Станислава Бер

Анхен и Мари. Выжженное сердце

Нельзя стать гением насильно, но можно нелюдем так стать.

На уроке

По случаю открытия учебного года Анхен и Мари Радовы надели белые передники – широкие и длинные, доходящие почти до края тёмного платья. Анхен поправила белый воротничок сестры, который сбился набок, а Мари даже не заметила. Девочек выстроили в линейку в главном зале с массивной люстрой, колоннами и портретами Романовых, начиная с Михаила Фёдоровича, именуемым в народе Кротким, заканчивая нынешним государем Александром II.

Батюшка благословил их на хорошую учёбу.

… внимая преподаваемому нам учению, возрасли мы Тебе, нашему Создателю, во славу, родителям же нашим на утешение, Церкви и Отечеству на пользу.

Директор гимназии, тучный и осанистый, представил учителей, приглаживая пышные усы, выстриженные на манер императорских, переходящих в бороду.

– В этом году в женских гимназиях вводится новый предмет – естествознание. Представляю вашего нового учителя, выпускника Санкт-Петербургского Императорского университета господина Ивана Дмитриевича Колбинского.

Господин Колбинский взял слово. Учитель, нестарый ещё мужчина, начинал лысеть, но по привычке закидывал остатки волнистых волос назад. Он произнес приветственную речь, чем восхитил воспитанниц. Такого прекрасного слога в гимназии давно не слышали. И не морали читал, а по существу, о главном говорил, уверенно и спокойно.

Анхен толкнула Мари в плечо.

– Даже не вздумай! – зашептала она сестре в ухо.

– Ты о чём? – повернулась к ней Мари.

В её тёмно-синих глазах колыхалось искреннее непонимание.

Анна Николаевна Радова, по-домашнему просто Анхен, смотрела на сестру-близнеца как в зеркало. Они были, как две половинки одного яблока, с первого взгляда не разберёшь, кто есть кто. Лишь три вещи помогали их различать: Мари чуть выше ростом, родилась второй; на левом плече её красовалась крупная родинка, у Анхен родинка находилась на правом плече; в минуты волнения тёмные глаза Мари становились синими, точно васильки, ореховые глаза Анхен вспыхивали светло-карим огнём.

– Когда смотришь ты так, я знаю – беде быть. Стихи в тетрадку, в подушку слёзы. Меня не замечает он! Влюбилась уже? – зашипела Анхен.

С раннего детства девочка говорила, странно складывая слова в предложения – шиворот-навыворот, будто стихи читала. Со временем все привыкли и почти не замечали этой странности.

– Вовсе нет. Вздумала тоже, – пыталась отбиваться Мари, но её щёки уже заливал аллергический румянец.

Так всегда случалось с сестрой при обмане. Совершенно не умела правдоподобно лгать.

– Он же старый, – продолжала Анхен.

– Отстань, право слово. Дай послушать, – сказала Мари и добавила. – И вовсе он не старый.

Анхен вздохнула. Это бесполезно.

Иван Дмитриевич в этот день провёл у них ознакомительный урок. Мари сидела, не шелохнувшись, внимая каждому слову. Анхен не могла на это смотреть, поэтому тоже слушала нового учителя, делая наброски в блокноте – вот учитель стоит между парт, а гимназистки, открыв рот, его слушают. Говорил он, и правда, на