным я назову тот народ, который использует преимущества, данные ему Советской властью, не покладая рук возрождает свой край, с уважением и чуткостью относится к народам-соседям, считая их друзьями и братьями.

Нариманов говорил, а мне казалось, что он видел, как бежали мы из нашего Вюгарлы в страхе перед беспорядками. Так же, как и мой отец, он призывал дружить с соседями-армянами. Когда он говорил о женщинах, мне вспомнилась бедняжка Гюльджахан, которую стараются выдать замуж за немилого ей человека… Я был несказанно рад, что мне удалось услышать Нариманова, и всю жизнь часто вспоминал его слова.

ГЮЛЬДЖАХАН В РАЗДУМЬЕ

Я осторожно вошел в дом Вели-бека, поднялся на балкон. Было уже за полдень, и в доме шли приготовления к обеду.

Имран даже не посмотрел в мою сторону, по всему было видно, что его разморило от жары и кухонного чада. Не ожидая окрика, я стал помогать ему накрывать на стол. Он тяжело опустился в кресло и вытер фартуком лицо и шею.

— Ради всех святых, — взмолился он, — дай мне глоток воды. — Он учащенно дышал.

Я бросился на кухню и из большого глиняного кувшина, что стоял в углу всегда прикрытый, налил полную кружку холодной воды и отнес повару. Он жадно припал к кружке и выпил до последней капли.

— Да вознаградит небо твоих отца и мать! — сказал он благодарно. И я понял, что сердиться на меня за отсутствие он не будет.

Вернувшись на кухню, я принялся мыть посуду, оставшуюся после завтрака. Имран не задавал мне вопросов, что я делал в доме Дарьякамаллы. И сам я не лез с разговорами. Спроси он меня, был ли я в мечети, я бы ему признался, но он молчал.

Чайную посуду убрал в шкафы, а потом начал готовить стол к обеду: проверил солонку и перечницу, достал из глиняной банки маринованные баклажаны и перец, перемыл зелень, нарезал хлеб, разложил салфетки, наполнил графин свежей водой. Я злился, что занимаюсь никому не нужным делом, когда люди строят новую жизнь.

Обед был уже готов, стол накрыт, но хозяев не видно. Я вышел на балкон и прошел его из конца в конец, заглядывая во все комнаты. Нигде никого.

Закончив приготовления к обеду, усталый Имран задремал на сундуке, стоявшем в углу, кухни. Я спустился вниз, где услышал голоса Гюльджахан и горничной хозяйки — Гюльбешекер. Гюльджахан что-то шила, а Гюльбешекер была в саду.

— Где твоя тетка? — спросил я.

— Пошла к Дарьякамаллы.

«Вот тебе раз! — подумал я. — Если Имран сказал, что я там, то ханум рассердится, когда узнает, что я не только не приходил, но и что меня сегодня не видел Мехмандар-бек».

— А где Вели-бек?

— Не знаю, — пожала плечами Гюльджахан. — Говорят, что а мечети какое-то собрание, и его туда пригласили.

«Ну и ну! — разволновался я. — Значит, он меня там мог видеть! Что ж, тем лучше! Он тоже слушал, о чем говорил Нариманов, и сам теперь знает, за кого стоит Советская власть. Пусть только попробует упрекнуть меня!..»

Но все-таки мне было не по себе, когда я представлял, что говорят обо мне Вели-бек и ханум. С недавнего времени она взяла в привычку обращаться ко мне с иронией: «Товарищ пролетарий всех стран, повтори, пожалуйста, что ты хочешь сказать?» И все вокруг начинали хохотать; меня от ее слов коробило, но я молчал; теперь, надеюсь, Вели-бек посоветует ей быть осторожнее.

— О чем ты задумался, Будаг? — спросила меня Гюльджахан.

Я хотел рассказать ей о выступлении Нариманова, особенно о том месте, где он говорил о правах женщин. Но здесь нам могли помешать Имран, вздремнувший после обеда, или Гюльбешекер. И тотчас донесут ханум. Поэтому я приложил палец к губам, а потом поманил Гюльджахан за собой на второй этаж.

Она поднялась по лестнице, прошла в свою комнату, оставив дверь открытой, и села на тахту. Убедившись, что Имран спит, а Гюльбешекер все еще в саду, я подошел к двери в комнату Гюльджахан и остановился на самом пороге, — войти в комнату, где находилась одна Гюльджахан, я не осмелился, чтобы не вызвать нареканий.

И рассказал все, что слышал: и о том, что девушек продают мужчинам, которые им в отцы годятся, и что женщины отныне должны сами решать свою судьбу.

Девушка слушала меня внимательно, и только побледневшее лицо и плотно сжатые губы выдавали ее волнение. Я кончил говорить, а она не произнесла ни слова.

— Слушай! — разозлился я. — Почему ты молчишь? Ты мне вот что скажи: тебе хоть немножечко нравится этот Кербелаи Аждар?

Готовая расплакаться, она отрицательно покачала головой.

— А ты хоть раз сказала тетке, что не хочешь за него выходить?

Она замотала головой и тихо заплакала.

— Теперь другие времена, — стал успокаивать я ее, — если ты не согласна, никто не имеет права тебя неволить! Ты слышишь, никто!

Она глубоко вздохнула, всхлипнула.

— Нам даже говорить с тобой долго нельзя, — проговорила она обреченно, — и тебе стоять тут тоже. Начнут болтать глупости… Вот-вот тебя позовет Имран или сюда поднимется Гюльбешекер.

— Хочешь, — не сдавался я, — отвезу тебя к твоему парню, а? Или куда скажешь!.. Прошу тебя, только не плачь! Ты мне как сестра! Я ведь знаю, за что Кербелаи Аждар приносит ханум драгоценности!.. Это же настоящая сделка! Он хочет купить тебя!

Плечи девушки дрожали, она уткнулась носом в подушку и расплакалась. А я продолжал:

— Теперь все зависит от тебя! Сегодня же заяви тетке, что ты не согласна и не пойдешь за него!

Сквозь всхлипывания до меня донеслось:

— Я сама не знаю, как мне поступить.

— Я же сказал тебе, что делать! Соберись с силами. Тебе решительности не хватает — надо только сказать, что ты не согласна, и все!

Наступила тишина. Я прислушался к тому, что делается во дворе. «Пусть подумает», — решил я, не убежденный, однако, что она послушается моего совета. Бек и ханум могли вернуться в любую минуту, и я вышел на балкон, прислонился к перилам. Отсюда было видно, как Гюльбешекер сидит на скамье и что-то напевает тоненьким голоском. И ее тоже ханум хочет пристроить — замуж за Имрана выдать, чтобы и повар и служанка всегда были при ней.

Солнце стояло еще высоко. Раскидистые деревья в саду отбрасывали прохладную тень. Было время, когда только-только стали поспевать слива и вишня, а с шелковицы уже недели две как сняли урожай. В листве прятались наливающиеся соком яблоки и груши.

Я спустился во двор и вышел за ворота, где сразу же начиналась Джыдыр дюзю — Долина скачек. Я медленно побрел по траве. Как приятно пахли дикие цветы!.. Меня могли хватиться в любую минуту, поэтому я вскоре вернулся. Вот во двор вошел Вели-бек и упругим шагом поднялся на балкон второго этажа. Почти следом за ним вкатил фаэтон ханум.

Бек, как всегда, переоделся перед обедом и вышел на балкон умыться. Я приготовил холодную воду. На балконе был умывальник, но Вели-бек любил умываться, когда ему сливали воду. И сейчас он попросил меня, чтоб я полил, потом насухо вытерся полотенцем и прошел в столовую, где уже сидела ханум. Он опустился на стул рядом с нею во главе стола.

Имран выкладывал приготовленное на блюда, а я относил в столовую. Когда я поставил очередное блюдо на стол перед беком, он тихо сказал мне:

— А ты на самом почетном месте сидел!

«Ну вот, видел!» — пронеслось в голове.

Съев куриный бульон, бек спросил у ханум:

— Скажи, пожалуйста, почему в последнее время Гюльджахан не обедает с нами? Может быть, ты ее обидела? Мне показалось, что она чем-то опечалена и расстроена.

— Как будто ты не знаешь, бек, чем больна Гюльджахан, — заулыбалась ханум. — Как увидела, что Кербелаи Аждар из-за нее приходит чуть ли не каждый день к нам, и стала капризничать! Еще бы! Такая удача! Возможно, она стесняется показать тебе свою радость, поэтому избегает тебя.

Не знаю, поверил ли бек объяснению жены, а я, негодуя, унес тарелки из-под бульона на кухню и вскоре внес только что снятую со сковороды яичницу с зеленью и простоквашу с чесноком, которой поливают готовую яичницу.

Вели-бек неожиданно нахмурился, внимательно оглядев жену, у которой в ушах и на пальцах сверкали драгоценности, подаренные Кербелаи Аждаром. Раньше ему все было недосуг поинтересоваться, о чем толкуют ханум и Кербелаи Аждар, когда остаются в комнате вдвоем. А сегодня он решил, что пора поговорить с женой.

— Жениться или выходить замуж, — начал он как бы издалека, в упор глядя на свою жену, — значит, отдать себя другому человеку до своего судного дня. Тут нельзя насиловать чью-либо волю. Заклинаю тебя своей жизнью, не принуждай Гюльджахан выходить замуж, если она этого не хочет! Я с уважением отношусь к Кербелаи Аждару, но мне кажется, что он не пара ей. И потом… я слышал, что аксакалы рода Гаджи Гуламали противятся этому браку. Они не хотят, чтобы Кербелаи Аждар нарушал традицию их купеческого сословия.

Ханум ела яичницу, отделяя вилкой небольшие кусочки и обмакивая в простоквашу с чесноком. Прожевав очередной кусочек, она подняла на Вели-бека невинные глаза:

— Послушай, Вели! Ведь ты сам прекрасно знаешь, что со стороны покойного отца у Гюльджахан такие родственники, что от них не дождешься дельного совета. Ни ума у них на это, ни смекалки!

— И что дальше? — спросил Вели-бек. — К чему ты клонишь?

— А я о том, что кому, как не нам, позаботиться о Гюльджахан? И что она сама понимает, что ей в радость? Разве можно обращать внимание на то, чего хочется или не хочется этой глупой девчонке?

— Да рухнет его дом, ему же много лет!

— Не советую тебе вспоминать, сколько кому лет! Я ведь тоже вышла замуж не за молодого, а вот не жалею!

Вели-бек тяжелым взглядом смерил разнаряженную жену, всю в драгоценных камнях и золоте.

— Почему ты всех сравниваешь с собой?.. — Голос Вели-бека звучал глухо.

— Если она моя племянница, то пусть слушается меня! — нашлась ханум. — Если она вообще думает о замужестве, то пусть держится за Кербелаи Аждара. А нам не следует верить всему, что говорят о семействе Гаджи Гуламали. Все в руках самого Кербелаи Аждара: как он захочет, так и будет.

— Послушай, Джевдана! Давай заниматься своими детьми, а не чужими. У нас есть сыновья, есть дочь, старшую мы уже выдали, думай больше о них, чем о семейных планах, Кербелаи Аждара!

— Ты сам прекрасно знаешь, бек, — настойчиво продолжала ханум тему старого мужа и молодой жены, — что жена может омолодить старого мужа и, наоборот, молодого сделать стариком… Если у нашей Гюльджахан хватит ума, она сможет превратить Кербелаи Аждара в юношу!

Вели-бек, не отвечая жене, вышел на балкон, походил из конца в конец, а потом зашел к себе. Вскоре снова вышел, — никак не может успокоиться.

Ханум улыбаясь тоже вышла на балкон, подошла к беку и прижалась к нему.

— Кербелаи Аждар в ближайшее воскресенье хочет угостить нас шашлыком из молодого барашка. Я ничего не сказала ему, не зная, согласишься ли ты. Он скоро должен прийти. Что мне ему ответить?

— О чем твой вопрос, о свадьбе или о шашлыке?

Ханум деланно рассмеялась:

— Догадливому достаточно и намека!

Бек нахмурился, немного помолчал и неожиданно сказал!

— Если ты этого так хочешь, то я готов поздравить с помолвкой Гюльджахан!

Ханум развеселилась:

— Только человек поживший понимает человеческую душу и умеет ценить свою жену. Девушки, мечтающие о молодых парнях, не имеют понятия, что такое жизнь. Ну что в молодом? Ты ему слово, — он тебе два!

Я убирал со стола и слышал весь их разговор. По правде говоря, я не ожидал, что дело повернется таким образом, но еще больше меня удивило, что у бека внезапно улучшилось настроение. Он вернулся к себе и улегся на тахту с книгой в руках. А ханум, довольная достигнутой победой, запела какую-то песню об уточке, ищущей на озере селезня. Мне даже послышалось, что она вставила в песню имена «Аждар» и «Гюльджахан». Напевая, она открыла дверь в комнату племянницы.

Я спустился вниз, съел остывший бульон, остатки яичницы и начал мыть посуду.

Вдруг дверь открылась, и я увидел Гюльджахан. Она была похожа на человека, у которого отняли последнюю надежду: лицо осунулось, глаза покраснели. Мне стало ее жаль. Я сразу понял, что произошло. Они ее принудили дать согласие! Ее погубило безволие и рабская покорность. Но смею ли я осуждать ее?! А я сам? Кто мне объяснит, почему я до сих пор в этом доме?.. Я непременно уйду с бекского двора! Дождусь сентября и уйду!

Гюльджахан еле слышно прошептала:

— Я не смогла отказать тете. Не в силах перечить Вели-беку. Своей волей я бросаюсь в огонь.

Я ответил резко:

— Каждый сам знает, что ему делать!

Она зарыдала.

— Будаг, клянусь аллахом, я не могу забыть хлеб, которым меня здесь кормили. Если бы я могла, я ни минуты бы здесь не оставалась. Но мне некуда идти, понимаешь, некуда!.. Мама сама живет из милости у дяди, а куда мне идти? Я не могу…

— А ты сообщила тому, кому слово дала, что выходишь замуж? Он ведь не сводит глаз с дороги, ждет тебя!

Гюльджахан не успела ответить — мимо двери прошла Гюльбешекер и подозрительно посмотрела на нас, волосы ее были взлохмачены, на щеках горел яркий румянец. «Где она была? — подумал я. — Уж не у Имрана ли?»

Часа через полтора на кухне появилась ханум. Она подошла ко мне вплотную, внимательно глядя, выпалила:

— Поздравляю, Будаг! Говорят, тебя берет к себе на работу сам Нариман Нариманов?

Имран растерянно посмотрел сначала на ханум, а потом на меня. Ханум села на стул.

— Бек говорит, что среди тех, кто ест наш хлеб, нет и быть не может недовольных. А я ему отвечала всегда, что он ошибается. И вот пожалуйста! Посмотрите только, до чего дело дошло! Этот сопляк идет на собрание в мечеть, сидит в первом ряду и слушает речь Нариманова!

— Когда это было, ханум? — спросил Имран.

— А ты спроси у него! — И снова обратилась ко мне: — Я не ожидала от тебя такой наглости! Разве ты не видел, что в мечети собрались аксакалы города? Ты не постеснялся присутствовать на том собрании, где находится твой бек, чей хлеб ты ешь!

Я понял, что если я не отвечу сейчас же, то уже потом не смогу на это решиться.

— Ханум, сначала бы узнали, для кого было это собрание: для беков или для таких, как я, а потом уже и ругайте!

Хозяйка явно не ожидала отпора и закричала на меня еще громче:

— Без моего разрешения или разрешения Имрана не смей отлучаться из дома! — Она явно хотела привлечь Имрана на свою сторону и заставить его тоже наброситься на меня. Но на сей раз Имран молчал, хотя и был зол. — Уйдешь — больше не возвращайся! Ты, как я теперь понимаю, весь в своего отца! И отец твой был таким же неблагодарным! И зять твой похож на овода! Слава аллаху, он уже несет свое наказание!

Я не сдержался:

— Ханум, говорите обо мне, а зятя оставьте в покое!

— Нет, вы только на него посмотрите! — всплеснула руками ханум. — Каков наглец! Он уже кричит на меня! — И еще и еще какие-то слова она обрушивала на мою голову. Я хотел возразить, но Имран дернул меня за рукав: «Не перечь!»

— Вот мое окончательное слово: твои дороги — базар и родник! И будь послушным! Не брыкайся, как норовистый конь! Только с моего разрешения ты можешь покинуть дом! — Она собралась уходить и, громко вздохнув, раздраженно проговорила: — Надо было мне помнить, что тот, кто держит в доме шелудивого пса, никогда добра от него не увидит!

Хоть я дал себе слово молчать, но тут не сдержался:

— Когда хозяин с палкой идет на собаку, та может укусить и хозяина!

Хозяйка зашлась в крике:

— Советская власть научила тебя говорить! Нахал! Обрел дар речи!

«Говорить так говорить», — решил я.

— Ханум, если бы я действовал так, как велит мне Советская власть, то давно должен был бы потребовать у вас все, что положено мне за мои труды.

Она вдруг отступила:

— А ты разве договаривался со мной о плате?

— При Советской власти ни один человек не может присвоить труд другого человека! — выпалил я.

— Смотрите, какой он грамотный! Если ты еще хоть раз посмеешь говорить со мной таким тоном, то мы с тобой больше не сможем находиться в одном доме!

— Подумаешь! Прошли времена, когда этим можно было меня напугать, ханум! Для чего же мне тогда две руки, если они не смогут прокормить одну голову?!

— У тебя так развязался язык… очевидно, ты нашел себе новое место. Да?

— Если бы у меня было место, я и минуты бы не оставался в этом доме! — вырвалось у меня.

— Тогда прикуси язык и сиди смирно! — С этими словами ханум ушла.

Теперь за меня принялся Имран. Но я не хотел с ним ссориться.

— Имран, — перебил я его, — ханум уже сказала все, что хотела! Но она — хозяйка, а ты кто такой? Ты такой же слуга бека, как и я, так что не лезь в душу со своими советами! Или ты думаешь, что стал важным человеком? Ты варишь, а я ставлю на стол — вот и вся разница между нами.

Наверно, Имран понял, что со мной лучше не связываться. Мы оба молча занялись своими делами.

Я вынес на балкон самовар, наполнил его водой и разжег угли, приладил кривую дымоходную трубу.

Было время готовить чай, отбирать для хозяев фрукты, накрывать на стол.

Я выбрал самые спелые сливы, отложил в сторону чуть примятые или со щербинками, взял самые красивые груши, вымыл и уложил в большую вазу. Наколол мелкими кусочками сахар от большой головы, наполнил вазочки только что сваренным вишневым и ежевичным вареньем, разложил чайные салфетки.

«Столько я для них делаю, и вместо благодарности еще и упрекают!.. Совести у них нет!» — думал я, протирая стаканы и блюдца, прежде чем налить в них чай.

Имран часто выглядывал на балкон, чтобы увидеть Гюльбешекер, которая с хозяйскими детьми была в саду. Дочь ханум пошла в гости к своей сводной сестре — Дарьякамаллы.

Бек только что встал и умылся после дневного отдыха, когда во двор вошел Кербелаи Аждар в сопровождении грузчика-амбала, который нес в могучих руках дары гостя: огромную корзину с фруктами и десяток цыплят. Имран спустился вниз, молча взял подарки гостя. Амбал ушел.

Вели-бек пригласил Кербелаи Аждара к чаю. Гость был молчалив и сдержан, полагая, что именно сегодня состоится главный разговор и его следует вести не за столом и не в присутствии слуг.

После чая и фруктов Вели-бек пригласил Кербелаи Аждара к себе. Ханум тут же направилась к Гюльджахан.

Приближалось время ужина, но Имран не торопился. Из комнаты Вели-бека слышались сдержанные голоса, изредка прерываемые раскатистым смехом хозяина. О чем говорили Вели-бек и Кербелаи Аждар — неизвестно, но то, что Имран медлил, давало мне возможность немного отдохнуть.

С балкона хорошо была видна Долина скачек. Оттуда дул свежий ветерок, даже в самое теплое время года здесь не жарко, и по вечерам сюда собиралась местная публика: прогуливались, слышались звуки тара, саза, бубна.

На вершине холма открылись два магазина, где продавали чай и какао, именно оттуда и неслась музыка. Вдруг, одолев все расстояния, оттуда донесся сильный голос певца, который пел на свадьбе Дарьякамаллы. Это был знаменитый на весь Карабах Хан из Шуши.

В чадрах женщины, а в папахах из серого, коричневого, золотистого и черного каракуля — мужчины, длиннополые черные чохи и короткополые архалуки которых были подхвачены серебряными поясами. Можно встретить и семинаристов в одинаковой форменной одежде. Все выходили на Джыдыр дюзю послушать Хана.

Если сказать правду, то нет в Карабахе человека, который бы не славился сильным голосом. Говорят, что шушинская вода и воздух способствуют этому. Старики, которым за восемьдесят, и пятилетние малыши — все неплохо поют. И с некоторых пор подражают пению Хана. Конечно, голоса подражателей рядом с голосом Хана звучали как кукареканье петуха, соревнующегося с трелями соловья.

Вели-бек с Кербелаи Аждаром тоже спустились вниз и вышли на Джыдыр дюзю. И тут открылась дверь комнаты Гюльджахан, и мы услышали ханум, которая уговаривала Гюльджахан таким елейным голосом, что становилось противно ее слушать:

— Ты же видишь, он не скупится ни на какие расходы, приходя к нам! Когда поедем в Дашалты, надень свое красное бархатное платье, а к нему — подаренные им ожерелье, серьги, браслет и кольца. Не забудь про красные туфли на каблуке и красную шаль! В таком наряде ты словно лебедь. И Кербелаи Аждар, взглянув на тебя, не будет знать, чем еще тебя одарить — парчой или золотом! Но если говорить откровенно, аллах всемогущий дал тебе такую красоту, все тебе идет, что ни наденешь: и в грубом платке ты хороша, и в шелковой шали! — Она тараторила, будто трещал мельничный жернов, дробя твердую пшеницу. — Тебе очень повезло, девочка! Сама будешь как сыр в масле кататься, и твоим близким кое-что перепадет. Дай аллах тебе счастья! Как только сыграем свадьбу, дадим знать твоей матери — пусть приезжает сюда со всеми детьми!

Гюльджахан молчала, ни словом не давая понять, о чем она думает. Уж не о своем ли любимом? А ее тетка тем временем продолжала:

— Не слушай сплетни болтунов, отговаривающих тебя от замужества со стариком. Старый, молодой — не в этом счастье! Вот я, родная сестра твоей матери, разве не вышла замуж за человека, который намного старше меня? А что я потеряла? У меня муж, который исполняет любое мое желание, и дети, в которых он души не чает, и дом — полная чаша. И ты будешь такой же счастливой и довольной, если проявишь ум! Веди себя так, чтобы друзья твои радовались, а враги были в трауре!

Я был так расстроен, что отошел от двери — не хотелось слышать уговоров хозяйки!

Ласковое шушинское солнце не торопилось садиться. Но пришел и его час, и оно закатилось.

В ущелье — между двух гор — сгустился мрак. Узкая лента реки еще долго поблескивала где-то снизу, а потом и она утонула во тьме. На Джыдыр дюзю стало тихо, но на улице города еще долго слышались разговоры и смех. Никто не спешил покинуть оживленные улицы города и уйти домой.

Вели-бека и Кербелаи Аждара еще нет, и ханум проявляет беспокойство. Опершись на перила балкона напротив дверей в комнату Гюльджахан, она внимательно смотрит в сторону Джыдыр дюзю. И Гюльджахан и Гюльбешекер выглядели утомленными и обессиленными, у обеих покраснели глаза. Но никто не спросит их, какая печаль гложет им душу?

Не вернулась и дочь ханум от сводной сестры. Хозяйка уже несколько раз обращалась с вопросом к Имрану:

— Куда же запропастился бек?

Имран молча пожимал плечами.

— Пойди на Джыдыр дюзю, — сказала мне ханум, — поищи там Вели-бека и Кербелаи Аждара, узнай, что их так задержало…

Только я выбежал за ворота, как увидел медленно идущих к дому трех мужчин. Это были Вели-бек, Кербелаи Аждар и еще Мирза Гулуш, которого в первое мгновенье я не узнал в темноте.

Все трое поднялись наверх и, вымыв руки, уселись за стол, накрытый на сей раз на балконе по случаю очень теплого вечера. Они ели, продолжая, очевидно, ранее начатый разговор. Речь шла, по всей видимости, о выступлении Наримана Нариманова в мечети. Всех троих возмутил призыв Нариманова к женщинам сбросить чадру и заняться делами общества. Мирза Гулуш, с недавнего времени преподававший в советской школе родной язык, называл женщин, сбросивших чадру, безнравственными и бессовестными и советовал попросту бить тех девушек, которые осмелятся ослушаться родителей и сбросят чадру, пока греховные мысли окончательно не свили гнезда в их глупых головах.

Кербелаи Аждар предпочитал в этот вечер помалкивать и лишь иногда кивал головой и приговаривал одно и то же: «Совершенно справедливо, совершенно справедливо…»

Вели-бек был человеком дальновидным и придавал большое значение выступлению Нариманова, понимая, что оно непременно приведет, и очень скоро, к серьезным последствиям.

— После того как многотысячное население услышало это выступление, трудно будет сладить с женщинами. Все девушки захотят пойти учиться в школы. Как мы все видели, у него огромный авторитет в народе.

Каждое слово этого разговора слышали все в доме, в том числе Гюльджахан и Гюльбешекер. Имран, стоя у кухонного стола, неожиданно разговорился:

— Нет у людей другого дела, не знают, чем еще заняться?! Какое дело правительству и его начальникам, кто на ком хочет жениться? Почему они должны давать советы, заключать брачный договор или не заключать?! Не думал, что доживу до такого времени, когда разрешение на женитьбу придется брать у человека по имени Женотдел! Никогда раньше о таком не слышал, а теперь он появился откуда-то и принимает жалобы от всех женщин.

Выпили чай, ужин закончился, хозяин и гости пожелали поиграть в нарды. Стук костей и выкрики играющих гулким эхом раздавались во дворе. Кербелаи Аждар проиграл подряд три партии, и Мирза Гулуш неуклюже шутил:

— Кербелаи Аждар, когда человеку не везет, он проигрывает во всех делах, придется раскошелиться на угощение!

— Ошибаешься, дорогой Мирза, — с улыбкой вмешался Вели-бек, — Кербелаи Аждар будет нас угощать не один, а по крайней мере четыре раза, включая сюда и сегодняшний проигрыш!

Кербелаи Аждар говорил нарочно громко, чтобы и в комнатах было слышно:

— Мои деньги, все мое богатство, как и свою жизнь, я с радостью принесу в жертву прекрасной семье Вели-бека! Разве есть такие расходы, которые могли бы меня испугать? — хвастал он. — Будем здоровы, и вы поймете, какой человек Аждар! Видно, вы еще плохо меня знаете!..

Гости собрались уходить, ханум отозвала Мирзу Гулуша и договорилась с ним, чтобы он с завтрашнего дня возобновил свои занятия с Гюльджахан. А Вели-бек попросил Кербелаи Аждара пригласить в Дашалты на шашлык Хана и его музыкантов.

Кербелаи Аждар приложил правую ладонь к правому глазу, что означало: дескать, он с радостью исполнит пожелание бека.

Наступила ночь.

Имран отправился спать, поручив мне все убрать.

Я мыл посуду горячей водой, тер казаны и кастрюли, вычищал золу из самовара, протер мокрой тряпкой пол на кухне, принес дрова на завтрашнее утро. Глаза мои слипались, я чуть не заснул тут же на кухне.

УГОЩЕНИЕ В ДАШАЛТЫ

День, назначенный Кербелаи Аждаром, выдался теплым и солнечным.

Шесть фаэтонов следовали один за другим. Мы двигались медленно, любуясь картинами, которые сменяли друг друга: небольшие рощи, нависшие над дорогой скалы, поляны с высокой травой.

С больших валунов на нас внимательно смотрели неподвижные и большие зеленые ящерицы. Их можно было и не заметить, если бы не раздувавшаяся при каждом вдохе кургузая шея. Бугристыми зелеными спинами, уродливыми лапами и короткими хвостами они напоминали обломки горных пород. Местные жители называют этих ящериц «быками, живущими на камнях».

В одном из фаэтонов ехали две группы музыкантов, они пели и играли весь путь от Шуши до Дашалты. За ними следовал фаэтон, в котором были Вели-бек, Кербелаи Аждар и Мирза Гулуш.

Гюльджахан и Гюльбешекер сели в фаэтон к Дарьякамаллы и Мехмандар-беку, которые, тесно прижавшись друг к другу, тихо о чем-то шептались всю дорогу.

Кербелаи Аждар сидел так, чтобы в поле его зрения была Гюльджахан. Мирза Гулуш перебирал четки. В отдельном фаэтоне ехала ханум с дочерью и сыновьями.

Неподалеку от Дашалты, в большой тутовой роще, фаэтоны остановились. Все вышли на большую лужайку, а фаэтонщики распрягли лошадей. Здесь по сравнению с городом было жарче. К одной из шелковиц были привязаны два молодых барашка — один черный, другой рыжеватый. Их заранее пригнал к месту пиршества человек Кербелаи Аждара. При виде шумной толпы барашки жалобно заблеяли. Наверно, только мне их было отчего-то жаль. Но у нашего Имрана сердце не дрогнуло. За свою жизнь он прирезал и освежевал сотни таких ягнят. Поэтому и сейчас не прошло и минуты, как все было кончено, а еще спустя некоторое время две освежеванные тушки свисали с ветки шелковицы без головы и ножек. В отдельный таз выли выпотрошены внутренности.

Пока Имран разделывал мясо для шашлыка, я очищал от ненужного внутренности, предназначенные для жарки. Из них должны были приготовить угощение в первую очередь.

Мужчины — сам Кербелаи Аждар, его племянники, Мирза Гулуш, кое-кто из музыкантов и слуг — собирали дрова и хворост для костра.

И вот уже на огромной медной сковороде шипят и трещат кусочки печени, почек, сердца, легких, поджариваемых в курдючном сале, любимое блюдо всех присутствующих — джыз-быз. Даже в самом названии слышится, как жарятся на сковороде внутренности.

На большой скатерти мы с Имраном расставляем тарелки с соленьями и свежей зеленью, собранной только что на берегу реки: здесь щавель, мята, майоран и чебрец. В стороне — две большие корзины с бутылками вина.

Гости расположились вокруг скатерти, расстеленной прямо на траве. Кербелаи Аждар снова сел так, чтобы видеть Гюльджахан, — на сей раз напротив. Не стесняясь присутствия Вели-бека и Джевданы-ханум, он не спускает с нее глаз. Тамадой избирают Мирзу Гулуша. От его слов гостям совсем не хочется смеяться, и Мехмандар-бек с разрешения Вели-бека просит музыкантов сыграть что-нибудь.

Жалобный стон пастушьей свирели долетел до окрестных скал и эхом вернулся назад. Все примолкли.

Слуга Мехмандар-бека, Мемиш, помогал мне убирать со стола грязную посуду. Мы спешили, чтобы еда не остыла. Но вот джыз-быз уже съеден, и гости поднялись из-за скатерти.

Женщины по камням перебрались на противоположный берег и там собирают и едят ежевику. Мужчины дошли до бурлящего родника и с удовольствием напились.

Имран затачивает ивовые прутья, готовя из них шампуры для шашлыка. Я сложил сухие дрова, стоит поднести спичку — и костер тотчас запылает. В нескольких тазах пряталось мясо, приготовленное Имраном.

Мы втроем спустились к реке, чтобы умыться и немножко остыть. Вода была до того прозрачная, что на дне ясно видны мелкие камни и песок.

Скала на противоположном берегу отбрасывала густую тень, и постепенно все перебрались по камням туда. И вновь зазвучала музыка, на этот раз — тар и бубен, они аккомпанировали Хану. Чистый и сильный голос пел песню о влюбленных:

Глазам влюбленных туманиться — таков очей обычай.

Щекам девичьим краснеть, как лепестки мака, — таков обычай щек…

Мне, как и всем, наверно, казалось, что Хан поет специально для Гюльджахан. Но она сидела молча, не поднимая головы. Она еще никогда не была такой красивой, как в этот день. Ей очень к лицу был наряд, во всех подробностях продуманный ханум. От яркого красного бархатного платья отсвет падал на щеки. От волнения ли, от воздуха ли или от пения несравненного певца, грудь ее часто вздымалась.

Когда Хан кончил петь, Мехмандар-бек попросил музыкантов сыграть какой-нибудь танец. И сам вышел в круг, увлекая за собой Дарьякамаллы. В танце они незаметно приблизились к Гюльджахан и заставили ее подняться. Тут же им на помощь ринулся Кербелаи Аждар. Мехмандар-бек и Дарьякамаллы отступили, в сторону, а Гюльджахан осталась одна напротив Кербелаи Аждара. Он, словно хищная птица, кружил вокруг девушки, а она еле переступала ногами, совсем забыв поднять руки. Я подумал, что она вот-вот упадет, стоит только подуть посильнее ветру.

Со словами: «Да будет тебе в жертву весь мой род!» — Кербелаи Аждар попытался обхватить девушку за талию, но она вывернулась и бросилась к кустам ежевики. Из вежливости присутствующие одобрили танец аплодисментами. Кербелаи Аждар несколько раз галантно поклонился хлопавшим и, довольный, подошел к Мирзе Гулушу.

Имран дал мне знак, и мы втроем вернулись на лужайку. Пока гости по камням перебирались на этот берег реки и рассаживались вокруг скатерти кому где хотелось, у нас уже пылал костер, языки пламени вздымались все выше. Имран заканчивал нанизывать мясо на шампуры, мы с Мемишем нарезали помидоры и лук, расставили тарелки со свежим лавашем, принесли воды из родника.

Тамада Мирза Гулуш предложил наполнить бокалы. Все, кроме женщин и Хана, налили себе вина, и Мирза Гулуш поднял тост за Кербелаи Аждара, хозяина сегодняшнего пиршества.

Не успели все выпить, как мы понесли шампуры с шашлыком к скатерти. Нежное мясо таяло во рту. И дело вовсе не в том, что ягнята были молодые, а в умении разделать тушу на удачные куски и в нужное время снять с углей (Имран это умел). Не было бы ему цены, если бы не его желчный, злой язык.

Все хвалили мастерство Имрана, а он млел от удовольствия.

А потом долю говорил Мехмандар-бек: и о верности, и о настоящей дружбе, и о том, что друзья нужны для того, чтобы в нужный час помочь в беде… И все это говорилось для того, чтобы воспеть потом виновника сегодняшнего пира — Кербелаи Аждара.

— Если бы Кербелаи Аждар не устроил такое угощение, не пригласил бы нас сюда, в это дивное, сказочное место на берегу реки, если бы он не взял на себя такие большие расходы, где бы могли без помех послушать карабахские песни в исполнении нашего Хана?.. — Поощренный всеобщим вниманием, Мехмандар-бек продолжил: — Когда человек готов все сделать ради друзей, когда он делится с ними теми богатствами, которыми обладает, нельзя не помочь такому человеку! Можно ли остаться равнодушным к его надеждам, к его мечтам?.. Я думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что мы де можем не помочь такому человеку!

— Надо помочь! — закричали присутствующие.

Мехмандар-бек посмотрел преданными глазами на Кербелаи Аждара, а у хозяина сегодняшнего-веселья удовольствие было разлито на лице.

— Кербелаи Аждар готов в тяжелую минуту протянуть любому из нас руку помощи, — уверенно продолжал тем временем Мехмандар-бек. — Но сегодня он сам оказался в затруднительном положении. Можем ли мы спокойно взирать на то, как пропадает этот благородный человек? Нет, не можем! За этой скатертью сидят люди, от которых зависит счастье нашего дорогого друга… — И посмотрел на Дарьякамаллы.

Но все присутствующие и без того поняли, куда клонит Мехмандар-бек. Ах, хитрая лиса, и он туда же!.. Как же терпит это Дарьякамаллы? Этого я от нее не ожидал: сидит, опустив голову, и ни слова не скажет!

А Мехмандар-бек, считающий себя образованным, благородным человеком, продолжал:

— Да, дом его холоден, его не греет тепло семейного очага, тоска одиночества гложет ему душу, хотя, казалось бы, нет никаких препятствий для счастья нашего друга! Понимающие — да уразумеют, не знающие — пусть узнают! — И тут же обратил свой взор к Вели-беку и его жене: — Так давайте попросим Джевдану-ханум и моего любимого тестя Вели-бека не тянуть с делом Кербелаи Аждара. Хорошо бы в ближайшее время они пригласили нас на обручение Кербелаи Аждара с нашей сестрой Гюльджахан, а там уже и не за горами свадьба, угодное аллаху благое дело!

Все молчали, ожидая, что скажет Вели-бек. Кербелаи Аждар наклонился к Мирзе Гулушу и что-то шепнул ему на ухо. Мирза согласно закивал головой. Наконец раздался голос Вели-бека:

— Все ты правильно сказал, сын мой. Как это в Коране: «Будь проклят тот, кто разрушает, и милосердие аллаха тому, кто воздвигает!» Я думаю так же, как и ты. Это доброе дело не терпит отлагательства. В ближайший четверг прошу всех присутствующих пожаловать в наш дом, мы проведем обручение и назначим день свадьбы!

Как только Вели-бек кончил говорить, Кербелаи Аждар подтолкнул Мирзу Гулуша, и тот поднялся:

— Прошу всех выпить за здоровье нашего признанного карабахского аксакала Вели-бека Назарова! Да будет аллах всемогущий к нему милостив, и мы дождемся тех дней, когда будем справлять свадьбы его сыновей и дочери!

Все громко зааплодировали. Кербелаи Аждар дал знак музыкантам, и они заиграли. Мирза Гулуш повернулся к Хану:

— Да будет жизнь моя тебе жертвой, начинай, дорогой!

И молодой певец запел, но песнь его была нерадостной. Голос его — задушевный и печальный — говорил на сей раз не о надеждах и радости. Хан, как и я, догадался о свершившейся на наших глазах сделке. Грустная песня тревожила сердца.

Ах, как не плакать мне, ушла любимая… —

пел Хан.

Вдруг, как это часто бывает в горах, откуда ни возьмись над нами появились черные тучи.

Небо мгновенно заволокло. Сгустились облака. Поднялся ветер, стремительно гнавший на нас туман. Словно наступила внезапная ночь.

Постоянно живущие в этих горных краях фаэтонщики тотчас вскочили и кинулись запрягать лошадей.

Слуги собирали вещи, мы с Имраном упаковали посуду и оставшиеся после пиршества продукты.

Не успели все усесться в фаэтоны и выехать на основную дорогу, как пошел сильный дождь. Крупные капли, а потом и градины величиной с горох ударялись о поднятый верх фаэтона, выбивая на нем дробь.

Когда мы медленно ехали по дороге, хлынул ливень.

СНОВА ЧЕРНАЯ ВЕСТЬ

Дождь так же неожиданно стих, как и начался. Когда мы въехали в Шушу — небо уже чистое, светит солнце. Только где-то далеко-далеко, у самого горизонта, темнеют тучи, ветер гонит их от нас.

Не успел я войти в дом, как увидел, что в двери торчит какай-то бумага. Развернул — ничего понять не могу. Еще раз прочел, и у меня потемнело в глазах. Я сам не знаю, как это случилось, но я, по всей видимости, потерял сознание. Когда очнулся, то сквозь сомкнутые веки увидел вокруг себя людей.

— Что с ним случилась? — спрашивал голос ханум.

Имран и Гюльбешекер подняли меня с пола и усадили.

Бумагу в руках держала Джевдана-ханум. Она громко прочла:

«Абдул скончался скоропостижно. О племяннице не беспокойся, она живет у меня. Бахшали».

И снова боль сдавила мне сердце. Ханум, ничего не говоря, ушла вместе с Вели-беком. А я думал о том, что же мне теперь делать? Как забрать девочку к себе? А если я поступлю в семинарию, где будет она жить? Но чем я могу помочь ей? И как вообще устроится ее будущее?

Уже давно в доме все спали, утомленные поездкой, а я никак не мог освободиться от мучивших меня дум.

Снова полил дождь, наверно, его равномерный шорох усыпил меня. Когда я проснулся, сияло солнце. Блестели вымытые дождем крыши домов, листва на деревьях. Но ничто не радовало меня. Племянница! Надо ее срочно увидеть! Но как уехать? И чем утешить ее? Куда забрать?.. К тому же у, меня прибавилось дел в доме бека.

После возвращения из Дашалты Джевдана-ханум начала деятельно готовиться к предстоящему обручению и свадьбе Гюльджахан. И меня чаще, чем обычно, посылали с поручениями в город и на базар.

Однажды я встретил слугу Мехмандар-бека — Мемиша, с котором мы подружились во время шашлычного пира в Дашалты.

Мы поговорили о том о сем, и вдруг он мне сказал, что с первого сентября начинает учиться в учительской семинарии.

— Но как тебе это удалось? — вскричал я. Обида душила меня: я был грамотнее Мемиша, но учиться будет он, а не я!

— Меня устроил туда Мехмандар-бек, — поспешил с ответом Мемиш.

Вот оно что! Значит, всякий, кто поступает в семинарию, должен иметь покровителя! Как же мне найти человека, который бы поручился за меня?! А может, и мне обратиться за помощью к Мехмандар-беку? Правда, после того как он ратовал за женитьбу Кербелаи Аждара на Гюльджахан, он был мне ненавистен. И все же я решил обратиться к нему за содействием.

Когда он явился в очередной раз в наш дом, я улучил момент и заговорил с ним. И тут же перешел к главному, что меня волновало:

— Очень вас прошу помочь мне в устройстве в семинарию. Не откажите и мне в том добре, которое вы сделали для вашего Мемиша. Если вы поможете мне поступить учиться, я всю жизнь буду за вас благодарить аллаха!

Всегдашнюю приветливость Мехмандар-бека как рукой сняло, он поскучнел и наморщил лоб, словно прогоняя какую-то неприятную мысль.

— Я помогу тебе, но только с одним условием: если ты получишь на это согласие Джевданы-ханум.

Я чуть не рассмеялся от его непонятливости: ведь не собираюсь же я до конца своих дней прислуживать ханум!

— Мехмандар-бек, Советская власть вот уже больше двух лет как дала всем свободу! Неужели вы думаете, что мне нужно разрешение ханум для того, чтобы пойти учиться?

Мехмандар-бек ничего не сказал мне в ответ. А я не знал, что мне еще такое сказать ему, чтобы убедить. Конечно же для него мнение ханум значит больше, чем мое…

Но прошло несколько дней, и однажды, когда Дарьякамаллы и Мехмандар-бек обедали у нас, за столом зашел разговор о двух предстоящих свадьбах: оказывается, решилась и участь горничной Гюльбешекер — ее выдавали за Имрана. Я представил себе, как рад наш повар.

Мехмандар-бек с улыбкой говорил:

— Да, в этом году все в этом доме расправляют крылья и улетают из гнезда. Гюльджахан и Гюльбешекер, да будет над ними благословение аллаха, выходят замуж. И Будаг, которому я тоже желаю счастья и здоровья, поступает в семинарию.

Джевдана-ханум, которая вечно старается чем-нибудь мне напакостить, вытаращила от злобы и удивления глаза:

— Как, Будаг идет в семинарию?! А кто ему это разрешил?

Мехмандар-бек осекся, Дарьякамаллы покраснела и опустил глаза, а Вели-бек, как он делал это всегда, желая уклониться от участия в неприятном разговоре, вышел на балкон и стал прохаживаться там.

Имран, услышав слова Мехмандар-бека, расстроился: после моего ухода ему будет еще труднее в этом доме; но его огорчение я, по крайней мере, понимал.

Ханум перевела свой негодующий взгляд на меня, но я решил опередить ее.

— Простите, ханум, — сказал я, машинально вытирая посудным полотенцем руки, — я не совсем понял, о каком разрешении вы говорите?

Она со злостью выпалила, глядя мне прямо в глаза:

— Если ты еще не уразумел, то повторю тебе: ты у кого спросил разрешения поступать в семинарию?

— Разрешение, ханум, я получил от Советской власти. Неужели вы и теперь не захотите мне помочь? — Я как ни в чем не бывало улыбнулся.

Джевдана-ханум смерила меня презрительным взглядом, а я вернулся на кухню и занялся своими делами. Когда я выходил, то увидел расстроенное лицо Мехмандар-бека. Наверно, он решил таким образом попробовать начать разговор с Вели-беком и ханум, и вот как это закончилось. И Дарьякамаллы была растерянна. Но сам я был доволен, что сумел-таки сказать свое решительное слово: наступила ясность, и я дал понять, что умею постоять за себя.

Однако я сильно сомневался в том, смогу ли я попасть в учительскую семинарию?

ТЕАТР

Случилось так, что на другой день после разговора о семинарии в ближайших водоемах иссякла вода, и я отправился к бане, принадлежащей отцу Мехмандар-бека, куда от реки был протянут водопровод.

Дом Мехмандар-бека рядом с баней, и я заглянул во двор, чтобы поздороваться и узнать, как дела у Мемиша. Каково же было мое удивление, когда я увидел, как Мехмандар-бек занимается с Мемишем! Как же мне не позавидовать ему?

Мемиш был подготовлен к семинарии значительно хуже, чем я. Он и арабским алфавитом владел плохо, а о русском языке и говорить нечего.

Я стоял молча рядом и слушал, как идет урок. В перерыве Мемиш похвалился, что сегодня вечером Мехмандар-бек берет его в театр. Само слово «театр» я слышал впервые, поэтому спросил:

— А что это такое?

Мехмандар-бек ответил:

— Это представление — наподобие того, какое дают бродячие циркачи, канатоходцы и клоуны. Ты, наверно, видел их где-нибудь в деревне в дни базара. Только в театре артисты разыгрывают какую-нибудь грустную или веселую историю. — Мехмандар-бек улыбнулся. — Попроси разрешения у хозяйки, и пойдешь с нами.

Опять разрешение!..

Я, честно говоря, не очень понял объяснения Мехмандар-бека, но мне хотелось во что бы то ни стало попасть в театр. Не помню, как я вышел из дома Мехмандар-бека, как наполнил кувшин водой и, поставив его на плечо, отнес домой. Солнце в тот день никак не садилось, терпению моему пришел конец. Я никак не мог забыть — «театр», «артисты»… Эти слова все время вертелись у меня на языке.

Наконец наступил долгожданный вечер. Никому не говоря ни слова, ни у кого не прося разрешения (будь что будет!), я надел чистую рубашку и брюки и бегом сбежал по склону.

Мехмандар-бек и Мемиш уже ждали меня. Пройдя несколько кварталов, мы вошли в здание, что напротив дома Гаджи Дадаша, и остановились у двери, над которой было написано «Касса». Мехмандар-бек с кем-то поговорил и вернулся к нам. Мы вошли в широкую дверь и поднялись на второй этаж. Всюду было очень чисто, на стенах коридоров висели портреты каких-то людей. Казалось, они следили за мной суровым взглядом. Мехмандар-бек открыл какую-то дверь, и мы вошли в большой зал, уставленный рядами стульев. Бек показал нам места в пятом ряду и, усадив нас, сказал:

— Когда представление окончится, пойдете домой. Я с вами не останусь, у меня есть дела.

Как только Мехмандар-бек ушел, Мемиш сказал, мне, что это и есть семинария. И тут я узнал, что отец Мехмандар-бека Джаббар-бек служит доктором в этой семинарии — помимо других многочисленных должностей, которые он занимает в Шуше. И сам Мехмандар-бек работает здесь же фельдшером.

Я огляделся. Зал, в котором мы сидели, был очень высоким и просторным. Я подсчитал: двадцать пять рядов по пятнадцать стульев в каждом! Почти четыреста человек могло разместиться в этом зале!

А пока в зале было немного людей. Один за одним входили семинаристы в одинаковой форменной одежде: черные рубашки со стоячими воротничками, из-под которых выглядывал краешек белого, подпоясанные широким ремнем с пряжкой, на которой были две буквы «ШС» — «Шушинская семинария», в крепких черных ботинках. Я глянул на свои залатанные чувяки.

Семинаристы рассаживались и тихо переговаривались друг с другом, но все равно шума в зале не было.

В первом ряду сидели музыканты, прямо перед ними с потолка во всю ширину зала висел занавес из красного бархата. Он иногда колыхался, и из-за него выглядывали чьи-то головы.

Вдруг раздался звонок. Те, кто еще не занял свои места в зале, заторопились. Опять раздался звонок, за ним последовал еще один. Семинаристы стали хлопать, мы с Мемишем присоединились к ним. Потом все стихло. Не все стулья были еще заняты, сквозь широко распахнутые двери опоздавшие продолжили входить и занимать свои места. Но вот двери закрыли, и перед красным занавесом появился высокий худощавый парень.

— Учащиеся Шушинской семинарии сегодня вечером покажут вам отрывки из сатирической музыкальной комедии Кязимовского «Молла Джаби» и музыкальной комедии Узеира Гаджибекова «Аршин мал алан».

Потом парень назвал имена тех, кто принимает участие в представлении, упомянул о музыкантах и, скрылся за занавесом.

И тут же занавес неровными толчками раздвинулся в стороны.

Занавес! Это открылся не занавес в зале семинарской школы, а черная завеса, которая до того момента закрывала мои глаза!.. В этот вечер я как будто заново родился.

Если бы мне, да и не только мне, но и Мемишу, отрезали палец, мы бы ничего не почувствовали, так нас захватило все происходящее на сцене: проходимец Молла Джаби со своим приятелем обманывали крестьян, чтобы выудить у них побольше денег. Мы не думали, что перед нами актеры, так жизненно было все, что мы видели.

Мы покатывались со смеху, когда Молла Джаби, вместо того чтобы читать молитву, нараспев горевал о том, что прорвался бурдюк, из которого вытекает простокваша, предназначенная для приготовления сыра. Он причитал, а глупые крестьяне били себя руками по головам и горько рыдали.

Я так увлекся происходящим на сцене, что, увидев, как молодая крестьянка пришла к молле с просьбой написать ей заклинание от сглаза (а молла решил воспользоваться ее неопытностью и покушался на ее честь), не выдержал и громко закричал:

— Пусть убьет тебя Коран, который ты читал!

Выступающие никак не отреагировали на мой выкрик, а соседи по залу оборачивались — на одних лицах я видел улыбку, другие укоризненно качали головами. А кто-то, сидевший неподалеку от нас, довольно громко произнес:

— Дикарь!

Мемиш ткнул меня локтем в бок и прошептал, что во время представления разговаривать нельзя, а то могут вывести из зала.

Только тут я пришел в себя. Молла Джаби напоминал мне Мирзу Гулуша своими манерами и походкой. Возможно, семинарист, который изображал Моллу Джаби, где-то видел Мирзу Гулуша и подражал ему.

Я вспомнил, что и к нам в Вюгарлы являлись подобные проходимцы. Невежественные и хитрые, они обманывали крестьян, обещая написать заговоры и заклинания против сглаза, гадали, глядя в таз с водой. Однажды я из любопытства прочел молитву, написанную таким моллой для какой-то бедной женщины. На сложенной треугольником бумажке было написано по-русски: «Лошад бижит бистро». Оказывается, составитель «молитв» выпрашивал у детей, учившихся в начальной русской школе, тетради, и когда его просили написать молитву или заклинание, не особенно утруждал себя, а вырывал из тетрадки очередной лист, складывал его треугольником и вручал просителю. Чаще всего это были женщины, которые за «хорошую молитву» несли ему кто курицу, кто масло, а кто чай и соль.

Занавес закрылся. Публика громко аплодировала. А я хлопал громче всех. Многие вышли в коридор прогуляться, но я и Мемиш не вставали со своих мест. Нам казалось, что если покинем зал, то обратно нас не пустят.

К нам подошел семинарист, на рукаве которого была широкая красная повязка. Наклонившись ко мне, он негромко сказал:

— Когда идет представление, разговаривать нельзя, товарищ. А уж выкрикивать что-либо совсем нехорошо! Это может сбить с толку артистов, тем более самодеятельных.

Я покраснел от смущения. Увидев это, Мемиш толкнул меня слегка локтем:

— Ничего, не обращай внимания! Это с каждым может быть.

Прошло немного времени, и снова прозвенел звонок. И снова открылся занавес.

Аскер и тетушка Джахан говорят о женитьбе Аскера. Он не прочь жениться, но при условии, чтобы обязательно до сватовства ему показали невесту. Слуга Вели стоит в дверях и с удивлением посматривает на хозяев: где это видано, чтобы невесту показывали жениху?!

Обращаются за советом к многоопытному другу семьи Сулейману, и он находит хитроумный ход: Аскер под видом купца, торгующего вразнос тканями, предназначенными для женских платьев, обходит дома шушинцев, имеющих дочерей, и выбирает себе невесту по вкусу.

Все так и происходит. Невеста найдена. И не только для Аскера, но и для его слуги Вели, а также для самого Сулеймана!.. Устраивается судьба и тетушки Аскера — она приглянулась вдовствующему отцу невесты. И разом играются четыре свадьбы.

Я не сводил глаз со сцены. Не знаю, что больше всего мне понравилось?.. То ли игра актеров, то ли замечательная музыка…

Позднее отец Мехмандар-бека, Джаббар-бек, рассказал нам, что Узеир Гаджибеков — уроженец Шуши и что «Аршин мал алан» (что значит «Кто купит аршинный товар?») написан о действительной истории, имевшей место здесь, в Шуше. И даже имена Аскера и Сулеймана не изменены.

Я не сводил глаз со сцены; мне казалось, что мы являемся свидетелями именно сейчас происходящего в жизни. Только иногда я отвлекался из-за какого-то слова, сказанного неподалеку от меня. И тогда я понимал, где нахожусь.

«Никогда мне не стать таким, как эти семинаристы», — думал я с грустью. Но тут же дерзкая мысль впервые пришла мне в голову: «Смогу ли я когда-нибудь сам написать о своей жизни, чтобы рассказать людям, что видел, что пережил?..»

Мне стало жарко от неправдоподобности задуманного. И только благодарность к Мехмандар-беку, приведшему меня сюда, переполняла мое сердце.

Спектакль окончился. Вместе со всеми мы вышли на улицу.

Я попрощался с Мемишем, но домой не спешил. Мне хотелось вновь и вновь вспоминать картины представления, слова и фразы, которые неслись со сцены. Я позавидовал той легкости, с которой держались семинаристы, выступавшие перед зрителями. Во мне росла уверенность, что если я покину бекский дом, то не пропаду. Раньше мне думалось, что надо жить, прислонившись к кому-то сильному, тогда не умрешь с голода. Теперь я уверовал, что новая власть не позволит остаться мне навсегда батраком.

Неторопливыми шагами я взбирался вверх по нашей улице. С Джыдыр дюзю дул теплый ветерок, но мысль, что я снова возвращаюсь в опротивевший мне дом, наливала непомерной тяжестью мои ноги. Я остановился и подставил лицо ветру.

Когда я пришел, то увидел, что Имран и Гюльбешекер о чем-то горячо спорят. Не обращая на них внимания, я прошел к себе. Тут же голос ханум позвал Имрана. Я вышел к господам. Они играли в нарды. Ханум с неприязнью спросила меня:

— Где ты был? Почему только сейчас пришел?

— Мехмандар-бек водил меня и Мемиша в театр.

Ханум обратилась к беку, но в голосе ее звучала издевка по моему адресу:

— Поздравляю тебя, Вели-бек: наша кошка котенка родила, назвала его Будагом. Теперь этот котенок ходит в театр.

Я промолчал. Где были мои мысли, а где — ее!.. Я спросил только, зачем она позвала Имрана. Ханум с раздражением буркнула:

— Скажи ему, чтобы накрыл на стол!

Когда я выходил из комнаты, то услышал, как ханум со злобой сказала беку:

— От него нам следует избавиться! Отправь его обратно в Учгардаш. Не хочу видеть его противную морду!

Вели-бек, как всегда, промолчал, собирая кости и складывая нарды.

Ханум словно хотела ужалить меня, но не тут-то было! Я и сам рвался из бекского дома, как птица из клетки!

Имран стал готовить, ворча себе под нос, что господа впервые за долгие годы вдруг решили поздней ночью поесть. Он вынул из духовки сковороду и кастрюлю, чтоб переложить еду на тарелки.

— Отнеси! — сказал он мне.

И я впервые за время моего батрачества наотрез отказался:

— Сам неси, я не пойду!

Имран не стал спорить: во-первых, время было неподходящее, а во-вторых, понял по моему лицу, что это сегодня бесполезно.

Про себя я твердо решил, что наступили последние дни моего пребывания в доме Вели-бека. Сам вид Джевданы-ханум мне был отвратителен. Ненависть бушевала во мне. Как понимал я сейчас моего отца!… Только бы мне поступить в семинарию! И дня не останусь в этом доме, а сейчас… А сейчас мне надо потерпеть. «Терпел два года, — говорил я себе, — потерпи и два месяца!»

Но однажды утром я отказался идти и на базар за покупками. Имран уже понимал, что со мной лучше не спорить, поэтому попросил готовить завтрак, а сам взял корзины и отправился на базар.

Неожиданно на кухню зашла Гюльджахан. Она постояла молча минуту-две; не дождавшись от меня ни слова, начала сама:

— Ты совсем не разговариваешь в последнее время со мной, Будаг. — Она говорила так, как если бы продолжала давно начавшуюся беседу. — Все, что ты говорил о Кербелаи Аждаре, правда! Я знаю, что меня не ждет в жизни с ним ничего хорошего. Но я не могу спорить с тетей и не слушать Вели-бека… Прошу тебя, не напоминай мне ни о чем. Достаточно того, что меня выдают замуж, как вдову, с одной молитвой… Из-за того, что Салатын-ханум в трауре, решили не делать пышной свадьбы и никому о ней не сообщать, даже маме…

Я молча пожал плечами. Что я мог сказать? Что посоветовать? У меня хватало своего горя и своих забот.

А Гюльджахан прерывистым шепотом продолжала:

— Прошу тебя, Будаг. Сделай так, чтобы в дни свадьбы ты был еще здесь, не спорь с тетей, не зли ее, не то отошлет…

Я оглянулся и увидел, что слезы катятся по ее щекам. Мне стало жаль ее, и все злые слова тотчас улетучились из моей головы. Чтобы переменить тему, я спросил:

— Это правда, что вам с Гюльбешекер играют свадьбы в один день?

— Да.

— А Гюльбешекер в самом деле любит Имрана?

Гюльджахан с тоской вздохнула:

— Пусть Гюльбешекер благодарит аллаха, что Имран берет ее за себя! Ей бы следовало каждый день раздавать нищим хлеб, чтобы и они молили за нее всевышнего…

— Дай аллах вам обеим счастья!

— Если бы люди не помешали, может быть, аллах и сделал меня счастливой, а так и она и я в один день станем несчастными. — Гюльджахан опустила голову.

— При Советской власти никого нельзя выдать замуж насильно! Это сказал сам Нариман Нариманов.

— Будаг, я же просила тебя не напоминать мне о моей беде!

Но я все-таки не удержался и спросил:

— Гюльджахан, а если мне случится увидеть твоего парня, что ему сказать?

— Зачем ты сорвал корку с моей раны?..

— Ну, а все же? — пристал я.

— Скажешь… — И задумалась. А потом, побледнев, произнесла: — Если умру, буду принадлежать черной земле, а если останусь жива — только ему!

Я усмехнулся:

— Чему верить, Гюльджахан, тому ли, что ты сказала прежде, или твоим словам, которые ты говоришь теперь? Нельзя бросать обещания на ветер!

Она не успела ответить — Имран вернулся с базара. Плита горела жарким огнем, утренний завтрак был уже готов, и я все прикрыл крышками, чтобы не остыло. Зашумел самовар.

Солнце, поднявшись над башнями крепости, заливало Шушу своими лучами. Истаяла предутренняя роса с железных крыш домов, поднялись головки цветов. Фруктовые деревья в саду Вели-бека, кусты жимолости и боярышника, омытые росой, сверкали на солнце. Над цветами жужжали пчелы, собирая нектар. Все в природе тянулось к солнцу, к жизни. Не мог я примириться с тем, что полная сил, красивая и умная девушка сама бросает себя в пучину бед, отказывается от права решать свою судьбу. Проливать горькие слезы и изнывать от тоски — это одно дело, а решиться на протест — совсем другое! Но что я мог сказать?!

В тот день семья Вели-бека не смогла, как всегда, предаваться отдыху и удовольствиям: вечером предстояло обручение Гюльджахан.

А еще через несколько дней два прекрасных журавля должны были покинуть свое гнездо.

* * *

Наступил день свадьбы.

Имран и я заранее приготовили все, что было нужно для праздничного ужина. На широком и длинном балконе второго этажа были накрыты столы для мужчин. Для женщин постелена огромная скатерть на ковре в столовой.

По традиции, замужество молодой девушки со вдовцом не отмечается пышно и шумно, но в тот день в доме было довольно много гостей. Были приглашены старейшины рода Гаджи Гуламали и другие родственники Кербелаи Аждара.

Только Имран не пригласил никого из своих близких.

Застолье продолжалось ненамного дольше обычного ужина, произносились тосты за молодых, желали им здоровья и счастья, благословляли на добрую жизнь.

Аксакалы Гаджи Гуламали увезли Гюльджахан в дом Кербелаи Аждара, а Имран с Гюльбешекер спустились на первый этаж в приготовленную для них свадебную комнату.

На следующий день я не мог узнать молодоженов — Имрана и Гюльбешекер. Они не были похожи на тех людей, кого вчера вечером поздравляли гости и хозяева. Словно прошедшая ночь изменила их обоих.

Но что со мной?.. Я ушел к себе в комнату, и мне вдруг стало тоскливо… Два года мы с Имраном, как бы то ни было, всегда были рядом, в этой комнате… Или мне грустно, что прежних отношений между нами уже не будет? Мало мне было его ядовитых замечаний?

Я никак не мог понять, что же произошло с Имраном и Гюльбешекер за прошедшую ночь… Смешливая и болтливая Гюльбешекер стала слишком уж серьезной и молчаливой. Имран побледнел и даже постарел за ночь. Я спешно вымыл посуду, оставшуюся со вчерашнего дня: вечером, когда ушли гости, я опасался разбудить хозяев.

И всегда не слишком словоохотливый, Имран вообще перестал говорить. Когда ханум давала ему распоряжения относительно обеда, он хмуро смотрел себе под ноги и ничего не говорил.

«Наверно, — решил я, — и Гюльджахан с Кербелаи так же изменились. Гюльджахан теперь не станет и говорить со мной».

Я заметил, что Имран теперь проявлял значительно меньше усердия к своим обязанностям и делал все нехотя. Теперь на меня падала бо́льшая часть работы на кухне. Должен сказать, что Гюльбешекер старалась не попадаться на глаза господам и все возилась в своей комнате.

Жизнь входила в привычную колею, если не считать постоянно дурного настроения у Имрана.

Однажды во время очередной прогулки по Джыдыр дюзю Вели-бек встретил Джаббар-бека. Они вместе прошли к живописному роднику Иса-булаг и вернулись домой, где к тому времени их ждал Мехмандар-бек.

И я снова подошел к Мехмандар-беку, чтобы напомнить ему о своей просьбе.

— Я что, — ответил он, — мне все равно, но Джевдана-ханум упорствует! Так что на меня не обижайся!

Я огорчился, и Мехмандар-бек добавил, чтобы утешить меня:

— Между прочим, директор семинарии из ваших краев. Он славный человек. Пойди к нему, может быть, он что-нибудь придумает. Но не опоздай! Там уже много заявлений подано. Завтра же напиши о своей просьбе и отдай в руки самому директору. Ты сможешь написать?

— Написать я смогу, только что в нем писать?

Мехмандар-бек улыбнулся и объяснил, о чем я должен просить в своем заявлении.

На следующий день по дороге на базар я с заявлением в руках завернул в семинарию. Директора на месте не оказалось, и я отдал свою бумагу секретарю.

Через два дня, вернувшись с базара, я увидел письмо, брошенное у ворот нашего дома. Я поднял его. Оно предназначалось мне. Меня приглашали на завтра к директору семинарии.

В назначенный час я уже стоял на пороге директорского кабинета. Толстогубый, светловолосый человек с дымящейся папиросой в зубах поздоровался со мной и тут же стал проверять мою грамотность и знание русского языка.

На все заданные вопросы я дал ответы, и он, улыбнувшись, пожал мне руку и сказал, что с первого сентября в семинарии начинаются занятия. Но прибыть в семинарию я должен тридцатого августа, чтобы получить место в общежитии и форменную одежду семинариста.

Я был безмерно счастлив. Но судьба решила распорядиться по-своему.

СМЕРТЬ ПЛЕМЯННИЦЫ

Я считал дни. Рано утром мечтал, чтоб скорее наступил вечер. Не успевало взойти солнце, как я ждал, когда оно сядет. Вот и пришло тридцатое августа.

Чтоб никто не узнал, что я покидаю дом, я постарался поскорее управиться с покупками на базаре. Когда вернулся, надеясь сразу после завтрака уйти в семинарию, то увидел письмо, брошенное, как и первое, за ворота. Я с опаской поднял его. Недоброе предчувствие меня не обмануло: письмо от Бахшали! Не успел развернуть, как в глаза бросились слова: «…тяжело больна». Кто-то под диктовку Бахшали писал:

«Свет моих очей, Будаг! После своего привета спешу тебе сообщить, что твоя племянница тяжело больна и очень хочет тебя видеть. Как получишь письмо, не задерживайся, поскорей приезжай. А то будет поздно».

Я почти не сомневался, что девочка уже умерла. Какой-то злой рок витает над нашей семьей. Надо срочно достать деньги. В тот раз меня выручила Салатын-ханум. К кому мне сейчас обратиться?

Я поднялся на балкон и, увидев хозяйку, протянул ей письмо. Джевдана-ханум и бровью не повела. А Вели-бек сразу же ушел к себе в комнату — подальше от любых разговоров. Я стоял и ждал, но, как оказалось, напрасно.

Что ж, уйду ни с чем. Но что-то следовало предпринять Я решил обратиться за помощью к Дарьякамаллы; конечно, она уже не живет в этом доме, но душа у нее добрая.

Едва только Дарьякамаллы узнала о моем горе, она дала мне тридцать рублей. В тот день в Агдам уезжал племянник Мехмандар-бека, и Дарьякамаллы попросила его уплатить за меня фаэтонщику.

В Агдам мы приехали, когда солнце стояло в зените. Такой испепеляющей жары я давно не испытывал. От пыли и зноя горело нутро. Я зашел в чайхану и выпил подряд три стакана чаю. Немного отдохнул в тенистом саду, который примыкал к чайхане, зашел в магазин за чаем и сахаром и поспешил в Учгардаш.

Племянница была еще жива, но часто впадала в беспамятство, бредила и тихо постанывала. Я не смог удержать слез и заплакал, сидя у ее изголовья. Так я провел ночь.

На следующее утро я отправился во врачебный пункт. Бахшали дал мне арбу, и я смог пригласить доктора к девочке.

Доктор долго ее осматривал и выслушивал. Когда он вышел от больной и я сливал ему воду на руки, он с укоризной сказал:

— Всякую болезнь надо лечить в самом начале, а не тогда, когда у больного уже нет никаких сил. Девочка очень слаба, и вряд ли ей осталось долго жить. С этим надо смириться. К сожалению, у меня нет средств, чтобы помочь ей.

Он тщательно мыл руки с мылом, избегая смотреть на меня, понимая, наверно, мое состояние. Деньги взять за свой приезд он категорически отказался. Молча сел на арбу, аробщик взмахнул кнутом, и доктор уехал.

Я снова пошел к больной. Она гулко кашляла, волосы разметались по подушке. Силы оставляли ее. Ей все труднее становилось дышать. Жизнь едва теплилась в худеньком тельце.

Я укорял себя, что совсем забыл о ней в Шуше, не взял ее наперекор Джевдане-ханум. Может быть, тогда бы она не заболела… Во всем виноват я сам: ловил журавля в небе, а родного человека потерял. Обида душила меня: человек уходит из жизни, и никто не в состоянии ему помочь, задержать его уход.

В эти дни вся семья Бахшали помогала мне — и он сам, и его жена, и его невестка. Они приносили еду, заставляли и меня есть.

Прошло первое сентября… наступило шестое. Я часто думал о том, что в семинарии уже начались занятия. Ждут ли меня там? Или, может, уже взяли на мое место другого?

Состояние девочки резко ухудшилось. Дыхание с трудом вырывалось из ее запекшихся губ. Я смачивал ее губы водой, чтобы хоть немного облегчить страдания. Перед самым концом она ненадолго пришла в себя и сразу же узнала меня. Еле слышно шепнула:

— Дядя Будаг, как я ждала тебя… Прошу тебя, похорони меня рядом с отцом и матерью, я хочу быть с ними… А ты хоть изредка приходи к нам на могилы.

И ее не стало.

* * *

Семья Бахшали помогла мне провести поминки, как положено в мусульманской семье. На третий поминальный день мне стало неожиданно плохо: сильно болела голова, появилась резь в глазах, я не мог глубоко вдохнуть, казалось, что в грудь мне вонзается острый гвоздь.

Бахшали на арбе сам поехал во врачебный пункт и привез того же самого доктора, который приезжал к моей умирающей племяннице.

Доктор внимательно выслушал меня своей трубкой, прикладывая холодную воронку к спине и лопаткам, потом долго щупал пульс и, чем-то встревоженный, предложил немедленно поместить меня в агдамскую больницу.

Бахшали так и сделал. Он усадил меня на арбу — сам я уже не в силах был сделать и шага — и повез в больницу.

И я шестнадцать дней пролежал там…

* * *

Несколько дней я был в беспамятстве. Сквозь какую-то пелену я видел лица, склоненные ко мне, чувствовал, как чьи-то руки переодевали меня, поили водой. Наверно, молодость и крепкое сердце помогли мне выкарабкаться из болезни, да еще неусыпный уход врачей…

Кризис миновал, и я стал постепенно выздоравливать. Когда я впервые вспомнил о семинарии, мне сказали, что сегодня двенадцатое сентября. Все пропало! Кто же будет ждать моего возвращения?! Конечно же мое место в семинарии занято другим человеком!..

* * *

Выйдя из больницы на шестнадцатый день, я все еще еле держался на ногах и поэтому решил, что сразу до Шуши мне не добраться.

Поехал в Союкбулаг, помня доброту Салатын-ханум.

Хозяйка Союкбулага встретила меня приветливо и расспросила о моем житье-бытье. Когда я рассказывал ей о бедах, свалившихся на мою голову, она только охала и ахала. Очень интересовалась она подробностями сватовства Гюльджахан. И когда услышала, как не хотелось племяннице Джевданы-ханум идти за Кербелаи Аждара, горестно вздохнула:

— Да, жаль девушку!.. Не ожидала я, что мой брат согласится на этот брак!

Известие, что Имран женился на Гюльбешекер, ее развеселило:

— Что ж, известное дело: лучшая груша в лесу достается не хозяину, а медведю! — И звонко захохотала, а потом спросила: — А что Джевдана говорит по этому поводу? Довольна она теперь?

Я не задумывался над этим вопросом раньше, и ничего путного не мог сообщить Салатын-ханум.

Хозяйка Союкбулага оставила меня у себя, чтобы я хоть немного окреп. Неделю я жил у нее и оправился после болезни, жил, можно сказать, не батраком, а гостем. А в начале октября вернулся в Шушу.

И Вели-бек, и Джевдана-ханум встретили меня холодно. Зато Имран искренно обрадовался, увидев меня.

И снова потянулись дни моей холопской жизни.

Но каждый раз, проходя мимо двухэтажного дома семинарии, я жалел, что не попал сюда, и сердце сжимала горькая обида. Но я успокаивал себя: потерплю еще год, а в будущем обязательно поступлю. Даже во сне я видел себя в форменной одежде семинариста: в черной рубашке, опоясанной широким ремнем с блестящей медной пряжкой, на которой четко вырисовывались две буквы: «ШС».

А однажды я встретил Мемиша, гордого и счастливого. Увидев меня, он даже расстроился от обиды за мое невезение, но тут же перешел к рассказам о занятиях, о своих педагогах.

— Ты знаешь, — вдруг спохватился он, — а ведь директор до десятого сентября держал для тебя место. Но так как никто не знал, почему ты не явился, приняли другого человека.

— Вели-бек и Джевдана-ханум знали, что у меня смертельно больна племянница… Наверно, и Мехмандар-бек знал об этом. И о том, что я тяжело заболел. Кажется, Салатын-ханум им сообщала…

— Так или иначе, директору о тебе никто ничего не говорил. Ты сам должен был ему написать!

— О чем ты говоришь? Да я в сознание пришел только двенадцатого сентября, так что все равно было поздно.

Чтобы хоть как-то развеять мою печаль, Мемиш сказал, что в семинарии каждую неделю теперь будут театральные представления, и пообещал брать меня с собой.

Да, опять рухнули мои надежды — с утра и до позднего вечера мне стоять у раскаленной плиты, вдыхая запахи кухни и слушая злобные попреки Джевданы-ханум.

Никому в доме не было дела до меня и до того, что после болезни я еще слаб. Только Имран, не в пример другим и себе самому прежнему, жалел меня. За те недели, что я его не видел, он очень изменился: постарел, похудел, глаза ввалились, в них видно было страдание. Я не совсем понимал, отчего он так горюет, кажется, совсем недавно мечтал о женитьбе, а теперь…

Потянулись дни, привычные, монотонные, скучные.

И снова пришло письмо.

Однажды утром, возвращаясь с базара, я увидел у ворот бумагу. Я даже вздрогнул: неужели зловещие вести не оставят меня в покое? Но письмо было не мне, а Джевдане-ханум. Писал ее брат из Учгардаша. Он сообщал сестре и зятю, что мать Джевданы-ханум при смерти, и просил срочно приехать.

Господа еще не вставали, и я передал письмо Гюльбешекер. Горничная постучала в спальню ханум и отдала письмо. И почти тут же из спальни раздался страшный крик. На голос ханум на балкон выбежал Вели-бек. Рыдания и крики ханум были слышны во всех уголках дома. Гюльбешекер побежала к Дарьякамаллы и Мехмандар-беку сообщить тревожную весть, по дороге она зашла и к Гюльджахан.

Вскоре пришли все, за кем посылали. После предварительного совещания меня послали заказать фаэтоны, чтобы не позднее чем через час выехать из города.

Когда я вернулся, мне сообщили окончательное решение хозяев: вся семья выезжает в имение сестры Джевданы-ханум — Мелек-ханум. Господа брали с собой Имрана и Гюльбешекер. Мне было приказано остаться в Шуше стеречь дом.

Я вздохнул с облегчением: на несколько дней предоставлен самому себе!

Когда Гюльджахан и Кербелаи отправились за своими вещами, я мельком увидел ее на балконе. Мне показалось, что глаза ее радостно и возбужденно блестят.

СЛУХИ

Господа закрыли все комнаты в доме, кроме той, в которой я спал, оставили мне на несколько дней еду и уехали.

И я остался один.

Хозяева надеялись вернуться через несколько дней, но отсутствовали долго.

И в один из первых дней моей вольной жизни я встретил на улице Мемиша.

— Я слышал, — сказал он мне, — что в верхней части города, в здании бывшего реального училища открыта партийная школа. Почему бы тебе не учиться там? Говорят, туда принимают в первую очередь таких, как ты и я, батраков.

— Наверно, и там уже начались занятия. Ведь прошло уже почти два месяца!

— А ты попытайся, авось примут! — настойчиво уговаривал меня Мемиш.

Я вернулся домой. Как всегда, проверил все окна и двери, обошел дом вокруг. Все на своих местах, в полном порядке. Я надел чистую сатиновую рубаху, обул чувяки и вышел. Только собрался запереть ворота, как ко мне подошел знакомый Вели-бека, в старое время занимавшийся торговлей мануфактурой. Он с натугой дышал.

— Бек дома? — спросил он, не поздоровавшись.

Я рассказал о поспешном отъезде всей семьи Вели-бека. Юсиф-киши задумался, потом оглянулся по сторонам и, словно соблюдая строжайшую тайну, заговорил доверительно:

— Понимаешь, я хотел предупредить бека об опасности, нависшей над всеми нами. Дело в том, что послезавтра начинается ежегодный траур, который нам, мусульманам, велено держать великим пророком. Но Советская власть хочет помешать народу и вызвала сюда войска из штаба. В эти дни небезопасно спускаться в город. Ты тоже будь начеку и никуда не ходи.

Озираясь по сторонам и убедившись, что нас никто не слышит, Юсиф-киши засеменил прочь.

В то время в Шуше выходила газета под названием «Карабахская беднота». В каждом номере печатались статьи, призывавшие народ не принимать участия в традиционных траурных мистериях, сопровождавшихся страшным самоистязанием (тех, кто плакал о погибшем имаме Гусейне и его сподвижниках). Люди били себя цепями по оголенным спинам, голове, рвали на себе одежду, царапали лица. Лилась кровь. Каждый старался нанести себе побольше увечий, чтобы окружающие могли по достоинству оценить его приверженность мусульманству.

Самым удивительным было то, что статьи в газетах чаще всего писали предводители мусульман-шиитов и мусульман-суннитов — моллы и кази.

Газеты я иногда читал, поэтому сообщение Юсифа-киши ввергло меня в смущение. Может быть, и в самом деле Советская власть, увидев, что статьи не помогают, решила вызвать войска?..

Я забыл, что собирался пойти во вновь открытую школу, и пошел искать Мемиша, к которому относился с большим уважением, особенно после того, как он стал учиться в семинарии. Я рассказал ему о Юсифе-киши.

Мемиш рассмеялся:

— Не обращай внимания на слухи, которые распускают враги Советской власти!

— Если он враг, то почему его куда-нибудь не упрячут?

— Не торопись, время придет, и нас не станут спрашивать.

Но я все-таки решил разузнать, что к чему. Попрощавшись с Мемишем, пошел к мечети. Правоверные по пять раз на дню приходили в мечеть совершать намаз. Во время молитвы гул голосов поднимался под купол мечети и отдавался в ее стенах. Люди склонялись в непрестанных поклонах, касались всем телом пола мечети, вздымали руки вверх. От молящихся я вряд ли бы что узнал, поэтому повернул к базару. На улицах, прилегающих к мечети, было спокойно, на прибазарных — тоже. Я успокоился и отправился восвояси.

Не успел пересечь площадь, как на улице, ведущей к ней, с агдамской дороги свернули четыре фаэтона. В первом я увидел Вели-бека и Джевдану-ханум. Я понял, что закончилась моя привольная жизнь, и сел в фаэтон, который вез Имрана и Гюльбешекер, и вместе с ними доехал до нашего дома.

На следующий день знакомые и незнакомые приходили к нам выразить соболезнование в связи со смертью матери Джевданы-ханум. Работы у нас было по горло. Имран послал меня на базар за покупками, и там я услышал крик глашатая:

— Эй, люди! Сегодня вечером в мечети Гехар-ага будет собрание, кто интересуется — может прийти!

Когда я вернулся домой, то увидел, что у хозяина в гостях Юсиф-киши. Наверно, он уже рассказал о том, что сообщил и мне накануне, а теперь разъяснял «новые» планы Советской власти:

— Скоро снесут все мечети, а на их месте будут строить женские клубы. У кого сын или дочь не запишутся в комсомол — сошлют в Сибирь. Будут взимать большие налоги с муэдзинов, зовущих правоверных с минаретов мечети к молитвам, а также со всех, кто совершает намаз или читает Коран. А тем мужчинам, чьи жены не сняли чадру и не носят короткие юбки, будут Ставить клеймо на правую щеку.

От этих новостей у меня закружилась голова. Не знаю, что думали бек и ханум, но я твердо решил пойти на собрание. Со мной отважился пойти Имран. Как только мы вошли, тут же увидели Мехмандар-бека и Юсифа-киши. Оба приготовились слушать председателя уездного исполнительного комитета.

— Некоторые бездельники, — начал он, — люди с темным прошлым и враги Советской власти, распускают вздорные, нелепые слухи… — При этих словах Юсиф-киши втянул голову в плечи. А председатель продолжал: — Не верьте болтовне проходимцев! Как стало известно властям, кто-то распустил вредный слух, что государство запрещает мусульманам отмечать праздничные и траурные дни, согласно мусульманскому календарю. И если, мол, люди не подчинятся запрету, то в город войдут войска и станут расстреливать народ. Знайте, люди, те, кто сочиняет небылицы, ведут нечистую игру! Они наши заклятые враги!..

Народ зашумел.

— Спокойно, товарищи!.. — Говорящий поднял руку, и зал затих. — Советское правительство считает, что народ должен сам положить конец дикой традиции самоистязания человека во имя памяти некоего лица, убитого тысячу четыреста лет назад. Мы вели и будем вести разъяснительную работу, чтобы народ не превратился в посмешище для цивилизованных стран и народов. Дико и нелепо поступают люди, в фанатическом исступлении нанося себе раны, нередко кончающиеся смертью истязающего себя человека.

И снова гул пошел по рядам.

— И вместе с тем, — перекричал оратор зал, — правительство выделило необходимое количество белого холста для всех, кто захочет принять участие в траурном шествии. Мы это делаем не потому, что Советская власть поддерживает вредный и чудовищный обычай. И не потому, что мы складываем руки перед необходимостью вести разъяснительные беседы, а только для того, чтобы рассеять вражеские слухи! Кроме того, власти отпустили сахар, чтобы все могли сделать шербет. Белый холст и сахар совершенно бесплатно могут получить в городском Совете представители кварталов!.. — Народ внимательно слушал оратора. Голос его охрип от напряжения, он вытер со лба пот и продолжил: — А что касается армии… Советская власть держит армию для того, чтобы защищать свои завоевания от посягательств врагов. Мы вовсе не собираемся натравливать армию против народа. В ней служат ваши дети, и никто их не пошлет против отцов… — Он помолчал, глядя в лица людей, сидящих перед ним. — Советская власть — власть рабочих и крестьян. Не верьте, что говорят наши враги, а помните, что превыше всего для нее интересы трудового народа. Разоблачайте всегда и всюду тех, кто сочиняет вздорные слухи! Об этих людях сообщайте властям!..

Мы молча шли с Имраном домой, обдумывая услышанное. Когда Имран рассказал Вели-беку и ханум о том, что говорил председатель, бек раздраженно сказал:

— Время покажет, кто из них прав — председатель Совета или Юсиф-киши. Мы переживаем тревожные дни, и меня уже трудно чем-либо удивить.

— Ну подумай, для чего такому уважаемому и пожилому человеку, как Юсиф-киши, говорить неправду? — бросила Джевдана-ханум мужу. — Наверно, он что-то знает! Не станет же зря болтать!

— Ну… не уверен, — засмеялся бек. — Он ведь не работает в Гепеу, чтобы знать такие вещи… — Ханум обиженно поджала губы. Бек в задумчивости прошелся по комнате. — Да, сейчас не очень-то разберешься, кому и чему верить. И все же надо быть осторожным… Советская власть настолько хитра, что может поймать зайца, не слезая с арбы. И потом, Джевдана-ханум, запомни: времена сейчас не наши, а таких бедняков, как Будаг и ему подобные! Ты же сама читала в газете их лозунг: «Пролетарии и беднота всех стран мира, соединяйтесь!» К тому же завтра ашура, траурный день, посмотрим, кто говорит правду, а кто сочиняет, тот ли, кто выступал в мечети, или Юсиф…

АШУРА

И наступил день ашуры — траурный день у шиитов в месяц мухаррам по мусульманскому летосчислению.

Народ с рассвета стал стекаться на площадь. Женщины и дети поднялись на плоские крыши домов и расселись там, чтобы получше разглядеть траурную церемонию ашуры — ежегодно отмечаемую годовщину убийства имама Гусейна и его семьи в Кербеле, которого называют еще и мучеником Кербелы.

Когда мне было лет восемь, я впервые увидел мистерию в день ашуры, которую отмечали в каждом шиитском селении. Однако я мало что помнил с тех пор. Кербелаи Аждар, который был у нас накануне, рассказывал Вели-беку и Джевдане-ханум, что даже в самой Кербеле день ашуры не сопровождается такими церемониями, как в Шуше.

— А в этом году, — говорил Кербелаи Аждар, — ашура пройдет особенно с большим шумом из-за слухов, что большевики собираются ее запретить. Моллы и их помощники тщательно готовят свои кварталы к этому дню. Им деятельно помогают и те, кто якобы представляет новые власти: учитель Мирза Гулуш вместе с заведующим отделом народного образования и милиционером Мердинли без устали бегают по площади и показывают, кто где должен стоять.

С минарета мечети Гехар-ага муэдзин призвал народ приготовиться к началу мистерии. Во всех кварталах города руководители религиозных процессий сзывали участников.

В караван-сарае, находившемся в верхней части Шайтан-базара, ворота были наглухо закрыты. Здесь переодевались и гримировались основные герои — артисты: будущий имам Гусейн, Хазрат Аббас, воинский начальник шиитов, и тут же их религиозные противники — Шумр и Езид, и даже человек, которому предстояло сыграть роль коня имама Гусейна, — Зюльджахан. За плотно закрытыми воротами караван-сарая тихо ржали лошади, на которых будут выезжать участники мистерии, звенели мечи, которыми они будут биться.

И вот из разных кварталов города, в которых жили мусульмане, вышли колонны, предводительствуемые белорубашечниками, вооруженными кинжалами и связками цепей. Белорубашечники почти сразу же стали в фанатической истерии плакать и наносить себе раны кинжалами.

Окровавленные одежды подогревали их исступленность, и они еще больше усердствовали, чтобы показать свое мужество окружающим. В идущих за ними колоннах слышались подбадривающие вопли приверженцев шиитской ветви ислама: «Али — незапятнанный! Али — чистый! Али — лев!»

Сколько самозабвенной уверенности было на лицах истязающих себя людей!.. Верилось, что так было на самом деле в те далекие времена.

Прибывали все новые и новые отряды из кварталов Гуйлуг, Мамси, Гаджиюсифли, Кочарли и Нового квартала.

Зрители тесно прижались к домам, чтобы не мешать шествию. Специальные люди раздавали приготовленный из отпущенного властью сахара шербет.

Каждый, кто подносил стакан с шербетом ко рту, произносил традиционное: «Здоровья имаму! Проклятье Езиду!»

Молодые люди в белых рубахах, высоко подняв свои окровавленные головы, с неистовством кричали: «Вай Гасан! Вай Гусейн!» — и потрясали кинжалами.

Те, кто шли в колоннах, тоже ухитрялись получить у разносчиков шербета стакан-другой и тут же выпивали.

Было много желающих полакомиться прохладным и сладким (а главное, бесплатным) напитком. Старались заполучить стакан то у одного, то у другого разносчика.

В непосредственной близости от мечети были воздвигнуты шатры, в которых «томились» пойманные суннитами шииты, которым была уготована «скорая смерть».

Слышны крики и плач несчастных женщин; только дети, участвующие в мистерии и не понимающие смысла происходящего, смеялись, вызывая окрики и негодование взрослых.

Сторонники Езида отличались тем, что голова и шея у них были повязаны, красными платками, символизирующими пролитую ими кровь. Те, кто олицетворял собой мучеников-шиитов, по-настоящему колотили себя цепями по спине. Причем, размахнувшись, они могли ударить и стоявшего рядом человека, не вызывая его нареканий.

Окровавленные тела, кровоточащие раны, разбитые головы, губы, руки и ноги — все это делалось в память имама, которого более тысячи лет назад одержимые фанатизмом люди убили в песчаной аравийской пустыне.

И все эти люди искренно желали искупить своей кровью страдания погибших единоверцев.

Солнце стояло в зените, когда развернулись основные события, разыгрываемые в мистерии. Присутствующие наблюдали «смерть» грудного младенца, которому Езид собственноручно проткнул горло стрелой, и Алиакбера — старшего сына Гусейна. А потом имаму Хазрат Аббасу «отрубали» руки — сначала одну, а потом другую.

Долго длилась сцена боя между Езидом и имамом Гусейном, Шумром и Хазрат Аббасом. Собравшиеся ликовали, слыша мудрые и смелые ответы имама Гусейна на вопросы арабов, которые встретились ему в пустыне.

Красочное зрелище, несмотря на жестокость и грубость сцен, привлекло внимание не только простой темной толпы, но представителей власти. Сам председатель укома вместе с работниками местного Совета наблюдал за происходящим, сидя на балконе столовой, здесь же, на площади. Причем «убитый» сторонник имама не сходил со сцены, продолжал размахивать мечом.

Так ли было на самом деле, какова последовательность действа — никто не знал.

В сцене сражения Хазрат Аббаса с Шумром человек, представлявший Хазрат Аббаса, ловким движением выбил меч из рук Шумра, что не было предусмотрено представлением. Стоявший рядом Юсиф-киши поднял меч и протянул его Шумру, желая, чтобы действие не прекращалось. Но толпа уже не видела разницы между действительным Шумром и мнимым. Все ополчились на несчастного Юсифа-киши, который был таким же правоверным шиитом, как и они сами, за то, что тот осмелился помогать Шумру. Белорубашечники завопили: «Он помогает Шумру!», «Предатель!», «Он хочет смерти Хазрат Аббаса!» — и тут же накинулись на Юсифа-киши. С большим трудом ему удалось вырваться из рук фанатиков и спрятаться за спинами соседей и знакомых.

Сцены сопровождались плачем, криками и причитаниями зрителей; у некоторых женщин слезы непрестанно текли из глаз, они сидя раскачивались и били себя по коленям. Воображение зрителей, досконально знавших историю убиения имама Гусейна и его близких, дорисовывало своей фантазией все то, чего не могли изобразить участники мистерии.

До самого захода солнца длилось траурное представление.

Первоначальный накал страстей постепенно остыл, высыхали слезы на глазах, у белорубашечников затягивались раны, кровь запеклась на головах и спинах. Они уже не думали о тех, кто, отрубив голову имаму Гусейну, угоняет всех его родных в плен по пустынным низинам Кербелы. Осматривая свои окровавленные одеяния, они прикидывали, нельзя ли из этого полотна сшить себе рубаху для ежедневной носки…

Возвращались домой бакалейщики, у которых вздулись животы от выпитого дарового шербета.

ШУШИНСКАЯ ПАРТИЙНАЯ ШКОЛА

На следующее утро после ашуры я встал и ушел из дома, когда все еще спали. Двери партийной школы были закрыты, и я сел на камень, прямо против входа.

Только рассвело, но еще долгое время внутри здания было тихо. Когда взошло солнце, двери школы открылись, и мимо меня стали сновать люди. Я вошел внутрь и спросил директора. В одной из комнат, на которую мне указали, увидел невысокого молодого человека в очках, судя по произношению — нахичеванца. Он и оказался директором. Вместе с ним в комнате были еще двое — приветливый, улыбающийся человек, которого присутствующие называли Гюльмали Джуварлинский, и Али Гусейнов, которому на вид было лет сорок — сорок пять.

Я почему-то подумал в этот момент, что Джуварлинский человека называют потому, что он из села Джуварлы Джебраильского уезда.

Все ждали, что я скажу. Я объяснил свое положение и попросил принять меня в партийную школу.

Директор и все остальные молча слушали меня.

— Понимаешь ли, — заговорил директор, — тебя в школу можно было бы принять, но есть два препятствия. Во-первых, сейчас уже слишком поздно, занятия идут уже два месяца, и вряд ли ты нагонишь своих товарищей. И второе. Чтобы поступить в нашу школу, нужно направление уездной партийной организации. Честно говоря, место у нас есть. Попытайся получить направление в укоме партии.

Я стал просить директора принять меня без направления; но он был непреклонен. Джуварлинский и Гусейнов неожиданно решили меня поддержать. Они обратились к директору, называя его Муслимом Алиевым, но и на их просьбы он не обратил внимания.

Делать было нечего. Я спросил, где находится уездный комитет партии и к кому там следует обратиться.

Я был уже у двери, когда Муслим Алиев спросил у меня:

— Да, кстати, какая у тебя подготовка? Умеешь ли ты писать и читать?

— Продиктуйте мне — я напишу, дайте книгу — прочту!

Директор протянул мне газету «Карабахская беднота» и ткнул пальцем:

— Читай!

Я пробежал глазами текст и быстро прочел.

Гюльмали Джуварлинский и Али Гусейнов переглянулись и оба разом взглянули на директора. Гюльмали положил руку мне на плечо:

— Вот бумага, пиши заявление на имя директора школы.

Я попросил перьевую ручку и арабским алфавитом написал заявление. Признаюсь честно, очень старался. Гюльмали Джуварлинский заглянул через мое плечо и сказал улыбаясь:

— Муслим, он грамотнее нас с тобой!

Али Гусейнов прочел заявление.

— Молодец, сынок! Если тебя не примут в эту школу, я устрою тебя в другую. Не горюй! А сейчас беги в уком партии и проси у них направление.

И снова не успел я дойти до двери, как Гюльмали остановил меня:

— А кто твои родители?

— У меня все умерли.

— А с кем ты живешь?

— Один.

— Но где же твой дом?

— Я батрачил в доме Вели-бека, но сегодня утром я ушел оттуда навсегда.

Все трое переглянулись. Я старался не смотреть им в глаза, чтобы не видеть их смущения.

Муслим Алиев куда-то вышел, но через минуту прямо в директорский кабинет мне принесли стакан сладкого чаю, чурек и сыр. Я ел, а мужчины говорили о чем-то вполголоса, не глядя на меня.

Разыскивать уездный комитет партии долго не пришлось: он, оказывается, соседствовал с партийной школой.

Заведующий отделом агитации и пропаганды, к которому меня послали, был где-то в городе. Мне пришлось довольно долго ждать. Но это меня не смущало. С того момента, как меня поили чаем в кабинете директора партийной школы, в горле у меня стоял ком, я готов был от счастья разрыдаться. И думал о том, как много на свете хороших людей, но почему они раньше не встретились на моем пути и я столько времени потратил на работу в бекском доме! Почему до сих пор я не мог избавиться от Джевданы-ханум?!

Заведующий отделом пришел, когда солнце перевалило на вторую половину дня. Я сразу же рассказал, кто я и откуда, и, понимая, что это важно подчеркнуть, сказал, что уже много лет батрачу: сначала на кочевников батрачил, а теперь на бека.

Заведующий поинтересовался, почему я хочу учиться и откуда знаю грамоту. А под конец заговорил со мной по-русски. Мои ответы удовлетворили его, и он попросил секретаршу написать направление в партийную школу. Потом позвонил по телефону директору:

— Товарищ Муслим Алиев, к вам придет с направлением Будаг Деде-киши оглы, его надо принять в партийную школу.

От радости я не знал, что говорить. Заведующий протянул мне конверт; я молча вертел его в руках, благодарно глядя на человека, который за несколько минут решил мою судьбу.

Я бегом взбежал по лестнице и остановился у кабинета директора партшколы. Сидевший перед его дверью старик исподлобья посмотрел на меня и сказал, что директор вышел, так что не надо рваться к нему.

— Откуда ты знаешь директора, сынок? — спросил он.

— Утром был у него.

— Зачем?

— Хочу поступить сюда учиться.

— А откуда ты родом?

— Шушинец я, — почему-то вырвалось у меня, а старик вдруг оживился:

— Да? А из чьих ты?

— Вряд ли вы знаете… — неопределенно промямлил я.

— Чтобы я да не знал шушинцев?! — изумился собеседник.

Пришлось признаться, что я не коренной шушинец.

— Ты меня не проведешь! — усмехнулся старик. — Ты вылитый шушинец!..

Я подумал, что странный старик собирается меня доконать своими вопросами, поэтому перебил его:

— А куда ушел товарищ Муслим Алиев?

— Сейчас придет, не торопись… Но ты не сказал мне, из чьих ты будешь…

— Лучше мне промолчать, — сказал я, — не то придется причинить вам огорчение.

— Это почему же? Может быть, не дай аллах, с кем-нибудь из твоих беда какая приключилась? Ты не таись, скажи мне!

— Если бы только одна беда, — вздохнул я, — подряд сплошные горести и беды.

— Можешь не говорить, если не хочешь. — Старик вздохнул и задумался.

В этот миг на пороге появился директор партшколы. Он взял из моих рук конверт, вынул из него направление уездного комитета партии, проверил, все ли верно написали, и, довольный, сказал:

— Ну вот, теперь другое дело! Тут уж ни к чему не придерешься. Отныне ты слушатель нашей школы. Прямо от меня иди на склад, там тебе выдадут одежду, белье, обувь. А потом иди в баню.

Если бы не боязнь показаться смешным, я бы на радостях заплясал-тут же на месте. Но я теперь был учеником партийной школы и должен вести себя подобающим образом.

Заведующий складом партийной школы подобрал по росту и размеру белье, костюм, рубашку и ботинки. Дал обмотки, кожаный пояс и фуражку, кусок мыла завернул в два полотенца и протянул мне:

— Иди в пресноводную баню за базарной площадью и скажи, что ты наш слушатель. Хорошенько вымойся и возвращайся сюда. Я покажу тебе место в общежитии, где ты теперь будешь жить.

…Я долго и тщательно мылся в теплой воде. А когда посмотрел на себя в зеркало, то в первую минуту с трудом себя узнал. Костюм, которого у меня никогда в жизни еще не было, сидел на мне как влитой, словно его шили специально для меня. Проклятая штука одежда: хоть на кого ее надень — будет выглядеть беком!

Неожиданно шальная мысль пришла мне в голову, вот в таком виде явиться в дом к Вели-беку и Джевдане-ханум!.. Узнали бы они меня сейчас? Чем я хуже тех гостей, которые приходили к ним в дорогих каракулевых папахах и одеждах, затянутых золотыми поясами?!

Но разве в доме Вели-бека и Джевданы-ханум кого-нибудь интересует, что главное в человеке не его одежда и не деньги в кармане, а чистое и доброе сердце? Для них самое важное — богатство, возможность носить дорогую каракулевую папаху, хромовые или шевровые сапоги, золотые часы и драгоценности. А какая голова под той дорогой папахой — имеет разве значение? Главного они так и не увидели во мне! Не пойду я к ним в дом красоваться в своем новом костюме и ботинках! Даст аллах, встретимся как-нибудь. Но я не буду стесняться своего трудового прошлого, тех лет, которые провел батраком в их доме.

Не заметил, как от бани добежал до дверей партшколы. Теперь начинается моя новая жизнь.

Я вспоминаю с благодарностью годы, проведенные в этих стенах. Здесь я научился по-новому смотреть на многие вещи, по-настоящему меня научили постигать взаимоотношения людей. Еще отец говорил мне, что новая власть будет властью рабочих. Теперь я на деле убедился в этом.

В партшколе я осознал всем сердцем, что Советской власти надо служить честно, не щадя своих сил.

Как отец мой, как мать моя, Советская власть — самое дорогое для меня в жизни!

ЗАБОТЛИВЫЕ УЧИТЕЛЯ

От своих учителей я узнал, что не только в Шуше, но и в Гяндже, Шеки, Кубе, Ленкорани тоже открыты партийные школы. Руководство школ подчинялось Баку — Центральному Комитету партии. И работников присылали оттуда, и за успехами учеников наблюдали бакинские товарищи.

Учащимися шушинской партийной школы были самые разные люди: рабочие и крестьяне, служащие различных организаций новой власти, бывшие батраки, члены партии и беспартийные, вроде меня. Среди слушателей было даже три сеида — прямые потомки пророка Мухаммеда, которые очень почитаются у мусульман. Не всегда сеиды становятся священнослужителями, но люди верят в их принадлежность к роду пророка.

В школе учились выходцы из Курдистана, шушинцы, агдашцы, жители Джебраильского уезда и уроженцы многих сел. Одни свободно читали и писали, пользуясь арабским алфавитом, другие отличались хорошим знанием русского языка, так как учились в русской школе. А третьи едва разбирали буквы. В школе учили читать и писать на родном языке, были занятия по русскому языку и арифметике. Большое значение придавалось изучению истории большевистской партии, политэкономии и государственного права. Все занятия проходили интересно, мы боялись пропустить хоть слово из объяснений учителей.

Гюльмали Джуварлинский, встречая меня, неизменно заводил разговор о комсомоле, удивляясь тому, что я мало знал об организации молодежи. Но однажды он повел меня с собой в кабинет и долго рассказывал о задачах молодых сподвижников большевиков. Я узнал от него о культурной революции, проводимой в нашей стране, об участии комсомольцев во всех делах и начинаниях партии.

— Наша школа партийная. Те, кто окончат в ней полный курс, будут партийными или комсомольскими работниками. Но ими смогут стать лишь члены партии и комсомольцы. Если ты хочешь быть в наших рядах, поступай в комсомол, — закончил он.

Конечно же в нашей школе были и партийная и комсомольская ячейки, но мне раньше не приходило в голову, что я смогу вступить в отряд коммунистической молодежи так скоро. Мне казалось, что для этого я обязан совершить что-то необыкновенное. Но Гюльмали Джуварлинский убедил меня, что именно в рядах комсомольцев я смогу лучше зарекомендовать себя.

Я узнал, что нужно для того, чтобы вступить в комсомол. Написал заявление, заполнил анкету.

Особенно трудно мне было писать свою биографию: я не знал, что главное, а что второстепенное. Мои товарищи дали мне рекомендации. И вот наступил день собрания, на котором должен был рассматриваться мой вопрос.

Меня подробно попросили рассказать о своей жизни до поступления в партийную школу. Когда я кончил говорить, слово взял Новруз, такой же слушатель, как и я. Он был родом из села Джуварлы Джебраильского уезда и приходился двоюродным братом учителю Гюльмали Джуварлинскому.

— Я за то, чтобы товарища приняли в комсомол, — сказал Новруз. — Все мы знаем, что у нас в школе нет слушателя прилежнее, чем он. Мы все уважаем его за это. Он знающий товарищ и грамотнее многих из нас. Но я не могу не сказать об отставании товарища Будага Деде-киши оглы во взглядах на религию. Те, кто говорил с ним, знают, что стоит ему услышать имя пророка Мухаммеда или имама Гусейна, как он, вторя завзятым святошам, начинает читать молитвы! Всех нас воспитывали в таком же духе, но мы смогли отказаться от навязанных нам чуждых духу комсомола идей!..

Новруз говорил так складно и убедительно, что у меня все похолодело внутри. «Ну вот, — думал я, — и здесь мне не повезло!» А он между тем продолжал:

— Пусть Будаг на этом собрании пообещает нам, что после вступления в комсомол он изменит свои взгляды и откажется от вредных догматов религии.

Я взмок и покраснел. Как так взять и отказаться?! И отец и мать не начинали ни одного дела без молитвы, направленной к милосердному аллаху или его пророку Мухаммеду. С его именем они прощались со мной, покидая этот свет, его просили оберегать меня от бед и горестей. Когда во время ашуры правоверные мусульмане оплакивали убиенных в Кербеле имама Гусейна и его близких, сердце мое сжимали боль и сострадание, в тот миг я вспоминал мучения моих бедных родителей и сестер. На аллаха и его пророка уповал я, когда терпению моему приходил конец, и я готов был во всеуслышание проклясть Джевдану-ханум.

Как же теперь отказаться?! Но что мне ответить на призыв Новруза? Я ненавидел ложь, поэтому не мог никого обмануть и сказать: «Да, я с сегодняшнего дня перестаю верить во всемогущего аллаха, в его милосердного пророка и правоверных имамов!..»

Если хотят принять меня в комсомол, пусть мирятся с тем, что я не могу их забыть! А нет — так нет! Пусть не впутывают в комсомольские дела ни аллаха, ни его пророка!.. Так думал я, но тут один из сеидов — прямых потомков пророка на земле, учившийся вместе с нами, крикнул с места:

— Что, вам больше не о чем говорить с ним?!

А парень из Агдаша, который всегда был мне симпатичен, пробурчал:

— Мы приехали сюда учиться, а не отказываться от того, что завещано нам отцами!

— Я вас не понимаю, — негодовал Новруз. — Если вы пришли учиться в партийную школу, пора отбросить отсталые взгляды и привычки!

В зале поднялся шум, одни рьяно поддерживали Новруза, другие — тех, кто ратовал за меня.

Председатель комсомольского собрания, чтобы прекратить споры, решил поставить вопрос на голосование, но его опередил директор школы:

— И все-таки я предлагаю принять Будага в комсомол. Споры, возникшие здесь, говорят о том, что не только он не может расстаться с тем, о чем слышал с самого раннего детства, а и другие наши товарищи. Давайте вместе, сообща избавляться от тяжелого наследия прошлого. А те, кто сегодня защищал Будага, и он сам пусть сделают выводы из сегодняшнего разговора.

Началось голосование. Самым странным было то, что первым за принятие меня в комсомол поднял руку сам Новруз Джуварлинский!

Через неделю бюро уездного комсомола утвердило решение комсомольского собрания партшколы, а через месяц я получил свой комсомольский билет.

Не могу сказать, что собрание поколебало мою незыблемую веру во всемогущего аллаха и его пророка. Даже наоборот: не с его ли помощью, думал я, меня все-таки приняли, хотя дела мои после выступления Новруза складывались не лучшим образом…

Я по-прежнему был твердо убежден, что мечеть — святое место, где не может быть совершено неугодное аллаху дело.

Я верил, что тот, кто солжет, положа руку на Коран, непременно умрет. Если говорить честно, то одним из моих тайных желаний было посещение одной из мусульманских святынь, например могилы имама Гусейна в Кербеле. Мне казалось, что именно там моя душа приблизится к ушедшим от меня навсегда отцу и матери.

Надо сказать, что Новруз Джуварлинский со дня собрания настойчиво и терпеливо вел со мной беседы на антирелигиозные темы. Ему пригодился опыт бесед с крестьянами в родном селе. Я вежливо выслушивал его, не споря и не прерывая. Не знаю, удалось ли ему переубедить своих односельчан, но мне его назойливость надоедала.

Директор часто собирал общие собрания учащихся партийной школы. На каждом таком собрании выступали учителя, он сам или кто-нибудь из приезжих. Главной темой собраний была религия и борьба с ней. Нам рассказывали о том, что моллы, ахунды, кази обманывают народ, что, пользуясь его невежеством, грабят и обирают его.

После таких бесед я с возмущением думал о бессовестных священнослужителях, — и как они не боятся гнева аллаха?

А сомневаться в самих законах аллаха я не мог.

МОИ ПЕРВЫЕ СТИХИ

Но собрания приносили пользу. Мы учились спорить, выступать с трибуны, не бояться устремленных на тебя глаз. Надо было говорить так, чтобы тебя понимали, чтобы ты мог убедить.

Я тоже любил выступать.

Со временем в партийной школе были созданы кружки самодеятельности: пения, музыки, декламации, театральный.

Я разрывался на части: я очень любил петь, многие хвалили мой сильный верный голос; к тому же я любил сочинять стихи к мелодиям знакомых старых песен; а еще меня очень привлекал драматический кружок — я все не мог забыть выступление самодеятельных артистов в учительской семинарии.

Уроки игры на таре давал нам старый учитель Микаил Велиханлы. Он же был руководителем драматического кружка, учил нас исполнять женские роли, — ведь в старое время женщинам было запрещено участвовать в представлениях, и женские роли играли мужчины. Он показывал характерные черточки, напоминающие мимику женщин; наставлял, как перенять легкую женскую походку, как говорить более высоким голосом. Для исполнения женских ролей слушатели-шушинцы выпрашивали у своих сестер и матерей женскую одежду.

Кружком пения руководил наш директор Муслим Алиев. Однажды он предложил нам испробовать свои силы в написании собственной песни, чтоб она стала гимном нашей партийной школы.

Три дня уже я сочинял небольшое стихотворение «Союз молодежи», к которому подобрал знакомую мелодию. Когда мы собрались на очередное собрание кружка, я протянул листок с песней Муслиму Алиеву. Он внимательно прочел и предложил мне спеть ее перед товарищами.

— Пусть ребята послушают и сами решат, нравится им песня или нет.

И я спел:

Союз молодежи

Взял красное знамя,

И реет, как пламя,

Над нами оно!

От края до края

Звучат не смолкая

И песни наши,

Зовут нас вперед!..

Ребята зааплодировали, а вместе с ними и сам директор. Все наперебой хвалили меня. Потом попробовали спеть вместе, и получилось неплохо.

С тех пор, выходя в город строем, мы всегда пели эту песню.

Первый успех придал мне уверенности, и я отважился написать сатирические стихи.

Дело в том, что театральному кружку уездный отдел культуры обещал прислать костюмы, грим, парики для наших представлений. Но время шло, а обещания оставались обещаниями. Вот тогда я и написал фельетон в стихах и отнес его в газету «Карабахская беднота».

Каково же было мое удивление, когда газета поместила на своих страницах фельетон «Не верим вашим обещаньям», который заканчивался так:

Устали мы от болтовни,

От ваших лживых обещаний,

Мы ждем не слов,

А дел реальных!

И снова товарищи по школе поздравляли меня, а кое-кто говорил о «рождении нового поэта».

Наша партийная школа помещалась в двух зданиях, раньше принадлежавших городскому реальному училищу. В одном здании мы учились, в другом помещалось общежитие для слушателей и столовая.

На третьем этаже учебного здания был зрительный зал со сценой и бархатным занавесом. Если бы не стулья грубой работы местных шушинских мастеров, ни к чему бы нельзя было придраться. В школе было удобно учиться, жить и отдыхать. Только одно доставляло нам немало неудобств: в зданиях было холодно.

В Шуше осень туманная и сырая, а зима холодная, морозная. Местное население, живущее здесь постоянно, летом запасается топливом. Наш директор был человеком нездешним; никто его не предупредил о суровостях здешней зимы, поэтому запастись топливом забыли.

В школьном хозяйстве основной тягловой силой были два осла. Дежурные навьючивали на спины ослов корзины и отправлялись за топливом для школы. В их обязанности кроме того входила еще и доставка хлеба из пекарни.

Когда дежурство выпало на мою долю, напарником моим в тот день оказался паренек по имени Эйваз. Мы быстро доставили в школу дрова и отправились в пекарню за хлебом. На дверях пекарни нас ожидало объявление: «Сегодня хлеба не будет, так как в пекарню не завезли дрова».

Возвращаться в школу без хлеба нельзя. И тут мне в голову пришла неожиданная мысль. Один из бывших вюгарлинцев, Мешади Аскер, держал на базаре большую хлебную лавку. При лавке был хороший тендыр, в котором удачливый хозяин выпекал на продажу домашние чуреки. Их расхватывали покупатели. Я часто покупал у него хлеб для дома Вели-бека, который особенно ценил хорошие чуреки.

Эйваз сразу понял меня. И мы отправились на базар. Мешади Аскер приветливо со мной поздоровался, мы обменялись новостями о знакомых земляках, о жизни, а потом я сказал:

— Меня послал директор партийной школы договориться о ежедневной покупке хлеба для нашей столовой. Я не хотел, чтобы такой выгодный заказ попал в чужие руки. Что ты думаешь по этому поводу?

Мешади Аскер обрадовался и возблагодарил аллаха, что у него такие верные друзья.

Прежде чем заключить деловую сделку с нами, он послал подручного в соседнюю лавку купить сыру и принести из чайханы три стакана хорошего чая. Мы пили чай, и Мешади Аскер поинтересовался, какое количество хлеба требуется школе.

Мы с Эйвазом стали подсчитывать: тридцать пять слушателей; учителей и других работников школы — пятнадцать человек; всего — пятьдесят; а если каждый в день съедает по два чурека, значит, сто чуреков.

Мы аккуратно сложили чуреки в корзины, нагрузили на ослов, а хозяин пекарни все крутился около нас, не решаясь спросить, и перед самым нашим уходом все же решился.

— Да буду я жертвой твоей, — спросил он застенчиво, — а где же деньги?

Но я не смутился:

— Под вечер к вам заедет наш школьный счетовод и рассчитается с вами, а заодно договорится о необходимом количестве и о цене.

Мы погнали ослов по дороге к школе. Эйваз всю дорогу веселился, вспоминая, как я говорил с пекарем.

Когда мы привезли и выгрузили свежие чуреки, золотившиеся оттого, что были щедро смазаны сметаной и яичным желтком и посыпаны густо маком, сытный запах хлеба разнесся по всей школе.

Директор похвалил нас, и Гюльмали Джуварлинский тоже. Но об уплате Мешади Аскеру никто и не вспомнил. И я отгонял о нем мысли, как назойливую муху, но чувствовал, что перестарался с обещаниями.

«Ничего, не обнищает, — решил я про себя, — стольких он обманывал на своем веку, не грех однажды и его обмануть. К тому же не чужой я ему, а земляк!..»

Я столько думал о Мешади Аскере, что стихи о нем сложились у меня в голове сами собой:

Прости нас, грешных, Мешади,

Но денег за чурек не жди.

Нажив на бедных капитал,

Ты жертвою обмана стал.

И опустела хоть сума, —

Надеюсь, не сойдешь с ума!

Когда я прочел эти стихи Эйвазу, он долго смеялся:

— Ну и пройдоха ты, Будаг! Ну и хитрец!

Но мне от его слов становилось стыдно, я уже не думал, что поступил хорошо.

Вообще-то с питанием у нас было неважно. Чаще всего на завтрак мы ели пшенную или ячневую кашу, заправленную небольшим количеством бараньего сала. На обед нам давали суп из баранины. Ужин ничем не отличался от завтрака.

В больших жестяных бидонах кипятили воду, которую только закрашивали чаем, а потом так называемый чай разливали по чайникам и расставляли по столам, а там уж мы сами хозяйничали. Горячие края жестяной кружки жгли губы, кружку трудно было держать в руках — чай в ней никак не остывал, пили его без сахара.

Неделю мы готовились к празднованию пятой годовщины Октябрьской революции. Маршировали в колонне под сочиненную мною песню. Самый рослый и сильный из нас нес впереди красное знамя, он ухитрялся нести его так высоко, что каждый в колонне видел алое полотнище.

Драматический кружок репетировал пьесу местного самодеятельного автора, и называлась она «Права батрака».

ЧЕТКИЕ ШАГИ

Осень в Шуше сырая и мглистая, а в день седьмого ноября ветер разогнал над городом тучи, туман рассеялся, и над головой засияло солнце.

Директор осмотрел придирчивым взглядом нашу колонну и остался доволен: мы были в одинаковой форме — в пиджаках, брюках, ботинках, на голове у каждого — шапка.

По его команде мы двинулись к центру города. На большой базарной площади заранее сколотили трибуну. К площади шли демонстранты-горожане, в руках они несли портреты Ленина и Нариманова.

С трибуны перед демонстрантами выступил с речью председатель уездного исполнительного комитета. Потом на трибуну поднялся директор нашей партийной школы Муслим Алиев. Чуть ли не каждая фраза ораторов, особенно нашего директора, прерывалась аплодисментами. Демонстрация продолжалась до полудня.

Кроме горожан в празднике принимали участие крестьяне окрестных сел, которые специально приехали к этому дню в Шушу и готовились к скачкам на Джыдыр дюзю.

После демонстрации мы вернулись в школу, где повар уже приготовил в честь праздника плов. Все давно мечтали о плове, но сварить его было не из чего. Поэтому мы заранее собрали деньги, у кого сколько было, купили на базаре баранину и масло и все это отдали повару.

Давно так сытно и вкусно, как в этот день, мы не обедали.

А вечером в зале школы состоялось торжественное собрание. Вступительное слово Муслима Алиева было коротким. После директора выступил Гюльмали Джуварлинский, который рассказал о том, как Ленин и большевики готовили Октябрьскую революцию.

Незаметно пролетел небольшой перерыв, и началось представление нашего драмкружка.

В пьесе «Права батрака» было занято шесть человек. Единственную женскую роль должен был исполнять я.

Речь шла о том, что сын батрака Мансур полюбил дочь Агалар-бека красавицу Симузар. Агалар-бек и его жена Лале, роль которой играл я, противятся браку дочери с Мансуром. Подговариваемые беком, староста села и управляющий бекским имением притесняют Мансура и его отца Тахмаза.

Бедняк Тахмаз не в силах бороться с теми, у кого в руках власть. Он уговаривает Мансура отказаться от своей любви, но Мансур непреклонен.

Несмотря на все трудности, которые встают на его пути, Мансур выходит победителем в этой борьбе…

Свою роль я вызубрил назубок, чего нельзя было сказать о других участниках спектакля. Поэтому было договорено, что наш руководитель Микаил Велиханлы будет подсказывать тем, кто не знает хорошо своей роли. Накануне праздника Микаил Велиханлы неожиданно заболел, поэтому мы попросили одного из наших сеидов, который был грамотнее других, взять на себя обязанности суфлера.

Занавес открылся, и все увидели на сцене Агалар-бека, который сердито расхаживал из угла в угол. Конечно же он забыл все слова от волнения и бросал быстрые взгляды в сторону нашего суфлера.

Наш сеид хоть и умел хорошо читать, но совсем не различал в тексте пьесы — что должны произносить актеры, а какие заметки имеют отношение только к режиссеру спектакля, поэтому он читал все подряд.

«Агалар-бек сердито расхаживает по сцене», — прочел он.

Агалар-бек продолжал сердито расхаживать по сцене, бросал красноречивые взгляды на бестолкового сеида. Но тот упорно твердил: «Агалар-бек сердито расхаживает по сцене».

Это продолжалось довольно долго, наконец парень, исполнявший роль Агалар-бека, разозлившись, топнул ногой и громко сказал:

— Слушай, хватит ему расхаживать по сцене! Пусть лучше скажет, чего он так расстроен!

Репетиции шли давно, поэтому многие присутствующие знали содержание пьесы. В зале стоял хохот. Актеры тоже еле сдерживались, чтобы не рассмеяться.

В одной из сцен комичная ситуация создалась у меня. Лале-ханум, жена Агалар-бека, вначале хотела по-хорошему уговорить Мансура отказаться от ее дочери. Но Мансур гордо отвечает ханум: «Лучше умереть, чем отказаться от Симузар. Я обязательно женюсь на ней!»

Разгневанная Лале-ханум бьет Мансура по голове. Оскорбленный батрак бросает шапку под ноги госпоже и уходит. Все шло хорошо, но только до того момента, как, размахнувшись, Лале-ханум ударила батрака по голове. Я так вошел в образ, что стукнул Ахмеда, исполнявшего эту роль, изо всей силы по голове. Он, охнув от боли, схватился за голову и во всеуслышание завопил:

— Эй, ты что, сошел с ума?! Бьешь совсем по-настоящему!

Чтобы хоть как-то выкрутиться, я быстро нашел ответ:

— Батрак должен знать свое место! Если будешь перечить хозяйке, будет еще хуже!

Ахмед зло посмотрел на меня и, сняв папаху, швырнул ее в суфлера со словами:

— Если вы лопнете от злости, я не откажусь от Симузар!

Но тут произошло непредвиденное. Папаха, брошенная в нашего суфлера, попала в керосиновую лампу, стоявшую около него. Лампа опрокинулась, керосин разлился, и язычки пламени побежали по сцене. Я еще думал, что можно спасти наш спектакль, и голосом Лале-ханум закричал:

— О люди! Враги наши подожгли наш дом! Несите воду! Несите воду!

Зрителей не пришлось просить дважды, они уже обо всем догадались. Весь зал принял участие в тушении пожара. Многие побежали за ведрами, принесли старые ковры и набросили на очаги огня. Водой залили всю сцену. Но все-таки некоторые костюмы обгорели, и на ковре, покрывавшем пол в бекском доме, остались большие черные пятна.

Спектакль так и не закончили. Когда волнение и возбуждение, вызванное пожаром, улеглось, Новруз Джуварлинский смеясь сказал:

— Что хорошего можно ждать от спектакля, где женскую роль исполняет Будаг, а суфлером пригласили сеида Али? Надо было с самого, начала вызвать пожарную команду! — А потом обратился к сеиду: — Слушай, Али, а как у вас, сеидов, отнесутся к тому, что ты играл на сцене?

Сеид не остался в долгу перед Новрузом:

— А может быть, я правильно все сделал, за что же меня должны осуждать мои братья?

Но тут вмешались музыканты, аккомпанировавшие в нужных местах. Один из них желчно спросил:

— Не понимаю, зачем было нас приглашать, если едва лишь мы начинали играть, как ваш руководитель тут же прерывал нас?!

Муслим Алиев, стоявший тут же, удивился:

— Как это — прерывал?

— Ну да, как только мы начинали играть, он стучал карандашом об пол и вынуждал нас остановиться!

Все повернулись к «суфлеру». Он тут же перешел к трудностям своего задания:

— Во-первых, вы все готовились целый месяц, а мне велели читать сразу же! И во-вторых, я не знал, что ваши музыканты такие тупые. У меня привычка, я всегда стучу карандашом, едва слышу музыку. Когда я стучал, я вовсе не думал прерывать их игру, — наоборот, только удивлялся тому, что они ни одной песни не доиграли до конца!

— Почему ты нас не предупредил, что, у тебя такая привычка? — возмутился Новруз.

— Как я могу в себе осуждать то, что заложено во мне по воле всемогущего аллаха? И не тебе, безбожнику, делать мне замечания! Неужели ты не боишься гнева аллаха?

— Хватит тебе надеяться на милосердие аллаха, сеид! Подумай лучше о той, чтобы вступить в комсомол! Когда ты возьмешься за ум, несчастный? С помощью своего предка ты далеко не уедешь!

Али смолчал. Мне показалось, что он все-таки побаивается и директора школы, и Новруза, и не всегда уповает на силы своего святого предка.

Если говорить откровенно, я все чаще задумывался над тем, отчего Новруз, все время наскакивающий на основы шариата и на святых мучеников, до сих пор не наказан за богохульство. Я был совершенно уверен, что за насмешки и надругательства над священными именами, которые мы беспрестанно слышали от него, он давно должен превратиться в камень или сгореть в аду. А он день ото дня становился все напористей и веселей. Мне все время хотелось его одернуть: «Поступил в школу, так учись, и нечего цепляться к другим! Можешь сам не верить, если не страшишься гнева пророка, но другим не мешай!» Но вслух я этих слов не произносил.

Религиозные споры в школе шли постоянно; думаю, что не один я не спал ночами и раздумывал над доводами, которые приводили противники религии.

Однажды учитель Гюльмали Джуварлинский дал мне небольшую книжку:

— Возьми, прочитай. А потом поговорим!

На обложке стояло имя автора — Мамед Сеид Ордубады. Я знал, что он известный поэт и писатель. Книга называлась «События в Кербеле».

Это было именно то, что меня интересовало больше всего. Я едва смог дождаться момента, когда начну читать. После обеда пришел к себе в комнату, сел на кровать и открыл книгу.

Только недавно, во время ашуры, я вспоминал тех несчастных, кто подвергся гонениям и смерти в Кербеле много веков назад. Вместе со всеми я оплакивал имама Гусейна и его сподвижников, твердо веря в их святую миссию.

А в книге эти события рассматривались как политическая и религиозная борьба за власть представителей разных направлений ислама. Об имаме Гусейне в ней говорилось как об обыкновенном предводителе племени, который хотел властвовать над другими. Но имам Гусейн оказался побежденным своими противниками, потому что у него было меньше оружия, и сторонники его оказались в меньшинстве. Автор убеждал, что имам Гусейн был обыкновенным рядовым человеком.

Я закрыл книгу и положил под подушку. Противоречивые думы обуревали меня. Я понимал, что даже само чтение такой книги — святотатство. Но и не читать ее я не мог.

Читал со страхом, боязнью. Перед моими глазами снова оживали картины, о которых я думал с детских лет. Сирийская пустыня, река Евфрат, город Кербела… Здесь произошла кровавая битва, натягивалась тетива луков, летели копья и стрелы, ржали в страхе кони, во имя аллаха и его пророка сражались и умирали соратники праведного имама Гусейна. Их жены и дети, подгоняемые плетьми, брели по страшным, полыхающим от жара, дорогам на Дамаск…

Я не мог прийти в себя долгое время от растерянности и удивления. Мне с детства втолковывали, что за пророка и его имамов не жаль отдать жизнь, что поступки их и слова священны для каждого мусульманина, что и в мыслях не может быть сомнения в их правоте и всемогуществе. А тут в книге напечатано обратное всему этому, и автора за это не покарал аллах, и меня, читавшего греховную книгу, не тронули имамы.

Когда меня встретил Гюльмали, он не стал расспрашивать о моих впечатлениях от прочитанной книги, а попросил выступить на уроке и пересказать содержание книги.

В начале урока учитель шутливо сказал:

— Пусть сын высоких гор расскажет нам о событиях, происходивших в Кербеле.

Я рассказал о том, что младший брат имама Гасана — имам Гусейн, живший при Муавии в изгнании в Медине, откликнулся на зов сторонников своей семьи. Покинув Медину, он двинулся к Куфе, чтобы соединиться с ними. Имама Гусейна преследовали омейядские всадники, которые окружили преследуемого у Кербелы. Десять дней Гусейн, сопровождаемый небольшим, плохо вооруженным отрядом своих сторонников, надеялся, что случай выручит его. Командующий халифским войском хотел вынудить отряд Гусейна сдаться без боя. Но они упорствовали. Завязался бой четырехтысячного войска халифа с маленьким отрядом Гусейна. Весь отряд во главе со своим предводителем был разбит наголову.

Гюльмали Джуварлинский поблагодарил меня и сказал, обращаясь ко всем:

— Не стану что-либо добавлять к рассказу Будага. Подумайте сами над тем, что услышали, а ты, Будаг, — над тем, что прочел.

Когда же я хотел вернуть учителю книгу, он сказал, что дарит ее мне.

* * *

В школе постоянно ощущался недостаток продуктов. Муслим Алиев очень рассчитывал на то, что бакинские товарищи не оставят нас в беде, и поехал в Баку просить о помощи.

Эта поездка коренным образом изменила положение дел в школе. Увеличилась норма хлеба для слушателей, наладили снабжение мясом и маслом. Кроме того, школе выделили пятьдесят овец. Руководство школы решило, что лучше всего нанять чабана, который бы неотлучно был при отаре. И знали бы вы, кто пришел наниматься на работу к нам! Мой старый друг Керим, с которым мы подружились еще в Эйвазханбейли, а потом пасли вместе скот и в Учгардаше!..

Не было предела нашей радости. Мы обнялись и расцеловались, как братья. Керим рад был за меня, но ему тоже не терпелось начать учиться. Я сказал об этом Гюльмали Джуварлинскому.

— Послушай, Керим, если ты будешь хорошим чабаном для нашей небольшой отары и овцы доживут до весны, то я засчитаю тебе это за вступительный экзамен в нашу школу, — пошутил он.

Керим серьезно отнесся к словам учителя. Днем он пас овец на тех склонах гор, где еще сохранилась трава; ночью же загонял их во двор соседнего дома, разрушенного во время распрей между армянами и мусульманами.

В комнатах брошенного дома Керим устроил нечто вроде загона для овец, а в одной из комнат занимался сам, готовясь к поступлению в нашу школу. Когда выпадала свободная минута, я забегал к Кериму, чтобы помочь ему.

И в партийной школе дела пошли на лад. Из Баку Муслим Алиев привез любопытную новость: успешно окончившие шушинскую партийную школу будут направлены в Баку, в Центральную тюркскую партийно-советскую школу. Я не сомневался, что окончу школу одним из лучших. Мечты о том времени, когда поеду в Баку учиться, не давали мне покоя! Скорей бы!

Начало 1923 года в Шуше ознаменовалось сильными морозами и снегопадами. Три дня подряд валил снег. Замело все дороги в округе. Казалось, что нас отрезало от остального мира. Даже до овчарни, устроенной Керимом в соседнем доме, не так-то просто было добраться. Несколько часов подряд, выйдя с лопатами на улицу, мы прокладывали путь в нижнюю часть города, чтобы привезти оттуда хлеб. Вот когда мы добрым словом вспомнили бакинских товарищей, которые выделили для нас полсотни овец. Если бы не овцы, нам пришлось бы затянуть потуже ремни. А так через день повар резал одну овцу и готовил нам вкусные, сытные обеды.

Ежедневно-дежурные расчищали дорогу в центральную часть города. Несмотря на сильные морозы и недостаток топлива, занятия в школе шли своим чередом. Программа занятий была очень насыщенной, многим не хватало подготовки, поэтому мы занимались с утра и до вечера, боясь потерять хоть час драгоценного времени.

Особенные трудности у многих вызывала подготовка к урокам по теории марксизма. После этих занятий мы сами понимали, что наш кругозор расширяется день ото дня. Среди нас не было ленивых, каждый понимал необходимость того, чем мы занимаемся, каждый стремился узнать побольше.

ЖЕНСКИЙ КЛУБ

Уже к концу февраля руководство уездного комитета партии и директор школы решили, что мы вполне готовы к чтению лекций среди населения. Меня направили в женский городской клуб, заранее оговорив, что я буду касаться вопросов женского равноправия, а также положения женщины в семье. Говоря честно, я не очень представлял себе, о чем конкретно буду вести речь. Но приближался Международный женский день, и выступление мое было не за горами.

Женский клуб помещался в одном из зданий, расположенных в центре города. Меня встретил полнеющий мужчина с холеным лицом, на котором читалось самодовольство. Он пригласил меня в переполненный зал. Множество женских лиц было открыто, но были и такие, кто прятал лицо под чадрой.

Директор клуба спросил, кто я такой и о чем буду говорить. У меня похолодело внутри, но делать было нечего — я шагнул к трибуне и посмотрел а зал. На меня глядело множество глаз. Как они смотрели! В них можно было увидеть и боль, и удивление, что вот, осмелились прийти сюда, и интерес к необычности происходящего, и приветливость, вообще свойственная женщине, если, конечно, она не такая, как Джевдана-ханум. Некоторые глаза сверкали из-под чадры, надвинутой по самые брови и прикрывающей рот и подбородок.

В первое мгновенье я совершенно позабыл, о чем хотел говорить раньше, и начал с истории нашей страны, называя имена известных и замечательных дочерей своего народа. Я хорошо помнил, как выступал Нариман Нариманов, и многое, взял из его, выступления. Я не боялся, что моим слушательницам будет неинтересно, — на том собрании в зале было от силы восемь-девять женщин. А сейчас на меня смотрели сотни глаз.

Я рассказал о храброй и гордой Хаджар, жене и сподвижнице легендарного Гачага Наби, о строительнице мечети Гехар-ага, о Хуршидбану Натаван, поэтессе и создательнице поэтического меджлиса в Шуше, где обсуждались произведения не только самой Натаван, но и других поэтов. Именно Хуршидбану Натаван, заботясь о благе жителей Шуши, провела в город водопровод, которым пользуются и поныне.

Женщины слушали меня с радостным изумлением, ловили каждое мое слово, внимали мне так, словно хотели все запомнить наизусть.

Внимание к моему выступлению вдохновило меня. Я уже мечтал о той минуте, когда, переубежденные моими словами, женщины скинут с головы чадру и откроют свои лица солнцу.

И тогда я перешел к вопросу о «варварском, унизительном пережитке» закрывать лица. Я с воодушевлением говорил о том, что веками попиралось человеческое достоинство женщины. Мне казалось, что мое первое публичное выступление проходит с успехом. Все новые и новые сравнения приходили мне в голову: «Как тучи заслоняют луну, как туман окутывает горы, так и чадра закрывает прекрасные женские лица…»

Свое выступление я закончил обращением, в котором повторил слова, сказанные несколько месяцев назад Нариманом Наримановым:

— Разве не настала пора собрать в один узел все те платки, которые закрывают человеческие лица, и сжечь их? Поймите, что чадра — самая настоящая тюрьма для женщины!

К моему удивлению, не многие из женщин аплодировали мне. Я сел к маленькому столику, стоявшему на сцене, а директор клуба с постным выражением на лице спросил слушательниц:

— У кого будут вопросы к выступавшему?

В задних рядах послышался старушечий голос:

— Что нового сообщил нам выступавший здесь юнец? Стоило ли собирать стольких женщин для того, чтобы выслушивать всякую ерунду?

Директор клуба смерил меня презрительным взглядом и предоставил слово женщине в третьем ряду, чье лицо скрывала чадра.

— Говорят, что сейчас женщин призывают снять не только чадру, но и укоротить юбки! Какой стыд! Неужели какой-нибудь уважающий себя мужчина захочет, чтобы его сестра или мать ходила с открытым лицом, на высоких каблуках?! Просим тех, от кого это зависит, в следующий раз присылать к нам в клуб пожилых людей, а у этого еще молоко на губах не обсохло, и он смеет нас учить жизни!

В зале стало шумно и тревожно.

— Края моей чадры украшает не один ряд золотых монет! — выкрикнула еще одна в чадре. — Если мой муж когда-нибудь услышит о таких разговорах, которые осмелился вести здесь этот молокосос, он свернет ему шею!

К сцене подошла молодая светлолицая женщина.

— Как говорится, всякий по-своему солнце видит, а еще говорят: «Ардебиль — большой город, и каждый в нем хозяин сам себе». — Она помолчала. — Что вы напали на этого паренька? Сами ничего решить не можете, уж лучше бросать камни в человека, который ничего плохого вам не сделал! — Она окинула взглядом зал и медленно пошла к своему месту, высокая, спокойная.

Директор клуба постарался закрыть собрание и выпроводить всех женщин домой. Я вышел вслед за ним и увидел, что в комнатке за сценой сидит работник уездного отдела молодежи, веселый энергичный парень. Он подмигнул мне:

— Говорят, ты тут вел недозволенные речи? Что, если об этом услышат в уездном комитете комсомола?

— Присылают тут всяких! — зло бросил директор клуба.

Я покраснел. А парень из отдела молодежи неожиданно сказал спокойно:

— Доклад был очень интересным и содержательным. Все слушали его с большим вниманием.

— Особенно в том месте, когда докладчик предложил забрать и сжечь чадру у каждой женщины! — съязвил директор клуба.

Я решил не остаться в долгу.

— Наверно, у товарища директора женского клуба собственная жена спрятана под чадрой, поэтому ему не понравилось мое выступление, — сказал я.

Представитель укома расхохотался.

— Действительно, из ста собравшихся в клубе женщин лишь три-четыре рьяно защищали чадру, — поддержал он меня. — Задача директора клуба заключается в том, чтобы в нужный момент прийти на помощь выступающему, а не вставлять ему палки в колеса. К тому же, уважаемый, до нас дошли сведения, что в собственной семье вы соблюдаете то положение, с которым призван бороться женский клуб! К лицу ли это директору? Не знаю, как на это другие смотрят, но думаю, что найдется человек, который напишет о ваших замашках в газету «Карабахская беднота». — Представитель укома при этом выразительно глянул в мою сторону.

«Неужели, — подумал я, — он знает о моем фельетоне в газете?»

Директор надулся от злости, но спорить с нами не стал.

Вернувшись в партийную школу, я зашел к директору, чтобы рассказать, как прошла моя лекция. Но, к моему удивлению, Муслим Алиев не очень одобрил резкость и категоричность моего выступления.

— В таких вопросах, Будаг, надо быть более терпеливым и не рубить сплеча.

Но на заседании отдела пропаганды уездного комитета партии, созванного назавтра, чтобы подвести итоги лекционной работы слушателей партшколы, он поддержал меня. Здесь присутствовали педагоги партийной школы, секретарь нашей партийной ячейки, руководители тех организаций, где проводились лекции, в том числе и директор женского клуба. Он косо посматривал на меня. Слушатели сидели рядком на диване, чуть в стороне ото всех.

Первым выступил секретарь уездного комитета комсомола и рассказал о выступлениях слушателей. В самом конце он говорил о том недовольстве, которое возникло в связи с моим выступлением в женском клубе.

За ним слово взял директор женского клуба, который начал с нападок на меня, дескать, это заметили и женщины, присутствовавшие на собрании: мол, лектор «слишком молод и неопытен», «резок в своих суждениях».

Вот тут-то и выступил наш Муслим Алиев:

— Если с самого начала доклады слушателей партийной школы будут приниматься в штыки, к тому же без всяких на то оснований, никто впредь не согласится выступать. Как известно, молодой перец сильнее жжет, но еда без перца кажется пресной!

Следом за ним поднялся представитель укома, присутствовавший на собрании:

— Будаг Деде-киши оглы — знающий комсомолец! Я сам с интересом слушал его выступление! Просто он задел больное место директора клуба, не пустившего собственную жену и сестру на это собрание!

Его поддержал заведующий отделом пропаганды:

— Активно вмешиваться в жизнь, в ее переустройство — вот истинная цель будущих выпускников партийной школы! Я еще раз порадовался тому, что учиться в партшколу пришли такие люди, как Будаг, что мы с товарищем Муслимом Алиевым не ошиблись, когда принимали его. Здесь раздавались голоса, что лектор был резок в своем выступлении, в своих призывах к женщинам. Нам кажется, что Будаг некоторым образом растерялся после выступлений и нападок отсталой части женского собрания. Ему следовало тут же ответить тем, кто обвинял его в молодости и неосведомленности. Как известно, молодость — быстро проходящий недостаток. А знания у Будага есть, и он доказал это! — Он помолчал немного, а потом продолжил, уже обращаясь непосредственно к директору клуба: — Я бы хотел посоветовать товарищам запомнить следующее: партия громогласно объявила, что в нашей стране мужчины и женщины равноправны, и мы — работники партии — будем претворять это решение в жизнь каждый день, в каждом своем деле и поступках. Кто этого не понимает, тот не с нами! — Он снова обвел взглядом присутствующих. — Не кажется ли вам, товарищи, что дела женского клуба пойдут на лад, если им будет руководить женщина? Кто лучше женщины знает и понимает нужды и заботы женщин? Как получилось, что в таком большом городе, как Шуша, не нашлось ни одной активистки, могущей стать во главе клуба? По-моему, это наша недоработка, товарищи!

Присутствующие зашевелились, заулыбались смущенно. Заведующий женским отделом газеты «Карабахская беднота» что-то пытался сказать заведующему отделом просвещения, но тут с места бросил реплику секретарь уездного комитета комсомола:

— А может быть, поручить эту работу одной из наших учительниц? Они, несомненно, представляют самую передовую часть наших женщин.

— Вот об этом мы и говорили с завотделом «Карабахской бедноты»!

— Да, надо продумать это предложение, — сказал председательствующий и объявил совещание закрытым.

Пока мы совещались, туман, окутывавший горы, рассеялся, небо прояснилось. Словно приблизились к нам покрытые снегом вершины.

* * *

Прошло несколько дней горячей поры наших занятий. Зимние дни становились короче, снег осел и темнел под кронами деревьев, из-под снегового покрова вытекали ручейки.

Уездное начальство выделило школе двух старых буйволов и корову (вдобавок к уменьшающейся с каждым днем отаре). Кериму прибавилось хлопот.

После одного из занятий в драматическом кружке меня встретил в коридоре Новруз Джуварлинский.

— Надо было тебе сказать женщинам на том злополучном собрании, что ты играл Лале-ханум, — может быть, они бы и пожалели тебя!

— А меня не надо жалеть!

Новруз огляделся по сторонам и наклонился к самому моему уху:

— Напрасно ты так думаешь. Очень хорошо, когда тебя жалеют женщины… Вот бы мне на твое место!

Я обошел его стороной:

— Какую чепуху ты городишь, Джуварлинский! — А про себя подумал: «Не так плохи мои дела, если мне завидует Новруз Джуварлинский!»

Да, впервые в жизни мне кто-то позавидовал.

НОВЫЕ НАДЕЖДЫ

Я опять должен был играть женскую роль в новом спектакле «Кто виноват?», поставленном нашим драмкружком. Мужскую роль исполнял парень на полголовы ниже меня. Первую неделю наш режиссер не знал, как быть. А по размышлении решил, что со сцены это будет выглядеть очень смешно, и успокоился.

Я думаю, это даже к лучшему: все будут смеяться и не заметят наших огрехов.

На этот раз все прошло хорошо. «Артисты» выучили свои роли, играли с воодушевлением, слаженно, так что спектакль удался. Зрители нам бурно аплодировали, а в конце многократно вызывали на сцену.

И тут Новруз не оставил меня в покое:

— Мать должна была Будага родить девочкой! Играл так правдоподобно — не догадаешься, что перед нами мужчина!

Ребята расхохотались, но я не обиделся на Новруза; знал, что он по-настоящему мне друг. Это и есть студенческая жизнь — пошутить, посмеяться от души, не вызывая в том, над кем подшучиваешь, обиды или злобы. А иногда и поделишься с товарищем, а в ответ и его вызовешь на откровенность. Если все это уживается вместе, тогда и возникает большая дружба.

«Если бы Новруз не пришел учиться в партийную школу, не обратил бы на меня внимания, как бы я подружился с ним? — думал я часто. — Как здорово, что он выбрал именно меня в друзья! Разве можно на него обижаться?»

О том, что мне удаются женские роли, говорил не только Новруз, но и другие товарищи. Однажды во время репетиции ко мне подошел Микаил Велиханлы, наш руководитель, и, улыбаясь, сказал:

— Ты очень меня радуешь, Будаг! Лучше тебя никто с женской ролью справиться не может. Пожалуй, я поручу тебе роль в новом спектакле. Будешь играть Телли в «Аршин мал алане». — И, помолчав, добавил: — Честно признаюсь, я считал, что лучше меня никто не может исполнять женские роли! А увидев твою игру, Будаг, я понял, что ошибаюсь.

Слов не было выразить мою радость и гордость похвалой Микаила Велиханлы.

В тот день я решил, что театр — именно мое призвание! Я мечтал о том времени, когда буду играть на сцене настоящего театра. Почему-то я видел себя в женских ролях. Мне тогда не приходило в голову, что настанет момент, когда женщины сами будут превосходно играть свои роли. Я ратовал за равноправие женщин, но не связывал его с возможностью прихода женщины в театр.

Прошло совсем немного времени, и я уже не так уверенно говорил о будущей своей специальности.

Как-то я наблюдал за тем, как Мехмандар-бек осматривает слушателей в кабинете доктора и я тут же подумал, что хорошо бы, стать врачом, исцелять людей от недугов, спасать больных от смерти.

С другой стороны, когда перед слушателями с лекциями выступали Муслим Алиев или Гюльмали Джуварлинский, я надеялся, что из меня со временем получится способный педагог. А на уроках арифметики я завидовал учителю и думал, что нет ничего лучше, чем быть математиком.

Мечты и надежды переполняли мою душу, и я не знал, чему отдать предпочтение. Наверно, многие в молодости так мечутся в поисках того главного, которое в будущем составит существо жизни.

С каждым днем приближалась весна. Солнечные лучи растопили снега на равнинах Карабаха и подбирались к заснеженным склонам все ближе и ближе. И вот уже и со склонов Аскерана сошел снег.

В горах шумели дожди, смывая остатки зимы мутными и бурными потоками, которые неслись к руслу Каркара. На низинах весна уже была в полном разгаре.

Еще долгое время вода в горных реках была мутной и пенистой. Но в Шушу пришло тепло. На солнечной стороне улиц у заборов и у стен домов стала пробиваться молодая крапива.

На Джыдыр дюзю зацвели первые весенние цветы. Это была первая весна моей счастливой жизни.

Ушли навечно те дни, когда я проклинал сиротскую долю и ожидал новых ударов судьбы. Новая жизнь влекла меня к себе целеустремленной направленностью всего, что мы делали в партийной школе. Теперь бы я не смог отказаться от нее хоть на миг и боролся бы за нее, не жалея сил и жизни.

МЕЧТЫ И ОКРЫЛЕННОСТЬ

Апрель начался проливными дождями, но к середине месяца установилась сухая, теплая погода. С ясного, безоблачного неба ярко светило солнце. Но вскоре наступила жара, преждевременная в этом году. Она порождала беспокойство: если весна такая жаркая и сухая, то каким же будет лето?

Несмотря на эти тревоги, мы тщательно готовились к празднованию третьей годовщины установления Советской власти в Азербайджане, который отмечается двадцать восьмого апреля.

Местный автор, уроженец шушинского квартала Мамаи, писал небольшие пьесы, одну из которых Микаил Велиханлы репетировал с нами к празднику. У меня роли в этом спектакле не было, но я ходил на все репетиции. Это была пьеса об историческом братстве азербайджанского и армянского народов. В спектакле участвовали двое слушателей-армян, учившихся в нашей школе и прекрасно говоривших на нашем языке.

Уездный комитет партии и работники исполкома придавали большое значение этому спектаклю. Решено было показать его не только для слушателей партийной школы, но и для всех желающих. Для представления выбрали зал неполной средней школы.

Назавтра после спектакля появилась статья в газете «Карабахская беднота», в которой хвалили слушателей нашей школы за мастерскую игру, воодушевление и энтузиазм. Автор статьи придавал большое значение тому, что в пьесе воспевается дружба двух братских народов.

Было решено приближающийся Первомай провести вместе с горожанами на демонстрации. В городе бесплатно раздавали бутерброды с маслом, вареные яйца, вкусные котлеты. Ели прямо в колонне демонстрантов, радуясь солнцу, весне, хорошему настроению. Все пели, танцевали и веселились. Только поздним вечером закончилось празднество.

А на следующий день слушатели партшколы отправились к источнику Иса-булаг, повар зарезал и освежевал двух последних овец из нашей отары. Кто собирал хворост и дрова для костра, кто затачивал из ивовых прутьев шампуры, другие помогали повару нанизывать мясо.

После шашлыка мы начали петь. Наши школьные музыканты знали множество песен — народных и сочиненных в последнее время. Пели и мою. Неподалеку, на той же поляне, веселились семинаристы.

Потом начались танцы. Каждый показывал все, что умел. Когда все устали, я предложил сыграть в игру, которой меня когда-то научила покойная Гюллюгыз: кто-нибудь говорил одну строку, другой придумывал к ней рифму-продолжение. Игра всех увлекла, никто не мог и вообразить, как много у нас оказалось способных «поэтов».

Только на одно мгновенье мне взгрустнулось. Я вспомнил праздничный шашлык, который устроил для семьи своей будущей жены Кербелаи Аждар.

Тот день оказался днем помолвки для бедной девушки. Я так и не смог ей помочь, хотя обещал. Тогда Гюльджахан впервые танцевала с Кербелаи Аждаром и в страхе от него убежала…

Один из слушателей предложил играть в «города». Не могу сказать, что многие из нас могли похвастаться знанием географии. Как всегда, самым находчивым оказался Новруз. Он называл города, о которых я впервые слышал, — а он их придумывал тут же, говоря, что они находятся в Джебраильском уезде. Все от души смеялись, когда находился человек, разоблачавший лгуна.

Неожиданно Новруз обратился к одному из наших школьных сеидов:

— Заклинаю тебя именем великого пророка, говори правду: хочешь ли ты жениться?

Сеид застенчиво опустил голову, но взгляд его карих глаз говорил о том, что для него вопрос Новруза не является таким уж неожиданным.

— Если откровенно, Новруз, то скажу тебе: неведение — благо, но быть незнающим — все равно что сидеть в темном тесном ящике.

— Ай да сеид! Ты прав! Перед знающим незнающий — слепец!

Так в шутках и разговорах незаметно пролетело время. Солнце давно село. Мы собрали посуду и погрузили все на ослов, привели себя в порядок и направились в город.

Неярко светила луна. Воздух был чистым и прозрачным. Из леса слышны были крики сов, пряно пахло цветами и травами; ноги легко несли нас по дороге, мы летели словно на крыльях.

На следующий день, в пятницу, в школе не проводились занятия. В те годы воскресенье не считали общим днем отдыха, и по старинке пятница была нерабочим днем. Веселье, начатое накануне, продолжалось в школе. К нам присоединились наши, учителя. Мы пели, танцевали, шутили до самой ночи.

Всем так понравилась маевка у Иса-булага, что к концу мая мы снова отправились за город, на этот раз в Дашалты. В складчину купили баранину, зелень, тендырные чуреки и лаваш. И хоть с Дашалты у меня были связаны не очень приятные воспоминания, я был рад снова оказаться здесь. Высокая трава, разросшиеся шелковицы, кусты ежевики — все было ярко-зеленым, блестящим, вымытым утренней росой.

В тот день мы много играли в лапту. Каждый старался отличиться своим искусством: те, кто родился в Магавызе, хорошо бегали, уроженцы Кубатлы точно попадали в цель камнем, джебраильцы во главе с самим Гюльмали Джуварлинским ловко бросали и ловили на лету мяч.

От беготни и стремления отличиться мы довольно быстро устали. Конечно, давали себя знать усердные занятия в школе и трудности прошедшей зимы.

Мы перешли к спокойным играм. Здесь показали себя акдашцы, которые знали множество прибауток, присказок, загадок.

Мы так увлеклись, что не обратили внимания на исчезновение «родственников пророка». Они вернулись уже под вечер изрядно пьяными. Оказалось, что они тайком купили у крестьян-армян две бутылки тутовой чачи, которую распили в лесной чащобе.

Слушателя, который первым обнаружил, что они пьяны, сеиды долго уговаривали не выдавать их. Но такое разве утаишь? Все собрались вокруг провинившихся, а они с тупой настойчивостью, свойственной пьяным, утверждали, что очень нас всех любят и что выпили самую малость.

Кто-то посоветовал затолкать их в реку; чтобы хмель выветрился. Вода в реке была еще очень холодной, но нашлись охотники искупаться и окунуть туда пьяных. Когда их вывели под руки из реки, у них зуб на зуб не попадал, но выглядели они много лучше, чем в первый момент, и уже не заверяли всех в своей любви.

Наш повар, который влез в реку вместе со всеми, пробыл в воде дольше всех. За привязанность к воде его в школе давно прозвали «водяной птицей».

Он особенно негодовал на сеидов:

— Ашуг говорит: «Жажду праздника, чтобы я мог спеть!» Молла больше всего надеется на поминки, на которых за чтение молитв по усопшему ему положена мзда. А сеид во все дома в округе заглянет в поисках своей доли, которую ему обязан отдать каждый правоверный мусульманин.

Все смеялись, а сеиды на сей раз смолчали: возразить нечего.

Уже поздно вечером мы вернулись в Шушу. Заметно похолодало. С гор тянуло сыростью. Ребята разбрелись по дороге: одни уже у самой школы, а другие — лишь добравшись до окраины.

Повар с Керимом гнали ослов, нагруженных посудой, по большой дороге, стараясь не отставать от слушателей. Я добежал до школы быстрее всех, казалось — ноги мои в этот день не знали усталости, мог бы идти хоть на край света!

ПЕРВЫЕ ЭКЗАМЕНЫ

В начале июня нам сообщили, что к концу месяца закончатся занятия и из Баку приедет специальная комиссия экзаменовать нас. Выдержавшие экзамены, как снова заверили нас, поедут в Баку, в Центральную тюркскую партийно-советскую школу. А кто не сдаст экзамены, будет направлен на работу в свою деревню.

Все заволновались. Не жалея сил и энергии, мы занимались с утра и до вечера. Наши учителя помогали нам, проводили дополнительные занятия, устраивали опросы, напоминавшие будущие экзамены. Мысль о строгости бакинской комиссии приводила нас в трепет.

Наступили жаркие дни. С рассветом мы поднимались с постелей, чтобы, пока еще прохладно, успеть позаниматься до завтрака. А потом забирались на склоны близлежащих гор, ложились на траву и начинали повторять все то, что учили весь год. Иногда забывали про обед и ужин. Только вечерняя прохлада прогоняла нас в школу. Ложились спать в эти дни мы в два-три часа ночи. Некоторые от усталости засыпали за столами с книгами и тетрадями.

И вот двадцать пятого июня прибыла долгожданная комиссия. В ней было три человека. Двадцать восьмого июня начались экзамены, которые продолжались и в первые дни июля. Страхи наши оказались напрасными. Все слушатели партийной школы сдали экзамены и получили свидетельства об окончании партшколы. Мы поздравляли друг друга, радовались, что закончились наши предэкзаменационные мучения, печалились, что расстаемся на лето.

За день до своего отъезда в Баку Муслим Алиев вызвал меня к себе.

— Я договорился с членами комиссии и с уездным комитетом партии, чтобы до отъезда в Баку ты оставался и жил в партшколе. Принимая во внимание, что ты круглый сирота и что тебе некуда ехать, все расходы на твое содержание в летние месяцы берет на себя партийная школа. Уездный комитет выделил школе двадцать пять овец, поэтому Керим тоже останется, здесь, будет пасти наше стадо и готовиться к поступлению в школу. Вместе с ним будете караулить здание. Договорились?

Лучшего я и желать не мог. Он пожал мне руку, и мы простились.

Через несколько дней на летние каникулы разъехались учителя и слушатели. И мы остались с Керимом одни. Днем Керим пас овец, ослов, корову и двух буйволов, а я уходил в городскую библиотеку, где читал подряд все книги русских и турецких классиков литературы. Не хочу хвастаться, что все мне было понятно, но русские романы я читал с неослабевающим интересом.

Вечерами я занимался с Керимом.

В ОВЕЧЬЕЙ ШКУРЕ

Однажды утром мы получили письмо за подписью, управляющего делами уездного комитета партии:

«Овец, принадлежащих партийной школе, следует передать подателю этого письма, который перегонит их в горы».

Мы прочли письмо. Керим смотрел на меня, а я, на Керима. Распоряжение было каким-то непонятным. Если овец надлежало перегнать на эйлаг, почему это не поручили Кериму? Но приказ есть приказ. На обороте письма мы попросили расписаться человека, которого прислал управляющий отделом кадров. Керим помог выгнать овец из овчарни.

Прошло только два дня, как мы получили новое письмо:

«В связи с тем, что овец, принадлежащих партийной школе, отправили в горы, упраздняется должность чабана».

И снова мы не знали, что думать. Овец в школе нет, но есть два старых буйвола, корова и два осла. Кто же будет ухаживать за ними? Мы оба расстроились. Но вскоре я принял решение:

— Все остается по-прежнему. Ты пасешь то, что осталось. А продукты, оставленные на мою долю, будем делить пополам. И я буду с тобой заниматься, как и раньше.

Керим в ответ не сказал ни слова. Его молчание я понял так, что он не может принять одолжение даже от меня. Гордость не позволяла ему оставаться в школе после того, как его должность упразднили. Дело в том, что все заработанные деньги Керим отправлял своим сестрам и не оставлял себе ни гроша. Поэтому без школьной зарплаты он бы пропал.

Прошла неделя, и Керим сказал мне, что на три дня поедет к сестрам. Обещал скоро вернуться.

Я кормил животных, вспоминая с грустью свое пастушество. Потом шел в библиотеку и занимался до вечера. Иногда оставался в школьном здании и тогда подходил к роялю и одним пальцем подбирал незамысловатые мелодии. Днем на улице было оживленно и шумно, а по вечерам жуткая тишина и темнота окутывали дом. Я запирал двери на все замки и засовы, но страх иногда заставлял цепенеть. Шаги мои отдавались гулким эхом в коридорах большого пустого здания.

Я с нетерпением ждал конца каникулярного времени, чтобы поскорее поехать в Баку.

Однажды ранним утром меня разбудил громкий стук в ворота школьного двора. Я обрадовался, что кто-то вернулся в школу, и помчался вприпрыжку открывать ворота. Не успел я их приоткрыть, как меня оттерли четверо всадников и стали загонять на школьный двор отару овец: их было с полсотни. На одной лошади было навьючено четыре мешка с рисом.

Когда я попытался узнать, кто они такие, один из всадников указал плеткой назад. Я оглянулся и увидел Джабира, нашего секретаря школьной партийной ячейки.

Гостеприимство прежде всего. И я бросился ставить чайник на плиту, которую не разжигал с самого отъезда директора школы. Потом из оставшихся продуктов приготовил еду, не думая о том, что буду есть в последующие дни.

А потом, после некоторого колебания, я все-таки спросил Джабира, что привело его в Шушу. То, что я узнал, потрясло меня: оказывается, они приехали сюда по торговым делам, собираются кому-то перепродать отару овец и мешки с рисом!.. Джабир занялся куплей-продажей, — кто бы только мог подумать?!

Но я не стал ничего ему говорить, только поднялся, чтобы уйти из кухни.

— В чем дело? — удивился Джабир и обнял меня за плечи.

Я молча снял его руку с моего плеча и до конца завтрака не проронил ни слова.

А Джабир и его дружки как ни в чем не бывало погнали овец на базар, туда же повели и навьюченную лошадь.

Я не мог успокоиться. Пытался понять, как мог человек, проучившийся рядом с нами целый год в партийной школе — и бывший к тому же секретарем ячейки! — забыть все то, чему нас учили на уроках марксистской теории, и заняться торговлей? Неужели его грудь не жжет партийный билет, лежащий в кармане? Быстро же он отрекся от всего, что дорого и свято!.. Я вспомнил, какие речи он держал перед товарищами, принятыми в партию, наставлял их на правильный путь!

Только вечером удачливые торговцы вернулись в школу. И овец и рис перепродали с хорошей прибылью для себя. Хотели переночевать в школе, чтобы на рассвете уехать из Шуши. Из разговоров я понял, что через десять дней они собираются пригнать в Шушу новую отару.

Джабир по старой памяти ночевал в одной комнате со мной, а не с остальными. Он расхаживал по комнате, обдумывая, как расположить меня к себе.

— Я вижу, ты недоволен, Будаг. Но не тужи. В этот раз я не могу поделиться с тобой выручкой, но в другой — обязательно позабочусь, чтоб и тебе что-нибудь перепало, и твоя доля будет! Вот с этими деньгами, — он похлопал себя по карманам, — которые мы выручили сегодня, в следующий раз мы заработаем в четыре раза больше!

Слова Джабира ужаснули меня.

— Неужели тебя учили в нашей школе торговать? Я уже не говорю о том, что ты был секретарем партячейки! Собираешься ехать в Баку, заграбастав толстые пачки денег?!

— Слушай, Будаг, почему тебе всегда больше всех надо? Что ты суешь нос туда, где тебе не рады?

— Не знаешь разве?

— Нет! — И расхохотался. — Не строй из себя кисейную барышню. Подумаешь, нас не учили торговать! Но если в селе, где я живу, овцы продаются по одной цене, а здесь по другой, только дурак этим не воспользуется. И горожанам хорошо. Всегда на базаре свежее мясо.

— Ну, молодец! Придумал себе легкий заработок, идешь по пути купцов и торговцев, с которыми борется Советская власть!

— Слушай! Если сам не умеешь, отойди в сторону, не мешай другим! При чем здесь партия и партийные установки?! Я кого-нибудь обманываю? Приношу кому-нибудь вред? Обкрадываю?

— Не говори глупостей! Сам знаешь, о чем я толкую!

— Сразу видно, что ты начитался всяких книг за время каникул и совсем перестал соображать. Это жизнь! И надо ее принимать такой, какая она есть. Можно подумать, что ты сам никогда не ходил на базар и не знаешь, что там торгуют не одни только купцы и торговцы. Крестьяне тоже привозят свой товар на базар!

— Но ты занимаешься спекуляцией, Джабир!

— Если тебе хочется покрасоваться знаниями и новыми словами, найди кого-нибудь другого для беседы! А мне пора спать. — Он разделся и залез под одеяло. — Я устал, а на рассвете нам надо отправляться в путь. Дай мне немного отдохнуть.

Я рассвирепел:

— Если ты еще раз приедешь с такими же делами в Шушу, советую тебе не приближаться к партийной школе! Я не пущу тебя, слышишь? Не загрязняй двор школы своим поганым грузом! И не спи на школьной постели, торгаш и спекулянт! Ясно тебе?!

Откинув одеяло, он вдруг вскочил как ужаленный.

— Ты мне надоел! — Он стал собирать простыни и одеяло. — Не прикидывайся простачком! Я тоже в курсе твоих дел! Лучше скажи, где овцы, которых ты должен был с Керимом беречь как зеницу ока?

Я коротко ответил, что по распоряжению управляющего делами уездного комитета партии мы передали их присланному за ними человеку.

— Не знаю, по чьей записке и кому вы передали овец, а то, что их пригнали в наше село, я сам видел! А еще говорили, что их купили в Шуше!

— Не болтай попусту чего не знаешь! — крикнул я и достал бумаги, которые хранил под подушкой.

Джабир внимательно прочел письмо управделами и посмотрел расписку с обратной стороны письма.

— Расписка никем не заверена. Неужели ты думаешь, что найдется человек, который поверит вам?

— Надеюсь, найдется!

— Я иногда думаю, какой несчастной женщине ты достанешься в мужья, сколько горьких слез ей придется пролить, бедняжке! Ты ясный день способен превратить в черную ночь, Будаг. Испортил мне и сегодняшний вечер, так хорошо начатый.

Я молча погасил лампу. Джабир еще долго возился в темноте, расстилая простыни и укладываясь поудобнее.

Когда на рассвете он поднялся, я сделал вид, что сплю. Он одевался, а я думал: «Я комсомолец, а Джабир коммунист, почему же мы думаем по-разному, хотя учили нас одному и тому же?» Неожиданно Джабир наклонился ко мне и поцеловал в щеку. Я не успел что-нибудь сообразить, как он сказал:

— Ничего, когда повзрослеешь, поймешь свою ошибку. — И вышел из комнаты.

Когда стих во дворе шум, я вышел и запер ворота на засов. Поднявшись наверх, снова лег в постель. Тяжелые мысли не оставляли меня. Но с каждой минутой я все более убеждался в том, что правда на моей стороне.

Часа через два неожиданно вернулся Керим. Он привез зерно, масло, фасоль, мед, — теперь нам голод был не страшен!

Я рассказал Кериму о том, что произошло. Он помрачнел и расстроился из-за овец. Но изменить уже ничего было нельзя. Мы решили, что единственно разумное — заниматься. Нельзя упускать возможность для поступления Керима в партийную школу. Мы понимали, что если Муслим Алиев и Гюльмали Джуварлинский останутся в партшколе, они не забудут обещания, данного Кериму. А если в партшколе сменится руководство, то Кериму надо быть подготовленным не» хуже других.

Время от времени я вспоминал Джабира и удивлялся: когда у него могла появиться страсть к легкой наживе? В школе нам еды хватало, только иногда мы позволяли себе такое излишество, как шашлык у родника, не больше. А оказывается, Джабиру этого было мало…

Но мысли о наживе коснулись и нас.

В тот год фруктовые деревья в школьном саду принесли богатый урожай, и на грядках вызрели помидоры, баклажаны, стручковый перец, лук и фасоль. Если бы не каникулы, все эти богатства дополняли бы то, что нам выделяли власти из продуктов. Но школа пустовала, и было бы обидно, если бы поспевающие овощи и фрукты пропали.

И мы решили с Керимом собирать их и отвозить на базар. Так мы и сделали. Каждый день заполняли корзины, относили на базар, узнавали рыночные цены и продавали.

Когда накопилось довольно много денег, я спросил Керима:

— Что будем делать с деньгами? Не делить же их пополам?

Керим удивленно посмотрел на меня:

— Ты, надеюсь, пошутил, Будаг? Партийная школа сделала для нас так много, как такое может прийти тебе в голову? Это деньги школы.

— Ведь нам не по счету сдавали фрукты на деревьях и овощи на грядках, — решил я испытать Керима. — Никто и не вспомнит о плодах осенью.

Керим не на шутку взволновался:

— А разве надо перед кем-то отчитываться, чтобы не брать того, что тебе не принадлежит?! Ты как хочешь, а я не возьму из этих денег ни копейки. Да и тебе не советую!

Я прижал его к груди.

— Если бы ты сейчас согласился разделить со мной деньги, не знаю, как бы я жил дальше! Страшно думать, если такие, как Джабир, не одиноки! А тебя, Керим, я люблю, как брата! Давай будем назваными братьями!

— А мы уже давно с тобой братья, Будаг!

Мы сцепили мизинцы в знак братания — таков давний обычай у нас.

— А куда мы денем деньги? — тут же спросил Керим.

— Пока управляющий делами, который обманом вынудил нас сдать овец, сидит в уездном комитете, ему относить деньги нельзя. Если он отослал наших овец в свое село, кто ему запретит положить наши деньги в карман? Я помню, что директор всегда получал деньги для школы в уездном финотделе. Попробуем сдать их туда на счет партийной школы.

Керим одобрил мое предложение и заметно повеселел:

— Пойдем туда сейчас же!

Да, золотой парень этот Керим. Он не изучал с нами ни политическую экономию, ни основы марксистской теории, не читал книг Маркса и Ленина, а неплохо разбирался во многих главных вопросах жизни. Он был предельно правдивым и честным, никогда не кривил душой, говорил всегда что думает.

В финотделе без долгих проволочек у нас приняли деньги и сказали, что мы поступили совершенно правильно.

Но когда эти, сведения дошли до управляющего делами, он срочно прислал в школу комиссию из пяти человек. «Комиссия» собственноручно собрала оставшиеся на грядках овощи, забрала собранные нами накануне фрукты, навьючила на ослов и буйволов и увезла в уездный комитет партии. Один из них увел и корову.

Мы с Керимом просили дать нам расписку, но члены «комиссии» только отмахнулись.

Больше всего беспокоили Керима животные, отданные ему директором партшколы под опеку. Да, пастух остался без стада.

На следующее утро мы отправились в уездный комитет партии, чтобы рассказать о случившемся. Самого управляющего на месте не оказалось: сказали, что он уехал в село. Тогда мы зашли в бухгалтерию комитета партии.

Бухгалтер по имени Мурсал внимательно выслушал нас и сказал в сердцах:

— Мы давно догадывались, что он протягивает руки к тому, что ему не принадлежит. Но такого беззастенчивого грабежа даже я от него не ожидал! Приходите завтра, когда он вернется, — разберемся.

Понурые и огорченные, мы вернулись в школу.

— Подумай только, Будаг, наверно, он хочет свалить на нас пропажу школьного стада. Что будем делать?

— Как что? Бороться!.. Не волнуйся, так просто мы не сдадимся.

На следующее утро снова были в уездном комитете партии. Бухгалтер Мурсал первым зашел в кабинет управляющего делами, потом пригласил нас. Управделами сразу же набросился на меня:

— Кто ты такой, что намереваешься стать владельцем имущества партшколы?

— Я не собираюсь становиться владельцем, но хотел бы узнать, почему вы увели у нас сначала овец, а потом забрали все остальное?

— Я управляющий делами уездного комитета партии, и не мне перед вами, молокососами, отчитываться!

— А я слушатель партийной школы! И на мне лежит ответственность за сохранность имущества партийной школы!

Он сердито оглядел нас с Керимом:

— Если ты такой умный, так почему ведешь секретные разговоры при посторонних?

— А Керим не посторонний! К тому же именно он отвечает за всех угнанных вами животных!

— Так пусть он и говорит!

— Говорить будем мы оба, а вы напишите нам расписку в том, что угнали животных и присвоили овощи и фрукты, выращенные нашими руками!

— Да как ты смеешь так разговаривать со старшими?!

— Смею!

Управделами, наверно, понял, что просто от нас не отделается, что-то быстро написал на листке бумаги и протянул ее мне:

— На, бери!

Я вернул ему бумагу:

— Это отписка! Дайте официальную бумагу с печатью и подписью. И чтобы в ней было все перечислено по списку!

Он вытаращил на меня глаза; казалось, еще минута — и он закричит. Керим молча улыбался. Но я не отводил взгляда от выпученных глаз управделами. Тогда он начал писать список того, что забрал у нас, сердито вздыхая и охая.

Когда мы вышли на улицу, Керим остановился и посмотрел на меня с любовью.

— Теперь я знаю, что ты способен выдержать битву со львом! Ни за что бы не поверил, что эта лисица даст нам расписку. Ты молодец, брат!

Мне было важно это признание. Я молча улыбнулся, обнял его за плечи, и мы зашагали домой, в школу.

В начале августа, когда я был в городской библиотеке, в ворота постучали, и на вопрос Керима: «Кто это?» — последовал ответ: «Друзья Будага». Это был Джабир со своей компанией.

Людей, сославшихся на меня, Керим встретил гостеприимно. Поставил самовар, лошадей отвел туда, где раньше содержался наш скот, овец загнал в овчарню. Возы с мешками риса оставил во дворе школы.

К моему возвращению гости уже расположились на отдых. Джабир встретил меня во дворе. Я сразу все понял.

— Зачем ты приехал?

— А ты разве не знаешь?

— Я тебя предупреждал, чтобы ты близко не приближался к партийной школе со своими овцами и рисом.

— В конце концов, что ты так раскомандовался? Ты не директор этой школы! — Он тут же поспешил переменить тему разговора. — Керима нельзя узнать, как он вырос!.. И взгляд какой умный!..

— Деньги так затуманили тебе глаза, что не можешь узнать парня, которого не видел два месяца! — сказал я с издевкой.

— Разве в прошлый раз мы не договорились с тобой? Что же ты снова цепляешься ко мне, правдолюб?

— Ты притворился, что не узнаешь Керима, а на самом деле невозможно узнать именно тебя! Партиец, который выступал с пламенными речами перед слушателями, призывал их строить новую жизнь, ты сам заводишь батраков и ведешь прибыльную торговлю!

Он засунул руки в карманы галифе и посмотрел на меня снисходительно.

— Руководитель Советского правительства, вождь Коммунистической партии большевиков Владимир Ильич Ленин сам разрешил капиталистам и фабрикантам открыть фабрики и заводы. Он дал право бекам пользоваться своими землями, мельницами, оросительными арыками и колодцами, чтобы все приносило пользу нашему государству. А какой-то безвестный Будаг Деде-киши оглы запрещает все это! Кому же нам повиноваться? Кого слушать? За кем следовать? Уж не за тобой ли?

Я сразу вспомнил Вели-бека Назарова и как он объяснял Гани-беку политику нэпа. Но Джабир не стал слушать моих возражений и продолжал орать на меня:

— Ты сидишь здесь, не высовывая носа на улицу. Закопался в книгах и не знаешь, что творится в мире. Уже давно перестало быть зазорным желание разбогатеть и жить получше. Все стараются заработать побольше денег, и только ты сегодня проснулся! Нечего меня учить! И хорошее слово хорошо один раз!

— Недаром говорят, что полезному делу надо учиться три года, а для плохого и дня хватит!

Услышав наш спор, из дома вышел Керим. Мы замолчали. Керим, словно не замечая, что я зол, предложил пойти на Джыдыр дюзю, куда мы давно собирались.

Взошла луна и все осветила вокруг. Мы вышли за ворота. Когда были уже в самом конце спуска с нашей улицы, нас догнал Джабир и пошел рядом.

На Джыдыр дюзю легкий ветерок едва шевелил листья на деревьях. Одуряюще пахли цветы и травы, нагретые днем солнечными лучами, их пряный аромат даже слегка кружил голову. Несмотря на поздний час, на Джыдыр дюзю было, как всегда, много народу.

Я не мог понять, почему Джабир пошел вместе с нами. То ли ему было все-таки неловко за все, что он делал и говорил, то ли думал меня в чем-то переубедить.

Я был сердит на Джабира, но окончательно отталкивать его мне не хотелось. Может быть, он хочет найти путь к примирению? Что ж, я противиться не буду, если он осознает ошибки. Но он молчал.

— Братец Джабир, — неожиданно обратился к нему Керим, — хоть ты и старше меня, но я должен все же сказать тебе несколько слов. Ты не обижайся, но ты ведешь себя так, словно не нашего мира человек.

— Много себе позволяешь, чабан! О чем ты болтаешь? Что я такого натворил?

— Сейчас скажу тебе, не торопись. Тебе бы быть благодарным Будагу, что он остерегает тебя от совершения непростительных для партийца ошибок, а ты с ним споришь и ругаешься. Хорошо, что никто из посторонних этого не знает!

— Эй, ты, деревня! С каких это пор яйцо курицу учит?

— С тех самых, как я узнал, что такое коммунист.

Джабир хотел еще что-то сказать, но Керим остановил его взмахом руки:

— Коммунист должен быть светлее луны, ярче солнца. В жизни всегда так: плохое дело не останется безнаказанным. Так и тебя когда-нибудь прижмут к стене и спросят, чем ты занимался. Что тогда станешь говорить?

Джабир вспыхнул как спичка:

— Ну и ну! Любой невежда теперь учит! Что нового ты можешь сообщить мне, если еще не переступал порога школы, которую я уже окончил?!

— Жаль, что ты скоро забыл, чему нас учили в школе, — не выдержал я.

Мы вернулись домой и стали укладываться спать Джабир обратился ко мне с просьбой — он явно хотел помириться:

— Если ты и Керим не против, то мы и завтра переночуем здесь.

— Джабир-ага! — резко ответил я ему. — Чем скорее ты покинешь этот дом, тем лучше!

Он усмехнулся:

— Как говорится, вода в новом кувшине всегда кажется вкуснее. По всему видно, Керим тебе дороже, чем старый друг!

Я смолчал.

УЧИТЕЛЬСКИЕ КУРСЫ

Утром я постарался не встречаться с Джабиром и ушел из школы. Спустился в город не обычным (самым коротким) путем, а мимо базарной площади — по улице, ведущей к мечети Гехар-ага, и мимоходом заглянул во двор мечети. Там возле длинного низкого здания, где раньше помещались кельи учеников медресе, я увидел толпу молодых людей. Судя по виду, это были вовсе не будущие священнослужители. Тем более что медресе при мечети Гехар-ага власти давно закрыли.

Я поинтересовался, что это за люди, и мне сказали, что в здании бывшего медресе открылись летние курсы повышения квалификации для учителей карабахских сел.

Строго говоря, учителями этих молодых людей называть было нельзя. Они окончили трехклассные школы — наподобие той, в которой я когда-то учился в Вюгарлы, или посещали моллахану при местных мечетях.

Но после установления Советской власти в Азербайджане повсеместно стали открываться школы для детей крестьян и рабочих. Учителей не хватало. Поэтому этих малограмотных людей послали учителями в сельские школы.

Чтобы хоть как-то повысить уровень их знаний, нарком просвещения республики Дадаш Буниатзаде распорядился в летние месяцы проводить с ними занятия.

Кто-то окликнул меня. Я оглянулся — Ильдрым, мой дальний родственник и соученик по моллахане. Не виделись мы с ним с тех пор, как бежали от дашнаков по дороге, ведущей из Гориса в Нахичевань.

Теперь большинство вюгарлинцев вернулось к родным очагам. И только мне было не к кому возвращаться в Вюгарлы.

От радости мы с Ильдрымом не могли наговориться, вспоминали детство, близких, расспрашивали о родных и знакомых.

Часть курсантов жила в бывших кельях, а некоторых расселили по частным квартирам, которые снял для курсов отдел просвещения исполкома. Ильдрым тоже жил на частной квартире: в комнате жили десять курсантов.

Мы вышли в город и пошли по направлению к Джыдыр дюзю. Когда я рассказал Ильдрыму, что закончил партийную школу, сдал экзамены в Центральную тюркскую партийно-советскую школу и скоро уеду в Баку, он воскликнул:

— Советская власть — для таких, как мы с тобой, Будаг! Где бы мы были сейчас, если бы не новая власть? Умерли бы с голоду, не иначе!

Да, Ильдрым был прав.

Я пошел с ним к дому, где он квартировал. Там познакомился с новыми слушателями, все они были молодыми, безусыми юнцами, лет по восемнадцать — двадцать. На квартире в основном жили приехавшие из Курдистана; парни не робкого десятка, из тех, кто за словом в карман не полезет.

Они надеялись в самое короткое время научиться всему тому, что необходимо знать учителю начальной школы в деревне. И верили, что научатся. Занимались они по пять-шесть часов в день. На уроках вели себя примерно, как подобает солидным мужчинам.

Почти все окончили моллахану и начальную русскую школу и учительствовали в своих селах.

Сегодня пятница, поэтому слушатели были свободны. Узнав, кто я, молодые учителя обрадовались, стали выказывать мне знаки внимания, порывались повезти куда-нибудь на шашлык.

Надо сказать, что учителям, работавшим в Курдистане, в то время платили двойную зарплату по сравнению со всеми остальными, поэтому возможность зайти в чайхану или питихану была им по карману, чего нельзя сказать о слушателях нашей партшколы. Они обещали обязательно повезти меня на шашлык на Иса-булаг или Дашалты, а сегодня мы все вместе отправились в Чанах-калу, где в крепости размещалась чайхана.

В Чанах-кале выступал Хан. Он пел народные песни и мугамы, слушать его собирались любители со всей Шуши. Да и шашлык в чайхане был очень нежный и вкусный. Мы допоздна засиделись там. Сговорились в ближайшую пятницу поехать погулять и повеселиться в Дашалты.

Я пошел в партшколу, а они на свою квартиру.

СЕРДЕЧНЫЕ СЛОВА

Было темно, когда я вернулся домой. Стараясь не разбудить Керима, я на цыпочках прошел по двору и бесшумно открыл дверь.

— Не старайся, я все равно не сплю. Знал бы ты, как я беспокоился! Где ты был до сих пор?

Я объяснил. А потом спросил про Джабира и его дружков.

— Они как ушли утром, так и не возвращались. На прощание Джабир оставил мне мешок риса и просил передать тебе.

— Смотри, какой добрый! Не пожалел одного мешка из восьми!

Он не обратил внимания на иронию, прозвучавшую в моем голосе, и грустно промолвил:

— И месяца не пройдет, как ты уедешь, Будаг. Не представляю, как я останусь здесь без тебя?

— Приедут новые ребята, вернутся учителя, которых ты знаешь. Ты будешь окружен друзьями, Керим.

— Никто мне не заменит тебя, Будаг, — глухо ответил он.

Сердце залила жаркая волна: я понимал, что для Керима я самый близкий человек, роднее родного.

— Будем с тобой переписываться, Керим! И знаешь, надо писать друг другу все, без утайки! А на следующее лето куда-нибудь с тобой вместе поедем. Будем живы, как говорится, и на свадьбе друг у друга будем самыми почетными и желанными гостями, как родные братья!.. Правда, не знаю, как ты, но я еще не намерен обзаводиться семьей. Сначала — учеба! Когда получим специальность, укрепим положение, тогда можно и жениться!

— О какой женитьбе ты толкуешь, брат? — улыбнулся Керим. — Сначала надо обуться, одеться, обзавестись жильем… А то ни кола ни двора!

— Окончишь партшколу, тоже приедешь в Баку. В Центральной партшколе получим среднее и высшее образование, а потом уж… А ты как думаешь? Согласен со мной?

— Мне бы только поступить сюда!

— А о будущем не мечтаешь?

— Мечтаю, а как же! Конечно, поеду в Баку! Отец мне говорил, чтобы я непременно, если представится возможность, учился или на доктора, или на инженера.

— Скажу тебе по секрету, Керим, мне совсем расхотелось быть учителем.

— Да что ты, Будаг, у тебя просто учительский дар. За два месяца ликвидировал неграмотность у такого пустоголового, как я!

— Не прибедняйся! Усердного ученика учитель любит больше родного сына! — возразили.

— Когда я стану доктором или инженером, — сказал он мечтательно, — вернусь сюда и женюсь на простой крестьянке. Хочу, чтобы семья моя обязательно жила в этих краях.

— Но почему на простой крестьянке? Если станешь доктором или инженером, мне что-то не верится, что женишься на неграмотной крестьянке!

— Почему неграмотной? К тому времени все в селе будут грамотными, всюду ликвидируют неграмотность — и в городе, и в селе! — Тут он неожиданно расхохотался. — Ну и ну, размечтался!.. Еще не сеяли, не жали, не мололи пшеницу, а уже едим горячие чуреки!

— Все будет так, как ты говоришь, Керим! А помечтать никогда не мешает! К тому же кому, как не нам, думать о том, чтобы на нашей земле не осталось темных и неграмотных людей? И о женщинах мы должны позаботиться в первую очередь. И у тебя, и у меня сестры не знали счастливой жизни, будем заботиться о чужих сестрах… — Я неожиданно вспомнил, как выступал перед женщинами в клубе и чем это кончилось.

— Чему ты улыбаешься? — спросил меня Керим.

— Помнишь, как я выступал в женском клубе? До сих пор уши горят, как подумаю о том, как опростоволосился!

ТЫ МЕЧТАЕШЬ ОБ ОДНОМ, А СУДЬБА ГОТОВИТ ТЕБЕ ДРУГОЕ

Да, я мечтал о своем, но рок готовил новые беды.

Утром я проснулся позже обычного и с трудом заставил себя встать с постели. Я не мог понять, отчего так ломит и ноет во всем теле, будто меня избили. Превозмогая дурноту, я, как всегда, направился к городской библиотеке. Но идти не мог — ноги не держали. Тяжелая усталость навалилась на меня, я остановился передохнуть недалеко от базарной площади.

На заборе, к которому я прислонился, висели объявления и афиши. В здании той самой школы, где мы выступали со спектаклем «Права батрака» теперь показывали «Аршин мал алан» и совсем неизвестные мне пьесы: «Ага Керим хан Ардебильский», «Коварство женщины» и «Храпун».

«Хорошо бы как-нибудь выкроить время и пойти на спектакли», — подумал я. Но мысль эта не удержалась в голове — меня взволновало мое состояние: что со мной?

В висках гулко стучало, голова раскалывалась от боли, ломило поясницу, жар волнами подкатывал к сердцу.

Я понял, что надо попытаться, пока не поздно, вернуться домой.

Не помню, как я переступил порог школы, как разделся и лег в постель. Дремота навалилась на меня, от жара горело лицо.

— Ты, наверно, заболел! — с тревогой сказал Керим. — Чем тебе помочь?

— Если бы ты помассажировал меня, может, тогда стало бы немного легче.

Керим откинул одеяло с моей спины и стал энергично мять мои плечи, спину, поясницу, даже ноги. Он прошел вдоль всего позвоночника, разминая каждую мышцу своими сильными руками. Потом укутал меня, принес горячего супа и кормил, как маленького, с ложки. Заставив меня съесть полную тарелку, немного подождал, пока я не вспотею. А потом мягкой сухой тряпкой вытер и растер меня и снова укутал.

Я то проваливался в сон, то просыпался, чувствуя во рту горечь. И так до самого утра.

А утром попытался встать с постели, но не смог: не было сил. И снова задремал. Когда днем захотел поднять голову от подушки, у меня все поплыло перед глазами.

Керим неотлучно был со мной: то вытирал испарину со лба, то приносил еду или питье, то укутывал меня поплотнее, чтобы я пропотел.

Вечером в четверг я вспомнил, что на завтрашний день молодые учителя из Курдистана пригласили меня в Дашалты на шашлык. Не желая выглядеть обманщиком или неженкой в их глазах, я заставил себя встать. Мне показалось, что болезнь отступила. «Может, это была обыкновенная простуда?» — упорно уговаривал я себя. И действительно почувствовал улучшение и поднялся. Меня тянуло назад в постель, но я решил себя перебороть.

Керим уговаривал не идти.

— Ты простужен, — твердил он, — отлежись день-два, а шашлык от тебя никуда не уйдет!

— Дело не в шашлыке, Керим, ребята будут ждать меня, я должен идти, — упорствовал я.

Он проводил меня до дома, где квартировали мои новые друзья и, как я его ни уговаривал, вернулся в школу.

Когда фаэтоны выехали из города, я почувствовал, что снова горю. Снял пиджак, чтобы ветром чуть остудило, лицо.

Въехали в лес, и повеяло прохладой.

Фаэтоны остановились неподалеку от родника. Молодые приятели Ильдрыма взяли с собой двух ягнят. Пока они свежевали их, разделывали на шашлык и нанизывали на шампуры, прошло часа три.

Я почувствовал, что мне с каждой минутой становится хуже: ломило поясницу, появилась противная сухость во рту, от жара готова была расплавиться рубаха. Но я убеждал себя: «Не раскисай, возьми себя в руки, не порть ребятам веселье!» И усиленно показывал, что мне очень весело, что и я способен шутить и смеяться.

Задымился костер, шампуры с мясом дымились над жаром раскаленных углей. Началось пиршество.

БОЛЕЗНЬ

Я очень люблю шашлык, но ел в тот раз мало. Почувствовав сильную жажду, спустился к роднику и припал губами к холодной струе. И вдруг хворь, которая несколько минут назад не давала о себе знать, словно на время затаилась, вновь напомнила о себе. Я чувствовал, что жар, одолевавший меня несколько дней, снова охватил меня. Я словно горел в огне! И тут я пожалел, что зря не послушался Керима! Напрасно возомнил, что, если захочу, смогу прогнать болезнь из своего тела.

Я с трудом вернулся к костру и, наклонившись к Ильдрыму, сказал ему на ухо, что заболел. Он только приложил руку к моему лбу, как тут же вскочил на ноги. Я отошел в сторону, не в силах вдыхать запахи дыма и шашлыка. Словно туман застлал все вокруг и ватой заложило уши.

Очнулся я в фаэтоне, но кто был рядом со мной, как далеко мы были от города — не знал. Помню только, что всполошился Керим, когда фаэтон въехал в ворота партшколы. Я потерял сознание, а когда пришел в себя, то увидел над собой лицо Керима.

В эти дни то и дело я проваливался в сумрак сновидений, потом вдруг наступала ясность. Я кричал во сне и просыпался от своего крика, спасался от бегущих за мной собак и пробуждался, как только одна из них хватала меня за ноги.

Я бредил, и мне казалось, что кто-то душит меня, мой язык был тяжелым и не ворочался во рту. Иногда я шел над пропастью и едва сдерживал дыхание, боясь упасть.

Керим побежал за врачом, которому объяснил, кто я такой и что со мной происходит. Врач тотчас явился.

И снова меня взяла в плен болезнь. Сколько их уже было в моей жизни! И как в прежние разы, она свалилась на меня в самый неподходящий момент — накануне поездки в Баку!

Задумавшись над тем, отчего это все происходит, я обнаружил странную закономерность: чаще всего я заболевал в конце августа. Начало осени для меня — самый трудный период.

В больнице, куда меня направил врач, внимательно отнеслись к моим суждениям о регулярности повторения болезни, на сломе лета и осени. После осмотра врачи все записали и долго совещались по этому поводу.

Но так или иначе, лишь семнадцатого октября я начал ходить по застекленной веранде больницы.

А жизнь шла своим чередом. Закончились занятия на курсах повышения знаний для учителей сельских школ. Ко мне пришли Ильдрым и его приятели, с которыми мы пировали у Дашалты. Они попрощались со мной и пожелали здоровья. Чем еще они могли помочь мне?

Потом я начал получать письма от Керима из Ханкенди, куда теперь перевели нашу тушинскую партийную школу. С недавнего времени перестал существовать Шушинский уезд, главным городом уезда стал Ханкенди, расположенный в десяти километрах от Шуши, по дороге на Агдам. Раньше в Ханкенди располагался штаб русских войск, квартировавших на Кавказе, а потом штаб Красной Армии. Вскоре Ханкенди (его еще называли Штабом) переименовали в Степанакерт — в честь борца бакинской коммуны Степана Шаумяна; уезд вместе с близлежащими селениями и городками выделили в особую Нагорно-Карабахскую автономную область со столицей в Степанакерте.

«Брат! Пусть твои болезни перейдут к твоим врагам! Ведь ты не должен болеть, потому что ты хороший человек. Пусть болеют плохие люди. Если бы в тот злополучный день ты послушался меня, то и не случилось бы всего этого. Меня приняли в школу! Половина наших учителей — азербайджанцы. Директор — армянин.

Хвала аллаху, что свел мои жизненные пути с тобой. Ты так хорошо подготовил меня, что я занимаюсь не только не хуже, но и лучше многих в нашей школе.

Твой брат Керим».

Я радовался за Керима. А что занятия в Центральной тюркской партийно-советской школе идут без меня, наполняло мое сердце тоской и горечью.

«Как будет дальше?» — эта мысль не оставляла меня ни на минуту.

Однажды, когда я уже гулял не только по застекленной веранде, но и в больничном саду, ко мне пришли Имран и Гюльбешекер. Мехмандар-бек, который работал в этой больнице, сказал Дарьякамаллы, что я болею, и она рассказала Гюльбешекер.

Имран заметно постарел. Одежда болталась на нем, взгляд тусклый. Гюльбешекер тоже изменилась, но к лучшему: пополнела, похорошела, движения ее были плавными, медлительными. Она рассказала мне новости: у Дарьякамаллы родился сын, а Гюльджахан ожидает ребенка. О Вели-беке и Джевдане-ханум ничего не рассказывала, а я не спрашивал.

Имран с женой принесли мне небольшой казан, накрытый тарелкой, в котором был плов с цыплятами. В отдельной салфетке завернута зелень, в бумажных кулечках соль и перец. В чистом полотенце — чурек, свежий, горячий, только что из тендыра.

Я очень обрадовался, когда увидел Имрана: столько лет мы были рядом! Да и все, что они принесли, было как нельзя кстати: я выздоравливал, а больничной еды мне не хватало.

Гюльбешекер еще несколько раз навещала меня и каждый раз приносила вкусную, горячую еду: то голубцы, то жареного цыпленка, то еще что-нибудь.

Иногда я задумывался над тем, куда я денусь после больницы. В Шуше мне теперь негде жить, ибо школа переехала, Имран жил в доме Вели-бека… Он, вероятно, приютил бы меня на короткое время, если бы у него была вторая комната… К Гюльджахан или к Дарьякамаллы я не хотел обращаться с просьбой. Как бы обе они хорошо ко мне ни относились, не хотелось идти на поклон в дом купца или бека.

В одном из последних писем Керим прислал мне немного денег. После некоторого раздумья я решил отправиться сразу же в Степанакерт. Расстояние от Шуши до Степанакерта небольшое, в прошлом я не раз одолевал этот путь пешком, но я вынужден был взять фаэтон — за время болезни сильно исхудал и ослаб.

Десять километров по горной извилистой дороге пролетели незаметно. Вот и знаменитый мост, а вскоре фаэтон остановился у здания партийной школы.

Слушатели были на занятиях. Мне пришлось немного подождать, пока не объявят перерыв.

Не передать словами, как мне обрадовался Керим, мы обнялись и расцеловались. Я был счастлив, что вижу его.

— Ты, наверно, хочешь есть? — спросил меня Керим. — Прежде всего давай…

— Нет, Керим, прежде всего надо решить, где я буду сегодня ночевать, а потом уже все остальное.

— Но сначала скажи, что говорили врачи, провожая тебя.

— Знаешь, меня сразу осматривали три врача. Один приободрил меня напоследок: уверил, что со мной все в полном порядке. Другой предупредил, чтобы недели две я оставался в Шуше, а еще велел мне остерегаться чрезмерного перегрева и резкого охлаждения. Третий коротко отрезал: «Тебе нужно оберегать легкие!»

НОВАЯ ПОЕЗДКА

— Теперь, брат, не беспокойся! Главное ты сделал — нашел партийную школу, а в ней меня. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты был здоров! — Глаза Керима сияли от доброты и счастья.

В прошлые времена в Ханкенди было много караван-сараев, и при каждом непременно чайхана, в которой обыкновенно готовили пити.

— Сегодня я угощу тебя в чайхане! — сказал мне Керим. — Пойдем!

И мы пошли в ближайшую чайхану. Пока ели пити, а потом пили вкусный чай (каждый по два стакана), Керим рассказывал о своем житье-бытье.

Вышли, и вдруг Керим оживленно проговорил:

— У меня появилась мысль! Я отпрошусь у директора на несколько дней и повезу тебя к сестрам!.. Ты подожди меня здесь, я сейчас вернусь!

Ждать мне пришлось недолго. Минут через двадцать он вернулся довольный.

— Не будем здесь терять времени! Меня отпустили на пять дней, если выедем сейчас, у нас не пропадет ни дня!

В караван-сарае можно было взять напрокат лошадей. Так мы и сделали. Говорят, что «конь — крылья джигита», но, к сожалению, я давно уже не садился на коня, поэтому боялся опозориться перед Керимом. Но едва я опустился в седло, как забыл о всех своих хворях. Стройная гнедая лошадь, доставшаяся мне, была послушна моей руке. Я любовался тонкими ногами и небольшой вытянутой головой с полуприкрытыми большими темными глазами.

Мы предоставили лошадям самим выбирать, с какой скоростью спускаться со склонов, не подстегивали их на подъемах, не одергивали, когда они переходили на галоп.

Дул сильный ветер, он гнал пожелтевшие, пожухлые листья по дороге. Когда проезжали мимо лесных зарослей, ноги коней утопали в желтой листве. На оголенных ветвях деревьев висели налившиеся соком груши-дички, желтела перезревшая, почти прозрачная алыча.

В ущельях ветер ослабевал, было тепло и тихо, но на перевале он дул резко, пронизывая до костей.

Багровое солнце скрылось за вершиной Сорочьей горы, но еще долго алел горизонт над тем местом, куда упало солнце.

Мы продолжали путь по горным тропам и наконец добрались до небольшой деревушки, состоящей из полутора десятков домов. Яростным лаем встретили нас окрестные собаки, но выбежавшие из дома женщины прикрикнули на собак, и те примолкли. Это были сестры Керима. Женщины бросились целовать брата.

Собаки виновато завиляли хвостами. Керим назвал меня, и сестры радостно заохали: знали по рассказам и письмам Керима.

Я порядком замерз и надеялся, что нас сразу же поведут в дом, но женщины продолжали стоять на холодном осеннем ветру и, казалось, чего-то ждали. Вдруг из темноты к нам двинулся невысокий плотный молодой человек с черным бараном на плечах. Подойдя к нам, он, не произнеся ни слова, бросил к моим ногам связанного барана, выхватил из-за пояса нож и тут же его зарезал. Что ж, обычай… Такой чести в наших селах удостаивают человека, которого считают самым почетным гостем, дорогим и желанным для хозяев дома. Иногда барана режут у ног хозяина, когда он живым и невредимым возвращается из дальних странствий.

Ритуал жертвоприношения был завершен, и старшая сестра Керима, Гюльсум, пригласила нас к себе в дом. В центре горел очаг, дым от него уходил сквозь округлое отверстие в покрытии крыши. Окон в доме не было, свет проникал сквозь отворенную дверь и верхнюю отдушину.

Пока мужчины пили чай, женщины готовили мясо для шашлыка, тушили жаркое из баранины, жарили внутренности.

Агакерим, муж старшей сестры, тот, кто повалил барана у моих ног, был симпатичен мне. Он угощал нас с щедростью гостеприимного хозяина, одно кушанье сменяло другое, но самым замечательным был шашлык. После нескольких шампуров шашлыка мы съели еще по тарелке жаркого, потом пили кислое молоко, а после всего — чай с медом. Я даже не представлял, сколько могло в меня поместиться разнообразной еды.

Ночевать нас уложили в этом же доме. Здесь не было кроватей: на полу расстелили войлок, поверх положили толстые тюфяки. И тюфяки, и толстые легкие одеяла были набиты чистой шерстью и простеганы руками сестер Керима. Мы закутались в одеяла, и не успела голова коснуться подушки, как сон навалился на нас.

Утром я почувствовал небывалую легкость во всем теле, будто не я, а кто-то другой лежал в больнице всего несколько дней назад.

К завтраку на скатерть выставили кувшин со сливками, коровье масло, жареных цыплят, кормили нас так, точно боялись, что мы можем остаться голодными.

К обеду хозяин снова зарезал у наших ног барана. Но прежде чем это сделать, он обошел с ним на плечах вокруг каждого из нас, чтобы (такая примета) отогнать от нас беды, болезни и несчастья!

К вечеру нас пригласили в дом младшей сестры Керима и ее мужа — Оруджа.

Как и в доме старшей сестры, здесь тоже обе сестры были постоянно рядом с нами, старались угадать любое наше желание, предвосхитить любую возможную просьбу. Они все время что-то готовили, жарили, варили, стараясь поразнообразнее накормить.

Еще в те времена, когда я служил у Вели-бека, посылая меня на базар за молочными продуктами, Имран неизменно говорил мне: «Сливки и масло покупай только зарыслинские!»

Вот тогда я впервые услышал о селе Зарыслы. Мне тогда почему-то казалось, что Зарыслы большое село, наподобие нашего Вюгарлы. Но я ошибался. Если в моем родном Вюгарлы было пятьсот, а может быть, и семьсот домов, то в Зарыслы их было десять — пятнадцать. По большей части дома топились по-черному, так, как, это было в доме сестры Керима: в них было мало света, горящий очаг освещал лишь середину. Но местоположение села заставляло сердце биться сильней: со всех сторон поднимались пологие склоны гор, густо поросшие лесами, то тут, то там зеленели прекрасные пастбища с душистыми целебными травами, делавшими молоко коров особенно вкусным и жирным.

Люди здесь жили по старинке, новости доходили нескоро. Только в семье сестер Керима был человек, который учился в городе.

И утром следующего дня мне показалось, что я совсем здоров.

На третий день нашего пребывания в Зарыслы Керим сказал сестрам, что нам пора уезжать. Они никак не хотели нас отпускать, даже дети уговаривали меня: «Дядя, поживите еще у нас, погостите!»

Но, несмотря на уговоры, около полудня мы оседлали лошадей и покинули Зарыслы. Каждый из нас увозил по два хурджина, доверху набитые дарами добросердечных и щедрых сестер Керима.

К вечеру были уже в Степанакерте, подъехали к караван-сараю и вернули лошадей хозяину, а потом, перекинув хурджины через плечо, пошли к зданию партийной школы.

Керим освободил свой чемодан от вещей и начал укладывать в него большую часть того, что нам дали с собой в дорогу его сестры, только два кувшина меда и кувшин с жареной и залитой курдючным салом бараниной поставил в корзину, туда же уложил четыре вареных курицы. А мешок с чуреками и лавашем — в чемодан. Он отдал мне и две пары шерстяных носков с красивым цветным узором, связанных для него сестрами.

— Почему ты все это мне отдаешь? — с укором спросил я.

— Мне недолго съездить домой, — ответил он, — а где ты будешь это искать в Баку?

Когда все уложили, Керим пошел к фаэтонщику. Из Степанакерта до Евлаха регулярно отправлялись частные фаэтоны. Мы договорились, что завтра я поеду с ним, и внесли задаток.

Уже засыпая, Керим сонным голосом спросил:

— Говорят, что есть машина, которая летает, как птица. Аэроплан называется. Садишься и летишь куда захочешь… Врут, наверно.

— Есть, есть такая машина, — отозвался я. — Нам рассказывали о ней в школе. Когда-нибудь и мы с тобой сядем в аэроплан и полетим к твоим сестрам в Зарыслы!

— Нет, брат. — Мне казалось, что Керим улыбается, говоря это. — Зарыслы неподходящее место для аэроплана, там всюду горы, и барану негде разбежаться.

Ранним утром я покидал Степанакерт. Керим нес в руке чемодан, а я корзину. В караван-сарае фаэтонщик готовил фаэтон к дороге. Он взял из рук Керима чемодан и привязал его позади сидений. С нами в Евлах отправлялись еще двое. Мы расцеловались с Керимом, фаэтонщик взмахнул кнутом, и мы вылетели за ворота караван-сарая. В последнее мгновенье Керим сунул в карман фаэтонщику деньги и показал на меня: «Это за него вдобавок к задатку!»

Первая остановка была в Гарвенде: нужно было дать лошадям отдохнуть.

Чинары теряли свои последние листья. Ветер относил желтые листья, похожие на гусиные лапы, в сторону арыка, они плыли поверху, иногда цепляясь за корни деревьев, спускающиеся к самому берегу. Толстые ветви чинар сиротливо тянулись к холодному небу. Недаром говорят: деревом любуйся летом, а скот покупай осенью.

Фаэтонщик запряг лошадей. Мы уселись. Обтянутые резиновыми шинами ободья колес быстро вертелись, и фаэтон нес нас по мощеной дороге мимо незнакомых сел, пастбищ и лесов, все дальше и дальше.

А вот и Барда. Мы миновали этот небольшой старинный городок.

И река Тертер осталась где-то справа от нас. Солнце клонилось к закату. Постепенно наступали сумерки.

Рядом с дорогой бежали верстовые столбы. Потом впереди загорелось множество огней. Кто-то из моих спутников сказал: «Евлах!»

Радостно забилось сердце: мы приближались к цели нашего путешествия. Я неожиданно вспомнил, что отец называл Евлах «Караогланом». Почему так — я не знал. Волнения и радость сплелись воедино.

Все ярче горели огни впереди. Лошади замедлили бег, мы въехали в город; улица, по которой пролегал наш путь, была освещена электрическими фонарями. Я впервые в жизни видел электрический свет.

Фаэтон подвозит нас к вокзалу. Мне кажется, что он весь залит светом. Я благодарю фаэтонщика и направляюсь вместе с одним из попутчиков к билетной кассе. Я сую руку в карман, чтобы достать деньги, отложенные на дорогу, и обнаруживаю перевязанный веревкой пакет, а в нем сто пятьдесят рублей! Кто, кроме Керима, мог продумать так хорошо все детали моего путешествия?

Керим, Керим!..

ГОРОД, О КОТОРОМ Я ТАК МНОГО СЛЫШАЛ

В билетной кассе мы узнали, что до прихода поезда остается еще три часа. Попутчик кажется мне человеком опытным, осведомленным во многих вопросах. Он, видимо, не раз бывал в Баку. Мне льстит, что он оказывает мне внимание, а я, в свою очередь, проявляю свое уважение к нему.

Мы зашли в привокзальную чайхану, и впервые в жизни я угощал другого человека. Не беда, что за счет моего доброго Керима. Мы заказываем люля-кебаб и чай.

Оставив свои вещи на попечение хозяина чайханы, мы выходим прогуляться на перрон, где кроме нас много разного народа. Здесь, наверно, в обычае прогулка в ожидании поезда около поездных путей.

Я вспомнил отца и подумал, как бы радовался он моей поездке в Баку!..

Неожиданно послышался звон колокола со стороны, откуда должен был прибыть поезд. Я кинулся в чайхану, схватил свои вещи и выбежал на платформу. К моему удивлению, попутчик не проявлял никакого беспокойства.

— Не торопись, нам еще придется долго ждать, — сказал он. — Этим звонком ожидающим дали знать, что поезд вышел с соседней станции.

Сколько нового я узнал за сегодняшний день, теперь вот и это!..

Сердце замирало от предвкушения необычайности поездки на поезде. Впервые в жизни сяду в поезд, и он повезет меня в Баку.

«Если доеду благополучно, дам деньги первому же нищему, которого встречу!» — дал себе обет. А потом подумал: «А разве есть в Баку нищие? Неужели они там могут быть?!»

Мои мысли были прерваны попутчиком:

— Я смотрю, ты очень задумался… О чем же? К добру ли?

Я промолчал. Но он не отставал от меня:

— Как говорится в наших краях, найди себе сначала спутника, а потом ищи дорогу. Волею аллаха мы оказались с тобою спутниками, и ехать нам предстоит ночь и день. Поэтому не годится отмалчиваться! Скажи, что тебя гложет или беспокоит?

Я не был расположен к откровенному разговору, потому что сильно волновался, но он так пристал, что я обещал поделиться с ним, когда мы сядем в поезд.

— Не обижайся на меня, я с детства неразговорчив. Может быть, позже, в поезде…

— Что ж, я буду рад, если ты мне объяснишь причину своей задумчивости.

Но разговор наш был прерван страшным гулом, мне почудилось, что перрон под нашими ногами задрожал. Из темноты на нас надвигались два светящихся шара: со свистом и шипением, гудя и пыхтя, к платформе подошел поезд. Я остолбенел от неожиданности. А вокруг меня засуетились, забегали пассажиры, подтаскивая поближе вещи, кто-то кому-то что-то кричал, поднялась кутерьма и суматоха. Я тоже схватился за свой чемодан и корзину, но мой новый знакомый остановил меня:

— Не следует спешить, пусть вперед бегут нетерпеливые. Поезд без нас не уйдет.

Так и вышло: когда народ угомонился, мы прошли в вагон и заняли свои места. Вскоре послышались три удара в колокол, потом свисток, вагон дернулся и медленно начал свой разбег.

Привокзальная суета осталась позади, и хоть по перрону бегало много людей, наш вагон оказался полупустым. Мы оказались в купе вдвоем. Была уже ночь. За весь длинный тревожный день, полный новизны и неизвестности, я очень устал. Я лег на полку и попытался уснуть, надеясь, что мерное постукивание колес и покачивание вагона не помешают мне. Но возбуждение не проходило, в голову лезли всякие мысли, о сне не могло быть и речи. Я встал и вышел из купе в коридор. Прижавшись носом к стеклу, я вглядывался в мелькавшие за окном просторы, но тьма скрывала все. Я хотел, чтобы поезд мчался быстрее, мысли мои спешили впереди поезда.

Баку! Город, в который так стремился и о котором так мечтал мой отец!.. «Баку — город ветров!» — говорил он, и столько любви, восхищения и надежды было в этих словах, что мне не терпелось поскорее увидеть город, его Баку!..

Темным, неграмотным человеком отец приехал сюда, чтобы работать тартальщиком на промысле. Его непреклонный, неуживчивый, но справедливый характер очень скоро сделал его вожаком таких же, как он, трудовых людей, приехавших из сел и деревень в Баку. Отца заметили и подружились с ним люди, которые уже давно боролись, защищая права рабочих. С их помощью он стал сознательно оценивать события, совершающиеся в мире и на его родине. Даже в те годы, когда партийное поручение заставило его покинуть Баку, неразрывные нити продолжали связывать его с друзьями… И вот теперь я еду в Баку…

Вагон освещался стеариновыми свечами, прикрытыми фонарным стеклом. Мерцающий свет падал на наши лица, причудливые тени чуть колыхались на стене. Мой попутчик не спал, но уже не приставал ко мне с разговорами. Я снова прилег на свою полку и незаметно уснул.

Проспал я довольно долго, а когда проснулся, то увидел, что яркое солнце врывается в вагонные окна.

В середине дня поезд пришел в Баку. Мы распростились, мой попутчик тут же, у вокзала, нанял извозчика и уехал. А я пешком отправился искать Телефонную улицу, а на ней — дом бывшего миллионера Мусы Нагиева, в котором помещалась Центральная тюркская партийно-советская школа.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ПАРТИЙНАЯ ШКОЛА

Безо всяких происшествий я нашел нужный мне дом. У входа висела табличка с названием школы. Я попросил вахтера вызвать Новруза Джуварлинского.

Новруз обрадовался мне, но вместо приветственных слов обрушил на меня упреки:

— Слушай! Где ты был? Уже два месяца все занимаются! Никто не знал, жив ты или умер! Хоть бы написал, сообщил, что с тобою случилось!

Я объяснил, что болел и что мне выдали в шушинской больнице справку. Новруз прочел ее и тут же разработал план действий:

— Сейчас мы отнесем твои вещи ко мне в общежитие, а потом зайдем к директору партшколы. Пусть он ознакомится с твоими документами, но скажу тебе откровенно: мне что-то не верится, что он примет тебя, такой уж он человек!..

Новруз отнес вещи и остановился у порога директорского кабинета:

— Дальше иди один, я буду тебя ждать.

Что ж, Новруз оказался дальновидным. Правда, директор принял меня очень приветливо и внимательно прочел бумагу, выданную в шушинской городской больнице. Но тут же развел руками и сказал, что без указания отдела пропаганды Центрального Комитета партии принять меня не может. И выпроводил. Мы пошли с Новрузом на прием в отдел пропаганды ЦК. На мое счастье, первым человеком, который встретился нам в коридоре, был заведующий отделом пропаганды Шушинского городского комитета партии, тот самый, кто давал мне направление в шушинскую партийную школу.

Я кинулся к нему и рассказал, что со мной произошло. Он тут же начал улаживать мои дела. А уже через полчаса вручил мне письмо на имя директора Центральной школы.

Директор что-то написал на письме, полученном из ЦК, и сказал:

— Принимаю тебя с условием: если до Нового года не сумеешь догнать товарищей, вынуждены будем тебя отчислить.

«Чтоб я — да не сумел?!» — подумалось мне. И я заверил директора, что догоню и перегоню своих товарищей.

Я навсегда сохранил в памяти этот день — двадцать девятое октября.

Вечером наравне со всеми я ужинал в столовой партийной школы, а потом занял свою койку в общежитии.

В Центральной партийно-советской школе учились не только молодые люди моего возраста, здесь были и сорокалетние, и совсем пожилые люди, принимавшие деятельное участие в революционной борьбе. Я подумал: если бы был жив мой отец, он непременно бы пришел сюда учиться, его место было здесь!.. Раз ему не суждено было заниматься в этих стенах, то я не подведу его, достойно займу его место!

Рядом с теми, кто пришел учиться в партийную школу с промыслов и заводов, неприятное впечатление оставляли выходцы из Южного Азербайджана, «с той стороны». В давние времена они прибыли в Баку, овладели здесь профессиями высококвалифицированных рабочих. Они подчеркивали всем своим видом избранность и исключительность своего положения, старались держаться особняком, посещали занятия не регулярно, а выборочно. В общежитии занимали отдельные комнаты, в столовой сидели за отдельными столами. А иногда даже требовали себе особой пищи, третируя поваров и заведующего нашей школьной столовой.

Я никак не мог понять, как уживаются в этих людях партийная сознательность с избалованностью, присущей бекам или господам, и почему наш строгий директор так попустительствует им?

В те годы наболевшие вопросы решались на открытых собраниях партшколы. Они проводились по самым разным поводам чуть ли не каждый день, а иногда и дважды.

Я заметил, что на каждом таком собрании обязательно выступал хотя бы один представитель Южного Азербайджана. О чем бы ни шла речь — об улучшении питания слушателей, о наведении порядка в общежитии, о подготовке вечера самодеятельности, — представитель группы «с той стороны» неизменно сводил речь к одному: мол, все было бы хорошо, но, к сожалению, товарищи слишком увлекаются собственными делами — едой, жильем, танцами; успокоились, совершив революцию у себя, и вовсе не думают о революции на всем Востоке. «Вы задержали революцию на три года минимум!» — упрекали они нас.

Мы переглядывались с усмешкой, пытаясь найти среди нас тех, по чьей вине случилась эта задержка. К счастью, ни один из выступавших не называл имен виновных. Своей псевдореволюционной демагогией они вызывали обратный результат: их речи никто всерьез не воспринимал, а только посмеивались втихомолку.

Директор нашей школы, человек культурный и образованный, старался не вступать с ними в излишние споры, словно побаивался их.

Зато заместитель директора по учебной части Джалил Мамедзаде, которого все любили и уважали за ум и энергию, не давал спуску демагогам. Живой, темпераментный, прекрасный оратор и собеседник, он ярко выделялся среди всего преподавательского состава партийной школы. Резко и остро осаживал тех, кто пытался ввергнуть слушателей в бесцельные споры о задержке революции на Востоке.

«Революцию не экспортируют!» — однажды сказал он. С некоторых пор группа выходцев из Южного Азербайджана избегала выступать на собраниях, где присутствовал Джалил Мамедзаде.

В начале тысяча девятьсот двадцать четвертого года для слушателей партийной школы было получено новое обмундирование. По какой-то причине формы для всех не хватило. Начались споры, кому в первую очередь выдавать обмундирование. По приказу нашего директора была создана комиссия, которой предстояло решить, кто больше всех нуждается в одежде.

Когда комиссия собралась на свое первое заседание, один из «южных» (по имени Изатулла), который был заводилой большинства споров, тут же внес предложение, что одеждой в первую очередь должны быть обеспечены рабочие, как передовой отряд рабочего класса. Другие члены комиссии стояли на той точке зрения, что в партийной школе все на одинаковом положении — и рабочие, и крестьяне. Поэтому главным фактором при раздаче одежды следует считать нужду в ней.

Но Изатулла с пылом доказывал, что рабочий класс — ядро Коммунистической партии и опора Советской власти, и мы совершим ошибку, если оденем «мелкобуржуазную стихию» (так он называл ребят, приехавших на учебу из деревень и сел), они-де подождут.

Что тут поднялось! Батраки и выходцы из беднейших крестьянских семей готовы были драться за оскорбление, нанесенное им Изатуллой.

Так бы и длились споры, если бы не вмешались товарищи сверху. Вопрос разрешился ко всеобщему удовольствию: через два дня поступила новая партия обмундирования, и все слушатели партийной школы были обеспечены.

Учащиеся содержались за счет государства: общежитие и питание были бесплатными, кроме того получали стипендию — десять рублей в месяц, и еще каждому на месяц выдавали десять коробок папирос и четыре куска мыла. Некоторые, получив даром папиросы, начинали курить и постепенно пристрастились к курению. Я же курево продавал, чтобы купить недостающую одежду. А мыло собирал.

В школе выходила стенная газета. В клубе был большой зал и хорошая сцена.

Я активно включился в работу почти всех кружков — драматического, музыкального и хорового, да к тому же еще писал заметки в стенгазету. Черновики заметок я сохранял, а когда газету вывешивали, то я с пристрастием сличал свой текст с тем, что напечатали. Если обнаруживал, что меня поправили или что-то сократили, я придирчиво выяснял — почему. Бывали и обиды, но работа в стенгазете научила меня краткости и точности изложения мысли.

В школе учились и женщины. И как это случается всегда, слушатели влюблялись, женились, у них рождались дети. Бывало и так, что учиться приходили вместе муж и жена. Когда в семье появлялся ребенок, мы сообща обсуждали имя, которое следует дать малышу. В те годы появились совсем новые, нетрадиционные имена. Например, одного малыша мы нарекли Тарихом (История), другого назвали Инглаб (Революция). Об этом я написал заметку в республиканскую газету «Коммунист». Кто знает, может быть, именно с того времени начали давать эти имена своим детям не только слушатели нашей партшколы…

Для меня публикация в центральной газете явилась событием, дала уверенность, что я могу не бояться посылать информации и в другие газеты.

Вскоре меня напечатали в газете «Молодой рабочий» («Гяндж ишчи») и в выходившей в Тифлисе на азербайджанском языке газете «Новая мысль». И снова мне показалось, что наконец я нашел свое призвание.

Однажды неподалеку от базара я встретил вюгарлинца; вспомнили наше село, земляков. Я расспросил о наших родственниках, о его семье. Знакомый поделился тем, что пишут ему родственники из села: в Зангезуре сейчас тяжелое положение, трудно с продуктами и мануфактурой, по-прежнему идут распри между мусульманами и армянами — дают себя знать отголоски былых событий; совсем нет азербайджанских школ, в армянские школы детей мусульман берут неохотно, а девочек в немусульманские школы родители вообще не пускают. Участь маленьких девочек заслуживает сострадания — с малолетства их готовят для того, чтобы лет в четырнадцать-пятнадцать поскорее отдать замуж.

Меня так расстроил разговор с земляком, что я тут же сел и написал статью в газету «Ени фикир» («Новая мысль»).

Газета не только опубликовала статью, но и направила в Зангезурский уезд специальную комиссию. Появление в Вюгарлы и других селах комиссии из Тифлиса заставило многих интриганов — поджигателей розни — призадуматься.

За комиссией, присланной газетой, прибыла следующая — на сей раз из Закавказского крайкома ВКП(б). Результаты проверки показали, что на этот район обращается мало внимания. Зато сразу же было решено открыть несколько школ для детей мусульман; были присланы квалифицированные учителя, бедняцким хозяйствам выделили скот, зерно и инструменты.

Меня хвалили, что я своевременно привлек внимание партийных товарищей к трудностям в Зангезуре.

Так увлекла меня моя новая деятельность, что я остыл ко всему остальному.

Вначале я думал показать свое умение в театральном кружке. Мне льстила похвала окружающих, что я лучше всех исполняю женские роли. Но в драматическом кружке обнаружились настоящие таланты, и это отбило у меня охоту ходить на занятия драмкружка. К тому же здесь совсем не требовались исполнители женских ролей — их играли сами слушательницы, и довольно неплохо.

И петь мне расхотелось. Раза три я посетил хоровой кружок, но и здесь увидел, что появились певцы, намного превосходящие меня. Я расстроился и перестал приходить на занятия.

Долгие размышления привели меня к мысли, что больше всего пользы я принесу, если все свое время отдам выступлениям в печати.

Однажды я зашел в редакцию газеты «Коммунист» с новой статьей. Секретарь отдела «Колонка рабочего» Неймат Басир неожиданно спросил у меня:

— Ты получаешь гонорары?

Я не знал значения слова «гонорар» и не ответил.

Через несколько дней, когда меня записывали в члены клуба журналистов, секретарь клуба Акиф Кязимов (он одновременно работал в редакции газеты «Коммунист») спросил у меня:

— Какой будешь платить вступительный взнос? Какой гонорар был у тебя в этом месяце?

У Неймата Басира я постеснялся спросить, что такое «гонорар», а у Акифа все-таки спросил:

— А что это значит?

— Гонорар? Деньги за материалы, за статьи, которые были у тебя опубликованы.

От удивления я не знал, что говорить.

— А разве за то, что нас печатают, еще и деньги платят?

Акиф рассмеялся:

— А как же! Пойди в бухгалтерию и узнай, что тебе причитается!

В бухгалтерии на меня была, оказывается, заведена специальная карточка — проверили и выдали мне пятьдесят рублей. Я не ожидал, что так много денег получу за, казалось бы, легкий и приятный труд.

Впервые в жизни я получил плату за свое литературное творчество. Это укрепило мои планы на будущее: писать — вот чем я должен заниматься!..

Иногда я пробовал сочинять стихи. Они напоминали баяты, которые мы сочиняли в детстве; хоть в них был и размер, состоящий из одинакового количества слогов, и рифма, я понимал, что это не настоящая поэзия, и не относил свои пробы пера в редакцию газет.

Уже свыше года выходил в Баку толстый литературный журнал «Маариф ве медениет» («Просвещение и культура»). Потом, в последующие годы, название журнала несколько раз менялось, пока не утвердилось окончательное название «Азербайджан».

Поговаривали о том, что будет выходить новое издание по линии профессионального клуба журналистов.

В те годы у читающей публики пользовались большим успехом стихи, написанные в классическом стиле восточной поэзии, и отдельными книгами выходили стихи великих классиков-поэтов нашего народа, собранные знаменитым тогда ученым — Салманом Мумтазом.

И в журналах, таких, как «Коммунист» и «Шарк гадыны» («Женщина Востока»), целые полосы отводились под публикации новых стихов. Но скажу честно, стихи эти мне не нравились, они казались слишком далекими от волновавших всех нас, и меня в том числе, событий.

Особенно часто я встречал имена Балагардаша Муршида, который подписывал свои сатиры псевдонимом «Сожалеющий», и Бадри Сеидзаде.

Однажды в «Литературной странице» я прочел стихи «Краски», но, надо признаться, мало что понял. «Все в жизни — краска, как покрасишь — такой цвет и будет». Вот, в сущности, смысл стихов. Но в них был подтекст! Наш преподаватель по общественным наукам Зейнал Гаибов на одном из занятий вместе с нами разобрал эти стихи и сказал нам, что они несут в массы пессимизм, лучше таких стихов не читать.

Множество наших книг (а мы не пропускали ни одной — читали все) были написаны под сильным влиянием турецкой литературы. Незаметно мы сами стали вплетать в свою речь немало турецких слов. Но на торжественных вечерах все с удовольствием декламировали стихи нашего великого Сабира, написанные сочным народным языком, которые без труда заучивались наизусть. Это были стихи, близкие нам по духу: стихи о рабочих, о женской доле, о родном крае, о школе. Особенным успехом пользовались гневные строки о тех, кто равнодушен к бедам и страданиям народа.

Я часто посещал спектакли Государственного драматического театра и помещавшегося на Приморском бульваре театра под названием «Сатирагит». Здесь часто проводились литературные вечера.

Довольно известный в то время поэт Алиага Вахид демонстрировал умение в сочинении стихотворных, экспромтов на заданную тему или рифму. Его выступления вызывали бурю восторгов. Иногда знаменитые актеры драматических театров, такие, как Гаджи Ага Аббасов и Мирза Ага Алиев, выступали с чтением стихов классиков нашей литературы.

Спектакли и литературные вечера, в которых слышалась народная речь, и произведения выдающихся мастеров поэтического слова, незаметно вели борьбу с засорением нашей речи турецкими словами.

Особую роль в те годы играл замечательный журнал «Молла Насреддин», главным редактором которого был прекрасный писатель Джалил Мамедкулизаде (его псевдоним — Молла Насреддин). На страницах журнала велась постоянная работа по очистке нашего языка от чуждых влияний. Мамедкулизаде высмеивал людей, которые для выражения своих мыслей пользуются вычурными арабскими, турецкими и фарсидскими словами, ленясь найти в родном языке слова, понятные простому народу. В коротких юморесках он развенчивал любителей выспренней речи — кое-кого из интеллигентов, которые стараются хоть таким образом отличиться от простолюдина.

Журнал «Молла Насреддин» влиял на весь жизненный уклад тех лет. Мир печати был сложным, клубы и читальни — шумными, в них спорили до хрипоты, а газеты и журналы — захватывающе интересными.

Среди молодых литераторов постоянно возникали и так же скоро распадались литературные группы и сообщества. Одни превозносили турецкую литературу и рьяно защищали ее от нападок тех, кто поклонялся западным прозаикам и поэтам. Были группы, которые желали приблизить литературный язык к народному, изучали фольклор, песни ашугов. Их не оставляли в покое те, кто стремился к развитию литературного языка. «Примитив!» — кричали радетелям за народность языка. А представителей других групп упрекали в том, что язык их произведений сух и напоминает канцелярский.

Между литературными группировками шли постоянные споры, ожесточенные схватки. Как бы там ни было, но они помогали настоящим поэтам и писателям оттачивать мастерство.

Мы внимательно следили за событиями, разворачивающимися в мире. В то время у всех на устах были разговоры по поводу прокладки в городе трамвайных путей, обсуждался ультиматум лорда Керзона, воинственные выступления Ллойд-Джорджа и Чемберлена… Страна наша крепла, и это озлобляло ее противников.

Созывались митинги в рабочих районах нефтяного Баку. На заводах, промыслах, в рабочих поселках принимались многочисленные резолюции о «защите нашего отечества до последней капли крови от происков врагов!».

На митингах принимался текст приветственных телеграмм Ленину, чье здоровье вызывало тревогу и опасения. Вождю желали полного выздоровления и скорейшей возможности «встать у руля партии и государства».

Общие собрания часто принимали постановления крепить дисциплину труда на нефтяных промыслах, многие из которых были восстановлены или только недавно вступили в строй.

Слушатели школы часто ходили на такие собрания и митинги.

Это было тревожное время. Горы нашего края очищались от банд и разбойничьих шаек. Жизнь постепенно входила в размеренную нормальную колею. В деревнях открывались школы, медицинские пункты. Сирот, бездомных и беспризорных, ютившихся на задворках и под большими котлами для варки кира, которым заливали крыши, постепенно собирали в приюты и детские дома, где их отмывали и одевали, кормили и лечили, убеждая в том, что Советская власть — это их родная власть.

Наши слушатели не раз выступали перед бывшими беспризорниками, рассказывая им, чего может достигнуть человек, если будет учиться.

Мужское общежитие нашей партийной школы находилось на первом этаже главного здания школы на улице имени Двадцать восьмого апреля, переименованной так в честь дня, когда в Азербайджане установили Советскую власть. Ранее эта улица называлась Телефонной. А женское общежитие — в клубе Али Байрамова на улице Полухина. Но все собрания, торжественные вечера и концерты проводились в главном здании, где была и кухня и столовая.

Кормили нас обильно и вкусно. Белый хлеб стоял в тарелках на обеденных столах, и каждый ел сколько хотел. Слушатели шутили: «Мы живем при коммунизме!»

Столовая была своего рода клубом, где мы обсуждали злободневные новости, веселились.

Самым интересным событием последнего времени был пуск бакинского трамвая. За всеми столами разговоры велись только об этом. Но не только в школе — во всем городе обсуждалось это городское нововведение. Даже в театре «Сатирагит» сочинили прибаутку. «О спаси-упаси от трамвая!.. Он гудит, и звенит, и шумит! Когда ждешь — не дождешься его, а как проскочит мимо — беги, догоняй, не то убежит!» И что-то еще в таком духе. Но именно стихи о трамвае не пришлись по вкусу зрителям, все возлагали большие надежды на этот вид городского транспорта, — на фаэтоне далеко не всякий мог позволить себе поездку, а трамвай был доступен каждому.

Зато другие выступления «Сатирагита» были встречены горячо: о пренебрежении в некоторых учреждениях к людям, которые не знают никакого другого языка, кроме своего, о завышенной цене на керосин в городе, где его производят, о нехватке врачей в деревне, куда не желают уезжать выпускники медицинского института, о волоките в разных организациях, о засилии невежд, о хулиганах, доставляющих массу хлопот бакинцам.

Театр всегда битком набит. Назавтра темы представления живо обсуждаются на Приморском бульваре, на базаре, в коридорах учебных заведений.

На меня особенно большое впечатление произвел литературный вечер, на котором читали стихи знаменитого в те времена революционного турецкого поэта Тевфика Фикрета: «Да, у гнета пушки есть, есть крепости и бомбы! Но и у нас найдется чем дать отпор врагу: несгибаемые руки, есть могучие кулаки, испепеляющий гнев, от которого никому не увернуться!»

* * *

Прошло довольно много времени, а от Керима не было вестей. К тому же я сам был очень занят — приходилось много заниматься, чтобы выполнить условие, поставленное мне директором школы: непременно догнать остальных. Мне надо наверстать упущенное и вместе со всеми сдать экзамены. И я, конечно, закрутился и забыл, что не ответил. Кериму, а он с такой заботой проводил меня в Баку… Но почему молчал он?..

Однажды ко мне подошел Джабир (тот самый, кто в летние месяцы пригонял скот и привозил рис в Шушу на продажу) и протянул письмо — грязное, замусоленное, словно оно долго где-то валялось:

— Получай, братец твой прислал!

Я хотел спросить, отчего письмо в таком виде, но промолчал, спрятав в карман.

Джабир ждал, что я скажу, а потом, улыбнувшись заискивающе, промолвил:

— Слушай, Будаг! Давай не будем ссориться! Каждый по-своему солнце видит, не будем вспоминать прошлое!

— Я с тобой не ссорюсь, — буркнул я, но про себя решил, что письмо от Керима читать при Джабире не стану.

— Сегодня пятница, уроков нет, пойдем на базар, что на Кубинской площади! — предложил Джабир, явно желая со мной помириться.

Я еще никогда не был на Кубинке, но много о ней слышал (говорили, там можно купить все — от иголки до верблюда (насчет верблюда, конечно, шутили), к тому же не хотел отказывать Джабиру, если он сам шел на примирение, и я молча кивнул.

Уже наступили холода, но на Кубинке было жарко: народ двигался так тесно, что приходилось продираться, чтобы хоть что-то увидеть.

Основная торговля должна была вестись Центральным кооперативом, но увы!.. Он не мог конкурировать со спекулянтами. Молодой парень, торговавший в ларьке кооператива, выглядел не на своем месте: куда ему тягаться со старыми, опытными перекупщиками, злыми и хитрыми как волки!

Меня снова поразил Джабир: он выискивал на базаре конскую упряжь и уздечки, тюль и марлю, иголки и булавки, молотки и клещи, мучные мешки и пряности — имбирь, шафран, корицу. Интересовала его и ношеная мужская одежда.

— В такой холод притащились сюда, а ты покупаешь черт знает что! — сказал я в сердцах.

— Это ты ничего не понимаешь! Когда ты садишься на коня с такой упряжью, то и выглядишь джигитом, и твой конь кажется красивее! А за аршин тюля можно с легкостью получить живую курицу. На иголки, нитки, булавки и марлю выменяешь все, что надо на зиму. Понимаешь, недотепа, что за один мешок для муки я спрошу два фунта вымытой шерсти. За ношеный пиджак можно в деревне получить двадцать рублей, а здесь за него просят копейки! А деньги, вырученные за брюки, помогут мне огородить двор в селе. Уж про молоток и клещи тебе, надеюсь, объяснять не надо! Не только с лихвой окуплю все расходы, но и заведу себе добрых знакомых!..

Я с сожалением смотрел на Джабира. «Да, — думал я. — Он не изменился. Год проучился в шушинской партийной школе, год учится здесь, а все у него на уме: как бы подешевле купить — подороже продать. Нет чтобы заняться, чем-то дельным, подумать о благе других!»

Джабир, казалось, не видел моих укоризненных взглядов, он упрямо лез ко мне в друзья. «С чего бы это?» — думал я. Но скоро понял причину его настырности: он занят своими махинациями, времени на учебу у него совсем нет. Хоть я и позже начал заниматься, но успел догнать своих товарищей и успешно справляюсь с заданиями, которые давались на уроках для всех; приближались зачеты, и Джабиру нужна помощь в подготовке к ним! Вот для чего он и решил восстановить со мной дружбу! Преуспеть в учебе за чужой счет — на это он мастак!..

Но я это понял не сразу, а через некоторое время, а тогда на Кубинке я решил с ним поговорить:

— Джабир, если дело пойдет так дальше, ты плохо кончишь!

— Да брось ты, ну что плохого в том, что я покупаю кое-что для своих земляков? Они будут только благодарны мне. Клянусь аллахом, земляки просили меня купить для них несколько уздечек и мешков. В селе невозможно достать, ты это сам не хуже меня знаешь!

— Ты десять минут назад говорил совсем другое!

— Какая тебе разница?! Что ты, больше всех хочешь знать? Я не ворую, а покупаю на свои деньги! Меня дома ждет невеста. Должен я как следует свадьбу сыграть или нет?! Всю свою жизнь моя мать жила в нищете. Могу я теперь, когда революция победила и пришла Советская власть, подумать о том, чтобы моей семье жилось лучше?

— Ты получаешь за учебу стипендию, кормежку, одежду, папиросы, мыло. Разве этого тебе мало?

— Ты спрашиваешь, мало или нет? А чего сам меняешь папиросы на одежду или носки?

Я не знал, что ему сказать. Когда мы вернулись в школу и Джабир укладывал купленные вещи в мешок, я увидел, что в мешке уже сложены ранее приобретенные уздечки и мешки для муки.

— Ты изучал политэкономию вместе со всеми и должен знать, — не сдержался я, — что спекуляция является замаскированным воровством!

Тут уж он разозлился:

— Не удивляйся, но мне тебя жаль, Будаг! Тебе будет трудно жить. Когда-нибудь тебе здорово попадет за те слова, которыми ты разбрасываешься! За твою глупую принципиальность, помяни мои слова, кое-кто свернет тебе шею!

Я молча вышел в коридор и достал из кармана письмо Керима, которое так и не удосужился прочесть, ругаясь с Джабиром.

«Дорогой брат! Прости меня за долгое молчание. Я был занят в последнее время. Не хотел тебя расстраивать и писать о тех бедах, которые свалились на мою голову. Дело в том, что управляющий делами Шушинского горкома пытался оклеветать нас с тобой, свалив на меня и тебя вину за исчезновение школьной отары и животных, да еще обвинил в спекуляции дарами школьного огорода и сада. Подумай только, на что способен этот подлый человек! Как хорошо, что мы с тобой сохранили все расписки. Первое время меня многократно вызывали в разные организации. Но потом разобрались с расписками и отпустили. Меня столько раз заставляли приезжать в Агдам, что я отстал в учебе, и здесь нет человека, который, подобно тебе, помог бы мне.

А этот аферист, который присвоил себе школьных баранов, ослов и все остальное, работает преспокойно в Агдамском партийном комитете.

Да будет моя жизнь тебе принесена в жертву, дорогой брат!

Когда в газете я встречаю твое имя, сердце мое становится как скала! Я с гордостью показываю всем твои статьи. Меня спрашивают: «Кто он тебе?» И я отвечаю: «Это мой брат!» Все мне завидуют. Твое имя все время у меня на языке, мысли о тебе не выходят у меня из головы. Береги себя, брат! В городе один не ходи, будь осмотрительным. Не делись с каждым встречным своими тайнами. Сердце твое чисто, ты всем веришь, поэтому будь осторожен. Мы живем в прекрасное время, это так. Но дурных людей еще предостаточно, примером может служить наш общий знакомый из Агдама.

Говорят, что в Баку есть люди, которых называют жуликами, и что они ловко лезут в карманы, влезают в чемоданы и опустошают их. Будь внимательным и еще раз береги себя!

Будем здоровы — летом встретимся в наших горах.

Целую тебя.

Твой брат Керим».

Я задумался. Доберусь я когда-нибудь до этого финансиста!.. А тут еще и Джабир!.. И этот называет себя членом партии!.. Но достойны ли они носить это светлое звание? И как раскусить, кто есть кто, отличить их от других, честных и преданных нашей идее, нашему делу?

«Жаль, — подумал я, — что в партию сумели протиснуться нечистоплотные. Интересно узнать, надолго ли они останутся в ее рядах? Наверное, нет. Как щепки и мусор морские волны выносят на берег, так и могучие силы партии отметут эту нечисть от себя!»

Джабир пользовался тем, что я не мог отказать ему в помощи в подготовке к зачетам и экзаменам. Он часто приходил ко мне и просил объяснить то, что он или пропустил, или не понял.

Как-то он проговорился, что завидует мне и в том, что мои статьи публикуют газеты.

— Здорово везет некоторым! И не скажешь, что вчера был батраком! Посмотри, какую большую статью написал!

Я, конечно, не оставил его слова без ответа:

— Ведь ты член партии с двадцатого года. Как же ты не знаешь, что Советская власть — это власть батраков? Моя власть — меня и печатают!

ТРАУР

Ежедневно мы поднимались в семь утра, а в восемь уже заканчивали завтракать и шли на занятия.

Однажды в январе, когда в классах уже начались уроки, дежурный по школе обошел все учебные помещения и сообщил, что всем надо немедленно собраться в клубе.

Смутная тревога вкралась в сердце. Мы понимали, что просто так нас бы не сняли с занятий.

В просторном зале партийной школы собрались все — и слушатели, и преподаватели, и технические работники школы. Голоса гулким эхом отдавались под сводами зала.

В глубине сцены стоял стол под кумачовой скатертью. Дверь в зал открылась, и по проходу быстро прошли и поднялись на сцену директор партийной школы и секретарь Центрального Комитета компартии Азербайджана Алигейдар Караев. Нас не могло удивить появление в школе Алигейдара Караева; этот выдающийся деятель нашей партии был частым гостем у нас: выступал с обзорными лекциями по международным вопросам, вникал в дела, связанные с подготовкой будущих партийных кадров республики. Всегда веселый и жизнерадостный, сегодня он был суровым и мрачным.

Зал замер, когда Караев подошел к краю сцены. Он долго стоял молча, словно не находил нужных слов. Тревожные предчувствия не обманули нас.

— Товарищи! Я принес вам черную весть. Вчера ночью скончался товарищ Ленин…

Мы все знали, что Ленин тяжело болен. Давно уже печатались бюллетени о состоянии его здоровья. В газетах первым делом мы искали сообщения о Владимире Ильиче. Последнее время в этих сообщениях говорилось, что Ленин чувствует себя лучше, высказывались предположения, что он скоро сможет работать. И вот…

Я уже не слышал, что еще говорил Алигейдар Караев. Думы унесли меня к тем, кого я потерял за эти годы: к отцу, матери, сестрам, их детям… В этом ряду родных и близких теперь стоял и Ленин. Как и тогда, когда опускали в землю тело моей матери, так и сейчас я почувствовал себя осиротевшим навеки. Но тут до меня донеслись последние слова Караева:

— Не слезами, не стонами мы встретим эту горестную весть. Мы еще больше сплотимся вокруг партии Ленина.

Все запели «Интернационал».

В тот день никто из слушателей не спустился вниз. Остыл обед, заветрился хлеб, до позднего вечера никто не прикоснулся к еде.

Когда все уже спали, я вышел в коридор и примостился на подоконнике. Сердце жгла боль невосполнимой утраты, стихи сами собой ложились на бумагу. Я понимал, что они очень несовершенны, но не писать не мог.

«Ленинские идеи заменили нам Коран, Талмуд и Библию. Пробудились от вековой спячки народы…»

Вскоре после смерти Ленина Центральный Комитет партии объявил ленинский призыв. Когда я заполнял анкету и писал заявление, я подчеркнул, что не могу, не имею права жить отдельно от своей партии. Рекомендации мне надо было получить у пяти коммунистов, принятых в партию не позже восемнадцатого года…

На следующее утро после выступления Караева я отнес свои стихи в газету «Молодой рабочий», и они были опубликованы.

И еще одно стихотворение я написал в память о нашем вожде. Эти стихи я послал известному деятелю и писателю Мамед Сеиду Ордубады. Он благожелательно отнесся к этим моим наивным стихам, в которых каждое слово было рождено кровью сердца. И это стихотворение было напечатано (с помощью Ордубады).

Бакинские рабочие постановили дать имя Ленина старому нефтяному району Балаханы и ткацкой фабрике, принадлежавшей в свое время миллионеру Гаджи Зейналабдину Тагиеву. Одну из центральных бакинских улиц, городскую библиотеку, площадь, школу также назвали именем Ленина.

Я понимал, что, вступая в ряды Коммунистической партии, я беру на себя трудные обязательства, что жизнь моя станет сложнее. В партийной организации нашей школы меня приняли единогласно. Теперь предстоял прием на расширенном пленуме городского комитета партии.

Прием в партию в связи с ленинским призывом состоялся в помещении бывшего Маиловского театра. Сорок два человека готовились предстать перед строгой комиссией старых большевиков и революционеров. Каждый должен был подняться на сцену театра, рассказать вкратце о себе, ответить на вопросы членов комиссии. Потом выступали те, кто дал рекомендацию.

Вызвали меня. Я решительно поднялся на сцену: передо мной уже приняли двадцать шесть человек, и первое волнение улеглось. Мне предстояло ответить на вопросы товарищей — я был к этому готов.

Не успел я вкратце рассказать свою биографию, как из-за стола, стоявшего на сцене, раздались голоса: «Ясно! Довольно!» Сразу же за мной встал рекомендовавший меня Савалан Ширинов. Его речь была такой темпераментной, что отпала необходимость в других выступлениях.

Секретарь горкома, обращаясь к залу, спросил, нет ли у товарищей каких-либо, вопросов.

И тут поднялся пожилой человек. Он назвался Мамедъяровым и спросил:

— Пусть товарищ ответит, был ли он когда на промыслах, где, как мы только что узнали, работал его отец?

Меня это и самого мучило, я так и не собрался на промысел, где столько лег проработал отец. Делать было нечего, пришлось говорить правду:

— Я собирался поехать на промысел, но так и не успел… — Мне было стыдно, ведь и мать, умирая, просила меня об этом.

— Это плохо, что не успел!.. Но вопрос я задал неспроста. Дело в том, что я прекрасно знал отца Будага — Деде-киши Ата-киши оглы, мы вместе работали в Бинагадах у Манташева до того дня, когда партийная организация отправила его с поручением в Зангезур. Хоть он и не был коммунистом, но выполнял поручения нашей организации. Из Зангезура, где сложились тяжелые условия, он присылал нам свои сообщения. Мне хочется подчеркнуть, что у Будага, о котором так хорошо отзывались товарищи, есть прекрасный пример для подражания!

Ко мне были еще вопросы: где сейчас живет бек, на которого я батрачил? Я ответил, что он остался в Шуше. Кто-то спросил, собираюсь ли я возбуждать дело против бека, который эксплуатировал меня? Я ответил, что, окончив партийную школу, я собираюсь трудиться на пользу Советской власти, а что-нибудь предпринимать, чтобы наказали бека, я не собираюсь.

Вопросы были исчерпаны, и председатель собрания поставил на голосование вопрос о моем приеме в партию. Приняли меня единогласно.

Пленум, посвященный ленинскому призыву, закончился поздно вечером. Когда я вернулся в общежитие, ребята встретили меня в коридоре с поздравлениями, волнение и возбуждение не оставляли меня. Встречавшие жали мне руки, говорили хорошие слова, а я был опьянен успехом. Поздравил меня и Джабир.

— Что же ты скрывал, что ты сын старого революционера? — спросил он, заложив руки в карманы галифе.

— Ни от кого я этого не скрывал, а только кричать об этом на всех перекрестках не собираюсь! Я и сам батрак!

Джабир недоуменно пожал плечами, удивляясь моей горячности:

— Но ты хоть знаешь того человека, который говорил о твоем отце?

— Знаю только, что когда-то под диктовку отца писал ему письмо.

— Почему же ты после пленума не подошел к нему?

— Неудобно было…

— Неудобно! Без петуха и утро не настанет! — зло проговорил он. — Человек от своего блага отворачивается!..

Я не понимал причины злости Джабира, а он, все еще засунув в карманы руки, раскачивался передо мной на носках.

— Что ты пристал, Джабир? Уже поздно, пошли спать!

— Подумаешь, знаменитость! Я к нему, видите ли, пристаю! Написал две заметки в газету и думает, что он лучше всех! Не слишком задирай нос, Будаг! Как бы самому плакать не пришлось!

— Я нос не задираю! Лучше думай о своих делах…

— Каждый доволен своим умом! Но только обижайся на себя, Будаг! Запомни: я не из тех людей, которые дважды повторяют одно и то же!

Джабир вдруг круто повернулся ко мне спиной и, хлопнув дверью, ушел. Я следил за ним. Он направился в отсек, где жили семейные пары. Спустя некоторое время я решил заглянуть к Шириновым: хотелось еще раз поблагодарить Савалана за его рекомендацию, он так хвалил меня!

Сона и Савалан Шириновы вместе со своим первенцем Тарихом занимали маленькую комнатку. Но всегда здесь было многолюдно: у них постоянно собирались земляки.

Сона приветливая хозяйка и никогда не отказывала в помощи тем, кто хотел отметить свой день рождения или какое-нибудь торжество праздничным ужином. Бесконечные чаепития, наверно, утомляли добрых хозяев и их маленького сына, но они никогда не выказывали неудовольствия. Сегодня, как и всегда, здесь царила непринужденная, дружеская обстановка.

Все пили чай. Савалан посадил меня рядом с собой, Сона тут же поставила передо мной стакан чая. Я заметил в углу Джабира: он хмуро уставился в свой стакан.

— Знаете, ребята, давайте сфотографируемся на память! — предложил неожиданно Савалан. — Чтобы у каждого на всю жизнь осталась карточка!

— Лучше отложим до весны, — тихо отозвался Джабир.

— Но почему весной лучше фотографироваться, чем теперь? — удивился Савалан. — Зачем на потом оставлять то, что можно сделать сегодня?

— Кто не может управиться с ослом, бьет его попону, — неожиданно вмешался я. — Кого нельзя уговорить в малом, того и в большом не уговоришь.

Сона с удивлением посмотрела на меня:

— Вы что, поссорились с Джабиром, Будаг?

Неожиданно подал голос Джабир:

— Мы как-нибудь сами разберемся, Сона.

— Почему сами? — остановил его Савалан. — Как говорится, одной ладонью хлопка не сделаешь! Мы здесь все свои люди, рассказывайте, в чем дело?

Я посмотрел на Джабира: его лицо ничего не выражало. Тогда я собрался с духом и начал рассказывать о том, чем занимался Джабир в Шуше во время каникул, и о том, какие покупки он делает на Кубинке. Я не умолчал и о наших спорах по этому поводу.

Все подавленно молчали, стараясь не смотреть на Джабира. Наконец Савалан тихо спросил:

— Джабир, это правда?

— Из-за такой ерунды столько разговоров!

— Ничего себе, ерунда! Да как ты можешь так думать?! — вскричала с возмущением Сона. — Разве к лицу члену партии, слушателю партийной школы заниматься спекуляцией и торговлей?!

— Через год, когда ты окончишь школу, тебя пошлют на ответственную работу, — вмешался снова Савалан. — Тогда каждый человек в твоем окружении будет внимательно следить за твоими поступками и словами, одни будут учиться у тебя, другие выискивать твои недостатки. Если люди увидят, что твои глаза разбегаются при виде наживы или легких денег, они не смогут тебя уважать. И еще я хочу сказать, что ты зря обижаешься на Будага. Будь на его месте другой, и твое дело давно бы уже разобрали на партийной ячейке. Пока не поздно и обо всем этом знаем только мы, десяток коммунистов и комсомольцев, собери купленные уздечки и мешки и отнеси в горкомхоз. Придумай там что-нибудь; мол, нашел, и передай в общее пользование. Если ты с нашим решением согласен, то и дело с концом. А теперь миритесь с Будагом.

Джабир не сдвинулся с места, молча смотрел под ноги. Савалан подал знак мне, я поднялся и протянул Джабиру руку, а потом подошел к нему и обнял за плечи. И вдруг все увидели, что Джабир плачет.

* * *

Прошло десять дней. Меня вызвали в горком и вручили кандидатскую карточку.

— Желаю тебе в скором времени стать членом партии, — сказал секретарь горкома, пожимая мне руку.

Теперь я участвовал во всех делах партийной ячейки. Раз в неделю мы созывали собрание. Четыре-пять вопросов в повестке дня и «разное». Откровенно говоря, я не очень понимал разницу между «главными» и «разными» вопросами. Случалось, что именно в «разном» решались основные наши дела: например, вопрос о состоянии столовой, о редакторе стенной газеты, о делах клуба.

Однажды на собрании было высказано предложение: хорошо бы товарищам, у которых имена взяты из Корана, носят религиозный смысл и не соответствуют духу времени, заменить на новые. Собрание вызвало необыкновенный интерес. Многие комсомольцы вняли предложению, приняв новые имена: один стал Октябрем, другой Инглабом (Революцией), третий Байраком (Знаменем), четвертый Вижданом (Совестью); еще появились имена: Адалет — Справедливость. Седагет — Верность, Хошбахт — Счастливый (а были Аллахгулу — Раб божий, Орудж — Пост, Ислам и еще что-то в этом роде).

В газете «Молодой рабочий» появилось сообщение о нашем собрании и о тех комсомольцах, которые взяли новые имена.

НА ЛЕНИНСКОЙ ФАБРИКЕ

Партийная организация нашей партшколы была тесно связана с комсомольской. Я принимал участие во всех делах комсомольцев.

В начале марта в Азербайджане был объявлен поход по ликвидации неграмотности. Комсомольцы партийной школы приняли участие в этом важном движении. Всех вас направили в различные районы города, меня — на фабрику имени Ленина.

Председателя фабкома на месте не оказалось. Меня встретил мрачный, небритый человек, который, узнав о цели моего прихода, сообщил, что большинство мусульман, работающих на фабрике, неграмотные.

— А скольким рабочим вы можете помочь? — спросил он меня.

— Все зависит от того, сколько человек поместится в классе.

Теперь я понимаю, что мой ответ был наивным, и меня прощало только одно — моя неопытность.

Мы прошли в соседнее помещение, и я увидел в большой комнате ряды парт, черную доску и карту полушарий земного шара на стене. Я сосчитал — в комнате поместилось двадцать парт, значит, сорок учеников. Если я научу стольких неграмотных разбирать алфавит и хоть что-то писать арабскими буквами, это будет великое дело.

— Класс приготовил фабком, — глухо проговорил мой сопровождающий.

— Вполне подходящий для занятий. Если ваши товарищи будут приходить регулярно и вовремя, я берусь за установленный срок научить начальной грамоте сорок человек. Начнем прямо с завтрашнего дня. Думаю, мы могли бы собираться в семь вечера. Пусть каждый принесет с собой карандаш и две тетрадки, а вы позаботьтесь, чтобы положили кусочек мела у грифельной доски.

— Завтра пятница, никого на фабрике не будет, поэтому начнете с субботы.

— А вы сами тоже работаете здесь, на фабрике? — спросил я его.

— Моя работа заключается в том, чтобы встречать незнакомых людей, вроде вас, показывать им, что нужно, и выполнять просьбы.

— Странные обязанности, — невольно вырвалось у меня. — Могли бы такими поручениями занять человека помоложе вас. Простите, если обидел…

Он промолчал. Казалось, что его мучает какая-то забота и он говорил со мной через силу. Расспросить бы его, но неловко обращаться к немолодому уже человеку с назойливыми вопросами.

В комитете комсомола мне сказали, что наши занятия с неграмотными должны продолжаться три месяца. Каждый, кто включился в кампанию по борьбе с ликвидацией неграмотности, обязан подготовить двадцать пять человек. Пообещали, что выполнившие обязательства будут отмечены в городской газете.

В пятницу после обеда, который, как всегда, состоял из тарелки супа, в которой возвышалась огромная кюфта, приготовленная из рубленого бараньего мяса и риса, я зашел к Савалану. Здесь собрались его земляки кубатлинцы. В этот день мы решили сфотографироваться.

Савалан незаметно завоевал авторитет среди слушателей школы. Он был членом партии с восемнадцатого года, проявил себя как храбрый и верный человек во времена борьбы с мусаватом. Его рассудительность и справедливость заставили нас считать его аксакалом. Приятно было сфотографироваться с ним на память.

Когда фотограф рассаживал нас и показывал, кому где стоять, Джабир взял меня за руку и предложил, чтобы мы встали рядом. Я с радостью согласился.

Фотография располагалась на той же улице — Двадцать восьмого апреля, что и наша школа. К сожалению, Сона с нами пойти не смогла: проснулся маленький Тарих. Мы не стали ее ждать и направились фотографироваться «мужской компанией».

Я, как и остальные ребята, был рад, что на память останется карточка, на которой мы вместе с Саваланом.

* * *

В субботний вечер я отправился на фабрику — на первый свой урок. Но занятий в тот день не было: покончил с собой человек, который встретил меня в прошлый раз на фабрике. Оказалось, что с его дочерью дружил какой-то комсомолец, он воспользовался неопытностью молодой девушки и обесчестил ее. Отец девушки предложил парню жениться, но тот ответил отказом. «Ты — отсталый элемент, — сказал он отцу девушки, — и враг свободной любви! Пока на земле существуют такие отцы, молодежь не сможет быть счастливой!»

Отец ушел из жизни, так как не смог вынести позора, выпавшего на долю дочери…

Мне было искренне его жаль, но помочь, увы, никто уже не мог. Правда, на следующий день я написал гневную статью в журнал «Молла Насреддин» под заглавием «Маклер свободной любви» и подписался псевдонимом «Горемычный». Статья вызвала горячие споры среди рабочих фабрики. Начались розыски парня, а уже через несколько дней его нашли в Дагестане, куда он сбежал, узнав о самоубийстве.

На фабрике состоялся показательный суд: негодяю вынесли строгий приговор — три года тюрьмы! Конечно же его исключили из комсомола.

Многие осуждали меня за разглашение тайны. Пожилые люди, отцы дочерей, говорили, что каждый бы поступил так, как отец девушки. Но среди молодых нашлись такие, которые ничего зазорного не видели в поступке парня: «Что тут страшного? Ну, встречались, ведь не на каждой жениться!» Были и такие, которые во всем винили девушку: «Не захотела бы — ничего бы не произошло! Надо самой думать о последствиях! Отцами завещано беречь свою честь и честь семьи больше жизни!» А некоторые просто отмалчивались.

И для меня эти разговоры были полезны: я понимал необходимость и важность журналистских выступлений.

ПЛОДЫ МОЕГО ТРУДА

Я считал потерянными дни, когда мне не удавалось прочесть книгу или написать что-нибудь. Я все больше приходил к мысли, что надо беречь время. Не успеешь оглянуться — а годы прошли, караван уже далеко, а ты остался ни с чем на дороге.

Кроме собственных занятий много времени у меня отнимала вечерняя фабричная школа. Все мои ученики были взрослыми людьми, не было ни одного моложе двадцати лет. Как я и просил, на занятия они принесли карандаши и тетради, к тому же ни один не опоздал. Это приободрило меня: я понял, что они (так же, как и я) хотят побыстрее покончить с неграмотностью.

С первых же минут моих объяснений я увидел, как трудно научить неграмотного человека писать и читать по-арабски. От написания арабских букв с точками или без них совершенно меняется звучание, а с ним и значение слова. Одна и та же буква в начале слова пишется так, в середине — по-другому, в конце слова — совершенно иначе.

Возможно, будь мои ученики помоложе, не обременяли бы их домашние заботы и хозяйственные дела, учение не отнимало бы у них столько сил и давало бы лучший результат. Да и опыта у меня было маловато для такого трудного дела. Но я не отступал от поставленной цели.

Значительно веселее и легче проходили уроки арифметики. Здесь сказывался жизненный опыт большинства, смекалка, давнее умение подсчитывать в уме траты и заработанные деньги.

Однажды мы получили книги, и занятия пошли успешнее. Вначале было оговорено, что уроки будут продолжаться по четыре часа три раза в неделю. Но я условился с учениками и приходил в школу еще дважды на три часа. Уже в марте ученики порадовали меня первыми настоящими успехами: я был счастлив, что они без ошибок пишут целые фразы!..

Приближалась четвертая годовщина установления Советской власти в Азербайджане. Слушатели второго курса рассказывали, что в прошлом году в этот день школа выезжала за город на маевку. Мы готовились провести и нынешний майский праздник за городом.

В эти же дни вошла в строй трамвайная линия. Вагон звонко бегал по первой бакинской линии. Его украшали красные транспаранты!

Город готовился к празднику. В газетах печатались отчеты об успехах на нефтяных промыслах, страна с каждым днем получала все больше нефти.

Погода заметно потеплела. По вечерам все больше людей гуляло по Приморскому бульвару. Сюда доносились песни с пароходов, совершавших прогулочные рейсы вдоль берега. В Черном городе, в Белом городе, на Баилове, в Биби-Эйбате, Бинагади и Сабунчах проводились торжественные собрания, и везде перед трудящимися выступали секретари Центрального Комитета и Бакинского горкома.

Двадцать седьмого апреля в клубе партшколы состоялось торжественное собрание, на котором с речью выступил секретарь ЦК Коммунистической партии Азербайджана Рухулла Ахундов. Его выступление было интересным и касалось разных сторон нашей жизни.

Второго мая партшкола в полном составе выехала на маевку в сад рабочего поселка неподалеку от Бинагади. Ради маевки вместо обычной обеденной кюфты нам приготовили шашлык. Слушателей даже угостили вином. Савалан и Джабир уговаривали меня попробовать вина, но я наотрез отказался. Ребята подшучивали надо мной, но я не взял в рот ни капли: не лежала у меня душа к спиртному.

Еще не улеглись разговоры по поводу маевки, как меня неожиданно вызвали к директору партшколы. Я помнил об условии, которое он мне поставил. Но в том, что я нагнал своих товарищей, ни я, ни другие не сомневались, поэтому меня удивило приглашение директора. Но с первых слов я понял, что речь идет о другом.

— Товарищ Будаг, ты не только смог догнать своих товарищей в установленные сроки, но за эти месяцы одолел всю двухлетнюю программу нашей школы. Она была, конечно, рассчитана на людей с меньшей подготовкой, чем у тебя. Да к тому же твое усердие и способности сыграли немаловажную роль в твоих успехах. — Он улыбнулся и помолчал, я не прерывал его. — Центральный Комитет принял постановление лучших выпускников нашей школы направить на трехмесячные курсы по подготовке лекторов для уездных партийных школ. Я думаю, ты вполне отвечаешь всем требованиям, поставленным отборочной комиссией, и на эти курсы решено отправить в числе других и тебя. Как ты на это смотришь?

Я был счастлив и сказал, что постараюсь оправдать доверие, оказанное мне. Вскоре были объявлены имена всех, кого посылают на курсы, в том числе и мое.

А в конце мая специальная комиссия бакинского политпросвета подвела итоги кампании по ликвидации неграмотности. Все мои сорок учеников выдержали испытания. Моя педагогическая работа была отмечена грамотой ЦК комсомола Азербайджана, а также партийной, профсоюзной и комсомольской организаций фабрики имени Ленина.

ЛЕКТОРСКАЯ ГРУППА

В первых числах июня начали работу курсы, на которые был послан я вместе с лучшими выпускниками нашей партшколы. Для слушателей наступили каникулы, а у нас продолжались занятия.

Курсы размещались в районе пригородных бакинских дач — на северном берегу Апшеронского полуострова, в селении Мардакяны. Просторный дом бывшего миллионера-нефтепромышленника Мухтарова ждал курсантов.

Мы поездом приехали в Сураханы, а там пересели на старенькую «кукушку» и доехали до Мардакян.

Дом нефтепромышленника был хорошо приспособлен для отдыха в жаркие летние месяцы. В нескольких местах в саду были разбиты цветники вокруг фонтанов; струи, вздымаясь вверх, разбивались на тысячи переливающихся на солнце радуг. Мраморный бассейн, наполненный голубоватой морской водой, был предназначен для плавания. За большим просторным домом тянулись виноградники, а за ними — инжировый сад, окаймленный низкорослыми гранатовыми деревцами.

Здесь нет прохлады тенистых карабахских садов, где алыча чередуется с черешней, вишня с яблонями и грушами, персики с абрикосами. Нет и журчащих источников с хрустальной водой, зеленых лугов. Вокруг лежали пески, днем и ночью дули резкие ветры, поднимавшие тучи пыли. Я долго не мог понять, почему богатые люди приезжали на отдых сюда, в выжженную солнцем и зноем пустыню? Но, пожив здесь некоторое время, я ощутил необыкновенное удовольствие от чуть солоноватого морского ветерка, прохлады напоенных ароматами моря вечеров, прикосновения к телу ласковых волн, всепроникающего жара песка, который был приятен после остужающей свежести морской воды. И еще удовольствие от ощущения мягкости мелкого, словно пудра, белого песка под ногами.

Да, здесь нет фруктов карабахских садов, но зато с чем сравнить нежный и необыкновенно сладкий виноград шаны или плод инжира, прозрачно-медовый, сочащийся соком…

Занятия шли в доме при закрытых ставнях, поэтому жара не ощущалась, а все свободное время курсанты проводили в саду, под редкой тенью инжировых деревьев с большими резными листьями, или загорали на прибрежном песке, купались в море.

Иногда уходили в деревню, что была совсем рядом с нашим домом.

Мы присматривали за садом: рыхлили песок под виноградными кустами, подвязывали под наблюдением садовника лозы, чистили колодцы — их было несколько на территории усадьбы. Все самые жаркие бакинские месяцы мы прожили в Мардакянах.

Все бы хорошо, но только я остерегался купаться в море: всю жизнь прожил вдалеке от него и не умел плавать. Однажды наш преподаватель физики сказал, что с удовольствием научит плавать тех, кто не умеет. На следующий день желающие собрались у плавательного бассейна. Нас было человек пять.

Надо сказать, что бассейн был довольно глубоким, — может быть, в три, а может, и во все пять метров глубиной. С двух противоположных сторон в воду спускались металлические лестницы с поручнями. Надо было прежде всего научиться держаться на воде. Наш физик успокаивал подопечных, говоря, что, согласно законам физики, человек не может утонуть, так как вода сама будет его держать, если, конечно, знать некоторые дополнительные правила. Он показал нам, как надо двигать руками и ногами, велел раздеться и спуститься по лестнице в бассейн. Мы так и сделали.

По совету физика я отпустил поручни лестницы и взмахнул руками, но вместо того чтобы поплыть или хотя бы удержаться на воде, я в тот же миг с головой погрузился в воду. Еще мгновенье я слышал его слова: «Одновременно двигай руками и ногами», — но потом соленая вода заполнила мой рот и уши, и если бы не один из товарищей, который вытащил меня за волосы из бассейна, я никогда не слышал бы уже ничьих советов.

На шум выбежал руководитель курсов. Он отругал физика, что тот взялся за дело, которое знал не так хорошо (как законы физики).

Баку был совсем рядом, а в Кала-Маштагинском уезде, куда входили Мардакяны, царили отсталые нравы, суеверие. Еще сильны были устои мусульманства, моллы держали в узде прихожан мечетей, по-прежнему процветали служители разного рода святилищ, где якобы молящимся уготовано исцеление от всех недугов.

В соседних селах, таких, как Маштаги, Бузовны, Шувеляны, Шаган, Бюльбюли, Амираджаны, устраивались петушиные и собачьи бои. Со зрителей хозяева птиц и животных собирали мзду: они ставили пай за ту или иную сторону. Часто хозяева, чтобы барыш был побольше, жульничали, подбирали петухов или собак с той целью, чтобы победа была обеспечена тому, на кого ставили они сами. А потом делили прибыль поровну, оставляя зрителей в дураках. Смешно было смотреть на толпу мужчин с выкрашенными хной бородами, которые яростно спорили и кричали, чей петух или пес победит. Что и говорить, вид обливающихся кровью псов или петухов наводил страх на слабонервных, и, наоборот, разжигал низменные чувства в любителях подобных забав. Здесь властвовали жестокость и азарт.

Меня так потрясли эти кровавые сцены, что я написал большой фельетон в газету «Гяндж ишчи» («Молодой рабочий»). Редакция решила предварительно проверить факты, приведенные мною, и отправила запрос в уездный комитет комсомола Кала-Маштагинского уезда. Как выяснилось позднее, один из работников укома был родственником человека, о котором я писал в фельетоне. Поэтому он ответил в редакцию, что факты, о которых пишется в фельетоне, выдуманы.

Ответственный секретарь «Молодого рабочего» показал мне ответ укома комсомола и спросил, что я думаю по этому поводу. Я посоветовал редакции обратиться в комитет партии, где, наверно, работают люди более ответственные, чем в укоме комсомола. Результаты говорили сами за себя: через два дня мой фельетон был опубликован под псевдонимом «Зангезурец». А уездный комитет партии Кала-Маштагинского уезда собрал большое совещание с участием работников газет и журналов и представителей ЦК комсомола Азербайджана. На повестке дня стоял единственный вопрос: «О борьбе с суевериями и религиозными пережитками». На совещании говорилось и о тех фактах, которые были подмечены мной. Говорили и о том, что и Сураханах и Мардакянах среди молодежи слышна грубая брань.

Курсанты приняли деятельное участие в совещании. Если не считать этого события, жизнь в бывшем доме нефтепромышленника Мухтарова текла спокойно. Мы усердно занимались, а время спешило вперед.

Уже приближался сентябрь, когда окончившие курсы должны были разъехаться по местам своего назначения.

«ХОЧЕШЬ ЛИ РАБОТАТЬ В ГАЗЕТЕ?»

С таким вопросом ко мне обратился заведующий отделом рабочей жизни газеты «Коммунист» Мамедкули Алиханов.

Это был совершенно седой человек с моложавым, почти юношеским лицом. Все то время, что я был у него в кабинете, я чувствовал на себе его внимательный взгляд.

Честно скажу: когда я задумывался над тем, где бы мне хотелось жить в будущем, то я желал одного — возвращения в родные мне горные края. В Баку ветры и жара мне надоели. Я был словно скован в узких городских улицах и переулках, стиснутых с обеих сторон высокими домами. К тому же я все время ощущал в городе сладковатый запах нефти, который горожане совсем не чувствовали. От сильных ветров постоянно болела голова, першило в горле от пыли и песка, мне мерещилось, что даже от стен домов пышет жаром. И если я вначале стремился попасть в Баку, то теперь рвался из него. Но работа в газете, конечно, привлекала меня, я понимал, что это мое призвание. Эти думы пронеслись в голове, когда я ответил на вопрос Мамедкули Алиханова:

— Куда пошлет меня партия, туда и пойду работать.

— А если Центральный Комитет партии разрешит, согласишься работать у нас?

Я молчал. Видя мою нерешительность, в разговор вмешался Неймат Басиров, ответственный секретарь газеты:

— Если будешь работать в газете, сможешь писать фельетоны и статьи, ведь это то, к чему ты стремишься!

— Да, но ведь я окончил партийную школу, и партия должна послать меня в село, чтобы я там мог оказать ей помощь.

Моя пылкость обескуражила Неймата Басирова, но ненадолго.

— Слушай! А разве работать в газете — не партийное дело? Кроме того, здесь ты мог бы получить, законченное среднее образование, а потом поступить и в высшее учебное заведение, а в селе это исключено! Как говорится, по плечу и архалук!

Мамедкули Алиханов и Неймат Басиров стали, перебивая друг друга, доказывать мне, что образованный журналист может оказать куда больше пользы партии и обществу, чем тот, кто отказывается от дальнейшей учебы и работы в таком важном органе, как газета.

— Ты хоть это понимаешь? — Алиханов строго взглянул на меня. Видя, что я молчу, добавил: — Ладно, об учебе потом, а сейчас давай сходим к главному редактору нашей газеты, к товарищу Габибу Джабиеву.

Мы поднялись на второй этаж и сразу же вошли в кабинет главного редактора.

— Вот это и есть Будаг Деде-киши оглы, — сказал Алиханов человеку, сидевшему за большим столом, заваленным рукописями, стопками книг и еще какими-то бумагами. Из-за стола поднялся человек средних лет. Он пожал мне руку и указал на один из стульев.

Я дождался, пока сядет он, и опустился на стул.

— Мне нравится, как ты пишешь, — начал он, — и темы ты выбираешь удачно. Нам нужны молодые энергичные сотрудники. Нам говорили о тебе, товарищ Будаг, как о дельном, способном человеке. Хочешь у нас работать?

И хотя несколько минут назад я проявил упрямство в разговоре с Мамедкули Алихановым и Нейматом Басировым, но сейчас ответил утвердительно.

— У тебя будет прекрасная возможность овладеть профессией журналиста по-настоящему! — И главный редактор обратился к Алиханову: — Ты уже говорил о нем в ЦК?

— Пока нет, хотелось узнать сначала его мнение. В разговоре с нами он был не столь решителен, колебался, идти ли ему в газету или ехать работать в село.

— Неужели? — удивился Габиб Джабиев. — Почему?

Я ответил, что боюсь бакинской жары, мол, горцы плохо приживаются на низинах. Он только посмеялся.

— Будет лучше, — сказал редактору Мамедкули Алиханов, — если в ЦК позвонишь ты, это будет надежнее.

Джабиев помолчал, а потом обратился ко мне:

— Когда мы решим твой вопрос, поставим тебя в известность… Был рад лично познакомиться с тобой, — добавил он.

Я вернулся в Мардакяны усталый от духоты, дышать было нечем. Конечно, мне польстило, что со мной разговаривали такие уважаемые люди, уговаривали меня, придавая важное значение моим публикациям в печати. Было бы прекрасно поучиться у них работе в газете, но вместе с тем я по-прежнему мечтал вернуться в родной уезд, к тем людям, которых хорошо знал и которым хотел помочь.

В последних числах августа из Центрального Комитета Компартии Азербайджана в Мардакяны приехала комиссия, состоящая из трех человек. Они беседовали с каждым выпускником курсов, выясняя, кто куда хочет поехать. Очередь дошла до меня. Я очень волновался, хоть и знал, что в Центральный Комитет из газеты уже позвонили.

— Где ты хочешь работать? — спросили у меня.

— Там, где сейчас больше всего нуждаются в кадрах, — ответил я. Но в глубине души мечтал, чтобы меня услали из Баку в те края, где ноги мои окунутся в прохладу высокой зеленой травы, а зубы ощутят ледяной холод родниковой воды.

— Может быть, послать тебя в Гянджинскую партийную школу? Там нужны молодые кадры.

Я молчал.

— А может быть, в Степанакерт? — спросил другой. — Там в партийной школе тоже нужны люди.

Я снова молчал, и тогда первый сердито спросил:

— Что ты молчишь? — Он наклонился к двум другим и вполголоса о чем-то с ними переговорил, а потом громко сказал (будто прочел мои мысли!), обращаясь ко мне: — Ладно, направим тебя в распоряжение Курдистанского уездного комитета партии. Доволен?

— Спасибо, — тихо ответил я.

— Пятого сентября, — сказал официальным тоном представитель ЦК, — на секретариате утвердят ваше назначение, а десятого — в путь!

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРЕТЬЕ

ПЕРВАЯ ДОЛЖНОСТЬ

И вот я снова в Шуше. Сейчас это была столица Курдистанского уезда.

Со времени моего отъезда отсюда здесь многое изменилось. Прежнее уездное начальство перебралось кто в Степанакерт, кто в Агдам. Мне надо было познакомиться с новыми людьми — руководителями уездной партийной организации, под началом у которых мне предстояло теперь работать.

Основную часть моей деятельности составляло выступление с лекциями по вопросам партийной и советской политики перед членами партийных ячеек уезда. Кроме того, на меня легла обязанность составлять инструкции, рассылаемые в партийные ячейки. Работа отнимала все мое время, к тому же я стал исполнять еще обязанности технического секретаря отдела агитации и пропаганды укома партии (так вышло). Я старался читать все выходившие газеты, чтобы быть в курсе событий, происходящих в республике и стране. Мне повезло, что заведующим отделом агитации и пропаганды был Шамиль Джалили. Он ввел меня в курс дел, незаметно и неназойливо помогал советами и указаниями. И секретарь уездного комитета партии, и председатель исполкома были зрелыми коммунистами, пользовались заслуженным уважением работников укома партии.

Как ни много времени у меня занимали мои обязанности, но я все-таки выкроил время, чтобы пройтись по Шуше, по родным местам, разузнать о знакомых людях.

Ни Вели-бека, ни Джевданы-ханум в Шуше уже не было. Говорили, что они переехали в Баку.

В их бывшем доме на Джыдыр дюзю и в примыкавшем к нему саду и двору с надворными постройками теперь помещался детский дом для сирот. Мои друзья Имран и Гюльбешекер жили на старом месте. Их умение как нельзя кстати пригодилось а детском доме, и теперь они оба хозяйничали на кухне и столовой. От них я узнал, что Дарьякамаллы и Мехмандар-бек по-прежнему живут в Шуше в своем доме, и Гюльджахан со своим купцом здесь. Мирза Гулуш учительствует в местной начальной школе. Я неоднократно встречал его на Шайтан-базаре в засаленной чохе и латаных брюках, но держался он молодцом и все так же бодрился, а язык отличался прежней словоохотливостью. Но я старался не задерживаться с ним: о чем говорить?..

Кроме Имрана и Гюльбешекер, которые так заботливо отнеслись ко мне, когда я болел, никого видеть не хотелось.

И вот наступил день, когда я в первый раз в своей жизни получил зарплату и расписался за нее в ведомости бухгалтерии укома партии. Мне выдали сто восемьдесят рублей — целое состояние по тем временам!

Я начал с хозяйственных приобретений: заказал стеганое шерстяное одеяло, шерстяной матрац, купил две подушки, постельное белье, полотенца и многое другое. Когда я дома разложил покупки, мне показалось, что так много вещей у меня не было за всю мою жизнь. «Наверно, пришло время и жениться», — подумал я неожиданно. Но тут же мысль эта показалась мне настолько смехотворной, что я не удержался и долго хохотал.

В начале октября стало, известно, что по решению правительства республики столицей Курдистана станет новый город, который вырастет рядом с небольшим селом Абдаллар у подножия горы Лачин. Все уездные учреждения и организации должны были заранее перебраться в Абдаллар.

Здесь, в горах, в начале октября уже прохладно, непрерывно идут дожди. Вокруг Шуши на склонах гор и обочинах дорог все еще зеленела трава.

Было решено, что работники уездного комитета партии переедут на новое место сообща. К зданию подошли все с вещами, на специально заказанные арбы погрузили укомовский инвентарь и багаж работников, а сами поехали в фаэтонах.

Я не бывал в Абдалларе и дорогой, которая туда вела, никогда не проезжал. Высокие горы, леса, глубокие ущелья поражали своей первозданной красотой. Я много прошел горных троп, но все здесь казалось величественнее и грандиознее.

Мои спутники хорошо знали этот край и называли мне места, которые мы проезжали. И сами названия мне очень нравились: «Караван-сарай слепого», «Крепостное ущелье», «Туршсу» («Кислая вода»).

Мы миновали село Абдаллар, в котором дома сложены из грубого необработанного камня, лишь один дом во всем селе под железной крышей. Кто-то из сидевших рядом заметил, что раньше здесь помещалась почта. От села вверх по склону горы Лачин шла новая дорога, и скоро она привела нас к большой площадке, на которой были уже построены деревянные бараки, установлены брезентовые палатки, а с краю по одной линии были вырыты котлованы и заложены фундаменты строящихся домов. Нам сразу бросилось в глаза, что дома располагаются слишком тесно на сравнительно небольшом пространстве, ограниченном крутыми склонами горы. Как оказалось впоследствии, вода, которую провели в город, была жесткой и невкусной, летом в городе знойное солнце чуть ли не плавило камни, а зимой неделями держались лютые холода, с гор дули сильные ветры.

Но к тому времени, когда уком перебрался сюда, были уже затрачены большие средства на строительство нового города, работа велась полным ходом, строительные материалы и рабочие прибывали ежедневно по железной дороге из Баку в Евлах, а оттуда на арбах по горным дорогам, вверх и вниз по крутизне и изломам.

Уездное начальство не могло ни приостановить строительство, ни внести какие-либо изменения. Мы сами включились в работу, которая нам не казалась такой уж целесообразной.

У меня самого с первого дня было много работы в связи с приближением годовщины Октября: надо было организовать людей, подготовить их для чтения лекций в отдаленных селах, написать тезисы будущих выступлений.

В Курдистане надо считаться с особыми условиями, в которых из века в век жил народ. Здесь же царствовали средневековые нравы, казавшиеся даже мне, выросшему в селе, дикими и варварскими. Так, издавна осуществлялось право первой ночи, и бекская челядь доставляла невесту в свадебную ночь к беку, а на следующее утро жених забирал ее к себе в дом. Никто не мог открыто противиться этому чудовищному обычаю из страха быть наказанным бекской охраной.

Бек, кроме того, отбирал у курдов почти весь урожай, поэтому каждую осень, рассчитавшись с ним, они откочевывали в Карабах, чтобы случайными заработками продержаться до весны, когда придет время возвращаться в свое село пахать и сеять для бека. Этот круговорот никогда не кончался — весной они были крестьянами, а зимой нищенствовали с хурджином за плечами.

Прошло только четыре года, как были упразднены жестокие законы бесправия. Гордо подняли головы красивые и стройные курдские девушки, которым больше не грозила позорная дань господину. И мужчины перестали стыдиться, что не могли прежде постоять за свою честь и честь жены. Они хозяйствовали на своей земле, пользовались плодами своего урожая. И если раньше они никогда никаким добром не владели (кроме чугунной жаровни да небольшого мешка ячменной муки), то теперь дома крестьян имели вполне жилой вид, не отличаясь ни от азербайджанских, ни от армянских домов в селах Карабаха.

АКЕРИНСКАЯ ВОЛОСТЬ

Курдистанский уезд состоял из шести волостей, и основную часть населения составляли курды. Они свободно владели азербайджанским языком, так что волноваться, что лекция может оказаться непонятой, не приходилось.

Бюро уездного комитета партии поручило мне самому сделать доклад на торжественном собрании, посвященном Октябрю, в исполкоме Акеринской волости. И я отправился туда.

Четыре года назад я батрачил в этих местах в семье бывшего вюгарлинца Муслима-киши, свояченица которого так набивалась мне в жены, и откуда бежал темной ночью. В те времена я не очень задумывался над судьбами живших здесь людей, не понимал, что их жизнь тоже безрадостна и трудна. Больше всего меня заботили тогда мои собственные беды и несчастья.

Центром волости считалось село Мурадханлы, а называлась волость Акеринской — по названию реки Акери, на берегу которой стояло село.

Пятого ноября я выехал в волость. Уже под вечер я был в селе. Солнце спряталось за гору, и гигантская тень вершины пала на берег и большую часть Мурадханлы. Холодный колючий ветер пронизывал до костей. По обочинам дороги зеленела трава на лугах, а на кустах еще были листья.

Меня встретил председатель волостного исполнительного комитета Горхмаз Гюлюбуртлу. Когда меня направляли сюда, сказали, что Горхмаз член партии с шестнадцатого года. Услышав мое имя, председатель заинтересованно посмотрел на меня и сказал, что читал мои статьи и фельетоны в печати.

Горхмаз сразу же провел меня в комнату, где жарко топилась печь. Я немного отогрелся, и он предложил мне переночевать у него в доме в селе Гюлюбурт, до которого от Мурадханлы совсем недалеко. Я, конечно, согласился.

— Ну, если так, то, как говорится, путникам быть в пути!

Лошади были готовы. Мы переправились через реку, и по дороге, извивавшейся широкой светлой лентой по дну узкого и мрачного ущелья, добрались до села, лежащего в широком распадке. Было уже темно, сгущавшиеся сумерки обогнали нас. Мне эти места показались дикими и заброшенными.

Мы подъехали к недавно построенному дому и спешились. Он еще не был отделан, но выглядел добротно. Первым, кого мы увидели, был отец Горхмаза — Рамазан, убеленный сединами аксакал. Ему, как оказалось, уже было более ста лет, но держался он бодро, из-под черных мохнатых бровей на меня глянули веселые глаза. Он принял самое живое участие в нашем разговоре во время ужина, который был приготовлен женой Горхмаза, так и не появившейся за столом.

Горхмаз рассказывал мне, что живущих в здешних местах людей называют или гаджисамлинскими или магавызскими курдами. Сказал, что самой зажиточной частью всегда была здесь Пусьянская волость, а самыми отсталыми считаются Готурлинская и Кельбаджарская. А Рамазан-киши перебивал его воспоминаниями о своем прошлом.

— Слушай, отец, давай гостя попросим о себе рассказать!

Но старик не унимался. И тогда Горхмаз, чтобы отвлечь отца от надоевшей темы, попросил:

— Лучше расскажи нашему гостю что-нибудь о Гачахе Наби и его славной подруге Хаджар!

— Про самого Наби из деревни Моллу рассказать или его словами спеть? — спросил он меня, задумчиво улыбаясь, и провел пальцем по черным усам.

— Тебе виднее, отец, рассказывай, как хочешь и о чем хочешь!

Рамазан-киши немного помолчал, откашлялся и запел негромким голосом песню о подвигах Гачаха Наби. Я много раз слышал это сказание, которое известно каждому из нас с детства, но старик пел так, словно исполнялась песня впервые и мы ее не знали.

Лихо закручены усы у Гачаха Наби,

Пулями изрешечена папаха Гачаха Наби…

Я с удовольствием бы слушал пение старика всю ночь, но Горхмаз напомнил, что завтра надо пораньше встать и не мешало бы мне отдохнуть. Старик все же допел песню, и мы улеглись спать.

Шестого ноября с самого утра зарядил дождь. Но, несмотря на непогоду, Горхмаз по дороге в Мурадханлы завез меня на местное кладбище, чтобы я посмотрел мавзолей знаменитого ашуга Сары, чьи песни знают и любят в этих местах. К сожалению, мавзолей обветшал, за ним никто не присматривал, и он стал прибежищем летучих мышей. Наши голоса отдавались гулким эхом под сводами.

Дождь моросил всю дорогу. Горхмаз сказал, что вечером, когда мы вернемся домой, он попросит отца спеть для меня песни ашуга Сары.

— Стоит заговорить со стариком об ашуге, как его уже не остановить! Рассказов его хватит не на одну книгу!

В Мурадханлы готовились к вечернему собранию. Кроме заранее написанного доклада мне хотелось сказать людям о том, что я увидел в их волости: о разрушенных мостах на дорогах, о грязи на улицах Мурадханлы, о том, что плохо работал телефон, об отсталых обычаях, с которыми следует бороться.

Горхмаз Гюлюбуртлу руководил работами в здании, где должно было состояться собрание: развешивали лозунги и флаги, готовили место для президиума. К середине дня распогодилось, выглянуло солнце. Красные флаги реяли на ветру.

Люди пришли нарядные, торжественные. Я говорил долго, и мне показалось, что доклад мой удался. После торжественной части выступили зурначи, а люди танцевали и пели.

И седьмого ноября, когда жители вышли на улицы Мурадханлы, их встретило яркое солнце. Это была необычная демонстрация: один гарцевал на коне, другой нес на плечах ребенка, кто пел, кто плясал. Стройной колонной шли школьники, среди них я увидел и тех молодых учителей, которые приезжали на курсы в Шушу прошлым летом.

Все остановились напротив здания исполкома, начался митинг. А после митинга мы собрали молодежь и предложили провести состязания в чтении стихов экспромтом. Ребята с радостью ухватились за наше предложение. Но довольно скоро на лицо председателя набежала тень, он хмурился: в экспромтах было много намеков на промахи в работе исполкома.

Мне не хотелось обижать гостеприимного хозяина, и я сказал:

— Давайте пожелаем, чтобы к следующей годовщине Октябрьской революции наш председатель добился успехов — чтобы все мосты, разрушенные половодьями и селями, отстроили заново! Тогда людям не придется пробираться объездными путями по размытым дорогам. И еще пожелаем, чтобы на улицах Мурадханлы было чисто!

Все зааплодировали. Горхмаз пригласил аксакалов к праздничному столу. Было приготовлено бесплатное угощение для жителей окрестных сел, прибывших на праздник. На столах даже была водка, но аксакалы поглядывали на бутылки с недовольством и не притрагивались к ним.

Я предложил тост за здоровье председателя. Выпили только молодые. Не пил и сам Горхмаз, и я, конечно, тоже.

Седьмого ноября вечером мы не поехали в Гюлюбурт. На ночлег нас пригласил знакомый Горхмаза, но, как оказалось, он помнил и меня. Это был тот самый пастух, с которым я вместе батрачил у Рафи и его жадной жены. Он сказал, что многие караджаллинцы узнали меня и радуются тому, как сложилась моя судьба.

Наутро следующего дня Горхмаз повел меня в местную школу, где работали как раз те самые выпускники шушинских курсов. Я порадовался успехам школьников, и все мои попытки обнаружить изъяны в их ответах не увенчались успехом. Горхмаз посмеивался в усы:

— Тебе кажется, что ты их сможешь обвести вокруг пальца, как председателя местного исполкома?.. Не трудись, ничего не выйдет, крепкие ребята!

ГОРОД ЛАЧИН

За время моего отсутствия строители подвели под крышу самое большое здание, в которое переселился уездный исполнительный комитет. За этим первым домом был готов и второй — для укома партии.

На открытие из Баку приехали гости. Делегацию гостей возглавлял секретарь Центрального исполнительного комитета Азербайджана (известный писатель) Таги Шахбази.

На встречу мы собрали всех коммунистов и тех, кто активно участвовал в строительстве нового города.

Таги Шахбази спросил, обращаясь к народу:

— Какие будут предложения у товарищей, как назовем новый город?

Все заулыбались, заговорили друг с другом, некоторые что-то выкрикивали с места.

— А как называется гора, склоны которой украсят новые дома?

— Лачин.

— А что, если и город мы так и назовем? Когда я слышу название «Лачин», я тут же вспоминаю, гордых птиц, которые живут в этих краях. Пусть и название вашего города вызывает у людей в памяти белого сокола, гнездящегося на недоступных горных вершинах. Разрешите мне пойти с ходатайством в Президиум АзЦИКа о том, чтобы новая столица Курдистанского уезда называлась Лачином! — Он обратился к старейшему коммунисту — председателю уездного исполкома Кара Ильясову: — Как вы, товарищ Ильясов, относитесь к моему предложению?

— А может быть, еще подумаем? — предложил начальник отдела внутренних дел Микаил Гусейнов.

— Нет, — возразил секретарь уездного комитета партии. — Товарищ Шахбази специально приехал к нам, давайте при нем и решим. Я за это предложение!

— Я тоже за, — тихо проговорил Кара Ильясов.

* * *

За время работы в Курдистанском уезде мне открылись многие стороны жизни, невидимые на первый взгляд. Все как будто хорошо, работа с людьми ведется, дело делается, но не всегда законно и правильно. Я хотел разобраться в причинах, и вот что мне открылось. Оказывается, на многие руководящие должности выдвигались беки или их сыновья, а то и сеиды, ведущие якобы свой род от самого пророка.

На разного рода курсы и в техникумы детей бедняков посылали редко — они были зачастую совсем безграмотны, смущались в большом городе, стеснялись своей одежды и манер.

А дети беков или сеидов с удовольствием шли учиться. Скажу даже больше: мне стало известно, что многие ответственные работники уездных организаций происходят из бекских или купеческих семей, но скрывают свое господское прошлое. Я не занимался специально изучением их прошлого, но в случайных разговорах, в мимоходом сказанных фразах улавливал больше, чем могло показаться на первый взгляд.

Поразмыслив, я решил, что должен посоветоваться о своих сомнениях с секретарем уездного комитета партии. И он, и его жена, председатель уездного женотдела, встретили меня радушно: усадили за стол, налили чаю, расспросили о житье.

Рахман Аскерли был образованным человеком и опытным партийным работником. Его, несомненно, заинтересовал мой неожиданный приход: понимал, что я пришел неспроста.

Я рассказал ему без утайки о своих сомнениях и наблюдениях. Он слушал меня внимательно, не прерывая и не задавая никаких вопросов. Но по мере того как я говорил, он суровел, лицо его делалось далее жестким, глаза сузились. Едва я закончил, он тихо сказал:

— То, что ты предлагаешь, страшно! Твои уста, как говорят у нас в народе, пахнут кровью. Если мы начнем осуществлять, как ты предлагаешь, «вторую революцию», то начинать нам ее придется с уездного партийного и исполнительного комитетов! Потому что и заведующий отделом пропаганды, и заведующие некоторых отделов исполнительного комитета — из бекского сословия, а хозотделом и торговлей занимаются у нас бывшие купцы. Если их всех разом снять, то кого же мы поставим на их место? У тебя есть предложения?

Я задумался.

— Да, это не так просто… — начал я.

— Вот видишь! Я думаю, что нельзя мешать в кучу всех. Многие пришли к нам с добрыми намерениями помочь в трудном и новом для нас деле управления государством. Среди них, несомненно, есть такие, кто вполне искренно и чистосердечно работают на общее благо. Если эти люди работают честно, если они соблюдают все законы и порядки, установленные Советской властью во имя блага простого народа, то вправе ли мы их обвинять только за то, что родились они в бекском или купеческом доме?

Конечно, секретарь был прав. Но ведь я не предлагал заменить всех работников исполкома и комитета!

— Товарищ Аскерли, — возразил я, — я не охаиваю всех подряд, я назвал вам лишь тех, кто, по моему мнению, приносит вред нашему общему делу, подрывает веру в действия советских органов власти. Например, председатель коопсоюза. Не только я, но и другие товарищи видят, что он беспрерывно занят какими-то махинациями…

— Постой, — прервал он меня. — Давай не так быстро решать сложные дела. Сгоряча можно дров наломать. Сейчас уже поздно. Мы еще вернемся с тобой к этому вопросу. А теперь скажи мне: говорил ты еще с кем-нибудь по этому вопросу?

— Нет, ни с кем, кроме вас.

— Хорошо. Я очень прошу тебя пока никому ничего не говорить! Подумаем, посоветуемся и решим, как поступить. — Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Когда нужно будет, я вызову тебя сам. Но помни о нашем уговоре!

Расстроенный, я вернулся домой. Откровенно говоря, я не предполагал, что разговор примет такой оборот.

Но почему секретарь уездного комитета так заинтересован, чтобы ничего не выплыло наружу, я никак не мог понять. Может быть, боится за свое место?..

В ПУСЬЯНСКОЙ ВОЛОСТИ

Утром едва я приступил к работе, как меня вызвали к заведующему отделом, и он велел мне поехать с чтением лекций в Пусьянскую волость. Мне почему-то подумалось, что решили подальше услать меня отсюда.

Но партийное поручение — прежде всего. И я поехал в Кубатлы — центр Пусьянской волости.

Расстояние между Лачином и Кубатлы приблизительно семьдесят километров; можно добраться двумя путями: через Мурадханлы или через Язы. Я выбрал второй, более длинный, но зато новый для меня.

Насмешка ли, упрек ли, страх ли, во всяком случае неодобрение, прозвучавшее в голосе секретаря укома, обидело и насторожило меня. Наверно, я понимаю, наивно рассуждать о «второй революции», но и отмахиваться от фактов тоже нельзя! Пока торговлей заправляют бывшие купцы и сеиды, товары, поступающие в кооперативную торговую сеть, будут попадать прежде всего в руки спекулянтов и перекупщиков. По моему мнению, во всех организациях, решающих главные задачи государства, надо произвести чистку, избавиться от случайных людей. Но у меня пока никто не спрашивал совета.

По пути в Кубатлы, у самого города, находится село, в котором живет семья моего сокурсника Джабира. Я решил навестить их, заехал в Назикляр и разыскал дом его матери. Вместе с нею жили три сына, старший из которых уже был женат; он и его жена вели хозяйство, средний сын учительствовал в местной школе, а младший учился в ней.

Семья Джабира жила в хорошем добротном доме, во всем чувствовался достаток.

Не ко времени вспоминать споры и ссоры, которые разлучили меня с Джабиром. Мне хотелось думать, что все уже позади.

Увидев меня и узнав, кто я, мать Джабира встрепенулась и тут же стала плакать, жалуясь на сына:

— Он совсем забыл нас. Вот уже несколько месяцев, как мы не получаем от него ни единой весточки.

Она уговорила меня переночевать у них. Поутру я поехал дальше, в Кубатлы.

Пусьянская волость расположена по обоим берегам реки Баркушат, на восточных склонах Баркушатского горного кряжа. Во всех селах волости всего лишь пять партийных ячеек. Именно в них мне предстояло прочесть лекции и провести политзанятия с коммунистами. Выступления и занятия проводились у них два раза в неделю, поэтому у меня оставалось много свободного времени, чтобы познакомиться с волостью. Я предложил в исполкоме прочесть несколько лекций для жителей Кубатлы и окрестных сел.

В городе не было гостиницы или дома для приезжих, и я ежевечерне уезжал в Назикляр, ночевал в семье Джабира, где мне были рады.

В Кубатлы я обратил внимание на то, что у местных коммунистов целые отары овец, а у некоторых небольшие стада коров и буйволов. Трое членов партии имели к тому же батраков…

Все это никак не увязывалось с моими представлениями об облике настоящих партийцев. На одном из политзанятий я высказался напрямик и ждал ответа. И напрасно. Те, с кем я хотел поговорить по душам, замкнулись и ушли от разговора.

Тогда я снова прибегнул к своему постоянному оружию: я написал статью для «Молодого рабочего» и отправил в Баку. Вскоре статья была опубликована, под ней стояла подпись, которой я часто пользовался в последнее время, — «Зангезурец».

Среди посещавших мои занятия был и председатель Пусьянского волостного исполнительного комитета Абдулали Лютфалиев, выходец из Южного Азербайджана. Я старался не очень часто обращаться к нему с вопросами, чтобы ненароком не поставить его в неудобное положение перед работниками исполкома. Но вскоре я убедился, что делаю это зря. Абдулали Лютфалиев прекрасно разбирался в международной обстановке, мне казалось — значительно лучше других. «Вот на кого можно с уверенностью положиться!» — думал я. Как-то я посетовал, что мы не живем рядом, а то быть бы нашей дружбе!

Он рассмеялся:

— Выбери жену в наших краях, тогда и жить будем рядом! Курдянки очень красивы, они выросли у горных озер и чисты, как родник!

Я задумался. А что? Может, и впрямь жениться?.. Все мои сверстники женились, у многих уже дети, а меня после смерти Гюллю не привлекала ни одна девушка.

Увидев, что я задумался, Абдулали посоветовал мне присмотреться к местным невестам. «Авось кто-то придется по душе», — сказал он и добавил, что в таком случае с удовольствием будет моим сватом.

Но о сватовстве речи, конечно, не могло быть. До свадьбы ли теперь?..

Наутро меня спешно вызвали в Лачин.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

Пока я отсутствовал, в Лачине произошли некоторые изменения. Председатель уездного исполнительного комитета Кара Ильясов стал начальником управления внутренних дел. А прежний начальник — Микаил Гусейнов — был отозван в Баку. Председателем исполкома назначили Сардара Каргабазарлы. И меня ждало новое назначение: я стал заведовать отделом политического просвещения.

Для Курдистана политпросвет был делом новым, неизведанным, все приходилось начинать сначала (как, впрочем, не только политпросвет!). Клуб только назывался клубом, а чем там надо заниматься — не знал никто. Были открыты библиотеки, но и они пустовали — не было квалифицированных библиотекарей, не было читателей. Даже в читальнях, где можно было посмотреть журналы и книги, было пусто. Никто не занимался вопросами ликвидации неграмотности на селе.

Я понимал, что прежде всего надо начинать с элементарной грамоты. Когда люди освоят алфавит и научатся читать и писать, сами потянутся к книгам и газетам. А прочтут газеты — захотят узнать побольше и придут в клуб на политзанятия.

По моему предложению был создан совет Центрального клуба города Лачина, в который я привлек активистов. Были организованы кружки: хоровой, театральный, танцевальный. И уже вскоре любители показывали жителям города первые спектакли. Участвовать в театральных постановках стремились многие. А перед концертом или спектаклем обязательно читались лекции на актуальные темы. На каждый концерт или театральную постановку заранее продавались в городе дешевые билеты. Весь доход (он был очень небольшим) делился между участниками спектакля. Выступления в селах были бесплатными и обязательными для всех членов театрального кружка.

Но самым важным начинанием совета было создание курсов по ликвидации неграмотности при Центральном клубе. Я сам лично проверял работу курсов, строго следил за посещением и успеваемостью. Лентяев стыдил при всех, грозя исключением с курсов.

Чтобы привлечь людей в библиотеку, раздали на предприятиях книги тем, кто умел читать, а потом в городской библиотеке устроили обсуждение прочитанного. Такие же обсуждения мы проводили и в читальнях, рассказывая о писателях Азербайджана.

Уездный комитет партии был доволен моей работой. Меня попросили отчитаться на бюро. После отчета Главполитпросвет республики объявил мне благодарность, наградил грамотой и денежной премией.

Я так был увлечен своей работой, что не заметил, как прошла зима. А в начале июня в Лачин приехал Джабир, которого после окончания партийной школы в Баку назначили в наш уездный комитет партии инструктором.

Джабир огорчился, что я теперь работаю в Политпросвете:

— Зря ты ушел с партийной работы! — сказал он мне.

— Политпросвет — это и есть настоящая партийная работа! — возразил я. — Воспитание трудящихся в коммунистическом духе — основная задача нашей партии. А я как раз этим и занимаюсь! Ты на своем месте выполняешь важную партийную работу, а я на своем. Давай делать все сообща!

Мы были рады, что оказались в одном городе. Сняли вдвоем комнату и все свободные вечера проводили вместе. Мы подолгу разговаривали с ним на разные темы (избегая старых распрей), а однажды Джабир неожиданно спросил меня:

— Слушай, Будаг, когда ты намерен жениться?

— Только после тебя. Твоя невеста устала тебя ждать, говорят.

Джабир почему-то покраснел.

— А кто тебе сказал об этом?

Я многозначительно промолчал.

— Так кто же? — переспросил он. — Как кто? Ты сам!

— Я? — удивился он.

— Ну да, ты сам говорил мне об этом в Баку и усиленно готовился к свадьбе, или забыл? — поддел я его.

— Нет, я женюсь после тебя!

— Я буду ждать тебя, ты меня, и оба останемся холостыми. А по мне это и неплохо, потому что я пока заводить семью не собираюсь. — И добавил, помолчав: — На шею теленку одна веревка нужна!

ЧЕТЫРЕ ДЕВУШКИ

Джабир изменился за последний год. Очевидно, не прошли бесследно споры, которые мы вели с ним. И сам он много работал над собой: занимался, читал. Возможно, стремление к легкой наживе было чем-то временным, соблазнившим своей доступностью и кажущейся неуязвимостью. Правда, он и сейчас любил щегольнуть удачно сшитым френчем или галифе, которые специально заказывал. Хромовые сапоги у него всегда начищены до блеска, он постоянно тщательно выбрит, усы подстрижены словно по линейке.

Это внешнее щегольство не мешало ему хорошо и четко работать. Дело для него всегда было на первом плане. Он заслуженно завоевал авторитет в укоме и вскоре был избран секретарем городской партийной ячейки. Здесь он был на своем месте, его узнали не только партийные работники, но и жители нашего города.

Почти все наше время уходило на работу; о личной жизни в те дни совсем не помышляли, хотя в глубине души жалели, что она у нас не складывается.

В соседнем доме, почти рядом с тем, где мы с Джабиром снимали комнату, жили три сестры. Две старшие уже побывали замужем, но отчего-то вернулись в родительский дом. Позже я узнал, что и у той, и у другой мужья умерли. И отца у них не было, они жили с матерью.

Я часто встречал молодых женщин на единственной улице Лачина и ломал голову над тем, кто из них мне больше нравится, до того были хороши. Но позднее я увидел у их дома младшую сестру и ахнул: Зумруд была самая красивая из сестер. Теперь я понял, кому отдаю предпочтение: конечно, младшей. Но познакомиться хоть с одной из сестер все не удавалось: не очень это у нас принято — заговаривать с незнакомой девушкой. Но с одной девушкой мне удалось не только познакомиться, но и долго беседовать. Я встретился с ней случайно: ее брат работал в земотделе, и она пришла к нему по какому-то делу. Мы и разговорились. Оказалось, что ее семья из Абдаллара, теперь они переехали сюда, в Лачин.

Кюбра показалась мне умной и развитой, она весело смеялась моим шуткам и сама любила пошутить.

Однажды мы остановились неподалеку от ее дома, и на пороге появился высокий смуглолицый человек, который приветливо обратился ко мне:

— Зайди, сынок, в дом. Погода жаркая, может, выпьешь холодного айрана?

Я без стеснения зашел к ним. Девушка тотчас принесла мне кружку ледяного айрана.

— Я слышал, что у тебя нет ни отца, ни матери? — спросил он, глядя в упор на меня.

Я помолчал.

— А кто из близких родственников у тебя есть?

— Никого у меня нет.

— А какие у тебя виды на будущее? Где ты собираешься обосноваться?

— В народе говорят, — пошутил я, — что однажды у человека спросили, откуда он родом, и он ответил: «Пока я не женат!»

— Видишь ли, сынок, я заметил, что в последнее время ты часто останавливаешься, чтобы поговорить с моей дочерью. Не знаю, как у вас, но в наших местах полагается в таких случаях поговорить с родителями девушки, да еще и не самому, а с помощью сватов.

Пока отец Кюбры выговаривал мне, в комнату вошла довольно моложавая красивая женщина.

— Как ты считаешь, жена, я правильно все объяснил?

— А что тут объяснять? И наш сын Велиш говорит, что дело у них идет к свадьбе. Весь город толкует об этом.

Кюбра сидела молча, опустив голову.

— Так когда мы начнем серьезный разговор, сынок? — ласково обратился ко мне отец Кюбры.

— Время для такого разговора еще не пришло, — сказал я решительно. — Во всяком случае, если я решу жениться, то только на той девушке, которая мне будет по душе. А с вашей Кюброй мы добрые товарищи.

— Для кого товарищи, а для кого жених и невеста. И советовал бы я тебе, сынок, не тянуть со свадьбой.

От такой настырности я опешил и не знал, что сказать. Воспользовавшись моей нерешительностью, мать Кюбры добавила:

— Поговори с нашим сыном, он парень умный, подскажет, как поступить.

Я поднялся, поблагодарил за гостеприимство и вышел за дверь.

В тот вечер я должен был зайти за чистым бельем к женщине, которая нам стирала. После первых слов приветствия женщина сразу же заговорила со мной о Кюбре.

— Скажи, сынок, ты уже договорился о чем-нибудь с Кюброй?

Эта женщина была из Зангезура и относилась ко мне, как к земляку, по-родственному.

Я без утайки рассказал о сегодняшнем разговоре с отцом Кюбры и о том, что ему ответил.

Женщина поставила утюг на перевернутую медную миску и подняла на меня глаза:

— Недаром говорят, что когда у молодого кипит кровь, то глаза его слепнут! Кюбру знают не только в Лачине, но и по всей округе! Была бы она хорошей женой, жила бы в доме своего мужа!

— Какого мужа? Разве она замужем?

— Была! Выдали ее за одного гызылчайлинца. Но и недели в доме мужа не прожила, выгнал он ее.

— Я об этом ничего не знал.

— Конечно! Неужели Алиш и его жена начнут тебе об этом рассказывать? Им бы только спихнуть свою дочь какому-нибудь простофиле вроде тебя, который не отличает еще фальшивой монеты от настоящей!

— Но и брат ее ничего мне об этом не говорил.

Она всплеснула руками:

— Что ты заладил: говорил — не говорил! Тебе что же, обязательно нужны чужие объедки? Нет других девушек вокруг? А если тебя еще раз увидят с Кюброй, то пойдут по городу всякие разговоры, и ты потеряешь авторитет среди людей! Об этом ты подумал? Найди девушку, достойную тебя, тогда и женись!

Я не знал, что и думать. Честно говоря, я не помышлял о женитьбе ни на Кюбре, ни на ком другом. Правда, мне очень приглянулась Зумруд, младшая дочь нашей соседки. Но дело оборачивалось таким образом, что я вроде бы уже связан чем-то с Кюброй.

Всю ночь дурные мысли лезли мне в голову. Я вспоминал, как отец и мать Кюбры говорили о свадьбе, словно о решенном деле, советовали поговорить с братом Кюбры — Велишем.

Мысли мои были прерваны: вернулся из командировки Джабир, который ездил в Гарыкишлак и Курдгаджи.

— Усталый ты какой-то, — сказал он, глянув на меня. — Или по ночам много читаешь и пишешь, или тебя гложет какая-то тайная печаль…

Вначале мне не хотелось ничего ему рассказывать, но слово за слово, и он выведал у меня все, что произошло за время его отсутствия.

— Слушай, жених, нельзя строить гнездо на гнилой ветке! Что ты знаешь о семье этой Кюбры? Еще не женился, а уже выслушиваешь родительские поучения. Знаешь, как говорят в народе: прежде чем жениться на девушке, посмотри на ее мать. Рассмотрел ты ее хорошенько или нет? По-моему, еще не успел. И отца тоже.

Мною овладело какое-то упрямство, и я сказал со злостью:

— А что выяснять? Я ведь девушку в жены выбираю, а не ее мать!

— Ты это серьезно? — удивился Джабир.

— Могу поклясться!

— Вот что я тебе скажу, друг. Сейчас я пойду в баню, а потом мы вернемся к этому разговору. Но охоту твою я легко собью!.. — Джабир вышел, громко хлопнув дверью.

Я стоял, оглушенный последними словами Джабира. «Что он хотел этим сказать?» — подумал я. Но тут громко постучал в дверь курьер из уездного исполкома: меня срочно приглашал к себе новый председатель Сардар Каргабазарлы.

Я ушел, не дождавшись возвращения Джабира из бани. По дороге курьер рассказал, что из Баку приехал ответственный товарищ и сказал, что положение сейчас тревожное, каждый должен чувствовать себя как мобилизованный солдат! Сегодня он здесь, а завтра партия может поручить ему отправиться на Дальний Восток!..

Эта весть заставила меня призадуматься и вспомнить неприятности последних дней. «Допустим, что я выберу младшую дочь нашей соседки, женюсь на ней. А что делать после свадьбы, если меня отправят отсюда далеко? С кем я оставлю молодую жену? Ни отца, ни братьев у меня нет. У нее мать — вдова… Нет, не судьба мне жениться. Жениться надо на такой, — вдруг решил я, — у которой есть и отец и брат…»

Я не заметил, как мы пришли в горисполком.

«БРОСЬ ТЫ ЗАНЯТИЕ ГАЗЕТЧИКА!»

Сардар Каргабазарлы был один в кабинете, перед ним на столе стоял стакан чая. Он глянул на меня и кивком головы указал на стул.

Новый председатель уездного исполкома высокий, грузный человек с тяжелым взглядом больших выпуклых глаз. Его почему-то считали шутником, хотя шутить в его присутствии никто не смел. В исполкоме сотрудники его побаивались, стараясь поменьше попадаться ему на глаза. Он не любил дважды повторять свои приказания и строго следил за их выполнением. Строительство Лачина велось под его наблюдением. Он был властным человеком и не скрывал этого.

Еще когда я учился в Центральной партийно-советской школе в Баку, мне не раз приходилось разговаривать с секретарями Центрального Комитета нашей партии, которые часто приезжали к нам в школу. Общение с ними никогда не затрудняло окружающих, а в кабинете Сардара Каргабазарлы я чувствовал себя скованно и стесненно. Я ждал, что он скажет.

Он отпил глоток чая и поднял глаза. Я сжался под этим холодным взглядом.

— Послушай, ты откуда родом?

— Из Зангезура.

— Почему тебя сюда принесло?

— Меня сюда направила партия.

— Какого черта ты всем мешаешь жить?

— Кому я мешаю?

— Ты сам лучше меня знаешь! — Он залпом выпил чай и с хрустом разгрыз сахар, оставшийся во рту. — Послушай, почему тебе не сидится спокойно?! Почему ты не оставляешь в покое народ?!

Его запальчивость удивила меня.

— Не надо напрасно волноваться, товарищ Каргабазарлы, если вы насчет моих статей…

Но он перебил меня:

— Да, именно!

— Но все опубликованные материалы проверены людьми из газеты!

— Чем тебе насолил председатель коопсоюза, что ты его так разделал в газете?

— Мне лично он ничего не сделал, а ущерб уездному хозяйству нанес немалый. Об этом и написано в моей статье.

— Так вот, — он встал, — с этого дня все, что ты будешь писать для газеты, предварительно показывай мне! Без моего разрешения, без ведома секретаря укома партии чтобы в газету не попала даже самая маленькая твоя заметка! Понял?

Пришлось робко, но все же возразить:

— Я корреспондент центральной газеты, а не ваш помощник.

— Не забывай, с кем говоришь! Меня зовут Сардар Каргабазарлы!

— А меня — Будаг Зангезурлы! — не сдержался я.

— Ну и убирайся к себе в Зангезур и там наводи свои порядки. А здесь командовать буду я!

— Меня сюда прислала на работу партия, и я буду здесь, даже если вам этого не хочется! И потом учтите, товарищ Каргабазарлы, если вы притупите бдительность прессы, то на вас свалятся такие беды, которых ни вы, ни секретарь укома не ожидаете!

— Слушай! — Пыл его остыл. — Последний раз тебе говорю (но это звучало как просьба): ради всех святых, да умру я за тебя, брось ты быть газетчиком! — Он опустился в свое кресло и в изнеможении откинулся на спинку. — Ты посмотри, что получается: по твоим следам идет специальная комиссия, которая будет трясти не только коопсоюз. Нам придется забросить все дела, чтобы отвечать на вопросы, которые мы даже не можем предусмотреть. Ну, а разве нельзя было поговорить, скажем, со мной: мол, так-то и так! Ведь мы сами тут хозяева, сами бы приняли нужные меры. Зачем трезвонить на весь мир о том, что можно было решить тихо и мирно?.. Нет, все-таки очень жаль, что ты газетчик! Брось это никчемное занятие! Такой умный и образованный парень, а не понимаешь своей же пользы!

— К большому сожалению, далеко не всегда и не все вопросы можно решить самим. Издалека лучше видно, как говорится. Где же, как не в газете, писать о недостатках?

— Но тебя никто же не уполномочил писать об этом!

— Уполномочила моя совесть!

— Из-за таких, как ты, мне пришлось покинуть прекрасный Геокчай и приехать сюда, — сказал Сардар Каргабазарлы с нескрываемым огорчением.

И тут я неожиданно вспомнил, как в газете «Ени фикир» появился материал о председателе уездного исполкома Геокчая, который зажимал критику у себя в уезде и преследовал корреспондентов. Так это был Сардар Каргабазарлы! Вот в чем дело!

Он устало посмотрел на меня.

— Мое дело тебя предупредить, чтобы ты позже не кусал себе локти. А теперь иди!

Я вышел. Не так я представлял разговор с председателем уездного исполкома. Меня явно хотели оттолкнуть от дела, которому я собирался посвятить свою жизнь. Мне затыкают рот. Но почему? Неужели главное для Каргабазарлы, чтобы все шло тихо и мирно: получает зарплату из партийной кассы, живет в хорошем доме, пользуется красивой добротной мебелью. «Ну нет, — думал я, — ни за что не отступлю!..»

На следующий день меня вызвал к себе секретарь уездного комитета партии. И самое неприятное для меня было в том, что он слово в слово повторил упреки, высказанные мне вчера председателем исполкома.

— Почему всех, кто тебя знает, ты превращаешь в своих врагов? Ты всех настраиваешь против себя! Ты молодой, образованный, еще не женат. Лучше подумай о собственном благополучии, об устройстве семьи! У тебя вся жизнь уходит на писанину. Уймись!

Эти увещевания озадачивали меня все больше. А может, вина во мне самом, и нечего спорить с такими уважаемыми людьми, как секретарь укома партии и председатель исполкома? Но что-то подсказывало мне, что правда все же на моей стороне. И поэтому я сказал:

— Возможно, я в чем-то ошибаюсь. Но чтобы проверить себя, я напишу о нашем с вами разговоре и о вчерашнем разговоре с товарищем Каргабазарлы в газету. Пусть нас там рассудят.

— Как знаешь… — Он помолчал. — Мой разговор с тобой — это совет старшего младшему… Помни, что и маленький камешек разбить голову может.

Я удивлялся тому, как быстро объединились против меня секретарь укома и председатель исполкома.

В невеселом расположении духа я вернулся домой. Как был в одежде — бросился на кровать и уткнулся носом в подушку. Мне недоставало Джабира!.. Как назло, он снова уехал в командировку, а вчера мы так и не смогли поговорить с ним: он вернулся домой, когда я уже спал, а на рассвете умчался.

Новая мысль подняла меня на ноги: «А что, если пойти к уездному прокурору — Тахмазу Текджезаде?»

Несмотря на молодость, он слыл справедливым и рассудительным человеком. Чаще всего в своей практике он прибегал к разъяснительным беседам, редко пользуясь возможностью применения административных мер.

Когда я вошел в его кабинет, у него с докладом был следователь. Боясь, что мешаю, я попытался выйти, но Тахмаз Текджезаде остановил меня. Тут следователь окончил разговор и, попрощавшись, вышел.

Я с ходу рассказал ему о двух встречах, — пусть посоветует, как мне быть. Тахмаз слушал внимательно, тихо постукивая пальцами по столу. Когда я кончил говорить, он сложил руки на столе и посмотрел на меня:

— О том, что сюда прибывает специальная комиссия, я осведомлен. И о причинах, которые побудили ее сюда направиться, знаю. Скажу тебе по строжайшему секрету, что, как только я прочел твою статью, тут же заинтересовался особой председателя коопсоюза. Смело могу сказать, что факты, приведенные тобой, абсолютно верны. Более того, ты еще не все указал, потому что о многом не догадывался.

— Разве?

— Представь себе! Откуда ты мог знать, что товарищи, которые тебя вызывали, заинтересованы в том, чтобы ты не трогал председателя коопсоюза?

— Но почему?

— Разгадка номер три тысячи три!

— Что за три тысячи три?

— А так называется английский шевиот!

— Ну и что?

— А то, что из этого самого шевиота, который достал твой коопсоюз, сшили себе костюмы и председатель исполкома, и секретарь укома.

— Не могу поверить!

— Я тоже не мог, но, как говорится, петушиный хвост выглядывает! Знаешь эту притчу про Моллу Насреддина? Человек, у которого пропал петух, встретил на улице Моллу Насреддина и спросил, не видел ли он петуха. Молла сказал, что не видел. Хозяин петуха заметил, что из-под полы архалука Моллы Насреддина торчит петушиный хвост. Изумленный, он громко воскликнул: «Не знаю, твоим ли словам верить, Молла, или петушиному хвосту, который торчит из-под твоего архалука?!» — на что Молла Насреддин невозмутимо ответил: «Как можешь ты, несчастный, не верить словам праведного моллы, а полагаться на петушиный хвост?»

Я рассмеялся:

— Молла Насреддин — дитя в сравнении с нашим Кепюклю.

— Позволь мне об этом пока умолчать. А ты поострее точи свое перо и пиши, чтобы и впредь выявлять чуждые нам веяния! Только будь поосмотрительней, чтобы не спугнуть тех, кто хочет, чтобы их дела остались в темноте! — Текджезаде неумело закурил и тут же поперхнулся дымом. Вытирая слезы, он добавил: — Учти, что новый начальник управления внутренних дел заодно с председателем исполкома! Они вместе работали в Геокчае, и один другого перетащил сюда. Но осторожность осторожностью, а ты знай, что за твоей спиной стою я. С этими интриганами мы как-нибудь справимся.

Беседа с прокурором придала мне уверенности. Если он, разобравшись в махинациях, творящихся в коопсоюзе, говорит, чтобы я и дальше писал свои статьи и фельетоны, значит, они нужны!

ЗАЩИТНИКИ КЕПЮКЛЮ

В столовой я встретил Джабира, он только что вернулся из командировки. Обросший трехдневной щетиной, запыленный, не похожий на себя всегдашнего, он сидел за отдельным столиком и обедал. Я подсел к нему.

— Ты снова чем-то расстроен, — сказал он, глянув на меня.

— Потом расскажу, здесь слишком много посторонних.

Только мы принялись обедать, как в столовую вошел председатель коопсоюза Кепюклю и, увидев меня, прямо направился к нашему столику. Не поздоровавшись и не спросив разрешения, он отодвинул стул и сел.

— Это место занято, — сказал я довольно резко.

Не обращая внимания на мои слова, он зло заговорил:

— Если ты не докажешь всего того, о чем написал в газете, я подам на тебя в суд за клевету! Ты думаешь, что я испугаюсь комиссии, которая приедет из Баку? Не на такого напал! Я тебе не мальчишка, которого твоя писанина может напугать!

Молчавший до этой минуты Джабир подал голос:

— Послушайте! Здесь не место для подобных разговоров! Это столовая все-таки, дайте людям поесть спокойно. Приедет комиссия и разберется, кто прав, а кто виноват.

Но Кепюклю не так-то просто было сбить, и он снова заговорил, стараясь привлечь внимание сидящих за соседними столами:

— Подумаешь, корреспондент центральной газеты! И не таких мы видели! Думаешь, не найдется на тебя управы? Ошибаешься! Я не по твоим зубам орешек!

— Послушай, любезный, — вспылил Джабир, — видишь, человек не хочет с тобой разговаривать? Что ты привязался к нему? Зачем затеваешь скандал? Говорю добром, отстань от нас, не то худо будет!

— Что ты его защищаешь? Человек должен знать, куда он швыряет камень! Как бы этим самым камнем, он не разбил себе голову!

— Слушайте, гражданин Кепюклю! — не выдержал я. — Зря вы думаете, что нет людей, знающих о вашей деятельности, и здесь, и во многих других местах!

— Это клевета и ложь! — разбушевался он. — Как ты докажешь, что у меня были магазины в Шуше и Гяндже?

— Не только там, но и в Тебризе! И в Астрахани! И в Ашхабаде! И в Тифлисе!

— Гнусная ложь! Эти магазины принадлежали моим братьям, а сам я жил в Баку!

— Вот и расскажете об этом комиссии! Если все, что я написал, — ложь, готов понести ответственность за бездоказательность выдвинутых против вас обвинений!

— И понесешь! — сказал Кепюклю.

— Будаг! — перебил нас Джабир. — Если ты кончил есть, пойдем. С ним больше не о чем разговаривать!

— Вы головой своей ответите за оскорбление, молокососы!

Я рассмеялся:

— Знаешь, Джабир, за что бы я ни взялся, всегда приходится расплачиваться головой, а гражданин Кепюклю рассчитывается английским шевиотом!..

Кепюклю аж поперхнулся. Конечно, он не ожидал, что мне и это известно.

Мы с Джабиром вышли из столовой, провожаемые взглядами всех, кто там был.

СВАДЬБА КЕРИМА

На почте меня ожидало письмо от Керима. Он сообщал, что пятого октября у него свадьба, и просил обязательно приехать. Я показал письмо Джабиру.

— Это тот, кто пас отару в шушинской партшколе? Между нами говоря, он мне малосимпатичен.

— Ты ошибаешься, Джабир. Парень он хороший, просто обстоятельства рассорили вас. — Мне не хотелось снова припоминать Джабиру о его прошлых делах. — Поедем вместе к Кериму, тогда ты убедишься сам.

— Но ведь он меня не приглашает!

— Приглашаю я, а это что-нибудь да значит! Как думаешь, отпустят нас на пару дней?

— Отпустят.

Через два дня мы взяли лошадей в горхозе и отправились в Зарыслы. В карманах Джабира позванивала мелочь, которую он вез, чтобы раздавать музыкантам на свадьбе.

Дорога не утомила нас. Под ногами лошадей шуршали опавшие желтые листья, сквозь деревья внизу виднелись серебристые ленты лесных ручьев. В ущельях было тепло, леса защищали от ветра, только на перевале нас настиг холодный ветер, пахнущий снегом далеких вершин. Солнце стояло высоко.

При въезде в село мы не услышали обычного шума и музыки, возвещающего, что в селе свадьба.

— Наверно, твой Керим такой же праведник, как и ты, и женится по-новому — без музыки и танцев! Надеюсь, гостей хоть угощают на этой свадьбе! Как думаешь?

Я думал, как бы получше ответить Джабиру, но окрестные собаки с яростью набросились на нас. На лай из крайнего дома вышел Керим и отогнал собак.

Мы спешились. Керим крепко обнял меня и расцеловал, — мы не виделись больше года. Джабир поздоровался с хозяином довольно сдержанно.

— Что было, то прошло, — сказал я, глядя на них.

Керим молча взял поводья наших лошадей и отвел в конюшню, а когда вернулся, то как ни в чем не бывало обратился к Джабиру:

— Как тебе наши места?

— Красиво, но только почему не слышно музыки?

— Не знаю, что сказать. Я не совсем уверен, будет ли повод обращаться к музыкантам…

— Слушай, говори понятней! Ты приглашал на свадьбу?

— Понимаете, отец невесты будто и не слышал никогда о Советской власти. Знаете, что он потребовал от меня, когда я пришел к нему?!

— Наверно, поинтересовался, куда ты поведешь невесту: к молле или в загс.

— Если бы только это! Он потребовал, чтобы я, по обычаю, принес калым: трех баранов, пять пудов муки, два пуда риса, пуд сахара, килограмм чая, полпуда масла и восемь отрезов ткани, а иначе не отдаст дочь за меня. Да еще все расходы на музыкантов из моего кармана! А в кармане как всегда пусто. Я до сих пор не знаю, что будет. Отец невесты такой упрямый!..

Джабир разглядывал дом старшей сестры Керима — Гюльсум. Дымовое отверстие в потолке и очаг посреди комнаты привели его в уныние. Чтобы ему не пришлось задавать лишних вопросов, я сразу же сказал:

— Это дом старшей сестры, а у самого Керима вообще ничего нет.

Керим поправил меня:

— Как ничего нет? У меня каждый месяц зарплата. Ведь я сейчас работаю в Шушинском городском комитете партии, но в любой день меня могут куда-нибудь перевести, поэтому я пока живу в общежитии.

— Радуйся, что ничего нет! Легче будет переезжать! — пошутил Джабир.

Керим ответил просто:

— Я рад, что ты это понял, Джабир.

— Надо что-то предпринять, — сказал я. — Прежде всего надо договориться с музыкантами. На собраниях мы бываем каждый день, а вот на свадьбах выпадает бывать раз в году.

Наши слова услышал муж старшей сестры Керима и сразу откликнулся:

— С музыкантами я сам договорюсь. — И тут же ушел.

— А к отцу невесты пойду я! — неожиданно вмешался Джабир. — Пусть кто-нибудь из детей твоей сестры проводит меня.

Джабир ушел, и я сказал Кериму, что рад их сближению.

— Каков был день, покажет вечер, — ответил Керим.

* * *

Голос зурны дал знать всем в округе, что свадебные торжества начались. При первых звуках на лице Керима появилась улыбка, которая не сходила до того самого момента, пока мы не сели на оседланных коней, чтобы покинуть Зарыслы.

Керим был моложе нас с Джабиром — и вот женился… Не знаю, что и как говорил Джабир отцу невесты, но свадьба игралась по-новому: без калыма и моллы.

Веселье длилось всю ночь и весь следующий день. Нам пришлась по душе жена Керима, которая не смела поднять глаз на гостей.

— А когда у тебя будет свадьба, брат? — спросил Керим, провожая нас.

— Пока твой брат запутался, — ответил за меня Джабир, — не знает, на ком остановить свой выбор!

Он говорил правду, но Керим не придал его словам никакого значения и обратился к нему самому:

— А ты, Джабир, нашел для себя подругу жизни?

Джабир показал на меня.

— Только после него. Пусть он покажет пример!

— Не забудьте и меня пригласить!

— Будь спокоен! Если этот брат не пригласит, — Джабир указал на меня, — то не забудет второй! — И он ткнул себя пальцем в грудь.

— Да буду я жертвой обоих своих братьев! — торжественно заключил Керим, благодарно глядя на Джабира.

— Наш Керим искренний парень! — поглаживая пальцами усы, сказал мне Джабир.

— А Будаг не каждого человека примет себе в братья! — ответил я.

«ВТОРАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»

По дороге в Лачин я рассказал Джабиру о своих надеждах на «вторую революцию». Теперь, когда я был полноправным членом партии, я еще больше уверился в ее необходимости.

Джабир с удивлением смотрел на меня.

— Будаг, только не обижайся, ты все больше меня поражаешь. В тебе смешались граничащая с глупостью наивность и непримиримость к врагам нашего дела.

— Жаль, что я с тобой посоветовался. — От обиды я разволновался. — Выходит, и в тебе я ошибся!

Джабир обрушился на меня:

— Понимаешь, в чем дело: бывших беков не месили из одного теста, среди них ведь есть и достойные люди, прекрасные коммунисты и честные работники. Ну что из того, если кто-то из местных руководителей внук или сын карабахского или еще какого бека. Если он честно служит нашему делу, то и вспоминать не надо о его происхождении! Если же проходимец и вор, тогда надо судить за махинации и воровство. Только так! А не за его близких и дальних родственников.

— Все они хороши до поры до времени. А как только получают какую-нибудь власть в руки, тотчас тянут за собой своих родичей и знакомых из тех же бекских семей!

— Нельзя всех разом охаивать! Лучше не дойти, чем зайти слишком далеко!

— Ты зря боишься, Джабир. Прошло уже пять лет со дня установления Советской власти в Азербайджане, а нами все так же управляют беки, словно и не было революции. Нет, Джабир! Нужно разом покончить со всем бекским сословием! Я иногда уснуть не могу — все думаю об этом. Нужна «вторая революция»! Нужна!

— Неужели ты думаешь, Будаг, что только тебя волнует этот вопрос? Наверняка есть люди, сидящие повыше нас, которые задавались этим же вопросом и знают, как ответить на него.

— В ближайшее время начнутся выборы в местные Советы. Попомни мое слово: снова в начальство выдвинут тех же самых беков! По-моему, нужно уже сейчас начать против них агитацию, чтобы потом не бить себя по голове.

— Будаг, ну будем мы с тобой в нашей волости агитировать людей, а в другой не будут, что с этого? Все равно изберут их!

— Надо рассказать людям, что беки захватывают руководящие посты, чтобы всюду насаждать своих родственников, тогда крестьяне не будут голосовать за них.

— Превратимся с тобой в дервишей, странствующих монахов, и будем ходить из деревни в деревню? Нет, Будаг, я, может быть, и поддержал бы твою мысль, но только в том случае, если ее выдвинет партийная организация. А наши с тобой разговоры — это несерьезно!

— Джабир! Неужели ты слепой? Не видишь разве, что в нашем уезде наверху сидят или беки, или их дружки?!

— Вот что я тебе скажу, Будаг… — Джабир на меня не смотрел. — Ни этого араба я не видел, ни его верблюда не встречал… Понял?

— Струсил, да?

Он молча улыбнулся, так и не ответив мне.

Было уже поздно, когда мы вернулись в Лачин. Завели лошадей в конюшню горхоза, расседлали их. В стойле уже были приготовлены для них овес и сено.

Но еще долго в тот вечер я не мог уснуть. Закинув руки за голову, я смотрел в темное небо за окном и думал о нашем разговоре. По ровному дыханию Джабира я все-таки не мог догадаться, спит он или нет. Он явно не желал продолжать спорить со мной. Вот и он считает, что я не прав. И снова я в одиночестве со своими планами на будущее. Кто же прав? Я знал лишь то, что не отступлю. Хоть и в одиночку, но выйду на бой с беками.

Я не могу отступиться от задуманного.

Я никогда не забуду свое батрачество у беков — достаточно перевидал и настрадался я!

НОВЫЕ ВЕСТИ

После возвращения из Зарыслы я встретил на улице старшую из сестер (что жили в доме рядом с нами). Я поздоровался и хотел пройти мимо, но молодая женщина остановила меня:

— Это правда, Будаг, что ты женишься на Кюбре? — Черные блестящие глаза смотрели на меня с недоумением.

— С чего это ты взяла? — ответил я резко.

— Все говорят!

— Я разговаривал с ней всего два или три раза. Выходит, что и с тобой или с твоей сестрой я тоже говорить не имею права?

На улице показался Джабир. Он с удивлением посмотрел на меня и на нашу соседку, а потом молча ушел, оставив нас. Всего несколько дней прошло со дня разговора с отцом Кюбры, а уже весь город об этом знает.

Девушка изучающе смотрела на меня. Неожиданно мне пришла в голову мысль, как интересно наша соседка назвала своих дочерей: старшую — Ягут (Яхонт), вторую — Седеф (Перламутр), а младшую — Зумруд (Изумруд). Целое собрание драгоценностей!

— Не хочу быть сплетницей, Будаг, но эта женщина не пара тебе. Заманивает каждого симпатичного неженатого парня! Следует хорошо подумать, прежде чем принимать решение. Она сделает твою жизнь несчастной! Вот это я хотела тебе сказать. — Она умолкла смущенно.

— Слушай, Ягут, не я, а вы, кажется, готовитесь к моей свадьбе!

— Что, думаешь, только ты один на свете и есть? Другие парни совсем перевелись?!

— Никогда я не был о себе такого высокого мнения, Ягут… — Я вдруг ясно понял, что ни Кюбра, ни Ягут и ее сестры не трогают моего сердца. Просто со всех сторон я слышал советы: «Женись!» — и начал приглядываться к девушкам. А жениться надо на той, которую любишь. — Знаешь, Ягут…

Но она прервала меня:

— Ничего не знаю и знать о тебе не желаю!

— Нет, ты все-таки послушай меня! Стрела моей первой любви семь лет назад попала в могильный камень и сломалась! С тех пор мое сердце ранено.

Ягут расхохоталась:

— Я слышала, что ты — поэт! Умеешь сочинять! Вот и теперь… хочешь мне доказать, что ты чище ангела. Я-то могу, положим, поверить, но как ты убедишь в этом остальных?

— А я никого ни в чем не собираюсь убеждать. Сказал тебе, и все.

— Но ты ведь, признайся, хотел породниться с этими людьми?

— Ни с кем я не собирался породниться! Так уж получилось, что пошли какие-то разговоры.

— Но я тебе должна еще что-то сказать… Знай, что у Кюбры трехмесячный ребенок! Еще, чего доброго, покроешь чужой грех! С тебя станется, ведь ты поэт! — сказала она и пошла.

Ох эти сплетни!.. Я невольно сделал шаг за ней. Но Ягут прикрикнула на меня:

— Не ходи за мной, а то увидят нас — начнутся разговоры. Этого еще не хватало! Но знай, что мы к тебе относимся как сестры, а мать любит тебя как сына. Вдруг что случится, приходи к нам, мы тебя всегда выручим.

Да, от сплетен не скроешься!.. Но меня все же растрогала доброта Ягут.

Джабир ждал меня.

— О чем ты говорил с ней? — пошел он в атаку. — Может, у тебя появилась новая девушка?

— Ну как тебе объяснить? Знай, что ни Кюбра, ни три соседские сестры меня не интересуют. Ну поговорил, пошутил… Что же, после каждого раза жениться?!

— Да, у сироты что ни день, то новые заботы! Когда же ты станешь человеком семейным, солидным, уважаемым?

— Тебе только шутки шутить, а у меня действительно неприятность.

— Расскажи наконец, что случилось?

Я изложил ему то, что узнал от Ягут.

— Да, странная история!.. Знаешь, если будешь делать, как я тебе посоветую, авось и обойдется.

— С кем, как не с братом, мне советоваться?

— Наконец-то слышу мудрые слова! — обрадовался Джабир.

Кто-то постучал в дверь. Вошел в комнату Велиш, брат Кюбры. Он поздоровался за руку с Джабиром, потом со мной. В комнате было всего две табуретки, поэтому я пересел на кровать.

Велиш немного помолчал, будто собираясь с духом, а потом обратился ко мне:

— Отец просил передать, что ждет вас.

Джабир, незаметно подмигнув мне, спросил:

— А не скажешь, зачем ему понадобился Будаг?

— Поговорить нужно.

— О чем?

— Не знаю, — ответил он не очень уверенно. — Отец, наверно, сам скажет…

— Ну-ну, не стесняйся! — подбодрил его Джабир.

— Может быть, о свадьбе…

— О какой свадьбе? Разве кто-нибудь у вас в семье, кроме тебя, собирается обзаводиться семьей?

— Но Будаг… Кюбра…

— Какое отношение Будаг имеет к Кюбре-ханум? Разговаривал два раза на улице. Что из того?

Постепенно Джабиру удалось выведать у Велиша, что моя женитьба на Кюбре считается в их доме делом решенным, хотели только установить точный день свадьбы.

— Все бы ничего, братец, только остался маленький вопрос: кто у тебя родился — племянник или племянница? И сколько малышу?

Вопрос заставил парня густо покраснеть.

— Не знаю, — ответил он с беспокойством. — Я не говорил с ней об этом.

— Так и не удосужился спросить сестру, кого она родила — мальчика или девочку? Ну, ты меня удивляешь! Такой нелюбопытный!.. Ничего ни у кого не спрашивает, его посылают — идет…

Велиш смотрел на нас такими наивными глазами, словно действительно ничего не знал, когда шел к нам, но Джабира было трудно провести.

— Не прикидывайся, Велиш! Про таких, как ты, люди говорят, что черту папаху сошьет, да на базаре другому продаст! Иди и скажи отцу, что вы просчитались. Нечего Будагу ходить к вам в дом! Оставьте его в покое! Я и сам найду возможность поговорить с твоим отцом.

На другой день Джабир действительно выполнил свое намерение. Мы оба надеялись, что теперь меня, наверно, оставят в покое.

Я был благодарен Джабиру. Помимо своей воли я попал в нелепую историю, и если бы не он, я, наверно, женился бы на женщине, которую не любил.

Джабир все больше нравился мне. Особенно внушала симпатию его преданность друзьям. За друга он стоял стеной.

С того времени, как его избрали секретарем городской партийной ячейки, он довольно часто разъезжал по соседним селам. Много времени уделял работе врачей города, которые помогали жителям сел. И работа среди женщин давала свои плоды: за короткое время в партийную ячейку города вступили пятнадцать женщин.

После поездок по селам Джабир составлял подробные отчеты о положении дел на местах. И часто советовался со мной, прислушивался к моему мнению.

Однажды Джабир уехал в очередную командировку по волости, и кто-то просунул мне под дверь письмо без подписи:

«Зачем ты сюда приехал? Пить айран или марать бумагу? Помни: тот, кто задевает нашу честь и позорит девушек, рано или поздно поплатится! Ты думаешь, это тебе Баку? Нет, здесь Курдистан! Здесь убить словоохотливого человека легче, чем свернуть голову воробью! Предупреждаем тебя: если не возьмешься за ум, пеняй на себя!»

Кто мог его написать? Очевидно, кто-то, заинтересованный в том, чтобы я молчал и никуда ничего не писал. Мысль, что это отец Кюбры, я отбросил тут же. Вероятнее всего, это сочинил если не сам Кепюклю, то уж наверное кто-то из его дружков-защитников. Хотят проверить, испугаюсь ли я… Жаль, что в городе нет Джабира, его присутствие мне было сейчас крайне необходимо.

НОВАЯ ПЬЕСА

Заведующий центральным городским клубом по нескольку раз на день приходил ко мне в Политпросвет, советуясь иногда даже по пустякам. Но за последние дни он исчез. Это вызвало недоумение работников Политпросвета.

Через несколько дней кто-то сказал, что теперь Абульфат так же часто, как раньше к нам, стал наведываться в управление внутренних дел уезда. Мы голову ломали: что он там делает?

Прошло еще несколько дней, и до нас дошли слухи, что в центральном клубе репетируют новую пьесу под названием «Окровавленный платок». Работники Политпросвета заинтересовались, что за пьеса и кто ее автор. Но директор клуба нас явно избегал. Тогда я послал за ним курьера.

— Абульфат, — сказал я, — говорят, что в клубе репетируют новую пьесу. Почему мы ничего не знаем о ней?

Он помялся:

— Вы часто бываете в деревне, поэтому я не успел вам сказать…

— Послушай, любезный, сколько же тебе надо времени, чтобы сообщить о новой пьесе? Месяц? Может, ты все-таки принесешь ее нам, чтобы и мы могли ознакомиться с тем, что ставит на своей сцене центральный клуб?

Тут вмешался в разговор один из инструкторов Политпросвета:

— Абульфат, иной раз ты пристаешь к нам с такими пустяками, а теперь, когда в клуб принесли новую пьесу, ты избегаешь нас, а ведь надо, чтоб мы прочли ее и высказали свое суждение.

Абульфат начал защищаться:

— Пьеса у нас только месяц, но автор ее вызывает меня каждый день к себе, дает дополнительные указания. А в остальное время мы репетируем, так что и минуты не остается ни на что другое.

— А пьеса хоть хорошая?

— Мы над ней работаем с актерами, правим то, что не удалось автору…

— А кто автор?

— Зюльджанахов.

— Начальник уездного ЧК? — удивился я.

— Да, а что? — дерзко переспросил Абульфат.

— Нет, мы не возражаем, но, пожалуйста, — настоял я, — принеси нам пьесу, хотим ее прочесть.

И он принес. Когда мы прочли пьесу в Политпросвете, начался хохот. Собственно, назвать прочитанное «пьесой» было нельзя. Зюльджанахов записал случаи из своей практики — из работы загса, милиции и пожарной охраны. Ему, видимо, казалось, что собранные вместе эпизоды могут составить пьесу. А директор центрального клуба из страха, что автор — человек, обладающий большой властью, — сможет усложнить его жизнь, испугался сказать автору, что пьеса никуда не годится.

Сейчас мы думали: кому из нас поговорить начистоту с Зюльджанаховым? Все молчали, и пришлось мне взять на себя эту неприятную миссию.

И я поговорил с ним. Но с того дня Зюльджанахов затаил обиду на меня. Если бы только обиду!.. Он вызывал к себе в кабинет и допрашивал почти всех людей, имевших со мной какие-либо дела или говоривших со мной: соседей, сослуживцев… Он собирал против меня «материалы».

Дела Политпросвета шли хорошо, о наших успехах упоминали в газете «Коммунист» и «Ени фикир» («Новая мысль»), выходившей в Тифлисе, поэтому я не особенно огорчался тому, что меня невзлюбил Зюльджанахов.

Однажды меня послали с лекциями в село Пирджахан.

Как всегда, после лекции люди собрались вокруг меня, говорили о жизни, о порядках. И тут я узнал, что заместитель председателя исполкома — сеид и близкий человек Султан-бека Султанова, бывшего владыки этих краев, оставившего о себе недобрую память.

Самому сеиду было лет сорок — сорок пять, у него были три кябинных жены, с которыми он заключил брачный договор у моллы. И от каждой жены у него было по пять сыновей.

Пользуясь своим служебным положением, сеид за взятки освобождал от призыва в армию сынков местных богатеев, а своим родственникам и женам снижал нормы налогов.

Председатель исполкома, преданный делу большевик, опасался критиковать своего заместителя, зная его вредный и крикливый нрав. К тому же председатель был малограмотным человеком и зависел во многом от своего заместителя.

Я вернулся в Лачин и все рассказал в уездном комитете партии.

Мою докладную переслали Зюльджанахову. А он вызвал к себе заместителя председателя исполкома из Пирджахана и показал ему мою докладную. Не знаю, на чем они порешили, но сеид так и остался на своей должности.

Тогда я подумал, что нельзя оставлять безнаказанным Зюльджанахова, позволяя ему вершить и дальше свои грязные дела.

Я написал фельетон в стихах, но не успел его никуда отправить: в Лачин приехала наконец давно ожидаемая комиссия.

КОМИССИЯ

Я знал, что противники мои готовятся к бою, но не намерен был отступать. Во мне росла уверенность, что и Кепюклю, и сеид, и Зюльджанахов будут разоблачены. А на их освободившиеся места придут дети рабочих и крестьян.

Комиссия, состоявшая из трех человек, заняла одну из комнат исполкома. В течение недели в эту комнату приглашались люди, так или иначе связанные с Кепюклю.

Город Лачин, имевший всего одну улицу, разбился на два лагеря: с одной стороны были мои сторонники, с другой — враги.

Надо прямо сказать, что сторонников было намного больше. Даже те, кто был с Кепюклю в неплохих отношениях, опасались открыто встать на его сторону, так как догадывались, что он занимается махинациями.

Основные положения моей статьи подтвердились: процветает торговля из-под полы и взяточничество, пересортица и утаивание дефицитных товаров, завышение цен и хищения.

Через неделю состоялось расширенное заседание бюро укома, на котором члены комиссии доложили результаты проверки.

— Мы пока не можем с точностью назвать сумму ущерба, нанесенного государству и населению, этим, мы думаем, займутся следственные органы, — сказал председатель комиссии.

Многие в растерянности молчали. Картина, нарисованная членами комиссии, была страшнее, чем о ней предполагали.

И тут поднялся прокурор Тахмаз Текджезаде. Он был немногословен:

— Должен сказать, что вина за попустительство подобным элементам лежит прежде всего на управлении внутренних дел, призванном охранять государственное и народное добро. Наши партийные органы и советские организации должны хорошо знать людей, которых посылают на руководящие должности в торговую сеть и коопсоюз… — Похвалил мою статью: — Мне хочется отметить честную и принципиальную статью Будага Деде-киши оглы, он первым забил тревогу по поводу тех безобразий, которые творились у нас. Только после нее следственные органы занялись проверкой, что, кстати, не делает нам чести: именно они должны были вовремя подметить нарушения в торговой сети.

В зале зашумели. Для многих слова прокурора явились неожиданностью. Сардар Каргабазарлы втянул свое большое тело в кресло, в котором сидел. Рахман Аскерли укоризненно покачивал головой, показывая свое возмущение (пока непонятно — чем). А Кепюклю сморщился — вот-вот заплачет. Зюльджанахов, опустив голову, рассматривал свои начищенные сапоги. А секретарь укома комсомола Нури Джамильзаде нашел меня взглядом и незаметно взмахнул ладонью с поднятым большим пальцем: этим жестом с недавних пор выражали одобрение.

Неожиданно встал Зюльджанахов. Видимо, он хотел выгородить Кепюклю, но навредил и ему, и другим. Он сказал, что, наверно, не за всем мог уследить председатель коопсоюза, кое-что делалось без ведома.

Почувствовав поддержку, Кепюклю обнаглел и начал отрицать участие в операциях с товарами, поступавшими в коопсоюз.

— Может быть, вы расскажете присутствующим, куда делся и кому продан английский шевиот, поступивший на склад коопсоюза? — задал вопрос прокурор.

— Я не кладовщик, чтобы помнить о всех поступающих к нам товарах!

— А все-таки?

— Мне нечего добавить!

— Отчего же вы забыли, что весь шевиот отпускался только по вашим запискам? Не отпирайтесь, так уж получилось, что несколько таких записок лежат в вашем деле!

Заволновался Рахман Аскерли, его длинные пальцы выбивали дробь на столе. Каргабазарлы еще ниже опустился в своем кресле.

Кепюклю что-то невнятно пробурчал.

И тут снова поднялся Зюльджанахов:

— Мы, коммунисты, считаем, что критика, и особенно самокритика, — движущий фактор нашей жизни. Я думаю, что товарищ Кепюклю по-большевистски призна́ет свои ошибки и пообещает, что впредь в его работе мы не найдем недостатков! (Очевидный ход: поставить точку на обсуждении, чтобы больше ничего не выплыло наружу.) — И чтоб вытянуть из Кепюклю слова признания, спросил: — Признаете ли вы свои ошибки, товарищ Кепюклю?..

Но тут его прервал председатель комиссии:

— Именно вы, товарищ Зюльджанахов, должны были пресечь в самом зародыше преступление, защитить социалистическую собственность! К сожалению, — сказал он, уже обращаясь ко всем, — товарищ Зюльджанахов не оказался на высоте. А сейчас, это ж так очевидно, изо всех сил старается выгородить Кепюклю, пытается свести дело к простому признанию допущенных ошибок!

— Дело ясное, чего тянуть?! — вставил Нури Джамильзаде. — Надо, чтобы этим делом занялся прокурор, пусть привлечет к ответственности Кепюклю!

Мне передали записку от Тахмаза Текджезаде:

«Почему ты молчишь? Выступи и расскажи о пьесе!»

Но я посчитал разговор о пьесе непринципиальным и не имеющим к делу отношения. Я хотел послушать, что еще скажет Зюльджанахов. Ждать пришлось недолго.

— Я не собираюсь, — снова поднялся он с места, — подвергать сомнению авторитет товарищей, приехавших из Баку. — Говорил спокойно и с чувством уверенности, словно собирался открыть собравшимся нечто очень важное. — И все же я должен предостеречь товарищей от предвзятого мнения, с которым они приехали к нам. Прокурор здесь хвалил Будага Деде-киши оглы за проявленную якобы оперативность и принципиальность. А кто такой Будаг? Каков его моральный облик? Каждый житель Лачина знает, что он обманул девушку, наградив ее ребенком, и отказался жениться. Каждый скажет вам, товарищи члены комиссии, что это правда. Что же получается?! Бесчестный человек пытается оклеветать других?! Можно принимать во внимание слова такого человека? Я со всей серьезностью заявляю, что необходимо новое разбирательство дела Кепюклю товарищами, объективно смотрящими на вещи. Это — во-первых. А во-вторых, товарищам из укома партии не мешало бы в свете вышеизложенного уяснить себе, кто такой Будаг Деде-киши оглы!

С больной головы на здоровую?.. Такого поворота событий я не ожидал.

Тахмаз Текджезаде укоризненно посмотрел на меня: мол, сам виноват — надо было вовремя выступить!..

— Разбираться так разбираться! — сказал он и поднялся. — А что касается. Кепюклю, то проверка, проведенная комиссией, обстоятельна и объективна. Следственные органы, проводившие ревизию коопсоюза, за это ручаются. А теперь о Будаге Деде-киши оглы, которого обвинили в недостойных поступках. Я не хочу его выгораживать. Если есть какие-то сигналы, что ж, следует, очевидно, создать комиссию, и пусть она разберется в существе дела. Но хотел бы при этом отметить: те, кто знает Будага, не сомневаются в смехотворности обвинений, выдвинутых против него, находящихся в вопиющем противоречии с его обликом, образом жизни, взглядами.

И все же на расширенном заседании укома была назначена комиссия, в которую вошли секретарь комитета комсомола уезда, председатель женотдела, прокурор и заведующий отделом народного образования. Делом Кепюклю заинтересовались следственные органы республики.

Однако мои враги, как мне казалось, выиграли первое сражение со мной.

КЛЕВЕТА

Мне стало известно, что Зюльджанахов лично заходил в дом к отцу Кюбры и о чем-то с ним беседовал. О чем? Не стоило труда догадаться. Но это бы еще ничего! Пошли слухи, что я посягнул на честь участницы художественной самодеятельности центрального клуба и что вообще я неоднократно приставал к женщинам, приходившим в Политпросвет. Назывались даже имена.

Зюльджанахов и Кепюклю не принадлежали к числу людей, которые легко признают поражение: они готовили мне сюрпризы.

Я был в растерянности. Но тут вернулся из командировки Джабир, как всегда усталый и голодный. Мы вместе направились в столовую.

— Как только я уезжаю, у тебя портится настроение. Неужели ты так скучаешь в мое отсутствие? Или снова приготовил мне какие-то неожиданности? — спросил он участливо.

Я рассказал Джабиру, как меня оклеветали. Раньше товарищи всегда считали меня честным человеком, а теперь работает комиссия, которой предстоит доказать мою правоту. И в чем!

Джабир помолчал, а потом предложил:

— Давай сходим в новую баню, а? Там и поговорим… А о твоей беде я знаю, даже в селах об этом судачат. Но ты, погруженный в заботы, забыл о могуществе своего брата. Мы еще посмотрим, кто выиграет!..

Баню для города построили недавно. Хотя воды в Лачине было вдоволь, из-за недостатка топлива баня работала только три дня в неделю. Для семейных были специальные номера. Чтобы спокойно поговорить, мы с Джабиром взяли отдельный номер.

Пока мылись, Джабир обдумывал ситуацию.

— Сколько времени ребенку Кюбры? — неожиданно спросил он.

— Немногим более трех месяцев.

— Так… так… Надо вспомнить, где ты был в то время, когда Кюбра с кем-то сошлась. Да, брат, — помолчав, добавил он, — в холостяцкой жизни ничего привлекательного! Все несчастья и беды случаются с человеком, пока он холост. Каждый, кому не лень, может болтать о тебе чепуху, распускать слухи. А тут ты еще на виду у всех сельчан не раз говорил с Кюброй на улице да еще выпил айран у них в доме! Куда уж дальше? От этих фактов не укроешься! — Он яростно тер голову, потом ополоснулся водой из тазика и неожиданно спросил, глядя на меня в упор: — У тебя действительно с ней ничего не было?

— Ну вот, дожил я, самый близкий друг мне не верит!

— Верю, верю я! Но только хочу быть строже самой строгой комиссии, чтобы потом стоять за тебя насмерть! — Он неожиданно запел.

— Слушай, Джабир, ну чего ты так развеселился?

— Подожди, как говорится у нас: в хороший день всяк хорош, а в плохой — о брате вспоминают. Я рад, что ты вспомнил обо мне. А я хочу вспомнить… Сейчас октябрь. Ребенку три с половиной месяца. Надо до дня высчитать, где ты был год назад… В прошлом октябре, дорогой, ты был еще в Шуше, а твоя Кюбра жила себе в Абдалларе, и здесь ни одна собака еще не знала тебя! Вот так-то, брат! А по приезде в Лачин тебя сразу направили в Мурадханлы, и там тебя видел Горхмаз Гюлюбуртлу, член партии с шестнадцатого года. Уж он врать не станет!

Я молча слушал. Рассуждения моего друга кое-чего стоили!..

— Только мы с тобой прибережем этот аргумент, — заметил он, — напоследок Подождем, пока Кепюклю и Зюльджанахов не выложат все, что еще придумали!..

Мы вышли из бани, когда солнце уже закатилось. С гор потянуло прохладой. Домой возвращаться не хотелось.

— А что, если нам пойти к кому-нибудь выпить чаю? — неожиданно предложил Джабир. — Умоляю тебя, не кисни и не порть мне настроение!

— Хочешь — пойдем. Ложиться спать еще рано…

— Послушай, Будаг, уж не ты ли ратовал за «вторую революцию»? Где ж твоя воинственность?

— Я от своего не отступлю…

— Правильно! Революция — значит борьба! Борь-ба! А не растерянность! Не паника! Борьба за справедливость и правду!

— Это мне ясно.

— А раз ясно, идем!

Через пять минут мы стояли перед домом Тахмаза Текджезаде. На наш стук выглянул он сам.

— Пришли после бани выпить чаю, не возражаешь?

— Ну что ты, Джабир! Только, кроме чая, увы, ничего!

— А мы надеялись на сытный ужин. Когда ты женишься, чтобы к тебе можно было прийти на обед?

— Вам тоже не мешало бы спастись от одиночества, отвыкать от жизни на даровых харчах! Пойдемте лучше к Нури. Его мать обязательно нас всех накормит и напоит чаем!

Когда мы подошли к дому Нури Джамильзаде, звезды уже высыпали на небе, дул прохладный ветерок.

СЕРДЕЧНОЕ СЛОВО

Мать Нури, тетушка Абыхаят, встретила нас приветливо. Тотчас отправилась на кухню готовить нам еду. А Нури принес нарды и предложил Тахмазу сразиться с ним. Чтобы не мешать им, я снял с полки книгу Джалила Мамедкулизаде и принялся в который раз за рассказ «Почтовый ящик». Джабир пошел на кухню помогать хозяйке.

Время от времени в особенно смешных местах рассказа я начинал громко смеяться над злоключениями бекского слуги Новрузали с почтовым ящиком. Преданность его своему беку была поистине комичной!.. Тахмаз, заслышав мой хохот, поднимал голову от доски и с недовольством смотрел на меня — ему сегодня явно не везло, и он проигрывал Нури.

Тетушка Абыхаят накрыла на стол, принесла чихиртму, а Джабира попросила посмотреть, как там самовар. Ей было уже далеко за пятьдесят, но двигалась она с легкостью и живостью восемнадцатилетней девушки. Все спорилось под ее руками.

Когда уселись за стол и начали нахваливать чихиртму из цыпленка, которая таяла во рту, мать Нури с чувством произнесла:

— Дай аллах, дети, мне всех вас видеть женатыми!

— Тахмаз и Нури сначала должны одного из нас освободить от такого пожелания, — пошутил Джабир.

— И не говори, сынок, — посочувствовала тетушка Абыхаят, — эта негодница Кюбра долгое время крутилась вокруг моего Нури, и она, и ее мерзкий папаша. Когда увидели, что дело не выгорит, присмотрели себе политпросвет!

Начался спор: хорошо ли, что девушкам дали свободу? И как быть, чтобы в будущем они пользовались ею осмотрительно, не забывая о своей чести и стыдливости?

— Меня просто пугает поведение современных девушек, — вскричал Джабир. — Девичья честь, невинность — об этом теперь не принято говорить. В моду входят легкость в обращении с мужчинами, так называемая «свободная любовь» и незаконнорожденные дети!

— Ты сгущаешь краски, Джабир, — остудил его пыл Нури. — Свобода для женщины так же прекрасна, как и для мужчины. Только ею может пользоваться тот, кто обладает необходимой внутренней культурой. А ее не получишь вместе со свободой. Она воспитывается веками. За то время, которое существует Советская власть, лозунг освобождения женщины многие поняли превратно. Многие решили, что они вольны делать все, что им заблагорассудится. И комсомол, и партия должны вести работу с женщинами и девушками. Лучше всего, чтобы эти беседы вели сами женщины, у них бы это получалось лучше и убедительней!

— Ты прав, родной, — похвалила сына тетушка Абыхаят. — Если птицу, которую долго держали в клетке, выпустить на волю, она сразу устремится ввысь. Но в клетке у нее притупилось зрение, она привыкла видеть все на близком расстоянии, поэтому свободное небо вызовет у нее растерянность и страх. Ее или собьет сильный ветер, или она станет жертвой хищника. — Говорила тетушка долго. Видимо, уже не раз думала об этом. — В таком же положении оказываются многие девушки и женщины. Годами сидели взаперти в четырех стенах, выполняя лишь то, что им велели делать отцы, братья, мужья. Обретя свободу теперь, они еще не научились распоряжаться ею умно и правильно. Многие становятся жертвами своей доверчивости, а кое-кто теряет голову от возможности делать все, что захочется.

— Что же посоветуешь нам, тетушка Абыхаят, — спросил Тахмаз. — Ведь каждая девушка ищет счастья и прибегает порой к средствам, мягко говоря, недозволенным.

— Есть только один путь, — сказал твердо Джабир. — Надо издавать законы, запрещающие людям вступать в незаконную связь! Надо наказывать девушек, которые запятнали свою честь, и мужчин, имеющих незаконных жен и обманывающих девушек! Я бы публично наказывал провинившихся, чтобы и другим неповадно было!

— Ты перегибаешь палку, — вставил Нури. — Партия учит, что людей надо перевоспитывать. Главное — это воспитание молодежи на лучших примерах.

— Как хотите, так и думайте! — горячился Джабир. — А я сторонник серьезных мер! Может быть, стоит даже ввести публичное телесное наказание!

— Если согласиться с тобой, — вставил Тахмаз, — то надо отменить закон о равноправии женщин и мужчин и вернуться к чадре и законам шариата.

— Вот до чего довела всех проклятая Кюбра! — заохала тетушка Абыхаят. — Будь она неладна, бесстыжая! Хороших парней заставляет придумывать женщинам кары одна страшней другой! Законами, дети мои, мир не переделаешь. Время само научит женщин дорожить данной им свободой, не роняя при этом своей чести и достоинства.

— Как только мы переселимся в новый дом, я приведу тебе невестку, мама… — успокоил ее Нури. — Такую, о которой ты мечтаешь!..

— Тетушка Абыхаят, пошлите меня сватом в дом невесты! — попросил Тахмаз.

— Поручи дело лентяю, — пошутила Абыхаят, — он тебя же учить станет! Если ты такой хороший сват, отчего себе никого не приглядишь?

— Кто сочиняет законы для других, часто себя забывает!

— Была бы мука, а лаваш будет! — ответила Абыхаят.

ПЕРСОНАЛЬНОЕ ДЕЛО

Комиссия, назначенная для рассмотрения моего дела, заседала трижды. Были вызваны Кюбра, с которой говорили в мое отсутствие, и ее отец. Потом пригласили меня и потребовали написать объяснительную записку с точным указанием дат моих командировок, мест, куда я уезжал, и с кем виделся и разговаривал. Это объяснение отняло у меня около часа.

Комиссия с пристрастием расспрашивала меня о моих знакомствах, о том, как я обычно провожу свободное время. Я отвечал спокойно, с достоинством, потому что не считал себя виновным. Пусть мои обвинители изощряются в доказательствах, а я оправдываться не собираюсь.

На третье заседание пригласили Кюбру, которая пришла с отцом и братом, а также меня. Но в комнату, где заседала комиссия, впустили только нас с нею. Я старался не смотреть на Кюбру, — какое мне дело до ее клеветы? Знать ничего не знаю!

— На прошлом заседании комиссии вы утверждали, что отцом вашего ребенка является Будаг Деде-киши оглы. Расскажите комиссии, когда и как это произошло, — обратилась к ней заведующая женотделом. На мое несчастье, на эту должность совсем недавно назначили вместо жены Рахмана Аскерли жену Мусы Зюльджанахова. Я очень опасался ее предвзятого мнения, но делать было нечего, комиссия уже работала.

Кюбра стыдливо опустила голову и тихим голосом чуть слышно произнесла:

— Когда я в первый раз увидела Будага, он мне приглянулся, и я, как он сам сказал мне, понравилась ему. Мы несколько раз говорили с ним на улице, а потом он пришел к нам в дом… Отец и мать ждали, что он пришлет сватов. Но он что-то тянул со сватовством… А однажды, когда я спала в нашем саду, он оказался рядом со мной. Как и когда он пробрался в наш сад, я не знаю… Но только с той поры я поняла, что жду ребенка… С того злополучного дня он стал избегать меня, можно сказать — совсем исчез и больше не появлялся.

— Припомните, Кюбра, когда это было?

Кюбра начала подсчитывать:

— Получается, что чуть больше года назад, так как малышу сейчас три с половиной месяца.

— Вы сами говорите, что описываемые вами события произошли чуть больше года назад. Верно?

— Чего мне лгать и зря пятнать человека? Я говорю правду.

Нури, сидевший до той минуты спокойно, покачал укоризненно головой:

— Сестра, не бросай слов на ветер! Думай, о чем говоришь! Отвечай за свои показания! Будаг Деде-киши оглы год назад был в Шуше и не мог совершить того, о чем ты здесь говорила! Если бы это был Будаг, то ребенку твоему должно было быть только сорок дней!

Кюбра смешалась и густо покраснела. А Нури не унимался:

— Не стыдно тебе, сестра, клеветать на невиновного человека? Комиссия проверила все, что касается жизни Будага, и смело заявляет, что ты обманываешь нас. Лучше расскажи правду! Кто и почему заставил тебя сочинить такое?

С треском распахнулась дверь, и в комнату ворвался брат Кюбры — Велиш. Он явно подслушивал под дверью и теперь решил вмешаться в разговор!

— Зря вы защищаете Будага. — В его голосе слышалась угроза. — Учтите: если оставите без внимания чистосердечное признание моей сестры, то в центре найдутся люди, которые распутают клубок!

Подошел отец Велиша и вывел его из комнаты.

И тогда снова заговорила заведующая женотделом:

— Не упрямься, Кюбра! Мы хотим тебе помочь. Расскажи, почему ты решила заставить жениться на себе Будага Деде-киши оглы? Неужели ты не могла избрать другой, более достойный путь?

Кюбра упрямо опустила голову, не желая отвечать на вопросы. Но женщина не отставала:

— Ведь ты была замужем? Может, отец ребенка твой законный муж? Почему ты развелась с ним?

— Какое это имеет значение?

Нури рассердился:

— Не учи нас, что имеет значение, а что не имеет! Лучше скажи, виделась за это время с бывшим мужем или нет?

— Виделась! — с вызовом ответила она.

— О чем вы с ним говорили?

— Не помню! — так же резко ответила она, вскинув подбородок. — Какое это имеет отношение к делу?

— А где сейчас твой муж? — спросил Тахмаз.

— Здесь, в Лачине…

— Может быть, пригласить его сюда?

— Нет… нет, — неожиданно сникла Кюбра.

Но тут рассердилась заведующая женотделом:

— Слушай, Кюбра, почему ты морочишь нам голову! Сейчас же объясни причину развода! Или мы допросим его. Возможно, тогда откроются новые обстоятельства дела… Что вас рассорило?.. Молчишь!

И снова дверь открылась. На этот раз в комнату вошел отец Кюбры. Он с жалостью посмотрел на дочь и тихо сказал:

— Да пронзит стрела этого подлого человека! Кривое дерево не выпрямить! Съевший десять стручков перца горечи одного стручка не чувствует. Говори, дочка, говори!

Кюбра, казалось, собирается с силами.

— Мой муж работал под началом у Мусы Зюльджанахова, — начала она. — Часто задерживался на службе. Когда я однажды пришла о жалобой к начальнику, он сказал, что работа ни при чем, муж мой гуляет с другими женщинами и поэтому поздно приходит домой. Я рассорилась с мужем. А однажды Муса Зюльджанахов… — И умолкла.

— Говори же! — нетерпеливо сказала жена Зюльджанахова.

— Боюсь…

— Бояться некого! — прикрикнул Тахмаз.

— Ну? — Отец Кюбры был бледен.

— Он сам однажды пришел ко мне.

— Кто? — спросил отец.

— Зюльджанахов.

Не успела она произнести это имя, как заведующая женотделом вскрикнула. Ей стало плохо…

Уже после Кюбра рассказала, что Зюльджанахов подготовил ее выступить против меня, пообещав впоследствии жениться на ней.

— Но отец ребенка, — поспешила сказать Кюбра, — мой собственный муж!..

Комиссия все же приняла решение рекомендовать укому партии рассмотреть персональное дело Зюльджанахова.

В окружении друзей в благодушном настроении я шел домой. И Нури, и Тахмаз старались не говорить о событиях сегодняшнего дня. Оба они, так же как я, устали и были очень рады, что моего «персонального дела» уже не существует.

— Ну, как ты теперь смотришь на то, чтобы в Курдистане произвести «вторую революцию»? — спросил я у Нури.

— Конечно, в Курдистане не было гражданской войны, здесь сохранились многие беки, купцы и сеиды…

— Гражданская война — это трагедия для народа! — прервал нас Тахмаз.

— А мы не призываем к гражданской войне, Тахмаз, и никогда не допустим ее. Но и нельзя терпеть, чтобы наследники Султан-бека Султанова находились на руководящих постах. В уезде восемьдесят процентов ответственных работников — бывшие беки, купцы и сеиды, — с горечью промолвил Нури.

— Но мы с тобой не беки и не сеиды. И таких, как мы, много! — возразил Тахмаз.

Я не стал упорствовать и не вмешался в их спор. Я радовался, что есть еще люди, думающие как я: нужна «вторая революция»!

КЛАССОВЫЕ ВРАГИ

Дело Кепюклю передали в уездный суд, а в укоме занимались особой Мусы Зюльджанахова. Наряду с этими неприятными делами были события поважней: шло выдвижение кандидатов на уездный съезд Советов депутатов трудящихся.

В укоме созвали совещание партийно-советского актива, посвященное предстоящим выборам. Проводил его Рахман Аскерли. Он огласил список кандидатов и те волости, откуда каждый должен быть выдвинут. Для агитации за кандидатов в волостные Советы принято было послать уполномоченных. К моему удивлению, своей фамилии в списках уполномоченных я не нашел. Нури и Тахмаз назывались, а я — нет!

Рахман Аскерли обратился к активу с пожеланием успехов в проведении агитационной кампании за кандидатов, выдвинутых укомом.

— Если есть какие-нибудь предложения или замечания, прошу высказаться! Учтите, что мы собираемся в последний раз перед выборами, потом возражения не будут приниматься во внимание, — закончил он.

Я тут же поднял руку. Рахман Аскерли изобразил на лице недовольство, но слово мне дал.

— Я категорически возражаю против избрания делегатами уездного съезда Советов беков, даже если они и работают сейчас на ответственных должностях. Это съезд Советов депутатов трудящихся. Вдумайтесь в это слово — «трудящихся»! Выдвижение беков, бывших эксплуататоров, противоречит классовой политике нашей партии! — Я сознательно не называл никаких имен и фамилий, чтобы не спугнуть противников.

Рахман Аскерли нахмурился и укоризненно покачал головой.

— Товарищи! — сказал он. — Некоторые из тех лиц, на которых намекает Деде-киши оглы, давно порвали с бекским прошлым и в настоящее время являются активно работающими коммунистами. Большинство имеет высшее образование, и мы знаем их как опытных специалистов. Если отстраним этих людей от работы, прежде всего пострадает дело. Кого мы сможем найти им в замену?! Дело даже не в этом!.. Почему мы должны отстранять от работы честных и преданных людей? Нельзя поддаваться на демагогические уловки, необдуманные предложения, выдвигаемые Будагом Деде-киши оглы! Мы многое от этого потеряем. Я думаю, что вопрос ясен. Больше никто не хочет выступить?

Но тут поднялся Нури:

— Я хочу сказать!

— Пожалуйста!

Нури сидел не рядом со мной, и его от меня заслоняли головы сидящих в зале. Но я хорошо слышал его звонкий голос:

— Тут выражали сомнение, сможем ли мы найти замену бывшим бекам, сеидам и купцам, занимающим ответственные посты в нашем уезде. А почему не сможем? Сможем! Заменим их настоящими коммунистами! Из бывших батраков! Вместо людей с высшим образованием на этих местах будут люди со средним образованием! Пока! — поднял он руку. — А вместо многоопытных поставим молодых и энергичных! Конечно, на первых порах работа пойдет хуже, но они, наши испытанные товарищи, приобретут опыт, и со временем все наладится. Я уверен, что наши товарищи будут работать много лучше тех людей, которые, даже обладая знаниями, не могут вникнуть в сознание бывших батраков и бедняков, понять их психологию! Короче говоря, — завершил он, — я всецело поддерживаю предложение Будага Деде-киши оглы и предлагаю исключить всяких бывших из списка делегатов съезда Советов! И настаиваю на своем предложении!

По залу прошел ропот. Особенно взволновались те, о которых шла речь. Они перешептывались, недоуменно пожимая плечами, но были и такие, которые саркастически улыбались, выражая явное презрение к словам комсомольского секретаря.

Не успел улечься шум, как слово взял Тахмаз Текджезаде:

— Мне хочется напомнить присутствующим слова Ленина о том, что рабочие и крестьяне, придя к власти, прежде всего должны опереться на собственные силы… Прошло уже пять лет со дня установления Советской власти в Азербайджане, но в Курдистане руководящие посты до сих пор находятся в руках беков. Такое положение не может больше продолжаться. Это серьезный и принципиальный вопрос, от которого мы не вправе уходить. Рано или поздно мы должны будем разрешить эту не терпящую отлагательств проблему. Но лучше рано, чем поздно!

Рахман Аскерли сурово сжал губы. Немного помедлив, он тяжело поднялся и, словно призывая на помощь, угрюмо бросил в зал:

— Кто еще просит слова?

Из задних рядов послышался голос:

— Дайте мне!

К сцене пробирался высокий молодой человек, которого присутствующие сразу узнали: Мехти Кули Магеррамов, в недалеком прошлом офицер мусаватской армии. Отец его, бек по происхождению, был одним из самых крупных скотопромышленников в Курдистане. Но сын порвал с ним давно. Он закончил в Баку университет и как активист был направлен на профсоюзную работу. И у нас в уезде его избрали председателем уездного совета профсоюзов. Мне показалось, что Рахман Аскерли с надеждой взирает на бекского отпрыска. Но то, что сказал Мехти Кули, явилось полной неожиданностью для всех, кто возлагал на него надежды.

— Я тоже считаю, что имена беков в списках кандидатов в депутаты должны быть вычеркнуты. — Он явно красовался перед большой аудиторией, его привлекательное лицо светилось улыбкой. — До каких пор на руководящих постах будут беки? До революции их отцы командовали нами, а теперь нами правят их сыновья! По-моему, пока в Курдистане беки продолжают занимать ответственные посты, трудящиеся так и не смогут воспользоваться завоеваниями, данными Советской властью! От гнилого дерева и щепка гнилая!

Зал снова загудел. С места раздавались выкрики с требованием оградить ответственных товарищей от огульного охаивания, но ретивый Мехти Кули продолжал:

— Мы должны наконец взять власть в свои руки, чтобы в Курдистане была установлена настоящая Советская власть!

Сразу же за Мехти Кули поднялся на сцену Ханлар Баркушатлы, известный педагог и уважаемый в уезде человек.

— Если вы позволите, то напомню присутствующим, что я тоже принадлежу к бекскому роду. Бесполезно утаивать то, что и так всем известно! Здесь уже, кажется, кто-то говорил, что съевший десять стручков перца горечи одного не почувствует! Но я еще с юности зарабатывал на хлеб своим трудом. В свое время я окончил Горийскую учительскую семинарию и горжусь этим! Много лет уже учу ваших детей. В партию вступил давно, и работу, на которую меня направила партия, выполняю честно. Почему, объясните мне, надо очистить от бывших беков все учреждения, если кое-кто из этих бывших хорошо выполняет порученное им дело? Я бы хотел обратиться к выступавшему до меня молодому человеку с предложением рискнуть посоревноваться со мной! И не в громких словах и обещаниях, а в конкретных делах! Не думаю, что разумно отказаться разом от услуг тех, кто своим образованием и опытом хочет делиться с молодыми и неопытными коммунистами! Да, не думаю! — Ханлар Баркушатлы надолго замолчал, но зал терпеливо ждал продолжения его выступления. — Суть дела не в том, чтобы очистить руководящие посты от бывших беков… Не вернее ли будет поставить вопрос иначе: гнать отовсюду тех, кто не умеет и не желает работать на пользу нашему обществу! Гнать тех, кто своей деятельностью приносит вред, независимо от того, бывший ли он пастух или бывший бек!.. — Он снова замолчал. Все ждали, что он скажет еще? — Непростительно много времени тратим мы, дорогие товарищи, на болтовню, на разговоры, не имеющие касательства к созидательному, продуктивному труду. Пока этого не поймем, дела наши будут хромать постоянно!

Никто ему не аплодировал. Все молча провожали его взглядами. А он медленно сошел с трибуны и направился к своему ряду.

Я относился к нему с большим уважением, всегда с пониманием слушал его выступления, хотя и не во всем был с ним согласен. И сегодня тоже: не нравилось мне то, к чему он призывал. Мне думалось, что в таком важном деле, как предстоящие выборы, своевременная чистка крайне необходима. И уж лучше сразу взяться за всех бывших, чем тянуть, взвешивать, ломать голову, кто как работает… Я провожал взглядом Ханлара Баркушатлы, и удивительным было то, что многие его знакомые, выходцы из бекских семей, демонстративно отворачивались от него. Не успел он сесть, как на трибуну поднялся Аскер-бек Ниязов, заведующий финансовым отделом исполкома. Он тоже окончил в свое время Горийскую учительскую семинарию, был чиновником в царской администрации, а при мусавате занялся адвокатской практикой и неплохо зарабатывал. Он чрезвычайно кичился своей родословной и не упускал случая подчеркнуть исключительное значение «благородного» происхождения. Его высокомерие и заносчивость были широко известны. Он никогда не скрывал своих убеждений и откровенно поддерживал и выдвигал представителей бекских фамилий, подчеркивая, что даже полуграмотный бек неизмеримо выше образованного простолюдина.

Многие знали, что Аскер-бека Ниязова поддерживает секретарь укома партии Рахман Аскерли. Да и как иначе: свояки, женаты на родных сестрах!.. Но и в той, и в другой семье детей не было. Жена секретаря укома взяла из шушинского детского дома на воспитание двухлетнюю девочку и советовала сестре, жене Аскер-бека, последовать ее примеру, но та ни за что не хотела взваливать на себя такую обузу.

Аскер-бек не мог не понимать, что предложение провести чистку относится в первую очередь к таким, как он.

— Единственным доводом выступающих было утверждение, что классовая политика партии исключает возможность бекам становиться депутатами Советов. Зато малограмотные крестьяне пользуются этим правом. Не думаю, что это принесет пользу. Чтобы не занимать вашего времени зря, я хочу предложить оставить списки в том же виде, как их утвердил уком, и предоставить самим трудящимся обсудить этот вопрос на предвыборных собраниях. Пусть массы разберутся, за кого им отдать свои голоса. На каком основании мы здесь обсуждаем вопрос, который надлежит решить народу?!

Морщины на лице Рахмана Аскерли разгладились, глаза засияли: выступление свояка было ему по душе.

И хотя явно слышались из зала просьбы о предоставлении слова, Рахман Аскерли решил прекратить прения, — для него было важно сохранить в сознании людей последнее выступление.

— Что ж, думаю, на этом мы и завершим…

Но ему не позволили договорить, в зале разгорался шум.

— Дайте слово! — настойчиво кричал кто-то.

— Хватит! — отвечали ему те, кто сидел рядом с Аскер-беком.

Без приглашения на сцену поднялся худой высокий человек; не назвавшись, он громовым голосом перекричал всех:

— Аскер-бек призывает к тому, чтобы мы волка сделали чабаном!

— Тише, товарищи! — Рахман Аскерли поднял руку. — Мне кажется, что выступление товарища Ниязова внесло ясность в наш спор.

Я вскочил с места:

— Прошу поставить на голосование мое предложение!

Аскерли даже не повел бровью.

— Я предлагаю всем агитаторам немедля уехать к месту своего назначения, чтобы выполнить решение укома в намеченных для них волостях и селах!

— Ставьте на голосование предложение Будага! — крикнул с места Нури.

Тахмаз Текджезаде поднялся, не ожидая разрешения секретаря укома, который председательствовал на этом собрании, и заговорил:

— Наше собрание обсуждало спорные вопросы, поэтому голосование необходимо. Я тоже поддерживаю предложение о пересмотре списков кандидатов, предлагаемых укомом в депутаты на уездный съезд Советов.

После короткого колебания Рахман Аскерли неожиданно сказал:

— Объявляю перерыв на десять минут. Членов бюро уездного комитета партии прошу зайти ко мне в кабинет.

Казалось, что прошло значительно больше времени. Я был убежден, что будет не по-нашему и что мы проиграли. Члены бюро непременно поддержат Рахмана Аскерли. Только двое из одиннадцати безусловно будут на нашей стороне. Итоги голосования трудно предугадать.

Как только я увидел лицо секретаря уездного комитета партии, вышедшего вместе со всеми членами бюро в зал, я понял, что был прав в своих сомнениях: поражение!.. Видимо, решено обязать всех членов партии безоговорочно голосовать за утвержденный список. Нам связали руки и лишили возможности что-либо предпринять.

— Товарищи! Члены бюро пришли к выводу, что товарищ Тахмаз Текджезаде внес правильное предложение. Поэтому мы голосуем: кто за список, утвержденный бюро уездного комитета партии, прошу поднять руки!

Подняли руки почти все, сидевшие в зале.

И снова раздался голос Аскерли:

— Кто за пересмотр списков кандидатов, прошу поднять руки!

Поднялось всего четыре руки. Подавляющим большинством прошло предложение укома.

— Ничего, — громко бросил в зал Нури, — цыплят по осени считают! Время покажет, кто прав!

— Советую осени не ждать, Джамильзаде! — В голосе Рахмана Аскерли звучал укор.

Я молчал. Не хотелось ни о чем говорить. Уже и то было хорошо, что по недомыслию Аскерли бюро укома не предприняло против нас никаких мер.

У нас оставалась свобода действий, как оказалось впоследствии — кажущаяся. Но мы не собирались складывать руки.

Я БЫЛ НЕ ОДИН

По решению уездного комитета партии Нури направили в Кюрдгаджинскую волость, Тахмаза — в Готурулинскую, Джабира в Кельбеджары.

Так как меня в списках уполномоченных не было, я, воспользовавшись правом корреспондента газеты «Коммунист», решил проводить свою агитацию в Пусьянской волости, в селе Кубатлы, тем более что я уже бывал там.

В Политпросвете своего транспорта не было. Для поездок по уезду мы брали лошадей или в горхозе, или в наробразе. Но теперь я не хотел, чтобы о моем пребывании в Кубатлы знали в укоме, поэтому пришлось добираться пешком.

На этот раз я выбрал дорогу через Мурадханлы; Джабир мне сказал, что она намного короче. Вышел из Лачина на рассвете, надеясь, что ночь меня застанет в каком-нибудь селе и я там перекочую. Я знал, что дорога проходит совсем недалеко от нашего Вюгарлы — надо было свернуть в сторону и идти всего два часа. Но позволить себе это удовольствие я не мог: надо поскорее добраться до Кубатлы.

Я миновал Абдаллар, перешел реку Шельве по новому мосту, на минуту остановился напиться у мельниц и поднялся по тропе в горы, и вскоре она вывела меня на мощеную дорогу. Когда за поворотом скрылись последние дома селения Забуг, солнце село. Стремительно наступала темнота.

Меня окликнул какой-то старик, по выговору я понял, что он армянин. Он спросил, куда я держу путь.

— Эх ты, глупый мусульманин, — сказал он, узнав, куда я иду, — что же ты оставил короткую дорогу внизу и забрался так высоко, где тебе идти и идти? Чтобы дальше не плутать, держись этой дороги (и он показал ее), она приведет тебя к большаку… Не тужи, самую тяжелую часть ты уже проделал, осталось немного. Но не мешает отдохнуть перед последним броском!.. Подожди, я принесу тебе хлеба с сыром, подкрепись.

Но я отказался от еды, попросил только напиться. Вскоре я держал в руках стакан горячего чаю и несколько кусков сахару.

— Угощайся, сынок, — говорил он, подливая мне крепкий чай из закопченного чайника.

Что может быть лучше для путника, чем горячий свежезаваренный чай?.. Я выпил целых четыре стакана.

Едва потянулся к карману, как старик осуждающе остановил меня:

— Ты мой гость, и лучше не обижай меня!..

Он проводил меня немного, чтобы я не плутал в темноте. Но тут взошла луна и осветила дорогу. Раскинувшиеся кругом поля напоминали морскую гладь. Только копны, собранные в стога, ежеминутно меняли очертания: то четко вырисовывались на чуть светлеющем фоне неба, то расплывались в тени закрывающих луну облаков.

Стрекотали цикады, где-то ухала какая-то птица.

Незаметно я добрался до перевала Теймур-Мусканлы.

Уже спустившись вниз, к самому большаку, я встретил кочевников из низинных районов. Они вели в Горис тяжело навьюченных лошадей. Я вспомнил первую поездку в Горис. Как давно это было!..

Едва небо засветилось на востоке, как я оказался на окраине села Назикляр и пошел прямо к дому матери Джабира. Лай собак поднял на ноги всех в доме, разбудил и соседей. Мать Джабира была рада моему приходу и тут же постелила мне постель. Я так устал, что сразу заснул, хоть и немилосердно болели ноги. За последнее время мало приходится ходить пешком, с непривычки горели ступни, а икры словно стянули круто жгутом.

Проснувшись, я вышел к сельчанам, которые пришли поговорить со мной.

Я подробно рассказал о предвыборном собрании в Лачине и просил крестьян поддержать меня, когда буду выступать против избрания беков и членов их семей на руководящие должности.

Я был рад, что зашел в Назикляр. Партийная ячейка здесь за последние годы пополнилась новыми членами: теперь здесь десять коммунистов. Все они были готовы стоять за меня и защищать мои предложения.

Солнце еще не поднялось высоко, когда я вошел в Кубатлы. До начала волостного съезда оставались сутки, надо было спешить, чтобы переговорить с местными знакомыми коммунистами и с представителями сел Пусьянской волости. Мои доводы почти сразу же убедили собеседников: и они, оказывается, думали над теми вопросами, что беспокоили меня.

В день съезда из Лачина приехал уполномоченный по Пусьянской волости — заведующий уездным здравотделом Сахиб Карабаглы. Он только два года назад окончил фельдшерскую школу и по моему совету был выдвинут (как молодой активный коммунист) на пост заведующего отделом здравоохранения.

Узнав, что я нахожусь в Кубатлы, Сахиб разыскал меня и, поздоровавшись, попытался выяснить, для чего я приехал сюда. Мне нечего было скрывать от него. Да и сам Сахиб присутствовал на собрании в укоме и был в курсе разыгравшихся баталий.

Поговорив со мной, он тут же пошел звонить по телефону в уком. Рахмат Аскерли рассвирепел, узнав, что я тоже здесь, в Кубатлы.

Через час меня вызвали к телефону в волостной исполком.

— Кто тебе разрешил уехать из Лачина в Кубатлы? — раздраженно кричал в трубку Рахман Аскерли.

Я ответил, что редакция газеты «Коммунист» просила меня осветить ход волостных съездов.

— Где ты состоишь на учете, Деде-киши оглы? В какой партийной организации?

— Это вам известно не хуже, чем мне!

— Нет, я прошу тебя сказать! — настаивал он, от его крика гудело в трубке.

— В курдистанской партийной организации.

— Так почему ты не подчиняешься решениям этой партийной организации и ее бюро?

— Газета «Коммунист» является органом Центрального Комитета. Редакция, как я уже говорил вам, поручила мне…

Он перебил:

— Это мы уже слышали! Но как секретарь укома я предлагаю тебе от имени бюро укома немедленно вернуться в Лачин! — Рахман Аскерли редко повышал голос, я впервые слышал его крик. В том, как он произносил слова, чувствовалась крайняя степень раздражения. — Предупреждаю, что, если ты будешь продолжать демагогическую подрывную работу против решений бюро укома партии, мы будем вынуждены немедленно рассмотреть твой вопрос!

— Извините, — сказал я, — но я не могу обещать вам, что не буду бороться против избрания беков в руководящий состав нашего уезда! Напротив, как коммунист и корреспондент газеты «Коммунист» я откровенно заявляю, что сделаю все возможное для того, чтобы беки не были избраны. Даже более того: я добьюсь, чтобы всех их изгнали с занимаемых ими должностей!

Аскерли помолчал, то ли раздумывая, то ли советуясь с кем-то, кто был рядом, а потом пригрозил:

— О твоем подрывном поведении сегодня же будет сообщено в Центральный Комитет.

— Ну что ж, сообщайте! — горячился я, возмущенный угрозами. — А я ни сегодня, ни завтра в Лачин не вернусь. То, что говорил я на совещании в Лачине вам и бекам, буду говорить здесь!..

— Если не выполнишь моего распоряжения, — снова перебил Аскерли меня, — то мы вернем тебя с помощью милиции!

— Пошлите хоть целый отряд! Меня добровольно отсюда не уведут!

Мне не хотелось больше спорить (хотя я мог обещать, что ограничусь простым присутствием на съезде), и я положил трубку. А еще хотелось мне добавить к сказанному, что я думаю о руководителях, которые для устрашения подчиненных прибегают к помощи милиции. Председатель волостного исполнительного комитета Абдулали Лютфалиев, с которым мы подружились в мое прошлое пребывание в здешних краях, улыбался:

— Ты человек с характером, с таким рядом стоять даже страшно — обжечься можно!..

* * *

Съезд Советов Пусьянской волости открылся в зале местного клуба. Первым выступил Абдулали Лютфалиев. Он отчитался перед делегатами о проделанной работе. Ему было чем гордиться: во многих селах открыты школы, между населенными пунктами проложены новые дороги, через реку Баркушат построены два моста взамен снесенных половодьем.

Абдулали говорил о том, что средств, отпускаемых уездными властями, явно недостаточно, чтобы открыть школы и здравпункты во всех селах. Нет денег на строительство новых общественных зданий. В финансовом отделе отказываются выдавать деньги волостям на том основании, что средства поглощает строительство нового города — Лачина. Вопреки волостному начальству, уездные финансовые органы освобождают от налогов лиц, не занимающихся общественно полезным трудом. Он намекнул, что этими лицами зачастую оказываются родственники бывших беков. Начальник уездного отдела внутренних дел и местные волостные уполномоченные слабо ведут борьбу против тех, кто нарушает советские законы. Все еще малолетних девочек выдают замуж. Есть факты многоженства. Сигналы с места попадают не по адресу — их получают бывшие местные беки, которые покрывают нарушение законов, зная, что виноваты их родственники или близкие им люди.

Почти все, выступавшие после Абдулали Лютфалиева, бросали упреки в адрес тех, кто стоит за спиной у защитников беков.

— Это те самые беки, которые и в прошлом не давали нам ни на минуту разогнуть спину! — сказал один из делегатов. — Когда они появлялись в нашем селении в недоброй памяти сгинувшие старые времена, от страха у беременных случались выкидыши.

Ему вторил другой:

— Пока законы и власть в руках беков, не видать нам спокойной жизни! Я этих беков насквозь вижу — пока они на руководящих должностях, ни один крестьянский сын не попадет на курсы или в техникум!

Выступления делегатов подтверждали мою правоту. Мне казалось, что моя работа здесь не пропала даром. Укреплял мои надежды и Абдулали: он был спокоен и уверен во все дни съезда.

Три дня продолжались прения. В последний, самый важный день предстояли выборы делегатов на уездный съезд Советов.

Слово взял представитель укома Сахиб Карабаглы:

— Уездный комитет партии и исполнительный комитет рекомендуют волостному съезду проголосовать за утвержденный укомом список делегатов на уездный съезд. — И твердым голосом прочел список, в котором для присутствующих было много знакомых имен. По мере чтения в зале нарастал гул. Делегаты возмущенно переговаривались между собой.

Абдулали Лютфалиев вел себя так, будто ничего особенного не происходит.

— У кого будут предложения по оглашенному списку? — спросил он, словно не замечая тревоги на лицах.

Поднялся один из тех, на кого я возлагал свои надежды, — молодой коммунист из Назикляра по имени Эйваз.

— Нас, наверно, принимают за дураков, — начал он. — С одной стороны, говорят о том, что выборы свободные, а с другой — прислали из Лачина список наших бывших беков, требуя, чтобы мы выбрали на уездный съезд именно этих людей.

— Не требуя, а рекомендуя!

— Какая разница?..

— Здесь не место для демагогии! Уездные организации только рекомендуют вам этот список, не требуют, а рекомендуют! — настойчиво проговорил Сахиб Карабаглы.

Эйваз улыбнулся:

— Ну что ж, как у нас говорится, кто завязал, тот и развяжет! — В зале засмеялись. — Несмотря на мое уважение к мнению уездного комитета партии и исполкому, я предлагаю разрешить присутствующим выдвигать кандидатов по своему усмотрению.

В зале зааплодировали. Тогда я попросил слово.

— Товарищи, если мы вовсе не примем во внимание список, присланный нам уездным комитетом партии, получится некрасиво. Я предлагаю обсудить поименно лиц, рекомендованных уездными руководителями, а потом назвать товарищей, которых вы сами хотите выбрать.

Мое предложение было принято. Даже осторожный Сахиб Карабаглы голосовал за него.

И конечно, как я и предполагал, после обсуждения имен, знакомых делегатам, в списке для голосования не осталось ни одного бека. Зато выдвинули меня и Сахиба Карабаглы. Бедный Сахиб не знал, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, ему было оказано доверие в волости, куда его послали просто уполномоченным, с другой — он не выполнил поручения, данного ему укомом.

Но воля народа превыше всего.

Закрывая съезд, Абдулали Лютфалиев сказал делегатам:

— Съезд Советов Пусьянской волости проделал большую и важную работу, сказанное нами слово не останется неуслышанным!

Мать Абдулали пригласила меня и Сахиба на шашлык. Сахиб крепко пожал мне руку, когда мы выходили вслед за Абдулали из зала:

— Ты принципиальный человек, Будаг, я тебя по-настоящему уважаю. — И похлопал по плечу.

По дороге к дому Сахиб сказал, что должен ненадолго отлучиться. Когда он пришел к Абдулали, на нем лица не было. Невидящими глазами он уставился в свою тарелку, не в силах проглотить и кусочка шашлыка. В это время я заметил, что от двери мне делает какие-то знаки курьер волостного исполкома. Стараясь не привлечь внимания Сахиба и хозяев, я незаметно вышел из комнаты.

— Сахиб звонил в Лачин секретарю, — сказал мне курьер. — «Если бы не Будаг, все было бы в порядке!» — вот его слова, я сам слышал.

Я вернулся в комнату, стараясь не смотреть на Сахиба. Абдулали хвалил мать за прекрасный шашлык и уговаривал нас с Сахибом не отставать. Его глаза понимающе смотрели на меня.

— Когда собираешься уезжать, Сахиб? — спросил он как бы нехотя.

Сахиб ответил, что ему сначала придется заехать в Мурадханлы. Мы переглянулись с Абдулали. «Ну что ж, — решил я, — поеду в Мурадханлы!»

Когда расходились, Абдулали незаметно придержал меня за локоть и сказал на ухо:

— Когда думаешь выезжать в Мурадханлы?

— Если дашь мне лошадь, то сейчас же. А не дашь — пойду пешком.

— Иди вместе с Сахибом, а потом возвращайся, лошадь будет готова.

РЕКА АКЕРИ

Вот уже два года председатель Пусьянского волостного исполкома владел гнедым конем, отобранным в схватке с бандитами в двадцать четвертом году. Выхоленный и вычищенный, он играл под седоком. Одно удовольствие ездить на нем.

Последние лучи солнца багрянцем высветили дубы и грабы с обеих сторон дороги, ведшей в Мурадханлы. Каменистая дорога шла под уклон, она была мало изъезжена; иногда кусты, словно нарочно, росли на самой середине проезжей части тропы.

В том месте, где колючие кустарники сплошь перегородили дорогу, я спрыгнул с коня, чтобы обойти кусты. Неожиданно из-под кустов раздалось шипение змеи, которых довольно много в этих горных краях. Сильным рывком гнедой потянул поводья из моих рук и помчался по дороге обратно, Я побежал за ним, но куда там, разве догонишь! И тут я пожалел, что по пути раздумал остановиться в Назикляре в доме родственников Джабира!..

Не оставалось ничего другого, как продолжать путь пешком. Я старался осторожно ступать, чтобы не наскочить снова на змею. Такая встреча мне совсем не улыбалась. Единственно чего я опасался, чтобы поводья гнедого не запутались в ветвях, пусть бы он благополучно добрался до своего хозяина.

Незаметно вышел к берегу Акери. Взошедшая несколько минут назад луна осветила широкую гладь реки. Видимо, в верховьях недавно прошли дожди, и Акери была полноводней обычного. Искать брод при лунном свете — дело гиблое, поэтому я решил идти вдоль берега до тех пор, пока не встречу кого-нибудь из местных жителей, знающих хорошо реку.

Чем дальше я шел, тем яснее становилось, что до Мурадханлы сегодня мне не добраться. Я знал, что на пути будут четыре деревни, стоящие бок о бок, четыре Гамзали. Чтобы отличить их, им придумали прозвища: Гамзали Вспыльчивый, Слепой, Гордый и Гамзали Цыганский.

Я вспомнил, что в Гамзали Слепом живет председатель совета безбожников Курдистана и все называли его Безбожником. Но идти к нему мне не хотелось. Я сел отдохнуть на прибрежный камень.

Луна поднималась все выше, отчетливо вырисовывая берега реки и подступающие к самой воде холмы. Я снова пошел. Пройдя берегом до ближайшего холма, обнаружил, что холм движется мне навстречу. Сначала мне подумалось, что это, может быть, медведь, но, присмотревшись, я понял — это буйвол, навьюченный тяжелой поклажей. За ним я не сразу разглядел человека, — он погонял палкой буйвола.

Мы вежливо поздоровались, и я понял, что человек опасается меня. Чтобы рассеять его сомнения, я без утайки рассказал, какая со мной приключилась беда. И он уже без всякой боязни сказал, что родом из Гамзали Гордого и поможет мне. Без лишних слов присел на камень и стал расшнуровывать чарыхи из сыромятной кожи, потом подвернул брюки, глядя на меня. Мне понадобилось гораздо меньше времени, чтобы снять свои туфли. Когда я подвернул брюки, мужчина подал мне руку и первым ступил в воду. Не говоря ни слова, он то и дело глядел на луну, а я не мог понять — почему. Я надеялся, что он хорошо знает, где брод, раз храбро двинулся вперед. Но, как я сообразил довольно скоро, ему вовсе незнакомо дно реки. А может, подумал я, дожди и связанное с ними сильное течение изменили рельеф дна, и он теперь не знает, где водовороты, а где твердь.

Проводник был гораздо ниже меня ростом, и скоро вода поднялась до его плеч. Мы были уже приблизительно на середине реки, но сильное течение относило нас в сторону.

— Прежде чем поставить ногу, ты ощупывай дно, — посоветовал он мне, но глаза его что-то отыскивали на противоположном берегу.

Мы сделали еще несколько шагов, и вдруг я почувствовал, что под ногами у меня нет опоры. Я охнул.

— Не бойся, отступи назад, — успел сказать проводник и выпустил мою руку. Плавать я так и не научился, поэтому стал лихорадочно шарить по дну ногами и, неожиданно наступив на большой плоский камень, почувствовал себя увереннее. Я огляделся и увидел буйвола: он следом за нами вошел в воду и сразу почуял, где брод.

Хозяин стал гнать его прочь из воды, опасаясь, что поклажа, навьюченная на буйвола, промокнет. Заметив, что я возвышаюсь над водой, он крикнул мне, что сейчас поможет. Так он и сделал. Привязав буйвола к ближайшему к воде дереву, он вернулся ко мне. Теперь он знал, что надо взять немного правее.

Через несколько минут мы оказались на мурадханлинском берегу Акери. С нас ручьями стекала вода, меня бил озноб. Проводник, обрадовавшись, что не подкачал и все-таки вывел меня, довольно улыбался:

— Тебе надо торопиться! Спеши обсохнуть у огня и высушить одежду, иначе простудишься. А мне разреши покинуть тебя.

Я поблагодарил его и протянул промокшую десятку. Он Даже мельком не взглянул на деньги.

— Если бы на том берегу реки, — укоризненно сказал он, — когда ты просил меня перевести тебя, знал, что ты оскорбишь меня, не стал бы терпеть столько мучений в эту холодную ночь. За кого ты меня принимаешь? Иди! Счастливого тебе пути! Пусть тебе сопутствует удача! Только скажи, как тебя зовут?

Я назвался.

— То-то я думаю, что видел где-то тебя! — заулыбался он. — И точно! — Он напомнил, где мы с ним встречались и как вместе пекли лепешки, но я только кивал головой, а вспомнить ничего не мог.

На прощанье я крепко пожал ему руку. Он оглянулся в последний раз и снова ступил в воду. Я стоял на берегу до той самой минуты, пока мой спаситель не добрался до противоположного берега. Убедившись, что он благополучно дошел до буйвола и отвязал его, я зашагал в Мурадханлы.

Скажу откровенно, у меня не попадал зуб на зуб. Я похлопал себя по груди и рукам, чтобы согреться, но вдруг страшная догадка пронзила меня: в кармане я не нащупал партийного билета!.. Наверно, я потерял его, когда бежал за конем. Я стал громко кричать, пытаясь привлечь внимание недавнего проводника. К счастью, он недалеко ушел…

Короче говоря, я попросил его сейчас же пойти в Гамзали Слепой, разыскать там Безбожника и попросить от моего имени прислать за мной коня. Ждать пришлось не больше часа. Появился всадник, который вел на поводу еще одного коня. Это был сын Безбожника. С легкостью преодолев речную преграду, он подвел ко мне коня. Вместе с парнем я переправился на противоположный берег и вскачь помчался к тому месту, где конь испугался змеи. И почти сразу же я увидел свой билет. Словно тяжесть упала с моей души.

Вместе с сыном Безбожника мы переправились (в который раз) через реку и прискакали в Мурадханлы. Я благодарил Безбожника и его сына: они выручили меня в трудную минуту.

В доме председателя сельского Совета меня приютили, накормили и уложили спать, а мокрую одежду повесили сушить у очага.

Председателя волостного исполнительного комитета Акеринской волости в тот вечер в Мурадханлы не оказалось: он ночевал в своем селе Гюлюбурт. А наутро, как только я поднялся, в дом вошел Горхмаз Гюлюбуртлу. Он обрадовался мне.

Горхмаз на первых порах решил, что я прислан уездным комитетом как уполномоченный по выборам. Значит, догадался я, Сахиб Карабаглы еще не приехал в Мурадханлы. Надо успеть до его приезда поговорить с людьми, и в первую очередь с самим Горхмазом — от председателя волостного исполкома многое зависит!

— Сюда уже дошли слухи о твоем выступлении в Кубатлы, — сказал он мне как-то неопределенно.

— А что тебе не понравилось в моем выступлении? — спросил я прямо. — Лучше знать заранее, что ты думаешь.

— Плова еще не отведал, а уже рот обжег, — ухмыльнулся он.

— Знаешь, Горхмаз, у нас в народе говорят, что если коня привязать к кормушке осла, он тоже станет ослом!

Не знаю, к чему бы привели наши препирательства, если бы за окном не раздался цокот подков. К крыльцу подъехал Сахиб Карабаглы.

— Вот и уполномоченный по выборам! — сказал я Горхмазу, чтобы разом покончить с кривотолками.

Вместе с Сахибом в Мурадханлы приехал пусьянский уполномоченный милиции.

Как только Сахиб увидел меня, он тут же с раздражением сказал Горхмазу:

— Товарищ Гюлюбуртлу, нам надо поговорить наедине! — И выразительно глянул в мою сторону.

Чтобы не испытывать его терпения, я вышел во двор исполкома, где со мной сердечно поздоровался уполномоченный милиции.

— Уж не за мной ли ты приехал? — спросил я улыбаясь.

— Да что ты, брат… — смущенно ответил он.

Через несколько минут мы оба услышали за окном, как Сахиб Карабаглы вызывает по телефону Лачин, а в Лачине — Рахмана Аскерли.

* * *

Съезд Советов Пусьянской волости должен был открыться в тот же день в двенадцать часов в здании местной школы на окраине села.

Делегаты волости собрались на школьном дворе. Здесь шумно: играют местные музыканты, кое-кто даже танцует. Я хожу между делегатами и стараюсь поговорить со знакомыми, которых у меня здесь немало. Понимаю, что в Мурадханлы нет такого верного товарища, как Абдулали Лютфалиев. В отличие от Абдулали — Горхмаз крестьянин, притом зажиточный. Понимает ли он смысл нашей борьбы — не допустить бывших беков в руководящие органы?..

После длительных переговоров на школьном дворе наконец-то появились Сахиб Карабаглы и Горхмаз Гюлюбуртлу. Они прошли в школу, за ними тотчас двинулись остальные.

Первым с отчетным докладом выступил Горхмаз. Зал внимательно слушал его; никто не прерывал, молча внимал докладчику, который рисовал картину всеобщего довольства, — казалось, в волости идеальная ситуация, лучше некуда.

Так прошел первый день.

Наутро следующего дня Сахиб Карабаглы готовил свое выступление.

Как только он огласил список тех, кого уком рекомендует выбрать делегатами на съезд Советов уезда, по залу, как и в других волостях, прокатился ропот. В списках значились четыре бека (вместо ранее намечавшихся двух). Видимо, по указанию Рахмана Аскерли Мезлум-бек Фаттахов и Аскер-бек Ниязов, которых должны были избрать в Кубатлы, но не избрали, включены в список Акеринской волости. Но обо всем этом мурадханлинцы были уже оповещены мною.

Я взял слово и рассказал делегатам о том, что произошло на съезде в Пусьянской волости. За мной выступил, поблагодарив меня за «ценную информацию», директор местной школы; он когда-то учился на курсах в Шуше, и я его хорошо знал с тех пор.

К трибуне подошел Сахиб Карабаглы:

— Товарищи делегаты! Уездный комитет партии и исполком рекомендовали вам список, который обсуждался на совещании в уезде. Не слушайте крикунов и демагогов! Давайте разумно подойдем к этому вопросу. Нельзя идти на поводу у тех, кто отвергает советы центра!

На помощь Сахибу пришел неожиданно и Горхмаз Гюлюбуртлу:

— Тогда лишь слово есть слово, когда оно сказано вовремя, и еще говорят у нас в народе: кто посоветуется, тот всегда в выигрыше. Прошу понять меня правильно, я вовсе не сторонник беков. Я, как всем известно, старый член партии и в годы мусавата воевал против них. Но люди, о которых говорил товарищ Карабаглы, давно порвали со своим классом и теперь честно служат нашей власти.

— С каких пор, дядя Горхмаз, у тебя такое доверие к бекам? — крикнул кто-то с места. — Чем они так тебя обольстили?

— Ай, Горхмаз, — подал голос кто-то другой, — конный пешему не попутчик!

И снова на трибуну поднялся Карабаглы:

— Товарищи! Я предлагаю поставить на голосование кандидатуры тех, кого рекомендовал вам уездный комитет. Давайте обсудим каждую фамилию спокойно, оставим препирательства.

В первом ряду поднялся какой-то человек:

— А мы разве не обсуждаем то, что ты предложил? Уже обсудили! И не хотим выбирать бывших беков, неужели тебе не ясно, уважаемый?

Горхмаз поднял руку:

— Для того, чтобы нас не обвинили в неуважении к уездному начальству, я все же предлагаю обсудить каждого человека, которого мы хотим избрать, и в их числе и тех беков, которых нам навязывают… — Горхмаз тотчас почувствовал, что обстановка складывается не в пользу предложений Сахиба Карабаглы, и решил схитрить.

Ничего уже не могло изменить настроенности зала: ни один бек не был оставлен в списке для голосования.

Я был счастлив. В двух волостях, куда мне удалось приехать, моя идея одержала победу. А как сложились дела у Нури, Тахмаза и Джабира? Это я мог узнать позже…

Ночью меня вызвали к телефону. Звонил Абдулали Лютфалиев из Кубатлы. Он волновался за меня: позапрошлой ночью гнедой вернулся в конюшню, чем напугал Абдулали. Он пытался дозвониться в Мурадханлы целый день, и все неудачно. А потом кто-то ему сказал, что слышал, будто я уже в Мурадханлы. Абдулали интересовался итогами съезда. Я рассказал обо всем. Мы вдвоем порадовались нашей победе.

ВРАЖЕСКАЯ ПУЛЯ

После закрытия съезда был устроен вечер на средства волостного исполкома в честь вновь избранного состава исполнительного комитета и делегатов уездного съезда Советов. На столах было вдоволь закусок, но больше всего поражало количество бутылок.

Надо сказать, что в былые времена мусульманам строжайше запрещалось законами шариата употреблять спиртные напитки. Правда, беки и купеческая знать давно пренебрегали этим запретом и зачастую устраивали пирушки и попойки. Теперь же к винопитию приобщились и крестьяне. Желая показать себя современными людьми, они делали это так неумеренно и неумело, что уже спустя некоторое время напивались до неприличия: шумели, ссорились, подзадоривали друг друга, требовали еще питья. Так было и в тот вечер.

Горхмаз Гюлюбуртлу, вновь избранный председателем волостного Совета, вел застолье, хотя сам и не пил. Но уже довольно скоро застолье вышло из его повиновения. Молодые люди, переглядываясь и подмигивая друг другу, уговорили Горхмаза послать за вином (дескать, его не хватило) в соседнее армянское село. И вскоре посланные вернулись с двумя бурдюками.

Я только делал вид, что пью вино, чтобы никому не портить настроения, но картина, скажу честно, казалась мне безрадостной. Беда в том, что почти все пили много, большинство (среди них и женщины) нещадно дымили папиросами. Женщины, члены партии, гордились своими короткими стрижками, а мне совсем не по вкусу стриженые — намного красивее длинные косы…

Рядом со мной сидел мой давний знакомый по шушинским курсам — директор местной школы, он же секретарь партийной ячейки, — Шираслан.

— Почему, вступая в партию, женщина тут же стрижет волосы и, зажав в зубах папиросу, начинает курить, дымя с утра и до вечера? — спросил я его. — Как ты думаешь, Шираслан?

— Наверно, им кажется, что так они скорее проявят свою революционность и принадлежность к новому времени.

— А я бы все-таки не хотел, чтобы моя жена коротко постриглась и дымила как самовар!

— А может, ты поэтому не женишься? — пошутил он. А потом добавил: — Хочешь, встанем завтра пораньше, и я покажу тебе наши леса? Немножко отдохнем, развеемся…

Я с радостью согласился, подумав, что уеду в Лачин не утром, а ближе к полудню.

Шираслан разбудил меня, когда только заалел восток. Я удивился, увидев у него на поясе большую кобуру с револьвером.

— Зачем это? Таскать такую тяжесть…

— Ноша невелика, да у нас говорят: «Осторожность украшает храбреца».

— Но ты ведь учишь детей, какие у тебя могут быть враги?

— Ты забываешь, что я и секретарь партийной организации. Не сомневайся, личных врагов у меня нет, а вот у нашего дела, которому мы с тобой служим, пока врагов много, и не надо забывать об этом.

Я рассмеялся.

— А не преувеличиваешь ты опасность? Скоро полтора года, как я работаю в Курдистане. Как тебе известно, у меня столько врагов, что и не упомнишь всех. Угрожали мне не раз, клеветали, доносы строчили, но на что-нибудь серьезное у них, видно, пороху не хватает.

— И прекрасно!.. А теперь давай спешить. Тебе же еще в Лачин надо сегодня успеть. К нашему возвращению, я попросил, тебя будет ждать оседланный конь.

— Спасибо тебе, Шираслан.

Мы вышли из села и, свернув в ущелье Акери, начали подъем по каменистым уступам, поросшим густым кустарником. Небо над нашими головами было высокое и чистое. Поднявшись на гребень ущелья, мы огляделись. Огромные грабы, дубы и ясени уже чувствовали дыхание осени. Их листва желтела на фоне яркого синего неба, то тут, то там вспыхивали багряные всполохи. Воздух был густо напоен ароматом прелой листвы. Прямо перед нами до самого горизонта вздымались изрезанные и изогнутые вершины Зангезурского хребта. В небо вонзил свое острие величественный Капыджик. Он казался очень близким, хотя находился на значительном от нас расстоянии. Вправо от Зангезурского хребта отходили отроги Баркушатского, а еще дальше к северу, но ближе к нам высилась снеговая шапка Ишыглы.

Где-то на этой линии, в середине между нами и Ишыглы, было мое родное Вюгарлы.

Какое-то смущение закралось в душу: я так близко, а не зашел, не заехал в родные места отца и матери… Вот уже полтора года я в этих местах, а все не выберу времени заехать и посмотреть на очаг, возле которого начал ходить, говорить и узнавать мать, отца и сестер. Хоть бы краешком глаза взглянуть на наш дом, а вдруг он сохранился?

Я внимательно вглядывался в окрестные дали и вдруг заметил какого-то человека, который метнулся от опушки леса к огромному валуну напротив нас.

— Ты видел? — спросил я у Шираслана.

— Что?

— Какой-то человек прячется вот за тем валуном.

— Возможно, это тебе померещилось.

— Да нет же, я точно видел!

— Тогда переждем. Года три или четыре назад в этих местах было действительно очень опасно: орудовали бандиты. До сих пор еще их проклинают матери и сестры безвинно убитых… Земля Курдистана обильно полита кровью, а она все льется!.. Здесь, как тебе известно, вовсю процветал закон: кровь за кровь, смерть за смерть!

— Но во имя чего, как ты думаешь?

— Иногда это понять невозможно. Ясно, когда, скажем, бывшие беки ведут борьбу против законов Советской власти. Но почему в эти банды вступали простые крестьяне, которым именно Советская власть дала права и землю, не сразу ответишь… В нашей волости есть село Алиянлы, жители его всегда бедствовали, а именно из этого села больше всего людей шло в разбойничьи отряды. Пойди тут разберись!

Мы посчитали, что уже достаточно времени прошло с тех пор, как я увидел какого-то человека за валуном, и вышли из-под прикрытия. Разговорившись, не заметили, как вошли в глубину леса. Высокие кроны шатром закрыли от нас небесную синь, но свет проникал сквозь колышущиеся листья деревьев. Голоса наши гулким эхом отдавались под сводами этого шатра.

— Знаешь, Будаг, сколько мне приходится уговаривать самых бедных крестьян отдавать детей в нашу школу! Казалось бы, к власти в нашей стране пришли рабочие и крестьяне, у их детей есть все возможности учиться, но именно бедняки неохотнее всего отдают детей в школу, стремясь использовать их труд в своем небольшом домашнем хозяйстве. Не понимают своей же выгоды! Даже если они и соглашаются, чтобы их ребенок посещал школу, в случае нужды в помощнике оставляют его дома. Смотришь, перестал ходить мальчуган… — Он помолчал. — Я мечтаю открыть при школе интернат, чтобы дети могли жить в хороших условиях. Конечно, это требует много денег, но можно при школе заниматься хозяйством, чтобы доходы от выращенных школьниками урожаев пошли на устройство и содержание интерната…

— Почему ты все это не рассказал делегатам волостного съезда Советов? — перебил я его.

Он улыбнулся:

— Что же мне тогда останется говорить на уездном съезде? Я приберег это для выступления в Лачине… Вообще мне хочется внести предложение о переселении труднодоступных горных сел ближе к центру, к берегам рек. Тогда новые села строились бы по единому плану, с каменными домами, с печами и хорошей вентиляцией. Как бы делегаты не высмеяли меня за мои фантазии!..

— Над этим можно смеяться? Ты молодец, Шираслан. Обязательно найдутся единомышленники, и в первую очередь тебя поддержит Нури Джамильзаде. Замечательный парень! Побольше бы таких, как он и ты!

Мы вышли из леса и остановились на краю поляны. Трава только недавно была скошена: наверно, второй раз за лето. Что-то чикнуло над самым моим ухом, потом сильный удар в плечо заставил покачнуться.

— Ложись! — крикнул мне Шираслан и пригнулся, пытаясь открыть кобуру револьвера. Один за другим раздались еще два выстрела, и Шираслан, выронив револьвер, стал медленно оседать на землю. Он пытался словно что-то рассмотреть под своими ногами. Я подхватил выпавший из его рук револьвер и наугад выстрелил перед собой. Но ничто не шевельнулось в кустарнике, ни одна ветка не дрогнула. Будто все это мне привиделось.

Я повернулся к Шираслану. Он лежал, уткнувшись лицом в траву. Я окликнул его, но он не шелохнулся. Хотел приподняться, чтобы помочь ему, но сильная боль в правом бедре опрокинула меня снова на землю. Немного отдышавшись, я пополз к Шираслану, подтягиваясь на руках. Пытаясь перевернуть его лицом вверх, выбился из сил: тело его обмякло и отяжелело. Когда же после долгих усилий удалось это сделать, я вздрогнул:, правая рука Шираслана безвольно откинулась в сторону, а на груди ширилось яркое алое пятно, сердце его уже не билось. Я откинулся в изнеможении.

Только тут я ощутил, что левый рукав моего пиджака пропитан кровью, и при малейшем движении пульсирующая боль толчками отдается во всем теле. Я неподвижно лежал, вглядываясь в кусты по ту сторону поляны: может, оттуда покажутся те, кто стрелял?

Не могу с точностью сказать, сколько времени я пролежал рядом с остывающим телом Шираслана. Но наконец я услышал голоса…

Обеспокоенные нашим долгим отсутствием, нас вышли искать. А среди искавших был и старший сын Шираслана — Эльмар. Он первый с криком бросился к телу отца. Кто-то побежал за подмогой, кто-то говорил, что именно он первый услышал выстрелы.

Прошло немного времени, и жители села стали собираться на поляне вокруг убитого секретаря партийной организации. Женщины плакали, а мужчины готовили носилки, чтобы перенести тело Шираслана в Мурадханлы.

Когда мы пришли в село, у здания школы стихийно возник митинг.

Люди клялись, что отомстят за смерть учителя их детей.

Горхмаз Гюлюбуртлу позвонил в Лачин, и часа через три из уезда прибыли Муса Зюльджанахов, начальник уездного управления милиции, Тахмаз Текджезаде, врач-криминалист Биляндарзаде, который тут же вошел в комнату, где я лежал.

— Кто-нибудь оказывал вам врачебную помощь? — спросил он.

Я ответил, что на месте, где было совершено покушение, кто-то из сельчан перевязал мне раны тряпками.

Доктор обеспокоенно пощупал почему-то мой лоб, а потом стал быстро развязывать неумело накрученные на руку и ногу цветастые лоскуты.

— Надо осмотреть раны.

Развязав ногу, он резким движением отодрал прилипший к ране лоскут. Я застонал.

— Ничего, ничего, придется потерпеть немного. — Доктор промыл рану какой-то жидкостью из большой бутыли черного стекла. — Пулю из раны можно будет удалить в специальных условиях, скорей всего в уездном здравпункте. Теперь посмотрим, что с рукой.

Он так же тщательно осмотрел рану и сказал, что и тут требуется хирургическое вмешательство: раздроблена кость.

В конце осмотра в комнату вошли сын Шираслана Эльмар, Горхмаз и Тахмаз Текджезаде. Они молча наблюдали, как Биляндарзаде перевязывает мне раны чистым бинтом.

Намыливая руки, доктор сказал:

— Стреляли, видимо, два человека. В него, — он показал на меня, — из трехлинейной винтовки, а бедному Шираслану достались пули из старинной шестилинейной.

— А говорят, что в Шираслана стреляли из револьвера с близкого расстояния, — сказал вдруг Горхмаз.

— Кто смеет это утверждать? — с возмущением спросил Биляндарзаде. — Тот, кто это говорит, явно преследует какую-то цель или он невежда.

Об этом, как выяснилось, говорил Зюльджанахов.

Доктор посмотрел сначала на меня, а потом на вошедших:

— Я подписал акт экспертизы и готов в любое время доказать свою правоту. — И, не оглядываясь, вышел из комнаты.

Все вышли следом за ним. Только через минуту в комнату заглянул Горхмаз:

— Сам повезу тебя в Лачин…

— Как ты думаешь, — перебил я его, — кто стрелял в Шираслана и в меня?

— Думаю, что стреляли в секретаря партийной организации, а не в тебя. Три человека из Алиянлы были лишены права голоса и считали это делом рук Шираслана.

— Но ведь они должны были понимать, что подозрение падет на них! Не кажется ли тебе, что глупо подставлять свою голову просто так? Наверно, и эти алиянлинцы все понимали, глупо ведь убивать, зная, что от возмездия не уйти.

— Ты слишком многого ждешь от этих бандитов!

Меня усадили на арбу, запряженную буйволами. Горхмаз уселся рядом.

Мы ехали всю ночь. К утру были в Лачине. Горхмаз повез меня к зданию, где помещались уездный здравпункт и больница. Нас встретил хирург Мансур Рустамзаде, который тщательно осмотрел меня. Его диагноз звучал еще более категорично, чем Биляндарзаде: операции должны быть сделаны сегодня же — и на ноге, и на руке. Надо немедленно удалить пулю из бедра и осколки кости из ключицы.

Мансур Рустамзаде не стал медлить, и меня положили на операционный стол.

Десять долгих дней я провел в больнице. Но каждый день меня навещали друзья — Нури и Джабир. К сожалению, в тех волостях, куда они были направлены уполномоченными по выборам, все же сторонникам Рахмана Аскерли удалось протащить двух беков, хотя большинство бывших хозяев Курдистана не попало на уездный съезд.

Мне было обидно, что Тахмаз Текджезаде ни разу не поговорил со мной, когда приехал расследовать убийство Шираслана в Мурадханлы. И здесь, в Лачине, я еще не видел его. Но наконец и он пришел навестить меня — пришел с хорошими новостями. Он рассказал, что арестован Кепюклю, а Мусе Зюльджанахову вынесен строгий выговор за халатное отношение к своим обязанностям.

— Я понимаю, — сказал Тахмаз, — ты вправе обижаться на меня. Но в моем отношении к тебе ничего не изменилось. Просто я не хотел давать козыри в руки твоим противникам. Я был уверен, что ты не стрелял в Шираслана, как это утверждали некоторые, но мне было важно, чтобы истина восторжествовала с помощью неопровержимых доказательств. А теперь, когда один из убийц найден и задержан, а о другом известно, что он скрылся в Иране, никто не сможет упрекнуть меня, что мы с тобой друзья и потому я выгородил тебя.

— Что ж, может быть, ты и прав. Хотя должность сегодня есть, а завтра ее нет. А дружба мужчин — что нерушимая крепость!

— Я рад, что ты так думаешь, Будаг!

Друзья рассказали, что обо мне не раз спрашивал секретарь укома партии. Сначала везде кричал о моих левацких загибах, а потом вдруг успокоился и стал проявлять обо мне заботу.

Наверно, решили мы, он с кем-то повыше говорил обо мне, и ему дали понять, что в обиду меня не дадут.

А еще через некоторое время пошли разговоры, что Рахмана Аскерли от нас переводят. Но куда — никто не знал.

ДРУЗЬЯ И ВРАГИ

Больница, в которой я лежал, стояла на окраине Абдаллара, у дороги, ведущей из Лачина, а значит, и с гор. Глядя в окно, я часами наблюдал, как шли кочевья с эйлагов.

Сентябрь был на исходе, и овечьи отары день и ночь спускались на равнины. Казалось, не будет конца этому живому, струящемуся потоку. Я слушал разговоры медсестер; одна из них говорила, что есть отары в тысячу голов. Смешные, только с виду неуклюжие животные спешат за вожаком, тряся тяжелыми курдюками. Молчаливые чабаны проносились на быстрых конях, следя за движением отар; женщины следили за лошадьми, на которых был навьючен скарб кочующей семьи. Мне не надоедало подолгу наблюдать за этой беспрерывной лавиной. Это движение словно вливало в меня жизненные силы: хотелось что-то делать полезное, нужное людям, кормящим наш край.

На следующий день после того, как меня выписали из больницы, Нури устроил новоселье по случаю получения квартиры в только что отстроенном доме.

Тетушка Абыхаят несколько дней готовилась к торжеству. Были созваны все друзья ее сына. Кроме меня и Джабира здесь были Тахмаз Текджезаде, доктор Мансур Рустамзаде, оперировавший меня, военком нашего уезда, только недавно назначенный на эту должность (у него уже были три кубика в петлицах). Приглашен был еще директор почты, но его ждали немного позже.

Я не спускал глаз с военкома. Он был одного возраста со мной, но казался и старше, и солиднее.

Чего только не было на столе! У меня глаза разбегались…

Мы шутили, что стол у нас мужской, а Абыхаят грозилась никогда больше ничего не устраивать для нас, пока не женимся. Даже если женится только ее Нури, говорила она, то и тогда холостяков и на порог не пустит!

Нури просил Джабира купить вина, а в городе ничего, кроме водки, он не нашел. Но все только притрагивались к своим рюмкам и не пили, стараясь, чтобы другие не заметили этого.

Нури предложил выбрать тамадой Мансура Рустамзаде, который был старше нас. Ему минуло сорок, но он тоже не был женат. Застольную речь Мансур начал с чтения стихов Физули, потом перешел к Вагифу и Сеид Азиму Ширвани. Сколько знал он газелей и стихов!..

Тамада заканчивал свой тост в честь матери хозяина дома, когда в дверь постучали — это пришел опоздавший директор почты. Вместе с ним в квартиру вошел начальник политуправления Омар Бекиров. Он оглядел всех веселым взглядом и медленно сказал:

— Как вовремя я заглянул к своим новым соседям! Слышу шум за стеной, а здесь, оказывается, принимают гостей. Авось и меня пригласят по-соседски.

Напряженная тишина сменила веселье. Но тетушка Абыхаят нашла выход из неудобного положения: она поставила на стол чистую тарелку и сказала нежданному гостю:

— Плов у меня получился сегодня отменный, попробуйте, пожалуйста. — И поспешила на кухню за новым блюдом.

Словно не замечая неудовольствия, которое читалось на лицах присутствующих, Бекиров непринужденно спросил:

— Так за что мы пьем?

— За хозяйку дома, — ответил Мансур Рустамзаде и снова повторил свой тост — специально для Омара Бекирова.

— А отчего же ты сам не пьешь? — спросил у Нури Бекиров. — И почему вы все точно языки проглотили?

— Достаточно, если будет говорить только один из нас! — пошутил Джабир.

— Тогда я скажу, — поднялся директор почты. — Я знаю нашего Нури много лет, и должен сказать, что это самый честный и принципиальный человек из всех, которых я знаю…

— А кого ты знаешь? — повторил в раздумье Бекиров. Директор почты в испуге замолчал. — Говори, говори, — обратился Бекиров к нему, — чувствуй себя свободно!

— Кто может чувствовать себя спокойно в присутствии товарища Бекирова? — снова в шутку сказал Джабир.

Улыбка медленно сошла с лица Омара Бекирова. Он осторожно, чтоб не разлить, поставил рюмку, доверху налитую водкой, в упор посмотрел на Джабира, а потом на Нури:

— Нури Джамильзаде, извини меня, но я вынужден уйти.

Тахмаз Текджезаде откинулся на спинку стула:

— Почему-то в последнее время у нас в Лачине о начальнике уездного политического управления говорят, только шепотом, а критиковать его работу и не пытайся! Вы задумывались над этим вопросом, Бекиров?

— Здесь, я думаю, такие разговоры неуместны, товарищ прокурор!

— А какие уместны?

С рюмкой в руках поднялся Мансур Рустамзаде:

— Я предлагаю выпить за то, чтобы между нами не было обид, независимо от должности и поста, который каждый из нас занимает!

Все выпили, а Бекиров демонстративно показал, что осушил полную рюмку до дна — повернул ее дном вверх. Нури обратился ко мне:

— Все ждут, когда ты скажешь свое слово!

Я растерялся. О чем говорить? Как сказать, чтобы все тебя поняли? Смутное предчувствие какой-то грядущей неприятности не покидало меня… Кто будет со мной в эти дни, кто пойдет против? Но и не говорить было нельзя.

— Я очень благодарен друзьям, что здесь вспомнили обо мне, — начал я. — Меня уже давно беспокоит одна мысль: что же такое национальное достоинство? Достоинство человека новой формации? По-моему, чувство национального и советского достоинства должны слиться! Без первого не может быть второго, а без второго можно утерять перспективу! Родина и нация…

Тахмаз Текджезаде перебил меня:

— Родина и народ!

Я тут же согласился с ним:

— Да, родина и народ, наша социалистическая родина и наш азербайджанский народ! Давайте выпьем за здоровье тех, кому принадлежит будущее!

Хоть мы и говорили о будущем, но в эти минуты я вспоминал Шираслана, которого больше нет. Зато его дети будут строить новую жизнь.

БОРЬБА ОБОСТРЯЕТСЯ

Мы с Джабиром вернулись в комнату, которую снимали сообща. Нас ждала записка.

Узнав, что я выписался из больницы, меня приглашал к себе Рахман Аскерли: записка была от него.

Ровно в девять, когда начинал работать аппарат укома, я был в приемной у секретаря укома. Но Рахмана еще не было. Вышел на крыльцо и тут же увидел секретаря: он разговаривал с Омаром Бекировым у здания политического управления.

Увидев, что я жду, он распрощался с Бекировым и заспешил к укому.

— Извини, задержался… — Он открыл дверь в свой кабинет и широким жестом пригласил меня войти. Вел себя так, будто не было его звонков в Кубатлы и Мурадханлы. Я тоже решил не напоминать ни о чем, пока он сам не заговорит.

Аскерли расспрашивал меня, как я теперь себя чувствую, советовал следить за здоровьем. Как бы невзначай он с укоризной сказал:

— Ах, не следовало вам ходить в лес с Ширасланом. И кому это первому пришло в голову?

— Шираслан пригласил прогуляться.

— А ты такой любитель природы, что не мог отказаться?

— Да! И покойный Шираслан любил свои места.

— А кто может теперь подтвердить твои слова, ведь он мертв! Понимаешь, Будаг, странная картина вырисовывается: ни с того ни с сего двое решили погулять в лесу. Одного из них убили, а другой отделался незначительными ранениями.

Я откинулся на спинку стула и удивленно посмотрел в глаза собеседника:

— Может, вы еще повторите те слухи, которые враги распускали в Мурадханлы? Или вы забыли об экспертизе, которая установила, что Шираслан убит из шестилинейной старинной винтовки, а меня ранили из другой? И разве не нашли людей, которые стреляли?

— Но тебя все-таки не убили!

— А вам бы именно этого хотелось!

— Не забывай, с кем говоришь, Будаг Деде-киши оглы! Не груби и не ссорься со мной! Не в твою это пользу!.. Учти, соответствующие органы интересуются тобой!

— Чем они интересуются? Разве дело не ясное?

— Не занимайся самоуспокоением!

— А я и не занимаюсь. Если кому-то пришла в голову нелепая мысль, что я завлек Шираслана в лес, чтобы его там убили, а меня легко ранили, то что мне остается?!

— И не торопись с выводами! Кое-кто лучше нас с тобой знает, как поступить!

— Уж не заменяют ли эти кое-кто и партию, и Советскую власть?

— Не забывайтесь, товарищ Деде-киши. Я говорю о карающем мече нашей партии! — Аскерли еще никогда не говорил мне «вы». — О бьющем ее кулаке, зорких глазах и чутких ушах!

— Не все, что бело, — снег!

— Ты договоришься у меня! По ночам вы поете, веселитесь, но это еще куда ни шло. Но на ваших сборищах вы болтаете бог знает какую чушь, ведете всякие недостойные коммунистов разговоры, критикуете кого хотите… Этого мы терпеть не намерены! Видно, некоторые молодые работники, когда им протягиваешь палец, хотят оторвать и руку, показываешь им, как говорится у нас в народе, верх шапки, а они хотят еще и изнанку увидеть!

— Вот-вот, об этом и я говорю! Некоторым кажется, что для них пришло новое время, чтобы и пост повыше, и денег побольше, и власть покрепче, чтобы верховодить людскими судьбами. Такие действительно не хотят довольствоваться тем, что им показывают лицо, им еще в душу человека влезть! Изнанку его увидеть!

— Я вижу, вам нравится играть словами.

— Не играю я словами, товарищ Аскерли. Мне только непонятны ваши намеки. Что вы все крутите рядом да около?

— Тогда скажи, о чем это у Нури наш инструктор Джабир Кебиров говорил?

— Ах вот вы о чем! Омар Бекиров уже успел доложить вам обо всем, — есть ли смысл в моих словах? Одно я скажу твердо: я знаю, что этот Омар гнилой человек!

Рахман Аскерли вздрогнул. Поднялся и закрыл открытое окно, проверил, есть ли кто за дверью, и плотно прикрыл ее, убедившись, что никого нет. А когда сел напротив меня на стул, укоризненно покачал головой.

— Я спрашиваю тебя о Кебирове, — сказал он уже другим тоном, — а ты говоришь мне о Бекирове. — Он помолчал и добавил: — И учти, всем рты не заткнешь…

— Хотелось бы мне знать, — сказал я, не понижая голоса, — можно ли хоть за дело критиковать Бекирова и его людей?

У секретаря побелели губы.

— Тебя не угомонишь! — зло пробурчал он. — На лекторских курсах из вас, очевидно, готовили спорщиков!

Затрезвонил телефон. Услышав чей-то голос, Рахман Аскерли повеселел:

— Да, да, заходи, я жду тебя.

«Наверно, кто-то из близких, — подумал я. — Уйду, чтобы не мешать».

— Я, пожалуй, пойду, — сказал я секретарю. — Но хотел бы знать ваше мнение: приходить мне на уездный съезд Советов или нет?

— Раз избран, приходи.

— А когда открытие?

Секретарь словно потерял ко мне всякий интерес.

— Послезавтра в десять утра, — нехотя ответил он.

ТЫ ДУМАЙ О СВОЕМ, А ПОГЛЯДИ, ЧТО ТЕБЕ ГОТОВИТ СУДЬБА

Я покинул кабинет секретаря укома с тяжелым чувством, не зная, что предпринять. Настроение испорчено, хотя я твердо знал, что готов кому угодно ответить за каждое слово, произнесенное или написанное мной. И что же? Может, я в чем ошибаюсь? Не прав я, может?

Я стал вспоминать все день за днем, месяц за месяцем, с тех пор как приехал на работу в Курдистан, выезды в волости и села, беседы с активистами и лекции в клубах, статьи и фельетоны в газетах, даже пребывание в больнице, из которой я так рвался, чтобы снова работать. С моей точки зрения, я был прав во всем. Выходит, что остальные не правы? Я не знал, что мне делать…

Однажды, приблизительно через неделю после выписки из больницы, почти накануне уездного съезда Советов, разбирая на своем столе накопившиеся бумаги, я вдруг наткнулся на конверту адресованный мне. Я тотчас раскрыл его и прочел:

«В связи с призывом заведующего уездным отделом политического просвещения Будага Деде-киши оглы в ряды Красной Армии, освободить его от занимаемой должности и направить в распоряжение военкомата. Финотделу произвести полный расчет с Деде-киши оглы».

Это был приказ, подписанный заместителем председателя уездного исполкома Мезлум-беком Фаттаховым, с которым я тоже вел борьбу в предвыборные дни.

Я рассказал работникам Политпросвета о полученном приказе, но мне показалось, что кто-то уже осведомил их о моем уходе. Я пообещал им поделиться практическими советами перед тем, как покину Политпросвет, а сам направился в уком партии.

В кабинете Рахмана Аскерли я застал начальника политуправления и Сахиба Карабаглы. Не хватало только Мусы Зюльджанахова из моих противников. Все трое молча разглядывали меня. Потом Рахман Аскерли попросил меня подождать в приемной, пока он освободится.

Едва только Омар Бекиров и Сахиб Карабаглы вышли от секретаря, я тут же вошел в кабинет.

Рахман Аскерли внимательно прочел бумагу, словно знакомился с ее содержанием впервые, и, не говоря ни слова, позвонил Мезлум-беку Фаттахову.

— Ответственного работника уезда мобилизуют в армию, а мы ничего не знаем. Может быть, что-то сможете сделать?

Очевидно, решил я, Аскерли не хуже Фаттахова осведомлен обо всем, и даже знает, что ему ответит Фаттахов, но демонстрирует свою заботу обо мне.

— А почему ты до сих пор не служил в Красной Армии? — спросил он вдруг меня.

— Вы же знаете, что выпускников партийной школы не призывали в армию.

— Оказывается, в уездный исполком пришла бумага, что ты уклоняешься от службы в армии.

— Уклоняются от призыва дезертиры, а дезертиров судит военный суд.

— Не будем с тобой спорить, иди лучше к военкому. Он тебе все объяснит: и к нему пришла такая же бумага.

— У нас в народе говорят, что и победитель может оказаться побежденным!

Рахман Аскерли разразился длинной тирадой, но я уже вышел из его кабинета.

Военком встретил меня по-дружески:

— Знаем, слышали, слухами земля полнится… — Он усадил меня на стул, а сам подошел к двери и позвал из канцелярии какого-то человека: — Мамедов, проверь, пожалуйста, когда пришла к нам бумага о мобилизации Деде-киши оглы?

— Вчера, товарищ военком.

— А ты когда ее получил? — спросил он у меня.

— Сегодня.

— Ясно… Первым делом направим тебя на медицинскую комиссию, а там поглядим.

— Видишь ли, друг, у меня уважительная причина, раны еще не совсем зажили.

— Так я и сам это понимаю, ведь только неделя прошла после твоей выписки из больницы.

— У меня большая просьба!

— Слушаю.

— Я не буду упорствовать, готов тут же отправиться служить, но мне обязательно надо быть на уездном съезде Советов.

— Что ж, даю тебе три дня, заодно пройдешь и медицинскую комиссию. Действуй!

В канцелярии военкомата я получил направление на медицинский осмотр в больницу. Председателем комиссии оказался Мансур Рустамзаде.

Мы поздоровались, и я протянул ему бумагу из военкомата.

— Что за чушь?! В твоем состоянии и речи быть не может о срочном призыве в армию. Только через недели две-три.

Пока собирались члены медицинской комиссии, Рустамзаде жаловался мне:

— Бекиров вызывает меня почти каждый день, всю душу вымотал, расспрашивает, не знаю ли о заговоре против него, несколько раз интересовался деталями экспертизы по убийству Шираслана.

— Не может быть! — удивился я.

— Если бы только это!.. Вы знаете, Будаг, — заговорил он негромко, — я очень опасаюсь, что этот негодяй запутает меня.

— А что он говорит?

Рустамзаде тяжело вздохнул:

— В годы мусавата я работал хирургом.

— Ну и Что же? Вы врач! При чем тут мусават?!

— Я тоже так думал, а меня трижды заставляли писать объяснительные записки о службе в царское время и во времена правления мусаватистов. Он и сегодня вызывал, говорил в угрожающем тоне… Как только вспомню об этом, тошнота подступает к горлу. Знаете, Будаг, его слова пахнут кровью!..

— Вы рассказывали об этом кому-нибудь в уездном комитете партии?

— Нет, я беспартийный. — Рустамзаде закурил и, выпустив дым, продолжал: — Я родом из Шуши. Мой отец был красильщиком, и это дало ему возможность учить меня в шушинской гимназии. В год, когда я заканчивал гимназию, отец умер. Заботился обо мне дядя, у которого в Шуше была пекарня, и там он работал вместе с сыном.

— Почему вы мне рассказываете это? — сказал я.

— Нет-нет, я хочу, чтобы вы знали… Помня отца, дядя послал меня учиться в Одессу, на медицинский факультет тамошнего университета. Закончив его, вернулся в родную Шушу, работал в больнице. За это время царское правительство сменил мусават, а через пять месяцев победили большевики. Все это время я продолжал лечить больных. Я выполнял честно свой врачебный долг, не задумываясь над тем, кто лежит на больничной койке, мусаватист или красноармеец. Вот в этом Бекиров и упрекает меня!

— А может, вам следует обратиться в Наркомздрав? Прямо в Баку?

— Нет, Будаг, я боюсь. Мне кажется, что этот человек читает мои мысли. Если увидит меня на окраине нашего города, заподозрит, что я намерен убежать из-под его контроля.

— Так дальше продолжаться не может, доктор!

— Я и сам это понимаю, но что делать, убей бог, не могу придумать!

— А ничего делать не надо, продолжайте лечить людей.

Собралась комиссия, и наш разговор прервался. А еще через полчаса у меня в руках было ее решение: мне предписывался отдых на ближайшие две недели.

С важной для меня бумагой я пошел в уком партии. Первым человеком, кого я встретил, был заведующий уездным отделом здравоохранения, мой старый недруг Сахиб Карабаглы. Я, словно невзначай, завел с ним разговор о больнице, в которой проходил медицинское освидетельствование. Сахиб с недовольством изрек:

— Нам не следует доверять таким людям, как Рустамзаде. Его общественное прошлое тревожит меня. Отец его, говорят, был купцом, дядя крупным торговцем. Сам он учился в Одессе, а потом верно служил мусаватскому правительству. Пока медицинское обслуживание в Курдистане в руках таких, можно ли говорить, что простому человеку будет оказана скорая и добротная медицинская помощь? Ему не место в наших рядах.

Нет, здесь бесполезно что-либо доказывать!

Мне вдруг показалось, что осталось слишком мало времени, чтобы предупредить Рустамзаде. Если такие болтуны, как Сахиб, открыто говорят о недоверии к доктору, то ему следует бежать отсюда, и как можно скорее! На мое счастье, как только я вышел из укома, мне повстречался сам Рустамзаде.

— Доктор, — сказал я негромко, но категорично, — не теряйте ни минуты. Прямо сейчас, без вещей, как есть, поезжайте в Баку!

— Что-нибудь случилось?!

— Пока ничего не случилось, — перебил я его, — но может случиться. Заклинаю вас моей дружбой, уходите немедленно! Не то будет поздно!

Когда я удостоверился, что Рустамзаде внял моему совету, я вернулся в свой Политпросвет. Сослуживцы ждали меня с нетерпением. Я объяснил ситуацию и сказал, что мы должны готовиться к съезду Советов нашего уезда, невзирая на то, что через две недели предстоит мой уход в армию.

В тот же день мы все были на репетиции праздничного концерта, который готовили для делегатов съезда.

«ВТОРАЯ РЕВОЛЮЦИЯ» ПОБЕДИЛА

Уездный съезд Советов открыл председатель исполкома Сардар Каргабазарлы (с которым я много спорил в былые времена, и он ретиво уговаривал меня бросить писать фельетоны).

Он предложил состав президиума съезда Советов и назвал при этом и имя своего заместителя Мезлум-бека Фаттахова.

Сразу же начались споры. Слово попросил один из делегатов Пусьянской волости.

— Как можно рекомендовать в президиум высшего органа Курдистанского уезда человека, которому отказали в доверии делегаты Пусьянской и Акеринской волостей? Это прямое нарушение устава Советов. Я предлагаю отвести эту кандидатуру.

Поднялся шум, кто-то попытался защищать Фаттахова, но большинство отвергло его кандидатуру.

Что ж, первая маленькая победа моих сторонников.

Сардар Каргабазарлы выступал напыщенно и велеречиво. Он в приподнятых выражениях говорил о пастухах, которые пасут несметные отары жирных овец в горах Курдистана, о прекрасном рисе, взращиваемом на полях Пусьянской и Акеринской волостей, о стадах породистых коров и буйволиц, способных залить реками молока весь Курдистан, о строителях, возводящих грандиозные новостройки.

Говоря по совести, в глазах населения Лачина Каргабазарлы был незаменимым человеком. При нем город стал расти особенно быстро, появились новые каменные жилые дома, гостиница, две школы, больница. Каргабазарлы был высоким, грузным, но очень подвижным человеком. В уезде о нем говорили как о большом шутнике и весельчаке. Но чувство юмора покидало его тотчас, если кто-нибудь пытался пошутить по его адресу. Тогда он лютовал, требуя немедленного извинения. В уезде Каргабазарлы побаивались. Являясь членом Центрального исполнительного комитета республики, он имел в уезде неограниченное влияние. И на съезде сумел показать перемены, происшедшие в уезде за время его работы.

Вслед за ним выступали делегаты со своими предложениями о будущем Курдистана. Один посоветовал открыть больницу рядом с источником Истису, где могли бы лечиться люди со всей республики.

Другие говорили об использовании богатств леса, о строительстве дорог, — словом, о делах важных и нужных.

С неожиданным предложением выступил Муса Зюльджанахов. Он сказал, что считает необходимым начать строительство тюрьмы в Лачине, так как в округе продолжают орудовать бандитские шайки, а в селах по-прежнему активно действуют знахари и дервиши, в торговле есть факты хищений и растрат. (Но о деле разоблаченного Кепюклю и об убийстве Шираслана ни слова.)

— Послушай, Муса, — перебил его Каргабазарлы. — Если бы подобное предложение внес обыкновенный милиционер, тебе следовало ответить ему, что мы со временем разрушим и те тюрьмы, которые у нас остались с царского времени. Дорогой мой! Не тюрьмы строить надо, а школы! Больницы строить! Театры, родильные дома и гостиницы, чтобы обеспечить трудящимся счастливую, радостную жизнь. А тратить народные деньги на то, что предлагаешь ты, исходя из того, что сегодня-де у нас еще есть несколько паразитов на теле рабочего класса, неразумно. Лично я против твоего предложения. Но раз оно исходит от должностного лица, я ставлю этот вопрос на голосование. Кто за, прошу поднять руки? Смотри, никого! Кто против?

Зал единодушно проголосовал.

— Как видишь, съезд против!

Сразу же за Зюльджанаховым слово взял секретарь уездного комсомола Нури Джамильзаде:

— Достойно удивления, что беки, не выбранные делегатами волостных съездов, сидят рядом с делегатами в этом зале! Значит, чувствуют за спиной поддержку, иначе они бы сюда не осмелились явиться!

Уездный прокурор Текджезаде молча слушал выступавших, но сам что-то выжидал. Он пристально следил за поведением Зюльджанахова, который шумно выражал возмущение выступлением Нури, стараясь вызвать сочувствие соседей в президиуме.

Тогда слово взял я:

— Товарищи делегаты, меня удивляет не только присутствие беков в этом зале, но и то, что товарищ Зюльджанахов, говоря о своей работе, совсем не упомянул о деле бывшего председателя коопсоюза, пресловутого Кепюклю, которого ожидает суд, и об убийстве секретаря партийной организации Акеринской волости. А между тем есть люди, которые пытаются обвинить в убийстве Шираслана меня! Мало того, они стараются подтасовать факты, уговаривали врача-патологоанатома изменить данные экспертизы.

— Это надо доказать! — бросил кто-то из президиума (я не разобрал — кто).

— И докажу!

Омар Бекиров сузившимися кошачьими глазами скользнул по мне равнодушным, казалось бы, взглядом и продолжал упорно разглядывать делегатов съезда ряд за рядом.

Сардар Каргабазарлы нахмурился.

— Не стоит переходить на личности, — неожиданно прервал он меня.

Но я решил высказаться до конца:

— Мне сдается, что и в деле с Ширасланом, и в деле с Кепюклю, и в истории защиты беков замешаны одни и те же люди. Пусть те, кто по роду службы должны заниматься подобными делами, подумают над тем, что я сказал.

Неожиданным было выступление учителя из Акеринской волости Эльмара, который сказал, что убийцу Шираслана за два дня до совершения преступления видели вместе с Зюльджанаховым неподалеку от Мурадханлы. В президиуме все повернулись в сторону Зюльджанахова, но тот и бровью не повел, а потом встал и демонстративно вышел из зала. Омар Бекиров сидел не шелохнувшись. Я заметил, что нет Тахмаза Текджезаде. «Под этим что-то кроется», — подумал я. Я вполуха слушал выступления Джабира и фельдшера из Гарыкишлака Гулу Самедова, но меня интересовало одно: куда делись Тахмаз и Зюльджанахов? Только когда на трибуну поднялся Рахман Аскерли, я не мог не слушать.

Секретарь укома говорил хорошо, прежде всего об успехах Курдистана, которые стали возможны благодаря Советской власти. Но, в отличие от предыдущих ораторов, не говорил о беках совершенно, будто и не было этого вопроса.

Последним поднялся Сардар Каргабазарлы:

— Не зря говорят у нас в народе, что ум не в летах, а в голове. Молодцы наши молодые товарищи, правильно указывают нам на недостатки. И на самом деле, там, где власть принадлежит бедноте, нет места бекам. Как это получается, что трудящиеся, которые сбросили власть капиталистов и помещиков и строят рабоче-крестьянское государство, вдруг опять сидят лицом к лицу с беками? С каких это пор бедный крестьянин и богатей бек стали двоюродными братьями?

Чей-то голос гулко произнес:

— Как же, сидели бы мы друг против друга!

Был объявлен перерыв, мы с Джабиром пошли искать Тахмаза, но никто не видел, когда он ушел.

…После перерыва на трибуну поднялся Рахман Аскерли:

— Товарищи делегаты! Я вынужден сделать важное сообщение! — Все насторожились. — Расследование обстоятельств убийства Шираслана, произведенное уездным отделом ГПУ и следственными органами, выявило связь между бывшим начальником управления внутренних дел Мусой Зюльджанаховым и убийцами, готовившими и совершившими преступление. Преступник признался, что оружие, боеприпасы и деньги за совершение убийства он получил от Зюльджанахова. — Он помолчал, а потом продолжил, повысив голос: — Товарищи! Как случилось, что рядом с нами орудовал преступник и карьерист, который занимал один из самых ответственных постов в нашем уезде? Я думаю, что все мы несем ответственность за совершенное преступление и проявленную халатность!

Сардар Каргабазарлы нахмурился и забеспокоился: почти все знали, что Муса Зюльджанахов работал вместе с ним в Геокчайском уезде и перебрался в Лачин вслед за тем, как Сардара Каргабазарлы назначили председателем уездного исполкома в Лачине. И самому Рахману Аскерли было явно не по себе, ведь он не раз защищал Зюльджанахова. Только Омар Бекиров уперся локтями в стол и положил подбородок на переплетенные пальцы обеих рук. Этой невозмутимости можно было позавидовать — как будто ничего его не касалось!..

Утром следующего дня, когда должно было состояться выдвижение кандидатов, у здания, где проходил съезд, меня поджидал Нури Джамильзаде.

— Сегодня ночью хирурга Рустамзаде сняли с работы и взяли с него расписку о невыезде, — шепнул он.

— Как сняли? За что? — «Значит, он не послушал меня или не успел!..» — с огорчением подумал я. — На Рустамзаде он не остановился!.. Меня отправляют в армию, Джабира услали в Кельбеджары… Кто следующий из нас? Ты или Тахмаз?

— Нельзя медлить, Будаг! Надо действовать! Пойду говорить с делегатами…

— Надо сделать все возможное, чтобы Бекирова не избрали в новый состав уездного исполкома, и нельзя допускать, чтобы его избрали на республиканский съезд Советов!

Перед началом заседания мы переговорили с делегатами, И вот началось…

Рахман Аскерли огласил список кандидатов, предложенных съезду уездным комитетом партии. В нем значились Омар Бекиров и Сахиб Карабаглы. Если их изберут, это равносильно нашему поражению! Именно эти двое повинны в ударе, который обрушился на Мансура Рустамзаде! Если они окажутся в руководящем составе уезда, нам несдобровать!

Утверждение кандидатур в списке обычно не вызывает особых разногласий. Называется фамилия. Спрашивают: «Есть ли отводы?» — «Нет», — говорят в ответ. «Хочет ли кто-нибудь высказаться по данной кандидатуре?» — «Все ясно», — слышится из зала. Так было и на этот раз. Но как только назвали имя Омара Бекирова, из зала послышался негромкий женский голос:

— Прошу слова!

Все головы повернулись к ряду, откуда раздался голос. К трибуне пробиралась невысокая полная женщина. Когда Сардар Каргабазарлы объявил, что слово имеет председатель Алхаслинского сельского Совета, все заулыбались. Эта женщина в течение нескольких лет избиралась односельчанами председателем местного Совета. Алхаслинские аксакалы признавали за ней ум, мужество и справедливость и отдавали ей предпочтение перед мужчинами-односельчанами.

Тават поднялась на трибуну и, поправив красный платок, концы которого были закинуты за спину, заговорила тем же негромким, но уверенным голосом:

— Омар Бекиров совсем недавно приехал в наш уезд и не успел побывать ни в волостных центрах, ни в селах. Население его не знает, даже мы, делегаты, видим его в первый раз. Так ли необходимо выбирать членом исполкома товарища, которого мы совсем не знаем? Пусть он поработает, проявит себя; сумеет завоевать необходимый авторитет, тогда изберем его на следующем съезде Советов.

Сардар Каргабазарлы строго произнес:

— Товарищу Бекирову по должности полагается быть членом исполкома!

— Такого закона нет! — твердо заявила Тават и села на свое место.

Тогда вышла пожилая активистка Яхши, член партии с двадцатого года. Была она малограмотной, но многие боялись ее резкого языка. Выступала Яхши всегда умно и правдиво.

— Я полностью поддерживаю отвод товарища Бекирова. Секретарь уездного комитета партии сообщил нам, что начальник управления внутренних дел освобожден от занимаемой должности и разоблачен. Видно, Зюльджанахов давно пошел по дурному пути. Так где же все это время был Бекиров, когда готовилось убийство такого замечательного парня, как Шираслан? Почему, когда все говорили ему, что убийцы из Алиянлы, он упрямо твердил, что в этом деле замешан и Будаг Деде-киши оглы? Нет, рано выбирать Бекирова в депутаты! Он не смог завоевать доверие народа, потому что сам не верит народу!

Не успела Яхши сойти с трибуны, как руку поднял Нури.

— А ты против или за? — разозлился Каргабазарлы.

— Я против! — громко, на весь зал, ответил Нури. — Но это не все, что я хотел сказать. Я тоже должен сообщить, что нигде не записано, будто все ответственные работники обязательно должны быть членами уездного исполнительного комитета, а нам говорят, что этого требует занимаемое им положение.

— По-моему, мы допустим грубую ошибку, если не изберем членом исполкома руководителя одного из важнейших органов Советской власти в Курдистане! — крикнул с места Сахиб Карабаглы.

— Постарайся и сам не совершать ошибок, а то Бекиров и тебя снимет с работы и возьмет расписку о невыезде! — Джабир подмигнул мне.

Началось волнение в зале. Делегаты повскакали со своих мест и яростно спорили друг с другом. Но на Бекирова старались не смотреть. Тогда Каргабазарлы, бросив смущенный взгляд на него, спросил, словно искал помощи:

— Может быть, есть кто-нибудь, кто хочет выступить за товарища Бекирова?

В зале продолжали шуметь, но к трибуне не вышел никто. Тогда председательствующий попросил проголосовать. За Бекирова поднялось тридцать рук, против голосовало двести семьдесят делегатов.

Сахибу Карабаглы отвод дал я. Рассказал делегатам, как он старался протащить беков делегатами на уездный съезд Советов и что из этого получилось.

— Знаете, у нас говорят: он на всех похож, только не на себя самого! Куда уж ему заведовать отделом уездного здравоохранения, когда, вместо того чтобы оберегать необходимых нам врачей, он подставляет их под удар, клевещет на них и завидует им?..

— Кто еще хочет сказать? — Председательствующий, казалось, чувствовал, что и эта кандидатура не пройдет.

Неожиданно поднялся сам Сахиб Карабаглы.

— Товарищи!.. — Голос его дрожал от волнения. — Я признаю критику… И обещаю исправить свои ошибки в дальнейшей работе…

— Дальнейшей не будет! — крикнул кто-то из зала.

Сахиб покраснел как маковый лепесток и замолчал.

— Все у тебя? — небрежно прогудел Каргабазарлы. — Голосуем!

За Карабаглы поднялось только три руки, даже Бекиров не голосовал за него.

Из беков, выдвинутых в списке укома партии, не выступил никто. К тому же на последние заседания никто из них не пришел. Только Ханлар Баркушатлы во время перерыва подошел ко мне (он дышал тяжело — мучила одышка):

— Вот уже год, как мы работаем рядом, даже живем в одном доме, расстояние между наробразом и Политпросветом не более десяти шагов…

— Ничего не понимаю.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Не понимаешь? Как же это получается? Человек, который самого шайтана может обвести вокруг пальца, не понимает простых слов!

Я недоуменно смотрел на него.

— Я хотел сказать тебе, что если ты намерен заведовать отделом народного просвещения, так прямо и скажи! Я подам заявление и уйду сам, чтобы тебе не мешать. Уж лучше, чтобы заведовал наробразом ты, чем какой-нибудь пришелец.

— Откуда это пришло вам в голову, товарищ Баркушатлы? Хоть я окончил партийную школу, но прекрасно отдаю себе отчет в том, что не смогу вести такую сложную и ответственную работу, какую выполняете вы. У меня нет ничего против вас, просто я придерживаюсь мнения, что в Курдистане беки слишком уж захватили все должностные места, а с этим необходимо покончить! Говоря это, я никогда не имел вас в виду. Я знаю, что вы честно и безотказно служите государству рабочих и крестьян.

— Когда-нибудь, Будаг, тебе будет стыдно, что ты безоговорочно хочешь лишить всех людей, принадлежащих к сословию беков, права голоса. Это так же неверно, как и то, что ты берешь на себя смелость говорить от имени всего народа.

— Я не совершаю ничего такого, чего бы стоило стыдиться, товарищ Баркушатлы!

Он горько усмехнулся и отошел от меня.

Среди избранных членами уездного исполнительного комитета были Тахмаз, Нури, Джабир, военком и я.

Прежде чем закрыть заседание съезда Советов, Сардар Каргабазарлы сообщил, что завтра состоится закладка фундамента новой средней школы, и пригласил делегатов принять участие в торжестве. Сказал, что всех будут фотографировать. Потом объявил, что после закрытия съезда будет дан праздничный концерт. Озадачило делегатов, что Сардар не предупредил, когда состоится первое заседание вновь избранного исполкома.

Во время концерта я находился за кулисами и оттуда наблюдал за сидящими в зале. В первом ряду — Рахман Аскерли, Сардар Каргабазарлы, Омар Бекиров, Тахмаз, Нури, Джабир и председатель уездных профсоюзов Мехти Кули. Между Рахманом Аскерли и Сардаром сидит незнакомый мне человек, к которому подчеркнуто уважительно обращались Аскерли и Каргабазарлы. Кто-то сказал, что этот человек приезжий, из Баку.

Когда члены драматического кружка, одетые в народные костюмы, читали мои сатирические стихи, весь зал хохотал до слез, а приезжий — заразительнее всех. После выступления центрального клуба самодеятельности Лачина сцену заняли артисты из Шуши — певцы и музыканты. Завершили концерт ашуги из Кельбеджар.

После концерта ко мне подошел Сардар Каргабазарлы.

— Молодец! Концерт удался на славу! — похвалил он меня. — Дай список артистов, мы их премируем.

Вечер закончился танцами. Я вернулся домой усталый, но долго не мог уснуть. День прошел хорошо, начальство мною довольно, но мысли о Мансуре Рустамзаде не давали мне покоя. Надо обязательно увидеть его и подумать, как ему помочь.

Я СКАЗАЛ ОБО ВСЕМ, ЧТО ЗНАЛ

В дни, оставшиеся мне от отпущенных двух недель перед армией, я, как и все, готовился к празднованию годовщины Октября.

Наряду с этим шла какая-то тайная борьба с нами, и ею, как мне казалось, дирижировала незримая опытная рука. События развивались с такой стремительностью, что понять что-либо было трудно. Буквально на другой день после закрытия съезда Советов бюро укома партии направило Джабира Кебирова заведовать уездным отделом государственного страхования. Его, по сути, отстранили от партийной работы.

На прощание Рахман Аскерли, не объясняя причины отстранения Джабира от работы в укоме партии, сказал:

— Это важная отрасль финансовой работы. Мы посылаем тебя туда, чтобы укрепить систему надежными людьми.

Мехти Кули освободили от выборной должности председателя уездных профсоюзов и послали руководить уездным коопсоюзом (взамен арестованного Кепюклю). А на его место перебросили с комсомольской работы Нури Джамильзаде.

Самой большой неожиданностью оказался срочный вызов военкома в Баку. На его место прислали щеголеватого, перетянутого скрипучими ремнями и сравнительно молодого человека, который постоянно держал руку на кобуре пистолета. Он ходил, позванивая шпорами, и клинок в ножнах бился о голенища высоких блестящих сапог.

Новый военком сразу же вызвал меня.

— Как долго вы будете уклоняться от призыва в армию? — спросил он с издевкой.

Я объяснил, что на две недели у меня есть отсрочка, данная медицинской комиссией.

— Той комиссией, которую возглавлял устраненный от работы Рустамзаде? Предупреждаю, если опоздаете хоть на день, прикажу арестовать вас как дезертира! — Он говорил так, словно я уже был под судом.

Мы победили на выборах, но в Лачине творились странные дела.

Срочно был переведен на другую работу Сардар Каргабазарлы: его отозвали в Баку, в Лачин он больше не вернулся. Упорно ходили слухи, что не сегодня завтра и Рахман Аскерли уедет в другой уезд. Зато Сахиб Карабаглы, будучи отвергнутым делегатами съезда, оставался на своем месте — заведовал отделом здравоохранения в уезде.

Я решил не ожидать повторного вызова и выехал в Баку. У меня был разработан точный план действий. Прежде всего побывать в Центральном Комитете Компартии Азербайджана, потом пойти в Наркомат здравоохранения, в Наркомат внутренних дел, а потом в ЦК комсомола. Мне необходимо было, чтобы во всех этих высоких организациях знали, что творится в Курдистане.

Но начал я с Наркомата здравоохранения. Так как наркома на месте не оказалось, то я зашел к первому заместителю. Свой рассказ я, разумеется, начал с просьбы разобраться в деле Рустамзаде.

— Сынок, — негромким голосом, спокойно заговорил заместитель наркома, — ты же знаешь, что мы не можем вмешиваться в их дела. Об этих органах, которым мы верим, нельзя говорить так, как говоришь ты.

— Но вы не знаете, какой прекрасный человек доктор Рустамзаде! — вскричал я.

— Отчего не знаю? Знаю. Мы учились с ним в одной гимназии и были хорошими товарищами.

— Так почему же вы не хотите помочь ему?!

— Сынок, ведь я сказал тебе, что мы не можем и не имеем права вмешиваться в дела, которые не в нашей компетенции. — Он помолчал. — У тебя есть еще ко мне какие-нибудь вопросы?

— Почему вы занимаете этот кабинет?

— Не понимаю тебя… — Его голос звучал так же ровно.

— Вы не имеете права сидеть за этим столом!

— Спасибо. Больше вопросов нет?

— Есть!

— Сынок, у меня нет времени выслушивать твои грубости. Я занятой человек. Иди.

Его непонятное спокойствие злило меня. Теперь мы оба стояли, разглядывая друг друга. Я смотрел с яростью, а он — с насмешкой и укоризной.

— Скажите хоть, кто назначил Сахиба Карабаглы заведующим уездным отделом здравоохранения?

— А ты кто, сын мой, — спросил он с иронией, — представитель рабоче-крестьянской инспекции? Или работник прокуратуры республики?

— Я рядовой член Коммунистической партии, к тому же корреспондент газеты «Коммунист» по Курдистанскому уезду. Как могу я спокойно жить, когда необоснованно изолирован от важной и нужной работы честный человек?!

Неожиданно заместитель наркома улыбнулся.

— Сынок, ты, вероятно, холост?

— При чем здесь это?

— Ну а все же?

— Хотел жениться… помешали.

— Теперь понятно!

— Но это не меняет дела… Сейчас мы говорим о тех, кто изолировал хирурга Рустамзаде, перевел с партийной работы Джабира, а с комсомольской — Нури. Мы говорим о тех, кто обводит вокруг пальца Советскую власть в Курдистанском уезде!

— Значит, холост?.. — гнул он свое. — Так вот послушай. Когда ты женишься и у тебя появятся дети, о которых ты должен будешь заботиться, поймешь, что каждый должен заниматься собственными делами и не совать нос в чужие дела!

Наш разговор был прерван появлением чернобровой и черноглазой девушки в белом фартуке. Заместитель министра попросил ее принести два стакана чаю с лимоном: да, да, именно с лимоном! Да еще и мне!

Не успел я опомниться, как девушка вернулась с чаем. Она неодобрительно взглянула на мою остриженную под «нулевку» голову и выпирающий кадык на худой и длинной шее. С пренебрежением поставив стакан передо мной, она удалилась.

— Сынок, выпей чаю с лимоном, может, успокоишься… Пойми: тому, кто смотрит со стороны, драка всегда кажется не такой уж страшной.

— Коммунист не может смотреть со стороны на то, что происходит около него!..

Он перебил меня:

— Если ты так рвешься в бой, пойди в военкомат и попроси найти для тебя подходящее твоему настроению место!

— Как вы догадались? Меня действительно ждут в военкомате! — Упоминание о моих собственных невзгодах заставило меня поблагодарить за чай и двинуться к выходу, но заместитель наркома задержал меня:

— Сынок, ты так и не назвал, себя.

— Я друг хирурга Рустамзаде.

— А имени, фамилии у тебя нет?

— Скоро услышите! — сказал я и вышел.

На улице я постоял немного, чтобы прийти в себя, и твердо направился в Центральный Комитет комсомола. Я сразу же поднялся на шестой этаж, чтобы попасть к первому секретарю ЦК. Но секретарша посоветовала мне сначала зайти к заведующему орготделом. Но я настаивал, чтобы меня принял первый секретарь. Секретарша сердилась и не хотела докладывать обо мне. На шум из кабинета вышел сам первый секретарь и сразу же пригласил меня в кабинет.

Наш разговор больше походил на спор. Но, несмотря на это, комсомольский секретарь мне понравился: за словом в карман не лез!.. Вначале сказал, что недоволен бывшим секретарем уездного комсомола Курдистана за то, что тот вмешивался во все дела в уезде: мол, не мешал бы — не сняли!

Это меня возмутило:

— Ну, знаете ли! Настоящий партиец, честный комсомолец не имеет права проходить мимо даже самого маленького недостатка! А тут такое творилось!

— Ладно, — сказал он, — что привело тебя ко мне?

— О первом я сказал: зря освободили Нури Джамильзаде!

— Об этом я уже слышал. Что дальше?

— Честного советского человека, хорошего специалиста отстранили! Грозят арестом!

— Кого?

— Хирурга Рустамзаде! И только за то, что не хотел идти на поводу у тех же, кто снял Нури Джамильзаде.

Он сделал какие-то записи в блокноте.

— Я поговорю об этом в ЦК партии. Еще что?

— Убили секретаря партячейки в Мурадханлы, директора школы Шираслана! Убийцу нашли, но разбирательство неоправданно затянулось.

Он снова сделал пометку в блокноте.

— Запишите, что неправильно произвели и другие перемещения в укоме и других организациях в Лачине.

— Слушай, парень, а сам ты на какой работе? Есть ли у тебя право заниматься такими вопросами? И вообще… как тебя зовут?

— Будаг Деде-киши оглы, Политпросвет.

— Ах, так это ты Будаг Деде-киши оглы? Не скрою, наслышан о тебе. И статьи твои сатирические читал… Рад тебя видеть, — Он улыбнулся. — А как ты сам оказался в Политпросвете? Ведь тебя после партшколы направили на партийную работу!

Я рассказал, как это случилось и кто тому виной.

— Но вы не думайте, товарищ секретарь, что я сложил руки. Мы с Нури, Джабиром и Тахмазом все-таки совершили в Курдистане «вторую революцию»!

— Что совершили?

— «Вторую революцию»! Это было необходимо сделать, чтобы прогнать с руководящих постов бывших беков.

Я обстоятельно объяснил секретарю, как мы готовились к выборам в волостных Советах и как вели себя на уездном съезде.

— Вот за это все мы и пострадали. Если срочно не будут приняты меры, наша победа во «второй революции» окажется временной. К сожалению, я уже не смогу участвовать в этой борьбе.

— Почему не сможешь?

И снова мне пришлось рассказывать подробно об Омаре Бекирове, о том, что он преследовал Мансура Рустамзаде и что меня мобилизовали в армию.

— В армии послужить такому, как ты, даже очень полезно, — сказал смеясь секретарь, — но решать вопросы самоуправством и местью чуждо природе социалистического общества! Зайди ко мне через два дня в это же время. Я скажу тебе, что мне удалось выяснить и сделать.

Беседа с секретарем ЦК комсомола принесла мне некоторое удовлетворение. Я решил в этот день больше никуда не ходить с жалобами, а попытаться посмотреть что-нибудь в драматическом театре.

В тот день шла пьеса «Октай Эльоглу» Джафара Джабарлы, чье имя уже тогда гремело среди любителей литературы и театра. После спектакля я переночевал в гостинице «Восточная».

А утром следующего дня уже стоял в комендатуре Народного комиссариата внутренних дел и просил дежурного соединить меня с заместителем наркома. Трубку сняла секретарша наркома и спросила, по какому вопросу мне нужен заместитель наркома.

— Это я могу сказать только заместителю наркома.

Она замолчала, а из трубки послышался мужской голос:

— Кого нужно?

— Заместителя народного комиссара.

— Я слушаю.

— Мне нужно повидаться с вами.

— По какому делу?

— Я хотел рассказать о безобразиях, творящихся в Курдистане.

— Изложите в письменном виде и передайте в комендатуру. Я занят, вас принять не смогу.

— А когда сможете?

— Повторяю: изложите в письменном виде.

— Писать вам, потом вы будете читать, все это займет много времени, а в Курдистане надо принимать срочные меры!

— А что случилось в Курдистане?

— Изолируют ни в чем не повинных и честных людей!

— Советская власть зря никого не изолирует.

— Грозят арестом!

— Напишите все, что знаете, и сообщите полностью свое имя и чем вы занимаетесь.

— Заведующий уездным отделом политуправления Омар Бекиров является причиной бед, творящихся… — Я решил тут же залпом выложить, зачем пришел, но заместитель наркома перебил меня строгим голосом:

— У меня нет времени слушать вас. По телефону так много не говорят! — И повесил трубку.

Когда я услышал отбой, то готов был выместить злобу на трубке. Но в чем ее вина?!

Один из людей в форме строго взглянул на меня и с угрозой спросил:

— Ты кого ругаешь?

Ну да, я же кого-то проклял!..

— В нашем селе был один глупый человек, он всегда говорил: «Казан с казаном столкнется — горшок разобьется!» — И вышел из комендатуры, пока военные удивленно переглядывались.

Отсюда я отправился прямо в ЦК Коммунистической партии Азербайджана. Меня принял заведующий отделом агитации и пропаганды и попросил подробно рассказать, что у меня за дело к нему. С каждым моим словом он все больше мрачнел. А в конце беседы крепко пожал мне руку.

— Приходи ко мне послезавтра. Я сообщу тебе все, что сделано по твоему делу.

— Не знаю, смогу ли прийти, прямо от вас иду в республиканский военкомат. — И рассказал, какие меры были предприняты против меня.

Он тут же позвонил в военкомат, но нужного человека на месте не оказалось.

— Ну что ж, — сказал он, — иди, только постарайся непременно быть у меня послезавтра!

В военном комиссариате не стали слушать моих жалоб на то, что снят бывший уездный военком Курдистана. Дежурный, принимавший меня, немедленно потребовал мои документы и с возмущением сказал:

— Плохо начинаешь службу в армии: опоздал на целые сутки! В военное время за это полагается расстрел.

— Но сейчас не военное время, — возразил я.

— Разговоры прекратить, оставить за порогом военкомата! — И велел мне идти в третий отдел. — Выполняй свой гражданский долг!

Воинская часть, в которую меня направили, располагалась в одном из окраинных районов Баку — на Баилове.

Первые три месяца я вместе с новобранцами проходил курсы молодого бойца. Перед принятием воинской присяги нас муштровали почти круглые сутки, не давая увольнительных в город.

Я переживал, что так и не смог зайти ни в ЦК партии, ни в ЦК комсомола, чтобы узнать, как разрешились наши курдистанские дела. Но изучение устава, строевая подготовка, знакомство с боевым оружием, стрельбы захватили всего меня. Новое дело увлекло и нравилось. Но только на политзанятиях я был подготовленнее других.

Командир взвода, проводивший с нами политзанятия, все чаще стал поручать мне работу с отстающими, почувствовав, что многие вопросы я знаю не хуже, а может, лучше, чем он. Доложили обо мне комиссару полка. Узнав, что я выпускник партийной школы, комиссар полка удивился, что меня призвали как обычного новобранца.

— Об этом подробнее поговорим позже. Надо все согласовать с командиром полка и комиссаром дивизии. А пока будешь проводить политзанятия в одном из подразделений. Но не забывай, что это не освобождает тебя от боевой и строевой подготовки: ты у нас единственный член партии среди рядового состава, и на тебя должны равняться!

В ту зиму были большие снегопады, и красноармейцев строем выводили расчищать завалы. Работали по колено в рыхлом и мокром снегу; за ночь сапоги не успевали высохнуть, и мы с трудом втискивали ноги в заскорузлую, холодную от сырости кирзу. Мне казалось, что я уже давно распростился с моими недугами, но к концу недели я затемпературил, по ночам меня душил кашель, хрипота сковала горло. А в начале следующей недели по настоянию полкового врача уложили в лазарет с напугавшим меня диагнозом — воспаление легких!..

Три недели я пролежал на больничной койке, проклиная свою неприспособленность к условиям бакинской зимы. Зато, лежа в больнице, я успел написать всем друзьям и получить ответы. Я переписывался с Нури, Керимом, Тахмазом и Джабиром и снова был в курсе событий, происходящих в Курдистане. Возможно, мне только так казалось.

Джабир с радостью сообщил мне, что доктора Рустамзаде вернули на работу. Кто знает, может, и мои хождения возымели действие?.. И не только вернули, а назначили заведующим отделом здравоохранения Курдистанского уездного исполкома! Что же до Сахиба Карабаглы, то его услали фельдшером в больницу.

Но самое главное, о чем мне написали и Нури, и Джабир, и Тахмаз, было снятие Омара Бекирова с работы за превышение власти и использование служебного положения в личных целях; сняли и исключили из партии; в Лачине его больше не было. Бывшего секретаря укома, при котором так распоясались Бекиров, Зюльджанахов и другие, отозвали в Баку. Временно его обязанности исполнял новый председатель уездного исполкома, назначенный взамен Сардара Каргабазарлы, — Рахмат Джумазаде.

Джабир писал о Рахмате Джумазаде сдержанно, не ругая и не хваля. Но я-то хорошо знал Джабира: видно, что-то ему не нравилось в новом председателе исполкома.

По письмам Нури и Джабира я почувствовал, что между ними пробежала какая-то кошка. Они старались в своих письмах не упоминать имен друг друга.

Нет, что ни говорите, а в Лачине явно не хватало меня. Я ломал голову над тем, что же произошло за время отсутствия с моими друзьями, но они не хотели ставить меня в известность, сообщать новости. Уже после выписки из больницы я получил письмо от Нури, в котором он написал, что из ЦК партии и ЦК комсомола пришли одновременно запросы о моем местонахождении. Но только в апреле, когда полк готовился к празднованию Дня победы революции в Азербайджане (28 апреля) и первомайским торжествам, меня неожиданно вызвали к комиссару полка.

— Очень жаль, но пришел приказ о твоем увольнении. А мы хотели направить тебя в Высшее военно-политическое училище.

Я почувствовал, что мне жаль расставаться с армией, с ее налаженной и четкой военной жизнью. Видимо, комиссар понял это.

— Иди оформляй свое увольнение и поезжай в свой Лачин. Ты ведь курд, — улыбнулся он. — В Курдистане тебе будет привычнее, чем в этих местах.

Мне выдали бесплатный железнодорожный билет, вернули штатскую одежду, в которой я приехал в часть, дали десять рублей на дорогу и тепло попрощались со мной. На трамвае я доехал до гостиницы «Восточная», где обычно останавливались приезжие из районов, и снял койку в десятиместной комнате. И тут же направился в ЦК комсомола. Но мне не повезло: секретаря, к которому я приходил, перед тем как пойти в военкомат, направили на работу в Москву. Тогда я решил зайти в ЦК партии к заведующему отделом агитации и пропаганды. Но и его на месте не оказалось — он был в командировке.

Огорченный, я спускался медленно по лестнице и вдруг меня кто-то окликнул. Это был Мамедкули Алиханов — заведующий отделом рабочей жизни газеты «Коммунист».

— Ты?! — На его лице я увидел крайнее удивление. — Откуда взялся? Сколько времени о тебе ни слуху ни духу.

— Служил в армии. Честно говоря, я писал в редакцию, но ответа почему-то не получил и, признаться, подумал, что вы меня забыли.

Алиханов улыбнулся:

— Жди меня в Губернаторском саду. Я скоро закончу дела и приду туда, обо всем поговорим!

Я вошел в Губернаторский сад, единственное зеленое место в городе, и уселся у входа на скамью, чтобы Алиханов меня сразу увидел. Он не приходил довольно долго. От нечего делать разглядывал прохожих. Но ничего не могло отвлечь меня от сосущего голода. Не выдержав, почти бегом бросился в столовую «Новая весна», с жадностью съел порцию люля-кебаба, выпил два стакана чая. Только после этого я вышел на улицу и, не заходя в Губернаторский сад, направился в газету «Коммунист». Первым, кого я увидел в редакции, был Неймат. Он стал расспрашивать меня, как и что, и непрестанно удивлялся моим приключениям (и злоключениям).

САМАЯ МОГУЧАЯ СИЛА — ПРАВДА

Как только Мамедкули Алиханов переступил порог отдела «Рабочие колонки», он сразу же упрекнул меня, что я не дождался его.

— И вообще ты ведешь себя странно. Нет чтобы сразу же прийти в газету!

Я снова повторил, что обижен за молчание редакции в ответ на мои письма.

— Ну что ты заладил: забыли да забыли!.. Во-первых, редактора нет в Баку уже четыре месяца; во-вторых, мог бы из воинской части позвонить по телефону, ведь ты был на Баилове! И почему ты осенью первым делом не пришел в редакцию? Наверно, при твоем высоком росте тебе больше льстило забираться повыше: уж если разговаривать, то обязательно с наркомом, никак не ниже! — Он улыбнулся. — А что ты думаешь делать сейчас?

— Как что? Работать буду.

— Хочешь к нам в редакцию?

— Здешний климат не по мне. Я и в воинской части переболел воспалением легких. Врачи советовали вернуться в горы.

— Снова в Лачин?

— В Лачин или Шушу. С удовольствием пошел бы рядовым учителем в обыкновенную школу.

Мои ответы явно были не по душе Алиханову. Он молчал, а потом промолвил:

— Давай говорить конкретнее. Во-первых, напиши заявление на имя редактора о предоставлении тебе материальной помощи из средств редакции, а с профсоюзной организацией я сам договорюсь, пусть и они раскошелятся. — Я смотрел на Алиханова, а он перечислял, что еще сможет сделать для меня. — Но главное, что я поберег под конец, это то, что большую группу партийных работников посылают на трехмесячные курсы. Может быть, послать и тебя? — Он взял со стола какую-то бумагу и пробежал ее глазами. — Кое-кого можем предложить и мы… Говоришь, в горные районы? Пожалуйста! Куба, Шеки, Шемаха — здесь собкоры уже есть, а вот в Ленкорани, Зуванде, Варкедузе еще нет людей. И должен тебе сказать, что тамошние волости ничем не уступают эйлагам Курдистана.

— Товарищ Алиханов, если с курсами устроится, то я поживу немного в Шуше, а потом поговорим о моей дальнейшей работе.

— Ну и хитрец! Ладно, читай сегодняшние газеты, а я пойду по твоим делам. — Он протянул мне пачку газет и вышел.

Я внимательно читал корреспонденции с мест и вдруг наткнулся на имя Керима Наджафова, моего Керима!.. Он писал, что в Зарыслы до сих пор ничего не сделано для ликвидации неграмотности. И так мне вдруг стало жалко этих добрых людей, которые в тяжелое время помогли мне справиться с нуждой!.. А что я сделал для того, чтобы их детям было легче жить в будущем? Решил, что обязательно выберу время и съезжу в Зарыслы, посмотрю на месте, в чем там причина?

Среди газет я увидел книгу Джалила Мамедкулизаде «Мертвецы». Вот кто настоящий писатель! Перевернул первую страницу и прочел подпись под предисловием — Габиб Джабиев. Оказывается, главный редактор «Коммуниста» написал его, тот самый Габиб Джабиев, который в мой первый приход сюда предлагал работать в «Коммунисте».

В комнату вошел Неймат Басир, который предыдущей ночью дежурил в типографии и поэтому вышел на работу поздно.

— Здравствуй, красноармеец! А где Алиханов?

— Пошел к редактору.

— А разве Джабиев вернулся?

— А куда он уезжал?

— За границу, на шесть месяцев, а прошло всего четыре.

— А кто его замещал?

— Лучше тебе об этом не знать.

— Отчего?

— Пустой человек!

— Почему же ему поручили?

— Слушай, вопросы будешь задавать дома!

В комнату вошел Алиханов, и мы умолкли. А Неймат Басир уткнулся в почту рабкоров. От меня не укрылось, что он чем-то расстроен, но старается не показывать это.

— Частично дела твои улажены. Вот… семьдесят рублей! Взял их для тебя в кассе в долг, а тридцать выдали из редакционного фонда. Если и профсоюз подкинет пятьдесят рублей, то, как говорится, сироте нечего горевать!

Он позвал из соседней комнаты Акифа Кязимова.

— Выручи! Видишь, Будаг вернулся из армии? Поговори с профсоюзным начальством об оказании ему материальной помощи. Там можно справиться только с твоим красноречием!

Акиф, словно проснувшись только что, спросил:

— Мамедкули, а какая ему нужна помощь?

— Денежная, разумеется, и притом чем больше, тем лучше.

— Сколько, например?

— Самое минимальное — пятьдесят рублей, а если сможешь у них выпросить больше, заслуги твои будут оценены по достоинству! — Потом Алиханов повернулся ко мне: — Иди с ним и не спускай с него глаз! А по дороге не забудь заглянуть в бухгалтерию, чтобы получить в кассе сто рублей.

Акиф привел меня в свою комнату и усадил на стул.

— Сиди здесь, я сейчас вернусь!

И действительно, он вернулся очень скоро улыбающийся и довольный.

— Сегодня какой день?

— Четверг.

— Сегодня счастливый день! Куда ни ткнешься — всюду есть деньги для тебя! Кроме ссуды из профсоюзной кассы я нашел и другие прибыли!

— Какие прибыли?

— Причитающиеся уездному корреспонденту! Оказывается, вернулся с лачинской почты за ненахождением адресата, то есть тебя, гонорар, посланный тебе. Иди в бухгалтерию и получай кучу денег, а потом с заявлением шагай смело к председателю местного комитета профсоюзов. Завтра и от них получишь пособие.

Сообщение Акифа натолкнуло меня на мысль пойти, в журнал «Молла Насреддин» и получить гонорар и там (ведь и туда я писал!).

После бухгалтерии «Коммуниста» отправился на Старую Почтовую, где на втором этаже небольшого дома на одной половине помещалась редакция журнала, а на другой жил главный редактор Джалил Мамедкулизаде (с семьей).

Я вошел в прихожую; дверь в одну из комнат была открыта, и я увидел, что за столами сидят какие-то люди. Значит, редакция здесь. Я неслышно переступил порог и огляделся. За одним из столов сидел бритоголовый человек в очках и что-то писал, за другим столом, стоявшим в углу, что-то делала светловолосая женщина.

Я нерешительно поздоровался. Бритоголовый посмотрел на меня, и я узнал поэта Али Назми, старейшего сотрудника журнала «Молла Насреддин».

— Как самочувствие, братец? — спросил он меня так, как спрашивал каждого приходившего в редакцию журнала.

Я сказал о цели прихода, кто я и откуда.

Но как я понял в ту же минуту, он не слышал, а смотрел будто сквозь меня. Потом наклонился над рукописью и стал быстро писать. Я молча стоял рядом, ожидая, когда он все-таки обратит на меня внимание.

А он поставил точку и откинулся на спинку стула.

— Так что ты говоришь, братец?

Я снова повторил все, что объяснял только что. Он внимательно и чуть удивленно выслушал меня и неопределенно проговорил:

— Так-так…

— Кроме того, я бы хотел повидать главного редактора.

И тут он оживился:

— Маруся, Мирза дома?

Я порадовался тому, как Али Назми говорит уважительно о Джалиле Мамедкулизаде, называя его «Мирзой», учителем, а ведь и сам Али Назми был почтенного возраста, и многие поэты тоже называли его «Мирзой».

Маруся утвердительно кивнула головой и поднялась из-за стола, чтобы проводить меня.

Еще в Вюгарлы, когда я только научился читать, я много слышал о Джалиле Мамедкулизаде, авторе «Мертвецов», «Почтового ящика», «Мастера Зейнала», «Книги моей матери». Его не зря называли Молла Насреддином!.. Лучше книг я после не читал!

Больше трех десятилетий он вел борьбу за просвещение и счастье своего народа, придавая делу, которым занимался, величайшее значение. Вместе с друзьями-единомышленниками издавал журнал, в котором страстно обличал невежество, ханжество, казнокрадство, религиозное суеверие. Он осмеливался в годы царизма на страницах своего журнала высмеивать даже пороки самодержавия, самого царя!..

Я никогда не видел Джалила Мамедкулизаде, но дважды посылал сюда свои фельетоны.

Не без робости вошел я за Марусей в квартиру Мамедкулизаде. Услышав скрип двери, немолодой уже человек с очень широким лбом с залысинами на висках, с густыми пышными бровями посмотрел на меня темными внимательными глазами.

— Здравствуй, сынок! — Он показал мне на кресло, стоявшее рядом с его столом. — Ты откуда?

Я, ощущая неловкость, не садился.

— Из Курдистана.

Он улыбнулся:

— Из Курдистана… Из какого же ты Курдистана, сынок?

— Из Лачина.

— Садись, садись… К сожалению, ты не понял моего вопроса, когда я спросил, из какого ты Курдистана. Есть иракский Курдистан, иранский Курдистан, армянский и турецкий. И еще один Курдистан создан у нас в Азербайджане… Ты, я полагаю, из азербайджанского?

— Да.

— Вот ты-то мне и нужен!.. Своими ногами ко мне пожаловал! Мне говорили, что Курдистан теперь прибежище для беков, там они кишмя кишат, а под крылышками у них прячутся купцы и сеиды! Верно?

Я улыбнулся и только решился сказать, что с беками разделались во время «второй революции», как он продолжил:

— И еще говорят, что эти беки по-прежнему не дают житья беднейшим курдам. Верно?

— Не так-то просто справиться с курдами, — заерзал я на стуле.

— В Курдистан приезжала правительственная комиссия, чтобы разобраться в том, что там происходит. Сделала она что-нибудь или испугалась проклятий сеидов и пророка?

— Я не слышал ничего о комиссии…

А он о своем:

— Если поверить тому, что говорят, то в Курдистане теперь волки и овцы ходят парами, и те сыты, и эти целы. Да, доверчивые овцы щиплют травку, а велеречивые волки одну за одной режут глупых овец. Ну что ж, волки должны заниматься своими волчьими делами, на то у них острые зубы!

Я робко возразил, что прошли те времена, когда случалось такое.

— Разве? Ты, братец, наверно, живешь в очень отдаленном селении и ни о чем не знаешь.

— Нет, я все время жил в уездном центре.

— И чем ты там занимался?

— Заведовал отделом политического просвещения.

— И ты ничего не знаешь о тамошних безобразиях? О снятых с работы ни за что ни про что? Мобилизованных в армию в отместку?!

И тут я не сдержался:

— Мирза, как раз я есть тот человек, которого в отместку за неустанную борьбу с беками мобилизовали в армию! Только вчера меня отчислили из ее рядов.

Он удивленно глянул на меня из-под густых, нависших над глазами бровей и улыбнулся, поглаживая пальцами усы.

— Ты же был в армии, а не в тюрьме. Или ты не переписывался со своими друзьями? Они должны были написать тебе о комиссии, которая раскрыла массу безобразий!

— А что? — Но ответ мой был, как я почувствовал, невпопад. — Кто боится волков, тот не держит баранов!

— Ишь ты какой! Действительно, пережитки старого все еще сильны, но не следует сидеть сложа руки!

— А я и не сидел!

— Ты с какой целью пришел сюда?

Не успел я ответить, как в комнату вошел Али Назми. Услышав вопрос Джалила Мамедкулизаде, он вмешался в разговор:

— Мирза! Будаг Зангезурлы активный корреспондент не только нашего журнала, но и газеты «Коммунист». Он еще не получал у нас гонорара.

— Ну, так бы и говорил! — Джалил Мамедкулизаде с укоризной смотрел на меня. — И советую тебе всегда обходиться без адвокатов!

Мои щеки пылали, от стыда я вспотел, а Джалил Мамедкулизаде о чем-то шутил с Али Назми. Им было не до меня. Потом Мамедкулизаде написал что-то на листке бумаги и протянул мне:

— Передашь Марусе, когда будешь уходить, она усладит медом твои уста.

Я поднялся и пожал протянутую мне руку.

— Если ты пробовал свою силу, то считай, что победил меня. Пребывание в армии вдохнуло в тебя такую мощь, что чуть мою руку не смял!

— Простите!..

— Советую употребить избыток сил на борьбу за наши идеи. К тому же и корреспонденту нужны силы, чтобы писать правду!

От волнения я покраснел и так смутился, что забыл передать Марусе записку. Очнулся я только на улице. Снова поднялся на второй этаж, но в первой комнате никого не оказалось. Зато с жилой половины доносился голос Джалила Мамедкулизаде. После очередной фразы раздавался взрыв хохота. Я не решился открыть дверь. Вспомнил, как говорили, что главный редактор часто читает сотрудникам «Молла Насреддина» свои рассказы. Наверно, и сейчас происходило подобное. А может, подумал, они надо мной смеются?

Постояв минуту в нерешительности, повернулся и бесшумно закрыл за собой дверь.

ДА ЗДРАВСТВУЮТ ВЕРНЫЕ ДРУЗЬЯ!

Наверно, нет в Азербайджане места лучше, чем Шуша! Чистейший горный воздух здесь, целебные воды источников, мягкий климат способны поставить на ноги умирающего.

Я выбрал для короткого отдыха, который неожиданно выдался у меня, Шушу — здесь у меня были друзья, здесь прошла часть моей жизни. И не только отдых гнал меня сюда: хотелось присмотреться к здешней жизни в поисках новых материалов для моих сочинений — рассказов или очерков.

Нежданной радостью явилась весть о том, что Мансур Рустамзаде тоже решил провести отпуск в Шуше и уже выехал туда. Перед отъездом я послал ему телеграмму. Телеграфировал и Кериму, но он почему-то не встретил меня, зато доктор был первым, кого я увидел, когда фаэтон, привезший меня из Евлаха, подкатил к караван-сараю у Шайтан-базара. Его улыбающееся лицо дышало спокойствием.

Доктор поставил непременным условием, чтобы я остановился в доме его матери. Я отнекивался, но не очень…

Мансур Рустамзаде привез меня к небольшому двухэтажному дому и объяснил, что вместе с матерью — тетушкой Бильгеис в доме живет и сестра Сакина с четырьмя детьми (сестра Мансура недавно овдовела).

Предупрежденные о моем приезде, женщины приветливо встретили меня, привели к расстеленной в саду скатерти, на которой были расставлены вазочки с вареньем и медом, а большая кружка — до краев наполнена густыми сливками.

Тотчас подали чай. На первых порах женщины стеснялись меня и поэтому скоро с детьми скрылись в доме, оставив нас с Мансуром наедине. После первого же стакана чая он закурил и начал рассказывать мне о том, что пережил за это время. Он старался выговориться, словно давно ни с кем не говорил. Рассказал о лачинских новостях. Джабир пока заведует уездными профсоюзами, но со дня на день ждут его назначения руководителем строительства курорта в Курдистанском уезде. Оказывается, за то время, пока я был в армии, Рахмана Аскерли назначили членом Верховного суда в Баку. Его по сей день замещает председатель уездного исполкома Рахмат Джумазаде.

— Он так прибрал всех к рукам, что никто не смеет пикнуть. — В голосе Рустамзаде звучало восхищение, несколько удивившее меня.

— А как он относится к нашим?

— Как к кому…

— Ну, например, к Нури?

— Нури вернули на прежнюю работу.

— А Тахмаз Текджезаде?

— Единственно, кто не нравится Рахмату Джумазаде, — Тахмаз. Не любит он его.

— Почему?

— Приедешь в Лачин — сам узнаешь, — уклонился он от ответа. — А может быть, тебе расскажет Нури. Он послезавтра приедет сюда в отпуск. Ты лучше расскажи о себе. Как твое здоровье?

— Моя последняя болезнь так меня напугала, что я уже подумывал: не прощаюсь ли с жизнью? Эти частые воспаления легких!.. Врачи в лазарете говорили, что я должен укреплять легкие, не то худо будет. А теперь я радуюсь и тому, что жив остался.

— Твоим здоровьем теперь займусь я! Надо что-то придумать, чтобы никаких рецидивов болезни впредь не было. Сейчас в Шуше много врачей: приехали на отдых, есть из Баку. Кстати, я вчера видел специалиста по легочным заболеваниям, постараемся попасть к нему на консультацию.

Мне отвели комнату, и Мансур проводил меня спать.

Когда я проснулся на следующий день, время приближалось к полудню. Рустамзаде дома не было, а из кухни доносились голоса женщин, готовивших обед. Около меня на табуретке стояла кружка со сливками и на тарелке благоухал горячий чурек.

Я встал, умылся, позавтракал. Тут пришел Мансур, который развил бурную деятельность, чтобы поправить мое здоровье.

Я еще не был голоден, но он заставил меня плотно пообедать и вывел, точно маленького, прогуляться по Джыдыр дюзю. Я вспомнил дни, проведенные здесь, в моих ушах звучали голоса знакомых мне людей: Дарьякамаллы, Гюльджахан, Гюльбешекер, Имрана… И голоса моих, увы, рано ушедших родных.

Шуша, окруженная со всех сторон горами и густыми лесами, была отсюда особенно хорошо видна.

— Скажи, Будаг, а чем ты собираешься заняться, когда подлечишь легкие?

— Сказать откровенно, больше всего мне хочется быть учителем в начальной школе в одном из горных сел. Летом приезжал бы на курсы повышения квалификации, а заодно готовился бы к поступлению в университет.

— Прекрасная идея! Надо будет переговорить с Нури, когда он приедет.

— Салам алейкум, братец Будаг! — услышал я и оглянулся.

Рядом с нами стоял зять Керима, муж его старшей сестры. Мою протянутую руку он стиснул так, что я чуть не охнул. А Рустамзаде только сказал:

— Ну и силища! Аллах не обидел его ни ростом, ни телосложением!

Пока я безуспешно пытался вспомнить, как зовут зятя Керима, он застенчиво улыбался. Рустамзаде не знал Керима: я еще не успел о нем рассказать.

На мои расспросы о семье, детях и Кериме зять его отвечал обстоятельно:

— Керим неделю назад взял отпуск и приехал отдохнуть в Зарыслы, — сказал он, а потом добавил, что все ждут, когда я приеду к ним в гости.

— А у Керима кто, дочь или сын?

Он вздохнул, ничего не ответив; на его лице была видна растерянность. Я ничего не понимал, а он только вздыхал и многозначительно поглядывал на меня. «Беспокойство какое или робеет?» — подумал я. А возможно, это происходило от его излишней скромности: неловко (не принято у нас) говорить о семейных делах при чужом человеке.

— Передай Кериму привет и попроси, чтобы нашел возможность приехать сюда повидаться со мной. А еще скажи, что я очень скучал без него!

Глядя себе под ноги, зять Керима словно хотел пробуравить землю острым носком своего чарыха, вздыхал и недовольно хмурился.

— Клянусь твоей жизнью, Будаг, — вдруг с решимостью выпалил он, — если ты сегодня же не поедешь со мной в Зарыслы, никто из нас больше никогда не посмотрит в твою сторону и имени твоего не произнесет.

Все это время Мансур стоял молча. А услышав упреки старшего зятя Керима, почему-то насупился.

— Хочешь увидеть брата, что ж, поезжай. — В его голосе звучала обида. — Увидишь его сестер и их детей. Уезжать — дело гостя, а провожать и встречать — дело хозяина…

Как только Рустамзаде сказал это, родственник Керима тут же заспешил вниз по улице. Я окликнул его:

— Ты куда?

— В караван-сарай за фаэтоном! Разве не едем?!

Рустамзаде рассмеялся от неожиданной прыти этого молчаливого человека, но я чувствовал, что обида его не прошла: мол, приехал ко мне, а уезжаешь гостить к другому!..

— Я согласен поехать в Зарыслы, Мансур, только при одном условии: во-первых, перестань курить и спрячь папиросы! И поедем мы вместе с тобой! Только так!.. Знаешь, какие в Зарыслы леса? Я уже не говорю о меде и сливках!

Рустамзаде недолго колебался. Мы договорились выехать завтра утром. А ночью нам троим (оставили ночевать зятя Керима) постелили в одной комнате в доме Рустамзаде, и мы спали под стегаными одеялами, пахнущими почему-то полевыми цветами.

Утром, напившись чаю, мы двинулись в путь. Фаэтон не спеша вез нас по дорогам, с обеих сторон окруженных высокими дубами, платанами и липами.

А вот и Зарыслы…

Селение очень изменилось за то время, пока я не был в нем. Построили несколько новых красивых домов, крытых покрашенной в красный цвет жестью. Осталось совсем немного бедных лачуг, которые топились по-черному: дым выходил наружу через отверстие на крыше.

Мы остановились у дома Керима, построенного для него обоими зятьями, чтобы привязать к селу и заставить навсегда обосноваться здесь.

Для Керима мой приезд был полной неожиданностью. Моя телеграмма до них почему-то не дошла, и Керим к тому же ничего не знал о моей демобилизации.

— Да буду я жертвой твоей, брат! — кинулся он меня обнимать. — Как хорошо, что ты вспомнил о нас и приехал!

Я познакомил двух своих близких друзей и был счастлив. Сестры Керима и их дети окружили нас. Слава аллаху, детей было так много, что трудно пересчитать всех. В большинстве своем — мальчики, краснощекие и крепкие, как только что проклюнувшиеся в лесу грибы.

Нас усадили ужинать, а потом показали приготовленные постели. Единственно, что вызывало мое удивление, — отсутствие жены Керима! Почему она не вышла с нами поздороваться, я никак не мог понять. Мы поднялись на широкую веранду второго этажа, опоясывающую дом. Прохладный ветерок студил лица. Керим ни на шаг не отходил от меня, только все время молчал — то ли от усталости, то ли задумался о чем-то. Я обратил внимание, что одежда на Кериме заношенная, ворот рубашки загрязнился. «Куда смотрит его жена?» — подумал я, но ничего не сказал.

Мансур пошел умываться перед сном. Керим горестно вздохнул.

— Керим, — не выдержал я, — что-то я не вижу твоей жены, где она?

— Ее здесь нет. — Он старался на меня не смотреть.

— У тебя не ладится семейная жизнь, Керим?

— Это разве семья, когда детей нет? — На мой удивленный взгляд он ответил: — Да, нет! Вот так-то.

Вернулся Рустамзаде, и мы замолчали.

На следующее утро зятья Керима повели нас на охоту. Часа через три мы вернулись с несколькими куропатками, из которых сестры тут же начали готовить чихиртму.

— Зятья у тебя молодцы! — восхищался Рустамзаде семьей Керима. — Сестры — красавицы! А о детях боюсь говорить, чтобы не сглазить! Пусть материнское молоко пойдет им впрок! А откуда вы родом?

— Я и сестры с той стороны Аракса, а зятья из Учгардаша.

— А родители где?

— Мать умерла несколько лет назад, а отец женился на другой. Сейчас он снова молодожен и молодой отец: жена родила ему двух мальчиков, только с нами он не поддерживает отношений из-за своей новой жены. Они живут в Учгардаше…

— Не пытались помириться?

— Зачем мириться, мы не ссорились. Не видимся, и все тут!

Тут заговорил старший зять, обращаясь ко мне:

— Ты слышишь, брат? Он так всегда! Пусть лучше приведет сюда свою жену! Попроси его, тебя он послушает!

— Как приведет? Разве она здесь? Не осталась в Шуше?

Керим долгим взглядом смерил старшего зятя с ног до головы, но тот не дрогнул под этим взглядом и снова повторил:

— Брат, прошу тебя, сделай так, чтобы Керим привел жену!

— Но где она? Разве возможно за один день доехать до Шуши и тут же вернуться?

— А зачем ехать в Шушу? Она здесь, в селении.

— Здесь?.. (Ну да, решил я, они в ссоре!..) Керим, как брата прошу, приведи жену! Не медли!

— Сама ушла, — недовольно проворчал Керим, — пусть сама и возвращается!

— Как же она вернется, если ты обидел ее?

— Вот и хорошо! Нечего потакать капризам… — Керим не хотел уступать.

— Может быть, я попрошу ее простить нас? — спросил я.

— Ни за что не позволю, чтобы ты унижался! — решительно возразил Керим.

Горячность Керима поразила меня, и я спросил у зятя:

— Это что, серьезные разногласия или мелочи семейной жизни?

— Клянусь твоим здоровьем, брат, ничего серьезного! Какая-то ерунда! — с жаром произнес он, размахивая руками.

И тогда я твердо сказал Кериму:

— Или сам пойдешь, или мы пойдем за ней!

Теперь, в свою очередь, удивился Керим моей решительности. Он не знал, что сказать и как поступить. Чувствовалось, что он злится на зятя, но при мне сдерживает гнев.

Мансур отошел от нас и с младшим зятем о чем-то оживленно заговорил, чтобы не смущать Керима. Но, как я догадался, и тот и другой следили за нашим спором. Они бросали на нас взгляды, внимательные и настороженные, стараясь, чтобы Керим ничего не увидел.

А старший зять пытался решить больной вопрос именно в моем присутствии и нажимал на меня:

— Если вы действительно братья, а не на словах только, прикажи привести жену, тебе он не сможет отказать!

— Ну, не знаю, может быть, — я подумал, что следует изменить тактику, — Керим только говорит, что мы братья, а на самом деле это пустой звук!..

— Своего отношения к тебе я не менял… Но скажи, разве это дело, чтобы жена во всем верховодила в семье?

— Я скорее соглашусь с твоей гибелью, — тут я был тверд, — чем примирюсь, чтобы твоя жена не считалась с твоими желаниями! Чтобы была мужчиной в твоем доме!

Керим, будто обретя опору в моих словах, прикрикнул на зятя:

— Скажи честно все как есть! Он знает, в чем причина нашей размолвки…

— Честно так честно, вы оба виноваты! И Мюлькджахан, и Керим! В семье если один огонь, то другому надо быть водой. А они оба вспыхивают и горят ярким пламенем, никто не хочет уступить другому. Проклятье шайтану! Влез он в их отношения и расстроил семейный мир!..

— Брат, — обратился я к Кериму, — давай не тяни! Мы обо всем поговорим потом. А сейчас иди за женой!

Керим, пожав плечами, нехотя вышел. А зять продолжал рассказывать, что произошло.

— Детей у них нет. Пошли к врачу, а тот им сказал, что причина в Кериме. И мы тогда посоветовались и решили, чтобы они удочерили нашу младшую девочку, пусть она носит их имя. Керим согласился, а Мюлькджахан ни в какую: «С чего это я должна воспитывать чужого ребенка? Какая мне от этого выгода? Все равно будет считать свою мать матерью!» Керим и взорвался: «Почему дочь моей сестры чужая тебе?» Слово за слово, вот и возникла ссора. «Я, говорит она, уж лучше возьму ребенка из детского дома! Он будет моим!» А Керим вспылил: «Мне не нужна жена, которая не хочет воспитывать ребенка моей сестры, а мечтает о сироте из детского дома!»

— Скажи честно, — перебил я мужа старшей сестры Керима, — Мюлькджахан любит Керима или нет?

— Любит или нет! Да она жить без него не может! Я в жизни не видел, чтобы люди так любили друг друга!

— Как же в таком случае они выносят разлуку? — вмешался Рустамзаде.

— Разлуку? Да никакой разлуки нет! Они видятся каждый день…

— Вот тебе раз! Что-то непохоже это на ссору…

— Первое время мы тоже удивлялись, а потом решили, что это новые правила семейной жизни. Они женились по-новому, без калыма и подношений, значит, и живут по-новому: кто где хочет.

Не успели мы дослушать эту смешную и грустную историю, как появились Мюлькджахан и Керим. Я тепло с ней поздоровался, а Рустамзаде познакомился со строптивой женой Керима. Нам показалось, что мир будет восстановлен в этой семье.

Короче, три дня, проведенные здесь, в Зарыслы, прошли быстро для нас с Мансуром Рустамзаде. Я думаю, что и для Керима с Мюлькджахан и для семей его сестер. Правда, из головы у меня не шла беда молодой семьи. Надо обязательно переговорить со специалистами в Шуше. Может быть, помогут опытные врачи?

ВЕК ЖИВИ — ВЕК УЧИСЬ

Моими главными заботами были: желание всегда чисто и аккуратно одеваться, далее — побольше прочесть хороших книг. И еще: почаще ездить верхом. Все это мне удавалось осуществлять в Шуше. Одежду отдавал в частную стирку и утюжку. В городской библиотеке скоро не осталось книг, которые бы не побывали в моих руках. Заведующий городской библиотекой, старый, почтенный человек, бывший учитель, однажды остановил меня:

— Ты так быстро глотаешь книги, что боюсь, забываешь, о чем читал. Вел бы хоть учет прочитанному! И кое-какие отзывы писал для нас, чтобы их могли прочесть те, кто заинтересуется читанными тобой книгами.

Я пообещал, что так буду делать впредь.

Когда прибыл на отдых Нури, мы ежедневно ходили, на Джыдыр дюзю, чтобы погарцевать в седле. Нури был моложе меня, но завидовал моей ловкости.

Он привез для меня из Лачина направление на курсы учителей, которые проводились Курдистанским отделом народного образования. Меня тут же зачислили, и я с жадностью набросился на учебники.

Азербайджанская литература и язык, как, впрочем, и русский, давались мне с легкостью. Но физика, химия и математика были для меня трудны и забирали почти все мое время. Лишь изредка удавались прогулки с Нури и Мансуром по Джыдыр дюзю, а иногда мы выбирались в Чанах-калу, куда по вечерам постоянно собиралась шушинская молодежь. Здесь в чайхане было всегда многолюдно.

Все бы хорошо, но мысли о Кериме и его жене не давали мне покоя. Я задумывался над тем, как ему помочь. Кроме того, меня беспокоило молчание Джабира. Неужели ему не хотелось хоть на один день вырваться в Шушу, чтобы повидаться со мной?

Нури успокаивал меня тем, что у Джабира сейчас по горло дел на строительстве всесоюзного курорта Истису. Но говорил Нури о Джабире сдержанно, никак не оценивая его поступки и поведение. Я не мог понять этого холода, но старался быть не назойливым, а терпеливым. «Придет время — узнаю, в чем причина их размолвки», — думал я.

А между тем занятия на летних учительских курсах были напряженными. Свыше трехсот учителей, собранных здесь, за короткое время должны были прослушать лекции бакинских профессоров и педагогов.

Незаметно пролетел месяц, и подошел к концу отпуск у Мансура Рустамзаде. Я решил оставаться у них, хотя к зданию, где шли занятия, было ближе от дома Нури. «Нет, переезжать к нему не буду, — решил я. — Как жил у Мансура, так и останусь здесь».

И без моих напоминаний Мансур думал о Кериме, но я все-таки попросил до его отъезда попытаться что-нибудь сделать. Однажды он сказал, что в Шушу приехал знаменитый в этой области специалист. Мы вызвали Керима из Зарыслы, и Рустамзаде повел его на прием к профессору. К нашей радости, профессор успокоил Керима, сказав ему, что его страхи остаться навсегда бездетным необоснованны. Правда, Мансур почему-то отнесся скептически к словам столичной знаменитости. Я проводил Керима к фаэтону, а когда возвращался, внезапно подумал о Мансуре Рустамзаде. До этой минуты я занимался Керимом, Джабиром, своими курсами и никогда не задумывался над тем, почему до сих пор сам Мансур не женат, отчего не сложилась его семейная жизнь? Что, в сущности, я знал о нем? Может быть, беда приключилась не только с Керимом, но и с ним самим? Несчастная любовь? Вообще странно у них: сестра Сакина живет с четырьмя детьми у матери, а не в своем доме. Мансур говорит, что она вдова. Но сама Сакина ни разу себя вдовой не назвала. Может быть, муж бросил семью?

Однажды я встал рано. Тетушка Бильгеис опускала в тендырную яму дрова: сегодня будут свежие чуреки. Сакина хлопотала с завтраком. Я подошел к ней:

— Доброе утро, Сакина-ханум.

Она ответила на мое приветствие и спросила:

— Что ты так рано встал? Может быть, дети расшумелись и разбудили?

— Нет, дети не шумели, меня разбудили думы о них…

— Думы о моих детях?

— Да. — Она ничего не поняла, молча смотрела на меня, а я вдруг добавил: — И еще думал о том, что они растут без отца… Где он, Сакина-ханум?

Она вдруг вздрогнула, и слезы хлынули из ее глаз. Прижала платок к лицу и, всхлипывая, ушла в дом.

Я в растерянности отошел к тендыру, и тут меня встретил недоуменный взгляд тетушки Бильгеис.

— Чем ты так расстроил нашу Сакину? — спросила она.

Я пожал плечами, тоже недоумевая.

— И сам не знаю, отчего она расстроилась, — ответил я. — Просто поинтересовался отцом ее детей… — И умолк.

— Да, — вздохнула Бильгеис, — вот уже пять лет, как он покинул этот мир.

— Извините, тетушка Бильгеис, — рискнул я быть назойливым и переменил неприятный разговор о несчастном муже Сакины, — а почему ваш Мансур не женится?

Бильгеис долго смотрела на высокое пламя в тендыре и молчала. И я не торопил ее. Дрова прогорели, жаркие угли красным светом залили тендырную яму, и она принялась лепить к внутренним горячим стенкам раскатанные лепешки из теста. Закончив, вытерла руки фартуком и сказала:

— Долгая история, сынок… Как говорится, первая стрела его любви попала в камень, и твой друг решил никогда не жениться. Неверной оказалась невеста!..

Что я мог сказать тетушке Бильгеис? Ушел в глубь сада, чтобы там дождаться, пока встанет Мансур.

И когда мы с корзинами отправились по просьбе тетушки Бильгеис на базар, я решил не приставать к нему с расспросами, тем более что лицо у него сегодня было хмурым и не располагало к беседе по душам: к чему тревожить, растравлять старые раны!

Шумный и богатый базар в Шуше! Чего только не привозят сюда продавать! Всякие фрукты, зелень, мед, орехи, сыр, масло, разную живность. Мне кажется, что таких вкусных фруктов, такой сочной зелени, таких мясистых цыплят нигде больше не сыщешь!

Нагруженные покупками, мы подходили к дому, когда услышали блеяние барана и писк цыплят. Кто бы это мог быть? Не успел я подумать, как Мансур впервые в это утро улыбнулся и радостно воскликнул:

— Слышишь? Это твой друг постарался! Жаль, что мне уезжать и не придется отведать шашлык из этого барана! Нет что бы неделю назад прислал эти дары!.. Вот бы покутили!

Подарки действительно привез зять Керима, как нам о том сообщила Сакина, избегая при этом смотреть на меня.

— Ты сказал, что тебе не доведется полакомиться шашлыком, а почему? Ничего не произойдет в Лачине, если ты опоздаешь на два дня! Послезавтра пятница, выедешь в воскресенье утром и как раз подоспеешь к началу работы в понедельник!

Но баран и цыплята — это еще не все, что нам прислали из Зарыслы. Сакина добавила, что на кухне стоят еще два кувшина с маслом и медом. И еще целый казан густых сливок и корзина яиц.

— Ну вот, будет чем праздновать твой отъезд — и на плов, и на шашлык, и на чихиртму хватит! А еще и сливки с медом, пальчики оближешь!

А тут пришел Нури.

— Женись поскорей, теща тебя любить будет! — приветствовал его Мансур. — Видишь, сколько добра привалило? Пировать будем!

Мы сидели в саду, похваливая наши народные обычаи не забывать родных и друзей в дни, когда тебе сообщают приятную весть, чтобы и друг и брат могли разделить с тобой радость, хоть и вдалеке от тебя.

Мансур и Нури сели играть в нарды, а я пошел заниматься. Заданиям не было конца. Я в последнее время с удовольствием решал математические задачи. И получал настоящую радость, когда удавалось найти правильное решение. Я так втянулся, что даже не заметил, как написал изложение по русскому языку, а потом приступил к решению примеров. В такие минуты мне остро хотелось поступить на математический факультет. Я думал о том, что мне повезло в жизни: учусь сам и смогу просвещать других!

Впервые во мне поднялся протест против массы искусных затей, таких, например, как нарды, которые убивают время и интерес к получению знаний. Хотелось встать и подойти к Мансуру и Нури и выбросить вон нарды — доску и шашки, — сколько можно тратить времени на эту бесцельную игру?!

Я глянул в окно и поразился: вдруг на город пал густой туман, за окном ничего не было видно в двух шагах. Ворота, выкрашенные в зеленый цвет, выглядели темно-серыми. Зато отчетливо доходили звуки и голоса людей с Шайтан-базара. Такое возможно только в нашей гористой местности.

Я все больше любил горы, а о Шуше и говорить нечего.

Что за дивный город Шуша!.. Нет, я все более убеждался, что мы не ценим благодатного этого края, где сочетание чистого горного воздуха и целебной воды делают его курортом в прямом смысле. Как убедить власти в том, чтобы все общественные здания здесь превратить в санатории и дома отдыха? Как привлечь внимание к этой проблеме всех, от кого зависит ее решение?

Я не привык просто мечтать — я считал, что надо что-то немедленно предпринять. Отложив в сторону тетради, я придвинул лист бумаги и начал писать статью в газету «Новая, мысль», думая с помощью прессы обратиться ко всем читателям и руководителям нашей республики об оказании содействия в превращении Шуши во всесоюзный курорт.

НОВЫЕ БОИ

Рустамзаде уехал в Лачин, успев еще раз показать Керима профессору. И Мюлькджахан повели, — к счастью, в Шушу приехала женщина-врач, и она назначила Мюлькджахан курс лечения.

И снова потекли дни, наполненные учебой. Однажды во время прогулки по Джыдыр дюзю я нос к носу столкнулся с Имраном. Он рассказал мне новости, касающиеся людей, некогда тесно связанных с нами: Вели-бека арестовали в Баку, припомнив ему убийство, совершенное с помощью наемных убийц в годы мусавата. Джевдана-ханум влачит дни где-то в глухой деревне. Дарьякамаллы счастливо и благополучно живет с Мехмандар-беком, а у Гюльджахан два сына и три дочери, но семейная жизнь с Кербелаи Аждаром у нее не ладится. Несмотря на боязнь остаться одной с кучей детей, она, кажется, собирается разводиться с ним.

Когда я спросил Имрана о его собственных делах, он с гордостью заявил, что у них с Гюльбешекер растут два замечательных сына.

Прощаясь с Имраном, я думал о том, что следует навестить Дарьякамаллы и Мехмандар-бека. Именно Мехмандар-бек первый приобщил меня к театру, первый дал совет пойти в семинарию.

К сожалению, планы свои я не осуществил: слишком много приходилось заниматься!

Вскоре вслед за Рустамзаде в Лачин уехал Нури. Я продолжал жить в семье доктора. Сколько раз я благословлял руки Сакины и тетушки Бильгеис!.. Размеренная, спокойная жизнь, вкусная еда делали свое доброе дело: к концу лета я почувствовал себя крепким и здоровым, чего не ощущал никогда прежде. Я привязался к семье Мансура всей душой.

Учительские курсы закончили работу. Вся намеченная программа выполнена. Учителя, занимавшиеся на курсах, разъезжались по своим школам. Распрощался и я с добрыми хозяйками тепло и поблагодарил их за гостеприимство.

Фаэтон, в котором я возвращался в Лачин, двинулся в путь. Лил проливной дождь. Дороги размыло, и мы только поздним вечером прибыли в Лачин. Я попросил фаэтонщика довезти меня до квартиры Рустамзаде.

Мансур радостно встретил меня. Я вручил ему посылку от матери. До позднего часа сидели с ним за чаем и рассказывали о новостях.

Мне показалось, что Мансур озабочен чем-то. Когда рассказывал ему о Шуше и шушинцах, он оживился, заулыбался, а потом снова помрачнел.

— В чем дело? Что у вас здесь происходит?

Рустамзаде долго молчал.

— Со временем ты сам все узнаешь. И сможешь оценить, кто прав, а кто виноват, — сказал он наконец. — Я не хочу оказывать на тебя влияния!

Из этих слов я заключил, что в городе снова идет какая-то борьба.

Неужели мои друзья, люди честные и принципиальные, оказались в противоположных лагерях? Кто из них прав? С кем буду я?.. Как говорится, с одного барана двух шкур не дерут. Посмотрим!..

Рустамзаде предложил мне остановиться у него, я согласился. Утром он ушел в больницу, а я направился на прием к председателю Курдистанского исполкома Рахмату Джумазаде.

Беки покинули Курдистанский уезд. Здесь уже не было Омара Бекирова, который пытался шантажировать честных людей. Был положен конец козням Мусы Зюльджанахова.

Но остались, очевидно, в норах мыши, которые прогрызали дыры в мешках с отборным зерном.

Из рассказов Рустамзаде и Нури я уже составил себе некоторое представление, о человеке, с которым встречался впервые. Он говорил, что поставил себе цель, к которой стремится неуклонно, — в краткие сроки выполнить наказы делегатов уездного съезда Советов, добиться средств на строительство новых фабрик, санаториев, прокладку новых дорог к труднодоступным селениям. Сам он много работает и не дает отлынивать другим, не считаясь с должностью и положением тех, кого критикует. Что ж, качества, достойные руководителя.

Рахмат Джумазаде принял меня в хорошо знакомом мне кабинете, где некогда Сардар Каргабазарлы поучал забыть навсегда писание критических статей и фельетонов.

Приветливо улыбаясь, Джумазаде пожал мне руку.

— Так это ты и есть организатор «второй революции»? — В его голосе было больше добродушия, чем иронии. — Пойдешь работать на свое старое место — в Политпросвет?

Я ответил, что несколько дней назад закончил учительские курсы и хотел бы быть учителем в начальной школе.

Он посерьезнел, цепкий взгляд его, казалось, не отпускал меня:

— Нам и здесь ох как необходимы знающие люди. А у тебя есть опыт работы в партийных органах!

Я молчал.

— Ты знаешь Аяза Сазагова?

— Того, кто работал в лекторской группе?

— Да. Сейчас он заведует отделом агитации и пропаганды. Видишь ли, в чем дело… Когда Рахман Аскерли уезжал отсюда в Баку, он рекомендовал Аяза Сазагова на свое место. Но в Центральном Комитете эту кандидатуру не утвердили. Когда на этот пост рекомендовали меня, Сазагов начал против меня интриговать, собирая вокруг себя всех недовольных и обиженных в разное время и по разным поводам. В городе сложилась нездоровая обстановка. К Сазагову примкнули даже хорошие работники. Именно поэтому нам важен каждый человек, обладающий здравым смыслом и могущий правильно оценить обстановку, не боящийся говорить правду в глаза.

Чем дольше я слушал Рахмата Джумазаде, тем больше он нравился мне. Этот живой и энергичный человек с заметной сединой в черных волосах вызывал симпатию своей объективностью и откровенным желанием показать все так, как есть. Я внимательно слушал его. Так вот в чем дело!.. Этот Сазагов, вздорный человек, злой и раздражительный, вздумал занять секретарский пост и копает яму под Рахмата Джумазаде: беспрестанно посылает кляузные письма в вышестоящие организации, пытаясь опорочить секретаря укома, — в Баку, Тифлис, Москву!..

Я вспомнил, как Нури говорил, что Рахмат Джумазаде, коммунист с девятнадцатого года, был комиссаром по труду Азербайджанского Совнаркома. До революции был рабочим кедабекских медных рудников и тавусского цементного завода.

Если до разговора с Джумазаде мне не хотелось оставаться в Лачине, то теперь и подавно. Я всецело стал на его сторону, но участвовать в борьбе с интригами и кляузами я, признаться, устал…

— Большое спасибо за доверие, товарищ Джумазаде, но, работая учителем, я делал бы не менее важное и полезное дело, — сказал я.

Джумазаде нахмурился.

— Не будем оценивать важность того или иного дела. Ты хорошо работал в Политпросвете, это всеобщее мнение, и я буду рад, если ты вернешься на прежнее место. Двух истин, взаимоисключающих друг друга, не бывает. Со временем ты найдешь ее!

— Скажу откровенно, товарищ Джумазаде, если я еще хоть год поработаю в Политпросвете, то превращусь в технического исполнителя чьих-то поручений.

— Почему?

— Все настолько просто, что я без труда смогу делать эту работу, а я хочу освоить новое для себя дело, в котором есть возможности найти новые пути и новые методы. Такие вещи понимаешь не сразу. Когда я окончил партшколу в Баку, мне казалось, что я достиг многого и дальше учиться не стоит. А с годами почувствовал, что мои знания недостаточны и поверхностны.

— Как же ты собираешься преподавать в школе, если говоришь, что знаешь недостаточно?..

— Справедливо. Но я каждое лето буду заниматься в отпускное время на курсах повышения квалификации и подготовлюсь для поступления в университет. Честно говоря, я прекрасно понимаю, что, работая учителем, волей-неволей вынужден буду постоянно повышать свой уровень, потому что будет расти уровень учеников. В Политпросвете мне всегда казалось, что с лихвой хватает тех зачатков знаний, которые у меня есть. Нет, товарищ Джумазаде, я обязан учиться дальше!

— Так ведь тебя никто не отговаривает! В конце концов, партийному работнику тоже необходимо высшее образование.

— А годы идут, товарищ Джумазаде.

— Мне нравится, как ты рассуждаешь, Будаг Деде-киши оглы. — Рахмат Джумазаде внимательно посмотрел на меня. — В тебе чувствуется целеустремленность. В твоих рассуждениях видна логика. Ты меня почти переубедил. Сейчас я тебе ничего не обещаю, надо подумать. — Он встал и протянул мне руку. — Встретимся дня через два… Я дам тебе знать. Кстати, а где ты живешь?

— У Рустамзаде.

— Хороший человек. Беспартийный, но может быть примером для многих коммунистов… Что же, со временем и тебе дадим квартиру.

Я поблагодарил и вышел.

Надеясь, что Рустамзаде уже вернулся из больницы, куда он ушел утром, я зашел в его кабинет, в отдел здравоохранения исполкома. Мне сказали, что доктор еще не вернулся, и я сел к его столу, чтобы посмотреть свежие газеты. Вдруг в комнату вошел Сахиб Карабаглы. Видимо, он не ожидал встретить меня в своем бывшем кабинете. В первое мгновение на лице его отразилась растерянность, но очень скоро он овладел собой и, широко улыбнувшись, поздоровался.

— А я и не знал, что ты вернулся, Будаг!

Скорее по въевшейся привычке, чем даже из простой вежливости, я спросил:

— Как дела?

Карабаглы, суетясь и поглядывая все время на дверь, начал говорить, как он счастлив и доволен, что его освободили от административной работы. Мол, он мечтает заняться медициной, но, к сожалению, и на новом месте, в больнице, он руководит, увы, хозяйственными вопросами.

— Ушел бы, — с иронией заметил я.

— Разве я могу уйти?! — воскликнул он. — Меня не отпустят.

— Когда ты заведовал этим отделом, ты, наверно, тоже так говорил. А между тем совершил множество ошибок и принес достаточно вреда, — грубо оборвал я его. — Добрую славу легко потерять, а от дурной трудно избавиться!

Сахибу стало ясно, что во мне он не найдет сочувствующего. Сославшись, что его ждут, он убежал. Я подумал, что он рыл могилу Мансуру, а сам же в нее и угодил.

В кабинет вошел Рустамзаде. Я рассказал о своей беседе с Сахибом Карабаглы.

— Каждая трава на своем корне растет, — сказал он, усмехаясь. — И этот тоже из отряда Сазагова.

Мы не успели перемолвиться парой фраз, как в комнату заглянул Тахмаз. Он заулыбался и обнял меня с большой сердечностью. Мансур молчал.

— Когда отряд теряет предводителя, начинаются разброд и шатания в его рядах, — горько пошутил Тахмаз Текджезаде. — После твоего отъезда мы именно в таком положении.

Рустамзаде еле заметно усмехнулся, но острый взгляд прокурора заметил это. Текджезаде покачал головой:

— Я не умею долго держать обиду в сердце, доктор! И не желаю ссоры друзей. Запомните это!

Но Рустамзаде словно ничего не слышал. Тогда Тахмаз обратился ко мне:

— Где ты остановился?

— У Рустамзаде.

— Где собираешься работать?

— Хочу поехать в сельскую школу учителем.

— Ты всего нужнее здесь, Будаг! Давай встретимся и поговорим! А сейчас, к сожалению, я вынужден спешить. — И он ушел.

Рустамзаде насмешливо смотрел ему вслед.

— Такой умный и проницательный человек поддался уговорам ничтожного Сазагова.

— Но у того, наверно, есть какие-то веские аргументы, если Тахмаза удалось убедить! — воскликнул я.

— Им, видите ли, не нравится категоричность отношений Рахмата Джумазаде к людям: мол, судит обо всех только с точки зрения полезности делу, не заглядывая в душу человека.

— Только человек, который несет груз, чувствует его вес.

— Правильно, но им кажется, что Сазагов вполне сможет справиться с работой секретаря укома; они забывают о его собственных недостатках: злобности, мании величия. Это он сейчас такой, когда заинтересован в их помощи. Он добр с ними, я бы даже сказал — заискивает перед ними, и они поддались на его удочку…

Я не успел ответить, потому что зазвонил телефон, висевший на стене. Рустамзаде снял трубку и тотчас протянул ее мне. Я сразу узнал голос Джабира. Во мне зашевелилась неосознанная обида, но Джабир сразу же попросил у меня прощения за то, что не навестил меня в Шуше, и стал договариваться со мной о встрече. Мы условились увидеться в обеденный перерыв.

Я закончил говорить по телефону и повесил трубку, а Мансур встал, подошел к двери и запер ее на ключ.

— Знаешь, Будаг, я тоже думаю, что тебе не следует покидать Лачин. Кто, кроме тебя, способен урезонить таких людей, как Тахмаз и Джабир?! Если уж тебе так хочется учительствовать, возьми полставки в городской школе и не отказывайся от того, что тебе предложил Рахмат Джумазаде.

— Мансур, если говорить честно, то я всю свою жизнь мечтал стать учителем. А после шушинских курсов мне это просто необходимо. Если я возьму полставки в школе и займу должность заведующего Политпросветом, то и там и здесь дело буду делать наполовину. Нельзя работать в школе вполсилы! От этого зависит наше будущее — каков учитель, таковы и ученики!

— Вот за это я тебя люблю, Будаг! Люблю и уважаю! Если бы все наши люди думали и поступали так!.. Ведь именно к этому и стремится Рахмат Джумазаде. А некоторые, забыв о долге перед собственной совестью, стремятся к карьере вопреки сознанию, что не смогут принести на своем месте пользу народу.

* * *

В столовой во время обеда мы встретились с Джабиром. После обеда он затащил меня на квартиру — в комнату, которую мы в прошлые дни делили с ним.

— Твоя постель так и стоит в комнате в ожидании тебя, Будаг!

Я улыбнулся:

— Не могу обидеть Рустамзаде.

— А что особенного в твоем Рустамзаде? Наверно, только то, что он рабски верен Рахмату Джумазаде!

— Уважать председателя исполкома — долг человека, который работает рядом с ним!

— Угождение не уважение!

— Позволь тебе не поверить. Я лучше знаю Мансура. Он независимый человек, всегда сохраняющий чувство собственного достоинства!

— Ты заблуждаешься!

— У тебя есть доказательства обратного?

— Сколько душе угодно!

— Хотя бы одно!

— Он выполняет любые приказания Джумазаде!

— Но они приносят пользу здравоохранению уезда. Ты не можешь отрицать этого.

Не обращая внимания на мои последние, слова, Джабир развивал свою мысль:

— Рахмат Джумазаде приехал сюда, хлебнув уже славы комиссара по труду, все смотрели ему в рот, что он изречет. И он думал, что и в Курдистане все будут ловить каждое его слово. А здесь именно Курдистан! Каждый себе цену знает! Понимаешь, он совсем не прислушивается к тому, что ему говорят подчиненные.

— Ты, наверно, хочешь сказать, в чем ему перечат подчиненные?

— А хотя бы и так!

— Джабир! А почему бы тебе не кричать, отчего сам в первую очередь глохнешь, а спокойно посоветоваться с Рахматом Джумазаде? Скажи откровенно, что плохого сделал Джумазаде лично тебе? Какие у тебя лично требования к нему? Против чего ты возражаешь?

— Лично мне он ничего плохого не сделал. Но какое это имеет значение? Ведь и тебе лично ничего плохого не сделали беки, против которых ты так решительно воевал! — Джабир удивленно смотрел на меня.

— Ну нет! Я от них столько натерпелся!..

— Не от всех же?

— Ты забыл, Джабир, что борьба с беками означала в Курдистане классовую борьбу! Здесь не было, как в других уездах, жестокой гражданской войны, и слава аллаху, что не было, но проводить политику партии мы, коммунисты, были обязаны. А вот почему вы теперь ведете «гражданскую войну» с председателем исполкома, мне не совсем понятно!

— Ты забываешь, Будаг, что он взял еще на себя функции секретаря укома партии!

— Не взял, а, судя по всему, Центральный Комитет сам поручил ему исполнять их.

— Пусть от какой-нибудь должности откажется!

— Вот ты и выдал себя! Вас волнует больше всего то, что он занимает две должности, а Сазагов хочет одну из них урвать для себя! Но вы с Тахмазом отчего так волнуетесь? Что вам нужно от Джумазаде?

— Ничего! По-твоему, мы должны идти на поклон к Рахмату Джумазаде? — сердито бросил Джабир. — Не дождется он этого! — Я молчал. Джабир неправильно истолковал мое молчание. — Знаешь, Будаг, пойдем сейчас же к Аязу Сазагову, поговори с ним сам! Ты вовремя приехал! Мы должны поднять такой шум, чтоб его услышали и в Баку, и в Москве!

— Не слышал, говорят, люди маленького роста больше других мечтают о власти?..

— Да, кстати, Аяз крепко обижен на тебя.

— А причина?

— Не повидавшись с ним, ты пошел к Рахмату Джумазаде.

— Личных дел у меня к нему нет, если я нужен буду ему по служебным, пусть вызовет меня сам.

Джабир оценивающим взглядом смерил меня с ног до головы.

— Нет, Будаг, ты не тот человек, каким был семь-восемь месяцев назад.

Мне было обидно слышать это от Джабира, тем более что он не поинтересовался, как сложилась моя собственная жизнь за то время, как прервана была наша переписка. Ничего не спросил и о занятиях в Шуше. Но не об этом я сказал Джабиру:

— Ошибаешься, Джабир. Я все тот же. Только за это время научился отличать целесообразное от бессмысленного и вредного, не ослу же судить, что за плод хурма?!

— Ослу хоть уши подрежь, все равно газелью не станет! — зло отпарировал Джабир.

— А что думает по этому поводу Нури? — спросил я миролюбиво, не обращая внимания на горячность Джабира.

— Нури стоит на той же точке зрения, что и ты, — поморщился Джабир.

— Слава аллаху! Теперь я понимаю, отчего в своих письмах вы не писали друг о друге! А я-то ломал голову! Нет, решено! Здесь я не останусь! Хоть мне и предложили вернуться на свое старое место, а поеду учителем в сельскую школу.

— Ты рубишь дерево под корень!

— Поеду в Кубатлы! Там хорошая школа! Не пропадать же знаниям, которые я получил на учительских курсах в Шуше?

— Молодец! Хвалю за усердие! А кто будет бороться в уезде за справедливость и правду?!

— За правду можно бороться и другими способами: учить детей правде! Знаешь, Джабир, — сказал я вдруг, устав от этого бессмысленного спора. — Пойду-ка я спать…

Джабир еще раз попытался уговорить меня пойти к Сазагову, но я был неумолим.

Утром меня вызвали в отдел пропаганды и агитации, которым заведовал Сазагов. Но когда я пришел в уком, Сазагова в кабинете не оказалось. Его вызвали к Рахмату Джумазаде. Я сел в ожидании. Телефон на столе у Сазагова разрывался. «Наверно, трезвонит кто-то из его приспешников», — подумал я.

Войдя в комнату быстрыми шагами, Сазагов холодно поздоровался со мной.

— Жаль, что все наши труды пропали даром, — сказал он, опустившись в кресло.

— Не совсем понимаю, о чем вы говорите, товарищ Сазагов.

— Я говорю о борьбе с беками!

— Оказывается, вы тоже с ними боролись? — удивился я.

— Методы борьбы бывают неоднозначны.

— Возможно. Только я не улавливаю связи в вашем разговоре… Если говорить о борьбе с беками, то в сегодняшнем Курдистане их не осталось, не считая тех, кто честным и праведным трудом заслужил право быть в наших рядах.

— Старые беки ушли, зато новые появились!

— Кого вы имеете в виду, товарищ Сазагов?

— Тех, кто занимается самоуправством.

— В чем оно заключается?

— Рахмат Джумазаде безжалостнее беков и опаснее Бекирова и Зюльджанахова вместе взятых! — проговорил он, и в глазах его загорелся гнев.

— Факты?

— В Лачине многие коммунисты не имеют работы!

— Например?

— Коммунист с двадцать первого года Ислам Джавазов.

— Это тот, который метит в наркомы и не ниже?

— Коммунист с двадцатого года Азии Наджафов.

— А этот спит и видит себя директором банка, хотя не в ладах с арифметикой.

Незаметно в разгаре спора мы перешли на «ты».

— Позволь тебя спросить, Аяз: где ты работал, когда Рахмат Джумазаде приехал в Лачин?

— Ты ведь знаешь, в лекторской группе.

— А сейчас ты заведуешь одним из важнейших отделов в укоме партии — отделом агитации и пропаганды. Оглянись вокруг, посмотри, в каком кабинете ты сидишь. Чем же тебя не устраивает руководство Джумазаде? Чем он тебя обидел?

— Разговор, вижу, предстоит долгий… — неожиданно сказал Сазагов. И предложил: — А что, если мы выпьем с тобой крепкого чая с лимоном?

— Боюсь, что крепкий чай только прибавит мне силы для спора с тобой!

— А не кажется ли тебе, что ты, как говорится, противишься помолу зерна, потому что жалеешь жернова?

— Я не противлюсь, товарищ Сазагов, просто твое зерно еще сырое, не просушилось как следует. А хлеба из сырого зерна не получится!

Он улыбнулся, сверкнув золотыми зубами.

— Ты все пытаешься меня задеть, Будаг, а напрасно. Говорят, чем больше крыша, тем больше на ней снега. Но приходит время, и снег тает. Авось и мы дождемся такого времени…

— Теперь я понимаю, Аяз: тебе трудно работается, потому что жажда высокой должности застилает тебе глаза на все другое.

— Я никогда не был ослеплен высокими должностями!

— Это отговорки. Борьба, которую ты ведешь, — только из-за власти! И те, кто тебя окружают, смотрят тебе в руки, что ты им в будущем пообещаешь в случае победы.

— Уж не Рахмат ли Джумазаде научил тебя этим доводам?

Я промолчал. В этот момент принесли два стакана чая с лимоном. Мне бы встать да уйти, но хотелось пить, и я сделал два-три больших глотка, а потом ответил Сазагову:

— Я дважды в Курдистане выходил на поле битвы за справедливость и дважды оказывался победителем, а почему? А потому, что ясно видел перед собой цель. Ты понимаешь это, Сазагов? Первую битву я выиграл в волостях, когда мы изгнали с руководящих постов беков, чтобы на их место назначить крестьян. Во второй битве я воевал с предателями дела рабочего класса и партии, с Бекировым и Зюльджанаховым. Они мешали нашей работе, нашей жизни, им чужды были наши интересы, наши идеалы. А какие цели преследуешь ты, товарищ Сазагов? С какими врагами сражаешься и почему?

— Ты рассуждаешь так, словно не знаешь, что Рахмат Джумазаде нарушает основные принципы советской демократии и управляет делами уезда с помощью кулака.

— У тебя нет ни одного серьезного аргумента в защиту своей позиции, Сазагов. А что касается кулака, то у мужчины кулак должен быть крепким. Чтобы руководить, надо обладать многими качествами, которых у тебя, Сазагов, увы, нет. — Я поднялся.

— И какие эти качества? Скажи, будь добр.

— У руководителя должен быть широкий кругозор и твердое знание того, что он хочет совершить на своем месте.

— Шайтан сегодня, кажется, показывает меня в твоих глазах незначительным и неумелым.

— А тебе хотелось, чтоб в твоем облике видел я великое? Но я говорю о том, что вижу. И что думаю!

— Может быть, ты соизволишь сказать, когда примешь дела Политпросвета?

— А я и не собираюсь их принимать!

— Разве?

— Опасно работать в Лачине, когда ты вместе со своими сторонниками готовишься к борьбе за должности. К сожалению, рядом с тобой оказались и мои друзья. Боюсь, что ты и их поставишь в глупое положение!

— Ты пожалеешь о сказанном. Я не всегда такой незначительный и неумелый, как в разговоре с тобой. Впрочем, я доволен, что высказался. Буду знать.

— А ты учти: чем выше прыгнешь, тем больнее будет падать!

— Не становись пророком, Деде-киши оглы!

Я вышел, хлопнув за собой дверью. И тут же прошел к кабинету Рахмата Джумазаде.

КУРСЫ ГРАМОТЫ

— Мне жаль, что ты решил не оставаться здесь, — сказал Рахмат Джумазаде. И, будто проверяя меня, еще раз вернулся к своему предложению: — А может, все-таки передумаешь, а? Вернешься в Политпросвет?

— Зачем повторять то, что я уже говорил вам?

— Твердо решил стать учителем?

— Да.

— А потом?

— Постараюсь поступить в вуз.

— В конце концов, хорошие работники нужны в волостях так же, как и в центре. Ты, кажется, хотел поехать в Кубатлы?

— Да.

— Я уже переговорил с товарищами, там тебя ждут. Раз ты так тверд в своих намерениях, мы тебя поддержим.

Секретарь позвонил заведующему отделом народного образования и дал указание подготовить мне документы, а сам вызвал бухгалтера и попросил выписать мне двести рублей (из фонда безвозмездной помощи).

Я поблагодарил Рахмата Джумазаде и распрощался с ним. Первым делом направился на старую квартиру, чтобы собрать вещи и постель. Джабир сказал, что в Кубатлы будут трудности с квартирой, поэтому лучше мне остановиться у его родных в Назикляре, что неподалеку от Кубатлы. Это совет дельный.

Я быстро уложил вещи в чемодан, узлом связал постель и был готов в путь.

Когда я зашел проститься, Мансур Рустамзаде явно огорчился. Он надеялся, что я все-таки останусь в уездном центре и мы будем вместе.

— Жаль, жаль, не смогли тебя уговорить… — покачал он головой и вышел меня проводить.

Заведующий наробразом Ханлар Баркушатлы (тот, который когда-то предлагал мне занять его место) прислал коня. Перед самым моим отъездом к дому Рустамзаде подошел Тахмаз Текджезаде. Прощаясь со мной, он с обидой сказал:

— Чужой зачастит — своим станет, родной заходить перестанет — чужим станет…

* * *

В Назикляре меня, как всегда, хорошо встретили в семье Джабира; на этот раз мне отвели постоянное место для жилья — крохотную комнатку с узким, как щель, окошком, выходившим в сад.

Село Назикляр Пусьянской волости раскинулось на пологом склоне горы Ялма, что на левом берегу реки Баркушат, недалеко от центра Пусьянской волости Кубатлы.

Дома в селе разбросаны в беспорядке чуть выше берега реки. На неплодородной, каменистой почве с трудом выживали чахлые деревца. В селе не было питьевой воды. Несколько родников давали соленую, не пригодную для питья воду. Целый день от реки Баркушат шли люди, гнали ослов, навьюченных хурджинами, в которых были установлены кувшины с водой. Кто доставлял воду на ослах, а кто и на собственных плечах. Я иногда задумывался: почему первые назиклярцы выбрали именно это место для поселения? Очень уж неудобное оно.

Школы в селе не было. Дети рано утром шли в Кубатлы и возвращались оттуда только вечером. И среди взрослого населения было еще очень много неграмотных.

По вечерам тоска наваливалась на меня. У всех дом, семья, братья или сестры, а я один, никак не приткнусь к какому-нибудь очагу. И такая охватывала беспросветная печаль, что я не находил себе места. Но со временем, когда я поближе сошелся с местной молодежью и уже знал, кто чем дышит, я решил, что открою курсы для ликвидации неграмотности: и мне веселей будет жить, и пользу принесу немалую! Занятый уроками в кубатлинской школе, я не оставлял мечту о курсах в Назикляре.

Рис был уже убран. На токах веяли зерно. С эйлагов гнали стада и отары в низинные районы республики. Заканчивался осенний сев. Молодежь часто собиралась теперь на окраине потанцевать, повеселиться. А потом зарядили дожди, но в селе не было подходящего помещения, где бы молодые могли собираться.

Я уговорил местного сельчанина высвободить одну комнату в его доме, чтобы там открыть курсы для ликвидации неграмотности. После недолгих уговоров он согласился.

Я выпросил у завхоза кубатлинской школы старую грифельную доску и двенадцать оструганных досок во временное пользование. С помощью молодых парней эти доски мы уложили на камни, которые загодя приволокли с берега Баркушат. Класс был готов к занятиям.

У своих кубатлинских учеников я попросил старые учебники, оставшиеся у них с прошлых лет. А на свои деньги купил тетради и карандаши. Оставалось только сообщить в уездный наробраз, что в селе Назикляр начинает свою работу на общественных началах вечерняя школа.

Однажды вечером я направился на околицу села, где веселилась молодежь, и во всеуслышание объявил, что желающие могут записаться на курсы по ликвидации неграмотности и что занятия буду проводить я сам. Каково же было мое удивление, когда записались пятьдесят человек, а в моем классе могли усесться лишь двадцать четыре человека. Пришлось желающих разделить на две группы.

Теперь мой день был до отказа загружен. К девяти утра я приезжал в Кубатлы и до трех часов дня вел занятия. Сразу же после окончания уроков я возвращался в Назикляр, где позволял себе отдохнуть полтора часа. Потом — занятия первой смены неграмотных назиклярцев, а через два часа — вторая смена. Только к девяти вечера я освобождался.

И занятия в дневной школе, и работа на вечерних курсах шли хорошо, дети и взрослые с удовольствием учились, и это наполняло меня огромной радостью.

Я очень уставал, но сознание, что мой труд приносит видимую пользу, придавало мне утроенные силы.

Должен сказать, что написание слов арабским алфавитом затрудняло учебу; много времени требовалось, чтобы научить тройному написанию букв: в начале, в середине и в конце. И потому я с радостью встретил весть, что готовится реформа алфавита — перевод письма на латинский шрифт. И надеялся, что тогда учителям будет значительно легче обучать своих учеников письму и чтению. А пока я занимался, вспоминая, с каким трудом сам одолел премудрости арабского алфавита.

Но наконец пришел тот день, когда мои ученики смогли написать целое предложение. Это им давалось с огромными усилиями, но все же они уже писали!..

Со мной поддерживали добрые отношения учителя и директор кубатлинской школы. Иногда я заходил домой к директору, и его мать тотчас приглашала меня к обеденному столу, стараясь получше накормить. Директор Гашим Гилалзаде и учитель Эйваз (который поддержал меня во время предвыборной кампании в волости в борьбе против беков) бывали и у меня в Назикляре. Все мы были неженатыми и часто говорили о том, что хорошо бы обзавестись семьей, но дальше разговоров дело не шло. Я с нетерпением ждал приезда Джабира, надеясь, что он сосватает мне какую-нибудь девушку из Назикляра.

И вот однажды в Назикляр приехал Джабир, назначенный в Пусьянскую волость лектором в связи с приближающимися Октябрьскими торжествами. Мы крепко обнялись. Хоть последняя наша встреча в Лачине оставила во мне горький осадок, но я любил его как брата. Джабир посмеялся над моей жизнью, похожей на добровольное заточение вдали от бурного течения жизни.

На следующий день я проснулся чуть свет и с полотенцем отправился к роднику. Было прохладно, воздух уже настоян на запахах прелых листьев и сухого сена.

Возле родника я застал девушку, которая сноровисто терла песком медный кувшин. Ее черные курчавые волосы дыбились из-под платка и падали на полное смуглое лицо. Проворным движением она отбрасывала их со лба, но они снова закрывали ей глаза. Стараясь не спугнуть ее, я остановился поодаль, не переставая любоваться ею.

Девушка несколько раз ополоснула кувшин, наполнила его водой и осторожно поставила в сторону, а потом начала умываться, чуть слышно что-то напевая. Умывшись, подняла кувшин на плечо и выпрямилась. И только тут увидела меня. Я поздоровался. Она тотчас опустила ресницы и слегка покраснела. Меня поразила ее удивительная красота. Сердце мое гулко забилось.

— Ты не знаешь меня? — спросил я в волнении.

— Знаю. Ты учитель и приехал из города. — Она посмотрела на меня и улыбнулась, приоткрыв белоснежные блестящие зубки. — Говорят, что ты разговорчивый парень.

Неожиданно для меня самого я вдруг сказал:

— А ты мне нравишься.

Она изумленно взглянула на меня:

— Ну и что?.. Про тебя говорят, что ты никогда не женишься. — И медленно пошла по тропинке мимо меня.

— Я никого не находил, кто был бы мне по сердцу, куропатка! — крикнул я ей вслед (и как это вырвалось?).

Она взглянула на меня через плечо и, ничего не сказав, ушла. Я простоял довольно долго, раздумывая над тем, что произошло. Лучше девушки я в жизни не видел и, наверно, никогда не увижу. «Хорошо бы узнать, кто она, где ее искать… А может, она уже замужем или помолвлена? — пронеслось у меня в голове.

Хорошо, что завтра нерабочий день и не надо ехать в Кубатлы. Приехал Джабир, может быть, он что-нибудь знает о ней?.. Заодно расспрошу, что произошло в Лачине за время моего отсутствия.

Но в этот день с Джабиром поговорить по душам не удалось: очень много было желающих поздороваться и перемолвиться словом с Джабиром.

Вечером сам Джабир начал разговор.

— Все-таки хороший парень Аяз Сазагов, а Рахмат Джумазаде старается рассредоточить партийные кадры, безрассудно тратит государственные деньги.

— Не надоело?

— Что?

— Возиться с этим и интриговать?

— А ты все так же упрямишься?

— Противно смотреть на вашу мышиную возню!

— Это борьба, Будаг, и мы, твои искренние друзья, очень огорчены, что ты заперся здесь и отошел в сторону.

— Легко быть плохим, трудно быть хорошим!

— Послушай, мы написали коллективное письмо в Москву. Я привез его, чтобы ты подписал.

— Завтра поговорим об этом, Джабир.

— Почему завтра, лучше все делать сразу же. Вот, возьми и подпиши!

Я сказал, что мне не хочется искать в темноте карандаш. Тогда Джабир вышел, чтобы найти его в своем портфеле. Тем временем я прочел письмо и, возмущенный его содержанием, решил, что сыграю с клеветниками злую шутку. Я приписал в конце письма такие слова: «Все, изложенное здесь, — сплошная ложь и клевета!» А когда Джабир принес свой карандаш, я расписался рядом со словами, которые приписал.

— Зря я на тебя зло держал, — радостно проговорил Джабир. — Ты все-таки парень что надо! — И спрятал письмо.

На следующее утро мы с Джабиром решили пройтись. Поднялись с ним на Черную скалу, возвышающуюся над селом, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Внизу серебристой лентой извивалась река Баркушат, к противоположному берегу сплошной стеной подступали леса. Теперь мне стало понятно, почему наши предки выбрали именно это место для поселения, — суровая и строгая красота края имела удивительное свойство притягивать сердца.

Джабир огляделся и показал мне на дом, возле которого высился пирамидальный тополь:

— Вот в этот дом месяца через два я пришлю сватов, а потом сыграю свадьбу.

— Давно пора!

— А потом женим и тебя. Обещаю подыскать для тебя хорошую невесту!

Я хотел сказать ему, что уже присмотрел для себя девушку, но что-то удержало меня от откровенности.

— После того как мы выгоним из Курдистана Рахмата Джумазаде, назначим тебя заведующим уездным отделом народного образования!..

— Это мне не по душе, — сказал я твердо.

— Почему? Приглядел для себя что-нибудь другое?

— Ничего я не приглядел. Ханлар Баркушатлы сидит на своем месте, никто другой не сможет работать так хорошо, как он.

— Но ведь он из беков, с которыми ты сам воевал!

— Он преданный партии человек! А я недостаточно подготовлен для этого дела!

— Там посмотрим… — многозначительно подмигнул он мне.

— Как я погляжу, вы все уже распределили. Только должностей у вас маловато, а желающих занять их слишком много!

— Мы все обдумали!

— Если к чистому прибавить нечистое, говорят в народе, — все загрязнится! Слишком разные люди собрались вокруг Аяза Сазагова!

— Открою тебе одну тайну, может быть, тогда ты поймешь, как серьезны наши намерения. Мы хотим потребовать автономии для Курдистана! Ну как? — Он долго изучающе смотрел на меня, ожидая, как я встречу его слова.

— Аппетиты у вас не по вашим зубам! Курды в нашем уезде составляют всего десять процентов населения. Для кого вы требуете автономии?

Он снисходительно улыбнулся:

— Какой процент составляют курды, не имеет ровным счетом никакого значения. Наш уезд называется Курдистанским.

— Когда-то назвали, вот и осталось!

— И если мы добьемся автономии, то курды из других мест начнут стекаться к нам.

— Из каких? Каким образом? Как можно искусственно собирать население?

— А вот увидишь!

— И вы создадите Великий Курдистан?

— А почему это кажется тебе странным?

— Я вспоминаю, что когда мы бежали от дашнаков и пришли во владения Эйвазханбейли, то каждый встречный называл нас курдами. Это звучало как ругательство. Постепенно мы привыкли не обижаться на людей, желавших унизить нас. Почему-то твои разговоры напомнили мне те времена, но и на этот раз твои слова звучат для меня так же оскорбительно, как тогда!

Джабир насупился. Его сердило, что я не поддаюсь его уговорам, хотя именно для разговора со мной он приехал в Назикляр.

— Ты стал здесь каким-то злым, Будаг!

— Твое поведение вызывает мою злость!

— Время покажет, кто из нас прав!

— Как бы тебе, Джабир, не пришлось раскаиваться в своих словах!

Мы долго молчали, думая каждый о своем, и только на обратном пути к дому, когда я заспешил впереди него, он вдруг меня окликнул:

— Товарищ учитель!

Я притворился, что не услышал его.

— Товарищ корреспондент!

Я невольно улыбнулся, и он понял это как желание помириться.

— И все-таки тебя надо женить, Будаг! Может быть, тогда ты станешь подобрее! Дай мне недельный срок, и я подыщу тебе невесту!

— Не трудись, я сам уже нашел!

— Нашел? Что ж ты молчал?!

— У тебя голова другим была занята.

— Где нашел? Когда?

Я рассказал ему о встрече у родника.

— Если я тебя правильно понял, та, которую ты встретил, пока не замужем…

— Что значит «пока»?

— А то значит, что у нее есть жених.

— Но…

— Не забывай, что здесь немало курдов! Знаешь, что они могут сделать с человеком, который соблазнит чужую невесту?

— Но я хочу на ней жениться!

— Слушай, давай я сосватаю тебе другую девушку!

— Только ее! Я знаю, как поступлю!

— Как?

— Пошлю тебя сватом к ее отцу.

— А какими глазами я посмотрю в глаза ее жениху?

— Пусть выбирает она сама!

— Сразу видно, что ты поэт… Конечно, ты можешь приглянуться ей своей городской одеждой, ботинками, аккуратно подстриженными волосами. К тому же уважаемый человек — учитель! Только решать все будет ее отец.

— Но ведь есть новые законы!

— Законы оставь для себя, Будаг!.. А знаешь, — вдруг загорелся он моей идеей, — если ты женишься на ней, тебе крупно повезет! Она золотой человек, добрый, спокойный. Но я бы поостерегся…

— Опять ты за свое! Я ведь собираюсь сватать ее и жениться! Лучше скажи, как ее зовут?

— Кеклик ее зовут, куропатка.

Значит, решил я, сама судьба: недаром, не зная ее имени, я назвал ее куропаткой!

КЕКЛИК

Думы о ней не давали мне покоя. Только на работе я забывался, целиком отдаваясь занятиям с учениками. Но как только оставался один, тут же возвращался мыслями к ней.

Теперь, когда по утрам я направлялся в кубатлинскую школу, ноги сами собой вели меня к роднику. И, возвращаясь в село, я специально делал круг, чтобы пройти мимо поляны, на которой обыкновенно собирались деревенские девушки. Мне всюду чудилась она. Всего два раза я действительно видел ее, но она была с кем-то, и я не рискнул приблизиться. Постепенно я стал остывать и к занятиям на вечерних курсах. Порой забывал есть и пить.

Я уже узнал, что дом ее родителей находится в верхней части села, поэтому все, что происходило у них во дворе, было видно как на ладони. Я устроил для себя нечто вроде наблюдательного пункта и часто следил за тем, кто входит и кто выходит из их дома.

Однажды утром я увидел ее. Взяв на руки своего маленького брата, она спускалась к роднику. Я бросился туда же. Когда она была уже у родника, я подошел к ней.

— Здравствуй, Кеклик!

— Здравствуй. — Голос у нее дрожал. Она спустила мальчика с рук.

— Как зовут твоего брата?

— Герай.

— Сколько ему?

— Скоро два года.

— Красивый мальчик.

— Что в нем красивого? Черный как уголь!

— Он такой же красивый, как его сестра.

— Сестра у него тоже не особенно красивая! — сказала она, не глядя на меня, и начала умывать мальчика. Она так терла лицо и шею мальчика, что он от обиды и боли кричал во весь голос.

— Это правда, что у тебя есть жених?

— Кто тебе сказал?

— Люди говорят…

— Кто говорит, тот не может быть тебе другом.

Я обрадовался.

— Значит, ты не обручена? — спросил я с надеждой.

— Я не обручена, но отец хочет выдать меня замуж.

Она поднялась, взяла мальчика на руки и отошла под деревья, чтобы укрыться от любопытных взглядов. Не глядя на меня, она заговорила:

— У моего отца были сыновья, но, едва родившись, они умирали. Из всех детей выжила я одна. Только два года назад родился Герай, но ведь он еще очень маленький, а отцу нужен помощник в доме. Он выдаст меня за того, кто будет жить у нас в доме и станет отцу и зятем и сыном… — Она помолчала. — Парень, за которого меня хотят выдать, хороший человек, но мне он не по душе.

— Почему?

— Я и сама не знаю, но только не по мне он.

— Если ты не возражаешь, я поговорю с твоим отцом.

Она не отвечала. Послышался чей-то голос, звавший кого-то.

— Это мама зовет меня, — сказала она тихо, но не откликнулась и больше ничего не добавила, словно ждала, когда заговорю я.

— Кеклик! Ты единственная девушка на свете, которая нравится мне. Если ты согласна стать моей женой, я поговорю с твоим отцом. Без твоего слова я делать этого не буду. — В душе я удивлялся своей смелости.

Она несколько раз глубоко вздохнула и, смущаясь, сказала:

— Я согласна, но боюсь.

— Кого ты боишься?

— Отца.

— Но почему?

— Боюсь, что он не разрешит.

— Если ты согласишься, отец не сможет запретить тебе.

— Ты, может быть, думаешь, что я из тех, которые ходят в коротких юбках и не слушают своих отцов? — И вдруг она заплакала.

Я растерялся.

— Ну что ты, не плачь! Я как раз такой парень, который нужен твоему отцу. У меня никого нет. Я буду ему и сыном и зятем.

Она подняла ресницы, и из-под черных бровей на меня взглянули полные слез глаза. С трудом переводя дыхание, она сказала:

— Если ты скажешь отцу все, что говорил мне только что, возможно, он не будет возражать.

Малышу было холодно, он дрожал. Снова послышался голос матери Кеклик, которая звала ее, но мы молча стояли, и я видел, что у нее нет желания уйти, и я не хотел, чтобы она уходила.

— Я сегодня же постараюсь поговорить с твоим отцом.

— Поступай так, как считаешь правильным, — сказала она тихо и поспешно стала подниматься по тропинке. Журчал родник, заглушая ее шаги.

* * *

В тот же день, улучив момент, я словно случайно встретил отца Кеклик и сказал, что хочу поговорить с ним. Он тотчас согласился. Мы вышли из села, чтобы спокойно поговорить.

Когда он услышал мою просьбу, то не удивился и не стал допытываться, кто я и откуда и почему остановил свой выбор на его дочери. Он попросил меня ответить сразу же на три вопроса:

— Где твое постоянное место жительства? Это раз. Если ты думаешь поехать учиться, где будет жить твоя жена? Это два. И третий мой вопрос: в будущем ты хочешь стать горожанином или будешь жить в селе?

— С какой целью вы задаете эти вопросы? — решил я уточнить.

— У меня единственная дочь, сынок. Я приложил немало труда, чтобы выйти в люди. Заслужил уважение односельчан. Не покидая села, научился грамоте в моллахане, умею, читать и писать. Мне бы хотелось выдать единственную дочь за такого человека, который станет хозяином в доме.

— Но у вас, слава аллаху, есть Герай!

— Герай еще очень мал!

— Я мог бы сказать неправду, дядя Агил, но не стану кривить душой. Нет у меня пока ни постоянного, ни временного жилья. Если поеду учиться, то жену взять с собой не смогу, ей негде будет там жить. А о том, где я буду жить в будущем, тоже неизвестно, время покажет. Судьба превыше человека, — решил я приноровиться к его житейскому опыту.

Это был смуглый мужчина лет пятидесяти, с умным, решительным лицом. Он внимательно посмотрел на меня. Поглаживая черные усы, спокойно сказал:

— Ты, наверно, слышал, что девушка обручена?

— Мне говорили, что не обручена, а обещана.

Он недовольно посмотрел на меня.

— Не знаю, как в городах, но в селах прерывать старших неприлично.

— Прости, дядя Агил, мою неразумность и не отказывай мне.

Он не слушал меня.

— В народе говорят не зря, что девушка — словно ореховое дерево, каждый прохожий пытается запустить в него палку, чтобы сбить орехи.

— Я не из тех, кто пытается сбить орехи с чужого дерева! Я намерен стать тебе сыном и зятем, дядя Агил! Как говорится, чужого не трогай, но и своего не упускай!

— Знаешь, сынок, мы живем в селе на виду у всех. И если сегодня обещать дочь одному, а завтра другому, то тебя сочтут несерьезным, а то и вовсе нечестным человеком.

То, что я слышал, казалось, должно было меня огорчить, но мне все больше нравился этот спокойный, рассудительный человек. Я даже подумал, что ему очень кстати его имя, ведь Агил по-арабски означает «разумный». Он и дочери своей удачно имя нашел: мне с первой минуты она не случайно казалась похожей на куропатку, кеклик.

— Дядя Агил! Разреши мне говорить с тобой открыто, не сочти это за дерзость или невоспитанность… А любит ли твоя дочь парня, которого ты ей выбрал в женихи?

— Об этом у нас не принято спрашивать, но согласие свое она дала.

— Но, наверно, под твоим нажимом?

— Что значит «под нажимом»? — возразил он. — Я прекрасно знаю законы новой власти.

— А ты спроси ее еще раз.

Он улыбнулся.

— Сдается мне, что ты успел с ней повидаться и переговорить?

Я промолчал. А отец Кеклик неодобрительно покачал головой:

— Что же ты молчишь, отвечай мне!

В горле у меня пересохло, я не мог вымолвить ни слова. А он не отставал:

— Если вы обо всем договорились, что ты морочишь мне голову?

Я снова молчал, а отец Кеклик стал не на шутку сердиться:

— Сварили плов, а ты предлагаешь мне перебрать рис?

— Не буду скрывать от тебя, дядя Агил, я виделся с Кеклик и разговаривал с ней. Но она сказала, что без твоего разрешения никогда не даст согласия.

Он перестал хмуриться и с гордостью произнес:

— Моя дочь не могла ответить иначе.

— Так же, как вы верите дочери, поверьте и мне.

— Почему я должен верить тебе?

— Ведь я мог солгать и не признаться, что разговаривал с Кеклик, но лучше самая горькая правда, чем сладкая ложь.

— Откуда ты? — спросил он неожиданно.

— Из села Вюгарлы.

— А родители где?

Я коротко рассказал.

— Ты, я вижу, все уже решил твердо? Стараешься побыстрей со всем управиться?

Я в унынии опустил голову: действительно, я очень торопил события, и теперь ее отец решит, что имеет дело с несерьезным и дерзким человеком.

Мы долго молчали, идя рядом по тропинке.

— Я ничего тебе заранее не обещаю, сынок. Поспешность, с которой ты захотел решить важное дело всей жизни, тебе не в укор. Это свойственно молодым. Пойди и еще раз взвесь, обдумай как следует…

— Я уже все взвесил! — перебил я его.

— А ты слушай и не перебивай!.. Вернусь домой, соберу семью, родственников, и мы обсудим твое предложение. Ты просил меня спросить у дочери ее согласие. Что ж, дельная просьба, я обязательно поговорю с ней. А через неделю мы с тобой встретимся. А теперь скажи мне: не обидел я тебя?

— Неделя длинна, но я терпеливый, дядя Агил.

* * *

По селу сразу пошли слухи, что я собираюсь жениться. Узнали об этом и мои ученики из вечерней школы. Они ничего не говорили мне, но по их улыбающимся лицам я понял, что им все известно. Теперь на поляну, где по вечерам собирались девушки, Кеклик не приходила, и я ни разу не бывал в тех местах, где веселилась молодежь.

Рано утром у родника меня поджидала Кеклик.

— Я слышала, как отец разговаривал с матерью, — сказала она. — Мать вначале никак не давала своего согласия, а когда отец подробно передал ей разговор с тобой, она смягчилась. Но пока у них есть какие-то сомнения.

— Если ты согласишься, они не станут упорствовать.

— А что я должна сказать?

— Скажи, что не любишь того парня, за которого тебя хотели выдать.

— Мне стыдно перед отцом.

— Чего тебе стыдиться? Скажи, и все!

— Тебе что, ты парень! А я не смею с ним открыто говорить.

— Ты не должна бояться. Он у тебя добрый!

Она улыбнулась.

— Ты учился, видел разные города и людей и ничего не боишься, а я как птица с завязанными глазами.

— Ты и есть куропатка, которая свила гнездо в моем сердце.

— Лучше думай, где мы вместе с тобой будем вить гнездо, ведь отец спросит тебя об этом.

— Кроме постели, у меня ничего нет, Кеклик. Может быть, ты скажешь матери, и если она согласится, то я дам денег, чтобы она купила нам все необходимое…

— Ты легкомысленный человек, Будаг. Еще ничего не решено, а ты даешь поручения моей матери, как зять теще!

Я схватил ее руку и прижал к своей груди.

— Напрасно ты обижаешься на меня. Я сейчас сам не знаю, что говорю. И вообще я не всегда догадываюсь, что надо делать в том или другом случае, надо мной даже ученики подшучивают.

— Да, да, о тебе сейчас все село говорит.

— Наверно, не только обо мне, а о нас с тобой. Она высвободила руку и заторопилась домой.

— Это все из-за тебя, раньше меня никто никогда не вспоминал, а теперь и обо мне судачат.

— Это такая тайна, которую все скоро узнают, Кеклик, так что не переживай.

* * *

Прошла неделя.

В назначенный день я встретился с, отцом Кеклик. На этот раз он совсем не хмурился, а был настроен доброжелательно. И еще: он сказал, что неподалеку от них продается небольшой домик с садом, который он советует мне купить, и я понял, что дела мои идут на лад. Тогда я осмелел.

— Дядя Агил, а вы не поможете мне купить кое-какие вещи для дома. Вот деньги, я боюсь, что… Опыта у меня нет.

— Ты, я вижу, твердо решил.

— Да.

— Ты из чьих будешь?

— Я из Вюгарлы.

— Кто людям известен из вашего рода?

— А кого вы из вюгарлинцев знаете? — спросил в свою очередь я.

— В годы бегства у нас в доме жили две семьи. Они говорили, что дети Сахиба.

— Сахиба? — обрадовался я. — Их мать моя двоюродная сестра.

— Они сейчас живут в селе Гамзали, что на берегу Акери. Один из той семьи мельник на гамзалинской мельнице. Короче говоря, в будущую пятницу пришли сватов! — А потом вдруг задумался и посоветовал мне, чтобы я непременно поговорил с тем парнем.

«Почему я, а не вы?» — хотел я возразить, но вовремя осекся: еще, чего доброго, сочтет меня трусом!.. Я согласился. К тому же от отца Кеклик я узнал, что парень, оказывается, учится на моих курсах. То-то в последние дни он не ходил на занятия!..

* * *

Когда на село опустился вечер, я пошел к роднику. Я чувствовал, что Кеклик придет сюда обязательно. И она пришла.

Я сразу же сказал, что в следующую пятницу пришлю сватов.

Она улыбнулась:

— Ну и настойчивый ты человек! За несколько дней всю мою жизнь перевернул!

— Это еще что! — расхвастался я. — Я дал деньги твоему отцу, чтобы он купил нам дом и все необходимое для хозяйства. Видишь, как все хорошо складывается!

— А мне почему-то тревожно…

— Это от радости. — Я крепко прижал ее к груди, и она доверчиво прильнула ко мне.

— И все-таки я чего-то боюсь. Какое-то предчувствие нашептывает мне, что нам помешают.

— Успокойся, все будет в порядке. Я завтра поговорю с твоим бывшим женихом и все ему объясню.

— А что ты ему скажешь? — испуганно спросила она.

— Как есть, так и скажу. «Айдын, скажу я ему, девушка любит меня, а я люблю ее. Не обижайся на нас!»

— И все?

— А что еще говорить. Все справедливо и честно.

СВАТОВСТВО ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ

А тут меня неожиданно вызвали в Лачин. И я и Кеклик очень расстроились. Вечером встретились у родника, и Кеклик сказала:

— Боюсь, что тебя направят в какое-нибудь другое место.

— Из-за этого решительно не стоит волноваться.

— Что я буду делать, если ты уедешь?!

— Без тебя я никуда не уеду. Это всего на несколько дней.

— Каждый день будет мне казаться месяцем.

— Мы скоро будем навсегда вместе. — Я прижал ее голову к своей груди и погладил черные вьющиеся волосы. Но быстро отстранил ее от себя: не дай аллах, увидят еще!.. Пока официально ничего не закреплено, не надо лишних сплетен и разговоров.

Кеклик расплакалась.

— Чуяло мое сердце, я знала, обязательно что-нибудь случится и нам помешают.

— Если ты боишься, что нам помешают, я возьму тебя завтра с собой! — решил я ее успокоить.

— Куда?

— В Лачин.

— Разве отец согласится? А что скажут люди?

— Тогда потерпи два-три дня. Мне тоже будет трудно без тебя, но я постараюсь не задерживаться.

* * *

Абдулали Лютфалиев — председатель Пусьянского волостного Совета — оседлал для меня своего гнедого иноходца, и ранним утром, едва взошло солнце, я поскакал в Лачин, куда по указанию Рахмата Джумазаде меня вызвали на пленарное заседание уездного комитета партии.

Оказывается, в присутствии специально прибывшего из Баку представителя Центрального Комитета Компартии Азербайджана должно было рассматриваться коллективное заявление сторонников Аяза Сазагова, посланное в Баку.

В зале были все члены укома и ответственные работники исполкома и других городских организаций.

Управляющий делами укома прочел заявление.

— Кто его подписал? — выкрикнули из зала.

Управделами укома огласил имена подписавшихся и добавил, что перед подписью Будага Деде-киши оглы была какая-то приписка, но потом ее зачеркнули; возможно, он сам передумал и вычеркнул.

Я крикнул с места:

— Я ничего не передумал и ничего не вычеркивал!

Рахмат Джумазаде взял заявление из рук управляющего делами и протянул мне:

— Видишь, что зачеркнуто?

— Вижу, но я ничего не зачеркивал и, если мне разрешат, объясню, в чем дело.

Пока я шел к трибуне, встретил недоуменный взгляд Нури. Ханлар Баркушатлы укоризненно качал головой.

— Какая разница, что ты там приписал? — устало заметил Джумазаде. — Печально, что и тебя втянули в это дело!

— Я должен все объяснить! — начал я. — Буду говорить подробно потому, что под заявлением стоит моя подпись, а это явилось для многих полной неожиданностью, как, впрочем, и для меня самого. Должен сказать, что ко мне в Назикляр приехал Джабир и настоятельно просил поставить подпись под этим документом. Тогда я написал свое мнение по этому поводу и поставил подпись именно под этим мнением. А написал я дословно следующее: «Все, изложенное здесь, — сплошная ложь и клевета». Те, кто зачеркнул написанное мной, занялись обманом и использовали мое имя в своих целях! Пусть теперь перед всеми подтвердят это!

Я прямо посмотрел в лицо Джабира. Он нервничал. На лице Тахмаза Текджезаде была презрительная гримаса, а Сазагов даже не смотрел в мою сторону: мол, его это не касается.

— Я думаю, — сказал представитель ЦК, — что Будаг Деде-киши оглы поступил неправильно. Он достаточно опытный человек, чтобы ставить свою подпись под такого рода заявлением. Приписки и все прочее — это детские забавы! Согласен — подписываешь, а не согласен — нет. Но очень хорошо, что Будаг внес ясность в этот вопрос, хотя, повторяю, мне эти игры не нравятся. Но довольно об этом. Товарищи, — обратился он к залу, — прошу высказываться по существу вопроса: кто считает, что факты, изложенные в заявлении, имели место?

Развернулась дискуссия, которая ясно показала, что сторонников Аяза Сазагова не так уж и много. Большинство на вопрос: «Чего именно хочет Аяз Сазагов?» — отвечали, что он мечтает стать секретарем укома. Несмотря на то что его активно защищал Тахмаз Текджезаде, все пришли к выводу, что, кроме карьеристских целей, у Сазагова никаких других побуждений нет. В зале стоял шум, многие выкрикивали с места.

— Прошу не бросать реплик, — крикнул Рахмат Джумазаде, — а дождаться очереди и выступить!

— Вот видите! — вспылил прокурор. — И вы будете отрицать, что Джумазаде не администрирует и не зажимает всем рты?! Мы требуем, чтобы из ЦК была прислана специальная комиссия!

— Как относятся товарищи к этому новому предложению? — спросил Джумазаде.

Слово попросил Нури Джамильзаде:

— А не довольно ли, что Центральный Комитет партии послал пресловутое заявление для разбирательства к нам? И, во-вторых, мы проводим это обсуждение при представителе Центрального Комитета! Разве этого недостаточно? Предложение считаю неприемлемым, затягивать разбирательство ни к чему! Сегодня же, не откладывая, мы должны рассмотреть заявление и высказаться по нему. Ни для кого не секрет, товарищи, что прокурор и председатель уездных профсоюзов мои близкие друзья. Но я должен сказать, что друзья мои — Джабир и Тахмаз — выбрали ложный путь интриги, и я согласен с Будагом Деде-киши оглы, что каждая фраза этого заявления является клеветой и ложью. И то, что они составили этот документ, подписали его да еще собирали всякими разными путями подписи, — все это говорит о том, что мои друзья неверно понимают свой партийный долг! И у Джумазаде, конечно, — продолжал Нури, — как у всякого активно работающего человека, могут быть просчеты и ошибки. На бюро укома мы не раз указывали Джумазаде на них. Я хочу отметить, что, вопреки мнению Сазагова и его единомышленников, Джумазаде всегда внимательно прислушивается к словам членов бюро укома и правильно реагирует на критику. Кому выгодно раздувать мелкие недостатки Джумазаде? Трудящимся Курдистана? Нашему общему делу? Отвечу: никому! Почему человек, занимающий ответственный пост заведующего отделом агитации и пропаганды, взялся за недостойное и грязное дело — пятнать честного, чистого человека? Говорят, что он мечтает стать секретарем. Но, во-первых, секретаря укома избирает пленум и утверждает Центральный Комитет. Как член пленума я хочу сказать, что аппетиты у Сазагова непомерные. Его никогда не изберут секретарем, потому что он за то время, что работает в Курдистане, проявил себя непринципиальным человеком, с маленьким, ограниченным запасом знаний. С людьми Сазагов не ладит, в отделе у него разброд. И самое главное — он любит интриги, в этом его настоящая жизнь. Он втянул в них и честных людей. Пусть каждый разберется, с кем он!.. Я думаю, что каждый, подписавший сфабрикованное Сазаговым заявление, должен встать на трибуну и ясно изложить свою позицию. С признавшими свои ошибки будет один разговор, а с теми, кто будет упорствовать, будем говорить по-иному…

Я увидел в зале Мансура Рустамзаде. Он внимательно слушал Нури, но выступать сам, наверно, не собирался. Уже прежде я не раз слышал от него: «Я беспартийный и не хочу, поучать партийных товарищей». Но собрание было открытым, и жаль, если он промолчит.

Первыми из подписавших выступили инструктор укома партии длинноносый Бейдулла и новый заведующий лесничеством Кадыр. Они признали ошибки и честно сказали, что их втравил в эту историю Аяз Сазагов. А настойчивые советы Джабира и прокурора, которые часто беседовали с ними, и подтолкнули к тому, что они без разговоров подписали письмо.

По настоянию президиума пленума на трибуну поднялся Аяз Сазагов. Слабым, едва слышным голосом он принялся объяснять, чем руководствовались он и другие товарищи, когда писали свое заявление и, сняв с него копии, разослали во все вышестоящие партийные инстанции. Он говорил путано, фразы его обычно начинались с длинных вступлений вроде: «Видите ли…», «Дело обстояло таким образом, что…», «Как бы получше сформулировать свою мысль…».

Сазагов выступал неубедительно, бездоказательно.

— Мы с вами ежедневно встречались по многу раз, — перебил его Рахмат Джумазаде, — часто говорили о делах укома, почему же вы ни разу не сказали мне хотя бы об одном из пунктов ваших обвинений?

И снова что-то неопределенное говорил Аяз Сазагов, и неясно было, то ли оправдывается, то ли признается в ошибках, и это раздражало всех, в том числе и друзей Аяза.

— Ну а все же, — перебил его заведующий земельным отделом, — понимаете вы свои ошибки? Признаете их?

— Товарищи утверждают, что мы допустили ошибку и должны ее признать, в связи с этим я бы хотел сказать вот что. Да, конечно, если посмотреть на это дело глазами тех, которым… В общем… — Он махнул рукой и, что-то еще бормоча под нос, пошел к своему месту.

И снова поднялся Нури Джамильзаде:

— Я ждал, что Аяз Сазагов чистосердечно раскается и попросит прощения у Рахмата Джумазаде и у товарищей, что отнял у нас необходимое для работы время. Увы, этого не произошло.

— Вопрос ясен, — подала голос заведующая женотделом укома, — надо о каждом из подписавших заявление отдельно принять решение.

— И я хотел в свою очередь предложить, — сказал Нури.

— Мы вас слушаем, — Рахмат Джумазаде с одобрением смотрел на него.

— Мне думается, что после всего случившегося, — продолжал Нури, — Аяз Сазагов не может оставаться заведующим отделом агитации и пропаганды, не той он агитацией занимается и не то, что нужно, пропагандирует!

В зале послышался смех. Джабир и Тахмаз взволнованно переглянулись. Они уже понимали, что их никто не поддержит, и оттого не произносили ни слова.

— Но это не все! — далее сказал Нури Джамильзаде. — Я предлагаю за насаждение беспринципной склоки в укоме и составление клеветнических писем в вышестоящие организации вынести Аязу Сазагову от имени пленума Строгий выговор, с предупреждением: если он и впредь будет заниматься подобными делами, ему придется покинуть ряды нашей партии… и, разумеется, освободить его от заведования отделом! — Нури выждал минуту, но никто не прерывал его, и он продолжил: — Что же касается уездного прокурора и председателя наших профсоюзов, то, думаю, мы можем ограничиться лишь выговором с предупреждением. Учитывая, что они хорошо справляются со своей работой, оставить их на своих должностях! Надо принять во внимание и то, что эти товарищи в свое время активно участвовали в нашей борьбе в Курдистанском уезде за проведение в жизнь линии партии.

— Может быть, у вас есть свои суждения? — обратился Джумазаде к Джабиру и Тахмазу.

Те виновато опустили головы.

— Продолжайте, — обратился Рахмат Джумазаде к Нури.

— Остальных товарищей, давших себя втянуть в эти интриги, — предупредить. Дел у нас в уезде по горло! Пора прекратить склоку и работать!

Предложения Нури Джамильзаде были поставлены на голосование. За исключением Сазагова, за него голосовали все участники, в том числе Джабир и Тахмаз.

* * *

После окончания заседания Рахмат Джумазаде задержал меня и Нури.

— Кого из вас назначить заведующим отделом агитации и пропаганды? — начал он сразу.

— Более подходящего человека, чем Будаг, не найти, — быстро ответил Нури.

— Ну, а что скажешь ты? — спросил Джумазаде меня.

— Впервые в жизни я занят любимым делом; чем дольше я преподаю, тем больше мне это нравится! Но если уком примет решение, то я, конечно, подчинюсь.

— Учителем можно быть и в городе, — мягко сказал Джумазаде.

— Мне бы хотелось продолжить учебу. Мечтаю поступить в университет…

— Подать заявление в университет можно и из Лачина! — быстро вставил Нури.

Я с мольбой уставился на него. Наверно, вид у меня был очень странный. Нури не выдержал и расхохотался.

Джумазаде недоуменно посмотрел сначала на него, а потом на меня. А я продолжал настаивать, чтобы меня до поры до времени не отзывали в Лачин. Понимая, что таким образом мне от работы здесь не освободиться, я предложил Джумазаде:

— Вот уж сколько времени Джамильзаде работает секретарем уездного комсомола, он является и членом укома. Вот кто смог бы успешно заведовать отделом агитации и пропаганды!

Рахмат Джумазаде строго взглянул на меня:

— Комсомол не менее ответственный участок нашей партийной работы, и его оголять мы не имеем права. Только в том случае, если Нури найдет себе замену!

— Если уездный комитет партии сочтет необходимым назначить меня, я не стану отказываться, — сказал Нури, — хотя я по-прежнему считаю, что Будаг самый лучший кандидат на это место!

Я поднялся.

— Спасибо вам за доверие. Только прошу вас немного повременить. Дело в том, что на днях я женюсь… и вас обоих приглашаю на свадьбу!

— Вот, оказывается, в чем дело! — рассмеялся Джумазаде.

Пользуясь случаем, я решил напомнить и о наших неотложных заботах:

— Как вам известно, у нас в Назикляре плохо с питьевой водой. Есть скала, откуда пробивается родниковая вода. Но для того чтобы ею могли пользоваться люди, надо провести дополнительные работы, расширить и благоустроить родник, а для этого нужны средства, помощь исполнительного комитета уезда. Я не могу уехать из села, если этого не сделаю для сельчан, я обещал им поставить этот вопрос перед вами.

Рахмат Джумазаде покачал головой:

— Ведь Джабир родом из Назикляра! Хотя бы для своих односельчан постарался организовать геологическую разработку. У него в подчинении на строительстве в Истису несколько инженеров. Один даже из Москвы! — Он умолк, а потом добавил: — Обязательно пошлем в Назикляр инженера! — И сделал у себя пометки. — Давай еще свои просьбы! Я вижу, у тебя они есть.

— Да, вы правы. Нужно построить в Назикляре школу. Детям трудно ежедневно ходить в Кубатлы, да и там уже стало тесно для своих кубатлинских!

— Изложи соображения и передай в отдел народного образования, мы поддержим. Еще что?

— Достаточно и этого!

— Надо серьезно заняться геологоразведочными работами в Курдистане, — мечтательно сказал в заключение нашего разговора Рахмат Джумазаде. — В целебных источниках кроется наше богатство и наша прибыль в общенародную казну после бакинской нефти!

Ночевать я решил пойти к Джабиру. После всего того, что произошло, я не мог оставить его одного. Когда открыл дверь, в комнате было темно. «Неужели он сейчас у Сазагова?» — подумал я с огорчением. Но когда зажег лампу, то сразу же увидел Джабира. Одетый, он лежал на постели, повернувшись лицом к стене. Я не знал, как он отнесется к тому, что я пришел, но уходить не собирался. Во мне крепло чувство, что он раскаивается в содеянном, но признаться в этом ему, явно было, не так-то просто. Я хорошо помнил, как он говорил: «У нас в Курдистане…» Чтобы сразу показать, для чего я пришел, громко сказал:

— Приглашаю тебя и Тахмаза на свадьбу. Передай, пожалуйста, ему мое приглашение.

Он сразу же повернулся и взглянул на меня блестящими глазами:

— Не может быть!.. Значит, Агил-киши дал согласие на вашу свадьбу!

— По-моему, каждый, кто породнился бы с таким парнем, как я, должен подкидывать свою папаху от радости раз десять на дню!

— Это ты должен ежечасно благодарить аллаха, что тебе досталась такая девушка! — улыбнулся Джабир и неожиданно спросил: — Есть будешь?

— А чем можешь угостить в такой поздний час?

— Есть яйца, сыр, масло.

— Спасибо. Давай все, что найдешь!

Он быстро накрыл на стол, а когда я уже ел, сказал тихо:

— Я очень рад за тебя… С женихом поговорил?

— Да.

— И что же?

— Убедил его, что не стоит шуметь!

— А где свадьбу будешь играть?

— У вас, а потом увезу в свой дом.

— И дом уже есть?

— Да, купил Агил-киши на мои деньги.

— Эх, думал я, вместе сыграем наши свадьбы, но ты не дождался меня! Что ж, буду догонять!

— Ты слишком тянешь! Это надо делать сразу. Я теперь понял это. Увидел, поговорил, решил! И ей не томиться, и тебе не мучиться!

Джабир молчал. Чтобы развеять тягостное молчание, я попросил:

— Позвони Кериму и сообщи ему. Пусть тоже приезжает на свадьбу!

Утром я повидался с Мансуром Рустамзаде. И с Тахмазом решил сам поговорить. И обоих пригласил на свадьбу.

Только поздним вечером я вернулся в Назикляр.

ДВА ГОДА В КУБАТЛИНСКОЙ ШКОЛЕ

Да, уже много времени я работал в кубатлинской школе, а забот не убавлялось: одних начинал учить, других, готовил, к выпуску, для третьих организовывал дополнительные занятия.

Я готовился к свадьбе, но занятия шли своим чередом.

Наробраз решил превратить нашу школу в образцово-показательную. Это означало, что педагоги, помимо занятий с учениками, должны были проводить методические уроки с учителями всех школ волости. Должен честно сказать, что и директор школы в Кубатлы Гашим Гилалзаде, и учитель Эйваз Ахундов, и я ничего не жалели для школы: ни времени, ни знаний, ни энергии. И все же сказывался уровень нашей подготовки. Мы старательно готовились к методическим занятиям с учителями по учебной и воспитательной работе со школьниками (хотя не мешало бы проводить эти методические занятия и с нами!).

Эйваз Ахундов вел в школе русский язык и географию, Гашим Гилалзаде — математику, физику и химию, а я — литературу и историю. Кроме того, в этом году меня выбрали секретарем кубатлинской партийной ячейки. Каждый из нас два раза в неделю давал консультации по своим предметам учителям сельских школ. Время от времени мы сами ездили с показательными уроками в сельские школы. Кто-то из нас придумал выпускать рукописный журнал «В помощь учителю». Он пользовался большой популярностью среди сельских учителей. За два года выпустили восемнадцать номеров. Наше начинание поддержали в Лачине, а номера журнала послужили объектом обсуждения в Народном комиссариате просвещения в Баку. Товарищи из наробраза дали хорошую оценку нашей работе.

За это время я много раз добрым словом вспоминал Ханлара Баркушатлы — заведующего отделом народного образования исполкома. Он помогал нам советами и не терпел равнодушия и безразличия в работе учителей. Выступая перед нами, он говорил кратко, но его лекции-беседы были содержательными. А советы он давал лаконичные и доступные для понимания таких не очень образованных педагогов, какими были мы.

В дни школьных каникул он собирал в Лачине учителей, занимался с ними. Я навсегда запомнил текст телефонограмм, присылаемых отделом народного образования за подписью Баркушатлы. В них обычно говорилось: «Такого-то числа приезжайте в Лачин. Занятия будут продолжаться неделю. Постели с собой не привозите. Жилье и путевые расходы оплачиваем мы. Не опаздывайте! Баркушатлы». И сам встречал приезжающих. Знал в подробностях все дела уездных школ. У одного учителя он интересовался списками детей школьного возраста; у другого спрашивал, почему не вывезли из горхоза скамейки и доски, выделенные для них; третьего упрекал, что в школе у них часто меняются уборщицы; четвертых укорял, что не сберегли гербарий, собранный учениками в прошлом году.

Он начинал свои лекции без всякого предисловия и никогда не заглядывал в конспекты. Казалось, что вся его жизнь проходит в школах. Стремился получить средства для открытия новых школ в Курдистане. Заботился о том, чтобы и девочки учились в школах. Он был так страстно увлечен своей работой, что и всех вокруг заражал энтузиазмом.

Мы добром вспоминали и местного Гасан-бека, который в старые времена преподавал в кубатлинской пятиклассной школе. Он окончил в свое время горийскую семинарию, по-видимому, был прирожденным педагогом. Возле мельничного арыка разбил школьный сад, в котором насадил вместе со своими учениками превосходные сорта яблонь и груш, персиков и орехов. Прекрасно понимая местные особенности, выбирал самые урожайные для Кубатлы сорта. Уже по нашей инициативе рядом с садом был разбит огород, на котором работали школьники. Весь доход от урожая шел на нужды школы и в фонд помощи ученикам из многодетных семей.

Чтобы рассказать о том, как мы были несведущи во многих вопросах, вспомню случай, происшедший с нами, когда в школу привезли оборудование для физического и химического кабинетов.

Мы с Эйвазом разбирали ящики, чтобы записать в особую тетрадь все, что получили.

Из очередного ящика я вынул сосуд странной формы и показал Эйвазу.

— Пиши: стеклянная посуда — пять штук.

— Так тут во всех ящиках стеклянная посуда; каждая, очевидно, имеет свое название.

— Ты химик, ты и называй!

— А для чего тогда ты стоишь?

— Хорошо, пиши: стеклянная посуда, широкая, высокая, края горлышка загнутые.

Эйваз засмеялся:

— У них у всех края горлышка загнутые!

Решили вообще ничего не писать, пока не узнаем, как что называется.

Зато мы не испытывали трудностей на уроках по сельскому хозяйству. Наши ученики знали все не хуже, чем мы.

Никогда не забуду инспектора Народного комиссариата просвещения Али Джабара Исмайлова, который, приезжая из Баку в Лачин, обязательно заезжал к нам в Кубатлы. Несмотря на преклонный возраст, он активно помогал школе своими советами. Очень болел за молодых педагогов, старался, чтобы они учились сами, прежде чем передавать знания деревенским ребятишкам. Ему уже было не по возрасту садиться на коня, но он не стеснялся этого. Его не страшили ни холод, ни зной, когда нужно было поехать в отдаленное село, где нуждались в его помощи учителя.

Однажды в Кубатлы была созвана учительская конференция, на ней присутствовал Али Джабар Исмайлов. Меня избрали в секретариат конференции. Когда я записывал очередное выступление, Али Джабар подошел ко мне и заглянул через мое плечо в протокол. Не сказав ни слова, он сел на свое место, внимательно слушая выступления учителей.

Когда слово предоставили Али Джабару, он начал с того, что призвал всех учителей стремиться говорить правильно и грамотно, тогда и ученики будут следовать их примеру.

— Очень часто у псевдокультурных знатоков нового времени наблюдается манерничанье в стиле старолитературного османского языка. Зачем нам слова, принесенные османскими эфенди? Или еще пример. — Али Джабар подошел к доске и написал слово «ярдым» («помощь») латинскими буквами, а потом это же слово написал по-арабски — «ианэ». — Почему мы не можем использовать слова, существующие в нашем языке, уже давно вошедшие в наш обиход, а прибегаем к тем, которым принесли нам арабские завоеватели? Запомните мои слова, дорогие учителя! Защищать и беречь чистоту родного языка задача не только учителей, но и всего нашего народа!

Вечером, после окончания конференции, мы собрались в доме у Эйваза Ахундова. И конечно, был приглашен Али Джабар Исмайлов.

Мы ели, пили чай, но никто не взял в рот ни капли спиртного. И не только потому, что стеснялись это делать в присутствии старшего, уважаемого человека, но просто ни у кого из нас не было потребности в каких-либо напитках, кроме чая.

* * *

На партийной ячейке в Кубатлы лежали важные обязанности. Мы руководили работой всех волостных организаций: проводили общие собрания, обсуждали заявления и просьбы трудящихся, старались помочь нуждам сельских тружеников.

Особое значение придавалось вступлению в партию новых членов и работе с молодыми коммунистами.

Председатель сельсовета Байрамов вступил в партию в двадцатом году. Это был малограмотный, но способный и трудолюбивый человек. Так мне, во всяком случае, казалось. И вот однажды я вдруг узнал, что на него работает батрак.

— Знаешь ли ты, — спросил я Байрамова, — что коммунисты борются с миром эксплуатации и угнетения?

— Почему же не знаю? Но какое это имеет отношение ко мне? — Он искренне не понимал моего вопроса.

— А почему же ты сам эксплуатируешь людей?

— Кого я эксплуатирую?

— Ты держишь батрака, который работает на тебя!

— Он работает на себя… ведь я плачу ему деньги…

— Коммунист не должен держать батрака.

— А кто же будет смотреть за скотом?

— У тебя две дочери и сын. Все они уже выросли.

— Они учатся в школе.

— Тогда жена.

— Жена будет пасти скот? Тебе не кажется это странным?

— Тогда сам паси.

— А кто же будет заниматься делами сельсовета?

— Батрак, который сейчас пасет твой скот!

— Слушай, сразу бы начал с того, что мое место кому-то понадобилось! Мой батрак приходится тебе родственником? Так бы и сказал!

— Да не родственник он мне! Предупреждаю тебя: если и дальше будешь держать батрака, то заключи с ним трудовой договор.

— Для чего?

— Повторяю: если не заключишь с ним договор, тебя исключат из партии! Есть батрак — плати налог государству за использование рабочей силы!

— Не ты меня принимал в партию, — возразил он со злостью, — и не тебе меня исключать!

— Я тебя предупредил! В течение трех дней отметь свой договорил комитете бедноты.

— Послушай! А записано где-нибудь то, что ты мне приказываешь сделать, или это ты сам придумал? — Его мясистое лицо покраснело, он сердито попыхивал дымящейся папиросой, вставленной в мундштук.

Я ничего ему не ответил и ушел в школу.

— Была бы луна со мной, а без звезд я как-нибудь обойдусь! — услышал я слова Байрамова, брошенные мне вдогонку.

* * *

Партийная ячейка дважды в месяц выпускала стенгазету. В ней мы помещали сообщения из окрестных сел. В одном из номеров опубликовали письмо под названием «Назикляру необходима вода!». Копию письма отослали Рахмату Джумазаде. Спустя три дня в Кубатлы приехал инженер и обследовал окрестности Назикляра. Вернувшись в Кубатлы, он зашел в партячейку и рассказал, как обстоят дела с пресной водой. Оказывается, нет резона бурить на пробу скальную породу в Назикляре, затраты будут большие, а результат неизвестен. Лучше расширить и расчистить действующий родник и установить водонапорный кран. Он подробно мне объяснил, Что и как делать.

Партийная ячейка призвала население Назикляра провести субботник. Все откликнулись на этот призыв. С водой в Назикляре стало лучше.

Вскоре в Назикляр с инспекцией приехал Ханлар Баркушатлы. Я не удержался, чтобы не похвастаться перед ним, как работают курсы по ликвидации неграмотности.

— Ты молодец, Будаг! — сказал он, ознакомившись с постановкой дела. — Научить грамоте пятьдесят человек — это большое дело! Почему ты раньше не говорил, что занимаешься с таким количеством людей?

— Я справлялся.

Он с пристрастием проверял грамотность моих учеников. А когда окончившим курда вручал удостоверения, сказал:

— Не забывайте трудов своего учителя Будага!

Я напомнил Ханлару Баркушатлы, что мы просили открыть в Назикляре школу, так как детям тяжело ежедневно ходить в Кубатлы.

Спустя неделю после его отъезда из лачинского наробраза мне прислали зарплату за два года работы на курсах по ликвидации неграмотности и письменную благодарность от укома партии.

Кроме повседневных дел много времени отнимала у меня подготовка к проведению выборов в сельские Советы. Партийная ячейка должна была лишить кулаков и их прихлебателей избирательных прав. Мы, по примеру других волостей, создали «группу бедноты», чтобы опираться на нее в предвыборной кампании. Самые большие затруднения были связаны с тем, что часто в сознании самих бедняков еще цепко держались представления и привычки прошлого: бедняки порой не смели или не хотели выступать против богатеев, старались сохранять добрососедские отношения со всеми сельчанами, вовсе не задумываясь о классовой принадлежности родственника или соседа.

Членам партийной ячейки приходилось ездить по селам и разъяснять беднякам их права и обязанности. Даже в самом Кубатлы можно было услышать такой разговор:

— Те, кто держит батраков, лишаются голоса?

— Да, конечно.

— Но батрак за свою работу получает кров, пищу, деньги… Почему его хозяина нужно лишать избирательных прав? Какая разница, где работать?

Но самое удивительное произошло с тем батраком, о котором я неустанно пекся, — с батраком председателя сельсовета Байрамовым. На предвыборном собрании он поднялся и обратился ко мне с такими словами:

— Учитель Будаг, я очень доволен своим дядей. Он относится ко мне как к сыну, даже обещал усыновить меня официально. Прошу не причинять ему зла.

Байрамов пробурчал:

— Дайте мне только один день. Если я не принесу документ об усыновлении своего батрака, можете делать со мной что хотите.

На собраниях вместе с тем я решительно выступал и против тех, которые предлагали лишать голоса бывших владельцев мельниц. Хотя после революции они отказались от собственности в пользу государства, оставаясь, правда, мельниками, но работали наравне с остальными рабочими мельницы.

— Здесь, — говорил я, — надо проявлять осторожность и чуткость! Могут проявиться старые обиды, а ими нельзя руководствоваться. Лишение права голоса — это тяжелый урок для человека. Из-за мелких распрей и обид нельзя пятнать людей и выводить из наших рядов. Мы не должны проходить мимо тех людей, которые поставили себя своими действиями вне нашего общего дела.

Прежде всего надо было открыть глаза беднякам. И не забывать про середняков, которые рассуждали частенько так: мол, каждая неудача прибавляет ума.

Обо всех наших победах, сомнениях и начинаниях я систематически писал в газеты «Коммунист», «Новое время», «Женщина Востока», в журнал «Молла Насреддин». Не проходило недели, чтобы мои материалы и корреспонденции не публиковались в печати.

Дел, как видите, было невпроворот, но я исподволь готовился к свадьбе: оформил покупку дома, привел его в порядок, чистил и благоустраивал дворик.

На первых порах купил самовар, лампу, палас, которым сразу же застелил пол. В стенах домика были удобные ниши, куда поставил купленную посуду. Короче говоря, готовился к семейной жизни.

СЕМЕЙНЫЕ РАЗГОВОРЫ

Пусть улыбнется счастье тем, кто женат. Пусть те из молодых людей, кто женится, познают радость. А кто холост — пусть тому встретится хорошая девушка!..

Свадьба помогла мне, как говорят у нас, открыть двери счастья и ввела в мир семейной жизни.

На свадьбу приехали только Нури и Мансур Рустамзаде. Керим прислал телеграмму, что должен отвезти Мюлькджахан к врачу. Тахмаз Текджезаде сослался на плохое самочувствие, а Джабира не было в это время в Лачине, и он не сообщил, куда уехал.

Это была первая советская свадьба в Назикляре. Впервые жених с невестой пришли в загс. И угощение расставили не на традиционной свадебной скатерти, расстеленной на ковре, а выставили на стол. Лишь одна старинная традиция была соблюдена: свадьба длилась три дня и три ночи!

Началась она в доме Джабира, где я жил до последнего дня, а подруги невесты собрались в доме ее отца, а потом вместе с Нури и Мансуром я забрал Кеклик от родителей и отвел в домик, который отныне принадлежал нам с нею.

Через три дня мы проводили Нури и Мансура в Лачин и остались одни.

Мы были счастливы. Кеклик не могла дождаться минуты, когда я вернусь из Кубатлы, а я торопил время, чтобы побыстрей переступить порог своего дома, где меня ждала молодая жена. Она бросалась мне на шею и плакала от счастья.

По утрам, когда я собирался на занятия, она еле сдерживала слезы. И я тянул до последний секунды, стараясь выгадать лишние минуты дома.

Весна двадцать седьмого года была самой счастливой весной в моей жизни. Я перестал быть бездомным бродягой, наконец-то у меня есть маленький, но собственный дом, семья, любимая жена. Я рассказывал ей о своем деле, об учительстве, об учениках. Она понимала меня с полуслова. А потом сообщала мне обо всем, что произошло у нее за день.

Не прошло и месяца со дня нашей свадьбы, а уже наступил июнь. В младших классах закончились занятия, подводились итоги на курсах по ликвидации неграмотности. Через несколько дней должны были начаться каникулы.

Вернувшись после занятий из Кубатлы, я не застал Кеклик дома. Зашел в дом ее отца и спросил у тещи, где Кеклик. Узнав, что она пошла к реке с большим медным кувшином, я расстроился. До реки идти почти километр. Как она понесет на своих плечах тяжелый кувшин с водой? Но делать замечание теще не счел нужным. Она накрывала на стол, внимательно поглядывая на меня, и от нее не укрылось, что я огорчен.

— Что случилось? — спросила она.

— Болит голова, — ответил я нехотя.

— Еще бы! От работы, которую ты себе избрал, разве не заболит? Целый день молоть языком!

Не говоря ни слова, я вышел из дома и двинулся навстречу Кеклик. Мимо шли люди, а ее все не было видно. Кто-то из девушек, идущих навстречу, бросил мне:

— Что, куропатка покинула гнездо?

Я растерялся. «А может быть, она поссорилась с матерью?» Но тут же увидел Кеклик. Снял с ее плеча тяжелый кувшин, и мы пошли по дороге к ее родительскому дому. Войдя во двор, я нарочно громко сказал:

— Если я еще раз увижу на плече Кеклик этот тяжелый кувшин, сердце мое разорвется!

— Или ты думаешь сделать из жены госпожу? — поняла мой намек теща.

— А чем она хуже госпожи? — возразил я.

— И госпожа, случается, становится служанкой! — съязвила теща.

Я промолчал, но когда теща подошла к очагу посмотреть за кипящим казаном, сказал:

— Пока я жив, Кеклик будет блаженствовать!

Не знаю, к чему бы привел наш спор, но тут во двор вошел отец Кеклик, ведя за собой навьюченного осла. Чтобы слышал муж, теща громко сказала:

— Да, скоро вы познаете прелести жизни!.. Но — блаженствовать может только тот, у которого дом — полная чаша. А для того чтобы в доме было всего вдоволь, надо работать!

— А мы и работаем, — не остался я в долгу.

Теща кивнула: мол, надо помочь Агилу-киши, сейчас не до споров!

После заката солнца здесь, в горах, всегда прохладно, поэтому сели ужинать на веранде. Агил-киши прислонился к свежепобеленной стене и попыхивал чубуком. Перед ним на скатерти стоял тонкий стакан с крепким, почти черным чаем.

Пригнали с пастбища скот. Теща подоила корову, вскипятила молоко. Кеклик убрала и вымыла посуду. А маленький Герай, набегавшись за день, лег на палас рядом с отцом и тут же уснул.

Дрожал фитиль десятилинейной лампы, подвешенной за крючок на гвоздь, вбитый в стену веранды. Неровные блики падали на лица. Теща пила чай и никак не могла напиться. Кеклик привнесла из комнаты вязание, накинула платок на плечи и села рядом на палас, подогнув под себя ноги. Агил-киши в раздумье сказал:

— Скоро время кочевья… Надо бы нам посоветоваться о будущем, сынок. — И снова набил табаком трубку.

— Самое время! — вставила теща. — Будаг хочет сделать из нашей дочери госпожу!

— А тебе бы сразу перебить кого! — недовольно буркнул Агил. — Ты только с виду такая ласковая. А сама…

— А тебе бы грубить! — сказала в ответ теща и вышла.

— Да, — помолчав, добавил Агил, — по-моему, не дело жить впятером на две семьи. Два очага, два котла — это накладно. Как ты думаешь?

— Дядя Агил, я в конце месяца должен быть в Шуше. Думаю и Кеклик взять с собой. Конечно, после того, как помогу вам перебраться со скотом на эйлаги.

Не успел я сказать это, как Ипек, выйдя на веранду, застыла в дверях. Воцарилось молчание, лишь слышно было, как Агил-киши быстро посасывает трубку.

— Что ж, — сказал он, — твоя жена, тебе и решать!

— Как? — возмутилась Ипек. — Чтоб Кеклик поехала с тобой?

— А что? — вымолвил я с осторожностью. — Она никогда не бывала в городе, не видела ни театра, ни кино. В Шуше мы бы смогли остановиться в доме у матери доктора Рустамзаде. И она и сестра Мансура очень добрые женщины. Кеклик смогла бы увидеть в Шуше много интересного и полезного.

— Что скажет народ о женщине, которая ездит по городам вслед за своим мужем?

Я улыбнулся своим мыслям. Как хорошо, что я не знал свою тещу до женитьбы на Кеклик. Ведь у нас в народе говорят: если хочешь жениться на дочери, сперва посмотри на ее мать. Узнав получше тетушку Ипек, мне бы наверняка расхотелось жениться.

— Тетушка Ипек, — сказал я. — Сейчас я могу не брать Кеклик с собой, если это вам не по душе. Но ведь я раньше предупреждал, что не могу с уверенностью сказать, останусь ли я здесь или меня переведут в какое-нибудь другое место. Я сам себе не хозяин, я человек дела, меня могут и оставить здесь, и послать куда-нибудь на работу. Не будем же мы с женой жить в разных местах! И потом, я не вижу ничего дурного в том, если Кеклик побывает в Шуше, а может быть, когда-нибудь и в Баку.

— Сын мой, — негромко сказал Агил-киши, — я не могу спорить с тобой. Кеклик твоя жена, и ты глава семьи. Но мне бы хотелось, чтобы моя дочь занималась своим домом и воспитанием твоих детей, — Он улыбнулся и показал чубуком на тетушку Ипек. — Видишь этот черный кишмиш? Не обращай внимания на ее острый язык. Ведь она — опора нашего дома. Она вместе со мной складывала очаг дома. С женой надо советоваться во всем. Но мне кажется, что возить ее за собой по городам — значит подвергать ее соблазнам. Городская жизнь лишает женщину стыдливости и совестливости. Но вместе с тем я должен сказать, что отговаривать мужа от учебы и знаний жена не должна. Она должна смотреть вперед, а не тянуть мужа назад.

— А я бы на его месте бросила учительство, — вставила теща, — Работы много, а заработок малый. Да еще с утра до вечера надо языком трепать. Переучивать всяких недотеп, вышибать из их головы всякую дурь, учить тому, чему родители не научили!

— А чем же ему заняться? Это его профессия! — вступился за меня Агил-киши.

— Разве мало работы? Люди, у которых намного меньше знаний, чем у него, захватили хорошие должности и живут припеваючи. Лучшая работа — стать начальником, да, большим начальником стать! — Так она и сказала:

— Если Будаг станет большим начальником, — улыбнулся Агил-киши, — то первым делом он должен убедить тебя, что, когда говорит, мужчина, женщине не пристало влетать на майдан на своем скакуне!

— Пусть даже не начальник, а сам губернатор придет, он не отнимет у меня моего языка! — сердито выкрикнула теща. — И не для того Советская власть установилась, чтобы я молчала! И нам, женщинам, даны права!

Агил-киши тут же поправился:

— Увы, ты готова всегда ответить, а не понимаешь, где шутка, а где правда!

— Мне некогда различать, а ты не отвлекай меня! Я только знаю одно: Будаг должен работать в таком месте, чтобы от этого была польза и нам, и чтобы с ним считались!

— Пока я жив, — твердо заявил Агил-киши, — Будаг должен учиться и окончить институт! Когда мы постареем и у них появятся дети, будет поздно. — Он посмотрел на меня: — Ты должен подумать о своем будущем. Из того, что ты ездишь на курсы, мало толку. Поступи в институт, несколько лет позанимайся! Не то вдруг увидишь, что твои ученики опередили тебя!.. С помощью аллаха закончишь институт, все тогда будет ясно…

— Как? — не вытерпела теща. — Ты хочешь, чтоб он еще учился в Баку?

Было понятно, что это ей не по вкусу. Зато я уже видел себя в Баку, в институте. «Студент медицинского факультета Азербайджанского государственного университета Будаг Деде-киши оглы!» Я про себя произнес это, и жаркая волна прилила к сердцу. Стану врачом, как Мансур. Все силы и знания отдам для борьбы с малярией — бичом моего народа!

А вечером, когда мы были одни, Кеклик вдруг сказала, что не согласна с отцом.

— Почему? — удивился я.

— Я не хочу оставаться на шее своих родителей.

— Но как быть? Я не могу тебя взять без разрешения твоего отца. И потом, где мы будем с тобой жить в Баку?

— Где будешь ты, там и я!

— Кеклик, родная моя, здесь тебе будет легче: рядом отец и мать.

— Напротив, здесь мне будет тяжелее — я буду без тебя!

— Как же быть?

— Я поеду с тобой!

— А где жить? Ведь мне дадут только общежитие!

— Снимем комнату.

— А согласятся родители?

— Если бы я делала так, как хотели они, то выдали бы меня за другого!

Утром мы пошли в дом ее родителей. Тестя не было, а теща сбивала масло.

Она поздоровалась с нами и тут же обратилась ко мне:

— Я желаю тебе добра, сынок! Люди, которые имени своего написать не могут, плавают в молочной реке, а ты об институте, учебе толкуешь! Довольно тебе твоей грамоты, сиди в деревне, найди выгодное место, купи корову, обзаведись овцами, волами, летом поднимайся со всей семьей на эйлаги, осенью возвращайся. Богатства твои будут прибавляться сами собой! И люди будут уважать, и сам будешь доволен. Я хочу, чтобы о тебе говорили: «Вот как хорошо живет Будаг Деде-киши оглы!» А знаешь, что еще говорят в народе? Кто много знает, тот быстро старится. Хватит с тебя того, что уже узнал!

Я пытался ей возразить:

— Дядя Агил говорил…

Она перебила меня:

— Агил, когда в нем закипает кровь, много чего говорит! Ты не очень-то слушай его!

— Тетушка Ипек! Извини меня, но я назвал Агила-киши отцом и буду следовать его советам! Я постараюсь оправдать ваше доверие, но где, когда и в чем — время покажет!

— Ээ-х! — горестно вздохнула Ипек и отвернулась от меня.

НА ЭЙЛАГЕ САЛВАРТЫ

Через несколько дней Агил-киши решил перебираться на эйлаг. Уже под вечер мы вышли из села. Каждый из нас был на лошади, навьюченной хурджином. Агил-киши гнал перед собой четырех буйволов, которые несли на себе вдвое больше, чем лошади.

На рассвете остановились в небольшом лесу, чтобы дать отдохнуть животным. Развьючили буйволов и лошадей и пустили их пастись. После краткого отдыха вновь нагрузили поклажей лошадей и буйволов и поехали дальше.

Когда миновали Учтепе, я забыл об усталости: мы вступили в места, знакомые и родные мне с детских лет.

Агил-киши остановился на склоне невысокой горы Арпа и дал команду снимать поклажу с лошадей и буйволов.

— Мы разобьем кочевье здесь, — сказал он.

Мои глаза были полны слез. Родина моих предков — родное Вюгарлы лежало передо мной. Вот пастбище, где я вместе с Гюллюгыз и дядюшкой Магеррамом пас скот… Вот скала, похожая на голову хищной птицы с загнутым клювом, возле которой Гюллюгыз стеблем осоки разрезала кожу на своем и моем запястье и, смочив нашей кровью платок, спрятала его в расщелине скалы в знак того, что мы будем верны друг другу.

Прошло десять долгих лет. Я вернулся сюда, а Гюллюгыз навсегда осталась в песках Магавызского ущелья и слушает вечную неумолкающую песню родника, который течет возле ее ног… И отца, и матери давно нет. Они похоронены в Горадизе и уже больше никогда не увидят картину, открытую моим взорам.

Веревки были развязаны, тюки сгружены, Агил-киши погнал скот к Дерекенду на водопой, а я все стоял на склоне горы, и перед моими глазами проносились картины детства, чередой шли люди, давно покинувшие меня и с которыми я в вечной разлуке.

Ко мне подошла Кеклик. Ее шагов я не слышал, но почувствовал родной и знакомый аромат ее волос. Она молча встала рядом, и я был благодарен ей за это молчание и понимание.

Я очнулся только тогда, когда Агил-киши пригнал с водопоя скотину. Мы услышали, как кто-то кричит ему вслед. Вначале я подумал, что кто-то из кочевников, что пришел на эйлаг раньше нас, возможно недоволен близким соседством с нами, но потом я обратил внимание на то, что он кричит, глядя на меня. Я взглянул на него внимательно, а он, внезапно замолчав, кинулся ко мне со всех ног. Уже когда он обнимал и целовал меня; я узнал Рзу, того самого, который женился на сестре Гюллюгыз — Фирюзе. Былые обиды и неприятности отошли в сторону, и я уже не вспоминал о своих переживаниях (что, мол, он сватал когда-то мою Гюллюгыз).

Рза сообщил, что у них с Фирюзой уже четверо детей, что моя двоюродная сестра Сона живет опять в Вюгарлы. А дядюшка Магеррам постарел, но все еще пасет скот. И что у противной старухи Гызханум умер муж, тот самый, что работал вместе с моим отцом в Баку. Телли, ее дочь, которую она когда-то прочила мне в жены, замужем, но, к несчастью, бездетна.

Агил-киши и тетушка Ипек встретили Рзу как дорогого гостя.

— Ты все еще сердишься на Фирюзу? — спросил он меня виновато.

— Прошлое забыто и не вернется… Передай привет Соне и скажи, что через неделю я заеду к ней.

* * *

И снова в путь. Мы навьючили на лошадей и буйволов наш груз и двинулись дальше.

Агил-киши решил пройти еще три селения, чтобы удобной дорогой через старинный мост выйти к кочевью Салварты.

Мы миновали уже половину пути, но главные испытания были еще впереди. Особенно трудны были подъемы и остановки на отдых. Мы больше уставали от развьючивания и навьючивания поклажи, чем от самой дороги.

Перед последним переходом Агил-киши в сердцах вымолвил:

— Да ослепнет тот, кто придумал для людей кочевую жизнь!

— А мне казалось, — пошутил я, — что вы испытываете от дороги только одно удовольствие!

Он подхватил маю шутку:

— Особенно приятно, когда один из ослов опрокидывает груз, а ты снимаешь чарыхи, подворачиваешь шаровары и лезешь ногами в грязь, чтобы помочь бедному животному.

— А как хорошо спать на сырой земле, чтобы с рассветом снова двинуться в путь! — продолжил я в тон ему.

Но тут дядюшка Агил решил вступиться за привычную ему кочевую жизнь:

— Но зато как приятно съесть свежий каймак с медом! Или отведать только что сбитого масла! Привезти домой вкусного жирного сыру! — На сей раз он говорил серьезно.

Последний подъем был особенно труден. Узкая тропа круто поднималась вверх, не давая возможности сделать шаг в сторону. Почти отвесный скат обрывался глубоким ущельем, на дне которого бурлил ручей. Вершина противоположной горы нависала над тропой, застилая свет, и только далеко вверху пробивались лучи солнца.

Мы обогнули очередной выступ скалы и вдруг оказались на широкой зеленой поляне, такой огромной, что здесь, не мешая друг другу, паслись бесчисленные отары овец, лежали буйволы, пережевывая свою жвачку, издали похожие на огромные серые каменные глыбы. Вблизи и вдали светлели кибитки кочевников, а возле каждой подымался к небу дым костра.

Это и есть эйлаг Салварты.

Картина, открывшаяся нам, была так прекрасна, что молчун Агил-киши не выдержал:

— Так чего же больше в жизни кочевника? — спросил он меня. — Напастей или счастья?

— Конечно, счастья! — ответил я не задумываясь.

— Да, но без напастей не оценишь и счастья. Не преподашь детям уроков жизни, и ничего не заработаешь!

Мы не останавливаясь гнали свой скот дальше, пока не достигли места под названием «Отчий край», где Агил-киши еще раньше хотел разбить наше кочевье.

Последний раз мы сгружали вьюки и поклажу. Агил-киши вбивал в землю колья, прилаживал шесты. А потом с моей помощью натянул на них козьи шкуры и войлок. Кибитка была готова. Женщины навели в ней порядок — разложили по местам мешки с мукой, с солью, развесили пустые моталы для будущего сыра, расставили посуду, сложили постель, расстелили палас.

Вначале, когда мы только сгрузили вещи, казалось, что трудно достичь видимого порядка во временном жилище. Но вот мы осмотрелись, аккуратно установили кибитку, разожгли возле нее костер, чтобы вскипятить чай, и сразу стало ясно, что люди здесь обосновались надолго. В кибитке было тепло и сухо.

Агил-киши задымил трубкой, мы с Кеклик, взяв полотенце и мыло, спустились к роднику. На обратном пути собирали съедобные травы, которых здесь было великое множество.

— Ах, какой аромат! — вздохнула Кеклик. Полными счастья глазами смотрела она на меня. Мы наполнили водой, которую принесли из родника, самовар, а теща всыпала в него горящие угли из костра.

Под вечер на эйлаге похолодало. Мы надели на себя все, что было теплого. Но и это не помогало. Боковые стороны кибитки были из толстых шкур, и накрыты мы были стегаными одеялами, набитыми шерстью, но мы едва согрелись.

В первое время я постоянно мерз. Уже забылись привычки тех лет, когда я пас скот в бекских имениях и на кочевьях. Постепенно старое вспомнилось, и я вновь освоился с жизнью, проходившей в постоянных заботах: набрать дров, развести костер, принести воды из родника, залить молочную закваску в мотал для будущего сыра, перегнать отару или стадо буйволиц.

На кочевье человек все время занят. Даже маленькие дети не остаются без дела. Их посылают к роднику за водой или за съедобными или целебными растениями. Ребенок исподволь приучается к жизни кочевника, его тяжелому труду.

Однажды на рассвете, когда я выгонял из загона скот, к нашей кибитке подъехал всадник. Он спросил меня, не Будаг ли я Деде-киши оглы, и, получив утвердительный ответ, обрадовался.

— С вас причитается, — сказал он мне, — я привез вам радостную весть от Керима. У него родился сын. Он просил заехать к вам. Уже три дня я еду из Шуши…

Посоветовавшись с Агилом-киши, я подарил посланнику Керима три метра шевиота на костюм и жирного барана, как принято у нас одаривать того, кто принес добрую весть. А еще написал Кериму и Мюлькджахан длинное письмо, поздравил обоих с первенцем. И посоветовал им назвать сына Айдыном — в честь героя пьесы Джафара Джабарлы. Айдын означает — ясноликий. Я даже сочинил стихи, в которых желал ясноликому сыну Керима и Мюлькджахан судьбы с ясным лицом… Мои стихи понравились Кеклик и ее родителям. А тетушка Ипек добавила:

— Правая рука Керима на твою голову, сынок! — Эти слова означали пожелание, чтобы и у меня первенцем был сын.

Стоит ли говорить, как я был рад такому пожеланию?..

Приближалось время моего отъезда в Шушу. Перед этим было решено съездить в Вюгарлы, чтобы повидаться с родственниками и знакомыми. Мы отправились в Вюгарлы втроем: Агил-киши, Кеклик и я. Взяли с собой на дорогу еды. Агил-киши перебросил через седло барашка, но это было не все. По дороге заехали на базар, накупили подарков (их требовалось множество): мы знали, что будем желанными гостями во многих вюгарлинских домах.

Выехали мы ранним утром, а приехали в Вюгарлы только вечером. В сумерках промелькнула мимо меня долина Йовшанлы, которую я помнил с детских лет.

Первым делом надо было заехать к Соне, дом которой теперь на новом месте. К сожалению, жизнь моей двоюродной сестры совсем не удалась: первый муж оставил ее из-за того, что она была бездетна; второй умер в Минкенде — это случилось во времена бегства вюгарлинцев от дашнаков. Некоторое время Сона жила в семье братьев покойного мужа, но потом решила вернуться в Вюгарлы. Здесь вышла снова замуж, на сей раз за вдовца, у которого от первого брака было трое детей. Мне показалось, что и с третьим мужем сестра несчастлива.

— Переезжай ко мне! — настойчиво уговаривал я ее.

— Пока вы живете общим домом с родителями Кеклик, не проси, не поеду. Зачем из одной неволи переходить в другую?

— А когда мы будем жить отдельно?

— Тогда приеду!

За эти годы наша деревня изменилась. Из пятисот дворов осталось, может быть, сто пятьдесят. На месте разрушенных домов поднимались заросли одичавших яблонь и груш, алычи и вишни.

Я не нашел нашего дома. Даже не осталось следа на том месте, где раньше были ворота. На месте гумна рос густой клевер. И на соседском дворе больше не было высокой алычи, плодами которой я наслаждался тайком.

Не было и дома старика Абдулали, который он отдал когда-то под русскую школу. И память мне не подсказала, где был класс, в котором я слушал объяснения учителя Эйваза.

Ах, как постарел мой друг, дядюшка Магеррам! Его просто нельзя узнать. Но все так же выгоняет из села на пастбище скот односельчан. Хоть и был он теперь всегда сыт, но в глазах проглядывала неизбывная тоска, одиночество. Ушли из жизни почти все, кого он знал в былые времена и любил.

В селе было столько незнакомых мне юношей и девушек, что казалось, будто я приехал не в Вюгарлы. Родные и знакомые по нескольку раз в день приглашали нас в гости. Хоть времени было в обрез, все же мне удалось побывать в местах, которые сохранились в памяти.

На третий день мы покинули Вюгарлы. На прощанье оглянулся. «Я счастлив, — подумалось мне, — что родился в Вюгарлы. И рад, что здесь прошло мое детство, прошла юность. Здесь я сделал первые шаги по земле, прочел первые книги. И еще я счастлив тем, что с подругой моей жизни мне удалось выпить воды из родников Вюгарлы. Вюгарлы — опора моей жизни, начало всех моих начал. И я завещаю, чтобы меня, когда умру, похоронили здесь, на высоком месте, обвеваемом ветрами».

В долине Йовшанлы мы расстались: Кеклик вместе с отцом возвращалась на эйлаг Салварты, а я по горисской дороге ехал в Шушу.

Остановив коня, я долго смотрел вслед Кеклик, с которой впервые расставался надолго. Конечно, моей Кеклик хотелось поехать вместе со мной, но мы решили уступить родителям: сделать так, как советовали они.

Перед тем как наши пути разошлись, Агил-киши спросил меня:

— Да поможет тебе аллах, когда же ты вернешься?

— Буду заниматься до тех пор, пока не почувствую уверенность в том, что выдержу приемные испытания в Баку.

— Пусть будет так, как ты хочешь! Желаю тебе получить радостную весть из Баку. А за Кеклик не беспокойся. Пусть удача сопутствует тебе во всем. Будем ждать твоего возвращения.

ПОЕЗДКА В ШУШУ

В Шуше, как всегда, было чудесно: свежая листва деревьев, цветы, чистый воздух и целебные источники. В июле и августе на низинах нечем дышать, нет спасенья от комаров и насекомых, а здесь человек чувствует себя так, будто вновь родился.

В то лето на курсы прибыло значительно больше учителей, чем в прежние годы.

Здание, в котором когда-то помещалась шушинская партийная школа, передали шушинскому педагогическому техникуму. Летом здесь размещались учительские курсы. Сколько воспоминаний вызвал во мне вид классов, в которых шли занятия!

Директор шушинского педагогического техникума Махиш Гусейнов по совместительству был и директором курсов. Это был немолодой уже человек, который всю свою жизнь отдал делу просвещения молодежи. Мягкий, добрый и отзывчивый, он пользовался всеобщей любовью курсантов. Мы называли, его Махиш-эфенди, а педагоги, преподававшие на курсах, — Махиш-муэллимом, подчеркивая обращением муэллим — учитель меру своего уважения к его знаниям и опыту.

У него был кроткий, ровный нрав, и мы к нему часто обращались за советом и помощью. И в техникуме и на курсах Махиш Гусейнов преподавал педагогику. Не одного молодого учителя он наставил на путь истинный.

Литературу вел Атабаба Мусаханлы. Он закончил педагогический институт уже в советское время. Однажды он остановил меня после занятий и протянул сборник «Пламя Октября», выпущенный в Баку по случаю десятилетия Октябрьской революции.

— Прочти и напиши резюме о том, что в нем напечатано, и покажи мне.

Я любил литературу, сам писал статьи, фельетоны, стихи, хотя мечтал поступить на медицинский факультет университета. Но вместе с тем я не мог удержаться от того, чтобы не переписать в свою тетрадь пьесы Джабара Джабарлы «Айдын» и «Октай Эль-оглу».

Я внимательно прочел прозаические произведения, напечатанные в сборнике, ознакомился с критической статьей, помещенной на его страницах, и написал краткое резюме.

Атабаба Мусаханлы упрекнул меня за то, что я переоценил произведения.

— А кого из азербайджанских писателей ты знаешь? Кого читал? Кто особенно нравится тебе?

Я назвал Мирзу Фатали Ахундова, Джалила Мамедкулизаде, Абдуррагима Ахвердова, а из поэтов — Вагифа и Сабира.

— А ты слышал о пьесе Джафара Джабарлы «Айдын»?

— Не только слышал, но она у меня есть!

— Каким образом к тебе попала?

— Я переписал ее из тетради директора кубатлинской школы Гашима Гилалзаде.

— И нравится она тебе?

— Я знаю ее наизусть!

С того дня я стал брать книги из городской библиотеки, советуясь с Атабабой Мусаханлы. Чтение журналов, знакомство с литературной жизнью заставляло меня по-другому смотреть на мир. Разбирая художественное творчество знаменитых писателей, я постепенно остывал к медицинскому факультету и математике и все больше думал о литературе. Я столько времени проводил в библиотеке, что мне некогда было ходить в город.

Но однажды я встретил Имрана. Он так изменился, что я с трудом его узнал. Очень постарел и осунулся. Почти силой он затащил меня к себе домой. Они с Гюльбешекер жили по-прежнему в бывшем доме Вели-бека на Джыдыр дюзю, где теперь помещался шушинский детский дом. Маленькую комнату на первом этаже я помнил по первому визиту к ним в прошлое пребывание в Шуше. Гюльбешекер осталась такой же красивой и моложавой, как и была. И она и Имран не могли нарадоваться на своих красивых сыновей, все они были похожи на молодого Имрана. Имран и Гюльбешекер исправно служили в детском доме и были довольны жизнью, хотя Имран с горечью сказал:

— Посмотри, как живут бедняки… — А потом поинтересовался: — А у тебя семья уже есть, Будаг?

— Я недавно женился.

— А откуда девушка?

— Она курдянка.

— Курды смелые люди, — сказал почему-то Имран.

Гюльбешекер заварила прекрасный чай и не знала, куда меня усадить. Они рассказали, что Дарьякамаллы с Мехмандар-беком переехали в Баку, а Гюльджахан развелась с Кербелаи Аждаром.

Я засиделся у них допоздна. Но на следующее утро я, как всегда, был на занятиях, а потом пошел в библиотеку. Теперь я увлекся чтением стихов, рассказов и статей зарубежных писателей, которых до того времени не читал ни разу. Иногда библиотекарь разрешал мне уносить книги домой, и тогда я зачитывался до полуночи.

И каждый день я писал письма Кеклик. Но вот однажды я получил письмо от Агила-киши, в котором он просил меня на денек приехать на эйлаг Салварты. Его односельчанин устраивал праздник по случаю обрезания сына и приглашал меня.

* * *

Я выехал из Шуши после полудня, а к вечеру был уже в Салварты. На следующий день было назначено обрезание, уже приехал из села Ишыглы кум, который будет держать мальчика в момент превращения его в правоверного мусульманина.

На праздник приехали председатель эйлачного комитета по распределению пастбищ для кочевников Халил. С ним было несколько его друзей. Как водится, Агил-киши гостеприимно пригласил его остановиться в нашей кибитке. Тот знал моего тестя и принял приглашение. Наутро мы вместе с Халилом пошли к кибитке; где должно было состояться пиршество. Неожиданно я столкнулся с Джабиром. По-видимому, его тоже пригласили: ведь родом он был из Назикляра и приехал, как и я, накануне вечером.

Когда Джабир увидел рядом со мной Халила, лицо его исказила гримаса презрения. Он не поздоровался с председателем эйлачного комитета и, не глядя на меня, прошел мимо нас к указанному ему хозяином месту. Я ничего не понимал. Что случилось? Или он до сих пор не может мне простить моего выступления на пленуме, когда разоблачили Сазагова?

Я не помню, что я ел, что говорили во время праздника. Будто сидел на колючках и не мог найти покоя.

После пиршества Халил хотел тотчас уехать, но Агил-киши настоятельно уговаривал не ехать на ночь глядя.

Поздним вечером меня окликнули. Я вышел из кибитки и увидел, что меня поджидает Джабир. Я протянул ему руку, но он не принял ее.

— Не ожидал я от тебя! — начал он.

— Объясни, Джабир, что происходит? Почему ты так странно себя ведешь?

— Мудрому довольно и намека.

— Считай, что я не мудрый, и объясни.

— Водишь дружбу с моим заклятым врагом!

— С каким врагом твоим я вожу дружбу, Джабир? Говори яснее, я ничего не понимаю.

— Человек, который сейчас в твоей кибитке распивает чаи!

— Во-первых, хозяин кибитки мой тесть, он и пригласил. А кроме того, есть, как ты сам знаешь, законы гостеприимства! Но что тебе сделал председатель эйлачного комитета, что ты так зол? Кажется, тебе не нужна земля для пастбищ!

— Это старая история…

— Если старая настолько, чтобы ее забыть, то не следует и говорить, что она до сих пор беспокоит тебя.

— Никогда не прощу!

— Расскажи, в чем дело?

— Еще во времена учебы в шушинской партийной школе этот человек попортил мне много крови!

— Что же он все-таки сделал?

— Отнял два мешка с рисом и пять баранов!

— Не из тех ли это мешков с рисом, которые ты привозил в Шушу на продажу?

— Из тех.

— Тогда и меня считай своим врагом! Ведь и мы с Керимом ругали тебя!

— Одно дело — ругать, а другое — реквизировать! Такого человека надо гнать, как собаку из мечети!

— Он не мой гость, и я не могу вмешиваться в дела тестя… Одумайся, Джабир!

— Не учи меня! — Он явно лез в ссору. — Не прогонишь негодяя, будешь потом жалеть! Предупреждаю тебя!

— Не ожидал, что ты еще и грозить мне будешь! Так горишь местью, точно это было вчера. Ответил бы ему тогда, а что ворошить прошлое теперь? Это тебя не красит, Джабир.

— Хватит меня учить! Побереги свои советы для других! — Джабир дрожал от злости. — Я такое натворю, что вовек не забудешь!

— Пойди проспись, а потом будем разговаривать.

— Ах, ты так!.. Ну ладно! — бросил он с угрозой, повернулся и ушел.

Когда я вернулся в кибитку, Агил-киши с беспокойством спросил:

— Что случилось?

Я сказал, что это приходил знакомый учитель договариваться насчет поездки в Шушу.

Но председатель эйлачного комитета, как видно, не очень поверил моим словам. Когда женщины стелили постели, мы вышли из кибитки на свежий воздух, и Халил вдруг спросил у меня:

— А где работает парень, что сидел во главе стола?

— Он председатель уездных профсоюзов, вы разве его не знаете?

— Давно знаю.

— А почему с ним не заговорили?

— Я хотел заговорить, но он отвернулся.

— Как вам кажется, почему? Может, он не узнал вас?

— Нет, прекрасно узнал, как и я его… — И Халил рассказал все, как было. И добавил: — Я хорошо его раскусил. Такой человек непременно сломает себе когда-нибудь шею из-за жадности!

Пора было спать. А наутро всех всполошило неприятное происшествие: кто-то коротко подрезал хвост и гриву коня председателя эйлачного комитета. Я сразу понял, чьих рук это дело. Понял не только я, но и председатель эйлачного комитета. Он сухо попрощался с нами и тотчас уехал, даже не выпив чая, чем очень озадачил тетушку Ипек.

* * *

После отъезда гостей мы с Кеклик пошли к роднику. На обратном пути встретили Джабира. Я хмуро посмотрел на него. Он, словно продолжая вчерашний разговор, вымолвил с горячностью:

— Пусть он благодарит твоих женщин, что так легко от меня отделался!

— Подрезать хвост и гриву у коня — не такое удальство, как тебе думается!.. Дело это не джигитское!.. — В голосе моем звучало недовольство.

— Будаг! — вскричал вдруг Джабир. — Не порть мне кровь! И не зли меня!

— Ты сам себе портишь кровь! Когда-то делал глупости, а в ответе за них те, кто отговаривал! Драчливый баран всегда рога чешет!

— Ты что-то расхрабрился! Слишком много себе позволяешь!

— Просто я уверен, что ты лучше, чем стараешься показаться! — И чтобы не продолжать спора, взял Кеклик за руку и увел ее.

В тот же день к вечеру на эйлаг приехали два милиционера и первым делом остановились у нашей кибитки. Они захотели поговорить со мной. Этот разговор ничего им не дал. Я сказал, что в прошлую ночь крепко спал и ничего не слышал.

— Виделись вы накануне с Джабиром? — спросил меня старший из них.

— Виделся, когда мы все сидели за праздничной скатертью.

— Он вам ничего не говорил?

— Нет.

— Знали вы о взаимоотношениях председателя эйлачного комитета с Джабиром?

— Ничего не знал и не знаю.

Уполномоченный милиции укоризненно покачал головой:

— А мне сдается, что вы все знаете, но только не хотите нам помочь…

Я молчал. Может быть, я ложно понимал законы дружбы, но дурное о Джабире я говорить не хотел и не мог.

— Вы хорошо знаете Джабира? — не отставал от меня уполномоченный милиции.

— Конечно, хорошо. Я даже породнился с семьей из села, из которого Джабир родом.

— А раньше Джабира знали?

— Знал, мы вместе с ним учились в шушинской партшколе.

— Замечали за ним подобные поступки?

— Нет.

— Ведь Джабир оскорбил не только вашего гостя, но и вас, раз преступление произошло у вашей кибитки! Почему вы не хотите этого понять?

— Я сказал вам все.

Укор, который я прочел в глазах уполномоченного, не мог изменить моего решения. Я понимал, что председатель эйлачного комитета теперь сделает все, чтобы вывести Джабира на чистую воду, и не остановится перед тем, чтобы не обнародовать, за что Джабир отомстил ему таким образом. Но в это дело не хотел впутываться. Мне предстояла поездка в Баку, надо было готовиться, времени оставалось мало, а тут всех затаскают. И еще я не мог не учитывать, что мои родственники — соседи Джабира, я сам долгое время жил в его семье. Я уеду, а Кеклик и ее родители будут продолжать жить рядом с ними. Как же им жить дальше, если я сейчас что-нибудь про Джабира скажу? Сеять вражду между односельчанами?..

Агил-киши и тетушка Ипек втихомолку осуждали Джабира.

— Такой праздник испортил! — жаловался мне тесть. — И отцу мальчика неприятность! Ведь председатель эйлачного комитета приехал в эйлаг из-за обрезания!

А теща добавила:

— Сам он отсюда уехал, а уполномоченные милиции теперь не отстанут ни от нас, ни от устроителя пиршества. Всех подставил под удар, негодный!

Я молча складывал вещи в чемодан. Кеклик снова была недовольна, что остается с родителями, а я уезжаю. Она передавала мне чистые вещи и хмуро приговаривала:

— Помни, куда положил носки, рубашки, полотенца, чтобы потом легко найти.

Я ласково погладил ее по руке, но она не могла успокоиться. Я понимал, что во всем сам виноват: обещал всегда брать ее с собой, куда бы меня ни забросила судьба, а теперь снова уезжаю один и не могу с точностью сказать, когда возьму ее к себе.

И вот наступило утро.

Агил-киши оседлал коня. Я вынес чемодан и хурджин с едой. Домашние столпились у кибитки, тетушка Ипек держала на руках Герая, чтобы он случайно не попал под ноги коню. Кеклик со слезами смотрела на меня. Я часто оглядывался на кибитку: Кеклик стояла рядом с отцом и махала мне рукой. Было грустно: я долго не увижу свою Кеклик…

Когда кочевье скрылось из глаз, я заметил, что ко мне скачет какой-то человек. Только вблизи я узнал Джабира. Он на скаку крикнул мне:

— О чем говорил с тобой милиционер?

— О тебе!

— Что ты ему сказал?

— Что знал!

— И все же?

— А ты забыл, что наговорил мне позавчера?

— Ты им это пересказал?

— Да нет же! Сказал, что тебя давно знаю, а кто обезобразил коня, не знал и не хочу этого знать!

Джабир несколько минут ехал рядом со мной молча. Потом остановил коня.

— Скажу тебе честно, самое главное во всей этой истории для меня, что ты оказался настоящим другом!.. Если бы ты что-нибудь сказал милиционерам, не знаю, что было бы… А сейчас… Знаешь, я и сам раскаиваюсь в том, что сделал. Дьявол попутал, а может, выпитое, ведь я не очень-то умею пить… — Джабир виновато опустил голову.

Я не отвечал ему. Стоило ли мучить бедного коня, лишь для того, чтобы узнать потом, крепка ли наша с ним дружба?.. Я молча посмотрел на Джабира и тронул коня. А Джабир грустно глядел мне вслед.

* * *

В конце августа на сцене шушинского педагогического техникума силами учителей была поставлена пьеса Джафара Джабарлы «Айдын». Роль Айдына в ней исполнял Атабаба Мусаханлы.

Спектакль прошел с большим успехом. Когда восхищенные зрители аплодировали артистам, Атабаба Мусаханлы поднял руку, требуя внимания. В наступившей тишине Атабаба сказал, что в зале среди зрителей находится автор пьесы Джафар Джабарлы. Снова раздались аплодисменты, и на сцену поднялся худощавый молодой человек, немногим старше меня, среднего роста, с зачесанными назад волосами, в больших роговых очках. На нем была вышитая косоворотка, подпоясанная шелковым шнуром. Он был смущен вниманием зала. Когда стих шум приветствий, Джафар Джабарлы негромко сказал:

— На меня ложится большая ответственность перед вами, читателями и зрителями моих пьес. Если я смогу еще что-либо написать, то постараюсь сказать о том, что мешает нам жить… Я благодарен за прием, а особенно актерам, которые приложили столько труда, чтобы показать вам эту мою пьесу.

На следующем уроке Атабаба Мусаханлы сказал, обращаясь к слушателям курсов:

— Джафар Джабарлы идет вслед за великими просветителями нашего народа Мирзой Фатали Ахундовым и Джалилом Мамедкулизаде. Он по-настоящему талантливый писатель, учился у Шекспира и Шиллера. Материал для своих произведений он черпает из жизни нашего народа… — И кратко охарактеризовал творчество драматурга.

Однажды я встретил в Шуше Джабира. Он тут же набросился с упреками на меня:

— У тебя даже нет времени поинтересоваться, где я и что я!

— Что с тобой может произойти?

— До сих пор вызывают в милицию! Никак не могут успокоиться… Знаешь, Будаг, кто занимается этим делом о гриве и хвосте?

— Кто?

— Свояк твоего Керима! Может быть, ты попросишь его вступиться за меня?

И мы отправились к Кериму. По дороге зашли на базар, я купил детскую одежду, конфеты. Мы договорились с Джабиром, что он немного переждет на улице, а лишь потом зайдет в дом Керима. Так и поступили.

…Радости Керима не было конца.

— Показывай ребенка! — попросил я.

— Уснул только что, проснется — посмотришь. Замучились мы с ним! Ночью плачет и нам спать не дает. Особенно матери трудно, очень устает, бедняжка.

«Такова материнская доля — терпеть все капризы ребенка». Я подумал, что и нам с Кеклик когда-нибудь предстоит такое.

В этот момент пришел Джабир. Я сразу же начал уговаривать Керима помочь Джабиру.

— Керим, такое случается не часто — Джабир раскаивается в том, что сделал. Надо ему помочь. Твой свояк занимается этим делом. Неужели он не согласится принять во внимание чистосердечное раскаяние виновника этой истории?

Керим насупился:

— Не люблю я обращаться к свояку с такими просьбами, но ради тебя, Будаг, так и быть.

К нам вышла Мюлькджахан с ребенком на руках. Я подошел к ней и с осторожностью взял младенца на руки, а потом подошел с ним к зеркалу и посмотрел на себя: показалось, что я неплохо выглядел бы в роли отца. Мальчик был копией Керима: те же толстые губы и широкие брови, большие глаза и длинные ресницы. Наверно, много времени Мюлькджахан отдавала уходу за ним: ребенок был чистенький, нарядный и красивый.

Все складывалось как нельзя более удачно: открылась дверь и вошел тот самый свояк Керима, который вел следствие по делу о хулиганском поступке на эйлаге Салварты. Увидел нас с Джабиром, и первым его побуждением было отступить через порог, но Керим задержал его:

— Якуб! Подожди, ты мне нужен!

Мюлькджахан взяла у меня ребенка и вышла из комнаты. Мы остались вчетвером.

— Якуб! Перед тобой человек, который в Салварты надругался над конем председателя эйлачного комитета. У них была старая вражда. Теперь он сам пришел повиниться в содеянном. По-моему, такого человека надо простить. А ты как думаешь?

Якуб слушал молча, не прерывая Керима. Потом с просьбой к Якубу обратился я. А он все молчал. Только тогда, когда и Джабир сказал свое слово, он заговорил:

— Дело я могу прекратить только в том случае, если председатель эйлачного комитета сам заберет свое заявление. Кстати, Халил сейчас в городе. Разыщите его и постарайтесь с ним помириться. Только так вы сможете чего-нибудь добиться!

Джабира будто змея ужалила:

— Нет, он не согласится!

— Без его согласия ничего не выйдет! — твердо сказал Якуб.

— Что ты на это скажешь? — спросил меня Керим.

Снова я обратился к Якубу:

— Как ты, Якуб, думаешь?

— Я думаю, что вам сейчас надо разыскать Халила, привести его сюда. И пусть Джабир при всех попросит у него прощения. Тогда, я думаю, он возьмет назад свое заявление.

— Мы с ним не помиримся! — упорствовал Джабир.

В дверях снова появилась Мюлькджахан. Якуб направился к ней, взял малыша из ее рук и подошел ко мне:

— Ну как, дядя, нравимся мы тебе?

Маленький Айдын крошечной ручкой провел по моему лицу, и моя душа затрепетала от нежности. В этот миг раздался умоляющий голос Джабира:

— Якуб! Умоляю тебя! Не унижай меня перед Халилом!

Якуб, не обращая внимания на Джабира, продолжал играть с ребенком. И тут Керим сказал Джабиру:

— Джабир! Будаг для всех нас аксакал. Как он скажет, так ты и поступишь! К чему тянуть?

И я сказал:

— Сумел заварить кашу — сумей ее и расхлебать. Кто сам упал — не плачет! Придется идти на поклон к Халилу.

Якуб улыбался, глядя на меня.

— Подумаешь, преступление! Подрезал хвост и гриву у коня! — упрямился Джабир.

Якуб отдал ребенка Мюлькджахан и повернулся к Джабиру:

— А зачем ты пришел к Кериму? Зачем уговариваешь меня? Если ничего особенного не совершал, то и говорить не о чем! Не знаю только, почему за тебя хлопочут Керим и Будаг?

Я не выдержал:

— Джабир! Хочешь, чтобы все уладилось, поступай так, как советуем мы! И повесь замок на уста! Не спорь!

Мы с Керимом отправились на поиски Халила. Якуб сказал нам, где он может быть. Когда мы пригласили Халила зайти в дом Керима, он поначалу удивился, но потом с охотой пошел, чтобы посмотреть на малыша. Увидев Джабира, он отпрянул, но мы с Керимом втащили его в комнату, и тут же появилась Мюлькджахан с ребенком на руках. А потом Халил увидел и Якуба.

Мюлькджахан стала говорить вроде бы от имени маленького Айдына:

— Дядя Халил! Дядя Джабир поступил нехорошо, но я прошу тебя, прости ему его грехи, он раскаивается в том, что совершил. Пойди ему навстречу!

Халил улыбнулся:

— Я давно знаю, кто и почему совершил неугодное дело. Но раз ты просишь за Джабира, прощаю его.

Джабир что-то пробурчал, а Халил добавил:

— Мужчине не подобает прибегать к такого рода мести! Благодари своих друзей, которые так хотят тебе помочь! Желаю тебе всегда следовать их советам!

Короче, и я, и Керим, и Мюлькджахан стали благодарить Халила. По нашему настоянию Джабир и Халил пожали друг другу руки.

Немного погодя Халил ушел вместе с Якубом. На прощанье он подмигнул нам.

* * *

Занятия на курсах близились к концу. Однако мы узнали, что окончившим курсы не будут выданы свидетельства об окончании средней школы.

Я решил поговорить с директором наших курсов Махишем Гусейновым, но он сказал мне, что это от него не зависит.

— Поговори с Зульфугаром Абдуллаевым, директором школы второй ступени.

Зульфугар Абдуллаев выслушал меня внимательно и сказал, что через два дня сможет мне дать ответ, для этого ему надо все обговорить в отделе народного образования. Если там дадут согласие, то у нас смогут принять экзамены экстерном по программе средней школы.

Через несколько дней Зульфугар Абдуллаев сообщил нам день, когда у нас примут экзамены.

Таких, кто готовился к сдаче экзаменов на свидетельство об окончании средней школы, было пятеро. Мы решили нанять преподавателей. Один из них занимался с нами физикой и математикой, другой — химией.

Была середина августа, все отдыхали, а мы занимались целыми днями. Через две недели мы предстали перед экзаменационной комиссией, в которую входили учителя школы второй ступени. Все пятеро сдали экзамены и получили свидетельства об окончании средней школы.

Дорога в университет была открыта. Мы были счастливы и радовались, что сможем дальше учиться. Только одно огорчение у нас — кончились деньги. Не просить же взрослым мужчинам, чтобы им помогли из дому? Я не знал, на какие деньги поеду в Баку.

И мне снова повезло: за день до назначенного на отъезд в Баку я встретил на шушинском базаре Рахмата Джумазаде. Он расспросил меня о моих успехах. Узнав, что я получил свидетельство о среднем образовании и собираюсь в Баку, он обрадовался и предложил мне:

— Напиши на мое имя заявление о материальной помощи! А деньги получишь сейчас же!

А потом на своей машине довез меня до Евлаха, где я сел в бакинский поезд.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СТУДЕНТ ВУЗА

В день приезда в Баку я подал заявление на физико-математическое отделение педагогического факультета Азгосуниверситета. И вскоре начал сдавать экзамены. Экзамены, как мне казалось, я сдал хорошо, но в списках, вывешенных на доске объявлений, не увидел своей фамилии. Встревоженный, я помчался в канцелярию университета.

Седая женщина, поправив пенсне, еле державшееся на переносице тонкого длинного носа, долго изучала списки принятых и сказала мне то, что я знал уже и без нее:

— Вашей фамилии нет.

— Но почему, ведь я хорошо сдал экзамены?

Она еще раз проверила свои записи и неожиданно спросила:

— Вы член партии?

— Да.

— Надо было сразу сказать, — с раздражением проворчала она. — Сейчас проверю, нет ли вас в этом списке… — На этот раз она нашла мое имя. И сказала: — Завтра в одиннадцать часов вам необходимо явиться к ректору университета.

На следующий день в одной из учебных аудиторий собралось человек сорок. Я заметил, что все, собравшиеся в этой комнате, были достаточно взрослыми людьми.

В аудиторию вошел ректор университета Таги Шахбази, долгие годы до этого бывший секретарем АзЦИКа. Именно он два года назад приезжал в Курдистан в связи с закладкой нового города, который назвали Лачином. Но как изменился Таги Шахбази!.. Он постарел, под глазами черные круги. Если раньше его лицо излучало бодрость и жизнерадостность, то теперь оно было хмурым, усталым, в нем проглядывала едва скрываемая тревога.

Когда он заговорил, я удивился тому, как глухо звучит его голос:

— Я собрал вас, товарищи, чтобы сообщить вам, что постановлением приемной комиссии вас решено послать на историко-общественное отделение. Дело в том, что вместо пятидесяти человек на это отделение поступило лишь двенадцать, из которых мандатная комиссия четырем отказала в приеме. Необходимо это отделение укрепить коммунистами, имеющими опыт партийной и советской работы. Может быть, у кого-нибудь есть возражения или какие-либо соображения?

Меня снова поразили растерянность во взгляде и голос выступавшего. Все согласились быть зачисленными на историко-общественное отделение, не было смысла возражать. Но и особой радости от поступления в университет мы уже не испытывали.

Студенческое общежитие располагалось в доме номер двадцать девять по Красноармейской улице. В нашей комнате стояло шесть коек. В этом же здании помещалась столовая, парикмахерская и душевая.

Уже через неделю мы все освоились и зажили единой дружной семьей. Каждый получал тридцать рублей стипендии, и ее вполне хватало студенту для безбедного существования. Но у меня была теперь семья, и я должен был высылать деньги Кеклик. Мне не хотелось, чтобы она была обузой своим родителям, поэтому обратился с просьбой о работе в Бакполитпросвет и получил назначение на знакомую мне текстильную фабрику имени Ленина преподавателем на вечерние курсы. Занятия на вечерних курсах проводились только три раза в неделю. Так что у меня еще оставались свободные вечера для домашних занятий и посещений театра.

А еще через некоторое время меня уведомили, что Курдистанский уком, а вернее — сам Рахмат Джумазаде, назначил мне ежемесячное небольшое пособие — около двадцати рублей (как посланцу уезда).

Стипендия, зарплата и пособие! Теперь я был богачом! Но, несмотря на это, я жил экономно, ухитряясь дважды в месяц посылать домой сахар, конфеты, мануфактуру или обувь.

В эти дни меня тревожило молчание Кеклик — ни одного письма! Я переживал и ломал голову: почему она молчит? Или обиделась на меня?.. Но за что?

Да, у студента и у солдата глаза всегда устремлены на дорогу, он ждет писем, и не дай бог, если письма запаздывают!..

Однажды в коридоре общежития я встретил однокурсника, который шел с Главпочтамта с письмами: ему писали «до востребования». «А может быть, и Кеклик пишет мне туда?» — подумалось мне. Я кинулся на почтамт. И что же?! Меня ожидали сразу шесть писем от Кеклик! Я тут же на почте прочитал их, почувствовал радость и облегчение. И в одном из писем было особенно удивительное для меня известие: Кеклик просила купить детскую одежду! Значит, если правильно понял, я скоро должен был стать отцом?!

* * *

Я написал домой о своей радости, поздравил Кеклик.

А между тем дела шли своим чередом. Как всегда, меня интересовала работа драматического кружка университета. Собрался очень сильный коллектив. Часто в клубе университета кружок показывал свои работы. Студенты и преподаватели не пропускали ни одного спектакля.

Однажды в вестибюле появилась афиша, извещавшая о спектакле по пьесе «Пропасть» известного поэта-романтика Гусейна Джавида. В надежде увидеть знаменитого писателя я пришел на спектакль. Перед началом к зрителям обратился руководитель драмкружка режиссер Кирманшахлы. Он прочитал список исполнителей главных ролей, а потом сказал:

— Я рад сообщить, что в зале находится наш высокочтимый поэт Джавид-эфенди.

Все обернулись к сидевшему в первом ряду невысокому человеку в очках.

В антракте студенты окружили Гусейна Джавида, кое-кто молча разглядывал его, не скрывая любопытства, другие задавали ему вопросы. Я постеснялся подойти поближе и только издали наблюдал за жужжащей вокруг него толпой. Мне очень хотелось узнать его мнение о моих стихах и рассказах, которые, возможно, он читал.

Уже в общежитии, когда мы улеглись спать, в темноте разгорелись споры о пьесе и об их авторе. Одни считали, что он описывает, эпизоды из собственной жизни. Другие утверждали, что у Гусейна Джавида вдохновение появляется лишь тогда, когда он выпьет. Я не сдержался и сказал, зная это от редакционных работников газеты «Коммунист», что Гусейн Джавид вообще не пьет, а во время работы подкрепляет свои силы крепким чаем. Мне говорили, что поэт любит одиночество во время работы и не терпит, если кто-то находится рядом.

Жизнь в университете шла по заведенному порядку. Утром кто-нибудь из нас шестерых бежал в магазин напротив общежития за свежим чуреком, маслом, брынзой; на рынке покупал только недавно сорванный инжир и виноград с бакинских дач, и мы сообща завтракали в нашей комнате. Потом спешили на занятия.

Лекции нам читали самые известные профессора и преподаватели. Курс литературы вели видные азербайджанские писатели.

Это было счастливое время в моей жизни. Каждый день, входя в здание университета, я благодарил судьбу за то, что она подарила мне и учебу в университете, и любимую жену, и жизнь в столичном городе, и друзей! Жизнь была полной и насыщенной. Я с радостью занимался. Но я никогда не забывал о том сложном пути, который проделал. На дорогах жизни я узнал многих людей, которые оказали решающее влияние на меня и на мою судьбу.

Все это время я переписывался с Нури, Керимом, Мансуром Рустамзаде. Изредка меня вспоминал Джабир, так что я был в курсе всех курдистанских дел. Керим тоже возмечтал о вузе и спрашивал совета: как действовать, чтобы поступить в университет? Мансур Рустамзаде писал мне письма в стихах — то в форме газели, то баяты. А письма Джабира были сухими и краткими, как газетные информации.

Больше всего меня радовали письма Кеклик. Их даже трудно было назвать письмами. Это был нескончаемый разговор, нежный и чуть приподнятый. Я мог читать их беспрестанно, вынимая то одно, то другое. На душе становилось спокойно и радостно от ее слов: «Свет моих очей, Будаг!», «Незабываемый Будаг!», «Любимый мой Будаг!», «Слово моих уст Будаг!».

Все, что я посылал Кеклик и для будущего младенца, я выбирал тщательно и с любовью. Но однажды, будто кто-то встряхнул меня, я вспомнил, что ни разу ничего не послал ни тестю, ни теще, ни брату Кеклик. Я подкопил денег и пошел на Кубинку (Кубинская площадь, где промтоварный базар). Для Агила-киши я купил коричневую папаху бухарского каракуля, опасную бритву, рубашку, брюки, ботинки, носовые платки и полотенце. Для тещи выбрал два шелковых черных платка, два отреза мануфактуры на платье, туфли, три куска душистого мыла и два полотенца. Для Герая тоже кое-что из одежды, конфеты и печенье. А для Кеклик я вложил в посылку духи и одеколон, которых еще ни разу в жизни не покупал. Я подумал, что если флаконы с духами и одеколоном разобьются, то ничего страшного не произойдет, даже наоборот — от вещей будет только приятно пахнуть!

Однажды, возвращаясь из университета, я шел по Коммунистической улице и нос к носу столкнулся с тем самым заведующим отделом кадров шушинского укома, который в былые времена пытался обвинить меня и Керима в том, что мы спекулируем урожаем из сада партшколы. Ему тогда удалось перебраться в Агдам, и дело само собой утихло. А вот теперь он пытается пожать мне руку.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он меня довольно задиристо.

— Учусь в университете, — гордо сказал я.

— Не врешь?

— Когда я врал?

— На каком отделении?

— Историко-общественном.

Он недоверчиво смотрел на меня.

— Что? Не верите?

— Да нет, верю, — сказал он как-то вяло и поспешил распроститься.

Но, как видно, это был день встреч. Не успел он скрыться, как новая неожиданная встреча повергла меня в изумление: словно тень прошлого возник передо мной в центре Баку, у Парапета, Кербелаи Аждар! Я бы засомневался, он ли это, но Кербелаи Аждар сам окликнул меня:

— Будаг?.. Это ты? — Старческий голос даже слегка дрожал.

Высокий изможденный старик испытующе смотрел на меня; мне показалось, что его лицо похоже на иссохшую грушу. На нем была изношенная, во многих, местах грубо залатанная одежда, на ногах — подвязанные веревкой галоши.

Я с удивлением смотрел на этого жалкого человека, стараясь представить себе щеголеватого, расфранченного жениха, каким он был на своей свадьбе с Гюльджахан. Вместо золотого пояса — какая-то бечевка, касторовый архалук сменился синей сатиновой рубахой, выцветшей от частой стирки. А как блестели его шевровые сапоги!.. Вместо горделивой папахи из лучшего каракуля — матерчатый картуз. Небрит, оброс двухнедельной щетиной, длинные, давно не стриженные ногти с чернотой грязи.

— Кербелаи Аждар? Вы ли это?

Его глаза наполнились слезами.

— Это я, сынок… — Он взял меня под руку и потянул за собой. — Пойдем посидим…

До меня донесся запах винного перегара.

— Кербелаи Аждар, что с вами случилось?

— Ты спрашиваешь, что случилось… Это жизнь и судьба у меня такая. — Он оглянулся по сторонам и тихо спросил без особой надежды в голосе: — Ты не дашь мне немного денег? Я, я… Понимаешь, у меня нет ни гроша.

Я тут же отдал ему все, что было у меня в кармане: две десятки. Он взял их трясущимися руками и завязал в грязный носовой платок, поминутно оглядываясь по сторонам.

— Почему вы здесь, Кербелаи Аждар? Где вы теперь живете? — настойчиво спрашивал я. — Где Гюльджахан и дети?

Он почему-то рассердился:

— Не стану же я тебе на улице говорить! Здесь не место. Дай свой адрес, я зайду к тебе и расскажу!

— Хотя бы вкратце!

— Вкратце… Эта проклятая Гюльджахан бросила меня, ушла с детьми, забрав с собой все, что было ценного у меня в доме! Когда я обнаружил это, то тяжело заболел. Так тяжело, что целых четыре месяца провел в психиатрической лечебнице. Всего неделя, как меня выписали оттуда.

— Так где же вы живете теперь?

— В караван-сарае Гаджи-аги, что за сквером Сабира.

— Помнится, вы говорили, что у вас есть сестры в Баку? Почему бы вам не пойти к ним?

— С каким лицом я открою их дверь?

— Но, может быть, вам помогут ваши братья? Ведь вы им тоже помогали в свое время!

— Хорошее забывается, плохое никогда… Есть деньги — у тебя полно друзей, нет денег — и ты одинок.

«Не много, однако, ему потребовалось времени, чтобы постичь законы его мира», — подумал я.

— А где теперь живет Гюльджахан?

— Если ты человек, — застонал он, — не спрашивай меня о ней! Если есть над нами воля аллаха, то он накажет ее муками в аду. Оставила меня подыхать без средств к существованию.

— Кербелаи Аждар, вспомните, что вы насильно взяли ее замуж.

— Лучше бы мне самому в тот момент сгореть на медленном огне!

— Вы были намного старше ее, Кербелаи…

— Будаг, сынок, ты сам свидетель. Ведь я не жалел никаких денег и драгоценностей, лишь бы она согласилась. Она получала все, что хотела!

— Правильно! А потом захотела и молодого мужа!

Он снова застонал.

— Будаг, сынок, не убивай меня. Пусть ее глаза ослепнут! Почему раньше, когда у меня было столько золота, что его можно было увезти лишь на десяти верблюдах, она не бросала меня и ласкалась, как голодная кошка? А когда у меня все отняли, она забрала у меня детей и все, что еще сохранилось!..

Я понял, что спор наш ни к чему хорошему не приведет.

— Кербелаи Аждар, а если я вас устрою на работу?

— А куда?

— Может быть, удастся в столовую университета сторожем?

— Дай мне подумать два дня. А послезавтра я буду ждать тебя в саду возле памятника Сабиру.

— Послезавтра я не смогу, у меня в это время занятия.

— Ты опять учишься? — изумился он. — Сколько же ты еще будешь учиться?

— Я только начал учиться по-настоящему.

Мы договорились встретиться назавтра, и я пообещал принести ему еще немного денег.

— Да благословит тебя аллах, сынок! Ты первый настоящий человек, которого я повстречал после того, как со мной произошло несчастье. Пусть земля будет пухом родителям, воспитавшим такого сына!

Я бы не мог с точностью ответить, почему мне так жалко, этого человека, хотя в былые времена он мне был противен, когда заманивал в золотую клетку юную Гюльджахан. Или я в те дни не мог простить самой Гюльджахан измены своему обещанию быть верной любимому? Не смогла она устоять перед соблазном стать женой самого богатого купца Карабаха, славившегося коллекцией уникальных драгоценностей, любителя и знатока камней и металлов!..

На следующий день я, как мы условились, в назначенный час пришел к памятнику Сабира. Но Кербелаи Аждара не было. Я прождал его около часа, а потом пошел к караван-сараю, где, по его словам, он остановился.

В караван-сарае меня встретил подозрительного вида человек, который поинтересовался, кого я ищу.

— Да смилуется аллах над этим человеком! Ты из милиции? Что он натворил?

Я успокоил незнакомца, сказав, что не имею к милиции никакого отношения.

— А зачем он тебе нужен?

— Я принес ему немного денег и известие, что он может приступить к работе.

Услышав о деньгах, незнакомец преобразился.

— Он, наверно, вернется к вечеру. И я ему передам все, что ты скажешь, добрый человек. А деньги можешь оставить мне, я отдам ему все до последней копейки.

Но я не стал рисковать, тем более что вид этого человека говорил о том, что, как только деньги окажутся в его руках, он тут же отнесет их в ближайшую чайхану, где вместо чая после горячего и жирного супа из баранины обедающим подавали пшеничную водку. Иногда водка заменяла и обед. Кербелаи Аждару я оставил записку, в которой объяснял, как меня найти. Но Кербелаи Аждар так никогда ко мне больше не пришел.

Но на этом мои встречи с прошлым не закончились. На той же Коммунистической улице я встретил бывшего заведующего уездным отделом народного образования Курдистана, которого сменил Ханлар Баркушатлы. Он крепко пожал мою руку и, улыбаясь, сказал:

— С вашей помощью нас изгнали из Курдистана. А вы, наверно, решили, что бывшим бекам лучше подохнуть с голоду, чем работать в Лачине… Но я живу в сто раз лучше, чем в Лачине! А что здесь делаете вы?

— Учусь в университете.

— На каком отделении?

— Историко-общественном. А вы где работаете?

— В журнале «В помощь учителю».

— Ну вот и прекрасно. Вы человек образованный!

— Хорошо, что теперь вы это понимаете.

— Недаром Советская власть вооружает знаниями бывших батраков и рабочих.

— Совершенно верно, — поспешил он согласиться. Он простился со мной, предварительно сообщив мне номера служебного и домашнего телефонов и адрес, где живет. — Прошу к нам домой, звоните и заходите!

* * *

Уже некоторое время я писал рассказы, но понимал, что мне необходимы советы квалифицированных знатоков литературы. Я не пропускал ни одного рассказа или стихотворения, которые печатались в наших толстых журналах «Маариф ве медениет» («Просвещение и культура») и «Маариф ишчиси» («Работник просвещения»).

Все, что писал я сам, казалось мне неинтересным, бесцветным. Но какая-то неодолимая сила заставляла меня вновь и вновь браться за перо. Тогда я решил почаще заходить в Ассоциацию азербайджанских писателей, которая помещалась в самом центре Баку, в прекрасном здании, некогда принадлежавшем миллионеру Нагиеву (он назвал дом в честь рано умершего сына — «Исмаилие»).

При Ассоциации был организован кружок для начинающих литераторов, в котором занятия по теории и истории литературы вел знакомый мне по шушинским педагогическим курсам Атабаба Мусаханлы и литературный критик Амин Абид. А известный писатель Сеид Гусейн читал наши работы и давал советы каждому, кто приносил сюда рассказы, стихи или статьи. Мы очень прислушивались к его мнению и всегда задавали ему множество вопросов.

Однажды и я рискнул показать Сеиду Гусейну небольшой рассказ.

— Ага (так уважительно мы обращались к нему, очевидно подчеркивая его происхождение от пророка), не скажете ли вы мне свое мнение об этом рассказе. Только, если это вас не затруднит, лучше наедине.

Сеид Гусейн снял очки, тщательно протер их носовым платком и внимательно взглянул на меня. В комнате установилась какая-то настороженная тишина. Мне почему-то показалось, что я совершил промах.

— Ты где-нибудь учишься?

— В университете.

— На каком курсе?

— На первом.

Он задумался, рассматривая мою рукопись, и тихо сказал:

— Послезавтра я в три часа буду ждать тебя здесь.

Как мне потом объяснили, Сеид Гусейн всегда настаивал на том, чтобы читка и обсуждение рукописей проходили публично. Он считал, что коллективное обсуждение приносит неоценимую пользу и развивает у всех хороший вкус.

Надо сказать, что я ходил не только в Ассоциацию писателей. Рядом с караван-сараем, где я искал Кербелаи Аждара, помещался Дом учителя. Здесь проходили литературные вечера, в ходе которых обязательно проводился диспут. Именно здесь я услышал известных литераторов Мустафу Кулиева, Ханефи Зейналлы, Али Назми, который впоследствии толково выступил на Первом Всесоюзном съезде писателей. Здесь же устраивались читки и обсуждения произведений молодых.

Надо сказать, что в то время я пробовал свои силы и в написании критических статей. В журнале «Худжум» («Атака») вышла моя рецензия на первую книгу одного молодого автора. Рецензия была совсем не критической, а слишком доброжелательной и похвальной.

Вскоре после опубликования рецензии я пришел в Ассоциацию и увидел там Гусейна Джавида. К моему великому счастью, нас познакомили. Услышав мое имя, он улыбнулся:

— Если бы обо мне написали такую похвальную рецензию, я бы угостил критика хорошим пловом.

Я не знал, что говорить. Мне очень хотелось посоветоваться с поэтом о моих делах, но он вел разговор в шутливом тоне.

— Скажи, а тебе самому нравится название «Буря в душе»? — Так назывался роман, который я рецензировал.

— Ну, название не очень удачное… — невнятно ответил я.

— А язык, которым написан этот роман? Неужели тебе могут нравиться трескучие и пустые фразы? — Нет, не нравятся…

— Я думаю, что критик, если взялся рецензировать, должен нести такую же ответственность, что и писатель. — Он слегка постучал тростью о пол. — Ты откуда родом? — Джавид смотрел на меня исподлобья, опираясь на трость.

— Зангезурец.

Он прищурился.

— В Зангезуре как ты не говорят.

— Я долгое время жил в Карабахе.

— Это другое дело. У тебя ко мне вопросы?

— Я хотел бы с вами поговорить.

— Я весь внимание.

Наш разговор внимательно слушали трое молодых людей, бывших в той же комнате. Мне не хотелось, чтобы они знали, о чем я буду просить Гусейна Джавида, поэтому я тихо проговорил:

— Разговор личного характера.

— Однако… Не слишком ли ты темнишь?

Мне показалось, что Гусейн Джавид сейчас уйдет, но неожиданно к нему обратился один из молодых людей (он прислушивался к нашему разговору):

— Как вы, уважаемый поэт, критикуете язык молодых, когда ваши собственные стихи, так влияющие на умонастроения, написаны непонятным для молодежи языком, в чуждой ей манере?

— Если они написаны непонятным языком, как же они могут влиять на умонастроения молодежи? — горячо возразил Гусейн Джавид.

— Читатели и зрители желают, чтобы вы писали на доступном для народа языке и на темы, которые его волнуют, — не унимался собеседник Гусейна Джавида.

Джавид стал нервничать. Он достал из кармана платок, пригладил им усы.

— И зря читатели и зрители ждут! Я не могу писать на разговорном языке журнала «Молла Насреддин»!

Меня никто за язык не тянул, но я вставил свое слово:

— А вы пишите не на разговорном, а просто.

Джавид раза два стукнул тростью об пол:

— И ваши предводители так говорят, и вы сами.

Кого он имел в виду, я не понял, но то, что он меня объединил с теми, кто помешал мне с ним поговорить, я осознал. Тут в разговор вступил еще один молодой литератор:

— Как бы ни писал поэт, но народ должен его любить и читать!

Гусейн Джавид сделал шаг к нему и погладил его по голове. А потом поинтересовался:

— Скажи честно, тебе самому нравятся мои сочинения?

Парень хитро увильнул от ответа:

— То, как вы сейчас говорите с нами, очень мне по душе, потому что вы разговариваете на чистейшем азербайджанском языке без малейшей примеси турецкого!

При этих словах Гусейн Джавид открыл дверь в соседнюю комнату, где сидели ответственный секретарь Ассоциации Мустафа Кулиев и другие сотрудники, и спросил, обращаясь ко всем:

— Это вы натравили молодых драчунов на меня?

Красивый человек с бородкой клинышком подошел к Джавиду и взял его под руку:

— Если даже кто-то захочет напасть на вас, дорогой Джавид-муэллим, разве мы позволим? Не надо волноваться.

Но Гусейн Джавид отмахнулся от него и обратился к Мустафе Кулиеву:

— Произведения молодых сентиментальны и наивны, но все закрывают на это глаза. А стоит мне написать хоть строчку, как вы кидаетесь выискивать у меня неправильно поставленную запятую! А потом все беретесь за перья!

— Когда конь мчится во весь опор, за ним вздымаются тучи пыли, — улыбнулся Мустафа Кулиев.

— Боюсь, что все скакуны скоро станут клячами, — возразил Джавид угрюмо.

Кулиев огляделся и увидел, что к их словам прислушиваемся и мы. Поэтому поднялся из-за стола, подошел к Гусейну Джавиду и обнял его за плечи:

— Пойдем поговорим. — И закрыл за собой дверь в соседнюю комнату.

* * *

Азербайджанский язык и литературу вел в университете знаменитый писатель и драматург Абдуррагимбек Ахвердов. Он аккуратно зачесывал назад волосы, отчего сразу бросался в глаза его большой выпуклый лоб. Густые усы придавали лицу строгое и мужественное выражение. Он говорил всегда, не повышая голоса, уверенно и продуманно, и фразы у него строились четко и ясно.

Мне нравились его лекции и практические занятия, и хотелось услышать его мнение о моих литературных опытах. Я тянулся к этому человеку, часто помогал ему надевать пальто на меху и с большим меховым воротником, а потом подставлял для опоры руку и провожал до выхода.

Однажды я обратился к нему с просьбой посмотреть один из моих рассказов. Я очень робел, но боязнь, что он так и не прочтет ничего из того, что я пытаюсь сочинить, толкнула меня на разговор.

Через два дня Абдуррагимбек Ахвердов вернул мне рассказ, на полях было множество его пометок.

— Послушай, — обратился он ко мне, — ты разве из Карабаха?

— Нет, из Зангезура.

— А разве в Зангезуре распространены пастушьи песни? Ты обильно ими пользуешься в своем рассказе, взять хотя бы вот эту: «От своих овца отбилась — та овца волкам досталась…»

— Эту я слышал в Зангезуре.

Но Абдуррагимбек все же уточнил свою мысль:

— Эти песни, как правило, распространены там, где много овец, к примеру в Карабахе. Но в Зангезуре, я те края хорошо знаю, мелкого скота не много, другое дело — Карабах!

Я не стал спорить, заметив лишь, что долго жил в Карабахе.

Занятый своими университетскими делами, я совершенно забыл про рассказ, который отдал Сеиду Гусейну. Но вот я наконец выбрал удобный момент и зашел в Ассоциацию азербайджанских писателей, чтобы узнать мнение Сеида Гусейна.

Поднялся в «Исмаилие». Сеида Гусейна, как всегда, окружала большая толпа молодых писателей. Мне показалось, что он даже не услышал моего приветствия. Я присел в стороне и стал слушать замечания Сеида Гусейна о только что прочитанном рассказе.

В соседнюю комнату к секретарю Ассоциации Мустафе Кулиеву входили люди: кто был в очках, у кого в руке красовалась трость с набалдашником, кто нес в руке портфель, у некоторых на шее был повязан красивый шарф. Мне они казались счастливцами, которые успели прочесть множество книг, получили прекрасное образование, достигли настоящих высот культуры. Мне так хотелось походить на них!.. В моих глазах писатель был человеком необыкновенным.

Закончив объяснения, Сеид Гусейн оглянулся и увидел меня.

— Скажи честно, тот парень, о котором ты пишешь в своем рассказе, ты сам? — улыбнулся он.

От неловкости я вспотел, но рта не раскрывал.

— Рассказ мне понравился, хотя кое-какие слова на местном диалекте я не понял. Я немного подправил его и показал Мустафе Кулиеву, но скрыл от него свое мнение. Теперь он сам хочет с тобой поговорить. Идем к нему.

Мы зашли в соседнюю комнату, в которой кроме Мустафы Кулиева было еще три человека. Я их часто встречал в университете: кажется, они учились на восточном факультете.

Сеид Гусейн представил меня Мустафе Кулиеву. Ответственный секретарь Ассоциации, он в то же время был главным редактором журнала «Маариф ве медениет» («Просвещение и культура»). Мустафа Кулиев предложил мне сесть, а сам расхаживал по комнате, заложив руки в карманы брюк. Он неожиданно обратился к рыжеватому молодому человеку, который что-то писал в своем блокноте:

— Ты читал его рассказ? Что ты можешь сказать?

Рыжеватый поднял голову, но ответил за него Сеид Гусейн:

— Я читал. Хотя это первый рассказ автора, но написан неплохо. Привлекает яркий образный язык, использование пословиц и поговорок, взятых прямо из народного языка. В рассказе много личного, пережитого…

— Я согласен, — подтвердил рыжеволосый.

Мустафа Кулиев улыбнулся и посмотрел на меня:

— Ты смотри, как они тебя хвалят! Но раньше времени не радуйся, дождись еще моего мнения. — Он продолжал ходить по комнате. — Хорошо, что тебе удалось обрисовать положение беднейших слоев общества. По рассказу чувствуется, что ты хорошо знаешь быт, нравы, традиции и обычаи нашего народа, от которых многие из нас, живущие в столице, давно оторвались. Понравился мне и язык рассказа, хотя это наиболее уязвимое место многих начинающих литераторов. Это то, что нам всем понравилось. А теперь слушай внимательно, я буду говорить о недостатках в твоем рассказе. Он очень длинен. Ты часто повторяешься. Много у тебя ненужных описаний, подробностей. Ты чересчур увлекаешься экзотикой. Есть и промахи в построении сюжета. Советую тебе еще поработать над ним, а потом мы обязательно его опубликуем. Да, а ты занимаешься в нашем литературном кружке?

Сеид Гусейн ответил вместо меня:

— Товарищ Мустафа! Это и есть результат его работы в кружке!

Не удостоив Сеида Гусейна ответом, Мустафа Кулиев обратился ко мне:

— Пиши только о том, что ты сам видел, сам слышал. Не старайся подражать кому-либо. Пиши так, как говоришь и думаешь. Мне кажется, ты стоишь на правильном пути, который ведет к изучению жизни народа, его нужд и чаяний. Писатели, которые сворачивают с этого пути, уходят и от народа… — Он помолчал. — Ты читал стихи Гусейна Джавида? Видел пьесы Джафара Джабарлы?

— Да.

— Кто из них тебе больше нравится?

— Две пьесы Джафара Джабарлы я переписал себе в тетрадь.

— Для чего?

— Чтобы выучить наизусть, так они мне понравились.

Мустафа Кулиев развел руками и громко сказал:

— Вот вам и голос народа! Это верный и точный ответ! Иди работай, — напутствовал он меня.

Я поблагодарил. И радовался я, и очень волновался. Вышел — и тут же увидел Абдуррагимбека Ахвердова. Подошел к нему и поздоровался.

— К добру ли, что ты так долго сидел в этом кабинете? — спросил он и пригласил сесть рядом с собой на диване.

— Мой рассказ обсуждали.

— А кто читал?

— Сеид Гусейн и Мустафа-муэллим.

— И что же? Хотят напечатать?

Я не мог сдержать улыбку, но все же признался:

— Надо немножко поработать.

— Ты смотри, Сеид Гусейн опередил меня! Я бы очень хотел, чтобы тот рассказ, что ты давал мне для прочтения, напечатали…

— Учитель, — объяснил я ему, — Сеид Гусейн подготовил именно этот рассказ для печати.

— А я что говорю? Обидно, что не я!..

Тут открылась дверь и к нам вышел Сеид Гусейн. Я поднялся и уступил ему место.

Они о чем-то оживленно говорили; я отошел в сторону, чтоб не мешать. Думал о том, что, несмотря на различия в их творчестве, они похожи друг на друга своей принципиальностью и кристальной честностью.

Ахвердов тяжело поднялся и открыл дверь в соседнюю комнату. Через несколько минут вышел бледный как мел.

— Что с вами, Абдуррагим-муэллим? — спросил я.

Не отвечая мне, он схватил меня за руку и потащил за собой, тяжело опираясь на трость.

Когда мы оказались на улице, он дал выход своему гневу:

— Некоторые писатели, опубликовав первую книжку, уже никого не признают!

Он остановился, чтобы отдышаться, и посмотрел на меня внимательно. Выглядел он утомленным и растерянным.

— Что же все-таки случилось, Абдуррагим-муэллим?

— Не хочу портить твой радостный день своими заботами… У меня неприятности. В редакцию журнала «Атака» я отдал два рассказа. Редактору они понравились, но секретарь журнала, молодой человек, не постеснялся написать на полях: «Слабо!» — и почтой вернул их мне. Вот такие дела!

— А что сказали в Ассоциации?

— Я пришел, чтобы рассказать о своих обидах, но этот молокосос сидит и там!

— А вы обратитесь в Центральный Комитет партии!

— Я беспартийный.

— Вы достойны того, чтобы о вас позаботился Центральный Комитет. Ваше имя стоит в одном ряду с именами Сабира и Джалила Мамедкулизаде! — сказал я с гордостью.

— Спасибо, что ты так высоко ценишь мой труд. — И упрекнул: — Но есть вещи, которые не принято говорить в лицо!

Этот урок я никогда не забуду. Распростившись с Абдуррагимбеком, я шел и думал о превратностях судьбы: как же так, мой рассказ принят, а рассказ корифея нашей литературы отвергнут? Я оглянулся. Он медленно ступал, опираясь на трость, и казался мне со стороны низкорослым и сутулым.

РАДОСТНЫЕ ВЕСТИ

В те годы, когда я сражался со своими врагами в деревне, многие мои ровесники, набирая опыт, расширяя кругозор, стремительно двигались вперед по дороге знаний и культуры. Я спешил сократить расстояние, отделявшее меня от них.

Что ж, буду мало спать, чтоб и ночи подчинить себе! И днем буду работать не покладая рук!

И учился, и писал.

В журналах выходили мои рассказы, в газетах печатали статьи. Теперь и критики упоминали мое имя. Когда меня называли в числе подающих надежды, сердце мое трепетало от радости. Мне хотелось писать все время, словно какой-то зуд не оставлял меня в покое. Я пытался записать все, что видел раньше и теперь; знакомые и незнакомые люди сталкивались и разговаривали в моем воображении, я видел их жизнь, заботы; меня волновала их любовь и ненависть. Перечитывая каждый законченный рассказ, я восхищался своим умением, удачно найденным словом, запоминающимися характерами, языком своих героев. Но как только рассказ попадал на мои глаза уже в напечатанном виде, я не знал, куда деться от стыда: все казалось невыразительным, бесцветным и скучным. Я мучился и переживал, ругая себя за самонадеянность и самовлюбленность. «Как я мог рискнуть отдать эту бесталанную вещь в журнал, и как там могли ее напечатать?!» — недоумевал я и давал слово никогда больше не брать перо в руки. Но проходило несколько дней, и все повторялось.

Я решил обязательно показать вновь написанное своим учителям и товарищам. И показывал, внимательно выслушивая советы и замечания, а потом заново перерабатывал написанное.

По прошествии некоторого времени, я все-таки рискнул собрать вместе несколько моих наиболее удачных, с моей точки зрения, рассказов и отнес их Мустафе Кулиеву с просьбой издать небольшую книгу.

Мустафа Кулиев посмотрел на меня с удивлением:

— Ну и аппетиты у тебя! Если так будет продолжаться, для тебя одного надо будет открыть специальную типографию. Дай выйти сперва одной книге, а потом проси издать вторую!

— О какой книге вы говорите, Мустафа-муэллим? — изумился я.

Он смотрел недоуменно на меня:

— «Явление имама» разве не твоя книга?

— Так называется мой рассказ.

— А кто передал в Азербайджанское государственное издательство сборник твоих рассказов?

— В издательство? — еще больше изумился я.

— Ты, конечно, не знаешь…

Видимо, что-то в выражении моего лица подсказало ему, что я говорю правду. Не сомневаясь больше в искренности моих слоя, он посоветовал мне сейчас же пойти в Азернешр, как для краткости все называли Государственное издательство.

— Найди Алигусейна, он тебе все объяснит.

Я помчался в издательство на Большую Морскую и спросил, где найти Алигусейна?..

Алигусейн оказался молодым человеком. Узнав, кто я, он показал мне редакционное заключение Мамеда Сеида Ордубады, рекомендовавшего мою книгу к изданию. Потом протянул мне кипу листков, на которых были напечатаны на пишущей машинке мои рассказы.

— Сядь и прочти внимательно подготовленную к набору рукопись! — И усадил за пустовавший письменный стол, на котором расчистил место для меня.

Я с удивлением обнаружил, что кто-то неизвестный удачно подобрал мои рассказы: они и мне самому казались лучшими.

— Ты должен держать связь с издательством. Мы не знали твоего адреса и страшно задержали рукопись, не смогли вовремя сдать в типографию! Захаживай время от времени!

Эти слова воодушевили меня.

— А кто может почитать и другие мои рассказы? С кем можно поговорить по этому поводу?

Он на удивление серьезно отнесся к моим словам и, отложив в сторону какие-то бумаги, сразу ответил:

— Собери все, что у тебя есть, и приноси.

— А когда могу вас побеспокоить?

— Никакого беспокойства нет. Когда сможешь — приноси.

Я распрощался с Алигусейном, радуясь, что судьба свела меня с таким хорошим человеком.

Неделю я приводил в порядок свои рассказы, что-то дописывал, что-то переделывал. И понес в издательство.

Алигусейн тут же начал читать, потом отложил в сторону и в раздумье сказал:

— Знаешь, а мне не нравится название «Карабахское счастье». Это хорошо для газетной статьи, но не для книги. Придумай другое.

Один из моих рассказов назывался «Приданое моей тетушки». Я предложил назвать так всю книгу. Алигусейн улыбнулся и тут же, повторив вслух, написал на папке, в которую вложил принесенные мною сегодня рассказы: «Приданое моей тетушки».

За редактирование книги взялся Мамед Сеид Ордубады, который занимался и первой моей книгой. Было лестно, что такой известный писатель будет редактором двух моих книг. Я мечтал с ним познакомиться, чтобы поблагодарить за труд, — он с таким чутьем отобрал рассказы для первого моего сборника!..

Однажды, когда я пришел в очередной раз в Азернешр, Алигусейн приветствовал меня словами:

— Ты хотел познакомиться с Ордубады? Вот он!

За столом возле окна оживленно беседовали два человека. Одного из них я знал — это был известный поэт-импровизатор Алиага Вахид, автор сатирических стихов и лирических газелей. Он был в шелковой рубашке с расшитым воротом. Рядом с ним сидел длиннолицый пожилой человек с огромной лысиной, в парусиновом пиджаке. Он, улыбаясь, поглядывал на меня.

Я подошел к беседовавшим, Ордубады прервал свою речь на полуслове и спросил:

— У вас ко мне дело? — Голос его звучал сухо.

Я показал на лежавшую перед ним папку с надписью «Приданое моей тетушки».

— Это мои рассказы.

— С чем и поздравляю, — с неожиданной язвительностью произнес Мамед Сеид Ордубады. — Что еще?

Я растерялся и не знал, что делать. Уверенности моей как не бывало. Извинившись, что нарушил их беседу, я попятился к двери. Но Мамед Сеид остановил меня:

— Твои первые стихи я напечатал в газете «Коммунист» года три-четыре назад, когда был ее главным редактором. Вот и на первой твоей книге будет мое имя. Ты откуда родом?

— Из Зангезура.

Он неожиданно помрачнел, я так и не понял — почему.

— Что ж, удел редактора — читать чужие рассказы. Пусть и твои будут среди тех, что должен прочесть я. Только внемли моему доброму совету: пореже появляйся здесь. Не будь надоедливым, как некоторые молодые.

Один из известнейших азербайджанских писателей Мамед Сеид Ордубады был разносторонне одарен: писал стихи, рассказы, фельетоны, романы. Некоторые сатирические свои произведения он подписывал псевдонимами. Он был лет на тридцать старше меня и прошел большую школу революционной борьбы, сидел в царских тюрьмах. Этот талантливый человек отличался, как мне потом говорили, сложным, вспыльчивым характером. Порой собеседник не знал, что последует в следующую минуту за первыми благожелательными фразами… Однако это не мешало ему деятельно помогать молодым литераторам.

В тот день я вернулся домой в дурном настроении. Ночью спал плохо, тревожно, не мог отвязаться от упреков Ордубады. «Не будь надоедливым!..» — кричал он мне. А утром вахтер громко постучал в нашу дверь и вручил телеграмму от Агила-киши: в ней сообщалось, что у меня родился сын. Читал и глазам не верил! От радости хотелось петь и плясать. Но я старался никому не показывать, как я растроган, — неловко проявлять излишнюю чувствительность. Уединившись, я снова и снова перечитывал слова телеграммы. «Скорее в Назикляр!» Эта мысль не покидала меня ни днем, ни ночью. Взять сына на руки, посмотреть на цвет его волос, глаз, узнать, какой нос, брови, ресницы!

Но тут же я сам себя осек: а учеба? А курсы, где я теперь преподаю? А книга, которая скоро должна выйти? Ведь я могу срочно понадобиться в редакции…

В этот день на лекциях я ничего не слышал и не видел. Все время представлял Кеклик с ребенком на руках. Я слышал ее нежный голосок, каким она разговаривает с нашим сыном: «Когда же наш папа приедет посмотреть на своего сына?»

Мечтами я давно уже был в Назикляре, ласкал ребенка, который еще крепче соединит нас с Кеклик. Теперь-то я обязан взять ее с ребенком к себе. Но снова слышал голос моей Кеклик, полный упрека: «Тот, кто любит, станет птицей, чтоб прилететь хотя бы на три дня!..»

Я твердо решил ехать и ждал только малейшей возможности — у меня не было терпения дожидаться летних каникул!.. Стал потихоньку собираться, считая дни.

А вскоре получил новую телеграмму: тетушка Абыхаят сообщала, что женится Нури, и приглашала на свадьбу. Был указан и день. Нет, надо ехать!.. И еще: в газете «Коммунист» я прочитал сообщение о том, что доктору Рустамзаде за многолетнюю самоотверженную работу в области здравоохранения в деревне и спасение жизни сотням людей присвоили звание профессора медицины.

В общежитии, в довершение ко всему, меня ждало письмо от Керима, в котором он делился радостным известием: у Мюлькджахан родилась девочка, которую счастливый отец назвал Гюльтекин.

Эти вести, которые шли ко мне одна за другой, сделали меня самым счастливым человеком на свете. Я забыл горести и невзгоды прошедших лет, муки, выпавшие на мою долю, — будто за потери близких судьба награждала меня в избытке радостью. Что ж, у бывших батраков жизнь строится так, что сердца их врагов должны гореть…

«Все позабыто», — говорил я. Но можно ли забыть годы унижений и тяготы батраческой жизни?.. Я решил, что если судьба будет благосклонной ко мне, то я обязательно опишу все, что пережил.

Пусть идущие вслед за нами молодые узнают, какими трудными путями шли те, кому довелось строить новую жизнь.

СТАРЫМИ ДОРОГАМИ

Я твердо решил ехать домой: до Евлаха поездом, а оттуда на фаэтоне в Лачин. Поздравлю Мансура Рустамзаде и Нури.

Заеду в Шушу к Кериму, чтобы обрадовать его и Мюлькджахан, а оттуда прямо махну в Назикляр — к жене и сыну.

Я с трудом отпросился на несколько дней и стал обдумывать, что бы купить в подарок каждому, кого буду поздравлять. Для Керима, Мюлькджахан и Айдына найти подарки не составило труда, а вот игрушку для новорожденной Гюльтекин пришлось поискать. Все, что видел, не нравилось мне. Только под конец повезло: нашел куклу с открывающимися и закрывающимися глазами, ну совсем как живая! И хоть малышка еще долго не сможет с ней играть, я все же купил.

Для невесты Нури нашел белую шелковую шаль с кистями, а для Мансура Рустамзаде — роговую оправу для очков, маленький саквояж и складную трость — укорачивающуюся и удлиняющуюся по желанию. Ее всегда можно спрятать в саквояж. Мне понравились подарки: вещи, как мне казалось, достойные профессора.

В конце апреля я покинул Баку, выбрав верхнюю дорогу Баку — Евлах, по которой чаще ходили поезда. От железнодорожной станции в Евлахе до Лачина я собирался нанять фаэтон. Но тут меня окликнул шофер Курдистанского уездного комитета партии. Мы поздоровались и поинтересовались, как идут дела друг у друга. Узнав, что я направляюсь в Лачин, шофер опустил голову.

— Не хотел начинать с дурной вести, но… Профессор тяжело болен, — сказал он.

Вначале я даже не сообразил, о каком профессоре идет речь, но из дальнейшего разговора выяснилось, что так теперь в уезде все называли Рустамзаде. Оказывается, Мансур попал в автомобильную аварию и находился в тяжелом состоянии. Шофера посылали в Гянджу за нужным лекарством.

Вместо того чтобы отправиться на фаэтоне в Лачин, я сел в автомобиль и поехал с шофером в Агдам, в больницу. Но, к сожалению, к Мансуру меня не пустили. Взяли передать только мою записку:

«Свет моих очей Мансур! Узнав о том, что ты стал профессором, я обрел крылья. Но горестное известие о твоей болезни повергло меня в уныние, я стал словно побитое градом дерево. Обнимаю тебя, верю, что ты скоро встанешь на ноги.

Всегда твой Будаг».

Из Агдама шофер предложил довезти меня до Лачина. Но я попросил его остановиться хотя бы на два часа в Шуше. Так мы и сделали.

…Но когда в доме Керима услышали, что я хочу часа через два уехать, и Керим и Мюлькджахан на меня обиделись.

— Брат так не поступает. Ты торопишься, будто пришел в дом к чужим! — расстроилась Мюлькджахан.

— У меня всего три дня!

Но Керим и его жена слышать ничего не хотели. Пришлось проститься с шофером, так как до следующего утра и думать не имело смысла об отъезде из этого гостеприимного дома.

Мы говорили с Керимом о несчастье, случившемся с Рустамзаде, а Мюлькджахан кормила девочку в соседней комнате. Потом вынесла ребенка показать мне. Если Айдын был словно копией Керима, то малышка Гюльтекин была вылитой Мюлькджахан.

— Ах, какая красавица! — восторгался я. — Если бы она родилась на год позже, я бы взял ее в жены своему сыну!

— Лишь бы у тебя был сын, а девушку мы для него найдем! — улыбнулся Керим.

— Сын у меня уже есть, вот только не может дождаться, когда к нему отец приедет! — невольно вырвалось у меня.

— Так что же ты сразу не сообщил? Нет, это надо обязательно отметить! Сейчас побегу звонить в Зарыслы зятьям, пусть приезжают праздновать рождение твоего сына и моей дочери.

— Подожди, Керим, не торопись. Теперь, когда Мансур в тяжелом положении, не время устраивать пиры! У нас с тобой кусок в горло не полезет!

Керим тотчас остановился.

— Я и сам себе места не нахожу! Такой замечательный человек! Если бы не его помощь, может быть, у нас и по сей день не было бы радости в доме!

— Оттого, что вы здесь будете стоять с вытянутыми физиономиями, ничего не изменится. Надо хлопотать, чтобы его лечил такой же хороший профессор, как сам Рустамзаде! — воскликнула Мюлькджахан.

Мы с Керимом переглянулись: Мюлькджахан была совершенно права.

— Когда будешь в Лачине, поговори с Рахматом Джумазаде, — предложил Керим.

— Обязательно!

В Лачине я задержался ненадолго. Поздравил Нури с его молодой женой, отдал им подарки. Когда Нури и тетушка Абыхаят узнали, что у меня родился сын, они радовались, как будто родился кто-то родной у них.

Я постарался в тот же день встретиться с Рахматом Джумазаде, чтобы поблагодарить за ежемесячное пособие и добиться перевода Рустамзаде из агдамской больницы в Баку.

Рахмат пообещал заняться этим и велел шоферу отвезти меня в Кубатлы. Ни Джабира, ни Текджезаде я не увидел: первый был в отъезде, у второго шло судебное заседание.

Только под вечер я смог добраться до Назикляра. Агила-киши дома не было, и я, несмотря на присутствие тещи, поцеловал Кеклик. Теща не только не сделала мне замечания, что я не постыдился при ней поцеловать свою жену, а еще пошутила:

— Ты должен был поцеловать прежде всего меня. Ведь это я родила для тебя Кеклик!

— А Кеклик родила мне Ильгара! — Жена и теща переглянулись. И тут я спросил: — Что вы молчите? Как вы назвали моего сына?

Кеклик смущенно произнесла:

— Гоэлро.

Я опешил:

— А что это значит?

— А об этом ты спроси у секретаря партийной ячейки.

— Этим именем его назвал секретарь?

Я знал, что теперь часто имена для детей коммунистов принято давать на заседании партийной ячейки. Но чтобы это коснулось моего собственного сына — я об этом как-то не думал.

— Когда он на ячейке предложил это имя, все проголосовали единогласно.

Рассказ Кеклик задел меня за живое. Чуть свет я отправился к секретарю. И тут же спросил:

— Что за имя такое ты дал моему сыну?

Он напустил на себя важный вид и принялся меня упрекать:

— Я думал, что отец мальчика учится на историко-общественном отделении.

— Учится, и что с того?

— А ты не перебивай меня!.. И конечно же отец ребенка знает о Государственном плане электрификации всей страны.

— Да.

— Так вот, партячейка учитывала эти обстоятельства, давая имя твоему сыну.

Я не мог скрыть своего удивления, так как его доводы показались мне несерьезными.

— Ты что же, — продолжил он, — против электрификации?

— Вы бы еще назвали моего сына Трактором!

— А что, хорошее имя, в следующий раз обязательно дадим кому-нибудь.

Я усмехнулся. Секретарь в недоумении вскинул брови:

— Ничего смешного нет, товарищ Деде-киши оглы!

— Если так рассуждает учитель начальной школы…

Он перебил меня:

— Когда давали имя твоему сыну, на заседании присутствовало двадцать человек! Допустим, я ошибался, а остальные? Это голос коллектива!

— Но я все равно изменю имя! — сказал я твердо.

— Не глупи. Придадут этому политическую окраску. Скоро начнется чистка партийных рядов, скажут, что идешь против времени! И не то еще сказать могут!

— Подумаешь, скажут! А я заявлю им, что это демагогия!

Секретарь разозлился:

— Ты меня обвиняешь в демагогии? Секретаря партячейки?

— Извини, — как можно мягче сказал я, — я говорю не о тебе. Я согласен, что сегодня, может быть, старомодно называть детей именами пророков и имамов — Мухаммед, Али, Муса, Иса. Новому поколению надо искать новые имена. Но такие, чтобы было ясно, что они означают, и чтоб сохранялся национальный колорит, национальное звучание! И чтобы дети потом не дразнили!..

Он снова перебил меня:

— Думай, о чем говоришь! Никто не посмеет дразнить твоего сына, а того, кто осмелится, мы крепко проучим!

— Я официально заявляю, что изменю имя сына и назову его Ильгаром, что значит Верный слову. Это имя у нас каждый поймет! И новое имя, и звучное, и понятное. Не возражаешь?

— Очень даже возражаю! Имя дано на заседании партячейки, и изменить его может только партячейка!

— Я завтра возвращаюсь в Баку. Прошу вас созвать партийное собрание сегодня же!

— А если собрание не согласится изменить решение и назвать заново твоего сына Ильгаром?

— Это ваше дело! А я сегодня же изменю имя. У сына отец я, а не собрание!

Дома согласились со мной. Агил-киши казался хмурым. Устал, наверно, решил я и не приставал к нему с расспросами. А он курил трубку, прислонившись к стене по обыкновению, и о чем-то сосредоточенно думал, не глядя в мою сторону.

Возвращаться в Баку я решил не верхней дорогой (Евлах — Баку), а нижней (Джульфа — Баку). До станции Акери — на коне, а оттуда — поездом. Теща готовила мне еду в дорогу, Кеклик возилась с Ильгаром, а я не знал, как обратиться к Агилу-киши с просьбой о коне: мне почудилось, что он почему-то недоволен мной. И правда, он вдруг заговорил, глядя на меня, будто охотник на жертву:

— Сынок, я слышал, ты книгу пишешь?

— Да, есть такое дело.

— О чем, если можно спросить?

— О том, что видел и слышал.

— Хорошее дело.

— И как же будет называться твоя книга?

— «Явление имама».

Честно говоря, я очень гордился этим рассказом, в котором показал религиозную мистерию, во время траурного дня по убиенному имаму Гусейну. По рассказу назвали и всю книгу.

— Еще раз скажи, как называется твоя книга?

Я повторил.

Лицо Агила-киши покраснело, и он начал читать молитву, которую правоверные мусульмане читают, заслышав богохульные речи. Он стоял на коленях, повернув лицо в сторону священной Мекки, потом распростерся на полу, снова приподнялся, воздев руки к небесам. Только закончив священнодействовать, он повернул ко мне разгневанное лицо:

— Ты же говорил, что пишешь только о том, что сам видел?

— Истинная правда.

— Как же ты говоришь, что наблюдал явление святого имама? — Он снова забормотал молитву, прося ниспослать ему очищение от греха за то, что лишний раз помянул святого имама: это не рекомендуется правоверному мусульманину.

— Это название книги, дядя Агил.

— Что, другого названия ты не нашел?

— Но почему я не могу назвать книгу так?

Агил-киши махнул рукой с нескрываемым раздражением.

— Лучше уходи… Скажу тебе правду: я ошибся, когда мой выбор для дочери пал на тебя.

— Дядя Агил, все-таки объясните, что произошло?

— А что еще может произойти хуже этого? Ты взрослый человек, разве трудно понять?

— Заклинаю вас именем вашего Герая, что я должен понять?

— Не клянись именем моего сына! Или уже наступил конец света, что безбожникам дано право выискивать недостатки у имамов? — И, показав рукой на Ильгара, добавил: — У тебя самого, пощади аллах, есть щенок, не боишься разве гнева аллаха всемогущего?!

Я промолчал, надеясь, что Агил-киши успокоится, но он продолжил:

— Когда этот рассказ только появился в газете, несколько односельчан пришли ко мне с предупреждением, чтобы ты прекратил богохульные писания в газете. Но я не поверил им, думал — наговаривают. И только поэтому не написал тебе. А сейчас, когда ты сам мне сказал о своей книге, я говорю тебе как сыну: не вмешивайся в подобные дела, не трогай пророка и его имамов! Смотри, возненавидят тебя люди, потеряешь ты их уважение. Я уже не говорю о гневе пророка, который обрушится на твою голову! Проклянут тебя, и ты никогда не оправишься!

Все бы ничего, но моя Кеклик, ласковая и нежная как птица, слушая взбучку, которую мне устроил ее отец, тоже смотрела на меня осуждающе. Ее неодобрение меня насторожило и обидело. Но я, поразмыслив, пришел к выводу, что самое лучшее в моем положении — молчать.

Провожая меня до станции Акери, чтобы забрать моего коня, Агил-киши поучал меня. А я все молчал. В конце концов ему это надоело и он закричал:

— Почему ты молчишь и ничего мне не отвечаешь? Не слышишь разве?

— Я все слышу, но какой смысл в моих ответах?

Он покачал головой:

— Сынок, скажи откровенно мне, с глазу на глаз: веришь ли ты в благословенного пророка и его святых имамов? Понимаешь ли, как они всесильны?

— Если бы не понимал, то и не писал бы.

Тесть то ли не расслышал моего ответа, то ли решил не вдаваться в выяснения сути моего ответа, но больше ни о чем меня не спрашивал.

Кони шли быстро, подковы стучали по булыжнику, иногда высекая искры. Вскоре мы выехали к реке Акери и поскакали совсем рядом с кромкой берега. Незаметно доехали до станции железной дороги.

Агил-киши не стал дожидаться прихода поезда и начал прощаться. Он обнял и поцеловал меня, крепко прижав к груди. Последние его слова были:

— Не забывай, о чем я тебя просил! Не трогай наших святынь! Не то проклянут тебя люди.

ЧИСТКА

Вернувшись в Баку, я с утроенной энергией начал заниматься, чтобы никто не мог упрекнуть меня в том, что я что-то пропустил или чего-то не успел сделать.

Старался прочитать все книги по рекомендованному списку. Это были «Отверженные» Гюго, «Страшный Тегеран» Каземи — зачинателя персидской литературы, «Капитанская дочка» Пушкина, «Птичка певчая» Гюнтекина — известного турецкого писателя. У меня не оставалось и минуты свободного времени.

А тут во всех партийных организациях города началась чистка.

В университете проводили чистку под руководством старого большевика Махмуда Агаева. Собрания начинались в восемь часов вечера и продолжались до полуночи. Коммунистов вызывали по алфавиту. На третий день на сцену пригласили меня.

Огромный актовый зал университета был переполнен людьми. Многие стояли. Я рассказал свою биографию, потом члены комиссии задали мне четыре вопроса.

Первый вопрос:

— Имеется ли документ, который мог бы подтвердить, что ваш отец был бакинским рабочим?

Второй вопрос:

— Кто из ныне здравствующих бакинских рабочих знал вашего отца?

Третий вопрос:

— Где теперь работают те беки, с которыми вы вели борьбу в Лачине?

И четвертый:

— Какую общественную нагрузку вы ведете в партийной организации университета?

Только я собрался ответить на все четыре вопроса, как Махмуд Агаев, как мне показалось, высокомерно взглянул на меня и спросил:

— Не забудьте сказать вначале, когда вы вступили в нашу партию?

Меня так раздражал тон, с которым Агаев задавал вопросы проходившим чистку, словно перед ним были замаскированные оппозиционеры и предатели, заведомо готовые ко лжи. Я не выдержал и резко напал на него сам:

— Я не знаю, членом какой партии являетесь вы, если же вы интересуетесь мною, то я вступил в Коммунистическую партию в двадцать четвертом году, о чем говорил только что!

В зале, уже настроенном против Агаева, послышался смех, мои слова чуть-чуть разрядили скованность и напряжение, всегда царившие на собраниях по чистке.

Окинув меня гневным взглядом, Агаев повысил голос, чтобы затих шум в зале.

— Должен заметить, что вы не страдаете избытком скромности. Отвечайте на вопросы кратко и не отвлекайтесь на красивые фразы.

Я наклонил голову в знак согласия и начал:

— Документ, подтверждающий, что мой отец был рабочий бакинских промыслов, находится в моем личном деле. Моего отца знал лично товарищ Мамедъяров, член Бакинского комитета партии. Я не интересовался, где сейчас работают беки, изгнанные с ответственных постов в Лачине. В университете я являюсь редактором стенной газеты, выпускаемой партийной ячейкой.

— У кого есть возражения против оставления товарища Деде-киши оглы в рядах Коммунистической партии? — сурово спросил Агаев.

Зал ответил молчанием.

— Еще какие есть предложения?

Секретарь партийной организации университета Тарханов предложил оставить меня в рядах партии.

Предложение Тарханова поставили на голосование, а когда поднялся в зале лес рук, с души моей будто камень упал.

Махмуд Агаев не мог удержаться, чтобы напоследок не бросить в зал:

— Пусть этот борец против беков поубавит у себя спеси!

В тот вечер мы решили пройтись по бульвару, чтобы отдохнуть от усталости, которая навалилась на нас после собрания. В общежитие вернулся поздно. На моей кровати лежала телеграмма от Нури, в которой он сообщал, что Мансура Рустамзаде самолетом перевезли в Баку.

Утром я не пошел со всеми вместе на занятия, а помчался в Народный комиссариат здравоохранения. Там я узнал, что Мансура поместили в больницу имени Семашко. Меня сразу же пропустили к нему.

Мансур был в бинтах и гипсе. Я не мог сдержать слез. Заметив это, он слегка улыбнулся:

— Плакать нужно по покойнику, а я остался жив.

— Ты сам хирург. Скажи, есть шансы на твое полное выздоровление?

— Буду жить, это могу сказать определенно, а смогу ли дальше работать, останусь ли калекой или нет, зависит от умения врачей и способностей организма к сопротивлению. Еще никто не подсчитал внутренние резервы организма, — снова улыбнулся он.

— Дай тебе аллах силы! А сколько времени тебе предстоит здесь пролежать?

Его ответ не вязался с тем хладнокровием и спокойствием, которым веяло от Рустамзаде.

— Самое минимальное — месяцев шесть. А о максимальном я сейчас не думаю… Спасибо тебе за письмо и подарки. Приходи почаще, — сказал он мне на прощание.

…Вскоре я снова был в больнице Семашко. Я шел к Мансуру с сюрпризом — вышла моя первая книга. Я вспомнил негодование тестя по поводу названия книги, но сделать уже ничего нельзя, да я и не стремился изменить название. Пусть читают «Явление имама».

Мансур обрадовался за меня.

— Нагнись ко мне, дай я тебя поцелую! И сын у тебя родился, и книга вышла, ты счастливец, Будаг! Только я тебя подвел, а так все удачно складывается. — Он немного передохнул, а потом, понизив голос, добавил: — Я считаю, что заново родился. В тот день, когда была свадьба Нури, мы договорились, что назавтра поедем на шашлык к источнику Туршсу. Когда мы свернули на проселочную дорогу, машину резко занесло, и она перевернулась, удар пришелся на меня. — Он перевел дыхание. — Знаешь, я не суеверен, но не мог не обратить внимания на то, что мне не везет в Лачине. Сколько неприятностей выпало там на мою долю!.. Я решил больше в Лачин не возвращаться.

— Если все будет хорошо, куда же ты намереваешься пойти работать?

— Или в Шушу, перееду к маме, или переберусь в Агдам, где живут мои сестры и брат.

Я распрощался с Мансуром, чтобы не утомлять его.

Когда в следующий раз пришел в больницу, то застал там Мухтара Меликзаде, того самого заместителя наркома здравоохранения, к которому ходил жаловаться в связи с преследованиями Рустамзаде.

— Познакомься, Мухтар, с моим другом Будагом, мы с ним вместе работали в Лачине. Если бы не он, мне бы пришлось худо в тяжелые времена, — сказал Мансур.

— Мы знакомы, — перебил я Рустамзаде и, даже не взглянув на человека, которому меня представили, уселся на стул и начал перелистывать книгу, которую взял с тумбочки Мансура.

Мансур удивленно смотрел на меня, а Меликзаде продолжал рассказ, прерванный моим приходом. Он шутил и острил, явно не замечая моей неучтивости: то ли забыл меня, то ли делал вид, что забыл.

Тогда я сам решил напомнить о себе:

— Плохие дни станут хорошими, дурные люди хорошими не будут никогда!.. И еще в народе говорят, что цену воде узнают в пустыне, а дружбе — в тяжелые дни.

— Ты это вычитал в книге? — смеясь спросил Рустамзаде. — В связи с чем ты вспомнил эти пословицы?

— Так…

— Так просто ты ничего никогда не делаешь, я знаю тебя. Почему ты странно ведешь себя сегодня? — Его удивление росло с каждой минутой.

Мне нечего было скрывать.

— Вот этот заместитель народного комиссара, который так интересно рассказывает о ваших совместных годах, проведенных в гимназии и институте, и пальцем не пошевелил, когда тебе было плохо! Какими глазами он теперь смотрит на тебя?!

— Будаг, опомнись! Мне помогают врачи, и в Агдаме тоже…

— Я говорю не о сегодняшнем дне. Я приходил к нему во времена хозяйничанья Омара Бекирова и просил помочь тебе, а он мне посоветовал заниматься своими делами и никого не впутывать в дела, не подвластные ни мне, ни ему.

Меликзаде густо покраснел, он смотрел себе под ноги и не говорил ни слова. Мансур был смущен не менее, чем он. Наступила долгая напряженная пауза, которую, по счастью, прервала вошедшая в палату сестра.

— Вас просят к телефону, — обратилась она к Меликзаде.

С явным облегчением он поднялся и вышел. И уже больше не возвращался.

И мы не касались его имени в разговоре; лишь когда я уходил, Рустамзаде попросил меня:

— Если ты его увидишь, Будаг, ничего ему не говори. Знаешь, мне его даже жаль стало.

— Не беспокойся, я ему уже все высказал. И не сегодня, а в тот день, когда приходил к нему.

В СРЕДЕ УЧИТЕЛЕЙ

Меня вместе с пятью другими студентами направили в Шушу на ежегодные учительские курсы повышения квалификации. На этот раз я сам должен был вести занятия. Это назначение меня обрадовало и вдохновило: я смогу вызвать в Шушу Кеклик с Ильгаром, и мне льстило, что я приеду на старое место уже в новом качестве.

В Баку только-только наступило лето, а уже властвовала вовсю жара. В эти дни я часто вспоминал Рустамзаде: как-то ему в гипсе и бинтах? Наверно, духота для него невыносима…

За день до отъезда я навестил его. Он, как всегда, укорял меня за огромное количество провизии, которую я принес ему.

— Разве человек в состоянии столько есть? Лучше бы принес книги, чтобы я мог побольше читать, пока свободен.

Я спросил, чего бы ему хотелось прочитать. У Мансура оказался прекрасный вкус. Он просил газели Физули, Сеида Азима Ширвани, Вагифа. Что ж, прекрасные поэты, но выполнить его просьбу было невозможно: сборники этих поэтов давно не издавали, я ни разу не видел их в продаже.

— Должен тебя огорчить, но это самое трудное, что ты мог бы заказать. Мне легче написать в издательство, чтобы они выпустили эти книги.

— А что, и напишу! Письмо обыкновенного читателя, а вдруг прислушаются?

Рустамзаде действительно продиктовал письмо медсестре и попросил отправить его. (То ли письмо возымело действие, то ли еще что, но так или иначе дело сдвинулось с места: повезло и газелям, и гошмам, и баяты.)

Когда прощались, Мансур спросил, собираюсь ли я привезти сюда Кеклик и малыша.

— Пока оставлю в селе.

— Почему?

— Я живу в общежитии, а кроме того, боюсь, что Кеклик с непривычки устанет скоро от городской жизни.

Рустамзаде покачал неодобрительно головой.

— Ты говоришь о Кеклик так, словно она должна всю свою жизнь провести в селе. И напрасно. Если она приедет, в Баку, у нее откроются глаза на многие вещи. Увидит, поймет, обязательно потянется к лучшему, что можно найти в городской жизни. И о комнате нужно похлопотать. Обратись в Бакжилотдел.

— Неудобно как-то.

— Ты же будешь, просить то, что тебе положено, и нечего скромничать!

— Первым делом поправляйся, поднимись на ноги, а потом вернемся к этому вопросу. Уезжаю на два месяца, когда вернусь, хочу, чтобы ты встретил меня сам.

Он молча улыбнулся.

* * *

Едва сойдя с поезда, я отправил телеграмму Агилу-киши с просьбой привезти в Шушу Кеклик с малышом. Уже в Шуше я договорился с фаэтонщиком, чтобы он повез меня в Лачин навстречу Агилу-киши, Кеклик и Ильгару. Я приехал в Лачин, так и не встретив их по дороге. Пришлось попросить у знакомых коня и самому отправиться в Назикляр.

Оказывается, Агил-киши и Ипек-хала не хотели отпускать Кеклик в город. Опять они твердили свое: «Что скажут соседи? Нельзя, чтобы молодая жена ездила за своим мужем из города в город». И еще какую-то чепуху! Приводили примеры из жизни каких-то людей, чья жизнь пошла по неправильному пути: едва приехав в город, они забывали законы шариата и заветы предков.

Первое время я пытался договориться с ними по-мирному, взывая к разуму и доверию к собственной дочери. Но когда стала ясна бесплодность моих попыток, решил прекратить спор и твердо проговорил:

— Кеклик моя жена. Она и сын с этого времени всегда будут со мной. Если мы будем прислушиваться ко всему, что говорят самые отсталые жители Назикляра, то нам придется отступить в прошлое лет на пятьдесят. А это в наше время невозможно, потому что мы живем по законам Советской власти. И давайте с этой минуты прекратим все споры!

Давно надо было сказать свое твердое мужское слово, потому что родители Кеклик после моих речей сдались.

Едва вырвав у Агила-киши и Ипек-халы согласие, я тут же увез Кеклик и Ильгара в Шушу, не задерживаясь ни на минуту в Лачине.

В Шуше остановились в доме у Керима, чтобы на первых порах Кеклик не было одиноко, — в разговорах с Мюлькджахан день для нее проходил незаметно. А по вечерам мы с Кеклик и Ильгаром гуляли по Джыдыр дюзю. Когда один из нас уставал, другой тут же брал ребенка на руки.

На летних учительских курсах по повышению квалификации занималось около четырехсот человек. Я сразу же включился в работу. Появление пятерых студентов университета среди преподавательского состава внесло новую струю в устоявшиеся методы преподавания. Мы читали лекции и устраивали дискуссии по самым насущным проблемам политической и культурной жизни страны: о хлебозаготовках, которые впервые вводились в Азербайджане в этом году, о классовой борьбе и ее формах, свойственных нашим краям, о решительном наступлении на кулака. Много внимания уделялось колхозному строительству.

Керим взял отпуск и усиленно готовился к экзаменам в институт. По вечерам я помогал ему по литературе и истории. Но этого было явно недостаточно, и он решил посещать вместе со всеми лекции по литературе, истории, математике, физике, химии.

Однажды я читал лекцию о положении в современной азербайджанской литературе. В ней я рассказал о стихотворении, опубликованном известным литературным критиком и поэтом Микаилом Рафили: «Жизнь — наслаждение, все — в наслаждении…» — и вызвавшем ответное выступление молодого поэта Самеда Вургуна, резко критическое.

Во время развернувшейся после моей лекции дискуссии молодые учителя горячо поддержали точку зрения Самеда Вургуна.

— Первая строка стихотворения Гусейна Джавида «Мой бог — любовь и красота» примыкает по идейной направленности к стихотворению Микаила Рафили — «Жизнь — наслаждение…», — со страстью сказал один из слушателей. — Эти стихи проповедуют мещанские настроения, отрывают читателя от борьбы за новые идеалы! И то, что такой мастер поэзии, как Гусейн Джавид, не создает монументальных произведений о тех гигантских изменениях, которые произошли в Азербайджане за годы Советской власти, может вызвать только удивление!

А другой слушатель продолжил:

— В своем стихотворении известный наш поэт Абдулла Шаик говорит, что все мы являемся искрами одного солнца, которых объединяет язык и вера. Говорится это о людях, большинство из которых атеисты. Но не в этом самая главная ошибка автора. Как мы видим, он отрицает наличие классового расслоения в современном обществе. Говорить, что все люди равны, забывая о различии эксплуататора и эксплуатируемого, только на основании того, что все мы говорим на одном языке, означает, по сути дела, призыв к отказу от борьбы с угнетателями за права угнетенных!

Я терпеливо и настойчиво объяснил своим слушателям, что так упрощенно подходить к вопросам творчества различных писателей значит учинить над ними вульгаризаторский суд. Отдельные неудачи и недостатки не умаляют значения этих выдающихся представителей нашей культуры. «Например, — говорил я, — в своей последней поэме «Азер» Гусейн Джавид обратился к важной современной теме. И Абдулла Шаик конечно же не отрицает классового расслоения общества. Надо помнить, что он народный учитель, известный просветитель и автор прекрасных книг для детей. Требовательность к представителям культуры не должна влиять на наше уважительное к ним отношение. Подобно тому, как Вагиф и Сабир, Джафар Джабарлы и Джалил Мамедкулизаде, Сеид Азим Ширвани и Ахундов влияли на наше развитие, учили нас правильно излагать свои мысли, так и Гусейн Джавид и Абдулла Шаик оказали на нас не малое влияние. Не будем забывать всех тех, кто внес свой вклад в сокровищницу нашей литературы».

Такие дискуссии помогали слушателям вырабатывать правильное отношение к творчеству многих писателей.

Однажды после лекции ко мне подошел учитель из села Сеидли Агдамского уезда и сказал, что в Шушу приехал на отдых драматург Сулейман Сани Ахундов. Мы решили, что было бы хорошо устроить с ним встречу.

…В четверг после занятий мы пошли в новые кварталы, где, как нам сказали, он жил.

Знакомый по портретам человек вышел к нам. Мой спутник познакомил меня с Ахундовым. Услышав мое имя, писатель заулыбался:

— Несколько дней назад я прочел вашу книгу «Явление имама». Я подумал, что хорошо бы с вами познакомиться, а вы пожаловали ко мне сами. Книга показалась мне любопытной, хотя я не мог не заметить в ней ряд просчетов. Слов нет, книга полезна в антирелигиозной борьбе, но многие рассказы остались рыхлыми, сюжет порой расползается, в рассказах много длиннот. К сожалению, это беда всех молодых авторов. Мне кажется, что автору подчас присущи поспешность и чрезмерная торопливость. А надо еще и еще раз возвращаться к написанным страницам. Пусть вас не огорчает, если придется заново переписать страницу-другую. Мне понравился колоритный язык, и я решил, что пишущий, верно, родом из Карабаха или долго жил там.

Я впервые слышал такой подробный разбор моего творчества, точный и строгий.

Увидев, что я удивлен и несколько озадачен, хозяин дома улыбнулся и добавил:

— Как известно, незрелый виноград становится изюмом, а изюм виноградом никогда… — Вдруг он спохватился, что мы до сих пор стоим у входной двери. — Простите, я увлекся. Пройдемте в комнаты, я угощу вас чаем.

Мой спутник остановил его:

— Сулейман-муэллим, не беспокойтесь, ничего не нужно. Мы пришли к вам с просьбой: не согласились бы выступить у нас на курсах?

— Кто занимается на этих курсах?

— Молодые сельские учителя.

— Что ж, выступлю с удовольствием.

Тогда я рискнул и сказал, что совсем недавно прочитал его новый сборник рассказов под названием «Шутка» и попросил дать мне один экземпляр на несколько дней, чтобы слушатели могли прочитать его перед выступлением писателя.

Сулейман Сани Ахундов засмущался, покраснел и попросил разрешения на минутку отлучиться. Он вернулся с книгой, на титульном листе который была надпись, адресованная мне.

Когда я вечером рассказал о договоренности с писателем, Керим, Кеклик и Мюлькджахан изъявили желание тоже прийти на собрание.

День, на который была назначена встреча, выдался жарким и душным. Поэтому мы договорились, что проведем встречу в лесу, под вековыми дубами и грабами, чья густая листва надежно предохраняет от палящих солнечных лучей.

После небольшого вступительного слова, сделанного секретарем партийной ячейки преподавателей, я рассказал о творческом пути Сулеймана Сани Ахундова, особо остановившись на драме «Соколиное гнездо» и последнем сборнике.

Когда слово предоставили писателю, то многие, сидевшие сзади, встали, чтобы лучше увидеть его. Вначале он вспомнил годы своей учебы в горийской семинарии, потом работу учителем. Всех заинтересовал эпизод, рассказанный им.

— Когда я учился в семинарии, каждый день двое семинаристов по очереди занимались хозяйственными делами. В тот день, когда дежурил я, оказалось, что хлеба выдали на полфунта меньше. Кое-кто со злостью бросил мне в лицо: «Ты съел!» А я в жизни не лгал и не совершал краж. Меня настолько ошеломило предположение, что я мог совершить недостойный поступок, что я выхватил револьвер у одного из стоявших вокруг меня семинаристов, который, бахвалясь, носил его в кармане так, что рукоятка была на виду, и выстрелил себе в грудь. К счастью, пуля прошла навылет в неопасном для сердца месте, и я остался жить. — Сулейман Сани Ахундов показал на место, где под рубашкой был шрам. — Человеку не пристало жить, обманывая и себя, и других!

Другой эпизод, о котором рассказал писатель, относился к его юношеским переживаниям, связанным с первой несчастной любовью. После безвременной смерти любимой он никогда больше не пытался жениться.

— В юности я слышал слова, что читателя воспитывает хорошая книга, а писателя — трудная жизнь… — Он помолчал. — Это не совсем верно. Кроме собственных невзгод есть еще горе и радости народа, которыми всегда жив человек. Но это не всё. Писатель должен обладать повышенным вниманием к мелочам и частностям. Должен овладеть техникой и приемами мастерства, уже достигнутыми до него. В этом смысле наибольшую пользу для меня принесло изучение творчества Льва Толстого и Максима Горького, русских писателей и, конечно, наших азербайджанских писателей: Джалила Мамедкулизаде, Джафара Джабарлы, Абдуррагима Ахвердова, Гусейна Джавида. Эти люди жили и живут не ради славы, не ради денег.

Посыпались вопросы; некоторые говорили о том, что рассказ Сулеймана Сани Ахундова «Чернушка» стал самым знаменитым. Писатель улыбнулся:

— Не каждый день рыбак, забросив сеть в море, вытаскивает золотую рыбку! Зато самая большая награда для писателя — это одобрение его работы читателем. И еще я хочу вам посоветовать: цените время! Каждый раз спрашивайте себя: «Что я сделал полезного сегодня для общества? Что мог сделать, но не сделал?» Мы живем в счастливое время. Я надеюсь, что мне удастся написать хорошую книгу о наших днях.

До заката солнца мы оставались в лесу: ели, веселились, играли, танцевали. Мюлькджахан и Кеклик уложили малышей в прохладном месте, и дети спокойно спали.

ЛИЦОМ К ДЕРЕВНЕ

Еще не закончили свою работу летние учительские курсы, как мы узнали, что решением правительства введено новое деление в республике: вместо волостей и уездов теперь будут районы. Так на месте большого Курдистанского уезда были образованы три района: Кельбеджарский, Лачинский и Кубатлинский. Приблизительно в это же время в газетах появилось сообщение о созыве пленума Центрального Комитета АКП(б).

Когда мы стали готовиться с однокурсниками к возвращению в Баку, я решил, что на то время, пока я не подыщу в городе подходящую комнату, Кеклик с ребенком вернется к родителям в Назикляр. По моей просьбе Керим отвез их домой.

В поезде я оказался в одном купе с секретарем вновь созданного Кубатлинского райкома партии. Раньше он был начальником Главполитпросвета республики, и мы не раз встречались с ним. Он оживился, когда узнал, что вышла моя первая книга, и расспрашивал о планах на будущее, а я, в свою очередь, спросил у него:

— Если не секрет, скажите, пожалуйста, какие вопросы будут обсуждаться на пленуме ЦК партии?

— Пленум посвящен ходу колхозного строительства.

— А в каких районах будут создаваться колхозы?

— Как в каких? — удивился он. — Во всех! Мы должны в кратчайшие сроки создать колхозы во всей стране.

— Темпы стремительные!

— А иначе и быть не может! Таков лозунг партии: всем народом строить коллективное хозяйство, а кулака повсеместно ликвидировать как класс!

— Но с кулаком так просто не справиться, — выразил я сомнение.

— Конечно, но тем хуже для него! — уверенно и решительно сказал секретарь райкома. — Если враг не сдается, его уничтожают! — Помолчал немного и спросил у меня: — А когда вы заканчиваете университет?

— Через год.

— Студентов пока не трогают.

— А может случиться и такое?

— Есть постановление Центрального Комитета направить в районы страны двадцать пять тысяч проверенных товарищей.

* * *

На первый взгляд Баку неузнаваемо переменился: все стены домов, афишные тумбы и щиты объявлений пестрели лозунгами: «Выполним задания партии по колхозному строительству!», «Уничтожим кулака как класс!», «Ликвидируем различия между городом и деревней!», «Все на борьбу с неграмотностью!», «Женщине — свободу!».

Везде шла борьба — во всех сферах жизни: в политике, экономике, быту. И в сознании людей тоже шла борьба: одни учились жить, нацелившись на новые лозунги, а коммунисты и комсомольцы группами подавали заявления и уезжали работать на село — проводить коллективизацию.

Борьба, которую мы вели против беков в Курдистане, без сомнения, была очень важной, но она не могла сравниться с тем, что происходило сейчас.

Университетские преподаватели по истории партии, политэкономии, философии в своих лекциях опирались на те же лозунги.

Как-то случилось, что прошедшей весной, когда шло обсуждение статьи «Головокружение от успехов» и постановления ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении», я был погружен в университетские занятия и в работу на вечерних курсах на фабрике имени Ленина. Теперь волей-неволей я энергично наверстывал упущенное, чтобы не быть несведущим в таких важных вопросах. Я внимательно просматривал номера партийных журналов за прошедший год. Усердно поглощал все публикации по этим животрепещущим вопросам, самому себе удивляясь, как это прошло мимо меня.

И вот настал день, когда группу студентов университета, коммунистов, вызвали в ЦК АКП(б) и предложили отправиться на работу в сельские районы. Меня, как студента последнего курса, пока оставили в городе. Чтобы выиграть время, я отказался от работы на курсах по ликвидации неграмотности, решив, что сейчас смогу обойтись без этих денег.

Я по-прежнему посылал деньги Кеклик в Назикляр. Скажу откровенно, пример Керима, поступившего в Индустриальный институт и привезшего с собой Мюлькджахан с детьми, заставлял меня все чаще подумывать о том, чтобы вызвать к себе Кеклик с Ильгаром. Надо учесть то обстоятельство, что Мюлькджахан была в Баку у своего родного дяди, который жил здесь постоянно, — одну комнату в своем доме тот отдал Кериму с семьей. А куда я дену Кеклик с ребенком? В это тревожное время добиваться комнаты в инстанциях сочли бы постыдным.

Но вот настал день, когда и меня вызвали в ЦК АКП(б). Бывший секретарь университетской партийной организации Тарханов заведовал теперь сектором печати ЦК. К нему я и должен был явиться.

— Товарищи намереваются послать тебя на работу в район. Я же считаю, что тебя целесообразнее использовать в газете, — сказал он. — Я поручил редактору газеты «Коммунист» дать тебе работу. Пойди к нему и поговори.

Но в редакцию я не пошел, а продолжал учиться, используя каждую минуту времени, занимаясь часто далеко за полночь.

А через неделю меня снова вызвали в отдел кадров ЦК и, не спрашивая согласия, выдали направление на работу в Агдамский район.

— Дали бы хоть год, чтобы завершить учебу! — сказал я товарищу, выдававшему мне документы.

— Учиться сможешь позднее, а работа в селе по претворению в жизнь линии партии ждать не может. — Он посмотрел на меня с явным неодобрением.

Сразу после посещения отдела кадров я пошел к Кериму, чтобы поделиться новостями. Керим огорчился.

— Ведь я в Баку переехал главным образом из-за тебя, вся моя надежда была на брата… Мы будем скучать без тебя.

Я обнял его: уже не раз мы прощались с ним.

— Береги Мюлькджахан и детей, ведь скоро у вас появится третий.

Мюлькджахан была на последнем месяце и двигалась медленно и осторожно. Большую часть работы по дому выполнял Керим.

— Трудно, но держимся, — улыбнулся мне Керим.

— Кстати, почему бы тебе не вызвать из Зарыслы племянницу, чтобы помогала вам, когда родится ребенок?

За Керима ответила Мюлькджахан:

— Не сегодня завтра приедет старшая дочь Якуба.

— Тогда все в порядке.

— Знаешь, — нарушил Керим молчание, — если судьба забросит тебя в Учгардаш, разыщи моего отца, узнай, как он там живет, передай привет, а потом напиши нам.

— Обязательно разыщу и повидаюсь. Если у тебя есть фотографии Айдына и Гюльтекин, дай мне, я покажу их старику.

Мюлькджахан принесла фотографию (они все вместе), а Керим написал коротенькое письмецо.

— Не знаю, как буду в Агдаме жить без вас? — вырвалось у меня.

— Не волнуйся, скучать не дадут. А кстати, твой друг Нури теперь тоже в Агдаме, заворготделом райкома партии работает.

— Откуда ты узнал?

— Встретил Текджезаде.

— А он где теперь работает?

— Он теперь большой человек — заместитель прокурора республики!

— Почему ты сразу мне обо всем этом не сказал?

— Я думал, что ты знаешь.

— Я знаю лишь одно: борьба продолжается и без меня в ней не обойтись!

— Иди борись!

* * *

Я послал телеграмму в райком партии, на имя Нури, сообщил дату приезда. В Евлахе, на железнодорожной станции Нури встретил меня у вагона поезда. Мы обнялись и расцеловались, а потом пошли к райкомовской машине, в которой нас поджидал шофер.

Всю дорогу мы вспоминали друзей, говорили о том, кто где работает и у кого сколько детей.

— А у тебя самого? — спросил я его. — Сам ты разве еще не стал отцом?

— Неужели ты думаешь, что я когда-нибудь был в отстающих?

— Сын или дочь?

— Родине нужны солдаты!

— И как ты его назвал?

— Эльханом, по имени героя пьесы Джафара Джабарлы «Невеста огня».

— Старайся! У Джафара Джабарлы очень много героев в его пьесах! — Я похлопал Нури по плечу, и мы весело рассмеялись.

В Ширванлы сделали первую остановку, умылись у родника, выпили в чайхане чай.

Когда проезжали мимо Геоктепе, я попросил остановить машину, чтобы взглянуть на усадьбу Садых-бека, где я некогда бывал. Нури и шофер из любопытства пошли вместе со мной. Я вспомнил, как вместе с Вели-беком приезжал сюда на праздничный пир, после которого было совершено убийство. Теперь в доме помещалось правление коммуны.

Сам дом и надворные постройки были в плачевном состоянии. На крышах в нескольких местах была содрана жесть, стены конюшни завалились и осели, кровля скособочилась. А сад за домом больше не существовал — его вырубили до единого дерева.

— Как ухитрились превратить в развалины такое прекрасное имение? — спросил я Нури.

Вместо Нури ответил шофер:

— Товарищ Деде-киши оглы! Мы рушим старый мир и строим новый!

— Сначала бы построили, а зачем вырубать плодоносящие сады?

— Говорят, что старый мир надо разрушить полностью! — упорствовал шофер, как мне показалось, довольно нагло.

Мы обошли усадьбу. Водоснабжающая система, которой пользовались во время полива пашни, была тоже разрушена. Вода разлилась и кое-где залила дороги, выбоины стали глубокими лужами, машины подпрыгивали, словно норовистые кони.

— Какие здесь были сады! — вздохнул я, когда мы снова уселись в машину.

— В Карабахе славился гранат из Джафарбейли и яблоки из Кызылахмеда! — поддакнул мне шофер, подзадоривая на разговор.

Нури спор был явно не по душе. Чтобы урезонить разошедшегося шофера, он поостерег его:

— Как бы ты не перевернул нас!

— Не волнуйтесь, товарищ Джамильзаде! Если перевернемся, то не испачкаемся. Вода из родников Шахбулага чиста как слеза…

— У болтуна большой рот, говорят! — резко прервал его Нури.

— Тогда ваш рот должен быть величиной с мешок! — не остался в долгу шофер.

— Говори, да не заговаривайся! — решил вмешаться я. Но не так-то просто было угомонить шофера.

— Больше, чем вам, никому сказать еще не удавалось, — грубил шофер.

Нури нервничал, но молчал.

Проехали село под странным названием Этемезли (Не едящие мясо). Я спросил у Нури, почему так называется село. Он показал на шофера:

— Если бы этот человек знал меру словам, то следовало бы спросить у него, ибо он родом из этого села.

— В народе говорят: не будь слишком мягким — сомнут, — отозвался шофер.

— Что ж ты не продолжаешь? Народ еще говорит: не будь слишком жестким — сломают! — успел сказать Нури, и машина въехала в Агдам.

Мы остановились у здания райкома партии.

Секретарь районного комитета партии Мадат Кесеменский встретил меня радушно. Я думаю, что он был старше меня, но держался как с равным.

Узнав, что я женат и что жена с ребенком пока живет у своих родителей в селе, он тут же распорядился выделить мне квартиру.

— Для заведующего отделом агитации и пропаганды нужна двухкомнатная квартира, — говорил он в телефонную трубку заведующему райкоммунхозом. — Если будет трехкомнатная — еще лучше! Хорошо бы в доме на берегу реки…

Улыбнувшись мне, он набрал номер телефона начальника почты и распорядился установить телефон в выделяемую дли меня квартиру. Покончив с устройством моих домашних дел, он вызвал членов бюро райкома, которые собрались в течение нескольких минут.

— На повестке дня один вопрос, — начал он. — Предлагаю заведующего отделом агитации и пропаганды Будага Деде-киши оглы избрать членом бюро райкома!

Когда после голосования мы вышли с Нури в коридор, он показал мне свой кабинет и тихо сказал:

— Пока веди себя так, будто мы с тобой познакомились только что.

— Почему?

— Будь терпеливее, дня через два-три поймешь сам.

Я только осваивался с комнатой, в которой мне отныне предстояло работать, когда дверь отворилась и без приглашения вошла молодящаяся женщина с ярко накрашенными губами. Голову она держала очень высоко, видимо оттого, что тяжелая коса была скручена в тугой большой узел. Из-за очков на меня глянули слегка прищуренные глаза под припухшими веками.

— Вы заставили себя ждать! — заговорила она, словно действительно давно меня ожидала. — Будем знакомы — заведующая женотделом Кяхраба Джаваирли. — И протянула мне руку.

Я пожал протянутую руку и предложил заведующей женотделом стул. Она еле поместилась на нем. Вблизи мне стало видно, что кожа на лбу, щеках и шее густо припудрена, а пальцы крупных рук унизаны сверкающими кольцами.

— Как хорошо, что вы приехали в Агдам! В нашем районе есть много такого, о чем следует писать.

Почему-то Кяхраба Джаваирли не понравилась мне с первого взгляда, но я вежливо спросил:

— Вы давно, работаете в Агдаме?

— Со дня организации райкома в Агдаме. Мы приехали сюда вместе с товарищем Кесеменским.

— А откуда вы родом?

— Отец из Нухи, мать из Кубы.

— А муж? — Я почему-то продолжал задавать ей свои нелепые вопросы.

— Что муж?

— Откуда он родом?

— Не знаю, — улыбнулась она, показывая ряд золотых зубов. — Какое имеет значение, откуда он?

Я все искал повод, чтобы прекратить разговор, и тут, на мое счастье, в кабинет вошел молодой человек и представился:

— Инструктор райкома Халафов.

Кяхраба Джаваирли медленно поднялась и не торопясь пошла к двери.

— Я могу прийти попозже, — поспешил сказать Халафов, но я его задержал.

— Поговорим потом, — сказала заведующая женотделом и выплыла из кабинета.

Халафов был невысокого, роста, слегка полноватый, неторопливый человек. Я спросил у него, сколько работников в отделе пропаганды.

— Всего шестеро: три агитатора, два пропагандиста и заведующая сектором по работе с женщинами.

— Но этот сектор не должен входить в состав отдела пропаганды и агитации?

— А в нашем райкоме установлено так, и более того: в отсутствие заведующего отделом командует именно Кяхраба-ханум.

— И что же?

— Сказать честно, отдела, в сущности, нет.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Налажена связь с активом района?

— Связи никакой. Для того чтобы добраться до какого-нибудь села, приходится тратить целый день, — идти ведь надо пешком.

— А разве райком не имеет лошадей и фаэтонов?

— В райкоме только одна машина, но на ней ездит сам товарищ Кесеменский.

— А как добирается до дальних сел заведующий орготделом?

— Ищет какой-нибудь попутный транспорт; иногда удается, иногда — нет… То у одних, то у других.

— А каким транспортом пользуется Кяхраба Джаваирли?

— Она почти не выезжает за пределы Агдама, а если случается — то на фаэтоне исполкома.

Наш невеселый разговор был прерван появлением курьера: меня вызывал к себе Кесеменский.

— Не будь таким мрачным! — приветствовал он меня. — Иди занимай квартиру и жди работников почты: они сегодня же установят тебе телефон. На твое счастье, все двухкомнатные квартиры уже заняты, тебе досталась трехкомнатная, на втором этаже, балкон на улицу, — одним словом, замечательная!

Председатель местного кооперативного магазина прислал мне раскладушку; мать Нури, тетушка Абыхаят, занесла теплое одеяло (подарок на новоселье). Я дождался, пока установили телефон, и улегся спать.

Наутро я уже сидел за своим столом в райкоме и составлял план работы отдела. Мне хотелось посоветоваться с Нури, но времени не было, к тому же я помнил о его просьбе не показывать никому, что мы друзья.

Когда меня вызвал к себе Кесеменский, план, на мой взгляд, был готов.

— Через три дня, — начал он, — в Агдаме соберутся секретари сельских и городских партийных ячеек, председатели колхозов и ответственные работники нашего района. Ты должен выступить перед ними с докладом об осенней посевной кампании и сдаче хлебозаготовок.

— Я в районе только второй день и ничего не знаю о положении дел в селах и вновь организованных колхозах. Надо выступать, опираясь на факты.

— Кто же станет утверждать, что факты не нужны? Без них никто не поверит ни единому твоему слову. Надо самому посмотреть и отобрать необходимые примеры и доказательства.

— А как добраться до сел и колхозов?

— Одиннадцатым номером, — ответил он по-русски.

— А что это такое?

— Пешком.

— Я с вами говорю серьезно, невозможно за два дня обойти все села Агдамского района!

— Успех работы отдела агитации и пропаганды прежде всего зависит от деловых качеств человека, который его возглавляет. Не так ли? Я думаю, не стоит подчеркивать, как может быть расценено ваше заявление. Вы, в сущности, на первое же поручение отвечаете отказом, товарищ Деде-киши оглы!

Ну вот, уже начинается!.. Но я не сдавался:

— Не думаю, это человек после большого длительного пути будет в состоянии вести работу агитатора и пропагандиста. Утомление и усталость дадут себя знать, да и сведения, пока доберешься до них, успеют изрядно устареть.

— По-вашему получается, что для каждого нам надо запрягать по фаэтону! Не много ли?

Да, такого не переговоришь!.. Что ж, буду терпеливо гнуть свое:

— Много или мало — это решать вам, а у меня к вам просьба: не дадите ли мне на завтра вашу машину?

— Если ты мечтал разъезжать здесь на машине, то зря приехал сюда! Ты откуда родом?

— Из Зангезура.

— А, из этого забытого аллахом места!.. Может быть, — съязвил он, — ты скажешь, что твои деды и прадеды разъезжали на фаэтонах и машинах?

— Товарищ Кесеменский, — возмутился я, — мой отец и дед были лишены многих необходимых вещей. У них не всегда был даже кусок хлеба. Но это вовсе не означает, что и я должен жить так, как жили они. Не для этого мы совершали революцию! Я хочу и буду жить, как и подобает нашему советскому человеку; хочу, чтобы так же, как я, жили и другие: А для этого нужно создать условия. Вот и обращаюсь к вам: мне необходима машина не для собственного удовольствия, а в интересах дела! Чтобы я мог выполнить порученную мне работу! И в ваших силах и возможностях выполнить эту мою законную просьбу!

— Знай, с кем разговариваешь! — стукнул он кулаком по столу. — Я вижу, что язык подвешен что надо. И еще неизвестно, что и как собираешься делать, а запросы ой-ой-ой! Ты вначале прояви себя, а потом уже требуй! Условия!.. Квартиру мы тебе уже дали? Дали! Телефон поставили? Поставили! Может быть, на первое время хватит?!

— Нет, не хватит! Вот план работы, — я протянул ему бумаги, которые принес. — Ознакомьтесь, пожалуйста, и поставьте на обсуждение бюро райкома.

Мадат Кесеменский бегло просмотрел страницы плана и, сбавив тон, миролюбиво проговорил:

— Ваш план я передам для ознакомления членам бюро. А завтра соберемся и обсудим… — И улыбнулся (не знаю чему). — Несмотря на все ваши возражения, все же вам придется сделать доклад на открытии праздника урожая, а фактический материал возьмете в исполкоме.

Я молчал: тому, кто промок под дождем, роса не страшна, как говорится.

КОТЛЫ КИПЕЛИ С ЗАКРЫТЫМИ КРЫШКАМИ

На заседании бюро Кесеменский встретился со мной так, словно вчера между нами не было никакой стычки. Члены бюро должны были накануне ознакомиться с моим планом (как я предполагал), но я, когда мне предоставили слово, все же вкратце охарактеризовал основные его положения, выделил главное, на что я делал упор, и второстепенное.

Мнения членов бюро резко разошлись. Против меня выступили Мадат Кесеменский (мол, план громоздкий), председатель райисполкома Салим Чеперли (что слишком много на себя берем), заведующий земотделом Ходжаталиев и, наконец, уже знакомая мне Кяхраба Джаваирли (они поддержали Кесеменского и Чеперли). На моей стороне оказались начальник Агдамского отдела ГПУ Сулейманов, председатель районных профсоюзов Гияс Шихбабалы, секретарь райкома комсомола и мой Нури, заведующий орготделом.

Мне важно было убедить членов бюро в том, что моя позиция верна, и я снова взял слово:

— Во-первых, в отделе необходимо наладить дисциплину труда, укомплектовать штаты. Вместо шести человек по штатному расписанию (это я узнал у Нури) действительно работают только двое. Позволительно узнать, где остальные? Во-вторых, идеологический отдел не может довольствоваться справками, которые получает от исполкома, а, напротив, должен сам оперативно собирать факты на местах. Необходим транспорт и заинтересованные в своей работе люди! Когда наши условия будут выполнены, тогда товарищи смогут судить о том, как мы работаем, реальны или нереальны наши планы.

Салим Чеперли сидел на стуле лицом ко мне и перочинным ножиком со множеством лезвий чистил ногти, время от времени поглядывая на Мадата Кесеменского. Лицо Чеперли мне было знакомо, он кого-то мне напоминал, но я не мог вспомнить — кого именно. Только я прервался на полуслове, чтобы перевести дыхание, как он вмешался и скрипучим голосом, в котором сквозило раздражение, заметил:

— Заведующий отделом первым делом обязан проявить себя в работе, а потом уже выставлять свои требования. А товарищ Деде-киши оглы поступает иначе: ему сразу все подавай!.. Должен заметить, что у молодых всегда так: сами трудностей не видели, пришли на готовенькое и командуют теми, кто постарше их.

Меня удивила неприязнь, с которой Чеперли поглядывал на меня. И снова мелькнула мысль, что я где-то уже видел это лицо, оно мне очень знакомо, но где?! Споры не привели к какому-нибудь определенному решению: голоса разделились, а мой голос не был принят во внимание, так как обсуждался мой план.

Мадат Кесеменский вернул мне мои бумаги:

— План сырой, поработай еще!

Я вернулся в кабинет раздосадованный и обескураженный. Ведь план был мною продуман в деталях, учитывалась обстановка в районе, задачи партии. И вот тебе!

На следующий день меня снова вызвал Кесеменский.

— Доклад готов?

— Еще нет.

— Когда с ним смогут познакомиться члены бюро?

— Завтра.

Я собирался уже покинуть кабинет секретаря, считая наш разговор оконченным, но неожиданно Кесеменский остановил меня.

— Мой тебе совет, — сказал он, — остерегайся Сулейманова. Вздорный человек! И учти, что Бадаловым я недоволен.

Мне не хотелось смотреть в лицо секретаря. Вместо делового разговора — интриги! Он начисто отбил желание вообще говорить с ним. Так вести себя, как он, — недостойно секретаря райкома! И что за манера — хаять членов бюро?.. «Спорить не буду, — решил я, — потерплю, осмотрюсь».

А Кесеменский тем временем доверительно говорил:

— Послушай меня, Деде-киши оглы. Даже брат с братом, отец с сыном и то ссорятся. Всякое случается. Пусть остынет твоя обида на меня. Выступи с докладом, а потом езжай по селам, если тебе так хочется.

— Доклад я готовлю не в первый раз, можете не волноваться за меня. А что касается охоты ездить по району, то она должна стать правилом для всех работников райкома. Я представлю вам список товарищей, которые будут прикреплены к селам и нести ответственность перед райкомом за организационно-хозяйственную и политическую работу на местах.

Мадат Кесеменский внимательно слушал меня, делая какие-то пометки в своем, блокноте.

— Это мне нравится! В завтрашнем докладе расширь и углуби эти свои идеи. Мне кажется, твои предложения получат одобрение. Постарайся заинтересовать слушателей эрудицией и знаниями.

— Для меня, честно признаюсь, выступать перед аудиторией — одно удовольствие! Что может быть занимательнее: высказать мнение, пояснить свою точку зрения, выслушать дельные советы! Это же не работа, а одно удовольствие! — сказал я.

Кесеменский ухмыльнулся:

— Впервые встречаю мужчину, которому доставляет удовольствие выступать с трибуны.

Я не стал поддерживать шутливый тон.

— Вы меня удивляете, товарищ секретарь! Надо использовать трибуну для пропаганды колхозного строя. Колхозы теперь, — продолжал я, — арена острой борьбы. И мы, коммунисты, должны стоять в первых рядах борцов за новые виды хозяйствования!

— Вот-вот! — сказал он. — И это не забудь включить в свой доклад! Хорошие слова!..

Я почувствовал, что Кесеменский хочет расположить меня к себе, и не ошибся.

— Мне нравится логика твоих рассуждений! И я полностью с тобой согласен. Но ты, как я вижу, молод и горяч, Деде-киши оглы. И обидчив! А на критику обижаться не стоит. Правда всегда горька. Редкие люди умеют признавать свои ошибки.

— Кто не был учеником, тот не сможет стать мастером!

— Вот-вот, а находятся упрямцы, которым слово не скажи! — Увидев мой вопросительный взгляд, он добавил: — Я говорю сейчас не о тебе. Ты как работник политического отдела должен кроме того оказывать воздействие на секретаря райкома комсомола — это наш слабый участок.

— В каком смысле?

— Дважды я советовал ему поручить своим комсомольцам под покровом ночи разрушить местную мечеть и минареты, чтобы верующим было некуда ходить. А он спорит со мной и никак не соглашается на эту акцию.

Я удивился:

— Агдамская мечеть — ценный исторический памятник, произведение искусства. Разрушением мечети старую веру из людей не выбьешь, а только ожесточишь их. Религиозный дурман следует изгонять, по-моему, путем убеждения и разъяснения.

— Вот тебе и заведующий отделом агитации и пропаганды! — возмутился Кесеменский. — Ты привел меня в изумление своей защитой религии и мечетей! Вместо того чтобы безжалостно искоренять фанатизм, ополчаться против молл, сеидов и разного рода кликуш, ты защищаешь их!

— Я не защищаю священнослужителей, а руководствуюсь постановлениями ЦК АКП(б) о недопустимости перегибов в антирелигиозной деятельности коммунистов, — возразил я твердо. — Или это постановление сюда не дошло? Я бы мог…

Но он перебил меня:

— Ты, я вижу, такой же упрямец, как и секретарь комсомола.

— Нет, отчего же, в своем докладе я обязательно остановлюсь и на этом вопросе.

— У тебя на каждое мое слово тут же находится возражение!.. Закончим на сегодня наши споры. Лучше иди готовиться к докладу, а послезавтра возьмешь машину и перевезешь семью…

— Спасибо.

Едва я вошел в свой кабинет, как туда заглянул Нури.

— Я уже несколько раз приходил, но ты все время у Кесеменского. Что-то долго он держал тебя…

Я рассказал ему о споре с секретарем.

— Что ж, если раньше он сердился на секретаря комитета комсомола и начальника районного ГПУ, то теперь к их числу прибавился еще и ты. Я думаю, ты вскоре сам начнешь в наших делах разбираться. У нас котлы кипят под закрытыми крышками.

— Но так громко булькают, что сразу ясно, для кого в них варится похлебка, — улыбнулся я.

— Во всяком случае, Чеперли и Кесеменский собрали вокруг себя неприятных людей и вытворяют в районе все, что хотят.

— Одна Кяхраба-ханум чего стоит!

Мой возглас вызвал смех Нури:

— Ты и с ней уже успел познакомиться, поздравляю! Такая красавица не каждому достается!

— Да уж, красавица экстра-класса!.. Ты говоришь как поэт, Нури! — подхватил я шутку.

— Не только тебе писать стихи! А что? Разве кто устоит перед нею? Такая женщина!

Я не мог скрыть смущения, слушая вольные, хоть и шутливые, речи своего друга.

— Ты серьезно? — спросил я.

Увидев выражение моего лица, Нури расхохотался:

— Не волнуйся, это не мои слова, я цитирую нашего секретаря. Жаль, не могу показать тебе мечтательного выражения его лица, когда он говорит о несравненной ее красоте!

Я никак не мог забыть споры на бюро.

— Но кроме Кяхрабы есть и другие члены бюро, и четверо из них были на моей стороне!

— И все же большинство ответственных работников в районе люди Чеперли и Кяхрабы-ханум.

— Послушай, Нури, отчего такой траурный тон у тебя? Ведь ты отвечаешь за кадры! Смени тех, кто не на своем месте!

— Я разве не пытался? Но, видишь ли, за кого ни возьмусь — тянется целая сеть нитей, тесно связанных между собой. И на всех концах поднимается такой гвалт, что руки опускаются.

— Нури, в Курдистане было не легче!

— В чем-то легче.

— Постараюсь завтра в своем докладе вывести их из себя, дать выговориться!

— Это у тебя в крови: вечно лезешь в драку!

— Нури, без этого не обойтись, к сожалению.

— Не вспугни их раньше времени. — Он грустно смотрел на меня.

— Чем дольше мы будем молчать, тем наглее они будут себя вести.

— Ты, конечно, прав. А факты об их деятельности у тебя есть?

— Кое-что выудил в земотделе исполкома.

— Учти, начальник земотдела Ходжаталиев их человек.

— Я это понял на бюро.

— Опираться можно на секретаря комсомольского комитета Бадала Сеидова, начальника ГПУ Сулейманова… Наши профсоюзы, Гияз Шихбабалы, человек колеблющийся, но честный и справедливый, его можно удержать на нашей стороне.

— Ты хорошо знаешь людей, Нури.

— Знаю, возможно, хорошо, но верю только тебе.

— Спасибо на добром слове. От сердца к сердцу прямая дорога. После праздника урожая я поеду по селам, исподволь буду готовить большую статью для газеты «Коммунист», используя материалы, которые мне удастся собрать.

— Выступай под псевдонимом, — посоветовал Нури.

— Нет, они и так знают, кто пишет, и прятаться мне не к лицу!

Мы помолчали.

— Будаг, мне показалось, что тебя знает Салим Чеперли. Или я ошибаюсь?

— Говоря откровенно, он мне кого-то напоминает. Но кого? Никак не могу вспомнить, хотя человека с таким именем я раньше не встречал.

— Постарайся вспомнить, где ты его мог видеть. Уж очень он рьяно выступал против тебя! Как будто ты ему успел где-то наступить на пятку!

— Подожди, подожди… Я, кажется, припоминаю. — Я лихорадочно перебирал в голове встречи прошедших лет, происходившие в Шуше, в Горисе, в Учгардаше. — Однажды, когда я служил в доме Вели-бека, к нему приезжал молодой родственник, вот он и похож на Салима Чеперли. Дай бог памяти, как его звали… Да, вспомнил, кажется, Ясин-бек Гюрзали!.. Не будем спешить, завтра во время собрания я постараюсь его как следует рассмотреть, чтобы утверждать точно.

Нури ушел; мне надо было заняться докладом, но я никак не мог отвлечься от дум о Салиме Чеперли. Я говорил себе, что надо работать, но мысли снова возвращали меня в прошлое. И вдруг я ясно представил двор усадьбы Вели-бека в Учгардаше. Ясин-бек Гюрзали на собственном фаэтоне, в который впряжена четверка рысаков, подкатывает к дому. Пояс его украшен револьвером, в руках охотничье ружье.

Соблюдая традицию, беки по очереди ездят из дома в дом, то к одному, то к другому, и пируют на свободе. Иногда пирушки затягиваются на неделю. На одно такое сборище и прикатил из Гиндарха Ясин-бек Гюрзали!.. Да, это он!.. Ясин-бек держался надменно и вызывающе.

Однажды я спросил у Имрана, почему он так часто приезжает в наш дом?

Имран приложил палец к губам:

«Говори потише и не болтай лишнего. Он, кажется, скоро станет зятем Вели-бека».

Я тогда еще не знал о существовании дочери Вели-бека от первого брака, Дарьякамаллы, и поэтому подумал о самой младшей сестре хозяина — Шакер-беим.

«Но ведь Шакер-беим уже обручена?!» — воскликнул я довольно громко, отчего заработал от Имрана оплеуху.

«Чем меньше ты будешь болтать, тем лучше, деревенщина!»

Повар разозлился, но через несколько минут, успокоившись, сам мне рассказал о Ясин-беке.

«У него куры сидят на золотых насестах и несут золотые яйца! — сказал он. — Нам бы такое богатство!» — Он вздохнул.

Однажды, когда я помогал Имрану на кухне, во двор въехал фаэтон, и чьи-то громкие шаги застучали по лестнице. На балкон второго этажа вбежал Ясин-бек, его лицо было в крови. Джевдана-ханум заохала и засуетилась. Вскоре весь дом знал, что Ясин-бек повздорил с женихом сестры Вели-бека и тот в ярости запустил в молодого прощелыгу острым длинным ножом, острие которого нанесло глубокую рану чуть выше брови, оставив отметину на всю последующую жизнь. Ясин-бека в тот день увезли в Агдам к тамошнему доктору, а оттуда в Шушу. А потом он исчез. И вот теперь он, если это действительно он, — председатель райисполкома! Но возможно ли? Живет под чужим именем!.. Поглядим на него завтра! Он ли?.. И как не боится, что опознают его?!

Я бы еще долго вспоминал подробности тех дней, но ко мне снова заглянул Нури.

— Что ты так крепко задумался? — спросил он.

Я поднялся, захлопнул папку с тезисами доклада.

— Да, Нури, ты точно выразился: котлы здесь кипят под закрытыми крышками.

КРАСНЫЕ БИЛЕТЫ В ГРЯЗНЫХ РУКАХ

Несмотря на предостережение Нури Джамильзаде, я решил быть до конца откровенным в разговоре с коммунистами района, собравшимися на праздник урожая.

— Мы ведем борьбу против последних остатков капитализма в деревне, — говорил я. — Именно в этой борьбе проявляется истинное лицо коммуниста. Пленум ЦК ВКП(б), посвященный делам азербайджанской партийной организации, вскрыл ошибки и недостатки в целом ряде районов республики. Беспринципные группировки отвлекают внимание коммунистов от задач социалистического строительства. Постановление пленума Центрального Комитета ВКП(б) как нельзя точно относится и к тому, что совершается в Агдамском районе. — Воцарилась тишина, все взоры устремлены на меня. — Тот, кто пытается из родственных или дружеских побуждений прикрыть классовых врагов, пользуясь своим авторитетом партийного или советского работника, забывает о той решительной и беспощадной борьбе, которую ведет наша партия. Помогающие врагу будут уничтожены вместе с теми, кого они защищают. Эти люди так же подрывают силу партии, как и ее открытые враги!

Во время моего выступления Мадат Кесеменский недовольно хмурился. Салим Чеперли отвернулся к окну. Это дало мне возможность хорошо рассмотреть глубокий шрам над его бровью. Сомнений не было! Это Ясин-бек Гюрзали! Он лет на десять старше меня, и хоть сильно возмужал с тех пор, но все та же надменность скрывалась под кажущейся простотой. Теперь я не сомневался, что и он узнал меня, но надеется остаться неузнанным, — ведь много лет прошло!..

Но почему ему понадобилось скрываться под чужим именем? Что за этим кроется? И как он может не бояться: в этих краях, хотя здесь и не Карабах, его ведь могут легко опознать?..

Салим Чеперли выступил сразу же после меня и стал хвалить за правильно подмеченные недостатки. Потом пообещал внимательно перечитать постановление ЦК ВКП(б) и принять надлежащие меры, чтобы исправить замеченные товарищами недоработки.

Слушая председателя райисполкома, и Мадат Кесеменский заулыбался, довольный. Салим Чеперли говорил по-азербайджански книжными фразами. На это я обратил внимание еще во время бюро, а когда Салим Чеперли соединился в моем сознании с Ясин-беком, я вспомнил, что и Ясин-бек говорил именно так! Исчезли последние остатки моих сомнений, подозрения скребли мою душу.

Но тут выступил секретарь райкома. Он тоже хвалил меня, а в конце, к моему удивлению, посоветовал присутствующим приобрести книгу «известного писателя», как он назвал меня, «Явление имама» и прочитать ее «самым внимательным образом».

Неумеренные похвалы в мой адрес насторожили меня. «Что за этим кроется? — думал я. — Мол, что с писателя возьмешь?! Или что-то другое?» Недоумевал не только я, но и начальник районного ГПУ Сулейманов. Зная, что его заместитель дружен с Салимом Чеперли, Сулейманов не стал, как потом он мне сказал, делиться с Кюраном Балаевым своими соображениями, а только внимательно присматривался к председателю райисполкома, который очень уж демонстративно поддакивал секретарю райкома.

Прошло несколько дней, и бюро райкома утвердило мой план работы. Чеперли и Кесеменский, очевидно, поняли, что я умею и драться, и решили не придираться к плану. Думали, разумеется, и о том, что таким путем они смогут привлечь меня на свою сторону. Или старались притупить мою настороженность (особенно Салим Чеперли)…

Я решил превратить отдел агитации и пропаганды в настоящий штаб идеологической работы в районе. Еженедельно проводил семинары с пропагандистами и агитаторами, прикрепленными к селам и колхозам. Отдел наш вскоре получил коляску с парой лошадей и фаэтон. Нам передали недавно отобранный у купца Балакиши двухэтажный каменный дом, в котором и проводились семинарские занятия.

Постепенно я осваивался в Агдаме. По своему плану я должен был ознакомиться с работой единственного в городе среднего специального учебного заведения — сельскохозяйственного техникума. На его директора без конца сыпались жалобы: плохо он исполняет обязанности руководителя, плохо разбирается как в педагогике, так и в сельском хозяйстве, дерзок и груб и так далее.

С первого взгляда этот человек, скажу откровенно, мне не понравился. Но поддаваться эмоциям я не разрешил себе.

— Почему вы не реагировали на мои неоднократные приглашения посетить отдел? — спросил я его.

Он что-то невнятно пробормотал.

— Что вы окончили?

Он молчал. Я подумал, что он не понял вопроса, и повторил его:

— Какое учебное заведение вы закончили?

К великому моему удивлению, оказалось, что он когда-то, давным-давно, занимался в моллахане, и если не считать кружков политграмоты, тем и ограничивалось его образование. Рассказывая о моллахане, он дал понять мне (как-то ловко ввернул в свой рассказ!), что является зятем Кяхрабы-ханум.

— А не трудно вам вести работу в техникуме? — спросил я его вежливо, но мои вопросы, особенно этот, его явно сердили.

Разглядывая меня сквозь стекла очков, он недовольно покачал головой и многозначительно поджал губы. Он был, видимо, убежден, что останется директором техникума во что бы то ни стало, и потому оставил мой вопрос, без ответа.

Еще через день я заглянул в земотдел, чтобы поговорить с Ходжаталиевым, но застал у него председателя недавно организованного колхоза: он приехал с заведующими отделом за инструкциями. Каково же было мое удивление, когда я, прислушавшись к разговору, обнаружил, что Ходжаталиев не разбирается ни в семенах, ни в плодах растений.

Единственным человеком, с которым я мог говорить обо всем, что я узнал за это время, был Нури. «Да, — решил я, — надо менять людей, искать новые кадры».

Меня неожиданно вызвал к себе Кесеменский:

— Товарищ Будаг, машина моя свободна, когда же вы перевезете сюда семью?

Я поблагодарил и сказал, что сейчас же отправлюсь в Назикляр. Но уехать, к сожалению, не удалось, хотя мне не терпелось увидеть и сына и Кеклик.

Когда я вышел из кабинета секретаря, то увидел в коридоре Нури. Вкратце рассказал ему о своих предложениях насчет кадров, а он мне шепотом:

— Давай не на ходу! Зайдем ко мне, надо поговорить!

— Сейчас не могу; поговорим, как приеду. Кесеменский дал мне машину, чтобы я поехал за семьей.

— Он хочет удалить тебя на время, — задумчиво сказал Нури.

— Ты так думаешь?

— Убежден!

— А что ты предлагаешь? — недовольно спросил я.

— Пока не решен вопрос с Салимом Чеперли, ты не имеешь права даже на минуту отлучаться!

Я задумался.

— Поверь моему чутью, Будаг!

— Но есть ГПУ, чтобы разобраться и изъять партийные билеты из грязных рук, которые мешают нам жить и работать!

— ГПУ надо помочь!

— Знаю.

— У Салима Чеперли много-друзей в колхозах в среде председателей и в сельсоветах. К тому же ты не станешь отрицать, что он человек осторожный, осмотрительный, не выдаст себя глупыми действиями, с ним голыми руками не справиться. В работе безупречен, не совершил еще ни одного правонарушения, кроме того, о котором знаешь ты, — изменил имя и фамилию. Такой человек мог устроить себе и партийность!

— Я в этом убежден!

— Правда, я смотрел его личное дело: все как надо, и партстаж у него уже большой, свыше десяти лет… Но ты прав, это не меняет существа дела. Главное — чужое имя! Ты обязан помочь Сулейману! У него тоже есть слабинка — плохо знает родной язык: долго жил в России; считает к тому же, что вполне достаточно для обхождения одного русского языка, и не стремится усовершенствоваться в родном, а без него как в контакт с людьми вступишь?

— Это мелочи, Нури! Ты мне ответь: разве в одном председателе исполкома дело? Не на своем месте сидят и директор техникума Хафиз, и завземотделом Ходжаталиев.

— У Хафиза такая крепкая рука наверху, что и трактором его от места не оторвешь!.. К тому же и тот и другой местные кадры! — Он помолчал. — Ладно, день-два ничего не решают, поезжай за семьей, пока машину дают, а я здесь пораскину мозгами, намечу план наших действий!

— Нет, Нури, — я был тверд в решении, — перед тем как уехать, я хотел бы все же переговорить с Сулеймановым.

— Я думаю, сегодня не удастся, мы уже опоздали к нему на прием.

— А может быть, пойдем прямо к нему домой?

— Тогда не мешкая звони!

Мы прошли ко мне в кабинет, и Нури пододвинул ко мне телефонный аппарат.

Я договорился с Сулеймановым, что в десять вечера мы с Нури заглянем к нему домой.

* * *

В дверях Нури чуть не столкнулся с Кяхрабой Джаваирли. Она расточала обворожительные улыбки. Я предложил ей сесть. Но тут произошло непредвиденное: ножка стула с треском подломилась, и Кяхраба-ханум с криком ухватилась за мой стол, что спасло ее от падения.

— Не только вы, но и ваши стулья против меня! — зло проговорила она, придвинув к себе другой стул.

— Не понимаю вашего возмущения, Кяхраба-ханум. Благодарите судьбу, что не упали!

— Вы нарочно!.. — Страх ее еще не прошел, и она вся кипела от негодования.

— Успокойтесь, это ж пустяки, подумаешь, стул!.. Приглашу мастера — починит.

— Уважаемый Будаг, меня возмущает другое! Почему вы не даете спокойно работать директору сельскохозяйственного техникума Хафизу?

— Ах вот вы о ком!.. Да, я знакомился с его работой. А почему это вас так беспокоит?

— Не стану скрывать: он муж моей сестры.

— Тогда, наверно, вам лучше, чем мне, известно, что у него нет надлежащего образования. Техникумом должен руководить специалист по сельскому хозяйству, обладающий к тому же педагогическим опытом работы.

— Хафиз уже больше года работает директором, разве этого мало?

— Я думаю, что все-таки ему недостает многих качеств, чтобы занимать директорское место.

— Но не забывайте, что он мой родственник! А это что-нибудь да значит, разве нет? — Переход от возмущения к кокетству был скорым: она уже улыбалась мне как давнему приятелю.

— Согласитесь, что партийному работнику прежде всего следует интересоваться деловыми качествами того или иного работника, а не его родственными связями, — как можно спокойнее сказал я.

Кяхраба-ханум огорченно покачала головой:

— Партия учит нас бережно относиться к кадрам, проверенным и надежным. И не забывайте, что у Хафиза четверо детей!

— Следует подобрать для него подходящее место, чтоб мог содержать семью.

— Не думаю, что нужно освобождать его от занимаемой должности!

— Товарищ Джаваирли! Каждый на своем месте делает то, что считает нужным и возможным. А как быть с бесконечными жалобами на него?

— Ничего невозможного нет! Все в наших с вами руках! Ради меня, не трогайте Хафиза!

— Кяхраба-ханум, вы член бюро райкома, как вы можете так ставить вопрос?

— Не увиливайте в сторону, а прислушайтесь к моему совету! Не трогайте Хафиза, товарищ Будаг! — в просьбе ее зазвучали нотки угрозы.

— Вы больше ничего не хотите мне сказать, товарищ Джаваирли?

— Вы гоните меня?

— Я уже все сказал.

— Ничего!.. — Голос Кяхрабы-ханум звучал сейчас резко, явно угрожающе. — Еще не родился человек, который бы ослушался Кяхрабу Джаваирли!

— Этот человек сидит перед вами, и родился он уже довольно давно — в тысяча девятьсот третьем году.

— Сделаешь так, как я захочу! Увидишь!

— Не забывайте, что есть еще ЦК нашей партии!

Не удостоив ответом мои последние слова, Кяхраба поднялась и, не оглянувшись, быстро вышла из кабинета.

* * *

В десять вечера мы вместе с Нури вошли в небольшую квартиру начальника районного ГПУ Сулейманова. Квартира выглядела так, будто в нее въехали накануне или же завтра собираются ее покинуть: везде стояли чемоданы и ящики; на ящиках сидели, два ящика, на которых лежала доска, заменяли стол; короче, комната имела нежилой вид.

Сулейманов улыбнулся смущенно:

— Извините, мебель принципиально не покупаю, потому что за последние три года четвертый район меняем, нет смысла чем-нибудь обзаводиться!..

Жена Сулейманова постелила на ящики свежую скатерть, принесла в стаканах крепкий ароматный чай, а в вазочках — варенье и сахар.

Отпив из стакана чай, Сулейманов внимательно и выжидающе смотрел на нас: с чем, мол, пожаловали?..

— Знаете ли вы Салима Чеперли? — спросил я без обиняков. Он усмехнулся:

— Иногда неведение — благо. Но я думаю, что вы пришли не для того, чтобы выяснить, знаю ли я кого-нибудь.

— Я говорю о прошлом Салима Чеперли, — поправился я.

— Из его анкетных данных известно, что он из крестьян Ширванского уезда, позже был рабочим-нефтяником. Член партии с семнадцатого года, участник восстания на Мугани. Хорошая биография, не так ли?

— Биография хорошая, но другого человека!

— Я проверял, Салим Чеперли прожил именно такую жизнь.

— Но он не Чеперли!

— А как его зовут по-настоящему?

— Ясин-бек Гюрзали.

И я подробно рассказал Сулейманову обо всем, что знал. Сулейманов молча слушал меня, постукивая пальцами с коротко остриженными ногтями по импровизированному столу.

— Подумай еще и еще раз, Будаг, не может быть хоть малейшей ошибки в твоих словах? Меня самого беспокоит эта фигура, и я давно начал проверку. Смущает такой немаловажный фактор, как мотивы его поведения. Если он скрывается от преследования, то почему остался в Азербайджане и не уехал куда-нибудь, ведь страна у нас большая! Здесь он постоянно подвергается опасности быть кем-нибудь узнанным. И еще. Он держится очень независимо, даже вызывающе спокойно для человека в чужой личине.

— И я об этом думал, — признался я.

До того молчавший, Нури вдруг подал голос:

— Логика на твоей стороне, товарищ Сулейманов, но люди часто поступают вопреки ей…

— Я уверен, что не ошибаюсь, — сказал я. — Салим Чеперли скрывает свое прошлое, и совесть у него нечиста. Почему он на это решился, рискнул жить рядом со своим родным очагом, стараясь показать, что не имеет к нему никакого отношения, следует узнать, и незамедлительно.

После довольно долгого молчания Сулейманов сказал:

— Договоримся так: первое — чтобы о нашем разговоре никто не знал. Не спугнуть бы того, кого мы спугнуть не хотим. Особенно следует опасаться моего заместителя, который дружен с Чеперли по неизвестным мне причинам. Должен сказать, что я давно добиваюсь его замены, но кто-то очень влиятельный в нашем управлении поддерживает его. При ближайшей поездке в Баку я все-таки добьюсь, чтобы его от меня забрали. А пока он здесь, передает обо всех разговорах со мной тому же Чеперли, — это ясно давно. И вот еще что, — спохватился Сулейманов. — А тот, кто носит фамилию Чеперли, узнал тебя?

— Думаю, что узнал, — заявил я убежденно, — уж очень внимательно он за мной наблюдал.

— Не только узнал! — поддакнул Нури. — Я бы даже сказал, что не сводит с него глаз! Пытливо разглядывает! И с первых же дней возненавидел Будага.

— О ненависти громко сказано, — поправил я Нури, — но узнал, конечно, это я чувствую!

В КУЗАНЛИНСКОМ СЕЛЬСОВЕТЕ

В тот вечер, когда мы были у Сулейманова, я так и не выбрался в Назикляр, хоть секретарь райкома и предлагал свою машину. А на следующее утро было созвано бюро райкома, на котором рассматривался план осенней посевной кампании.

Первым предоставили слово заведующему земотделом Ходжаталиеву. По мере того как он перечислял села и колхозы, которым предлагалось нынешней осенью засевать хлопком пахотные земли, присутствующие вначале удивленно переглядывались, а потом уже громко стали выражать свое недоумение.

Председатель совета профсоюзов, не сдержавшись, крикнул:

— Да в этих селах никогда в жизни не знали, что такое хлопок! Это ж горные, безводные районы!

— География сельского хозяйства меняется, — негромко проговорил Селим Чеперли.

Почувствовав поддержку, Ходжаталиев бодро продолжал:

— Осваивая дополнительные площади под посадки, мы расширяем посевные возможности района: у нас будет и хлопок и зерно!

— Земель у нас достаточно! Но соберем ли мы урожай — это вопрос! — громко подытожил секретарь комитета комсомола Бадал Сеидов.

Стараясь привлечь к себе внимание, Кяхраба Джаваирли манерно взмахнула полной рукой, поправила прическу и восторженно пропела:

— Перспективы, которые нам нарисовал товарищ Ходжаталиев, воодушевляют, вдохновляют! Энтузиазм способен заменить образование, в этом мы с вами убедились.

Одновременно подняли руки Бадал Сеидов и Гияз Шихбабалы (председатель совета профсоюзов). Кесеменский предоставил слово Сеидову.

— Товарищ Сеидов, ты местный, поэтому обоснованно изложи нам свое мнение.

— Да! — поддержал Кесеменского Чеперли. — Надо послушать мнение человека, который имеет опыт работы с землей.

Бадал Сеидов вышел к столу, покрытому красной скатертью:

— Товарищи! Неужели не ясно, что для выращивания хлопка нужны орошаемые плодородные земли. На тех землях, о которых сейчас говорил Ходжаталиев, кроме колючек и чертополоха, ничего не растет. Карабахские беки не были дураками и сажали хлопок в Кузанлы, Гиндархе, Учгардаше, Чеменли и Карадаглы. Они понимали, что хлопку нужны теплые районы с орошаемой землей, а не холодные с каменистой почвой.

На помощь Сеидову бросился маленький, худой и невзрачный Гияз Шихбабалы. Откинув со лба длинные черные волосы, смерив презрительным взглядом Ходжаталиева, он резко взмахнул рукой:

— Энтузиазмом знания не заменишь! Товарища Ходжаталиева никак не оправдывает то, что он не сведущ в области сельского хозяйства. Чего проще! Должен был посоветоваться со старожилами и жителями сел, в которых созданы колхозы. Там, где много садов, надо и дальше развивать садоводство, доверяясь чутью наших предков. Там, где были бахчи, надо и дальше продолжать посадку бахчевых культур, а на бекских полях, напоенных водой, сеять хлопок!

Салим Чеперли рассмеялся:

— Теперь все ясно! Товарищу Шихбабалы захотелось арбуза и дыни, поэтому он так ратует за бахчевые культуры! — И тут же напустил на себя серьезность. — Но нашей индустрии необходим хлопок, поэтому дыням и арбузам придется потесниться!

— Не разводите демагогию, товарищ Чеперли! Дыни тут ни при чем! — возразил Гияз.

— Но не все земли покрыты колючками, есть и хорошие… — робко вставил Ходжаталиев.

— В этих селах крестьяне даже не знают, как обращаться с хлопком! — не унимался Гияз.

— Не знают — научатся! Не научатся — научим! План на хлопок — это закон. И каждый, кто нарушит этот закон, будет наказан! — В голосе Салима Чеперли зазвучала угроза.

Всегда спокойный и покладистый, Гияз Шихбабалы сегодня был напорист и неукротим.

— Товарищ секретарь, — обратился он к Кесеменскому, — прошу мои слова занести в протокол, чтобы впоследствии было ясно, на какой позиции я стоял! И что предлагал здесь! Угрозы, которые себе позволяет председатель райисполкома, не способствуют, по-моему, деловому обсуждению важной проблемы.

Мадат Кесеменский прикинулся непонимающим:

— Какие именно слова включить в протокол?

Гияз дословно повторил все, что сказал. И тут же поднялся Бадал Сеидов:

— И мои слова занесите в протокол: хлопок предлагаю сеять на низинах! В предгорных районах специализироваться на выращивании зерна и заниматься животноводством. В селах, где издавна были сады, развивать садоводство и овощеводство! Не забудьте отметить, что это мое мнение!

Сулейманов за время спора и рта не раскрыл, и Нури слушал молча. Когда после выступления Сеидова Кесеменский спросил, кто просит слова, я поднял руку, но меня опередил председатель райисполкома.

Чеперли начал так:

— Товарищи! Государство требует от нас хлопок. А чтобы иметь его, нужна земля, нужна вода. Старые земли устали, истощились, обессилели. Так же, как в доме оказывают почести и уважение новому гостю, так и для новой культуры нужна новая земля. Я бы даже предложил перепахать те земли, где уже посеяли зерно, и заново засадить хлопком! Если мы будем растрачивать свои силы на сады и огороды, то, как говорится, и к Али не успеем на плов, и к Вели на шашлык опоздаем, — улыбнулся он. — Будет совсем неплохо, если низинные колхозы займутся зерновыми. Что же касается товарища Ходжаталиева, то если бы хоть треть наших ответственных работников отдавала столько души и сердца своему делу, как мой заведующий земотделом, то жизнь наша была бы совсем иной.

И только тут начальник районного ГПУ отомкнул свои уста:

— Не «мой заведующий отделом», а работник исполкома…

— Пусть так, — согласился Салим Чеперли, но его прервал Кесеменский:

— Товарищ Чеперли! — Он постучал желтым карандашом по столу. — Прошу вас не отвлекаться от основного вопроса. Районный комитет партии видит, как работает товарищ Ходжаталиев. Я вас прошу говорить по существу вопроса: о плане сева хлопка.

— А я о чем говорю? Разве не о хлопке? Или мы щеки надуваем?

Мадат Кесеменский удивленно посмотрел на Салима Чеперли, не понимая, что тот хотел сказать, но я понял, и вот почему: это было название игры, в которую играли в доме Вели-бека!..

Лет двенадцать-тринадцать назад в дом к Вели-беку неожиданно нагрянул на фаэтоне Ясин-бек Гюрзали. Самого хозяина не было дома, и гость весь день играл с детьми бека и племянницами Джевданы-ханум в игру «надувание щек». Я запомнил, что все, участвовавшие в игре, изо всей силы надували щеки, а другие слегка били по щекам, стараясь разомкнуть уста, сдерживающие воздух. В тот день нынешнему Чеперли здорово досталось (хотя его били нежные девичьи пальцы): обе щеки гостя горели как огонь.

Я попросил слова. — До революции я пешком обошел все села и имения, ныне входящие в состав Агдамского района. У меня хорошая память, и я запомнил, что произрастало на этих землях. Довод Чеперли (чуть не сказал: Гюрзали!), что земля истощена, может, кого-нибудь и убедил, но не меня. Я целиком и полностью согласен с Бадалом Сеидовым и Гиязом Шихбабалы. Если мы действительно хотим сдать государству хлопок и зерновые, выполнить поставки по мясу, то должны придерживаться советов, которые выслушали от местных жителей… Что касается товарища Ходжаталиева, то его сегодняшнее выступление говорит само за себя — не разбирается он в сельском хозяйстве!.. И последнее. Председатель райисполкома предложил перепахать уже засеянные зерном участки и отвести их под хлопок. По-моему, это варварство! Подобные действия вызовут законное недовольство в колхозах, подорвут веру крестьян в коллективную систему хозяйствования. Это действительно будет похоже на игру в надувание щек, о которой здесь сказал председатель райисполкома и которую я наблюдал лет двенадцать-тринадцать назад, когда был батраком в имении Вели-бека Назарова в Учгардаше, неподалеку отсюда.

При этих словах Чеперли внимательно взглянул на меня и тут же отвел глаза. Он ничем себя не выдал.

— Ради хлопка мы должны идти на все, — как можно спокойнее сказал он, обращаясь к Кесеменскому.

— Самоуправство — не наш стиль, товарищ Чеперли, — пытался его урезонить секретарь райкома. — Давайте создадим комиссию в составе Джамильзаде, Сеидова, Шихбабалы и Деде-киши оглы, которую и обяжем в спешном порядке помочь Ходжаталиеву пересмотреть заново план, потом утвердим его.

Секретарь объявил, что второй вопрос повестки дня организационный, и предоставил слово мне.

Я познакомил присутствующих со списком ответственных работников района, прикрепленных к отдельным колхозам для оказания помощи с нашей стороны, добавив, что теперь сведения о работе в этих коллективных хозяйствах мы будем получать именно от прикрепленных работников.

За список члены бюро проголосовали единогласно. Тогда я перешел к положению в сельскохозяйственном техникуме. На бюро пригласили директора — родственника Кяхрабы-ханум. На этот раз ее давление не возымело действия. Никто из членов бюро не выступил в его защиту. Тут же утвердили на этот пост нового человека, у которого было специальное образование. Я не стал оглашать те сведения, которые получил уже после разговора с Кяхрабой. Выяснилось, что директор заставлял студентов выполнять поручения, связанные с собственным домом и хозяйством: студентов посылали на базар, в кооперативный магазин. На этот раз даже родственница не вступилась за него, вероятно осведомленная о том, что стало известно мне.

Новый директор техникума попросил, чтобы акт приемки дел был произведен при участии авторитетной комиссии. Все единогласно проголосовали и за это предложение.

После окончания заседания бюро я остался в кабинете секретаря. Нури задержался тоже, но стоял в стороне. Я не стал ходить вокруг да около, а прямо перешел к своему вопросу:

— Товарищ Кесеменский, в финотделе работает молодой коммунист, агроном по образованию. Пригласите его и поговорите с ним. Мне кажется, что он самая подходящая кандидатура на пост заведующего земотделом. Вот и заворготделом здесь, товарищ Джамильзаде, — я показал на Нури, словно он ничего о моем предложении еще не знает.

Но Кесеменского не так-то просто было убедить, и мои слова вызвали целый поток его возражений.

— И товарищ Чеперли едва ли согласится со снятием Ходжаталиева, — заметил он в конце.

— Вряд ли была согласна с освобождением бывшего директора от своих обязанностей Кяхраба-ханум, но мнение коллектива сыграло свою роль!

— Да, — признал секретарь, — Кяхраба-ханум сегодня сидела ниже травы тише воды! Но боюсь, что с Ходжаталиевым ничего не получится. А впрочем, — сказал он, — на днях сюда должен приехать нарком земледелия, и я поговорю с ним, посоветуемся.

* * *

Знакомого учителя из педагогического училища я попросил съездить за моей семьей в Назикляр на райкомовской машине, которую мне дал секретарь. А самому пришлось отправиться в служебную поездку по району на исполкомовском фаэтоне. На второй день после полудня я оказался в селе Кузанлы. Сельсовет был на замке, женщины, поджидавшие председателя сельсовета, показали нам дом, где он жил.

Мы подъехали к дому, во дворе которого дымил мангал. До нас донесся запах жарящегося на угольях барашка. Обойдя дом в поисках председателя сельсовета, я неожиданно на боковой веранде увидел Салима Чеперли и Кяхрабу Джаваирли. Они сидели за накрытым столом, уставленным бутылками. Мое появление прервало их горячий поцелуй. Прическа заведующей женотделом была разлохмачена, кофточка сбилась на груди, а костюм Чеперли был помят.

Не могу сказать, что мой приход обескуражил Чеперли. Он широким жестом показал мне на стул рядом с собой и пригласил садиться. Кяхраба-ханум, извинившись, удалилась в комнаты, наверное для того, чтобы привести себя в порядок. Она густо покраснела, когда увидела меня.

— Тебя любит теща, — сказал мне смеясь Чеперли. — Пришел к самому шашлыку!

Я был так голоден, что не стал отнекиваться. Тут же подоспел хозяин с несколькими шампурами дымящегося и истекающего соком шашлыка. Один шампур он положил на тарелку и пододвинул ко мне, другой — Чеперли. Тот снял с шампура куски мяса и стал обсасывать особенно приглянувшийся ему кусок.

— Может быть, я некстати? — спросил я у хозяина.

— Гость для хозяина — сокол, где захочет, там и сядет, — вежливо ответил мне председатель сельсовета.

— Зато есть злая поговорка о том, что гость не любит гостя, — засмеялся я.

— Что ж ты не закончил? — ухмыльнулся Чеперли. — Есть и продолжение этой пословицы: гость не любит гостя, а хозяин обоих.

— Не обижайте, — засуетился хозяин, обращаясь к председателю райисполкома, — вы знаете, в моем доме вам всегда рады!

— На свете нет более гостеприимного человека, чем ты! — воскликнул Чеперли и наполнил рюмки. — Хоть товарищ Деде-киши оглы и непьющий, как о нем говорят в районе, я думаю, он не откажется выпить за хозяина дома.

Кяхраба-ханум вышла к нам. Чеперли и ей налил в рюмку. Они выпили, а я только поднес рюмку к губам — долг вежливости — и поставил на место.

— Непонятно, от чего человек получает удовольствие в жизни? Не пьет вина, не курит, женщин избегает… Только в одном преуспел, у нас в народе и это ценится, — не переговорит его ни один завзятый говорун!

— Кто на что способен! — ответил я.

— И откуда такие златоусты берутся?

— Откуда я взялся, могу сказать с точностью — из Вюгарлы! А вот откуда явился ты — мнения расходятся!

— Ну удивил! Я крестьянин из деревни Чеперли Ширванского уезда. Это известно всем.

— Неужели? А я знаю тебя уже добрых двенадцать лет!

— Да? — деланно удивился Чеперли.

— Представь себе!

— И кто же я?

— Ты известен мне как Ясин-бек Гюрзали!

Чеперли расхохотался:

— Ну и удивил!.. Откуда ты это выдумал? Что за чушь ты несешь?!

— Хоть и сочиняю я книги, но в них выдумки нет, все правда. Так и с тобой. Если ты появишься в Учгардаше или Гиндархе, тебя каждый опознает!

— Увы, мое село разрушено землетрясением, и мои близкие и односельчане погибли. — Он достал из кармана платок и вытер им лоб.

— Тогда я тебе напомню, как жених девушки, которую ты охаживал, бросил в тебя нож и оставил шрам у тебя над бровью. Вот этот шрам!

Кяхраба с возмущением смерила меня взглядом.

— Опомнитесь, товарищ Будаг! Предположить, что коммунист-подпольщик, участник борьбы на Мугани… — Но тут ее взгляд остановился на шраме, украшающем лоб ее возлюбленного, и она осеклась. Ее глаза округлились от испуга.

Рука Салима Чеперли дрожала, на белую рубашку брызнули красные пятна вина. Он медленно отставил рюмку, потом встал из-за стола и, будто оскорбленный, не говоря ни слова, вышел во двор, обошел стороной дом.

Мы услышали его злой голос (он, очевидно, принял моего фаэтонщика за своего):

— Где ты пропал? Ты что, оглох, не слышишь, как тебя зовут? Куда девался, я спрашиваю?!

Что ответил ему фаэтонщик, привезший меня, не было слышно. Только хозяин дома заспешил на помощь к Чеперли.

Кяхраба шепотом (к моему удивлению) сказала:

— Что ты увязался за мной? Что ты суешь свой нос в мои дела?

— А каким образом вы оказались в Кузанлы? Ведь вы отправились в село Хындрыстан, куда прикреплены решением бюро?

— Я успела побывать в Хындрыстане: Салим Чеперли меня захватил с собой…

— Не Салим Чеперли, а Ясин-бек Гюрзали!

Тягостное молчание прервал резкий голос Чеперли, который звал Кяхрабу:

— Едем! Фаэтон ждет!

Но я успел уехать прежде. Дороги наши вели в разные стороны.

НОВЫЕ АРЕНЫ БОРЬБЫ

В Агдаме открылась двухгодичная партийная школа, а педагогический техникум преобразовали в училище.

В районном центре стала выходить два раза в неделю газета «Колхоз садаси» («Голос колхозника»).

Забот у меня прибавилось. За время моего отсутствия Кеклик с Ильгаром перебрались в Агдам; зазвучали их голоса в нашей трехкомнатной квартире, в которую я с радостью возвращался по вечерам. С недавних пор я читал в педагогическом техникуме курс истории партии, и в партийной школе вел теорию и практику печати. Пока не назначили редактора газеты, мне приходилось выполнять и его обязанности.

Большой радостью для нас с Кеклик и Нури было назначение профессора Рустамзаде на работу в агдамскую больницу. Все бы, казалось, хорошо, но, к сожалению, резко обострились отношения между Кесеменским и Нури: они почти не разговаривали, хотя встречались по работе несколько раз в день. Кесеменский как-то пожаловался мне, что Нури распускает про него разные слухи.

— Что он треплет языком? Если у него есть что сказать обо мне, пусть говорит прямо в лицо, а не за глаза!

Вообще-то Нури клялся и божился, что никогда и нигде о Кесеменском не говорил, но мне показалось, что тут не все чисто.

Чеперли держался вполне независимо, словно и не было нашего с ним разговора. Говорил со мной он теперь так надменно, будто хотел сказать, мол, «руки у тебя коротки». А потом я узнал, что у Сулейманова, который только что вернулся из Баку, с заменой заместителя, дружившего с Чеперли, ничего не вышло. Но зато хлопоты Сулейманова стали известны его заместителю, и конфликт между ними принял острый характер. Как говорится, наступил змее на хвост, а она притаилась, накапливая яд, чтобы нанести смертельный укус.

В Агдам приехал с инспекцией нарком земледелия. На беседу с ним в кабинет Кесеменского был приглашен заведующий земотделом Ходжаталиев и председатель райисполкома Чеперли. Собеседование вскрыло всю неподготовленность Ходжаталиева, его полное незнание азов ведения хозяйства и землепользования. Нарком удрученно качал головой при каждом ответе Ходжаталиева.

Чеперли осмелился вступиться за своего работника:

— Разумеется, человек, более двадцати лет проработавший на бакинских нефтяных промыслах, не мог окончить университета, но он честно и преданно исполняет свой долг, и у нас нет оснований быть им недовольными.

Мадат Кесеменский молчал.

— Управление сельским хозяйством в вашем районе оставляет желать лучшего, — сказал нарком, будто не слыша разъяснений Чеперли. — Но решающее слово в кадровом вопросе принадлежит райкому партии. Пришлите нам решение по этому пункту, а мы посоветуемся в Центральном Комитете.

На следующий день Мадат Кесеменский созвал бюро, на котором присутствовали все заведующие отделами райкома партии. Было подготовлено решение, в котором указывалось на плохую работу земотдела, говорилось о безобразиях, выявленных в результате проверки сельскохозяйственного техникума. Начали совещаться, кого послать с решением в Баку. Я предложил кандидатуру Нури Джамильзаде, но Кесеменский без объяснений сразу же отверг ее. Кяхраба-ханум назвала самого Кесеменского, но он решительно отказался.

— Поедет в Баку Будаг! Я думаю, он сумеет доказать правомерность нашего решения!

Предстоящая поездка в Баку имела свои положительные и отрицательные стороны. Я смогу зайти в издательство. Как там с моей второй книгой «Приданое моей тетушки»? Узнаю новости литературного мира: какие новые книги вышли, как аксакалы, какие группировки, кто где и с кем борется?.. Похожу по редакциям газет и журналов, предложу им новые рассказы. Зайду в редакцию газеты «Коммунист». Конечно же погощу у Керима и Мюлькджахан. Правда, снова огорчится моя Кеклик, обидится на меня.

Дома я совершенно лишен радости общения с сыном: когда возвращаюсь по вечерам домой, мой маленький Ильгар уже спит. Когда ухожу — некогда. Почти все время провожу в поездках по селам — даже поговорить с женой некогда, где уж до игр с сыном! Я не помнил, когда последний раз был в кино или на концерте.

Накануне отъезда в Баку я пришел домойте работы раньше обычного, и Кеклик протянула мне телеграмму от Керима: Мюлькджахан родила близнецов — мальчика и девочку!

— Как раз угодила к моему приезду! — засмеялся я.

Кеклик вдруг обиженно надула губы.

— Что случилось? Отчего вершину горы Ишыглы заволокло тучами? — пошутил я. — Если ты не хочешь, я никуда не поеду.

— Зачем зря говорить! Ты не можешь не ехать, если тебя посылают. И потом: какая разница? Не поехал бы в Баку — отправился бы по селам и колхозам! Тебе не сидится дома!

— Что делать, Кеклик, такой характер работы!

— И твой собственный характер!.. Если ты это знал, зачем привез меня сюда? Там, в Назикляре, были хоть знакомые девушки, соседки, они заходили ко мне, я к ним… А здесь, в городе, я никого не знаю. Целый день одна, то у плиты, то у корыта!..

Я не знал, как утешить Кеклик: все, что она говорила, правда. Но и не ехать я тоже не мог.

* * *

В Баку я вез решение райкома партии и представление на нового заведующего отделом, статью для «Коммуниста», карикатуры, которые надо сдать в цинкографию, чтобы заказать клише.

Сразу же с вокзала я направился к заведующему отделом сельского хозяйства ЦК партии. Оказалось, что я его знаю: он два года назад читал нам лекции в университете, и я даже сдавал ему экзамены.

— Всех, кто учился у меня, отправили работать в село, а меня посадили за этот стол присматривать за вами! — пошутил он. — С чем ко мне пожаловал?

Я подробно рассказал о наших делах.

— Каково мнение наркома земледелия?

— Нарком посоветовал немедленно освободить его от занимаемой должности.

— Странно, зачем человека с рабочим стажем надо было посылать в земотдел? Он был бы хорош где-нибудь на нефтяных промыслах, а не в районе… Меня удивляет только одно: как же он все-таки проработал целый год?

— Так и работал! Предлагал в низинных районах, где раньше выращивали хлопок, сеять зерновые, а на горных, каменистых почвах растить хлопок!

— Оставь документы и будь свободен до завтрашнего полудня. В два часа дня узнаешь решение секретариата ЦК. — А когда я поблагодарил за оперативность, он добавил: — Конечно, вам нужен квалифицированный агроном. Не торопитесь с новой кандидатурой?

— Юнис Фархадов. Молодой специалист…

— Ну что ж, раз так, до завтра!

…Из ЦК партии я побежал к Кериму.

Мюлькджахан еще в родильном доме, и за малышами присматривает ее мать, приехавшая из деревни. Увидев меня, она тотчас прикрыла лицо платком, как делают у нас при виде незнакомого мужчины. Хоть и слышала обо мне, но так и не показала ни разу своего лица.

Достал из чемодана игрушки. Сколько радости мне доставили дети, когда тут же стали разглядывать подарки, зашумели, забыв обо мне.

Времени было в обрез. Оставив Кериму записку, что приехал на три дня, я пошел по своим делам.

СЧАСТЛИВАЯ СЕМЬЯ

В Азернешре навестил Алигусейна. Увидев меня, он поднялся и открыл шкаф. Каково было мое удивление, когда он достал из шкафа пачку книг и протянул мне:

— Поздравляю, Будаг, с новой книгой! Дай аллах, чтобы ты написал еще не одну!

«Приданое моей тетушки» выпустили с моей фотографией. Я был счастлив.

— Не мешкая иди в бухгалтерию, — поторопил меня Алигусейн, — пока бухгалтер щедр!..

Я шел по улице и гордо нес пачку своих собственных книг. Наверно, у меня было счастливое лицо. Я улыбался своим думам, и люди удивленно на меня поглядывали. Мою радость заметил и заведующий отделом ЦК, к которому я пришел, как мы условились, ровно в два часа дня.

— Как говорится, когда есть что сказать, есть что и слушать! — улыбнулся он мне.

Я протянул ему книгу, на обложке которой стояло мое имя. Он перелистал ее, погладил переплет и торжественно произнес:

— Рад за тебя! Дважды рад! И с книгой поздравляю, и с утверждением решения райкома партии. Правильную линию ведете! Пусть новые товарищи и в сельхозтехникуме и земотделе приступают к работе. — Он помолчал и многозначительно добавил: — Попрошу тебя завтра снова прийти ко мне, есть разговор.

* * *

Керим ждал меня. Мы крепко расцеловались. Он первым делом расспросил о Кеклик и Ильгаре и посетовал, что я не взял их с собой в Баку.

— Удачно ли складываются твои дела здесь? — поинтересовался он.

— Удачнее быть не может! У тебя и Мюлькджахан прибавление семейства, у меня вышла новая книга, и с делами райкома я, кажется, тоже справился.

— Завтра выписывают Мюлькджахан, если ты не против — поедем за ней вместе.

— Не сглазить бы, если так дальше пойдет, в следующий раз у вас будет тройня!

— Что ж, и тройня неплохо. Имена этим двоим я уже придумал! Держу слово мужчины! Сыну дано имя Октай, а девочке — Франгиз!

— Да пойдет им впрок материнское молоко и отцовское умение!

На следующий день, перед тем как пойти по своим делам, мы с Керимом привезли Мюлькджахан и малышей из родильного дома, где для них все уже было приготовлено. Оставив счастливого отца заниматься домашними делами, я поспешил в ЦК.

Заведующий сельхозотделом сообщил мне две новости: из Баку в помощь к тем, кто уже работал на селе, направляется новый отряд, состоящий из двадцати пяти тысяч добровольцев, — это во-первых; а во-вторых, в Центральном Комитете обсуждается вопрос о моем переводе из Агдама в Баку — на должность инструктора ЦК.

В Баку переезжать мне не хотелось, но я не стал спорить, тем более что вопрос еще только обсуждался. Встревоженный этим известием, я не заметил, как вышел на улицу. Рядом с Бакинским Советом, у трамвайной остановки, я вдруг увидел Джафара Джабарлы.

НЕЗАБЫВАЕМАЯ ВСТРЕЧА

Я поздоровался с ним.

— Знаете, Джафар-муэллим, — заговорил я, — у одного из моих друзей четверо маленьких детей, и всех он назвал именами героев ваших произведении. Двое родились совсем недавно, мы с другом сегодня привезли их из родильного дома. Я осмеливаюсь обратиться к вам с просьбой: не согласитесь ли вы посетить их дом? Ваш приход будет радостным событием в жизни этой семьи.

Джафар Джабарлы улыбнулся и поправил очки.

— С удовольствием! — сказал он, а потом добавил; — Но прежде зайдем с вами в центральный кооператив, запасемся кое-какими покупками!

Подарков было куплено так много, что пришлось нанять фаэтон.

Нас встретил Керим. Когда я сказал, кого привел, он будто лишился дара речи — изумлению его не было предела.

Мать Мюлькджахан засуетилась, готовя плов, а Джафар Джабарлы начал играть со старшими детьми — Айдыном и Гюльтекин. Когда ему вынесли показать новорожденных и сказали, как их зовут, мне показалось, что за толстыми стеклами очков блеснули слезы.

— Как же удается вам, Керим, содержать такую многодетную семью? — спросил Джафар Джабарлы.

Керим смутился, а за него ответил я:

— Трудно, но живет. Как-нибудь вырастут!..

— Взрослые могут жить как-нибудь, — возразил он. — Но вот малыши не поймут смысла этих слов. — Джабарлы снова поправил очки. — Жить как-нибудь, писать как-нибудь… работать как-нибудь… Не слишком ли много в нашей жизни всяких «как-нибудь»?

Я промолчал: Джафар Джабарлы был прав.

Хозяйка накрыла на стол. Мюлькджахан была еще слаба, поэтому управлялась одна ее мать. На столе уже дымился плов. Джафар Джабарлы ел с аппетитом. Керим открыл бутылку водки и наполнил рюмки. Первое слово сказал почетный гость:

— Я счастлив, что этих маленьких людей назвали именами моих героев. Давайте пожелаем им, чтобы судьба была благосклоннее к ним, чем к героям моих пьес. Ваши дети — люди будущего!

Я, как всегда, не пил, но все-таки произнес тост:

— Мы желаем долгих лет жизни и больших творческих успехов нашему прекрасному гостю, большому писателю Джафару Джабарлы!

Разговорился даже Керим:

— В жизни каждого человека бывает счастливый день, счастливая минута. Для нас с Мюлькджахан этот день наступил с приходом в наш дом уважаемого гостя. Мы запомним ваш приход на всю жизнь, и когда дети вырастут, расскажем им, кто стоял у их колыбели. Желаем вам написать еще много замечательных пьес, герои которых тоже войдут в нашу жизнь!

Внезапно Джафар Джабарлы поскучнел и на наш вопрос, что с ним, неожиданно разоткровенничался:

— Раскрою вам один секрет. Я написал новую пьесу, но пока ее никто не видел. События в пьесе происходят в современной деревне. Пьеса посвящена тем, кто борется за создание колхозов. Главный герой — инженер Яшар, которому мешают притаившиеся кулаки.

— Джафар-муэллим! Сейчас, когда в селе резко обострилась борьба, ваша пьеса очень актуальна! — воскликнул я с восторгом.

— Я тоже так думал, но, увы, у нее есть недоброжелатели.

— Неужели у вас могут быть недоброжелатели?

— Как у нас говорят: сжигая других, я сам горю, только дыма не видно. А все продолжают завидовать мне.

— Но кто может помешать, — удивился я, — если такая пьеса всем нам очень нужна?

— Кое-кто в театре воротит нос.

— Пусть отсохнут языки у тех, кто мешает такому хорошему человеку. — Первую фразу произнесла в этот вечер мать Мюлькджахан.

— Ничего, может быть, еще поставят, — пытался успокоить гостя Керим.

— У нас в народе говорят, что всякая вещь хороша в свое время! — с горечью произнес Джафар Джабарлы, а потом неожиданно обратился ко мне с просьбой спеть баяты, но непременно печальные.

И я запел:

О друг мой Керим,

Глаза мои слепнут от слез

И сердце исходит кровью,

Печаль поселилась в моей душе.

Если океан превратится в чернила,

А дремучие леса станут перьями,

То и тогда никто не сможет передать,

Как горька моя судьба.

Джафару Джабарлы пришлись по душе баяты, спетые мною. Он тихо подпевал мне. А позже восторгался сокровищами, которые хранятся в народной памяти, советовал мне использовать то, что дает народная поэзия.

Засиделись мы допоздна. Прощаясь, Джафар-муэллим пригласил нас на завтрашний спектакль в драматический театр, где состоится премьера его пьесы «Невеста огня».

НА ВОРЕ ШАПКА ГОРИТ

Я подарил Кериму свою книгу и на титульном листе написал: «Отцу героев Джафара Джабарлы — от поклонника творчества Джафара Джабарлы», и попрощался с другом и его семьей.

Я был доволен поездкой в Баку. Дела, порученные мне, выполнил: Ходжаталиева освободили от занимаемой должности, профессора Мансура Рустамзаде назначили главным врачом агдамской районной больницы с исполнением обязанностей заведующего отделом здравоохранения райисполкома. Обещали прислать в срочном порядке директора партшколы и главного редактора газеты. Удалось получить оборудование для сельскохозяйственного техникума, в который назначена специальная комиссия с инспекцией. Мне приготовили хорошие клише для нашей газеты. И главное — в продажу поступила моя новая книга; несколько экземпляров я вез в своем чемодане.

За те несколько дней, что я отсутствовал, в Агдаме произошли изменения. Районного прокурора освободили от занимаемой должности как не справившегося с работой, хотя до моего отъезда в Баку об этом не было сказано ни слова. Но самым удивительным было назначение на это место Нури Джамильзаде.

Начальника районного ГПУ Сулейманова отозвали в Баку, и он снова собирался в путь. Пока было неизвестно, кого назначат на его место, но в Агдам прибыл комиссар внутренних дел; он уже несколько дней разъезжал в машине по сельским советам вместе с заместителем Сулейманова — Кюраном Балаевым; ночевать почему-то отправился в Шушу, пренебрегая помещением, которое ему предоставили в Агдаме.

Из Тифлиса приехал инструктор Закавказского крайкома ВКП(б) и, захватив с собой секретаря райкома Мадата Кесеменского, тоже поехал по селам.

Председатель республиканского потребсоюза явился в Агдам из Баку, чтобы отсюда руководить хозяйственным обеспечением соседних с Агдамским районов.

Я приступил к работе, когда никого из начальства в городе не было. Едва я сел за свой стол, чтобы просмотреть корреспонденцию, которая накопилась за пять дней моего отсутствия, как в кабинет, торопя и приободряя друг друга, вошли несколько человек, по внешнему виду которых было ясно, что приехали они из деревни.

Вошли и остановились около двери. Я встал и предложил им сесть. Но они продолжали стоять, переглядываясь и подталкивая локтями друг друга, и не говорили ни слова.

— Кто-нибудь из вас заговорит или нет? В такое жаркое время, когда решается судьба урожая, вы приехали сюда. Вам, очевидно, что-то надо очень срочное, не так ли? Так говорите же!

И тут развязались языки. Высокий крестьянин в папахе бойко заговорил:

— Мы сами знаем, что сейчас на полях кипит работа. Но мы не гулять пришли! Мы жалобщики!

— Я слушаю вас!

— Вчера по указанию председателя райисполкома Чеперли тремя тракторами вспахали уже засеянные зерном участки, а теперь требуют, чтобы мы на этих землях посадили хлопок. Дорогой товарищ райком, неужели он действует по законам, которые установила Советская власть?

— Сеять зерно, а потом перепахивать участки — беззаконие, — сказал я как можно спокойнее. — Не позднее завтрашнего дня райком разберется в этом безобразии. Вы из какого села?

— Из Марзили.

Черт бы побрал этого Чеперли-Гюрзали!.. Так испортил, что не поправишь! Что им говорить, этим крестьянам, ни с чем отправить домой?

— Неясно разве, что я вам сказал?

Они пошептались, и снова вперед вышел высокий:

— Так-то оно так, ясно, конечно, но когда вы рассмотрите нашу жалобу?

— Я же вам сказал: завтра.

— У аллаха, говорят, больше завтрашних дней, чем зерен в мешке.

— Мне нужно посоветоваться, чтобы дать вам ответ.

— Пока ты, дорогой товарищ райком, будешь советоваться, нам велели взять семена хлопчатника и засевать перепаханные участки.

— Раз уж перепахали землю, не пропадать же ей! Может, посадите хлопчатник? А виновного мы обязательно накажем. Но сейчас ведь не поправишь уже, и оставлять землю пустой нельзя!

В разговор вмешался парень в кепке, из-под которой выбивались кудрявые рыжие волосы. Он повернулся к своим и выпалил:

— Я говорил вам? Убедились? Незачем было идти! И тут предлагают сеять хлопок!..

— Ну вот, — прервал я его. — Чуть что, сразу же неверие!.. А как у вас с водой? — поинтересовался. — Может, земля все-таки вытянет хлопок?

— У нас не вода, а слезы! Летом в бурдюках издалека носим, и то для питья…

— Как говорится, — перебил его полный бородатый человек, — на моих коленях сидит и мою же бороду выщипывает! Раз государству нужен хлопок, то крестьянин, что растит его, может и без хлеба обойтись, — так, что ли?

— Безусловно, нельзя было перепахивать ваши земли, уничтожать посевы, но, как говорится, если уж умер кто-то, все равно его надо хоронить!.. Но мы этого дела не оставим, я обещаю вам!

Высокий, говоривший первым, укоризненно посмотрел на меня:

— Нас еще рано хоронить.

— Я же к слову!

— Но без хлеба это может случиться.

— Виновные будут наказаны!

— А какая нам от этого польза? Семян уже нет!

— Будет урок на следующий раз! — Терпение мое иссякало.

Они еще некоторое время потоптались, словно ожидая чего-то.

— Если у вас нет ко мне других вопросов, — вынужден я был сказать, — то давайте на этом закончим.

Они ушли, явно недовольные нашим разговором. Я их понимал, но чем я мог им помочь?

Не успел прийти в себя и только потянулся к телефонной трубке, чтобы позвонить Нури и посоветоваться с ним, как в дверь легко постучали, и на мое приглашение в кабинет вошла женщина в накинутой на голову цветастой шали. Я сразу узнал Бике-ханум, невестку Алимардан-бека, в имении которого в Эйвазханбейли батрачил двенадцать лет назад, когда с отцом и матерью мы бежали от дашнаков. Очень похудела и постарела она за эти годы. Мне показалось, что Бике-ханум меня не узнала.

— Садитесь, пожалуйста!

Она опустилась в кресло и долго разглядывала ковер, висевший на стене.

— Извините, у меня к вам просьба… Дело в том, что заведующий земотделом требует, чтобы я посадила хлопчатник. Но мне с этим никак не справиться: я вдова, да и здоровье слабое.

— Где вы живете?

— В Эйвазханбейли.

Я догадывался об этом, но мне захотелось услышать от нее самой.

— А почему вы не вступили в колхоз?

Она молчала. Тогда я задал ей новый вопрос:

— А что по этому поводу говорит председатель вашего сельского Совета?

— А что он может сказать, если район требует?

— Я хотел спросить об одном человеке.

— О ком же?

— О Гасан-беке Эйвазханбейли.

Она вздрогнула, словно испугалась, и сжалась вся под своим цветастым платком.

— Это мой деверь, — ответила, вздохнув.

— А что с ним?

— Два года, как он арестован…

— За что?

— Причины не знаю.

— А кем он работал?

— Преподавал русский язык в школе в Геоктепе. — Она взглянула на меня, но, как видно, так и не узнала. — А откуда вы знаете моего деверя?

— Он был близким другом моего отца.

Бике-ханум удивленно смерила меня взглядом и снова перевела взгляд на ковер, висевший у меня за спиной. Она несколько раз, глубоко вздохнула и с мольбой обратилась ко мне:

— Я вас очень прошу: помогите мне, дайте указание заведующему земотделом оставить меня в покое.

— А задание по хлопку вам дал новый заведующий или предыдущий?

— Конечно, новый! Прежний никогда бы не допустил такой глупости!

Я позвонил по телефону Юнису Фархадову, за которого так хлопотал в Баку, и попросил прийти ко мне.

Услышав имя Фархадова, Бике-ханум торопливо, понизив голос, горячо заговорила:

— Только поймите меня правильно!.. Дело в том, что у меня дочь. А Юнис Фархадов вздумал на ней жениться. Я сказала ему, что категорически против этого брака… И вот в отместку он придумал план по хлопку.

— Неужели у вас уже такая взрослая дочь, что ее уже сватают?

— Да, представьте…

— А где ваши сыновья?

— Мне кажется, что вы знаете всех эйвазханбейлинцев. Но откуда? — Она пристально взглянула мне в лицо. — Мне тоже кажется знакомым ваше лицо, только не припомню, где я вас могла видеть?

— Да, я вас знаю. Вы Бике-ханум Эйвазханбейли.

— Но откуда вы меня знаете?

— Это длинная история.

Глаза ее ввалились, скорбь залегла в уголках поджатых, губ. Она отвела от меня взгляд и снова смотрела внимательно на ковер.

— Вы спрашиваете, где мои сыновья… Человек, который повесил в своем кабинете мой ковер, наверно, лучше знает, где мои сыновья. — В ее голосе послышалось презрение.

— Как вы можете утверждать, что это ваш ковер? — возмутился я. — Такие ковры ткут сотнями.

— Ваши рассуждения, извините, наивны и выдают вашу неосведомленность. Это персидский ковер, вытканный по специальному заказу. А в левом нижнем углу у третьей линии на кайме вы можете прочитать имя моего покойного мужа Саттар-бека, старшего брата Гасан-бека.

Я не поленился и подошел к ковру. И сразу же нашел имя, названное Бике-ханум. И только хотел спросить, когда забрали у нее ковер, как дверь распахнулась и в кабинет торопливой походкой вошел Юнис Фархадов. Увидев Бике-ханум, он смутился и покраснел.

— Товарищ Фархадов, вы давали задание этой женщине заняться хлопком?

— Да.

— У нее есть плуг?

— Нет.

— Может быть, у нее есть трактор?

— Нет.

— Как же ей выполнить ваше задание?

— Так, как это делали ее крестьяне раньше, — ответил раздраженно Юнис, — лопатой и кетменем!

— А чем поливать посевы?

— А хоть собственными слезами!

— Если вас так душит злоба по отношению к этой женщине, почему же собираетесь жениться на ее дочери?

Бике-ханум взглянула на меня с укоризной, даже с испугом. Чтобы успокоить ее, я заверил, что никто больше не будет заставлять ее сеять хлопок. Но она решила высказаться начистоту:

— Я вас прошу велеть Юнису Фархадову, чтобы он оставил нас в покое.

— По-моему, он слышит ваши слова. Наверно, этого достаточно?

— Пусть он позабудет о моей дочери!

— Извините, Бике-ханум, но я не властен над его чувствами. Он вправе любить того, кого сам выбрал. Я против насильственных мер по отношению к влюбленным.

— Не вам говорить о насильственных мерах! Я не хочу, чтобы этот человек женился на моей дочери. Это противоречит моим желаниям.

— А может быть, вы не хотите, чтобы ваша дочь выходила замуж за бывшего батрака?

— И это тоже!

— Я вспоминаю, что и раньше для вас это играло немаловажную роль. Гедек был тоже батраком!..

И тут Бике-ханум вспомнила:

— Будаг, сынок… Слава аллаху, ты жив!..

Почувствовав перемену в настроении Бике-ханум, Фархадов перешел в наступление.

— Товарищ Деде-киши оглы! — взмолился он. — Ведь и девушка любит меня, искренне любит. Неужели я должен, как в старые времена, собирать джигитов и похищать ту, которую люблю всей душой?

— Если и девушка любит тебя, попробуйте уговорить мать по-хорошему. Я думаю, она не будет упорствовать…

— Вы слышали, что он сказал? — обратился Фархадов к Бике-ханум.

— Я-то слышала, но и ты не забудь, что сказано мною тебе!

— Бике-ханум! Вы можете идти домой. И будьте спокойны: отныне никто вас беспокоить не будет, — заверил я ее.

Мы распрощались с ней.

— Скажи, пожалуйста, — я вновь обратился к Фархадову, — кто дал указание перепахать посевы зерновых в Марзили?

— Председатель райисполкома Салим Чеперли.

— Ты докладывал об этом на бюро райкома?

— Нет.

— Это же беззаконие и самоуправство! — вскипел я.

Фархадов молчал.

* * *

Вернувшись домой, я увидел, что маленький Ильгар, раскрыв мою книгу, тычет пальчиком в фотографию и лепечет: «Па-па, па-па».

Сделав вид, что не видит меня, Кеклик говорила сыну:

— Да, это твой папа, жаль только, что ни голоса его не слышишь, ни лица не видишь!

— Ты права, Кеклик. У меня короткий язык перед тобой и мальчиком, но только в том не моя вина.

— А чья же?

— Обстоятельства против нас. Положение серьезное: в селах много работы, классовый враг поднимает голову. А я на такой должности, что любое дело касается меня…

— Я уже много раз слышала о тяжелом положении, — перебила меня Кеклик. — И оно никогда не кончится! Я уже больше не могу. Отправь меня к родителям!

— Ты раз и навсегда выбрось мысль о возвращении. Ведь не все же время будет так. Деревня заживет спокойной жизнью, колхозы окрепнут и станут богатыми, а мы с тобой будем с утра и до вечера сидеть рядышком!..

— Я уже много об этом слышала!

— Не веришь?

Кеклик покачала головой:

— Нет! Постель мягка, а спать жестко! Тебе надо было жениться позже, Будаг!

— Как у тебя язык поворачивается говорить такое?

— Удивительно, что он вообще поворачивается, скоро я стану немой, — ведь не с кем словом перемолвиться!

— А сын? Неужели ты забыла, что нас соединяет?

— Если так пойдет, то и любовь угаснет, Будаг!

— Ну, о чем ты говоришь?!

— Хотелось бы мне знать: неужели все члены партии готовы променять любовь близких на любовь к Советской власти?

— Я не узнаю тебя, Кеклик! Советскую власть любят, как тебе известно, не только партийцы, но все преданные ей люди: и беспартийные, и крестьяне, и ты сама!

«Мало мне работы на службе, — подумал я. — Вместо того чтобы отдохнуть, я вынужден заниматься пропагандой в собственном доме!..» Но меня выручил телефонный звонок. Я тотчас снял трубку, а Кеклик язвительно заметила:

— Готовься, тебя посылают по важному делу в деревню.

Звонил Сулейманов. Он готовился в дорогу и попросил ненадолго зайти к нему.

Встретил он меня в совершенно пустой квартире. В открытую дверь соседней комнаты видно, что вещи упакованы, на скрученные узлы с постелью грудой навалена кухонная посуда и какие-то свертки.

— Вот, получил назначение в Баку, в центральный аппарат.

— Поздравляю!

— Не знаю, радоваться мне или огорчаться. Но приказ есть приказ! — И, помолчав, вдруг добавил: — Если тебя поставят на мое место, как ты?

— Нет, не смогу, характер у меня не тот!

— А ты думаешь, что я родился чекистом? Начнешь, как я, работать, привыкнешь, научишься.

— Извини, но из меня чекиста не получится, так что сними этот пункт с повестки дня.

— Как знаешь… Я уезжаю, а тебе здесь работать. На этой должности ты бы мог многое сделать!

— Даже тебе не удалось освободиться от своего заместителя, а что говорить обо мне?

— Ты горячий, напористый, у тебя бы получалось.

— Что еще скажешь? Но разреши сначала я открою окно, очень у тебя накурено.

Я заметил, что Сулейманов охотно согласился открыть окно, но не придал этому значения. В комнату влился прохладный чистый воздух.

— И Мадата Кесеменского от вас забирают в Тифлис, в крайком партии, — сообщил он новость.

— А это ты от кого узнал?

— Инструктор крайкома сказал. А на место Мадата Кесеменского сюда переводят секретаря Лачинского райкома партии. Он, кажется, лезгин.

Я не стал поддерживать эту тему, а с сожалением заметил:

— Ты уезжаешь, секретарь тоже, Нури Джамильзаде ушел из райкома, кто следующий?

— Нури Джамильзаде никуда не ушел, стал прокурором, и это всем нам только на пользу! Сильный удар по врагам партии! И сумел снискать популярность в районе тем, что резко критиковал бывшего прокурора за нерасторопность, нарушение законности делопроизводства, потворство преступникам. Кстати, именно Мадат Кесеменский, который, как тебе известно, не любит Нури, и предложил Джамильзаде на должность прокурора! Он очень ратовал за утверждение Нури в этой должности.

— А почему, как ты думаешь?

— По-моему, тут много причин. Я не исключаю и того, что он хотел удалить Нури из райкома партии.

— А члены бюро?

— Все голосовали «за», и я в том числе. Учти, что на это место претендовали другие, кому бы не следовало давать в руки такую прекрасную возможность влиять на судьбы людей! В том числе и мой заместитель Балаев.

— Хорошо, убедил. Какие еще новости?

— Ходжаталиева посылают заведующим хлопкосборочным пунктом в Хындрыстане.

— Не справился с отделом, думают — на сборочном пункте будет на своем месте? Ведь он коробочку хлопка никогда не видел. Как он определит сортность, процент влажности, да мало ли что? Кому пришла в голову эта идея?

— Как кому? Кто у нас его защищает?

— Салим Чеперли?

— Угадал!

Я остановился прямо перед Сулеймановым:

— А тебе удалось выяснить, где и когда принимали Салима Чеперли в партию?

— Пока не задавай вопросов по этому поводу, — нехотя ответил Сулейманов.

— Чтобы только распутать это, стоило б согласиться занять твое место!

— Из-за этого не стоит.

— Почему?

— Могу сказать одно: представь себе, все старые партийцы его знают и защищают!

— Меня не удивляет, что старые коммунисты защищают Чеперли, — возможно, и был член партии под такой фамилией. Меня удивляешь ты, знающий от меня, что он сменил по каким-то причинам свое имя и биографию! Ты бываешь строг и к более мелким провинностям, а тут на свободе гуляет человек под чужой фамилией, и вы не обращаете на это внимания. Хотя я тебя не упрекаю… Тот комиссар, который привез тебе назначение в Баку, устраивал, как я узнал, кутежи в Шуше именно с Чеперли!

Сулейманов отвел глаза в сторону, и я сказал ему сгоряча:

— Будто новости это для тебя!.. Рыбаку рыбу не продают! Зато убежден, что ты не осведомлен о моей встрече с Чеперли в Кузанлы. С ним и с Кяхрабой Джаваирли. — И я красочно нарисовал картину моего недавнего приезда в дом председателя Кузанлинского сельсовета.

Когда Сулейманов узнал, что я выложил Чеперли все, что о нем знаю, он развел руками:

— Да, из тебя начальник не получится!

— А я и не собираюсь им быть.

— Зря ты сболтнул ему!

— А он и без того догадался, как только увидел меня.

— Теперь я понимаю, почему Чеперли собирает материал о тебе!

— Какой материал?

— Ты освободил от посева хлопка бекскую вдову Бике-ханум?

— Да. Еще какие преступления?

— Выдвинул заведующим отделом здравоохранения профессора, чье прошлое туманно.

— Еще что выудил?

— Подрываешь авторитет председателя райисполкома.

— Что ж, все правильно, ни от одного факта я не собираюсь отказываться. — Только я сказал это, как неожиданная мысль подтолкнула мой следующий вопрос: — Послушай, хотя тебя тогда здесь не было, но, может быть, ты знаешь, за что был арестован два года назад учитель русского языка из школы в Геоктепе Гасан Эйвазханбейли, больше известный как Гасан-бек? Где он сейчас находится? Если ты сможешь дать мне хоть какие-нибудь сведения о нем, я буду тебе чрезвычайно благодарен.

— А откуда ты знаешь Гасан-бека? Что у тебя с ним общего?

— Во-первых, он помог нам, когда моя семья батрачила на его брата, уйти из Эйвазханбейли. И еще помог скрыться моему отцу, когда на его след в Учгардаше напала охранка. Мне судьба Гасан-бека небезразлична.

— Дай несколько дней сроку.

Я поздно вернулся домой. Не было никаких сил отвечать на расспросы Кеклик. Голова раскалывалась от боли.

И на следующий день мое настроение не улучшилось. Дома я ловил тоскливый и мрачный взгляд Кеклик. Чувствуя нервозность матери, хандрил и капризничал Ильгар. И на работе круговерть, которой нет конца.

ПЕРВАЯ ЖЕРТВА

Открылся пленум ЦК АКП(б), в Баку уехали Мадат Кесеменский и Салим Чеперли. В тот же день в газете «Коммунист» была опубликована моя статья, озаглавленная: «Не допускать нарушений». За день до ее появления я позвонил в Баку и попросил дополнить одним абзацем, в котором рассказал о перепаханных землях, уже засеянных зерном.

Статья вызвала переполох в Агдаме и селах нашего района. В первичных ячейках колхозов прошли летучки и обсуждения, в результате чего стало ясно, что коммунисты на местах согласны со мной.

Среди тех, кто горячо поддержал меня, был Бахшали, бессменный председатель сельсовета в Багбанларе, куда он давным-давно перебрался из Учгардаша, где был в первые годы Советской власти председателем комитета бедноты.

С тех пор как я был назначен в Агдам, Бахшали затаил на меня обиду за то, что я ни разу не навестил его. Приезжая в Агдам довольно часто, он обходил мой дом стороной и даже не заглядывал в райком. Теперь же сразу явился пожать мне руку.

И Нури пришел ко мне, как только прочитал статью, радостный и взволнованный.

Уезжая, Мадат Кесеменский поручил мне замещать его. Нури рассказал о нескольких делах, возбужденных прокуратурой. Слушая старого друга, я удивлялся, как много он успел за короткое время: работал и готовился к экзаменам в университет. Хотел сдать экстерном за весь курс по уголовному и процессуальному кодексу.

— Я вижу, ты доволен своей новой работой?

— В общем, да, хотя и очень трудно.

— Сам согласился или принудили?

— И хотелось попробовать силы, и боязно было. Это ты струсил стать чекистом.

— Откуда знаешь?

— Рассказал человек, который тебе предлагал.

— С моим характером, Нури, мне надо быть подальше от этой работы. Если говорить честно, то больше всего мне бы хотелось заниматься литературным трудом.

— Ты молодец! Хорошую статью написал! И для меня там есть материал. Если хочешь знать, твоей статьи достаточно, чтобы привлечь к ответственности Чеперли. Я хочу запросить разрешения в республиканской прокуратуре: нельзя проходить мимо того, что он натворил в колхозах и сельсоветах.

— Зряшная затея!

— Не понимаю.

— Такое разрешение тебе не дадут: дискредитация председателя райисполкома!

— А я попробую. И еще кое-кого не мешало бы привлечь к ответственности!

— Кого?

— Твоего друга Бахшали! Столько дел натворил вместе с Чеперли. Ездил вместе с трактористами и перепахивал посевы зерновых!

— Да не может быть! Ведь он вчера приходил ко мне, поздравлял со статьей, руку мне жал… Он член партии с семнадцатого года, подпольщик!

— Его прежних заслуг никто не отнимает! А за преступления человек должен нести ответственность!

— Нури, ты погубишь старика.

— Не надо было ему слушать Чеперли! Натворил бед на свою голову. Правда, говорит, что действовал вопреки своему желанию.

— Вот видишь?

— Что вижу? Я вижу, тебе не нравится, если обвиняют друзей!

— Не то ты говоришь, Нури! Время сложное, трудное. Людей распознать нелегко. Вчерашний батрак сегодня защищает кулака. Бывший бек сегодня оказывается с партбилетом в кармане и вершит делами целого района. Кулак пользуется уважением односельчан за то, что смог в тяжелые времена выбиться в люди. Темные крестьяне больше доверяют молле, чем людям, которые к ним прибыли из города укреплять колхозы.

Нури не выдержал:

— И долго будет продолжаться твоя лекция? — Увидев, что я растерялся, успокоил меня: — Разберемся!.. Знаешь что? — предложил он вдруг. — Давай прекратим бесплодные споры, а завтра, в пятницу, возьмем жен и детей и махнем на денек в Шушу?

Я тут же согласился. Вот радость для Кеклик!.. И только собрался ей позвонить, как раздался телефонный звонок.

— Товарищ Сулейманов уехал в Баку, — услышал я голос Кюрана Балаева, — поставил для вас письмо.

— Зайдите с ним, пожалуйста, в райком.

Нури ушел, напомнив напоследок, что завтра поутру мы выезжаем.

Через несколько минут в кабинет секретаря райкома, где я сейчас сидел (замещая Кесеменского), вошел Балаев. Щелкнул каблуками, приложил правую руку к красному околышу фуражки и протянул мне конверт.

Я пригласил его сесть.

С того момента, как я впервые увидел Балаева, у меня родилось какое-то неосознанное чувство недоверия к нему. Все меня в нем раздражало, казалось неискренним и напускным. Но я старался себя не выдать.

Вскрыл конверт и вынул листок бумаги, на котором рукой Сулейманова было написано:

«По интересующему вас вопросу подробные сведения имеются в Народном комиссариате внутренних дел. Сулейманов».

Скажу честно, записка обидела меня. Во-первых, было неясно, к чему она относится. Сулейманов обещал заняться двумя людьми: Чеперли и Гасан-беком. С Чеперли для меня все ясно, а вот о Гасан-беке я не знал ничего: ни причины ареста, ни где он сейчас находится.

Я пожал плечами и отложил записку Сулейманова в сторону.

Кюран Балаев не сводил с меня взгляда. По выражению его лица было ясно, что он в некотором замешательстве: относиться ли ко мне как к будущему начальнику (а что, такое возможно!) или как к равному, когда неизвестно, кто кого обскачет на служебной лестнице. Чтобы прервать молчание, я спросил, показав на стену за спиной:

— Вы что-нибудь знаете об этом ковре?

Балаев поднялся и подошел к стене. Внимательно посмотрел номерок инвентаризации на ковре и спокойно ответил?

— Ковер изъят из квартиры Гасан-бека Эйвазханбейли, учителя русского языка из Геоктепе.

— А почему он здесь?

— Мадат Кесеменский просил найти что-нибудь для украшения кабинета, вот ему и выдали ковер. Теперь это собственность хозяйственного отдела райкома. — Помолчав, он спросил: — А почему вас это волнует?

Я не стал скрывать.

— Два дня назад ко мне приходила вдова Саттар-бека из Эйвазханбейли, умершего лет пятнадцать назад, и сказала, что ковер принадлежит ей. В доказательство она нашла имя покойного мужа, вытканное на ковре, и показала мне. Вот оно. — Я показал Балаеву.

— Саттар-бек и Гасан-бек — родные братья, надеюсь, вам это известно? Но ковер я собственноручно изъял из квартиры Гасан-бека в Геоктепе.

— Если не секрет, в чем обвинялся Гасан-бек?

— Он преследовал старых большевиков при мусавате.

— Это ложь.

Балаев пожал плечами:

— Вы что, его знали?

— В годы иные мы батрачили в доме, который принадлежал его брату.

— И лично знаете Гасан-бека… А чем он тогда занимался?

— Чем занимался — не знаю. Но он помог моему отцу спастись от преследования властей!

— Мусаватских властей! Наверно, имел влияние на них?

— Не все, кто жил в те годы в Азербайджане, служили мусавату! Короче, я попрошу вас дать мне подробную справку, по какому обвинению изолирован Гасан-бек и где он сейчас находится.

— Справку? — Оценивающим взглядом Балаев смерил меня с ног до головы. — Видите ли, следствие по делу вел сам начальник отдела, а я только произвел конфискацию имущества.

— Но ведь архив сохранился.

— Законченные дела отсылаются на хранение в центральный архив. Но я, конечно, могу затребовать дело, если на то будет ваше письменное распоряжение. Подготовить соответствующий документ?

— Готовьте! — попросил я, хотя был не совсем уверен, что за словами Балаева не кроется какого-нибудь подвоха. Как я тут же убедился, он использовал мою просьбу как зацепку, чтобы выяснить собственные вопросы.

— Товарищ Деде-киши оглы, когда же получат работу прежний директор сельхозтехникума и Ходжаталиев?

— Ходжаталиев, как вам, наверно, известно, уже заведует хлопкосборочным пунктом в Хындрыстане, а бывший директор техникума может сам за себя похлопотать, не маленький.

Я надеялся, что сейчас Балаев уйдет, но он не намеревался прерывать разговора.

— Хотел вас уведомить вот о чем, — начал он снова. — В селе Багбанлар орудует некий Багбани или молла Мамед, который постоянно собирает вокруг себя жителей села и отвлекает от полезного дела, ведет религиозную пропаганду. А председатель сельсовета Бахшали не только не принимает мер против проходимца, но и сам частенько выслушивает проповеди этого Багбани!

— Позвольте усомниться в ваших сигналах! Бахшали — член партии с семнадцатого года!

Балаев усмехнулся:

— Но это факт!

— Вы что же, видели это собственными глазами или вам кто-то рассказал?

— Источники информации не имеют никакого значения, — сухо заметил Балаев, заложив руки за широкий ремень, которым была подпоясана его гимнастерка.

— Хочу вам прочитать стихи самого Багбани, товарищ Балаев! — И я прочитал наизусть:

Сам с любимой повидался,

С глазу на глаз,

Чужие речи — сплетни,

Способные разрушить дом твоего счастья…

Вот какие стихи! Так что не следует верить сплетням! Лучше самому досконально узнать, чтобы не прийти к поспешным выводам, которые часто бывают причиной непоправимых бед!

Балаев слушал внимательно, его глаза с бесцветными ресницами смотрели с холодным любопытством, иногда мне чудилась в них насмешка.

Меня передернуло от необъяснимой брезгливости, но я решил подавить ее в себе.

— Тот самый Гасан-бек, — продолжал я, — о котором я вас расспрашивал, сделал много доброго людям. Я могу поклясться, что тут не обошлось без козней наших врагов или недоброжелателей.

— У меня просьба к вам, — сказал вдруг Балаев, словно весь предыдущий разговор его не касался, — освободите моих сотрудников от собраний и летучек, им некогда работать!

— Если это в интересах дела, что ж, пойдем навстречу. Что еще? — Я не сводил с него взгляда, стараясь угадать, что он думает.

Он потер впалую щеку чисто выбритого лица и промолвил:

— Почтальона червендской почты хотят перевести в хындрыстанское отделение. Если возможно, пусть Мисира оставят на прежнем месте.

— Поручу начальнику почты. («Что за глупая просьба», — подумал я.) Еще что?

— У меня все.

— Тогда, пожалуйста, не забудьте о моей просьбе в отношении Гасан-бека.

* * *

Когда Балаев ушел, я позвонил домой и сказал Кеклик, что завтра вместе с Нури и его семьей поедем в Шушу; предупредил, что сегодня буду дома поздно, так как мне предстоит командировка.

Вызвал фаэтон и поехал в Багбанлар.

…Когда подъезжали к селу, солнце садилось за вершину Абдулгюлаблы. Бывший бекский дом был разрушен: двери, оконные рамы, настил полов разобрали и унесли местные жители. Некогда огромный плодоносящий сад был вырублен, цветники вытоптаны крестьянами, раньше работавшими на бека. Паровая мельница была разграблена, машина куда-то унесена.

В сельсовете никого не оказалось; мне сказали, что председатель уехал в соседнее село. На мой вопрос, где дом Багбани, какая-то женщина сообщила, что и Багбани уехал в Гусейнбейли на похороны.

— А кто умер?

— Сегодня ночью убили секретаря комсомольской ячейки.

— Где? Когда?

— В постели, когда спал, пятью выстрелами…

Я заметил, что женщина, разговаривая с нами, не закрывала лицо платком. Говорила с достоинством. Я подумал о том, что она, наверно, уже забыла о чадре навсегда.

Я поблагодарил ее и велел фаэтонщику ехать в Гусейнбейли.

На кладбище собрались все жители села. Худой, аскетического вида старик читал заупокойную молитву. С трудом я узнал в нем Багбани, которого видел много лет назад.

Печальная церемония подходила к концу, когда среди молящихся я заметил Бахшали. «Значит, все, что говорил Балаев, правда? Эх, Бахшали, Бахшали! Как ты подвел меня и себя!» Я собственными глазами видел молящегося Бахшали, повторявшего за Багбани слова из Корана!..

Молчать было нельзя.

Когда Багбани кончил читать молитву, я подошел к открытой могиле.

— Товарищи! — тихо произнес я. — Вот первая жертва подлых убийц. Бандиты пролили кровь честного человека, который знал, кто истинные друзья трудового народа. Именно поэтому они избрали его для подлой расправы. Сейчас, когда особенно обострилась в деревнях классовая борьба, большевики подчеркивают, что врагам Советской власти нет и не будет пощады! И оттого наши противники злобствуют, зверствуют. Но колхозный строй, вопреки предсказаниям врагов и злопыхателей, утвердится на нашей земле! Не оставим неотомщенной кровь комсомольского вожака!

Слова мои были выслушаны с вниманием.

После похорон Багбани взял меня под руку и пригласил в свой дом; следом за ним шел Бахшали.

— Скажите, и в других селах убивают людей? — спросил Багбани, перебирая четки.

— Случается… — ответил я не сразу. — Но только там сельчанам труднее найти моллу, который бы согласился читать над усопшим молитву, как это делаете вы!

Багбани уловил упрек, прозвучавший в моих словах, и тихо проговорил:

— А какой вред приносит совершение траурного намаза, сынок?

— А какую пользу он приносит? — спросил я.

— Таков обычай. Это традиция, ее надо уважать.

— А от вредных привычек надо, по-моему, отказываться.

Молчавший все время Бахшали вдруг сердито вмешался:

— Будаг, ты соображаешь, что говоришь?!

— Я-то соображаю, что говорю, а тебе придется отвечать за свои поступки!

— В чем моя вина?

— Ты принимаешь участие в религиозных ритуалах.

Бахшали насупился:

— Мы живем среди мусульман, твои и мои родители были мусульманами, и надо уважать обычаи предков, если даже сам не веришь в религиозный дурман. Иначе люди от тебя отвернутся!

— Большевики — враги суеверий и мракобесия! — возразил я.

Бахшали намеревался что-то ответить, но вместо него заговорил Багбани:

— То, что вы приехали из Агдама, — большая честь для меня. Но когда вы говорите неуважительно о людях, которые в два-три раза старше вас, вы нарушаете еще одну традицию нашего народа — уважение к старшим. Можете хулить аллаха и его служителей — это, как говорится, на вашей совести, — но идти против народа, по-моему, не в ваших интересах, товарищ райком!

— А вправе ли вы, — решил я не отступать, — объединять себя со всем народом?

— У меня есть не только религия, объединяющая меня с верующими! — нахмурился Багбани.

— Знаю! Но для меня поэт Багбани — один человек, а молла Багбани — другой!

— Спасибо, что знаете обо мне.

— Именно уважая поэта Багбани, я и пришел в этот дом!

— И поэтому так со мной говорите? Отвергая все, чему я поклонялся всю свою жизнь?

— Вы большой поэт! Своим искусством вы открываете народу глаза, учите его добру и справедливости! Когда-то стрелами своего таланта вы разили врагов нашей родины. Почему же вы не пишете сейчас стихов, обличающих убийц? Не вскрываете подлинных причин этой трагедии? Гасите молитвой гнев народа?

Багбани, как мне показалось, не мог ответить по существу. И он прибег к туманным оправданиям:

— Несчастье учит лучше, чем книга. Всему свое время. Не торопитесь. Правда на вашей стороне, и народ понимает это не хуже меня. Не заставляйте с поспешностью рвать все узы, связывающие людей с прошлым. Поспешность часто вредит хорошему делу.

ВЫСТРЕЛЫ ИЗ-ЗА УГЛА

Фаэтон только въехал на нашу улицу, как я увидел освещенные окна нашей квартиры: Кеклик не спала, ждала моего возвращения. Тут только я вспомнил, что во рту у меня не было ни крошки за весь день.

Ранним утром следующего дня, когда Кеклик стала готовиться к намеченной нами поездке, зазвонил телефон: сообщили, что еще в трех селах убили верных нам людей.

Я тут же созвонился с Нури и Балаевым и срочно попросил их прийти в райком.

— Наверно, в Шушу мы не поедем? — спросила Кеклик.

— О каком отдыхе может идти речь, когда творится такое?!

Мы узнали, что в Алыбейли средь бела дня в собственном доме задушили женщину — председателя ревизионной комиссии, которая первой записалась в колхоз.

В селе Гангерли убили и повесили на дереве головой вниз молодого учителя, который проводил кампанию за коллективизацию. К одежде убитого была приколота записка:

«Вот участь тех, кто обеими руками держится за колхоз».

И в Геоктепе неизвестные до полусмерти избили тракториста, работавшего на колхозном поле, а потом привязали к колесам трактора и, запустив двигатель, скрылись.

Враги поднимали голову.

По всему фронту шло наступление на кулака, и враг в отчаянии уничтожал все, что попадалось ему под руку, убивал невинных людей, стараясь запугать сторонников колхозного строя. Как и во всей стране, в нашем районе остро стоял вопрос: кто кого?

На коротком совещании, которое я созвал в райкоме, было решено выехать в села, где совершены злодеяния. Каждый по мере сил должен был сделать все возможное, чтобы выяснить имена предполагаемых убийц.

Мне выпала поездка в Алыбейли.

Гроб с телом убитой стоял на небольшом возвышении, окруженном плотной толпой жителей села. Комсомольцы и школьники выстроились шеренгой. Секретарь партийной ячейки открыл траурный митинг и предоставил слово мне.

— Дорогие товарищи! — начал я. — В вашем селе совершено зверское злодеяние, о котором я думаю с болью в душе, как и каждый из вас. Убитую я знал много лет. Бесправной батрачкой беков Намазовых начала она жизнь: доила коров и выполняла всю черную работу в коровнике бека. Советская власть принесла ей освобождение. Уже после установления Советской власти она окончила курсы ликбеза, научилась читать и писать, стала одной из активисток вашего села и первой записалась в колхоз. За честность и добросовестность односельчане избрали ее председателем ревизионной комиссии, и она твердо стояла на страже общественного достояния. — «Разве выразишь словами всю боль?» — думал я и продолжал: — Дорогие товарищи! Нас не испугают пули вероломного врага. Как бешеные волки, убийцы будут пойманы и уничтожены!.. — Я воспользовался своим выступлением, чтобы рассказать о положении дел в районе. — В ряде мест по указанию сельских советов перепахали земли, которые уже были засеяны зерном, — сказал я. — Знайте, товарищи: такие преступные указания противоречат политике нашей партии и правительства. В некоторых селах вдовам, не имеющим тягловой силы, дают тяжелые, непосильные задания. А в одном селе комсомольцы заставили моллу танцевать лезгинку. В своей антирелигиозной горячке они дошли до осквернения заветов предков — уважения к старшим! Этому будет положен конец. Виновные понесут строгое наказание. Но в некоторых селах, надо честно признаться, сельчане по старинке прикрывают кулаков, защищают их. И на это мы не будем закрывать глаза. И к защитникам наших врагов, и к самим врагам мы будем беспощадны!

Когда тело убитой опускали в землю, ко мне наклонился следователь ГПУ, приехавший в село на часа два раньше меня, и тихо сказал:

— Зять и свояк убитой намекают на то, что это дело рук председателя колхоза.

— А что говорят односельчане?

— Поговаривают, что в этом замешай ее дальний родственник Алиаббас: мол, спорили из-за золота.

— Но ведь она очень бедна! Какое золото?

— Будто бы, когда она служила в бекском доме, там пропало золотое ожерелье ханум…

— Если вы будете слушать подобную чепуху, вряд ли обнаружите настоящего убийцу! Пока его не найдете, в Агдам не возвращайтесь!

* * *

Только вечером я вернулся в райком. Там уже ждали меня Нури Джамильзаде и Кюран Балаев: первый вернулся из Гангерли, а второй — из Геоктепе. Мы обменялись новостями. Никто не мог сообщить ничего утешительного. Зато поступили сведения от следователя, занимавшегося делом об убийстве в Гусейнбейли. По предположениям следователя, убийство было делом рук разбойника Асадуллы.

Что греха таить: не ко времени, но я улыбнулся.

— Асадулла разбойничал в двадцать первом и двадцать втором году. Если мне не изменяет память, его арестовали и расстреляли, — сказал я. — Как можно приписывать преступления, совершенные сегодня, давно несуществующему человеку? Кое-кому, очевидно, выгодна эта версия, чтобы увести следствие по ложному пути, запутать разбирательство. И странно, что опытный следователь клюнул на эту удочку…

Нури промолчал, а Балаев что-то пробормотал в защиту следователя.

Нури и Балаев ушли, а я позвонил в Баку. Меня соединили с Мадатом Кесеменским, и я рассказал о печальных делах, которые его ожидают по приезде. Кесеменский долго молчал, не перебивая меня, будто отключили его; а потом проговорил, огорошив меня:

— Может быть, я вообще не вернусь.

— Как так?! — удивился я.

— Всякое случиться может!.. Вообрази, что ты секретарь райкома, и действуй соответственно. В других районах такая же ситуация. Мобилизуй все силы на розыски убийц! Да, кстати, к нам направляют на работу пять человек из числа двадцатипятитысячников. Большинство из них, а может и все, станут председателями колхозов. Ты поручи начальнику коммунхоза приготовить им жилье.

— А как там Чеперли? — поинтересовался я.

— Ты его так опозорил, что ему долго не оправиться… Не скоро, я думаю, вы будете его лицезреть.

Не могу сказать, чтобы меня огорчило известие, что Чеперли пока не собирается возвращаться.

Закончив телефонный разговор, я зашел в редакцию газеты, чтобы просмотреть передовую статью, посвященную последним трагическим событиям в районе. Вторая полоса газеты называлась: «Никакой пощады кулакам и их прихвостням!» Сразу под названием была помещена карикатура на Чеперли, которого художник изобразил в виде наседки, прячущей под крыльями своих цыплят. Надпись под карикатурой гласила: «Кулаки под крылышками своих покровителей».

С кем бы я ни встречался в последующие дни, каждый предупреждал меня, что я играю с огнем. А один напомнил старую поговорку:

— В присутствии плешивого не говорят о лысом!

Даже на уроках в партшколе и в педагогическом техникуме шел разговор о газетных публикациях. На лекциях я подчеркивал, что печать призвана заострять внимание читателей на классовой борьбе, которая становится с каждым днем все острее.

— Старый мир расшатан до основания, и возврата к прошлому не будет!

* * *

На очередном бюро райкома партии основной пункт повестки дня — расследование недавних убийств. Пока ни один убийца не был найден. Строились различные догадки, высказывались предположения, но результатов не было. Бюро постановило обязать следственные органы и прокуратуру поскорее добиться эффективного расследования.

Когда перешли к организационным вопросам, я предложил назначить Ходжаталиева заведующим отделом социального обеспечения.

К удивлению, накинулась на это мое предложение Кяхраба Джаваирли.

— Только что человека назначили заведующим пунктом приемки хлопка, не успел он освоиться, как его переводят снова в Агдам. Когда будет положен конец преследованиям честных людей?

Ее поправили, что «преследование» — не то слово.

— Пусть! — сказала она. — Но так играть кадрами нельзя!

Я заверил Кяхрабу-ханум, что Ходжаталиева вовсе не преследуют, наоборот: идут навстречу его пожеланию не покидать Агдама!

Но она не сдавалась:

— Боевого товарища, бакинского рабочего сплавляют в архив, в музей!..

Я перебил разбушевавшуюся Кяхрабу:

— Не занимайтесь демагогией, Джаваирли! Социальное обеспечение — один из фундаментов экономической основы Советской власти! Рекомендуя Ходжаталиева на эту работу, мы оказываем ему доверие. Если вам так уж нравится дискутировать, спросите у самого Ходжаталиева, доволен ли он новым назначением или нет!

Все члены бюро единогласно проголосовали за мое предложение, даже Кяхраба-ханум, поколебавшись, все же в последний момент подняла руку.

Бюро закончилось, все разошлись, в комнате задержался Нури. Но поговорить нам не удалось: принесли телеграмму от Керима, в которой он сообщал, что завтра приезжает поездом в Евлах и ждет машину из райкома. Я, разумеется, обрадовался его приезду, но не мог догадаться, с чем он связан. И Нури ничего не приходило на ум. Уже было поздно, и Нури ушел. А я остался в своем кресле, чтобы в тишине просмотреть центральные газеты, журналы, письма, телеграммы. Надо было подготовить к завтрашнему дню материалы, знать, как ответить на жалобы и просьбы. В своем рабочем блокноте я сделал пометку о том, чтобы завтра в Евлах к приходу поезда была послана машина встретить Керима.

Жизнь в городе затихла. Сонно ворковали голуби на соседней крыше, где-то вдалеке залаяла собака. Гулкие шаги одинокого прохожего отдались эхом в стенах домов. Неслышный ветер едва шевелил листву на деревьях.

Город спал, когда я вышел из здания райкома партии. В соседнем дворе раздалось первое призывное кукареканье петуха, где-то поодаль отозвался другой. Глаза не сразу привыкли к темноте, но дорога была мне хорошо знакома. Холодный ночной воздух ощутимо обвевал голову.

Я вспомнил, что забыл оставить заведующему общим отделом письмо в ЦК, чтобы отправили с утренней почтой, но возвращаться не хотелось.

Между домом, где мы жили, и центром города, где располагался райком, текла река. Совсем неподалеку от моста, соединявшего две части Агдама, когда-то стояли мельницы Кара-бека, куда мы пришли с отцом и матерью в поисках работы, где отец познакомился с Алимардан-беком из Эйвазханбейли, и мы нанялись к нему в батраки, кажется, тысячу лет назад… Мысли мои, как всегда, унесли меня в далекое прошлое.

Я вступил на мост, и каблуки моих ботинок звонко застучали по деревянному настилу. Какой-то шорох привлек мое внимание, я мгновенно обернулся и сжался, как для прыжка. В кустах у реки мелькнул силуэт, яркая вспышка осветила кромку берега. Я метнулся вниз и прильнул к доскам настила. Ночную тишину прорезали три громких выстрела, один за другим. Я услышал шуршание башмаков по гравию. Покушавшийся — он был один — удалялся вдоль берега реки. По-видимому, он был уверен, что я убит. А я остался в живых только потому, что почти одновременно с первым выстрелом упал и пуля задела меня на излете, вскользь.

Рукав быстро набухал кровью, хотя особой боли я не чувствовал; лишь сильное жжение в правом предплечье говорило, что пуля прошла именно там. Убийца решил, что все три выстрела достигли цели. «Как я разочарую его завтра, когда он увидит меня живым!» — подумал я.

Я осторожно поднялся и, придерживая здоровой рукой пострадавшую, медленно побрел домой. У меня мелькнула мысль вернуться в райком и вызвать туда профессора, но я понимал, как будет волноваться Кеклик, которая, как всегда, не спит, ожидая меня. Лучше прийти в окровавленной одежде, но на своих ногах, чем звонком предупреждать о ранении. И в больницу идти не имело смысла: нельзя подвергать Мансура Рустамзаде опасности ночного хождения по городу, в котором скрывается убийца.

В первый момент Кеклик испугалась, побледнела, но быстро взяла себя в руки и кинулась за теплой водой, чистыми тряпками и йодом. Стащила с меня пиджак, разорвала рубашку, прилипшую к ране, и охнула.

Я, как мог, успокоил ее, сказав, что не чувствую никакой боли.

— Позвони Нури, может, пришлют из больницы фельдшера или дежурного врача?

Через несколько минут у дома затормозила машина, приехали Нури, следователь, начальник милиции и Мансур, которого они захватили с собой.

— Профессор, я не хотел вас беспокоить… — извинился я.

— Опять мне придется тебя лечить, — улыбнулся он. — Никак не можешь без меня обойтись! И опять руку. Но, к счастью, ничего страшного. Задеты мягкие ткани, через пару недель забудешь, где у тебя болело.

— Жаль, что накануне приезда Керима! — посетовал я.

— Ты родился под счастливой звездой! А Керим и в таком виде узнает тебя.

Когда перевязка была готова, приехал Балаев.

— Классовый враг не дремлет, — криво усмехнулся он.

Когда все разошлись, Кеклик помогла мне улечься поудобнее, и я мгновенно уснул. Ильгар спал, не ведая, что творится на свете.

Рано утром меня разбудил звонок. Бадал Сеидов требовал меня к телефону, а Кеклик не хотела беспокоить меня. Но Сеидов настоял, утверждая, что у него для меня важное и срочное сообщение.

И действительно, сообщение секретаря районного комитета комсомола было чрезвычайно важным: нашли убийцу секретаря комсомольской ячейки из села Гусейнбейли. Он был пойман комсомольцами. Я поблагодарил Бадала, но не сказал ему, что ранен.

Не успел положить трубку, как снова раздался звонок. На этот раз профессор беспокоился о моем самочувствии. Я сказал, что все в порядке.

И снова тяжелый, беспокойный сон взял меня в плен.

МАСКА СОРВАНА

Оказалось, что Керим был из числа тех двадцатипятитысячников, которых послали работать на село. Он получил назначение в колхоз «Инглаб» («Революция») председателем. Четверо других, прибывших с Керимом, имели при себе назначения в другие колхозы. Их уже ждали с нетерпением на местах.

И Кериму, к сожалению, пришлось прервать учебу. Не помогла ему и многодетная семья. Как видно, у партии каждый преданный человек на учете.

Посовещавшись, мы решили, что до моего выздоровления Керим останется в Агдаме. Пока он был без семьи, мы с Кеклик уговорили его остановиться у нас.

Кеклик советовала мне сделать все, чтобы Керим остался на работе в райкоме партии, тогда бы она могла часто видеться с Мюлькджахан и ей не было бы так одиноко в городе.

Я тоже был не прочь: в Кериме я уверен, как в себе самом. Но партия крепила ряды председателей колхозов, так что Керима оставить в районном центре не удастся.

Позвонил Мадат Кесеменский из Баку и, узнав, что на меня совершено покушение, немедленно выехал в Агдам.

В первый же день у него в кабинете было созвано совещание всех ответственных работников райкома.

— Обстановка крайне обострилась. Там, где безнаказанно стреляют в заведующего отделом пропаганды и агитации и в течение двух недель органы милиции не могут обнаружить преступника, работать невозможно! — сказал Кесеменский.

Он решил сам провести выборы председателей, которых прислали из Баку. Первым было намечено утверждение Керима.

В колхозе «Инглаб» Мадат Кесеменский представил Керима и кратко, но ярко говорил о нем. Колхозники проголосовали за нового председателя. Ему выделили жилье, чтобы смог перевезти семью.

Когда Мюлькджахан с детьми приехала в Агдам, я уже снял повязку.

Однажды Мадат Кесеменский вызвал меня к себе:

— Кто такой Гасан-бек Эйвазханбейли, что ты так заинтересован в его судьбе?

Я объяснил.

— А Бике-ханум Эйвазханбейли, которую ты освободил от разнарядки по хлопку? Это что, тоже входит в твои обязанности?

— Она вдова родного брата Гасан-бека, но дело не в этом. У вдовы Саттар-бека нет даже клочка земли и тягловой силы, чтобы заниматься посадками хлопчатника.

— Какое тебе до этого дело?

Я рассказал, как Бике-ханум приходила в райком с жалобой на Юниса Фархадова, который в отместку за то, что она отказала ему в женитьбе на дочери, включил ее в разнарядку.

— А что за история с ковром?

Я объяснил секретарю, что Бике-ханум опознала свой ковер, но Кюран Балаев утверждает, что реквизировал его при аресте Гасан-бека в Геоктепе. Для того чтобы снова не возникли недоразумения с ковром, который числился в инвентарном списке хозяйства райкома, я велел переслать его в Баку, в музей народного творчества.

— Понимаешь, Будаг, слишком много у тебя за последнее время выявилось знакомств с чуждыми нам элементами. И кое-кто усматривает в этом определенную линию. Ты утверждаешь, что Гасан-бек — революционер и подпольщик, который помог твоему отцу в годы мусавата спрятаться от властей, а органы осудили его за контрреволюционную деятельность! Ты защищаешь бедную вдову, а факты говорят о том, что бекская жена не выполняет распоряжений земотдела. И так далее. Сейчас ты ведешь борьбу с председателем нашего райисполкома. В том, что ты критиковал его за перегибы, что он заставил крестьян перепахивать земли, засеянные зерном, я с тобой согласен. Но ты ведь на этом не успокоился! Ты поместил в районной газете карикатуру на него, не удовлетворившись статьей в газете «Коммунист», выставил его на посмешище! Добиваешься возбуждения против него судебного дела. Не слишком ли ты усердствуешь в этом вопросе? Ведь это можно расценить как дискредитацию Советской власти, которую он представляет!

— Председатель нашего райисполкома не олицетворяет собою Советскую власть!

— Говори яснее!

— Сначала надо выяснить, кто у нас в районе председатель райисполкома!

— Как кто? Салим Чеперли!

— А может быть, Ясин-бек Гюрзали?

— Кто этот человек?

— Тот, кто называет себя Салимом Чеперли!

— Откуда тебе это известно?

Я встал, подошел к двери и закрыл ее на ключ, а потом выложил Кесеменскому все, что знал, подробно невразумительно. В конце я высказал некоторые предположения о связи тех событий, которые происходят за последнее время в районе, с деятельностью человека, который по неизвестным нам причинам изменил свое имя и прикрывается партийным билетом, добытым непонятно, каким путем. «В то самое время, когда мы агитируем крестьян вступать в колхозы, Чеперли проводит на селе такую политику, которая озлобляет крестьян против Советской власти!..» — говорил я.

По мере моего рассказа лицо секретаря райкома мрачнело.

— У меня нет оснований не верить тебе, Деде-киши оглы. Но ты должен понять, что необходимы убедительные доказательства и свидетельства людей, знавших Ясин-бека Гюрзали в прошлом. Если таковых не будет, то ты окажешься в роли клеветника. Учти, что Чеперли написал жалобу на тебя с приведением тех фактов, о которых я тебе говорил в начале нашей беседы, в ЦК АКП(б), а также в Закавказский краевой комитет.

— Что ж, я проверки не боюсь, а свои слова докажу. Есть люди, которые отлично знали его раньше. Я думаю, они подтвердят мои слова.

— В Центральном Комитете есть решение послать сюда проверочную комиссию.

— Я буду рад, если комиссия немедленно начнет проверку. Но откровенно говоря, я удивлен наглостью и бесстрашием этого человека.

— Будаг! Уж не переоцениваешь ли ты свои силы? А вдруг тебе не удастся собрать необходимые свидетельства и доказательства?

— Тогда исключайте меня из партии!

* * *

Неожиданно к нам нагрянул мой старый знакомый. Отец Керима, колодезник Теймур-киши, после длительной разлуки решил навестить родного сына и повидать внуков. Он не рискнул сразу отправиться к сыну, потому что чувствовал свою вину перед ним за долгое молчание, и попросил кого-нибудь из нас помирить его с сыном. Кеклик с радостью взялась за это.

Мы наняли фаэтон и втроем поехали к Кериму. Я держал на руках Ильгара.

Мюлькджахан приняла свекра холодно. Керим поцеловал отцу руки, а Теймур-киши — глаза сына и внуков. Чувствовалось, что он готов расплакаться. То одного внука, то другого брал на руки и дарил им подарки, которые привез с собой.

Теймур-киши до сих пор не бросил свою профессию, и работы у него всегда хватало. Он был по-прежнему моложавым и подвижным. От новой жены у него уже четверо детей.

— Силу вороного коня не так легко истощить, — пошутил он.

Но Мюлькджахан его шутка не понравилась. Она вместе с моей Кеклик удалилась на кухню, чтобы не мешать мужскому разговору.

Мы вспоминали прошлые годы, и я как бы невзначай спросил Теймура-киши, не помнит ли он Ясин-бека Гюрзали?

— Почему ты с этим вопросом обращаешься ко мне? Спросил бы лучше Бахшали, ведь он был в доме Вели-бека своим человеком и знал там каждую собаку.

— Придется — спрошу.

— В Гиндархе был сотник Черкез, — начал Теймур-киши издалека. — Ты знал его?

— Нет.

— У Гюрзали-бека от временного брака был сын. А сотник Черкез женился на женщине, которая до того состояла во временном браке с Гюрзали-беком. Поэтому сын Черкеза Авез и Ясин-бек — сводные братья. Он и сейчас в Гиндархе живет. Авез Шахмаров, точно.

— Так зовут счетовода нашего колхоза, — сказал вдруг Керим. — Не он ли это?

Хоть я и не собирался раскрывать, почему интересуюсь Ясин-беком, но пришлось рассказать Кериму все, что я узнал за последнее время.

— Да, брат, попал ты в мясорубку.

— Надо утроить бдительность.

— Между прочим, этот счетовод — коварный тип, я сразу уловил!

— Не спускай с него глаз!

— А если мне попросить оружие в милиции? — в раздумье проговорил Керим.

— Что бы тебе хотелось: ружье или пистолет? — спросил я.

— Что дадут.

— Надо поговорить с секретарем, я тоже думаю, что тебе надо иметь при себе оружие… Кстати, а на чем ты ездишь в Агдам?

— Чаще всего добираюсь пешком.

— Обзаведись конем или договорись, чтобы выделили колхозу бричку.

— Ты знаешь, Будаг, у меня еще одна просьба. Наш колхоз объединил в единое целое четыре деревни. Раньше жители всех сел брали воду из девяти колодцев, но осталось только три действующих, остальные засорены, завалены камнями. Если бы мне разрешили, я бы пригласил сюда на работу моего отца, благо сейчас можно с ним договориться.

— Послушай меня, Керим. Напиши в райком официальное заявление и укажи, что твой отец колодезник.

— А разве недостаточно, что об этом знаешь ты? — удивился Керим.

— Работа в нашем районе оставила седые волосы на моих висках, поэтому можешь мне верить. Я знаю, что говорю.

— Жизнь многому научила? — улыбнулся Керим.

— И продолжает учить!

Мы долго молчали, а потом Керим с горечью пожаловался:

— Остались мы с тобой без дипломов!

— Еще успеешь получить, — возразил я ему.

— Боюсь, что ни я, ни ты уже не вернемся на учебу…

* * *

Жизнь продолжалась, но район лихорадило. Кулаки и их подпевалы вели активную агитацию против колхозов, распуская клеветнические слухи о будущем тех, кто вступит в коллективное хозяйство. Кулацким элементам удавалось замаскироваться под сторонников Советской власти. Это давало им возможность проникать в советские учреждения. Так в Бойахмедлинском сельсовете председателем стал бывший кулак, который освобождал от обложений своего брата-кулака. Его сняли и отдали под суд, а через несколько дней новый председатель сельсовета, из числа тех двадцатипятитысячников, которые приехали нам в помощь из Баку, был зверски убит приспешниками бывшего председателя сельсовета. На этот раз убийце не удалось скрыться. Им оказался сын кулака, которого прикрывал бывший председатель.

Несмотря на угрозы и запугивания, середняки все больше склонялись на сторону Советской власти и вступали в колхозы.

Новые убийства всколыхнули район. Преступники как в воду канули и на этот раз.

Повсеместно начались поджоги. Во вновь созданных машинно-тракторных станциях неизвестные выводили из строя трактора. Они засыпали в баки с горючим сахарный песок, и машины внезапно останавливались: обгоревший сахар забивал двигатели.

В райком приходили информационные сводки с мест, говорящие о том, что подобные вещи происходят и в других районах республики.

Классовый враг поднял голову не только на селе. И в городах, на крупных промышленных предприятиях, строительных объектах внезапно возникали пожары, гремели взрывы, выходили из строя станки.

О происках буржуазных элементов говорили информационные сводки, приходящие из Баку.

Газеты (бакинские, тифлисские и московские) пестрели заголовками: «Враг поднимает голову», «Никакой пощады врагу!», «Убийцам — расстрел!». Гневные отклики вызвало разоблачение контрреволюционной деятельности «Промпартии».

В Агдаме собрали митинг, на который вызвали представителей всех сел — председателей сельсоветов и колхозов, секретарей партийных и комсомольских ячеек. Народ собрался на площади перед городской гостиницей «Имдад» («Содействие»). Ораторам предстояло выступать с балкона. Ждали председателя Закавказского Совнаркома Газанфара Мусабекова: утром он выехал из Барды. Всех беспокоило, почему он запаздывает. Секретарь райкома Мадат Кесеменский уже трижды звонил в Барду, и ему неизменно отвечали: «Полчаса назад товарищ Мусабеков выехал к вам с инструктором Заккрайкома».

Но вот наконец гости появились, и Мадат Кесеменский открыл митинг.

От имени председателей колхозов выступил Керим, из председателей сельских Советов для выступления избрали Бахшали, от местной интеллигенции — меня. В заключение с большой речью обратился к собравшимся Газанфар Мусабеков.

Мне довелось слышать многих ораторов, но еще никогда я не был так восхищен речью, в которой столько искренности и сердечности. Председатель Закавказского Совнаркома говорил так понятно, интересно о самых наболевших вопросах, что люди его слушали, боясь пропустить хоть слово. Его выступление длилось около часа и касалось положения дел в Азербайджане, стране и во всем мире.

Он говорил о том, что Советская власть выдвинула в состав руководящих работников бывших батраков и рабочих, упомянув при этом меня и Керима, поэтому она тесно связана с широкими народными массами, и никакая сила извне не может ее одолеть и разрушить изнутри.

Мусабеков приводил факты саботажа на предприятиях, убийств из-за угла активистов, преданных социализму партийцев, комсомольцев, передовых женщин, учителей школ, говорил о поджогах, порче дорогостоящей техники, крушениях на железной дороге. И что за всем этим видится вражья рука.

После митинга Газанфар Мусабеков обменялся рукопожатиями со всеми ответственными работниками райкома и районными активистами. А с Бахшали даже перекинулся парой фраз (очевидно, они были раньше знакомы), поинтересовался его здоровьем.

Прощаясь с Мадатом Кесеменский, Мусабеков поручил ему особым вниманием окружить старых коммунистов, заботиться о них.

Митинг давно закончился, а народ с площади не расходился.

* * *

Закрытое заседание бюро длилось долго. Обсуждалось заявление Чеперли в Закавказский крайком. Специально приехал инструктор Заккрайкома. Он и открыл заседание, предложив, чтобы сначала выступил Чеперли, а потом я.

— И тогда, — сказал он, — послушаем членов бюро и их предложения.

После митинга, на котором мы выступали, я пригласил Бахшали зайти к нам. Керим, как всегда, остановился у нас, поэтому для него особого приглашения не требовалось.

Бахшали обрадовался моему приглашению — после ссоры в доме Багбани мы с ним не виделись.

Когда мы сидели за столом, я заговорил о том, что меня волновало в эти дни больше всего:

— Дядя Бахшали, ты хорошо помнишь Ясин-бека, сына Гюрзали-бека из Гиндарха?

Он внимательно взглянул на меня:

— Того, кто сватался к родственнице Вели-бека?

— Того самого.

— А что это ты вдруг вспомнил о нем?

— Ты сам знаешь, дядя Бахшали.

Бахшали отвел взгляд. Кеклик с Ильгаром затихли в соседней комнате, Керим еще не пришел. Я решил не торопить Бахшали, терпеливо ждал.

— Ты храбрый, сильный человек, Будаг, я уже не такой, годы дают знать… В мое время следует думать: прежде чем войти, как выйти.

— Знаешь, дядя Бахшали, как говорят у нас в народе: одни живут для того, чтобы есть, а другие едят для того, чтобы жить! Нельзя быть для всех хорошим! И нет такой вещи, которая была бы хороша для всех!

— Тебе легко рассуждать, Будаг, — грустно сказал он, — а я хочу умереть в собственной постели от старости.

— Как тебе не совестно, дядя Бахшали! Все не можешь забыть щедрот Вели-бека? Не можешь забыть хлеб из его рук? Но ведь ты за этот хлеб работал не покладая рук!

— И вовсе не поэтому. Огонь нельзя потушить огнем, Будаг!

— По-твоему, надо поручить базар вору и смотреть, что из этого выйдет?!

Он молчал, опустив голову.

— Дядя Бахшали! Вспомни моего отца, который всегда бросался в бой за справедливость! Если бы не ты и не Гасан-бек, он бы ушел из жизни на два года раньше!

— А где теперь Гасан-бек, ты знаешь?

— Конечно, знаю и не могу себе простить, что пока никак ему не помог! Но придет время, и я доберусь до тех, кому он мешал!

— А знаешь ли ты, почему арестовали Гасан-бека?

— Скажи, дядя Бахшали, если можешь!

— Он первым узнал Ясин-бека, когда тот появился в наших краях под именем Чеперли. Но он ничего не мог доказать, зато его обвинили в национализме и связи с мусаватом. И тогда же намекнули всем, кто мог узнать Ясин-бека, что им грозит расправа.

— И ты молчишь? Знаешь и молчишь?! Я всегда считал тебя честным человеком, дядя Бахшали…

Он молчал.

— Если эти твои слова — правда и если ты относишься ко мне как к сыну, то знай: через некоторое время тебе придется доказать это. Чеперли написал на меня жалобу, и если я не докажу, кто он такой, то из-за твоей трусости меня выгонят из партии!

— Хорошо, сынок, когда надо будет, я скажу всю правду.

— И о Гасан-беке тоже!

Когда в тот вечер пришел Керим, Бахшали уже не было. Я передал Кериму подробно свой разговор с Бахшали и попросил побыстрее выяснить все о колхозном счетоводе Авезе — сводном брате Ясин-бека.

* * *

— Мы слушаем вас, товарищ Чеперли! — обратился инструктор Заккрайкома к председателю райисполкома, который приехал в Агдам перед самым началом заседания бюро райкома.

— Меня зовут Салим Чеперли. Фамилию Чеперли я взял по названию деревни, из которой родом моя мать. Жил в селе и учился в моллахане.

Чеперли, наверно, заранее отрепетировал свою речь: говорил гладко, словно по написанному читал. Свое выступление он построил так, чтобы поменьше говорить о себе, а весь удар сосредоточить на моих промахах и недочетах. Он четко перечислил все то, что мне когда-то поставил в укор Мадат Кесеменский в том памятном разговоре (о моих связях с бывшими беками).

— Я прошу, чтобы члены бюро оградили меня от клеветнических наскоков Будага Деде-киши оглы, который, используя служебное положение, оскорбляет и унижает достоинство председателя райисполкома, — закончил он свое выступление.

Потом слово предоставили мне. Я начал так:

— Выступавший до меня сообщил членам бюро в присутствии инструктора Заккрайкома, что он учился в деревенской моллахане. Прошу его прочесть хотя бы одну суру из Корана.

— Здесь заседание бюро, а не мечеть, где выдают удостоверение моллы, — бросил со злостью Чеперли.

— Это мелочь, Чеперли, не цепляйся к словам, а лучше побыстрей читай какую-нибудь суру Корана, — посоветовал инструктор крайкома.

— С тех пор прошло много лет, я не помню, что вчера говорил, а Коран забыл и подавно!

— Я тоже учился в моллахане, но суры Корана помню, если даже меня разбудить ночью! — продолжил я. — А теперь пусть выступавший до меня скажет, когда и где вступил в партию и кто давал ему рекомендации?

Чеперли недоуменно взглянул на инструктора, но тот не сказал ни слова в его поддержку. Бросив на меня злобный взгляд, Чеперли всем своим видом демонстрировал, что вспоминает. Но я-то знал, что вспомнить ему нечего.

— В партию я вступил в подполье, когда служил в мусаватской армии. Имен рекомендовавших меня людей с ходу назвать не могу, надо вспомнить… По-моему, кого-то из них убили в Гяндже, — промямлил он.

— Я думаю, товарищи коммунисты, что каждый из вас помнит тех людей, которые ручались за него перед нашей партией!.. А теперь я хочу спросить у выступавшего до меня, знакомо ли ему имя Ясин-бека Гюрзали? И когда он решил сменить это имя на имя Салима Чеперли? И какова причина этой перемены?

В зале поднялся шум. Члены бюро недоуменно пожимали плечами; другие, наклонившись к уху соседа, что-то горячо доказывали. Нури подмигнул мне, что не укрылось от глаз инструктора Заккрайкома. Он поднял руку, призывая присутствующих к тишине.

— Товарищ Чеперли, — сказал Мадат Кесеменский спокойным тоном, — вы слышали вопросы Будага Деде-киши оглы? Что вы на это скажете нам?

— Это надо еще доказать! — крикнул Чеперли и обратился к инструктору: — Я бы хотел на пять минут поговорить с вами наедине.

Я разозлился; не ожидая, что ответит инструктор Чеперли, продолжил:

— Приобретя подложным путем партийный билет на имя Салима Чеперли, Ясин-бек Гюрзали сумел, пользуясь доверчивостью наших людей, занять руководящий пост, чтобы мстить за то, что его бекский род уже не может пользоваться привилегиями, которые были у него в старые времена. Но Ясину Гюрзали никогда не спрятать истинное свое лицо, тем более что жизнь оставила на нем свою отметину! Смотрите сами! — Я рассказал о ране, нанесенной Ясин-беку женихом сестры Вели-бека, и о шраме, который навсегда украсил его лоб.

— Ложь! Клевета! Нет доказательств! — выкрикнул Чеперли.

Инструктор Заккрайкома перевел взгляд с Чеперли на меня.

— Доказательства? Пожалуйста! Пригласите людей, сидящих в моем кабинете, и у вас будут доказательства.

Мадат Кесеменский через стол наклонился к Гиязу Шихбабалы и попросил его пойти в мой кабинет. Через две минуты Гияз вернулся с Бахшали и Теймуром-киши.

— Товарищ инструктор! Можете сами спросить у Бахшали!

Чеперли впился взглядом в лицо Бахшали, но тот стоял опустив голову. И тогда тихим голосом заговорил Теймур-киши. Он рассказал о Черкезе-сотнике и его сыне, у которого есть сводный брат Ясин-бек Гюрзали. И что рожден этот самый Авез женщиной, которая состояла во временном браке (сийгя) с Гюрзали-беком — отцом Ясин-бека.

В зале стоял такой шум, что не слышно было, о чем спрашивал Бахшали инструктор Заккрайкома.

Мадата Кесеменского и инструктора вывело из себя молчание Чеперли.

— В случае, если у вас не будет опровержений этих обвинений, придется проститься с партийным билетом! — сказал Кесеменский.

— Если бы только с ним! — наклонился ко мне Нури.

Был объявлен перерыв. Председателя райисполкома инструктор попросил остаться. Задержал и секретаря. Они вместе с Мадатом Кесеменским о чем-то говорили с Чеперли.

Остальные вышли в коридор. Меня окружили Нури, Гияз, Бадал. Бахшали и Теймур-киши как-то незаметно исчезли.

— Ты так вывалял в грязи Ясин-бека, что не хватит вод Аракса и Куры, чтобы отмыть его! — хлопнул меня по плечу Бадал Сеидов.

— Смотри, как батраки стоят друг за друга! — Гияз был искренне рад моей победе.

— Не радуйся раньше времени, сейчас перейдем к разбору ошибок самого Будага Деде-киши оглы, — подзадорил меня Нури.

Наши шутки, по-видимому, привлекли внимание Кяхрабы-ханум, которая во время бюро сидела примолкнувшая и испуганная. Но никто из нас не захотел продолжить разговор при ней. А тут всех пригласили в зал.

Мадат Кесеменский сказал, глядя в лицо Чеперли:

— Салим Чеперли член Центрального Комитета и Закавказского краевого исполкома. Есть предложение передать его дела в вышестоящие организации, чтобы там были сделаны оргвыводы.

— По-моему, все ясно! — бросил с места Нури Джамильзаде.

— Два часа мы слушали, вопрос очевидный, к чему еще раз возвращаться к нему? — недовольно проговорил Гияз Шихбабалы.

— Вопрос щепетильный, — поднялся инструктор крайкома. — Им надо основательно заняться. Речь идет о человеке, который два года был председателем вашего райисполкома.

Почувствовав, что чаша весов чуть сдвинулась, заговорила Кяхраба:

— А по-моему, не надо смешивать два вопроса: одно дело — Чеперли, а другое — обвинения, выдвинутые против Будага Деде-киши оглы!

Поднялся Нури:

— То, что мы здесь узнали о Чеперли, не может быть опровергнуто, ибо это правда. Если обвинения Будага справедливы, то жалоба Чеперли снимается с повестки дня автоматически.

— Как это — автоматически? А его статья в газете «Коммунист», в которой он опозорил наш район? А заступничество за жену бека? А потворство молле Багбани?

— Осталось только одно! — в тон ей продолжил Нури.

— Что еще, чего я не знаю? — запальчиво спросила Кяхраба.

— Осталось повесить Будага!

— Товарищи, здесь не место для подобных шуток! — сердито оборвал секретарь райкома.

НОВЫЙ СЕКРЕТАРЬ РАЙКОМА

Балаев не принимал участия в заседании бюро, но, очевидно, обо всем уже знал. После отъезда Чеперли и инструктора я его не встречал.

Однажды выйдя в коридор из своего кабинета, я увидел Балаева.

— Вы не зайдете ко мне на минутку? — обратился я к нему.

— Я очень занят, — сухо ответил он. — А в чем дело?

— Хорошо бы выдать председателю колхоза «Инглаб» оружие. Колхоз объединил несколько очень неспокойных сел. Там возможны всякие неприятности.

Балаев всегдашним чуть презрительным тоном ответил:

— Из центра есть указание категорически запретить выдачу оружия штатским лицам.

— Может быть, вы найдете способ обеспечить охрану председателю колхоза, раз в этом есть необходимость?

— Если бы у меня была возможность, я бы не отказал вам, — равнодушно ответил Балаев.

— Может быть, Кериму прийти к вам самому?

— Я сам скажу, когда будет нужно. — И он двинулся по коридору дальше.

А я вернулся в кабинет. Но тут зазвонил телефон. Меня вызывал секретарь райкома.

Он был в кабинете один. Только я сел, как он протянул мне три письма. Я пробежал их глазами: в них говорилось о недостойном поведении работника райкома Кяхрабы Джаваирли, так как она «позорит весь район тем, что все свое время отдает любовным утехам». Все три письма были без подписи.

— Я давно получаю аналогичные письма, — заметил я.

— И что же?

— Все несчастье в том, что это правда! Она бог знает что вытворяет! — И я рассказал Кесеменскому, свидетелем какой сцены был.

— Что посоветуешь, Будаг?

— Рано или поздно ей надо будет уехать отсюда.

Мадат Кесеменский промолчал, а потом все-таки сказал:

— Я бы не советовал тебе принимать такие скоропалительные решения… Это я в принципе, а не только по данному случаю.

Я хотел возразить, но он прервал меня:

— У Кяхрабы Джаваирли здесь семья: муж, дочка ходит в школу. Чтобы попросить людей уехать, нужны веские основания. А что мы выиграем? Ничего! А проиграем что? Теряем человека со средним образованием, характер которого уже успели изучить за это время… Если ее припугнуть, я думаю, она образумится.

— Что же получается?! Председателя райисполкома трогать нельзя — он может быть судим только высшими инстанциями. Избавиться от вертихвостки, которая ведет себя неподобающим образом, тоже нельзя! На каждый мой довод у вас тысяча ответов… Остается одно.

— Что же?

— Самому подать заявление об уходе.

— Ну вот, снова крайность!.. Если бы к твоей принципиальности немножко выдержки, тогда бы быть тебе секретарем райкома!

— Я мечтаю о другом.

— О чем же, если не секрет?

— Учиться! Знаний — вот чего мне не хватает!

— И кем хочешь стать после учебы?

— Красным профессором. И еще — писать книги.

— Все это прекрасные мечты, но должен тебе сказать, что партийная работа — самая святая работа!

По его тону я почувствовал, что он расположен к долгому разговору. Он велел принести чай. Принесли два стакана. Он отпил несколько глотков и доверительным тоном заговорил со мной:

— Ты не спеши, не спеши! Примут меры против того, кто называл себя Чеперли, и с Кяхрабой уладится, не вечно же ей быть такой! Возьмется за ум. Хотел с тобой посоветоваться… Кого бы ты рекомендовал в заведующие орготделом?

— Бадала Сеидова, комсомольского секретаря.

— Что ж, дельная кандидатура, но только нет пока ему замены. Слишком много неожиданностей за последнее время: свободно место начальника районного ГПУ, председателя райисполкома, заведующего орготделом. Хорошо хоть, Нури Джамильзаде на своем месте оказался в прокуратуре.

— Кого-нибудь из двадцатипятитысячников надо взять на работу в райком партии и комсомола. Например, Керима!

— Кстати, о Кериме. Ко мне поступил материал, что он зря разбазаривает колхозные деньги, устроил отца колодезником.

Я вступился за Керима и сказал, что знаю его с детства, а колодезника он взял с разрешения хозяйственного отдела исполкома. Ну что с того, что это его отец? Он славится по всему Карабаху как лучший колодезник!

— Разбираться в этом вопросе уже не мне, — улыбнулся Мадат.

— А кому же?

— Новому секретарю райкома! А я завтра вечером отсюда уезжаю, Будаг, поэтому позвал тебя, чтобы дать несколько советов.

Я был ошарашен новостью, которую он только что сообщил мне.

— Как же так? Завтра уже вас здесь не будет?!

Кесеменского растрогало мое искреннее огорчение.

— Я и не знал, что ты так будешь переживать мой отъезд. Ты извини меня, если что между нами было не так.

— Ну что вы, я вам благодарен за те уроки тактики, которые вы мне преподали. — Не знаю отчего, но на моих глазах выступили слезы.

— А где вы будете работать?

— Инструктором крайкома.

— Значит, часто будем видеться. Я рад.

— Я тоже. И будем поддерживать связь.

— У меня к вам просьба.

— Какая?

— Помиритесь с Нури!

— Обещаю.

— И не забудьте вступиться перед новым секретарем за Керима, вас он лучше послушает!

— Хорошо, все сделаю.

Мы уже прощались, когда услышали, как во двор райкома въехала машина и загудела.

— Наверно, товарищ Аббасзаде приехал!

— А кто это?

— Новый секретарь райкома.

— Да, — почему-то снова вспомнил я, — жаль, что до сих пор к нам не назначен новый начальник ГПУ.

— Об этом пусть болит голова у нового секретаря райкома, — улыбнулся Кесеменский. — Пойди встреть и проводи его в кабинет.

Я вышел к машине и поздоровался с Аббасзаде. Услышав мою фамилию, он усмехнулся:

— Тот самый Будаг Деде-киши оглы, который выгнал всех беков из Курдистана?

Я понял, что в Лачине меня вспоминают и поныне.

* * *

Новый секретарь райкома был членом партии с семнадцатого года. Он совершенно свободно говорил по-азербайджански, но в произношении слышался лезгинский акцент. Ему было за пятьдесят, но жил он один (я так и не узнал, была ли у него семья).

В первый же день, еще при Мадате Кесеменском, он собрал работников райкома, чтобы познакомиться. Мы пришли, и он предупредил, чтобы мы работали, как и прежде, и не волновались: никаких резких перемен не намечается.

— Плохо, когда новый начальник выдумывает недостатки, чтобы показать, что он умнее и опытнее предшественника, — сказал он. — Одних снимает, других перемещает. Спокойствие в работе, деловитость и целесообразность поступков должны отличать партийного работника.

Это была и моя точка зрения. Аббасзаде мне определенно нравился. И я, как видно, пришелся ему по душе. Просматривая газеты и встречая мои материалы, он неизменно нахваливал меня:

— Когда в райкоме есть человек, способный высветить важнейшие проблемы, тогда партийная организация обладает сильным оружием в борьбе за новые дела, ясно видит перспективы.

Однако вскоре у нас произошло с ним первое столкновение.

Из Центрального Комитета поступили материалы на Керима. Кто-то не удовлетворился тем, что послал анонимные письма в райком, и решил действовать через наши головы. Аббасзаде выехал в колхоз «Инглаб», чтобы на месте, познакомиться с обстоятельствами дела, и появился в правлении колхоза в тот момент, когда Керим отсутствовал. Дело в том, что председатель колхоза ездил на эйлаги с проверкой, вернулся усталым и прилег часа на два поспать. В этот момент и приехал Аббасзаде. Счетовод сказал, что Керим, как обычно, в это время отдыхает.

Новый секретарь райкома пришел в ярость и, вместо того чтобы немедленно вызвать председателя и поговорить с ним, начал в отсутствие Керима просматривать колхозные ведомости, составленные так, что факты, указанные в анонимных письмах, казалось бы, подтверждались. Откуда было знать новому секретарю, что счетоводом в колхозе был сводный брат Ясин-бека Гюрзали и что он мстит Теймуру-киши и Кериму за то, что старый колодезник свидетельствовал против Чеперли? У Аббасзаде создалось впечатление, что Керим совместно со своим отцом действительно грабят колхозную казну.

Вернувшись в райком, Аббасзаде передал документы, поступившие из ЦК, и результаты своей проверки председателю ревизионной комиссии райкома Джумшудли и приказал, чтобы комиссия вынесла в трехдневный срок решение и наказала виновных.

Джумшудли заявил секретарю, что проверить финансовую кухню колхоза в течение трех дней невозможно.

— Ревизионная комиссия должна строго следить за сохранностью государственного и колхозного имущества! — в запальчивости накричал раздраженный Аббасзаде на председателя ревизионной комиссии. — А вы, оттягивая разбирательство, тем самым объективно потворствуете разбазариванию колхозной кассы! Как бы вас самого за это не привлекли к ответственности!

— Нечего мне угрожать! — оскорбился Джумшудли.

— Контрольные органы должны выполнять указания райкома! — гневался Аббасзаде, уже не слыша того, что ему отвечает председатель ревизионной комиссии.

А тот пытался втолковать секретарю райкома, что председатель колхоза заранее поставил в известность и райком и исполком о том, что берет на работу своего отца, тем более что лучшего колодезника все равно не сыскать.

— Я всегда выполнял задания партии! И я не могу не сказать, что не вижу оснований для обвинений двадцатипятитысячника, который в числе других послан к нам для укрепления колхоза. У него есть официальное разрешение на то, чтобы отец начал чистить колодцы в селах, принадлежащих колхозу «Инглаб».

— Ну вот, и запасся нужной бумагой!

Возмущенный Джумшудли, не сдержавшись, повернулся спиной к секретарю и вышел из кабинета.

Но Аббасзаде не успокоился. На следующий день было созвано экстренное заседание бюро, на котором Аббасзаде обрушился на Джумшудли:

— Хищение социалистической собственности такое же преступление, как и кулацкое, выступление против колхозного строя. Мы должны быть беспощадными к тем, кто запускает руку в колхозный карман!

— Я с вами согласен, товарищ Аббасзаде, — спокойно сказал Джумшудли.

— Так что ж вы спорите с пеной у рта со мной?

— Я не спорю, а ищу истину.

Аббасзаде повернулся к Нури Джамильзаде:

— Товарищ прокурор, пока товарищ Джумшудли ищет истину, дайте санкцию на арест Керима, и не позже завтрашнего дня!

— Какие на то основания у вас, товарищ секретарь?

— Мое распоряжение, надеюсь, может явиться для вас основанием? Или вы имеете особое мнение?

— К сожалению, товарищ Аббасзаде, самое разумное в этой ситуации прислушаться к здравому предложению Джумшудли. Если уж всерьез заниматься делами колхоза «Инглаб», то не обойтись без приглашения экспертов для тщательной проверки финансовых дел колхоза.

— Удивляюсь я вам! Вы будто сговорились!.. В таких вопросах промедление преступно! Директивы партии и правительства требуют самого срочного рассмотрения подобных дел!

— Совершенно верно, — подтвердил Нури и повторил: — Рассмотрения! А вам, по-моему, подсунули к тому же ложные данные…

— Я все видел своими глазами!

Спор нарастал с такой силой, что только примирение сторон могло дать какой-нибудь выход из создавшегося положения.

— Товарищи, — вмешался я, — все дело в том, что и в предложениях товарища Аббасзаде, и в словах прокурора и председателя ревизионной комиссии содержатся разумные конкретные советы. Давайте объединим наши усилия, чтобы в кратчайшие сроки выполнить важное для всех задание: установить, в чем вина двадцатипятитысячника Керима и в чьих интересах запятнать его честное имя…

Секретарь райкома прервал меня:

— Нельзя ли конкретнее?

— Предлагаю создать авторитетную комиссию, которая проверит все досконально.

— Объясните мне откровенно, почему вы так выгораживаете председателя «Инглаба», игнорируя письма и материалы, поступившие к нам? — сдался наконец Аббасзаде.

— У нас есть основания не доверять колхозному счетоводу: он сознательно старался ввести вас в заблуждение.

— Почему?

И мне пришлось пересказать Аббасзаде всю историю борьбы с Чеперли (Ясин-беком Гюрзали) и его сводным братом.

И тут Аббасзаде согласился, что да, надо создать комиссию, и пусть она проверит финансовую отчетность колхоза «Инглаб». В комиссию включили Джумшудли, меня, заведующего земотделом райисполкома Мусаева (прикрепленного к колхозу «Инглаб»), секретаря райкома комсомола Сеидова и завфинотделом райисполкома. И Аббасзаде изъявил желание участвовать в работе комиссии.

Не успели разойтись, как на столе секретаря зазвонил телефон. Аббасзаде снял трубку: его вызывал Баку.

— Да, здравствуйте… Я думаю, что это решение правильное. Человек полностью оскандалился!.. Прошу вашего содействия в быстром решении вопроса о назначении нового председателя райисполкома.

Все радостно переглянулись. Было ясно, о чем и о ком идет речь. Секретарь положил трубку; все молча стояли, глядя на него, ждали, что скажет.

— Это из Центрального Комитета звонили. Делом Чеперли крепко заинтересовались.

Когда я был в дверях, Аббасзаде остановил меня. Мы остались вдвоем.

— Сядьте, — предложил он мне и, не сводя с меня глаз, спросил: — Скажите честно, а кем вам приходится этот Керим, что вы так беспокоитесь о нем?

— Керим мой самый близкий и проверенный друг. Я могу поручиться за него головой!

Секретарь помолчал, поглядывая на меня, а потом неожиданно улыбнулся:

— Вы знаете, Мадат Кесеменский, а он человек строгий, очень хорошо о вас отзывался.

— Не поверю, чтобы он не критиковал меня за мой неуживчивый характер!

Аббасзаде кивнул:

— И такое говорил. Но больше всего отмечал вашу честность, правдивость и принципиальность.

— Спасибо ему за доброе слово, — сказал я.

Помолчав минуту, Аббасзаде спросил:

— А как вы относитесь к Кюрану Балаеву?

— Как понимать ваш вопрос?

— Рекомендовали бы вы его на пост начальника отдела ГПУ?

— Если вы хотите знать мое мнение, то я бы вообще освободил наш районный отдел ГПУ от его присутствия!

— Отчего так строго?

— Вполне достаточно и того, что до сих пор не раскрыто ни одно преступление, совершенное в нашем районе, не найден ни один убийца! К тому же он был тесно связан с пресловутым Чеперли и защищал его всегда.

— А почему бы вам не возглавить районное ГПУ, товарищ Будаг? — неожиданно он предложил мне. Может, с Кесеменским договорились?

— Товарищ Аббасзаде, это предложение не по мне. И Мадату Кесеменскому я ответил отказом: не тот у меня характер!

— Характер каждого члена партии в его собственных руках. Начнете работать — забудете о характере.

— Нет, товарищ секретарь, я хочу учиться в академии красной профессуры!

— Это успеется! А для нашего дела вы достаточно образованны.

— Нет, для работы, которую вы мне предлагаете, нужны более образованные люди! А у меня даже нет высшего!.. Очень сожалею, что не успел, отозвали сюда.

— Завтра перед поездкой в «Инглаб» обсудим организационные вопросы: нужно найти заворготделом, завженотделом. Кяхраба Джаваирли решила покинуть Агдам.

— Как решила? Когда?

— Сразу же после отъезда Мадата Кесеменского. А кого ты рекомендуешь на ее место?

— Учительницу Ясемен.

— Прекрасно. И Мадат Кесеменский был такого же мнения. Моя бы воля, я назначил бы директора партийной школы на твое место, секретаря райкома комсомола заворготделом, а тебя бы сделал начальником районного ГПУ.

— Вы правильно отметили: «Моя бы воля!» Решать будут члены бюро!

— Уж не принимаете ли вы меня за Мадата Кесеменского, который позволял вам делать все, что вы хотели?

Эти слова так меня задели, что я выпалил:

— Вы тоже зря думаете, что здесь Лачин, а вы по-прежнему секретарь Курдистанского уездного комитета партии, которому никто не смеет возразить!

Аббасзаде удивленно присвистнул и неожиданно рассмеялся:

— Вот это характер! За словом в карман не лезет! Уж теперь-то я уверен, что нашел настоящего начальника ГПУ!

— На это я вам скажу вот что: вы слишком быстро даете оценки людям, и хоть положительная черта вашего характера состоит в том, что вы отходчивы, но часто кричите на людей зря. Может быть, и с моим назначением вы немного спешите?

— Хитрец! Убедил! — рассмеялся он.

НЕКОТОРЫЕ МЕРЫ

Ревизионная комиссия начала работу в колхозе «Инглаб» с того, что первым делом вызвала в правление сельсовета председателя колхоза. Войдя в комнату, Керим поздоровался. Аббасзаде предложил ему сесть.

— Хочу поставить вас в известность, что наша комиссия начинает проверку финансовых и отчетных дел в колхозе, — сказал секретарь.

— Наконец-то!

— Вы слышали, что вас обвиняют в разбазаривании колхозных средств?

— Слышал, и думаю, что в этом есть доля правды.

— Расскажите, расскажите, а то тут собрались ваши горячие защитники, я полагаю, что им будет интересно послушать ваше признание!

— Тринадцать взрослых, сильных мужчин не выходят на работу, а я не могу их заставить.

— Кто они?

— Родственники, кумовья, друзья бывшего председателя райисполкома.

— Чем они объясняют свое нежелание работать?

— Не привыкли.

— А на что живут?

— Как я выяснил, счетовод ухитряется ежедневно включать их в ведомость на трудодни.

— Кто проверяет работу счетовода?

— Должен проверять финансовый отдел исполкома, но пока там был Чеперли, никто и близко не подступался к Авезу Шахмарову. Якобы он сам ежедневно добирался до Агдама на попутных машинах, чтобы передавать в финотдел счета и ведомости.

— Товарищ председатель! Работа колхоза тогда будет успешной, когда вы наладите учет. Именно учет, как говорил Владимир Ильич Ленин.

— Вы правы, мы даже плакат вывесили с ленинскими словами. Но у нас трудно было наладить учет, так как все нити держал в руках сам председатель райисполкома.

— А как вам помогают комсомольцы? — спросил Бадал Сеидов.

— Пока я ими недоволен.

— А школьные учителя?

— Их запугали.

— Кто?

— Родственники Чеперли. Его двоюродных братьев так много, что не знаешь, откуда получишь удар.

— Скажите, товарищ председатель, а в чем конкретно они мешают?

— Откровенно издеваются над теми, кто работает с душой, и у слабонервных опускаются руки. Пристают к женщинам, которые работают в поле наравне с мужчинами. Но это еще не все! Передовиков будят по ночам, избивают, грозят расправой. Однажды кто-то ночью сбил замок с амбара и забрался внутрь.

— Но это же разбой! — вспылил секретарь райкома.

— Разбой, а что я говорю?

— А вы пригрозите им!

— Попробуй пригрози, когда они вооружены!

— И вы вооружитесь!

Керим усмехнулся:

— Вы бы знали, товарищ секретарь, сколько раз я обращался с просьбой выдать мне оружие, вот и к Будагу тоже, а что толку?

Я рассказал о своем разговоре с Кюраном Балаевым и о его обещании.

— Когда вернемся, сам позвоню Балаеву, чтобы выдали вам оружие, — сказал Аббасзаде. — Надо вооружить также учителей местной школы. Кулаки и их прихвостни наносят вред колхозному строю, а мы стоим в стороне!

Вторым вызвали секретаря комсомольской ячейки колхоза. Он подтвердил сказанное Керимом.

— Трудно работать, когда постоянно ожидаешь удара из-за угла. Поддерживал Чеперли своих родственников и словом, и делом, поэтому многие боялись его ставленника у нас — Авеза.

После перерыва решено было вызвать на заседание комиссии счетовода. Но в правлении его не оказалось, хотя вначале, когда комиссия только прибыла, его видели. Послали за ним домой, но и там Авеза не было. Поиски ни к чему не привели: счетовод исчез.

Перед отъездом из села я на минутку забежал к Мюлькджахан. Пряча красные заплаканные глаза, она умоляла меня сделать все, чтобы Керим перестал быть председателем «Инглаба».

— Хоть куда! Только не здесь! Прошу тебя, Будаг, как брата, помоги ему! Мы здесь не можем жить! Добрую славу легко потерять, от дурной славы трудно избавиться!

— Не плачь, Мюлькджахан! Уже доказано, что Керим твой чист как слеза!

— Вот именно!.. Но ему не дадут спокойно работать.

— Ты преувеличиваешь, — успокоил я ее.

* * *

Когда возвращались, Аббасзаде потянуло на откровенность, вспомнил он работу в Лачине. И в Агдаме он не отпустил меня, повел за собой в кабинет.

— А все-таки, кем вы хотите стать?

— Я уже говорил вам: хочу закончить академию красной профессуры, а главное — писать.

— Да, я слышал, вы выпустили уже две книги. Это хорошо. Но и партийную работу не бросайте. — После недолгого молчания он добавил: — Скажу честно, для меня результаты проверки в колхозе «Инглаб» оказались неожиданными. Надо на ближайшем бюро заслушать Керима и пригласить председателей других колхозов, чтобы они поучились на печальном примере.

Я не стал напоминать секретарю, как он поручал Нури арестовать Керима, а Джумшудли ругал за потворство расхитителям колхозной собственности. Довольно и того, что он больше не вспоминал о своем желании видеть меня начальником районного отделения ГПУ, и я спокойно вздохнул.

Мы обсудили вопросы, которые надо было поднять на заседании бюро: положение в колхозе «Инглаб» (по результатам работы комиссии), о кандидатуре Бадала Сеидова на должность заведующего орготделом, утверждение Ясемен-ханум заведующей женотделом. Потом Аббасзаде вспомнил, что надо выделить представителей для участия в партийной конференции в Нагорно-Карабахской автономной области. И еще было решено на ближайшем бюро райкома заслушать отчеты заведующих земотделом и отделом водоснабжения района.

* * *

Возглавить делегацию в Нагорно-Карабахскую автономную область поручили мне. Со мной ехали заведующая женотделом Ясемен, утвержденная в этом качестве на бюро вместо Кяхрабы, и председатель колхоза имени Карла Маркса.

— Товарищ Будаг, — спросила Ясемен, — как закончилась проверка в колхозе «Инглаб»?

— Виновник всех неприятностей счетовод Авез Шахмаров неожиданно исчез.

— Исчез? — удивился председатель колхоза имени Карла Маркса. — А я его видел вчера в Гарадаглы.

— У кого?

— Он был у родственников своей жены.

В Аскеране я остановил машину около почты и позвонил в Агдам секретарю райкома, чтобы сообщить о счетоводе. Аббасзаде заверил меня, что будут приняты меры для поимки счетовода.

Успокоенный его заверениями, я велел шоферу ехать дальше — в Степанакерт.

Мы ехали по дороге, памятной мне с тех пор, как я гнал по ней рыжую корову Вели-бека вместе с теленком (Вели-бек и Джевдана-ханум пили молоко только этой коровы). По мере того как дорога взбиралась в горы, воздух становился чище и прохладнее, вершины гор были окутаны туманом. Уже совсем не видно было разрушений, оставленных столкновениями между мусульманами и армянами. Новые мосты через Каркар вызвали похвалу нашего шофера.

* * *

Мы чуть опоздали к открытию конференции. Народ уже заполнил зал. Меня провели на сцену и усадили в президиум, куда я был избран делегатами конференции.

Я тихо сел с краю, стараясь не мешать соседям слушать доклад, с которым выступал председатель Совнаркома республики Дадаш Буниатзаде (тот самый, который в былые времена, когда я учился в шушинской партийной школе, был инициатором и создателем летних учительских курсов; я вспомнил, как шутливо назывались эти курсы: «Фабрика учителей Дадаша Буниатзаде»).

Раздались аплодисменты, и улыбающийся Буниатзаде пробрался на свое место, совсем недалеко от меня. Секретарь областного комитета партии пригласил меня сесть ближе и познакомил нас. Дадаш Буниатзаде тотчас заинтересовался делами Агдамского района, а потом вдруг неожиданно задал мне вопрос:

— Скажите, почему вы не ладите с председателем райисполкома?

— С бывшим?

— А разве Чеперли снят?

— Да, его отозвали.

И рассказал всю историю своих взаимоотношений с Ясин-беком Гюрзали, который выдавал себя за Чеперли.

— Да, — вздохнул Буниатзаде, — беда наша в том, что те, на кого мы можем опереться, малограмотны, а грамотен… Эх, — махнул он рукой, — когда нация наша придет в себя, чтобы работать честно и на совесть?

Вскоре и мне предоставили слово. Зал дружно аплодировал, и это воодушевило меня.

Я произнес короткую речь о нерушимой дружбе двух братских народов — азербайджанцев и армян.

— Враги наших народов, дашнаки и мусаватисты, не раз пытались натравить один народ на другой, разжечь огонь национальной вражды. Но ничто не может поколебать дружбу наших народов! Мы с радостью женим наших сыновей на армянских девушках и выдаем замуж азербайджанских девушек за армянских парней! Сегодня наша дружба зиждется на могучем гранитном основании Советской власти. Рука об руку мы идем к светлому будущему под алым знаменем партии Ленина!..

Речь моя была встречена горячо. Дадаш Буниатзаде встал, и следом за ним поднялись все.

— Спасибо! — пожал он мне руку, когда я пробирался к своему месту.

После окончания конференции Дадаш Буниатзаде предложил мне пересесть в его машину, обещая доставить вовремя в Агдам и заехать по дороге в Шушу.

* * *

Машина Дадаша Буниатзаде мягко катила в Агдам. Я был еще во власти слов, сказанных им мне вчера вечером в Шуше: «Посмотрите! Перед нами раскинулась жемчужина Карабаха, прекрасный, удивительный по своим природным данным и расположению город! Совсем немногое требуется, чтобы превратить его в лучший курорт республики. И все для этого у нас есть. Деньги? Есть! Материалы? Тоже! Рабочая сила? И это есть! Требуется энтузиазм! Работа на совесть! Именно в этом должна проявляться наша национальная гордость и честь!»

* * *

Вернувшись домой, я очень разволновался: Кеклик нигде не было. Тут же позвонил матери Нури, тетушке Абыхаят, и она обрадовала меня:

— Дочка у тебя родилась! Поздравляю! Светлая как луна! За Ильгара не волнуйся — мальчик у нас!

Я тут же решил съездить к Кериму. «Отдохну у них, узнаю, как дела, и сообщу радостную весть!» Мне не терпелось поделиться с ним.

Керим лишь в первую минуту был весел и радовался, а потом погрузился в мрачные думы, насупился.

— Не знаю, как выкручусь из беды, в которую попал!

— Что за беда?

— Забыл о счетоводе?

— Не падай духом! Каждый отвечает на свой участок, а побегом он продемонстрировал, что рыльце у него в пуху!

Керим недоуменно вскинул брови:

— Я отвечаю за весь колхоз и за все, что в нем происходит!

И тут вмешалась Мюлькджахан:

— Братец Будаг! Он стал совсем невменяемым! Помоги нам уехать, пусть Керима освободят!

— Это невозможно, Мюлькджахан! На работу его послала партийная организация.

— Тогда я напишу Джафару Джабарлы, пусть он поможет, поговорит с кем-нибудь повыше!

— У Джафара Джабарлы только и дел, что наши с тобой! — усмехнулся Керим.

— Когда надо помочь, — я почувствовал в голосе Мюлькджахан укоризну, — все уходят в сторону! Даже ржавого ружьишка не дали Кериму! Какое дело волку, сколько стоит баран?

— Как? — удивился я. — Ты еще не получил оружия?

— Водит меня Кюран Балаев за нос! Как ни приду к нему, слышу: «Приходи завтра!» И так каждый раз!

— А почему не пожаловался Аббасзаде?

— Неудобно беспокоить.

— А молчать удобно? Завтра с утра приходи и все расскажи Аббасзаде. Заставит Балаева выдать тебе оружие!

— Ладно, — нехотя ответил Керим, — только кого не уговоришь в малом, в большом и подавно не уломаешь.

— Если робеешь, зови меня на помощь.

* * *

Немен-муэллим, преподававший когда-то на курсах учителей в Шуше (который помог мне получить свидетельство о среднем образовании), жил теперь в Агдаме: вел математику в педагогическом техникуме, сельскохозяйственном училище и в партийной школе. И везде был на хорошем счету. Встречаясь, мы неизменно вспоминали Шушу, учительские летние курсы и то упорство, с которым я готовился к поступлению в университет. А потом начинались мои вздыхания о прерванной учебе. Немен-муэллим успокаивал меня: мол, жизнь еще впереди, наверстаю упущенное и получу диплом о высшем образовании.

Но последнее время я не встречал старого учителя на улицах Агдама. Стал беспокоиться. Позвонил в партшколу, и мне сказали, что педагог по математике сменился. Когда набрал номер телефона его квартиры, жена учителя горько заплакала, и я толком ничего не узнал. Но понял, что с Немен-муэллимом что-то стряслось. «Болеет?» — спросил я ее. Она не ответила. «Может, неприятности какие-нибудь?» И вновь молчание, только слышны в трубке ее всхлипывания.

Тут же позвонил директору педагогического техникума, с которым у нас была договоренность провести читательскую конференцию (я обязался пригласить самого Джафара Джабарлы). На мой вопрос, не приходил ли к ним на занятия Немен-муэллим, он как-то замялся. Я понял, что не ошибся в своем предположении: действительно произошла какая-то неприятность.

* * *

Решил поговорить с директором в райкоме и пригласил его.

Намик Худаверды был высоким, стройным человеком. Я спросил его о занятиях. И он с жаром стал рассказывать мне о своей работе, об уроках литературы, которые он вел, об изучении творчества Маяковского и Пушкина, турецких поэтов Тевфика Фикрета и Назыма Хикмета.

Я дал ему выговориться, а потом словно невзначай спросил:

— Скажите, товарищ Худаверды, что за лозунги были вывешены в аудитории во время ваших занятий?

— Я сторонник классического стиля, — начал он пояснять, — в русской поэзии выше всего ценю Пушкина и стремлюсь выработать и у своих студентов правильное отношение к творчеству великого поэта. И вот двое моих студентов — они отличники учебы, — полемизируя со своими крикливыми однокурсниками, написали и повесили в аудитории три лозунга: «Да здравствует высокое искусство!», «Хорошие идеи требуют ясных форм!», «Нет места поэзии громких фраз!» — И умолк, ожидая, что я скажу. Мое молчание он истолковал как неодобрение. — Я не вижу в этих лозунгах чего-нибудь вредного, — твердо заявил он. — А как полагаете вы?

— Надо признаться, — ответил я, — что эти лозунги далеки от важнейших запросов нашего времени, хотя ничего в них запретного нет. Однако как вы объясняете, что на мое имя пришла вот такая бумага? — и протянул ему конверт.

Намик Худаверды внимательно прочел письмо.

— Узнаю руку Мовсума Салахова.

— А кто он такой?

— Завхоз нашего техникума.

— Ну и что?

— Как что?! — изумился он. — Это же зять самого Кюрана Балаева!

«Намик напуган», — решил я.

— А этот Мовсум лично вам говорил, что порицает вашу систему преподавания?

— Никогда. Но он крупный мастер мутить воду.

— Тогда гоните его в шею.

— Вы, надеюсь, не хотите, чтобы мои дети осиротели?

— Никто не посмеет вас и пальцем тронуть! — заверил я его.

— Так и никто? А кто запугал Немен-муэллима?

— Кстати, я так и не узнал, что с ним?

— А его Кюран Балаев отстранил от работы и ведет следствие.

Как можно спокойнее я сказал ему, что это недоразумение и ему некого бояться.

Ободренный моими словами, директор педтехникума ушел. Не знаю, как протекал его разговор с завхозом, но через два дня ко мне позвонила жена директора и сказала, что ее мужа ночью увели к Балаеву и он еще не вернулся.

Я немедля кинулся к Аббасзаде. Гнев душил меня. Только за последнюю неделю подвергнуты преследованию два педагога, с которыми я был в дружеских отношениях. Я чувствую, что обязан нести за их судьбы ответственность.

Лицо Аббасзаде было непроницаемо. Он дал мне выговориться. Потом негромко подытожил:

— Это начало. Сейчас он взялся за вас: вы ему мешаете.

Я недовольно вздрогнул.

— Почему мне следует молчать, если я знаю об этом?

— Молчать или не молчать — не столь важно. Самое главное сейчас, признаются ли педагоги, что именно вы их подготовили вести националистическую пропаганду.

— Что вообще происходит? О каких националистических разговорах вы толкуете?! — Я ничего не понимал.

— Вы что же, действительно не знаете, что против вас Кюран Балаев собирает компрометирующие материалы?

— Впервые слышу!

— Ну так знайте!

Видя, что я ошарашен, Аббасзаде успокоил меня:

— Но вы не пугайтесь, я стою за вами!..

— Но как возможно такое?! Я вас не понимаю!

— Я тоже не понимаю и не могу простить себе, что в приказном порядке не заставил вас стать начальником Кюрана Балаева!

ПОДГОТОВКА К ВСТРЕЧЕ

Все чаще ко мне приходили невеселые думы. На душе было тревожно и сумрачно. Я не мог найти объяснение тому, почему над честными людьми, которые добросовестно занимались воспитанием наших детей, нависла угроза ареста. Я чувствовал, что и Аббасзаде теряется в догадках о причинах, заставлявших Кюрана Балаева так злобствовать.

Однажды мне принесли записку от Керима.

«Браток! Хочу тебе сообщить, что Авез Шахмаров в прошлую ночь был в нашем селе. Он вооружен и скрывается. Напившись пьяным у своего родича, послал его ко мне, чтобы передать, что, если ему останется жить один час, все равно успеет убить меня. И обвиняет в том, что я разрушил его очаг, клянется оставить моих детей сиротами.

Хотел прийти к тебе сам — не удалось. Сегодня снова шесть человек из числа дружков Авеза не вышли на работу. Они каждый день выдумывают новые предлоги. Их наглости нет предела. Прошу тебя, поговори с Аббасзаде насчет оружия! Я не из трусливых, но Шахмаров и его дружки грозят мне расправой!

Твой брат Керим».

С письмом в руках я ворвался в кабинет к Аббасзаде. Не говоря ни слова, он тут же позвонил Балаеву и велел срочно явиться к нему.

— Предупреждал я твоего друга Нури Джамильзаде, чтобы поторопился арестовать в Гарадаглы проходимца счетовода, когда ты позвонил из Аскерана! Упустили мы его тогда из-под самого носа!

— Нури говорил, что Авеза спугнули нарочно люди Кюрана Балаева.

И тут в кабинет вошел Балаев.

— Что нового слышно о счетоводе Шахмарове? — спросил Аббасзаде, оставив без ответа его приветствие.

— Мне сообщили, что вчера его видели в Зардобе, но задержать не удалось.

— У вас ошибочные сведения, Балаев. Его видели сегодня ночью в колхозе «Инглаб», где он пьянствовал.

— Быть этого не может!

— По-вашему, не может быть, а по моим данным он там был.

— От кого исходят сведения?

Но Аббасзаде, не ответив, нахмурился и сердито задал новый вопрос:

— Выдали вы оружие председателю колхоза «Инглаб»? Я вам уже давно об этом говорил.

— К сожалению, еще нет.

— Почему?

— Я смогу это сделать дня через три, не раньше. Он у нас на очереди первый.

Я поднялся и закрыл дверь на крючок.

— Товарищ Аббасзаде, у меня есть кое-какие вопросы к Балаеву, хочу их задать при вас, а вы послушайте.

— Спрашивайте.

— Заместитель начальника районного отдела ГПУ утверждает, что я готовил учителей к националистической пропаганде. Есть ли у него доказательства, что это так?

— Есть!

— Пусть и товарищ Аббасзаде знает о них! Говорите же! — Вы помните, что рассказывали мне о Гасан-беке?

— Могу повторить!

— Вот-вот! Вы защищали и продолжаете упорно защищать человека, который был арестован как ярый националист и мусаватист!

— Какое это имеет отношение к учителям? Они о Гасан-беке не слышали, а я знал его, когда был мальчишкой, двенадцать лет назад!

Балаев не удостоил меня ответом. Мы переглянулись с Аббасзаде, и я снова накинулся на Балаева:

— Как это получается, что к вам обращается за оружием председатель колхоза, коммунист-двадцатипятитысячник для защиты от вооруженных до зубов бандитов, а вы отсылаете его ни с чем?! Ему угрожают убийством, известно, где прячутся бандиты, а вы палец о палец не ударите, чтобы обезвредить наш район.

— Наглая ложь!

Аббасзаде протянул Балаеву письмо Керима:

— Вот, прочитайте!

— У страха глаза велики! Кериму кажется, что Шахмаров вчера был в «Инглабе». Но повторяю, что именно вчера Шахмарова видели в Зардобе, сведения надежные.

Я не выдержал:

— Предупреждаю вас при секретаре райкома: если хоть волосок упадет с головы Керима, отвечать будете вы лично!

Даже не посмотрев в мою сторону, Балаев поднялся:

— Разрешите идти?

— Вы не ответили Деде-киши оглы.

— Хотел бы я знать, что от меня надо заведующему агитпропа?

— А разве не ясно?

— Не понимаю!

— Так уж трудно понять?

— Наше учреждение автономно!

— Да будет вам известно, что ваше так называемое автономное учреждение верный помощник партии!

— Вот именно! И никто не смеет подвергать нас какому бы то ни было допросу!

Хотя Аббасзаде понимал, что разговор с Балаевым ни к чему не привел, он резко сказал:

— Вы правы, но с вами говорит секретарь райкома! Вместо того чтобы отвечать по существу, вы спешите уйти, товарищ Балаев.

— Я не люблю споров, товарищ Аббасзаде. И непременно учту ваши пожелания. — И ушел.

* * *

Чтобы поднять боевой дух районной интеллигенции, мы решили провести обсуждение пьесы Джафара Джабарлы «Алмас», запланированное еще совместно с директором педагогического техникума. К сожалению, проводить обсуждение пришлось в отсутствие директора.

В газете «Колхоз седасы» («Голос колхоза») мы поместили объявление о предстоящей встрече с писателем. Доклад о творчестве Джафара Джабарлы поручили сделать Ясемен. У нас было намерение за два дня до показа пьесы дать телеграмму Джабарлы и, встретив его в Евлахе, привезти на машине в Агдам. В селах и колхозах заранее объявили, что к ним едет писатель, создавший пьесу о матером кулаке Гаджи Ахмеде.

Имя Джабарлы было, пожалуй, самым популярным в народе. Не было семьи (и это я говорю не ради красного словца!), в которой бы новорожденного не нарекли именем героев Джабарлы. И мы с Кеклик нашу дочку назвали Алмас — по имени героини его одноименной пьесы. В предвкушении радостной встречи с писателем, которого я лично знал, в приподнятом настроении я проводил собрания в низовых партячейках. Однажды, возвращаясь с очередного собрания в Геоктепе, мы проезжали по дороге, ведущей в Эйвазханбейли. Я увидел бредущую по дороге женщину со слезами на глазах. Желая помочь ей, фаэтонщик придержал лошадей и с моего согласия предложил ей место в фаэтоне. Она подняла голову, и я узнал Бике-ханум. На мой вопрос, что с ней, она расстегнула ворот кофты и достала клочок бумаги, который протянула мне: кто-то сообщал Бике-ханум, что ее деверь Гасан-бек скончался от разрыва сердца.

Я помог Бике-ханум взобраться в фаэтон, и мы поехали в Эйвазханбейли. Я узнавал знакомые места, где часто проходил, гоня перед собой коров и буйволиц Алимардан-бека.

Фаэтон остановился у бекского дома. Я взбежал на второй этаж, где была комната Гасан-бека. Постоял на пороге, вспоминая былые годы; не смог сдержаться — заплакал.

Распрощавшись с Бике-ханум и не найдя слов, чтобы утешить ее, вернулся в Агдам.

И дома я неожиданно увидел Багбани. Не застав меня, он терпеливо дожидался моего возвращения. Обычно улыбчивый, на этот раз он выглядел хмурым и озабоченным.

— Что случилось, уважаемый поэт?

— Я хотел тебе сказать, что меня вот уже третий раз вызывают в город.

— Кто и с какой целью?

— На допрос к Балаеву.

— И чего он добивается?

— Это и мне интересно узнать!

— Ну, а все же?

— Интересуется прошлым Бахшали, был ли он близок с Вели-беком.

— Что еще?

— Сам аллах не знает, какая болячка ноет у них в животе!.. Говорят, что в моих стихах есть политические ошибки.

— Спасибо, что пришли ко мне. Но вам надо немедленно отправиться в райком к товарищу Аббасзаде!

— А кто он?

— Самый главный человек в нашем районе, секретарь райкома.

— И что я ему скажу?

— То, что мне сказали… Не медлите!

* * *

Алмас хорошела день ото дня, становясь похожей на Кеклик. Когда я смотрел на ее личико, нежность приливала к моему сердцу. Ильгар уже не играл игрушками, а разбирал их, чтобы увидеть, из чего они сделаны.

Я показывал ему, как нужно заводить машину, когда зазвонил телефон. Снял трубку. Говорила сестра Мансура Рустамзаде, приехавшая погостить к брату.

— Что-что? — Я не сразу понял, о чем она говорит.

— Только что увели профессора.

Взволнованный сообщением, я окликнул Кеклик, чтобы она смотрела за детьми, и заспешил в райком.

— Объясните мне, товарищ Аббасзаде, как опытный партийный работник и настоящий большевик, что у нас творится в районе?

— Что ты имеешь в виду?

— Преследование честных и ни в чем не повинных работников!

Он сухо ответил:

— Советская власть таких не преследует.

— Советская власть здесь ни при чем, я говорю о заместителе начальника районного отделения ГПУ Кюране Балаеве!..

Он перебил меня:

— Разберутся и выпустят, как только подозрение отпадет.

— Товарищ Аббасзаде, — я упрямо гнул свое, — а если завтра меня арестуют, вы так же будете рассуждать?

Аббасзаде вздрогнул и посмотрел с тревогой на меня, явно волнуясь.

— А что опять случилось?

— Вы все знаете.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Вам известно, что сегодня забрали профессора Рустамзаде?

— Не может быть!

— Товарищ Аббасзаде, я могу поклясться своим партбилетом, что Рустамзаде чистейший и светлейший человек! Однажды его делом уже занимались, но разобрались и отпустили.

— Как? — Аббасзаде заинтересованно глянул на меня. — Что же вы раньше мне об этом не говорили?

— Это было в Курдистане. Кто-то оклеветал тогда Рустамзаде, но потом поняли, что это был поклеп на хорошего человека.

Секретарь расстегнул воротник рубашки, встал из-за стола, подошел к окну и закурил.

— Ну, а все же, за что именно?

— Подоплека была такая, что он во времена мусавата закончил медицинский факультет и работал врачом. Что же он, не должен был лечить людей, если они жили при мусавате?!

Аббасзаде ходил по комнате, потирая виски (еще как заболит голова от всего, что приходится выслушивать!).

— Товарищ Аббасзаде! Приходил к вам поэт Багбани?

— Нет. А что ему нужно?

— Его третий раз вызывают в Агдам и допрашивают.

— А его за что? — Секретарь глубоко вздохнул.

— Допытываются о прошлом Бахшали.

— А вы Бахшали давно знаете?

— Давно.

— Будаг, пока я могу вам дать только один совет: сохраняйте спокойствие и выдержку.

— Не могу я сохранять спокойствие, когда кругом творится такое!

— Этим вы навредите самому себе.

— Что же делать?

— Терпеть, ждать. Честно делать свое дело. Бороться за чистоту наших взглядов.

— И ежедневно терять одного верного друга за другим?

— Таков характер классовой борьбы.

— Нет, это неправильно. Бороться надо с врагами, а не с честными тружениками.

Аббасзаде опустился в свое кресло, уперся локтями о стол и закрыл ладонями лицо. Так он сидел минуту. А потом я услышал:

— Ты думаешь, я сам не ломаю голову над этим? — И тут же переменил тему: — Когда намечено у вас обсуждение пьесы «Алмас»?

— Через неделю.

— Нужно повременить… — Он что-то вспоминал. — Через неделю заседание бюро райкома. Перенесите обсуждение хотя бы на три дня.

— А через десять дней учительская конференций.

— Вот и хорошо! Как раз будут собраны сельские учителя, и мы организуем их встречу с Джафаром Джабарлы. А потом повезем по колхозам.

— Мы посвящаем ему целую страницу в нашей газете.

— Правильно делаете, газету прочтут все.

— Я дам информацию в республиканскую газету «Коммунист» об обсуждении у нас пьесы.

— Непременно, непременно… — Он задумался.

— Так много хочется сделать, но не дают работать! — вспылил я.

Аббасзаде только вздыхал.

* * *

Увидеться с Мансуром Рустамзаде не позволили (только дважды в неделю разрешены передачи). Я зашел к Нури.

— Ты же прокурор, помоги!

Его ответ меня поразил:

— Ты хочешь, чтобы я сидел с ним?

Что же делать? Кеклик не знала, как меня успокоить, а я старался не подать виду, что мне тяжело. Потерял сон и аппетит.

— Напрасно мы приехали в Агдам, — сказал я как-то. — Только теряем верных друзей. Балаев вытворяет все, что хочет. И нет человека, который мог бы поставить его на место!

— Каждый старается для своей семьи. Только ты готов горло перегрызть за друга.

— Хорошее сделать трудно, плохое — легко. — Я прижал ее голову к груди. — Кеклик, родная, если пятнают мои идеалы, что мне моя жизнь?!

* * *

Вскоре я снова отправился по колхозам. Посетил колхоз «Инглаб», куда собирались привезти Джафара Джабарлы. При въезде в село уже висел транспарант, приветствующий писателя.

Колхозники готовились. Побелили здание правления колхоза. На площади красовался новый клуб, а рядом с ним врачебный пункт. Село заметно изменило свой облик.

Керим познакомил меня со своими планами: колхозники торжественно встретят Джафара Джабарлы у моста, проведут его по улицам села, а потом пригласят на праздничный обед в гранатовом саду. Я посоветовал сократить число выступающих: вместо семи в списке оставили четырех. «Лучше познакомить с колхозом, — сказал я Кериму, — чем занимать драгоценное время разговорами!»

Потом сели в фаэтон и поехали по бригадам, чтобы подготовить колхозников к встрече.

На участке одной бригады работали тракторы. Трактористы, увидев нас, заглушили моторы и спрыгнули на землю. Мы с Керимом подошли к ним. Один из трактористов, самый молодой, обратился ко мне с просьбой:

— У нас по вечерам в клубе скучно. Прислали бы артистов!

— Непременно договорюсь, — пообещал я. — А вам не уставать пахать!

В хлопководческих бригадах наступила горячая пора: сбор хлопка. Казалось, поля покрыты только что выпавшим снегом. Кусты усыпаны коробочками, но не все еще раскрылись. Уборка шла выборочная. Издали женщины на хлопковом поле напоминали стаю больших белых птиц. Взмахивая широкими белыми рукавами, они срывали раскрывшиеся коробочки и складывали в свои фартуки. Потом высыпали из фартуков в огромные мешки и укладывали на арбу.

Горой возвышающиеся над арбой мешки прихватывали веревками, чтобы довезти до сборочного пункта. Там мешки взвешивались на больших весах.

Вереница арб тянулась по всей видимой части дороги.

— Как в этом году с урожаем? — спросил я у Керима.

— Урожая такого, говорят, давно не было, не сглазить бы! Но, к сожалению, есть поля, где и коробочки меньше, и кусты чахлые. И все же очень много хлопка, чтобы убрать такой урожай. Нужны руки, а их все-таки мало!

— Почему?

— Как почему? Вот, к примеру, сегодня в Кузанлы свадьба, и большинство работоспособных мужчин отправилось туда.

— А на что смотрят звеньевые?

— Они сами первыми и пошли! — Кериму было неловко, и он старался на меня не смотреть.

Едва фаэтон выбрался на проезжую дорогу, как с нами поравнялась машина секретаря райкома, из нее выглянул Аббасзаде.

— Как успехи, председатель?

— По-всякому. Есть хорошие участки, а есть неважные. — Керим по-прежнему избегал моего взгляда.

— Не прибедняйся! Тебе удалось перегнать многие хозяйства!

Керим обрадовался, но тревога не покидала его.

— Ну как, все готово к приему гостя? — спросил секретарь.

— Ждем.

— Можно давать телеграмму?

— Да, я дам ему сам.

— А вы с ним знакомы?

— Как же! Четыре его героя живут в моей семье!

— Молодец! — Он обвел взглядом раскинувшиеся перед нами поля и показал на вереницу груженных мешками арб. — Ты этими успехами заткнул глотку своим врагам!

— Будем живы — в будущем году получим еще больше хлопка.

Мы зашли в сельскую чайхану.

— И что вы собираетесь показать Джафару Джабарлы? — поинтересовался Аббасзаде.

— Прежде всего познакомим с лучшими нашими людьми. Потом покажем новые дома, которые успели построить, и нашу гордость — тракторы!

— А о чем просить будете?

Аббасзаде будто присутствовал при разговоре Мюлькджахан со мной и Керимом. Я думал, Керим сейчас скажет, что устал, издергался, может, с помощью Джабарлы ему удастся уехать отсюда… Но Керим вовсе не думал об отъезде.

— Попросим, чтоб долго жил и писал для своего народа! — сказал он.

— Что ж, мудрое пожелание! — довольно произнес Аббасзаде.

Мы вышли из чайханы, попрощались с Керимом и поехали в Агдам.

Я часто сожалел о том, что не судьба нам с Керимом жить рядом, в одном городе. Встречались бы ежедневно, говорили, мечтали.

Каждое расставание, пусть и ненадолго, — новая грусть.

ТЯЖЕЛАЯ УТРАТА

Я сидел в редакции газеты «Колхоз седасы» и просматривал макет полосы, посвященной Джафару Джабарлы. На видном месте будет групповой портрет семьи Керима с Джафаром Джабарлы: автор и его герои. Потом статья Керима о неотложных задачах и ближайших планах электрификации колхоза «Инглаб».

Когда я познакомил с макетом номера Аббасзаде, он вдруг сказал:

— А самое главное мы забыли.

— Что именно? — спросил я.

— Что же подарим Джабарлы?

— По-моему, хорошо бы подарить карабахский ковер.

— Этого мало! — заколебался Аббасзаде.

— Может, карабахского скакуна? — предложил я.

— Если бы удалось достать!

— Попросим в коневодческом совхозе, чтобы доставили к нам в Агдам, когда Джабарлы будет здесь.

— А где ему в Баку держать карабахского скакуна?

— И это верно, — согласился я.

— Кстати, звонил Балаев. Сообщи Кериму, пусть приезжает за оружием.

— Я, между прочим, трижды сегодня пытался дозвониться в «Инглаб», говорят: линия испорчена.

Мы продолжали заниматься макетом, как вдруг в редакцию вбежал новый счетовод колхоза «Инглаб» и с ходу выпалил:

— Керима убили!

Аббасзаде вскочил и закричал на счетовода:

— Как убили?! Кто убил?!

У меня перехватило горло, я не мог вымолвить ни слова, душили слезы. Выскочил во двор, сел в фаэтон и молча кивнул фаэтонщику, который уже обо всем знал.

Когда примчался в колхоз, здесь уже собрались все жители села. Вскоре пришла машина с секретарем райкома партии и прокурором. Аббасзаде был бледен.

— Да, — сказал он, — враг оказался расторопнее нас. Он превратил нашу праздничную встречу в траур!

Нури Джамильзаде куда-то отлучился, а когда вернулся, шепнул мне и Аббасзаде:

— Пятеро родственников Авеза исчезли из села.

Увидев только что прибывшего в село Балаева, секретарь райкома гневно проговорил:

— Не найдешь убийц — пеняй на себя!

Балаев молчал.

А народ все прибывал и прибывал.

Я все еще не мог прийти в себя. Мой самый старый, мой самый верный друг юности, деливший со мной последний кусок хлеба, первые горести и радости, убит предательской рукой.

Сердце сжимала боль, когда я переступил порог его дома, где было тесно от столпившихся там людей. Женщины плакали в голос.

Аббасзаде сказал, что торжественная панихида состоится на агдамском кладбище. Тело убитого положили в машину, и траурная процессия двинулась в сторону Агдама.

На кладбище Мурадбейли открыли траурный митинг. Первым выступил Аббасзаде. Я был как в тумане, когда назвали мое имя. Что говорить? О чем? Как выразить горе, утешить несчастную Мюлькджахан, поддержать маленьких детей?..

Великим напряжением воли я собрался и начал говорить о том, как жил Керим, как болел за общее дело… «Он вышел из народа, жил для народа и навсегда останется в сердце народном! Прощай, друг! Прощай, брат!»

Гияс Шихбабалы сообщил, что трудящиеся Агдама в связи с тяжелой утратой решили ближайшие два дня работать на полях колхоза «Инглаб», чтобы помочь с уборкой хлопка.

Секретарь райкома комсомола сообщил, что отныне пионерская организация села будет носить имя убитого председателя.

Заведующий земотделом Фархадов предложил назвать именем Керима и колхоз, где он председательствовал.

Могилу вырыли у гранатового куста, чтобы красные гранаты напоминали о крови, пролитой моим другом.

После похорон я отвез Мюлькджахан с детьми к нам домой. Аббасзаде велел тут же выделить для семьи Керима квартиру в Агдаме, чтобы они не возвращались в село, где он был убит.

Я дал телеграмму Джафару Джабарлы:

«Председатель колхоза «Инглаб», ваш друг и почитатель Керим, предательски убит классовыми врагами».

Вскоре пришла ответная телеграмма Джафара Джабарлы, адресованная семье, а следом — подробное письмо, которое мы потом поместили в газете «Колхоз седасы».

Джабарлы писал:

«Я вздрогнул от выстрела, направленного в Керима. Это сильнее удара, нанесенного Давлет-беком Айдыну. Это трагичнее тех невзгод, которые выпали на долю Октая. Если услышит Алмас, она заплачет кровавыми слезами… Как я теперь вступлю в дом, где жил Керим? Какими глазами взгляну на его детей, названных именами моих героев?

Я хочу разделить горе с сестрой своей Мюлькджахан. Считайте, что и мое плечо несло гроб с телом нашего незабвенного друга.

Брат Керима Джафар».

Джафар Джабарлы прислал крупную денежную сумму семье Керима и обещал помогать детям, пока они не встанут на ноги.

* * *

Аббасзаде сдержал слово. Не знаю, куда и кому он пожаловался на Балаева, но того спешно вызвали в Баку. Больше я его не видел.

Вскоре после убийства Керима произошли некоторые изменения в районе.

Из Центрального Комитета был прислан новый председатель райисполкома. Раньше этот товарищ был заместителем заведующего отделом ЦК. Нашего молодого заведующего земотделом Юниса Фархадова избрали председателем колхоза «Инглаб». Нури Джамильзаде назначили прокурором города Гянджи, что было явным повышением: из маленького Агдама в Гянджу!.. Председателя ревизионной комиссии перевели на работу в город Барду. Секретарь райкома комсомола стал начальником отдела ГПУ в Агдаме. Завженотделом Ясемен проявила себя активным и боевым товарищем, и ее назначили заворготделом.

Были проведены существенные кадровые изменения, и партийная работа от этого только выиграла. В районе установилась некоторая стабильность и спокойствие. И это было результатом работы райкома партии и райисполкома. Аббасзаде дружески сошелся с новым председателем райисполкома, которого я знал по печати.

Первоначально и мои взаимоотношения с новым председателем райисполкома Ильясом Исмайловым сложились хорошо. Это был деятельный человек, я бы сказал — с переизбытком энергии, которую он и направил на благоустройство города, новое строительство и реконструкцию старых зданий. Много внимания уделял восстановлению садового хозяйства в районе: на месте вырубленных садов производились посадки. Ему, как никому до него прежде, удалось получать в центре кредиты под новое строительство и озеленение. Его организаторскими способностями восхищались многие партийные работники.

С первых же дней в Агдаме он стал активно сотрудничать в местной газете «Колхоз седасы». Он отлично владел пером: статьи его были полны иронии, он бичевал перестраховщиков, бюрократов, чинуш. Яд его выступлений не оставлял в покое ленивых и равнодушных.

Но однажды в одной из статей я прочел фразу, которая заставила меня насторожиться: «Мы должны радоваться тому, что классовая борьба идет на убыль, сходит на нет». Как редактор, я снял эту фразу, потому что она никак не соответствовала действительности.

На следующее утро, сразу после выхода газеты, мне позвонил недовольный Исмайлов. Не вняв моим объяснениям, он пожаловался секретарю райкома. Аббасзаде вызвал меня и предложил в его присутствии переговорить с автором. Я согласился.

Исмайлов с первой же минуты отверг мою критику и редактуру статьи. Я предложил отправить текст вместе с первоначальным вариантом в редакцию газеты «Коммунист»: пусть там решат, кто прав.

— Вы меня не пугайте газетой «Коммунист»! — обиделся Исмайлов. — Я сам пошлю все в Центральный Комитет.

— Ну и прекрасно, — согласился я.

Отношения между нами испортились. От Аббасзаде я узнал, что Исмайлов требует моего освобождения от обязанностей редактора.

Я ответил секретарю, что ничего не выгадываю, занимая две должности: зарплату получаю одну, в райкоме, а времени редакторская работа отнимает много, я бы за это время написал рассказ или повесть.

Не знаю, как бы сложились наши отношения, если бы в районе оставался Аббасзаде. Но его отозвали в Баку, где назначили секретарем Азербайджанского Центрального Исполнительного Комитета. А на его место избрали Ильяса Исмайлова. К этому времени из ЦК пришел ответ по поводу статьи Исмайлова, где подтверждалась моя правота. Наши отношения стали еще более натянутыми. И хотя Аббасзаде, прощаясь, бросил фразу: мол, «ты победил», я решил, что будет лучше, если мы с Исмайловым дружески расстанемся как можно скорее, чтобы не страдать от дыма костра, который я сам и разжег.

Я тут же, едва уехал Аббасзаде, подал заявление на бюро райкома с просьбой освободить меня от занимаемых должностей и послать на учебу в институт красной профессуры.

Через два дня Исмайлов принял меня в своем секретарском кабинете. Встретил очень приветливо.

— По твоему пожеланию я дважды звонил в Центральный Комитет. Там возражали, но я все же настоял.

Я выразил ему свою признательность.

Он прервал меня:

— Но-братски прошу откровенно сказать, чем я могу тебе быть еще полезен?

— Я премного благодарен!

— Я попросил в инстанциях, чтобы тебе выдали помощь в размере месячного оклада.

— Большое спасибо!

— Приготовил для тебя такую характеристику, что с нею пройдешь через огонь и воду!

— Спасибо!

— Сегодня на заседании бюро утвердим тебе благодарность в связи с освобождением от обязанностей и дальнейшей учебой.

— Как знаешь.

— А семья останется здесь? — спросил он.

— Нет, отвезу в Назикляр, к родителям жены.

— Когда решишь ехать, скажи, дам машину.

— Если можно, завтра.

— Что ж, утром шофер будет у вас… А под тем, что было между нами, подведем жирную черту, идет?

— Я давно выкинул из головы!

— Будаг! Если что — сообщи, считай меня родным братом!

— Если так, то у меня две просьбы.

— Слушаю.

— У Керима остались дети, я уезжаю, помни о них!

— Непременно.

— Не позволяй, чтоб хоть в чем-то ущемляли мать и сестру профессора Рустамзаде. С ним еще вопрос не решен, но я добьюсь пересмотра!

— Будь спокоен. Еще что? Говори, не стесняйся!

— Бюро райкома приняло решение установить надгробье и ограду на могиле Керима.

— Решение бюро райкома будет выполнено.

— И последнее. Возможно, удастся переименовать колхоз. Если назовут именем Керима, сообщи мне.

— Буду знать твой адрес, сообщу непременно.

Я встал и крепко пожал ему на прощанье руку.

Но когда возвращался домой, беспокойство и тревога не оставляли меня.

«МОЯ МЕЧТА ОСТАЛАСЬ В МОИХ ГЛАЗАХ: ВИДЕЛ — НЕ ДОСТИГ!»

Я увез семью к родителям Кеклик в Назикляр с просьбой помогать им и присматривать за ними, как только смогу, заберу их к себе.

* * *

Уже через день я вышел из здания вокзала в Баку на привокзальную площадь.

Мечта стать красным профессором привела меня в Институт марксизма-ленинизма. Меня зачислили сразу на второй курс, приняв во внимание мое незаконченное университетское образование.

Как путник, погибающий от жажды в пустыне, я искал родник, из которого мог напиться, — и я кинулся к книгам!.. Надо было восстановить забытое, читать и читать. Я весь ушел в учебу.

«Еще четыре года, — мечтал я, — я буду красным профессором!» Не было ни минуты свободного времени, но я все же умудрялся еще писать и свои рассказы, выкраивая ночные часы для занятий литературным творчеством. Два года, проведенные в Агдаме, целиком ушли без остатка на партийную работу — ни одной строчки я не написал!..

В Ассоциацию пролетарских писателей я заходил редко, потому что было некогда, хотя и тянуло меня туда нестерпимо. Иногда, выбрав свободный от занятий вечер, я появлялся в уже хорошо знакомых мне комнатах красивого дома «Исмаилие» на Коммунистической улице. Здесь всегда было шумно немноголюдно. Сюда приходили люди, как и я, верящие в неоценимую важность своей работы, убежденные в том, что создаваемая нами литература оказывает воспитательное воздействие на молодое поколение. И были факты, подтверждающие это наше убеждение.

В десятую годовщину победы апрельской революции в Азербайджане, помнится, народным комиссаром просвещения было отдано распоряжение не пропускать на спектакли в театр и на сеансы кино женщин в чадре — этом позорном наследии прошлого. Но случилось так, что женщины вообще перестали ходить в театр и кино. А два года назад появилась пьеса Джафара Джабарлы «Севиль», в которой героиня, вчерашняя раба своего мужа, срывает с себя чадру и топчет ее ногами. Этот спектакль производил на зрительниц необыкновенное впечатление. Женщины, рискнувшие прийти в чадре, тут же во время действия срывали с себя ненавистный платок, который закрывал от них свет.

Вот какой силой обладала подлинная литература!

Еще когда я был в Агдаме, в печати стали появляться статьи, вызывавшие мое недоумение, в которых проскальзывали утверждения, что национальные музыкальные инструменты — тар, зурна, кяманча, свирель и саз — настолько, мол, первобытны, что тормозят развитие современного музыкального искусства. Шли долгие и шумные споры о том, нужен ли вообще тар? Не лучше ли, дескать, совсем отказаться от национальных инструментов в пользу европейских?

Страсти кипели, споры бурлили, порой доходило до ругани. Чтобы разрешить этот затянувшийся спор, наш замечательный композитор и педагог Узеир Гаджибеков специально написал несколько симфонических произведений, введя в оркестровку солирующие национальные инструменты — тар, флейту и свирель, и на практике доказал их необходимость.

И тут же появились стихи, взволновавшие всех, — они принадлежали перу большого поэта Микаила Мюшфика:

Пой, тар! Пой, тар!..

Разве можно забыть тебя?..

Да, поэт выступил в защиту инструмента, способного передавать тончайшие нюансы глубоких и сильных чувств.

Я вел интенсивную творческую жизнь: читал произведения писателей двух миров — западного и восточного; читал все, что мог найти, и по-азербайджански, и по-русски. Познакомился с сочинениями Виктора Гюго, Шекспира, Абовяна, Александра Фадеева.

За учебой и занятиями я не заметил, как наступил тридцать третий год.

Однажды я встретил на улице Ясемен-ханум, которая приехала на республиканское совещание как заведующая орготделом Агдамского райкома. Мы долго стояли и беседовали. Ясемен-ханум рассказала, что бывший счетовод колхоза «Инглаб» вместе со своими дружками пойман и арестован. Во время предварительного следствия они признались, что убили Керима по наущению Ясин-бека Гюрзали. Оружие для совершения убийства им дал Кюран Балаев.

— Когда суд?.. — Мой голос прерывался от негодования.

— Ничего больше не знаю, — ответила она.

Я спросил о семье Керима.

— Мюлькджахан работает учительницей в младших классах городской школы, Айдын пошел в первый класс, а остальные ходят в детский сад.

Все это я знал из писем Мюлькджахан.

На мои расспросы о семье профессора Ясемен отвечала как-то уклончиво, по всему было видно, что она что-то скрывает. Я попросил ее ничего от меня не утаивать. Тогда она призналась, что умерла мать Мансура Рустамзаде.

Мне захотелось написать о вдовьей доле молодой женщины, внезапно потерявшей мужа, о слезах матери, оплакивающей сына и умершей от горя. Захотелось рассказать о гибели коммуниста, моего друга Керима, боровшегося за лучшую жизнь для народа.

Труд — основа любой профессии. Писательский труд отягощен утроенной мерой ответственности перед самим собой, своей совестью, перед читателем и обществом.

Джафар Джабарлы, с которым я сблизился, был великим тружеником. Обладая редким талантом, он подкреплял его неустанным трудом, бесконечными поисками тем и образов. Он не переставал учиться и всегда носил с собою томик Шекспира или Шиллера, которых в то время переводил, и как только представлялась возможность, углублялся в текст.

Когда к нему приходили (а он в это время писал что-нибудь свое или переводил), то для приличия он спрашивал о здоровье семьи и детей, а потом, посмотрев на собеседника грустными глазами, говорил: «Ну а теперь дадим слово Вильяму Шекспиру…» — и брался за перо. Собеседник понимал, что его приход некстати, и удалялся.

Я жил в общежитии на Коммунистической улице. Комната, в которой кроме меня жили еще три товарища, была большая, светлая, с высоченным потолком. По ночам было трудно писать: все спят, приходится гасить свет, и я попросил коменданта разрешить мне работать в дежурном помещении.

Однажды ночью я закончил рассказ «Смерть Керима» и послал его не в редакцию какого-нибудь журнала, а прямо в Центральный Комитет (материал был острый). Дня через три меня пригласил к себе заместитель заведующего отделом агитации и пропаганды.

— Почему ты тратишь время на подобные дела, вместо того чтобы заниматься в институте? — был его первый вопрос.

Он, как видно, не знал, что я не боюсь споров и длительных дискуссий.

— Какую вы преследуете цель, задавая мне этот вопрос и, по существу, уходя от разговора по поводу моего рассказа?

— Здесь спрашиваю я, а вы извольте отвечать!

— Но вы не ответили мне на то, что я вам прислал!

— От имени Центрального Комитета я вам рекомендую избирать другие темы для сочинений.

— А вы разъясните мне, какие темы запретные и почему мой рассказ не может быть опубликован?

— А не кажется ли вам, товарищ, что вы поднимаете камень не по плечу?

— Если вы поддержите, я этот груз осилю.

— Конкретно, чего вы добиваетесь?

— Я прошу, чтобы были приняты конкретные меры против людей, организовавших убийство Керима, председателя колхоза «Инглаб»!

— Вопрос не по существу: мы ими не занимаемся.

— Не хотите или не можете?

— Думайте, когда говорите! Это вопросы не нашей компетенции!

— Тогда помогите мне!

Наверно, я задел больную струну в его душе, но он явно хотел избавиться от меня. Прервав разговор на полуслове, он куда-то позвонил, но там не ответили, тогда он вызвал свою секретаршу.

— В каком районе у нас есть вакантная должность редактора районной газеты?

Худенькая, невысокая девушка понимающе кивнула головой и вышла. Через две минуты она вернулась.

— Третий месяц нет редактора в газете «Шарг гапысы» («Ворота Востока») в Нахичевани.

Я не совсем понял, для чего он это проделал, а заместитель заведующего отделом уже подводил итоги нашему с ним разговору:

— Еще раз говорю вам, что рассказ напечатать невозможно. Ваши претензии вы можете изложить в своем заявлении в секретариат, но учтите, что делом об убийстве председателя Керима вам никто не поручал заниматься! Это дело судебных органов.

— Вы забываете, что я написал рассказ, это художественное произведение!

— Я не настолько темен, — съязвил он. — Да, рассказ, но документальный?..

— Вы правы, в произведении нет ни слова вымысла! И как убили, и кто убил!

— Вот я и предлагаю: напишите официальное заявление!

— Мой адрес под рассказом указан, и подпись есть, что еще надо? Считайте, что рассказ и есть мое заявление!

— Ладно, — вдруг сдался заместитель заведующего, — оставляйте свое произведение. Но скажите мне откровенно: кто такой Керим, и почему этот вопрос вас лично волнует?

— Убедительно вас прошу позвонить секретарю Центрального Исполнительного Комитета Аббасзаде. Он вам все скажет и обо мне, и о Кериме.

Исполняя мою просьбу, он позвонил Аббасзаде:

— Говорят из ЦК. Тут у нас один товарищ… — Он заглянул в рассказ и прочел: — Будаг Деде-киши оглы, да, да, здесь… Сейчас. — Он протянул мне трубку: — Товарищ Аббасзаде хочет поговорить с вами.

— Будаг, рад тебя слышать! Сейчас же приходи ко мне! Я жду.

— Иду! — И обратился к собеседнику: — Меня приглашает к себе Аббасзаде, так что извините, я пойду. — И направился к выходу.

— А рассказ?

— Считайте его моим заявлением. — И распрощался.

Аббасзаде ждал меня. Обнял на пороге комнаты, усадил, а потом сообщил новости:

— Ясин-бек Гюрзали арестован.

— Давно пора! — недовольно проворчал я.

— Арестован и Кюран Балаев, — добавил он. — Идет следствие.

Я промолчал. И он поспешил уйти от неприятных тем.

— Как ты? Где семья?

— Они с тестем и тещей. А я живу в общежитии.

— Да, жить на два дома трудно. Вот что, — предложил он вдруг, — напиши заявление на имя председателя Центрального Исполнительного Комитета Султанмеджида Эфендиева, окажем тебе материальную помощь.

Я написал. Аббасзаде тут же вышел с моим заявлением и вскоре вернулся довольный.

— Получил резолюцию. — И позвонил кассиру.

Через десять минут мне выдали деньги. Аббасзаде написал мне на листке бумаги свой домашний адрес и номера телефонов: служебный и квартиры.

— Завтра вечером приходи к нам. Буду тебя ждать. Думаю, что смогу помочь тебе с жильем, и ты перевезешь сюда семью.

* * *

К Аббасзаде в гости я шел с большими надеждами. Вчера он сказал, что поможет с квартирой. Вот бы перевезти сюда Кеклик с малышами!..

Но когда я пришел к нему, то увидел, что он чем-то расстроен, и решил ни о чем не напоминать.

Но он сам первый и заговорил по поводу жилья:

— Я тебя зря обнадежил. Ничего не выходит! Не успел заикнуться, как отрезали: мол, если всем учащимся дадим квартиры, то и учреждений под жилье не хватит.

Сказать честно, я огорчился, но не подал виду, улыбнулся даже:

— Не беда, как-нибудь управимся!..

— Молодец, что не теряешь бодрости духа!.. — обрадовался он. — Ну а теперь поедешь в Агдам? Ведь сейчас начинаются каникулы.

— Хочу куда-нибудь в горы.

Он задумался.

— Может, стоит тебе поехать на эйлаг секретарем комитета? Работы не много, а все же зарплата, которая пригодится неимущему студенту…

Я согласился. Аббасзаде пообещал, что завтра поговорит и устроит.

— Да, кстати, — добавил он, — выездная коллегия Верховного суда республики закончила работу в Агдаме, судебное разбирательство по делу об убийстве Керима завершилось!

Я разволновался.

— Ну и как?

— Подсудимых признали виновными. Счетоводу дали десять лет, а его помощникам по восемь.

— Что ж, справедливость восторжествовала. Жаль только, что мы потеряли такого человека, как Керим.

* * *

В летние месяцы, когда огромные стада и отары овец перегоняются в горы, на больших эйлагах создаются временные исполнительные комитеты кочевья. Эйлачный комитет распределяет пастбища и водопои, проверяет работу медицинских пунктов, получает из центра промтовары для кочевников.

По рекомендации Аббасзаде меня послали на один из близких эйлагов — председателем комитета.

Я заехал в Назикляр и забрал с собой Кеклик с детьми: и она отдохнет, и детям полезен горный воздух.

В конце июня мы были уже в Минкенде. Должность вполне меня устраивала. Председатель комитета разъезжает по эйлагам, составляет прошения и справки, готовит отчеты для районных организаций, прежде всего для райкома партии. Необременительные занятия не мешали посвящать большую часть времени литературному труду. К тому же я и отдыхал в кругу семьи: мы пили родниковую воду, жарили на вертеле рыбу, только что пойманную в горной реке, гуляли по зеленым склонам гор, ложились рано спать и вставали, когда солнце только поднималось из-за горизонта.

У Кеклик и детей порозовели щеки. Я был счастлив, видя их рядом с собой. Невзгоды и потери вспоминались мне часто, но размеренная жизнь вносила успокоение в мою душу.

Так бы и продолжалось до начала занятий, но в конце августа меня телеграммой экстренно вызвали в Баку, в Центральный Комитет. Кончилось легкое житье. Я отвез семью в Кубатлы, а сам отправился в Баку.

Заместитель заведующего отделом агитации и пропаганды, тот самый, кто принимал меня в связи с рассказом об убийстве Керима, торжественно мне объявил:

— Принято решение направить вас в Нахичевань редактором газеты «Шарг гапысы» («Ворота Востока»).

Я наотрез отказался.

— Прошло меньше года с того момента, как я поступил в Институт марксизма-ленинизма! А меня опять снимают с учебы, в которую я только втянулся! Сколько это может продолжаться?!

Завязался спор, приведший к тому, что мне в порядке партийной дисциплины было предложено в считанные дни принять назначение и выехать в Нахичевань. В который раз меня отрывали от учебы.

Месяц с лишним тянулись мои переговоры с отделом: и не учился, и не работал. И домой пока ничего не сообщал.

Наконец меня вызвали на секретариат. Выбора не оставалось.

— Моя мечта осталась в моих глазах: видел — не достиг! — сказал я на секретариате.

— Какая мечта? Чего не достигли? — спросили меня.

— Это слова народной песни… Мечтал учиться, жаждал писать.

— Не беда! — успокоили меня. — Будущее за вами, успеете! У такого молодого человека еще вся жизнь впереди!

НА БЕРЕГУ АРАКСА

В ноябре тридцать третьего года я выехал в Нахичевань. Дал телеграмму в Назикляр и сообщил, что подробности передам в письме.

Нахичевань (центр Нахичеванского края) была мне знакома по воспоминаниям детских лет. Каждый год вюгарлинцы отправлялись на знаменитые нахичеванские соляные копи и возвращались оттуда с грузом белой и чистой соли. Часто привозили из путешествия и виноград, а также ордубадские персики и шахтахтинские дыни. Помню, у нас была даже песня, славившая красивых девушек, сладкие дыни и соль из Нахичевани.

Не скрою, было обидно покидать Баку: незавершенные произведения, незаконченная учеба. Через два года мои однокурсники получат дипломы красных профессоров, а мне снова мотаться по районным дорогам.

Но в Нахичевань я ехал с удовольствием. Это был город наших больших мастеров пера Джалила Мамедкулизаде, Гусейна Джавида, Мамеда Сеида Ордубады. Этот город оказал влияние на их творчество.

Коменданту институтского общежития, пожилой седоволосой женщине, я оставил на хранение свои книги, конспекты лекций, даже пузырьки с чернилами, — все, что у меня было, и попросил сохранить до моего возвращения. Авось еще вернусь…

Я знал, в чем заключается работа редактора местной газеты, поэтому решил подготовиться заранее к тому, что меня ожидало. Почти все деньги, бывшие у меня, израсходовал на клише рисунков и фотографий. Мои приобретения заняли почти весь мой чемодан.

Меня провожали товарищи, шутили, но грусть расставания не покидала меня.

На вторые сутки я вышел из поезда в Нахичевани. Советы друзей остались позади, на перроне бакинского вокзала. Мне предстояло собственными глазами увидеть истинное положение дел в Нахичевани.

Сотрудник редакции встретил меня на вокзале и отвез в городскую гостиницу, где мне предстояло пока жить. Было довольно холодно по сравнению с бакинской зимой.

Гостиничная комната оказалась просторной, с печкой. И по первому зову дежурная по этажу приносила чай.

Ночью я накрылся двумя одеялами, но не мог согреться, — спал, скрючившись от холода.

Утром направился в областной комитет партии, представился секретарю обкома. Он познакомил меня с ответственными работниками. Здесь я увидел Зейнала Гаибова, который когда-то преподавал в партийной школе, а теперь работал народным комиссаром просвещения автономной республики. Были и другие знакомые, к примеру — заведующий отделом пропаганды. Когда-то, еще работая в Центральном Комитете, он приезжал к нам с инспекцией в Агдам.

Секретарь обкома распорядился, чтобы мне выделили комнату, и обещал, что в скором времени для моей семьи найдут квартиру, тогда я смогу перевезти своих из Назикляра.

Уже много месяцев в газете не было главного редактора. Выходила она нерегулярно, с большими опозданиями. На ее страницах не поднимались важные вопросы, отсутствовала серьезная критика, публикации были скучными и неинтересными. Оттого и тираж был просто смехотворным. В редакции не было элементарного порядка ведения дел, дисциплина не поддерживалась, каждый мог прийти, когда захочет, и уйти, когда вздумается.

Зейнал Гаибов, провожая меня к гостинице, пожаловался, что учителя местных школ вот уже третий месяц не получают зарплату.

— Причина? — поинтересовался я.

— Нерасторопность и волокита в Наркомате финансов.

«Вот и первая тема для критического выступления», — подумал я.

— Уважаемый Зейнал, дай мне, пожалуйста, двух учителей поактивнее, я от газеты направлю их с рейдом в Наркомат финансов.

— Тебе что, жизнь надоела?

— А в чем дело?

— Нарком финансов — член бюро обкома!

— Ну и что же?

— Он поссорит тебя с секретарем обкома. Не советую! Лучше его не задевать. И учителей я тебе не пришлю!..

— Когда ты преподавал в партийной школе, ты учил нас другому, Зейнал-муэллим!

— Здесь Нахичевань, дорогой Будаг.

— Ну и что?

— Критикуй кого-нибудь помельче, лучше из второстепенных, это безопаснее. Не замахивайся!..

— Нет, — возразил я твердо, — надо и в большом, и в малом занимать принципиальную позицию, невзирая на лица!

— Ты, видно, забыл, что в одном казане две бараньи головы не сваришь?.. А впрочем, делай как знаешь, но я, повторяю, не завидую тебе и боюсь, что раньше времени сломаешь шею!

* * *

В ближайшем же номере газеты появилась статья под заголовком «Волоките нет места в советских учреждениях!», в которой вскрывались безобразия, творящиеся в Наркомате финансов. Под статьей была помещена карикатура, на которой был изображен важный господин с поднятым кверху носом. Карикатура гласила: «Мне море по колено! Я сам себе хозяин!» В изображенном человеке без труда можно было узнать наркомфина.

Обычно газета печаталась в двух тысячах экземпляров. Этот номер я приказал отпечатать трехтысячным тиражом. Уже к полудню по всему городу нельзя было найти ни одного номера. «Читали?» — то и дело слышалось на улицах.

Меня срочно вызвали к заведующему отделом агитации и пропаганды:

— Что ты натворил?! Как можно без консультации с нами печатать статью, которая позорит ответственное лицо?!

— А можно не выдавать зарплату учителям уже три месяца кряду?

— Надо было помягче, не с такой злостью!

— Как говорится, и яд бывает лекарством!

— Слушай! В чужую деревню не приезжают со своими обычаями! Ты не забывайся! Это не те районы, где ты до сих пор бывал! Это Нахичевань!

— Знаю. Древний очаг азербайджанской культуры!

— Не пытайся подольститься!

— А ты меня не пугай!

— Пойми, нельзя позорить на страницах газеты члена бюро обкома!

— А почему вы не говорили ему, что он позорит вас тем, что не платит учителям зарплату? Такой человек вряд ли может оставаться членом бюро!

— Не вводи свои порядки. Отныне, прежде чем отдавать в печать материалы, будешь приносить их мне на просмотр!

— И не подумаю!

— Газета — орган обкома партии, попробуй не принеси!

— Это не предусмотрено инструкциями. Если мне не доверяют, пусть отправят назад, в Баку.

— Тебя утвердили на эту должность не здесь, а в Баку. Там и будут решать, а теперь идем к секретарю.

В коридоре мы столкнулись с Зейналом Гаибовым.

— Будь проклят шайтан, который водил твоей рукой! — воскликнул он, увидев меня. Но я заметил, что глаза его сверкали весельем.

Заведующий отделом укорил его:

— А как ты расхваливал нам этого Деде-киши оглы!

— А что, боевой парень!

— Слишком!

— Ну, молод, горяч… — пошел Зейнал на попятную.

Но спасибо ему: в кабинете секретаря, куда меня пригласили, Зейнал не нападал на меня, хоть и не вступился. Понимал, должно быть, что я прав!

И все-таки шестеро из девяти членов бюро поддержали мое выступление и защитили позицию редакции.

Это вдохновило меня, хотя, как мне казалось, пока не дало существенных результатов: наркомфин остался на своем месте; правда, зарплату учителям выдали в трехдневный срок!

Второй удар мы нанесли по городскому управлению торговли. Как говорят, кто раз лизнул мед, тот лизнет еще. Эти слова как нельзя точнее можно было отнести к управляющему горторгом Джебраилу Ширвани, который пустил про себя слух, что он якобы внук нашего знаменитого поэта Сеида Азима Ширвани. Про него еще говорили, что у него куры несут золотые яйца.

Когда по моей инициативе затевался рейд работников редакции в управление торговли, ответственный секретарь предупредил:

— Учтите, что Джебраил Ширвани на короткой ноге со всем начальством в республике! Тот, кто его задевает, как правило, плохо кончает.

— От судьбы не уйдешь! — согласился я с его доводами, но от своей затеи не отказался, несмотря на уговоры и увещевания ответственного секретаря. Он напирал на то, что надо, мол, посоветоваться в обкоме и что Ширвани и на порог не пустит в горторг участников рейда.

Но я проявил настойчивость.

— Если печатный орган обкома будет совершать сделки с явными жуликами, то его надо закрыть! — заявил я. — Авторитет можно завоевать, только проявляя принципиальность и бескомпромиссность. И коль скоро вас так пугает возможность встретиться нос к носу с Джебраилом Ширвани, то рейдом будете руководить вы!

К моему удивлению, ответственный секретарь не стал возражать и тут же согласился.

Рейд начался, а на следующий день начальник горторга прислал ко мне своего заместителя Мамеда Багирова.

Ему было уже за пятьдесят. Он улыбнулся, показав ряд золотых зубов, и сказал, что зангезурец, мол, мой земляк. Прошел к столу, поскрипывая начищенными ботинками, и теребил в руках довольно увесистую золотую цепь, к которой были прикреплены часы.

— Я вас слушаю, — сухо сказал я.

— Товарищ Ширвани просил передать, что в интересах дела было бы хорошо, если бы ваши корреспонденты оставили горторг в покое. Уже пять лет я работаю в торговой системе, и ни разу у нас не возникало разногласий с газетой.

Я молчал, а он между тем продолжал:

— Джебраил Ширвани работает здесь еще дольше. Его знают не только в Баку, но и в Москве.

— А вот в Нахичевани его, возможно, не знают.

— Вы, наверно, шутите?

— Какие шутки!

Тогда Мамед Багиров решил внести определенность в наши с ним отношения:

— Может быть, у тебя есть какое-нибудь желание? Или нужна помощь? Говори, не стесняйся!

— Да, есть пожелание.

— Ну вот, — оживился он, — это другой разговор! Я весь внимание!

— Желание мое невелико: освободить Джебраила Ширвани от занимаемой должности!

Он возмутился:

— Я говорю с тобой серьезно, а ты!.. — Но тут же сказал: — Да, видно, вода в вашей деревне бодрящая, спорить любишь! — И усмехнулся. — Подумай сам, ну к чему тебе с нами обострять отношения? Там, где можно выиграть, ты запросто можешь проиграть! Да и что ты теряешь, идя на добрые с нами отношения?!

— Принципиальность коммуниста!

Он опешил и долго не мог выговорить ни слова, а потом покачал головой:

— Да, тебя не переговоришь. Впрочем, тебя не в чем упрекнуть, да и что ты в жизни видел? Другие пачками глотают деньги… Но понимаешь ли, я обещал Джебраилу, что поговорю с тобой как земляк с земляком. Земляки всегда могут договориться, не так ли? Ведь мы, если здраво рассудить, почти родственники!

— Что еще вы хотите мне сообщить?

— Что еще? Да, да, — заторопился он, — я тебя понял! Вот, я принес тебе от Джебраила шесть тысяч рублей и пять золотых царских десяток. Хочешь, прямо сейчас тебе здесь отдам, а нет — принесу вечером на квартиру.

— Ну, вот что, земляк, поговорили, меру знать надо! И запомни: я не хочу лишать твоих детей отца, не то немедленно вызвал бы милицию!

Мамед Багиров побагровел, поднялся и тяжелым шагом покинул кабинет, все так же поскрипывая блестящими сапогами.

Через день меня вызвал к себе председатель нахичеванского Совнаркома. Говорили, что это честнейший человек, безупречный организатор, что он болезненно воспринимает малейшие недостатки, которые обнаруживаются в республике, словно касаются они его лично. И не любит, когда о них первыми заговаривают другие. Мне передали, что он выражал недовольство по поводу безобразий, вскрытых газетой в Наркомате финансов: и безобразия его возмутили, и то, что вскрыла их именно газета!..

Меня он встретил с явным раздражением:

— Сначала вы занялись тем, что переполошили город сообщениями о неблагополучии в Наркомфине. Что вас заставляет совать теперь нос в дела горторга? — Говорил еще что-то в этом духе на повышенных тонах.

— Не кричите на меня, — перебил я его. — Я не привык, чтобы со мной так громко разговаривали.

Моя отповедь заставила его понизить голос:

— Объясните вашу позицию!

— Я давно знаю, что хороший язык дает хозяину поесть меда, а дурной приносит ему одни несчастья. Но, даже зная это, я не погрешу против истины! — начал я спокойно. — Я знаю, что вы честный человек, но если поступят сигналы о неблагополучии в вашем учреждении, как это было в случае с горторгом, то работники газеты постучатся и в ваши двери!

В первый момент он растерялся, явно не ожидая от меня такого ответа, но потом, взяв себя в руки, резко заговорил:

— Я вас еще раз предупреждаю: умерьте свой критический пыл! Дайте нам спокойно работать!.. — И уткнулся в свои бумаги, давая мне понять, что наш разговор окончен.

— Я уйду, но от своих намерений не откажусь. Советская печать призвана быть оружием партии в борьбе против искажений ее линии.

Он ни словом мне не возразил.

Проверка в торговой сети затягивалась. Жулики действовали изворотливо, не оставляя видимых следов. Мы поместили в газете информацию о проверке в горторге, но на этот раз ни Ширвани, ни Багиров никак не отреагировали. Не было и вызовов к начальству.

Как-то заведующий сельскохозяйственным отделом показал мне письмо, в котором сообщалось о злоупотреблениях в системе «Заготзерно». После редакционного обсуждения мы решили к проверке привлечь на этот раз республиканскую прокуратуру.

Прокурором Нахичеванской автономной республики в ту пору работал Джафар Газанфаров, вместе с которым мы когда-то учились б партийной школе в Баку. Он сразу же отозвался на мое предложение.

В очередном номере газеты мы дали информационное сообщение о том, что «в конторе «Заготзерно» некоторые нечистоплотные люди разбазаривают государственное имущество. В связи с этим редакция газеты совместно с прокуратурой республики проверяет состояние дел в конторе. О результатах проверки редакция обязалась сообщить в очередном номере».

После объявления редакционная почта газеты возросла в несколько десятков раз. В письмах были советы, пожелания, жалобы, а иногда и указания на незаконность действий каких-нибудь бюрократов или жуликов.

При газете постепенно образовался актив корреспондентов, которые живо откликались на темы, затрагиваемые нами.

От номера к номеру газета завоевывала авторитет. Возросло количество постоянных подписчиков. Продаваемые в розницу экземпляры расхватывались с ходу.

Во время очередной встречи у секретаря обкома он поинтересовался редакционными новостями, спросил о методах проверки писем трудящихся. Потом сообщил, что на очередном заседании бюро одобрен и признан своевременным рейд газеты в горторг и контору «Заготзерно».

Я сказал, что и к проверке в горторге, и к «Заготзерну» подключены работники прокуратуры.

— Только советую вам не торопиться, тут нужна особая тщательность и щепетильность.

Перешли к вопросу об освещении работ, проводимых машинно-тракторными станциями. Секретарь посоветовал послать рейды и в МТС: мол, если основываться только на сообщениях директоров станций, то картина получится слишком радужная, а это никому не нужно.

Разговор меня удовлетворил вполне. Мне все больше нравился спокойный, уравновешенный тон, которым секретарь говорил со мной, рассудительность и внимательность его к мелочам. По целому ряду замечаний я понял, что секретарь — знающий газетное дело человек.

В конце беседы он предложил мне вести в местной партийной школе курс журналистики.

Это польстило моему самолюбию, и я согласился. Когда уже собирался уходить, он вдруг спросил:

— А тебе не надоело одиночество? Почему не перевозишь сюда семью? Если остановка за квартирой, то я немедленно дам указание!

Я не стал скрывать от него своих планов на будущее:

— Я не хочу брать сюда семью.

— Почему?

— Хочу сам отсюда уехать. Пора наконец закончить Институт марксизма-ленинизма! К тому же я начал писать книгу, а времени здесь у меня совершенно нет.

— Скоро состоится Первый съезд писателей Азербайджана, как вы, наверно, знаете. — Он говорил так, будто не слышал всего, что я ему только что сказал. — Думаю, неплохо бы провести у нас совещание нахичеванских писателей. Хорошо бы к совещанию выпустить специальный литературный номер газеты!

— Хорошая мысль, — поддержал я секретаря. — Постараюсь осуществить ваше пожелание, только и вы прислушайтесь к тому, что я вам сказал: обещайте отпустить меня после того, как пройдет совещание писателей и закончится учебный год в партийной школе.

— В конце июля мы вернемся к этому вопросу, — сказал он.

— До июля очень далеко, к тому же в нем тридцать один день! Мне бы хотелось услышать от вас более точную дату.

— Если вы так уж добиваетесь точности, то… — Он перелистал страницы настольного календаря, нашел июльские, но не остановился на них, а открыл на листочке, где стояло «1 августа». — Вот и запишем: «Решить первого августа вопрос об освобождении Будага Деде-киши оглы от занимаемой должности. Причина — желание учиться».

Я усмехнулся, а он в ответ пошутил:

— По нечетным дням у меня бывает хорошее настроение. Я в эти дни добрый.

* * *

Я подумывал над тем, чтобы увеличить формат нашей небольшой газеты и получить возможность помещать в одном номере как можно больше материалов: старый объем сковывал нас.

Казалось бы, никаких преград: маленький тираж создал в наших подвалах изрядный запас бумаги, которую планировали для большего тиража. Наша типография могла работать еще целый год, не пополняя бумажных запасов, а плановая бумага продолжала поступать.

Обо всем этом я написал в Баку, в сектор печати Центрального Комитета, откуда вскоре пришел ответ, запрещавший увеличение формата.

Не принимая во внимание запрет и не говоря никому ни слова, мы выпустили в День Красной Армии номер увеличенного формата. В областном комитете партии нашему почину не придали особого внимания, но из Баку (из сектора печати) позвонили в областной комитет и официально уведомили, что я занимаюсь самоуправством.

В обкоме от меня потребовали письменного объяснения, копию которого отправили в сектор печати.

Бюро на своем заседании вынесло мне порицание за «превышение власти», но не потребовало возврата к старому формату. Хоть и с выговором, но сражение за увеличение объема материалов я выиграл.

Правда, вскоре я столкнулся с новыми трудностями: ставки для печатников были невысокие, но все они, казалось, были довольны и не роптали на увеличение объема работы, к тому же, как я часто замечал, то один, то другой типографский рабочий был навеселе. Первое время я никак не мог догадаться, откуда в типографии появляются деньги на спиртное. Но потом все стало ясно: оказывается, заведующий типографией постоянно брал заказы на печатание пригласительных билетов, афиш, программок, объявлений для клубов и театра. А наличные деньги распределял между рабочими. И все были довольны, хотя заказы выполнялись на нашей бумаге, на типографских машинах, которые потребляли электроэнергию, оплачиваемую за счет редакции газеты.

Я запретил выполнять какие-либо заказы, если они не оплачиваются через бухгалтерию типографии.

Нагрузка на печатников в связи с увеличением формата возросла, а заработок резко снизился. Рабочие стали проявлять недовольство мной.

Однажды в конце рабочего дня ко мне подошел наборщик, работой которого в редакции не могли нахвалиться.

— Я понимаю, что работа завтра предстоит ответственная, — начал он, — но я, возможно, заболею.

Я с удивлением посмотрел на него:

— Но вы же абсолютно здоровы!

— Как говорится, мед ели одни, а других пчелы ужалили.

Я огорчился, хотя и понимал, что надо как-то компенсировать возросший объем работы.

— Через три дня я что-нибудь придумаю, — пообещал я. — Может быть, и болеть в таком случае не придется?

— Посмотрим, — улыбнулся он.

В тот же день я направился к секретарю обкома, изложил ему свои соображения насчет дополнительной оплаты. Ободренный его поддержкой, я пошел к наркому финансов. Тот был зол на меня, но, предупрежденный звонком секретаря, согласился увеличить ставки сотрудникам редакции и типографским рабочим.

* * *

Суровая Нахичеванская зима осталась позади. Снежный покров на склонах гор темнел и день ото дня уменьшался. На окрестных полях пробивалась трава, набухли клейкие почки на ветвях деревьев. Забелели фруктовые сады, запах цветущих персиков и миндаля кружил голову.

На противоположном берегу мутного Аракса (это было хорошо видно из окна редакции) за буйволом, который тащил за собою деревянную соху, шел крестьянин. Когда я взглянул в окно часа через два, то увидел того же крестьянина, но сейчас он мерными взмахами правой руки разбрасывал горсти зерна, зачерпывая из медной пиалы, которую прижимал к себе. Я подумал, что за целый день ему вряд ли удастся вот таким образом высеять и полпуда зерна. Вся жизнь его зависела от будущего урожая, на который в здешних краях надежда плохая: при засухе зерна сгорали прямо в шелухе, не успевая раскрыться. Другой берег реки, чужая страна, горькая судьба.

С первыми весенними днями в редакции прибавилось забот. Наша выездная редакционная бригада работала в колхозах Норашенского, Джульфинского, а с началом лета — Ордубадского, Шахбузского и Абракуниского районов. Мы выпускали «Боевые листки», освещавшие ход сева, выявляли передовиков и отстающих. Инициатива редакции дала ощутимые плоды: весенний сев был завершен в сжатые сроки.

Наряду с другими районными газетами мы принимали участие в соревновании за лучшее освещение агротехнического уровня, заняли первое место и получили премию.

В Нахичевани состоялись литературные вечера. Местных писателей принимали горячо, но не меньший интерес вызывали обсуждения и диспуты по поводу произведений русских писателей. Так, в политотделе Нахичеванской МТС обсудили недавно переведенный на азербайджанский язык роман Чернышевского «Что делать?».

Наша редакция выпустила специальный номер «Литературной газеты». Мы поместили рецензии на книги, вышедшие в Баку. Я подготовил материал — обзор критических статей, появлявшихся в печати в связи с приближением Первого съезда писателей.

Приблизительно в это же время пришла весть о том, что политотделы при МТС упраздняются. Несколько местных писателей, работавших в политотделах МТС, готовились к поездке в Баку.

Был конец июля, и я, помня обещанное, направился к секретарю.

— Как с моей просьбой? — спросил я прямо.

— С какой?

Я взял в руки его настольный календарь; открыв его в нужном месте, показал на запись, сделанную его рукой, и молча посмотрел на него.

— До августа надо еще дожить, — сказал он неопределенно.

Что ж, решил я, потерпим.

Но первого августа с утра я снова был в его кабинете. Едва он заговорил, как мне стало ясно, что дела мои плохи.

— Со дня на день жду нового секретаря обкома. Меня переводят в Ереван. Как ты сам понимаешь, перед отъездом я не могу отпускать уже не подвластных мне людей. Не держи на меня обиду в сердце, я и сам не рад, но ничего сделать не могу.

— Что вы мне посоветуете?

— Поговори с новым секретарем, как только он приедет. Расскажи ему все, можешь сослаться и на меня.

— А если не отпустит?

Секретарь пожал плечами:

— В таком случае придется работать, ничего не поделаешь!

* * *

Новый секретарь по каким-то причинам задерживался, и многие дела в районе тормозились. Старый секретарь, обещавший отпустить меня, не дождался смены и уехал в Ереван, где его уже ждали. Мы проводили его до села Садарак Норашенского района, остались на ночевку в Норашене, а утром поехали по колхозам.

Только что завершилась жатва, на токах кипела работа. В этом году хлопок рос плохо: видимо, недопололи, недоудобрили. И с агротехникой у местных хозяев было плохо. Все делалось по старинке. Надо было агитировать за новые методы ведения хозяйства.

В колхозах осталась редакционная бригада, чтобы оперативно освещать ход жатвы, а я поехал на соляные копи.

Промыслы, которые мне довелось видеть в детстве, и промыслами называть было нельзя: соль вырубали киркой и заступом и грузили вручную. Теперь здесь трудился огромный электробур, а погрузка осуществлялась автоматически в вагонетки канатной дороги, которые опорожнялись в приемники соляной мельницы. На месте глинобитных хижин вырос поселок с удобными красивыми домами.

Вечером в клубе поселка на собрании рабочих я говорил о положении в стране и во всем мире.

Только утром следующего дня вернулся в Нахичевань и узнал, что наконец прибыли новый председатель Совнаркома Нахичеванской республики и новый секретарь обкома. Мне сказали, что фамилия секретаря Кесеменский. Я очень обрадовался.

Когда я вошел в кабинет секретаря по его вызову, то вместо Мадата Кесеменского увидел совсем другого человека. На моем лице было явное недоумение, которое секретарь заметил. На мой вопрос о Мадате Кесеменском он ответил, что тот доводится ему двоюродным братом. Когда я работал в Агдаме, он секретарствовал в соседнем районе.

Новый секретарь показался мне человеком эрудированным, знающим. Отлично говорил он и по-русски.

Уже через неделю он был в курсе всех событий и созвал бюро, в повестке дня которого был один вопрос: положение дел в горторге.

Заведующий горторгом Джебраил Ширвани вел себя вызывающе, дерзко, перебивал выступавших. Секретарь, не выдержав, осадил его:

— Ведите себя прилично!

Ширвани осекся на полуслове и присмирел.

«Интересно, — думал я, — кто кого обуздает: мы Ширвани или он нас?»

После доклада заместителя прокурора Нахичеванской республики начались прения. Довольно либеральные замечания завторготделом сменились боевым выступлением нового секретаря Джафара Кесеменского. Он обрушился с критикой на Ширвани. Я радовался: мне казалось, что Ширвани понесет заслуженное наказание. Но результаты обсуждения обескуражили меня: Ширвани дали месячный срок для исправления и устранения недостатков и нарушений, обнаруженных в ходе проверки, предпринятой редакцией газеты совместно с прокуратурой республики.

Заместитель прокурора избегал моего недоуменного взгляда, а может, это мне так тогда казалось?..

Ближе к вечеру того же дня я написал заявление на имя нового секретаря с просьбой освободить меня от обязанностей редактора. Не успел я отложить перо, как в дверь постучали. На пороге моего кабинета стоял заместитель Ширвани — Мамед Багиров.

— Ну как? Все-таки все вышло по-моему?

— Что вам нужно?

— Имел бы немалые деньги… А то…

— Я занят.

— Ведь ты, кажется, и в самом деле подумал, что можно сдвинуть с места Ширвани? — Он громко рассмеялся. — В результате больше всех проиграл ты!

Я встал из-за стола, подошел к двери и открыл ее настежь, показывая, что не желаю с ним разговаривать.

— Ну и вредный ты человек. Не верится, что зангезурец.

— Мне и не хочется им быть!

— Почему?

— Потому что зангезурец ты!

Утром следующего дня я направился в обком. Настал момент, когда медлить с уходом из газеты больше нельзя.

Джафар Кесеменский сразу же принял меня. Я вошел в кабинет и услышал конец телефонного разговора:

— Да, он местный. Сумеет… Значит, ты не возражаешь?.. Будь здоров!

Секретарь жестом предложил мне сесть, все еще продолжая разговор по телефону, а потом сразу же обратился ко мне с укорами:

— Почему вы так затянули с проверкой конторы «Заготзерно»? Там крупные хищения, преступников надо немедленно привлечь к ответственности.

Я согласился.

Взглянув на меня исподлобья, он снова заговорил:

— В Баку довольны газетой, а я нет!

— Почему?

— Товарищ редактор ни с кем не считается, даже с работниками обкома! Мне думается, — он вдруг посуровел, — что газета противопоставляет себя районным организациям, даже ставит себя над ними.

Я слушал его, а между тем достал из кармана заявление и держал его на коленях.

— Скажите… — Он посмотрел на меня с каким-то любопытством. — Была ли в вашей жизни хоть одна работа, с которой вы ушли мирно, не поругавшись со всеми?

— Была, — промолвил я, глядя ему в глаза.

— Где же?

— В Нахичевани. — И я положил перед ним на стол заявление.

Он прочитал внимательно все, что я написал, и, кажется, остыл.

— Ну что ж… Обсудим на ближайшем заседании бюро обкома.

И хотя было похоже, что просьба моя будет удовлетворена, я покидал секретарский кабинет с тяжелым сердцем.

Вскоре меня вызвал председатель Совнаркома.

— Я слышал, что ты уходишь от редакторства?

— Да.

— Может, перейдешь ко мне? Есть вакансия управляющего делами.

— Я хочу уехать отсюда.

— Я попрошу бюро утвердить тебя на этой должности.

— Если бы я думал остаться, то работал бы редактором газеты.

Никакими предложениями меня нельзя было соблазнить. Я хотел учиться и понимал, что наконец мои желания близки к осуществлению.

В течении двух дней мой вопрос был решен.

Я зашел к секретарю поблагодарить его и в тот же день, не задерживаясь, сел в попутный грузовик и поехал в Вюгарлы.

В конце ноября я был уже в Баку и сразу же направился в ЦК в отдел агитации и пропаганды. Не успел я и рта раскрыть, как заведующий отделом накинулся на меня:

— Уже сколько времени, как ты уехал из Нахичевани, где ты пропадал? Почему не давал о себе знать?!

— Был на родине, а потом с семьей на эйлаге, никак не мог связаться.

— Люди на Северном полюсе каждый день держат связь с Москвой, а ты здесь, рядом, не можешь?!

— А что произошло?

— Есть приказ о твоем новом назначении!

— Каком назначении?

— Центральный Комитет партии утвердил тебя редактором районной газеты в Лачине.

— Как видно, все районы суждены мне одному. Ничего, моя шея выдержит! — произнес я.

— Коммунисту не подобают такие разговоры! — услышал я в ответ.

— Разрешите, я посоветуюсь с семьей!

— Некогда. К тому же бесполезно. Немедленно отправляйся к месту назначения. Я жду твоего звонка из Лачина.

Я уже встал, чтобы уйти, когда заведующий отделом спросил у меня:

— Откуда знает тебя секретарь Лачинского райкома партии?

— А я даже не знаю, кто там сейчас секретарь.

— Но учти, что он тебя недолюбливает.

— Тогда зачем вы меня туда посылаете?

— Если мы будем считаться с желаниями или нежеланиями каждого, то работать не сможем.

— Что ж, я готов поехать, но мне надо решить кое-какие свои творческие дела.

— Какие?

Я замялся.

— Не робей, скажи, поможем! И я ответил:

— Надо мне побывать в издательстве Азернешр, хочу издать книгу рассказов.

— Я помогу. Завтра пойди в издательство, и пусть директор мне позвонит… Служба службой, а о творчестве забывать не следует.

Я поблагодарил заведующего.

— А вдруг секретарь Лачинского райкома партии не примет меня на работу? — спросил я напоследок. — Если секретарь меня не любит, возможно, он все-таки не захочет сотрудничать со мной?

— О чем ты говоришь? Тебя посылает туда Центральный Комитет, если что — звони нам!

ЕСЛИ БЫ ВСЕ РАБОТАЛИ НА СВОИХ МЕСТАХ

Я на полчаса заглянул к своим в Назикляр, а оттуда, вместо того чтобы ехать в Лачин, завернул в Кубатлы, благо это было рядом с Назикляром.

Из Кубатлы позвонил в Лачин секретарю райкома:

— Говорит Будаг Деде-киши оглы. Я получил назначение к вам в район редактором газеты. Но я слышал, что у вас ко мне какие-то претензии. Если своего мнения обо мне не изменили, скажите честно, и я вернусь в Баку. Если же вы не возражаете против моей кандидатуры, пришлите за мной в Кубатлы машину.

Секретарь медлил с ответом. По его голосу я понял, что он растерян: уж очень неожиданными для него оказались мой звонок и моя откровенность.

— Позвоните через час еще раз, я вам отвечу, — сказал он. — Мы решим.

Чтобы зря не терять времени, я направился в кубатлинскую библиотеку, в которой я провел многие часы, готовясь к занятиям. Но в здании, где когда-то была библиотека, теперь располагался кожевенный склад. Удивленный, я поинтересовался, куда перевели библиотеку, и мне показали.

В небольшом полутемном помещении не было полок и столов, книги лежали прямо на полу.

Меня встретила женщина, которую я тут же узнал: ее принимали в партию, когда я был в Кубатлы секретарем партячейки. К тому же она училась на курсах по ликвидации неграмотности, на которых я преподавал.

— Вы, очевидно, заведующая библиотекой?

— Да, — сконфуженно проговорила она, явно стыдясь неубранности и захламленности, царящих в помещении.

— А как вы ухитряетесь находить нужную книгу?

— Сами видите… Разве здесь можно что-нибудь найти?

Не говоря ни слова, я направился к зданию райкома партии и прошел прямо к секретарю, о котором много слышал, но не был знаком.

Я приветствовал его, представившись корреспондентом газеты «Коммунист».

Он спросил, что меня к нему привело, и я без околичностей признался, что потрясен состоянием местной библиотеки.

— Только? — удивился он.

— А этого разве мало?

— Но приезжать из-за этого… — Он не договорил.

— Ну, а все же, чем вы объясните, что бывшее здание библиотеки отдано под кожевенный склад?

— Что ж вы хотите, здесь район, специализирующийся на производстве кожи. Для нас складские помещения чрезвычайно важны, вот и пришлось потеснить библиотеку… Хотя, скажу откровенно, — он тяжело вздохнул, — и при таких мерах план наш район выполнил по коже только на сорок восемь процентов. — Но мое молчаливое несогласие задело его. — Что вас еще беспокоит?

— И все-таки мне бы хотелось, чтобы вы сами увидели, в каких условиях приходится работать людям.

Он согласился, и мы тут же отправились в новое помещение библиотеки. Вид его привел секретаря в негодование.

— Что же вы молчали до сих пор и ничего мне не говорили? — упрекнул он библиотекаршу. — Это безобразие!

— Я всем говорила, только вас боялась беспокоить, — смутилась та.

— А кому раньше принадлежало здание? — спросил секретарь строго.

— Исполкому. Здесь раньше была конюшня, — поспешила с ответом женщина, чем снова вызвала гнев секретаря.

— Вы не смели молчать!

Когда мы возвращались в райком, откуда я хотел позвонить в Лачин, секретарь, немного помедлив у входа, сказал:

— Я просил бы вас не распространяться об этом случае…

— Я как раз собираю материал о состоянии очагов культуры на селе для газеты «Коммунист».

— Вы работали в этих местах сами, семья вашей жены живет здесь, вы должны понимать, что легко бросить на район тень…

— Но и замалчивая недостатки, мы подрываем честь района.

— Да-да, — поспешил он согласиться, — мы немедленно устраним позорные факты. Немедленно.

Когда я звонил в Лачин, секретарь распекал председателя исполкома за то, что у библиотеки отняли помещение.

— Чтоб через полчаса были найдены хорошие комнаты для библиотеки и читальни! — гремел его голос.

— Будет сделано, — только и сказал председатель исполкома и вышел.

— Если бы все председатели были так послушны! — съязвил я.

Но секретарь миролюбиво добавил:

— При условии, если приказы разумны.

— Как в данном случае, — добавил я.

Мои слова были по душе секретарю, и он заметно повеселел.

Я вышел, чтобы сесть в присланную за мной машину. Группа людей, возглавляемая председателем исполкома, переносила книги. Мелькнуло довольное лицо библиотекарши, и машина умчала меня прочь. Я был рад, что успел совершить хорошее дело: так или иначе, но на книги теперь будет обращено особое внимание, и это привлечет к ним читателей.

БЕСПОЛЕЗНЫЙ СОВЕТ

Лачин заметно похорошел с тех пор, как я уехал отсюда. В учреждениях города, расположенных на светлой и широкой центральной улице, сидели уже не бывшие беки и сеиды. Из города были выдворены торговцы-нэпманы.

Но не так-то просто избавить город от интриганов, лжецов, льстецов и всякого иного сброда.

Именно об этом говорили мы, когда я пришел к секретарю Лачинского райкома, в кабинете которого я застал еще одного работника райкома. Лачинцы жаловались, так сказать, в общей форме, не говоря ни о ком конкретно.

— Что ж, — сказал я им, — клеветников и интриганов надо выводить на чистую воду, а от льстецов требовать исполнения порученного дела.

— Помимо работы в газете будете преподавать в партийной школе. Будете вести основы журналистики и историю партии, — сказал мне секретарь. И, помолчав, добавил: — Я слышал о вас немало. Не будем уточнять, что и как. Но вот вам мой совет: не будьте слишком воинственны. Главное — не взрываться по пустякам, а быть по возможности терпеливым.

Такое начало мне не понравилось.

— Что вы конкретно имеете в виду?

— Во-первых, не вмешиваться в дела, которые к вам не имеют отношения. А уж если вы что-то намереваетесь сделать, посоветуйтесь вначале в райкоме.

— Допустим.

— Не поднимать шума, не взвесив вначале все «за» и «против».

Я молчал, а он достал из ящика пачку бумаг и поднял над головой:

— Видите?

— А что это?

— Заявления! Жалобы!

— От кого?

— Вот эти из села Балдырганлы. Родственники, заполонив село, не могут поделить в нем заведование одним единственным кооперативным магазином. Двоюродные братья, а их пятнадцать человек, пишут друг на друга жалобы: все хотят стать директором этого кооператива.

— А кто они такие?

— Колхозники… Пришлось послать туда председателя райисполкома, чтобы он разобрался, а его там чуть не убили! Как говорится, вместе тесно, а врозь не могут.

— Надо попытаться их уговорить или прислать им директором человека со стороны.

— Об этом не может быть и речи, чужого они вообще не пустят! Лихорадит все село от интриг этих братьев!

— Короче говоря, шайка, которая не может выбрать предводителя, но и другого не хочет.

Секретарь покраснел.

— Посмотрю я на вас, как вы с ними говорить будете!

— И хитрить не буду, и отступать не намерен.

Встреча в райкоме меня расстроила, но делать нечего, надо было приступать к работе.

Редакция помещалась на первом этаже двухэтажного здания. На втором этаже располагалась городская гостиница, в которой я жил.

Помещение редакции было тесным, неудобным. В первой комнате — я, ответственный секретарь и бухгалтер, а в соседней большой комнате помещалась типография, здесь же сидели и остальные сотрудники редакции. Газета выходила еженедельно малым форматом, тиражом чуть больше трех тысяч экземпляров, но зато пользовалась популярностью в Лачине, потому что ставила острые, волнующие всех вопросы.

Что ж, дело мне привычное и знакомое… Я набросал план, показал его ответственному секретарю, тот сделал кое-какие уточнения и добавления. План дали перепечатать, и я понес его к секретарю райкома.

— А вы показали его моему помощнику? — спросил он.

Оказалось, что работник райкома, который в первый раз вместе с секретарем беседовал со мной, и есть помощник. К тому же он был родным братом директора местной партийной школы.

— Нет, не показал, — сказал я.

— А зря!

Секретарь вызвал помощника, и они вместе стали обсуждать мой план. Почему-то их особенно заинтересовал пункт, в котором говорилось:

«Выпускать специальный листок, посвященный строительству магистральной дороги Лачин — Кюрдгаджи. Добиться, чтобы каждый строитель выполнил свой индивидуальный план. Поддержать опыт передовиков. Лодырей и разгильдяев — под огонь критики!»

— А как насчет истории в Балдырганлы? — спросил секретарь.

— Я сам поеду туда. Но у меня к вам просьба!

— Какая? — насторожился помощник.

— Прошу выдать мне коня из райкомовской конюшни.

Не ожидая, что скажет помощник, секретарь тут же предложил:

— Возьми моего коня. Может, с тобой поедет один из инструкторов райкома?

— Боитесь, что меня изобьют, как председателя райисполкома?

— От балдырганлинцев всего можно ожидать, учти!

— Нет, я поеду один. Или докажу двоюродным братьям, что, нарушая советские законы, они работают на руку врагам, или, не возвращаясь в Лачин, уеду в Баку!

— Почему в Баку? — всполошился секретарь.

— Скажу в Центральном Комитете, что зря на меня надеялись, я не смог справиться с десятком интриганов.

— Ну что ж, — успокоился секретарь, — желаю успехов!

В БАЛДЫРГАНЛЫ

Я выехал из Лачина затемно и на рассвете был уже на окраине Балдырганлы, а вскоре сидел в доме секретаря партячейки. Мы обсудили с ним план действий, и секретарь созвал спешное закрытое партийное собрание ячейки.

На повестке дня стояло два вопроса: работа коммунистов села Балдырганлы в колхозе; помощь жителей Балдырганлы на строительстве дороги Лачин — Кюрдгаджи.

Я выяснил, что только трое коммунистов были колхозниками: кладовщик, счетовод и заведующий фермой. Непосредственно на производстве не было ни одного коммуниста, на работу которого могли бы равняться беспартийные колхозники. А секретарь партийной ячейки преподавал в местной школе. У него было неполное высшее образование.

И что особенно раздражало — секретарь ячейки говорил долго и нудно, не приводя конкретных фактов, не называя никаких фамилий, и критика его была безадресная. Он ограничивался призывами: «Надо устранить недостатки!», «Надо работать активно!» и так далее.

И председатель колхоза, член бюро партячейки, говоря об участии колхозников в строительстве дороги, ничего конкретно не обещал, а отделался общими фразами.

Потом выступил я:

— Скажу кратко. Сегодняшнее ваше собрание меня расстроило. Мне показалось, что пути ваших коммунистов слишком далеко пролегают от дорог партии, которая борется за светлое будущее. Кто может услышать и увидеть вас, если вы попрятались; не ощущается в колхозе ваша воля, ваша энергия. Зачем было собираться, если ни один из вас не назвал конкретных недостатков, не вскрыл их реальных причин. Советую задуматься над тем, что я сказал.

И секретарю партячейки, и председателю колхоза ничего не оставалось, как согласиться со мной.

Вернувшись в Лачин, я сразу же принялся за фельетон «Храбрецы из Балдырганлы», который был опубликован в следующем номере. Мне удалось показать, как слишком тесные связи родственников часто приводят к ссорам и скандалам, от которых страдает дело.

Надо сказать, что в телефонной линии, связывающей Лачин с сельскими Советами, был какой-то дефект. Стоило позвонить в какой-нибудь один сельсовет, как призывный звонок раздавался сразу в шести других сельских Советах. Тайн практически не существовало: то, что было известно одному, становилось известным всем.

После опубликования моего фельетона резко возросло количество звонков в Балдырганлы.

Звонили, к примеру, из конторы по заготовке шерсти:

— Дайте Балдырганлы.

— Балдырганлы на проводе, слушаем.

— Позовите к телефону храбреца за номером три!

— А это кто?

— А вы разве не читали в газете о храбрецах из вашего села?

— Ах, вот вы о чем? Сейчас вызовем!

Или из женотдела просили по телефону храбреца номер пять. И так изо дня в день — по всему району говорили о «храбрецах» из Балдырганлы.

Оказалось, что и секретарь партячейки был из тех самых знаменитых двоюродных братьев.

Не знаю, сколько бы еще времени продолжались эти звонки, но, «храбрецы», словно спасаясь от них, вышли работать на строительство дороги.

Секретарь райкома был доволен, только директор партийной школы, встретив меня, выразил опасение:

— Этих людей я знаю, очень злопамятны, как бы тебе не отомстили!

Я расхохотался в ответ, а он укоризненно покачал головой:

— У тебя что, мало материалов для газеты? Если мало, вот тебе, — и протянул мне папку, — возьми и подготовь.

— А что это?

— Я проводил десятидневный семинар секретарей партячеек. Здесь мой доклад и выступления участников. Подготовь и тисни в газету.

— Газетный материал должен быть проблемным и боевым.

— А меня бесит от этой твоей боевитости! — вспылил он. — Я вижу, тебя хлебом не корми — дай повоевать!

— В борьбе смысл жизни коммуниста!

— И где ты усвоил эту философию?!

— В Лачине, Баку, Агдаме, Кубатлы, Нахичевани, Шуше, везде, где пришлось мне работать и бороться за правое дело!

Вскоре меня вызвал к себе секретарь райкома.

— Надо пригласить на бюро «храбрецов», о которых ты писал в своем фельетоне.

— По-моему, не надо.

— Почему?

— Фельетон возымел действие, и они работают на строительстве дороги.

— А у меня другие сведения.

— Какие?

— Начальник дорожного строительства говорит, что они не работают, а прохлаждаются!

— Вы сами советовали мне не спешить, лучше вначале проверить…

Секретарь перебил меня:

— Что по десять раз проверять! Решено! Созываем бюро и обсуждаем фельетон!

Помощник, присутствовавший при разговоре, недовольно поморщился.

— И нечего воротить нос! — заметил ему секретарь. — Лучше подготовь проект решения!

— Будаг подготовит, а я отредактирую.

— Нет уж, будьте любезны, сядьте вдвоем и подготовьте!

Я почувствовал, что между ними есть какие-то разногласия, но не стал углубляться: работать так работать!

* * *

Выйдя из райкома, я пошел в партшколу, которая находилась в нижней части города. Здание было светлым, красивым, в помещении было тепло и уютно.

На этот раз это было не занятие, а комсомольское собрание, на котором я хотел познакомить слушателей с материалом, поступившим к нам в газету, о том, каким должен быть современный молодой человек в личной и общественной жизни.

Обсуждение материала вызвало горячие споры. Но некоторые выступали с ультраанархистских позиций, требуя полной свободы в своих действиях.

Хоть это и взволновало меня, но я попытался терпеливо разъяснить молодым смутьянам их заблуждение, переубедить их не окриком, а убеждением.

— Требование «полной свободы», — сказал я им, — лозунг анархистов. Мы в партии строго соблюдаем принцип демократического централизма.

— Товарищ Деде-киши оглы, а кто вас уполномочил говорить от имени партии? — неожиданно дерзко спросил один из молодых слушателей, особенно ратовавший за «полную свободу».

Я опешил от такого наскока, но постарался найти слова, способные убедить:

— Как кто? Я рядовой член партии, уже десять лет честно тружусь в ее рядах, борюсь за ее программу и выполняю устав. Поэтому имею право говорить от имени партии.

— А не можете ли вы нам сказать, — вмешался в разговор другой из задиристых, — почему директор партшколы так редко бывает здесь? Или он побаивается вступать в спор со своими учениками?

Я решил и здесь не дать волю эмоциям и терпеливо разъяснил:

— Очевидно, у него на это есть уважительные причины. К тому же он внештатный лектор райкома, выполняет партийные поручения райкома, но свои занятия здесь всегда проводит сам. И я не вижу резона в вашем вопросе.

— Резон есть, и вы зря его защищаете!

Я пожал плечами.

По правде говоря, эти анархистские замашки ввергли меня в смятение: нельзя пускать дело на самотек, надо срочно принимать меры.

Нечто аналогичное вспыхнуло и во время моей второй лекции. После окончания занятий меня окружили слушатели. Их вопросы подчас ставили в тупик своей неожиданностью. Настырность и вздорность некоторых утверждений одного из слушателей, который не оставлял в покое и других преподавателей, вывела меня из себя. Я сказал ему, что тот, кто забивает свою голову только слухами, которые разносят обыватели, — человек неумный, и что нельзя относиться ко всему с недоверием.

Однажды я рассказал обо всем этом директору партийной школы. Он махнул рукой: мол, не надо паниковать.

— У них горячие головы, вот и задают всякие непродуманные вопросы. В том и задача наша, чтобы учить их!.. — сказал он.

* * *

Новая дорога день ото дня удлинялась, перерезая ущелья, лесные массивы, взбираясь по склонам гор. Готовые участки быстро осваивали трехтонки и легковые «М-1». Возводились новые мосты, по краям дороги ставились знаки и ограничители, указывающие на непосредственную близость пропасти; в землю вбивались металлические сваи, на которых будут крепить знаки ограничения.

Люди работали с энтузиазмом. Я чувствовал рядом с ними неудобство: они трудились в поте лица, а я приезжал к ним как гость.

На летучках я передавал им приветственные слова райкома, но мои дела по сравнению с их работой казались мне не столь значительными.

Мы поехали в село Пирджахан, которое считалось крупным в районе. И колхоз там был из передовых. Вместе с заведующим земотделом ознакомились с делами в правлении, интересовались работой пчеловодов.

Колхозники, особенно женщины, задавали нам вопросы о положении в районе. Увидев секретаря райкома, который возглавлял нашу группу, некоторые женщины закрывали платками лица, не прекращая при этом говорить о своих нуждах и горестях.

— Поручите кооперативу, чтобы вовремя привозили нам соль, чай, сахар, ткани, керосин! И чтобы непременно были детские ботинки, а то в школу не в чем посылать!

Секретарь райкома делал пометки в своем блокноте, обещая все просьбы выполнить.

Только к вечеру мы достигли Кюрдгаджи — конечного пункта дороги.

Это горное село окружено густыми непроходимыми лесами. В ущелье неумолчно гремела река, стиснутая с двух сторон высокими и неприступными горами.

По моему предложению выездное заседание бюро райкома было намечено провести здесь. Оно началось ранним вечером, как только люди пришли с работы, и закончилось около часу ночи. Из соседних сел на заседание приехали жители на своих конях. Собрались председатели сельских Советов и колхозов, секретари партийных ячеек, заведующие фермами, старшие чабаны колхозов.

Выездное заседание проходило в здании школы. Прибыли и герои моего фельетона (человек пятнадцать) — все Гусейновы.

В самом начале, когда только намечалось обсуждение фельетона, я почему-то сопротивлялся. Мне казалось вполне достаточным само опубликование его. Но секретарь райкома рассудил иначе. И хоть в зале эта тема вызвала оживление, я чувствовал себя скованно. Когда выступал, то старался смотреть на того из Гусейновых, о ком говорил. Но мне было ясно, что, кроме гнева, это повторное разбирательство ничего не даст: сладкое сделать горьким, как говорится, легко, горькое сладким — трудно.

И Гусейновы, едва я начинал о ком-нибудь из них говорить, впивались в меня глазами, словно старались заставить меня замолчать.

А секретарь колхозной партячейки при виде Гусейновых, сидящих рядом в зале, осекся, охрип и произнес лишь два слова. Секретарь райкома кивнул ему на стакан воды; он ухватился за него, как утопающий за спасителя. И все следили, как он дважды налил из графина воду в стакан и медленно пил.

Процедура оказалась долгой, и секретарь райкома не выдержал:

— Скажите, правда ли то, что написано в фельетоне?

Ответ секретаря партячейки вызвал хохот в зале:

— Если и неправда, но раз напечатано в газете, стало правдой.

Но Гусейновы, за исключением только троих, не признали своих ошибок.

Мнения разделились: секретарь райкома, районный прокурор, заведующий земотделом, секретарь комсомольского комитета требовали строгого наказания виновных и целиком были согласны с тоном моего фельетона; председатель райисполкома и помощник секретаря райкома считали, что мы перегнули палку.

После длительных споров было решено: тем из Гусейновых, кто упорствовал и не хотел ни в чем признаваться, объявить строгий выговор, а остальным — просто выговор. Мне было предложено осветить в газете работу выездного заседания бюро райкома.

ДРУГ ДРУГУ ОПОРА

Секретарь райкома, пригласив меня, сказал, что на очередном заседании бюро хочет предложить мою кандидатуру на должность заведующего отделом просвещения.

Я осторожно заметил:

— А не слишком ли много у меня должностей?.. И редактор газеты, и лектор в партийной школе, и внештатный корреспондент газеты «Коммунист».

— Работающему — дается!

— Я не сказал еще, что пишу.

— Тем более! Поработаешь месяца четыре, а потом посмотрим. Я думаю, ты справишься. Сейчас главная проблема — остановить поток учителей, которые устремились из села в райцентр. Кроме тебя, я не вижу подходящего человека, способного это сделать.

Мне ничего не оставалось, как согласиться. Назначение мое было одобрено единогласно. Больше всего радовался председатель райисполкома, человек работящий и умный, но мягкотелый.

— Деде-киши оглы! Если тебе удастся убедить учителей оставаться в селах, я тебе буду обязан всю жизнь! Подумай только! Центральная улица города скоро будет переименована в улицу учителей: так много их слоняется без дела по ней ежедневно! Когда я вижу их толпами в городе, моя жизнь укорачивается по меньшей мере на год!

И я принялся за новую для себя работу.

Первым делом опубликовал в газете приказ:

«Запрещается сельским учителям приезжать без разрешения отдела народного образования в районный центр. Нарушители будут освобождены от занимаемой должности!»

Через три дня я увидел в Лачине завуча школы из села Хырманлар.

— Почему ты приехал без нашего разрешения? — спросил я его.

— А разве нужно разрешение? — удивился он.

— А как же? Вам послан приказ, который три дня назад был опубликован в районной газете.

— Извините, не знал.

— А что тебя привело в город?

Завуч замялся:

— Дело у меня.

— Какое? Говори, не стесняйся, — настаивал я.

— Извините меня, Будаг-муэллим, мой двоюродный брат находится под следствием… Я приехал, чтобы помочь ему.

— Судебные органы разберутся без твоего участия. А ты немедленно возвращайся в село, чтобы не лишиться своего места в школе!

Учителя, несмотря на приказ, нет-нет да появлялись в Лачине. Было решено совместно с инспектором отдела народного образования провести рейд по сельским школам, чтобы на месте узнать причины, толкающие учителей на невыполнение приказа.

…На рассвете, в пять часов утра, мы выехали из Лачина и уже в половине восьмого были в селе Мыгыдере, где остановились у здания средней школы. Коней привязали в соседнем дворе и стали наблюдать.

В восемь часов утра в школу пришли почти все ученики, а из учителей — никого.

В половине девятого показался молодой человек, взлохмаченный, одетый наспех, кое-как, в галошах, натянутых поверх цветных шерстяных носков. Узнав инспектора, учитель поздоровался с ним.

— А где директор? — спросил я.

Оказалось, что директор вчера поехал на мельницу, но до сих пор еще не вернулся.

— А почему других учителей нет?

— Трое на свадьбе, у одного сестра больна, он повез ее в Шушу к врачу.

— А сам почему опоздал — ведь занятия начинаются в восемь?

— Часы остановились. Но я успею, уложусь в свое время.

Дали звонок. Ученики пошли в классы. В одном урок провел я, в другом — инспектор, в третьем — опоздавший учитель.

Уже когда начались уроки, заявился директор, весь обсыпанный мукой. Оказалось, что мы знакомы: я учился с ним на шушинских летних курсах. Узнав, на какой я теперь работе, он сник.

Я вышел с ним в коридор и посоветовал немедленно пойти переодеться, чтобы привести себя в подобающий вид. Он, не говоря ни слова, тут же ушел, и ко мне в класс заглянул инспектор, который слышал наш с директором разговор.

— Вы послали его переодеться, — тихо сказал он мне, — а у него нет одежды, кроме той, что на нем.

— Так бедно живет? — удивился я.

— Да, у него очень большая семья — восемь детей! А у жены еще старая мать, которой нужно помогать.

— Но в таком виде являться на занятия нельзя!

— Да, вы правы.

— Это неуважение к своему труду!

— Он свыше пятнадцати лет учительствует в селе.

Инспектор оказался прав — директор в школу так и не вернулся: очистить одежду как следует он, видимо, не успел, а переодеться ему было не во что. И остальные учителя не появились.

Ночевать мы остались в Мыгыдере в доме директора школы. Мы долго беседовали с ним. Не могу сказать, что эта беседа успокоила меня. Директор преподавал литературу, но уровень его знаний был крайне низким: он не знал даже имен многих наших классиков, не говоря уже о современных известных писателях.

Я взглянул на письменные работы, собранные им для проверки. И особенно меня поразили его замечания под сочинениями: «Не говори пустое, как философы», «Пока умный думает, как оказаться на том берегу, дурак уже перешел вброд реку»; а это уж вовсе никуда не годится: «Хочешь долго жить, часто женись».

Я не знал, как быть. Отстранить его от преподавания? А как с его большой семьей? Кто ее прокормит? Но я понимал, что и оставлять его учителем тоже нельзя! Я терялся, не зная, что предпринять. Так и не придя ни к какому решению, мы покинули село. Когда прощались, я попросил директора дать мне знать, когда вернутся со свадьбы учителя.

Зато посещения других школ вселили в меня уверенность. Особенно обрадовали учителя одной начальной школы — муж и жена. В их школе было чисто, ученики выглядели опрятными, уроки начинались строго по расписанию, без волнений и спешки. И в классном журнале порядок.

Мы зашли к ним домой, познакомились с их небольшой библиотекой; оказалось, что они оба заочно учатся в педагогическом институте.

Проведя весь день в поездках по сельским школам, мы вечером снова вернулись в Мыгыдере. Учитель, уезжавший в Шушу, возвратился, а со свадьбы — никто!

Пришлось, по приезде в Лачин, вынести выговоры и директору, и учителям школы в Мыгыдере. Жаль было директора, но иначе поступить я не мог. Результаты нашей поездки скоро сказались: наладилась дисциплина в школах, значительно реже стали приезды в райцентр без уважительных причин.

А еще через некоторое время я созвал совещание школьных учителей, чтобы они могли обменяться опытом работы в новых условиях. Было решено создать учительские курсы в Лачине для повышения квалификации.

* * *

А тем временем работа партийной школы стала предметом особого внимания, потому что стали поступать на директора в партийные органы анонимные письма.

Однажды вечером ко мне постучали. Это был сын директора партийной школы. Он сказал, что отец серьезно заболел и просит меня прийти к нему немедля.

Действительно, директор партийной школы лежал в постели с холодным компрессом на лбу и термометром под мышкой. Его лицо было бледным и изможденным. Он кивком головы дал понять жене и сыну, что просит оставить нас наедине. Когда они вышли, он поманил меня пальцем:

— Будаг, слушай… — Он говорил так тихо, что я едва слышал его. — Все очень плохо… Мы погибли.

— Что случилось? Отчего у тебя такие мысли?

Он безнадежно махнул рукой.

— Меня сегодня вызывали в районное отделение.

— Почему?

— Помнишь, ты мне говорил о всяких глупых вопросах, которые тебе задавали? Это, оказывается, с тобой и со мной вели контрреволюционную пропаганду!

— Что за чепуха? — ответил я, хотя уже не раз встречался с людьми, которые умели превратить любой пустяк в веский довод против меня.

— Конечно, чепуха… — Директор партшколы смотрел испуганными глазами. — Но меня допрашивали те, кто способен превратить безобидную ящерицу в огнедышащего дракона… Так вот, если они тебя вызовут и спросят, ставил ли меня в известность о разговорах, которые ведутся во время твоих лекций, скажи, что говорил… Я им так и ответил. В конце концов я должен за все ответить один, если вовремя не пресек эти провокационные разговоры.

— Возьми себя в руки! Я не из тех, кто в трудную минуту оставляет товарища на произвол судьбы. Я не позволю им состряпать дело из этой чепухи! Огражу и тебя и самого себя!

УСТРАШЕНИЕ

На следующий день, когда я готовил в своем кабинете макет очередного номера газеты, постучались в дверь, и она тут же отворилась. В комнату вошел совсем молоденький милиционер и попросил пройти с ним.

— Куда и для чего?

— С вами хотят побеседовать, — ответил он неопределенно.

— А почему прислали тебя, разве не могли позвонить по телефону? — удивился я.

Милиционер промолчал.

Я тут же набрал номер секретаря райкома.

— Товарищ секретарь! Известно ли вам, что редактора районной газеты ведут на собеседование под охраной милиционера?

На том конце провода какое-то время не было ничего слышно. После долгого молчания я услышал напряженный голос секретаря райкома:

— Товарищ Деде-киши оглы, раз зовут, надо идти! Ты же знаешь сам: эти вопросы не в нашей компетенции.

В комнате, куда меня привели, за столом совещались три человека. Одного я знал: это был начальник районного отделения; двух других я видел в первый раз, — очевидно, они приехали из Баку.

Начальник представил меня приезжим:

— Редактор районной газеты Будаг Деде-киши оглы, он же заведующий отделом просвещения и преподаватель районной партийной школы.

Не ожидая приглашения, я сел на один из стульев у стола. Приезжие смотрели на меня с неодобрением.

— Какой предмет вы вели в партийной школе? — спросил один из приезжих.

— Историю партии и журналистику.

— Давно вы знаете директора партшколы?

— Работаем вместе.

— Вы знаете слушателя Агаева?

Я вспомнил, что фамилия парня, упорно толковавшего о «полной свободе», действительно Агаев.

— Знаю, а в чем дело?

— Вы докладывали директору о том, какие провокационные вопросы он вам задает?

— Нет, не докладывал.

— А он сказал, что вы говорили ему.

— Случается, что на лекциях задают глупые вопросы. Невозможно запомнить все.

— Гражданин Деде-киши оглы! — прикрикнул он на меня.

— По какой причине человек, у которого десятилетний стаж пребывания в партии и партийный билет у самого сердца, уже не товарищ, а гражданин?

— Вопросы задаем мы, а вы не перебивайте! И не забывайте, где вы и с кем разговариваете!

— А вам никто не дал права говорить таким тоном с коммунистом!

Но тот, кто кричал на меня, не успел и рта раскрыть, как его поддержал второй:

— Ах, ты еще и дерзишь! — И только собрался предпринять какие-то действия, как зазвонил телефон.

Мне почему-то показалось, что это говорил секретарь райкома.

Снявший трубку молчал, недовольно хмуря брови.

— Так вот, — сказал он мне, повесив трубку. — Мы на сей раз вас отпускаем. Идите и думайте! И пеняйте на себя, если что-то попытаетесь от нас утаить!

Не помню, как я вернулся домой.

Как хорошо, что дома была Кеклик, — она приехала проведать меня, а детей оставила с родителями.

Увидев меня, Кеклик изумленно вскинула брови:

— Что с тобой, Будаг? Ты не похож на себя! — Она побледнела, и я заметил, как дрожат у нее руки.

Я скрыл от нее, где был, и ушел от разговора.

Ночью спал плохо. Часто просыпался. С кем-то ожесточенно спорил во сне.

Утром, придя в редакцию, узнал, что меня вызывают на внеочередное заседание бюро райкома. «Интересно, — подумал я, — приглашен ли директор партийной школы? Может, позвонить? Нет, — решил, — зайду по дороге в райком». На месте мне не сиделось.

Вышел. Заспешил в партийную школу. Оказалось, что и директора вызывали. Эта весть, сам не знаю почему, меня обрадовала. «Значит, еще не все потеряно!» — решил я.

И тут мне сообщили, что из Баку сегодня поутру приехал инструктор Центрального Комитета партии, чтобы принять участие в заседании бюро райкома. Услышав его фамилию, я обрадовался: это был знакомый мне товарищ, мы учились с ним в Институте марксизма-ленинизма и были в добрых отношениях (он все-таки получил диплом красного профессора!). В институте дважды избирался членом парткома, отец его был рабочий нефтяных промыслов, а сам он помимо партийного имел еще инженерное образование.

Я поспешил в гостиницу, где он остановился, чтоб поговорить с ним до заседания бюро.

Он обрадовался мне, а когда я рассказал о вчерашнем, вздохнул и после некоторого молчания заметил:

— Увы, событиям в партшколе придается серьезное политическое звучание, директор обвиняется в притуплении бдительности. Но об этом мы поговорим в райкоме.

* * *

Бюро было многолюдным. Приглашены были и слушатели партшколы, и преподаватели, и представители партийного и комсомольского комитетов партшколы.

Первым выступил тот, кто угрожал мне вчера. Его обвинения были направлены против директора партшколы. Обо мне — ни слова. Потом слово дали директору. Голос его дрожал, лицо было бледным, руки тряслись, и он никак не мог налить себе воды из графина.

— Да, да, я допустил непростительную ошибку… Моя слепота привела меня к тому, что… — говорил он. И так далее в том же духе.

Дали слово мне. Я не стал вспоминать вчерашнюю сцену, будто ее вовсе не было, но дословно повторил свои ответы, глядя на того, кто угрожал мне вчера. А еще сказал:

— Да простят меня сидящие здесь уважаемые товарищи, но я не вижу в обсуждаемом вопросе никакого, так сказать, состава преступления, а тем более — скрытых действий классового врага. Следует ли принимать заведомо глупые вопросы молокососа, которым движет любопытство, возникшее в обывательской среде, за пособничество врагу? Я думаю — нет! Но зато следует говорить о нашей неудовлетворительной воспитательной работе! О боевитости нашей пропаганды! Об острых проблемах текущей жизни мы говорим порой уклончиво и обтекаемо!..

Инструктор Центрального Комитета предложил послушать тех, кто задавал преподавателям «неумные», как он сказал, вопросы, из-за которых и началось разбирательство.

Из выступлений слушателей стало ясно, что они, поддавшись обывательским разговорам, решили узнать о них мнение преподавателей, и никаких других целей при этом, а тем более враждебных, не преследовали.

Секретарь райкома в начале заседания бюро был хмур и молчалив. Но после моего выступления и ответов слушателей успокоился.

Начались выступления членов бюро. В достаточно осторожных выражениях они защищали коммунистов, не совершивших никаких преступлений против партии. Единодушно встали на мою сторону и предложили указать директору партшколы на ослабление политико-воспитательной работы со слушателями.

Бакинские товарищи все-таки настояли, чтобы бюро райкома до завтрашнего дня не принимало никаких решений.

Было решено завтра продолжить заседание бюро.

Вечером инструктор пригласил меня и директора партшколы к себе (оказывается, к нашему приходу он уже переговорил с Баку). Он был озабочен, но держался уверенно.

— Я думаю, — сказал он, — что вам здесь не следует работать.

— Но мы не вправе распоряжаться собой, — возразил директор. — Нас сюда прислали по решению партийных инстанций.

— Я постараюсь помочь вам уехать.

— А как с решением бюро по нашему вопросу? — спросил я.

— Никакого решения не будет. Я связался с Баку, нам посоветовали ограничиться обсуждением. Примем к сведению сообщения товарищей, ваши объяснения. И на том кончим.

* * *

Через неделю директора школы отозвали в распоряжение Центрального Комитета.

Я написал короткое письмо Самеду Вургуну. В тот последний год, что я был в Баку, мы с ним очень сдружились. Я просил его сделать все возможное, чтобы Союз писателей ходатайствовал о моем возвращении в Баку.

Через неделю, так и не дождавшись ответа от Самеда Вургуна, я позвонил ему по телефону.

— Ты получил мое письмо? — спросил я его.

— Какое письмо? О чем?

Я повторил все, что писал в письме.

— Вот что, — сказал он мне, — на днях у меня встреча с трудящимися в Агдаме, приезжай туда — поговорим!

Через два дня я собрался и поехал в Агдам, где, конечно, сразу же постарался встретиться с Самедом. Мы обнялись.

Самед обрадовал меня: он разговаривал обо мне в Центральном Комитете партии Азербайджана с заведующим отделом пропаганды.

— Товарищи о тебе хорошо отзываются. Возвращайся и жди вызова! — сказал он мне на прощание.

Вскоре в райком партии пришла телеграмма, которую я ждал:

«Будаг Деде-киши оглы отзывается в распоряжение Центрального Комитета Компартии республики».

Я стал собираться в дорогу. Я прощался с красивым городом, примостившимся на склонах снежноголовых гор.

Был пасмурный октябрьский день 1936 года. С гор дул порывистый ветер.

Мне жаль было расставаться с сотрудниками, газетой, каждая полоса которой говорила о бессонных моих ночах и переживаниях, о буднях и праздниках города, который строился на моих глазах и с которым я сжился.

Я зашел в райком партии, где попрощался с секретарем.

Председатель райисполкома дал мне грузовик, чтобы отвезти Кеклик к родителям. Этот же грузовик из Назикляра привез меня на железнодорожную станцию.

Я уезжал в Баку.

На душе было и легко, ибо я уезжал в город, который я полюбил, и тревожно: что ждет меня в моем будущем?

Content

Будаг — мой современник

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЕРВОЕ

СЕЛО ВЮГАРЛЫ

ГОРОД ГОРИС

ТОСКА ПО ОТЦУ, МАТЕРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ

СПЛЕТНИ-ПЕРЕСУДЫ

ДЯДЯ МАГЕРРАМ

РАЗГОВОР МАТЕРИ С СЫНОМ

ЗВЕЗДНАЯ НОЧЬ

ГЮЛЛЮГЫЗ

ПУТЬ В БАКУ

СИРОТА ПРИ ЖИВОМ ОТЦЕ

ВСТРЕЧА

НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ДНИ

ТРУДНЫЙ РАЗГОВОР

ОТЦОВСКИЙ НАКАЗ

ХОЛОДНЫЙ ГОД

ПИСЬМО В БАКУ

УПРЕКИ МАТЕРИ

РЕЧЬ ПРЕДСТАВИТЕЛЯ

БЕЖЕНЦЫ

БЕЗВРЕМЕННАЯ СМЕРТЬ

НА КАРАБАХСКИХ НИЗИНАХ

ПРИСТАНИЩЕ

МОЙ ДРУГ КЕРИМ

КОРОТКА ЖИЗНЬ ПЛОХОГО ДНЯ

СЕЛО УЧГАРДАШ

БАХШАЛИ

ПОВАР ИМРАН

УГРОЗЫ ВЕЛИ-БЕКА

В ГОСТЯХ

ДВА ПРЕДАТЕЛЯ

СВЯТИЛИЩЕ ЭШГАБДАЛ

ТОСКА ПО ДЕТЯМ

ИБРАГИМ-КИШИ

СИРОТА

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВТОРОЕ

РАФИ

ПРОСЯНЫЕ ЛЕПЕШКИ

НЕИЗВЕСТНЫЕ ГОСТИ

КОЧЕВЬЕ ПОДНИМАЕТСЯ В ГОРЫ

БЕЗ ПРАВ, БЕЗ НАДЕЖД

ЧТО Я УВИДЕЛ В МИНКЕНДЕ

В КАРАДЖАЛЛЫ

ДВОЮРОДНЫЙ БРАТ

УСТАЛЫЙ ПУТНИК

О ЧЕМ ГОВОРИЛ ВЕЛИ-БЕК

СНОВА БАХШАЛИ

ЗНАКОМЫЙ ДВОР

ПРОСЬБА

СЕЛО СОЮКБУЛАГ

Я ЕДУ В АГДАМ

СВАДЬБА

ГОРЕСТНАЯ ВЕСТЬ

ПОЕЗДКА В ШУШУ

ЖЕНИХ ДЛЯ ГЮЛЬДЖАХАН

МИРЗА ГУЛУШ

НЕЗАБЫВАЕМОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ

ГЮЛЬДЖАХАН В РАЗДУМЬЕ

УГОЩЕНИЕ В ДАШАЛТЫ

СНОВА ЧЕРНАЯ ВЕСТЬ

ТЕАТР

СМЕРТЬ ПЛЕМЯННИЦЫ

СЛУХИ

АШУРА

ШУШИНСКАЯ ПАРТИЙНАЯ ШКОЛА

ЗАБОТЛИВЫЕ УЧИТЕЛЯ

МОИ ПЕРВЫЕ СТИХИ

ЧЕТКИЕ ШАГИ

ЖЕНСКИЙ КЛУБ

НОВЫЕ НАДЕЖДЫ

МЕЧТЫ И ОКРЫЛЕННОСТЬ

ПЕРВЫЕ ЭКЗАМЕНЫ

В ОВЕЧЬЕЙ ШКУРЕ

УЧИТЕЛЬСКИЕ КУРСЫ

СЕРДЕЧНЫЕ СЛОВА

ТЫ МЕЧТАЕШЬ ОБ ОДНОМ, А СУДЬБА ГОТОВИТ ТЕБЕ ДРУГОЕ

БОЛЕЗНЬ

НОВАЯ ПОЕЗДКА

ГОРОД, О КОТОРОМ Я ТАК МНОГО СЛЫШАЛ

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ПАРТИЙНАЯ ШКОЛА

ТРАУР

НА ЛЕНИНСКОЙ ФАБРИКЕ

ПЛОДЫ МОЕГО ТРУДА

ЛЕКТОРСКАЯ ГРУППА

«ХОЧЕШЬ ЛИ РАБОТАТЬ В ГАЗЕТЕ?»

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРЕТЬЕ

ПЕРВАЯ ДОЛЖНОСТЬ

АКЕРИНСКАЯ ВОЛОСТЬ

ГОРОД ЛАЧИН

В ПУСЬЯНСКОЙ ВОЛОСТИ

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

ЧЕТЫРЕ ДЕВУШКИ

«БРОСЬ ТЫ ЗАНЯТИЕ ГАЗЕТЧИКА!»

ЗАЩИТНИКИ КЕПЮКЛЮ

СВАДЬБА КЕРИМА

«ВТОРАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»

НОВЫЕ ВЕСТИ

НОВАЯ ПЬЕСА

КОМИССИЯ

КЛЕВЕТА

СЕРДЕЧНОЕ СЛОВО

ПЕРСОНАЛЬНОЕ ДЕЛО

КЛАССОВЫЕ ВРАГИ

Я БЫЛ НЕ ОДИН

РЕКА АКЕРИ

ВРАЖЕСКАЯ ПУЛЯ

ДРУЗЬЯ И ВРАГИ

БОРЬБА ОБОСТРЯЕТСЯ

ТЫ ДУМАЙ О СВОЕМ, А ПОГЛЯДИ, ЧТО ТЕБЕ ГОТОВИТ СУДЬБА

«ВТОРАЯ РЕВОЛЮЦИЯ» ПОБЕДИЛА

Я СКАЗАЛ ОБО ВСЕМ, ЧТО ЗНАЛ

САМАЯ МОГУЧАЯ СИЛА — ПРАВДА

ДА ЗДРАВСТВУЮТ ВЕРНЫЕ ДРУЗЬЯ!

ВЕК ЖИВИ — ВЕК УЧИСЬ

НОВЫЕ БОИ

КУРСЫ ГРАМОТЫ

КЕКЛИК

СВАТОВСТВО ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ

ДВА ГОДА В КУБАТЛИНСКОЙ ШКОЛЕ

СЕМЕЙНЫЕ РАЗГОВОРЫ

НА ЭЙЛАГЕ САЛВАРТЫ

ПОЕЗДКА В ШУШУ

ПОВЕСТВОВАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СТУДЕНТ ВУЗА

РАДОСТНЫЕ ВЕСТИ

СТАРЫМИ ДОРОГАМИ

ЧИСТКА

В СРЕДЕ УЧИТЕЛЕЙ

ЛИЦОМ К ДЕРЕВНЕ

КОТЛЫ КИПЕЛИ С ЗАКРЫТЫМИ КРЫШКАМИ

КРАСНЫЕ БИЛЕТЫ В ГРЯЗНЫХ РУКАХ

В КУЗАНЛИНСКОМ СЕЛЬСОВЕТЕ

НОВЫЕ АРЕНЫ БОРЬБЫ

СЧАСТЛИВАЯ СЕМЬЯ

НЕЗАБЫВАЕМАЯ ВСТРЕЧА

НА ВОРЕ ШАПКА ГОРИТ

ПЕРВАЯ ЖЕРТВА

ВЫСТРЕЛЫ ИЗ-ЗА УГЛА

МАСКА СОРВАНА

НОВЫЙ СЕКРЕТАРЬ РАЙКОМА

НЕКОТОРЫЕ МЕРЫ

ПОДГОТОВКА К ВСТРЕЧЕ

ТЯЖЕЛАЯ УТРАТА

«МОЯ МЕЧТА ОСТАЛАСЬ В МОИХ ГЛАЗАХ: ВИДЕЛ — НЕ ДОСТИГ!»

НА БЕРЕГУ АРАКСА

ЕСЛИ БЫ ВСЕ РАБОТАЛИ НА СВОИХ МЕСТАХ

БЕСПОЛЕЗНЫЙ СОВЕТ

В БАЛДЫРГАНЛЫ

ДРУГ ДРУГУ ОПОРА

УСТРАШЕНИЕ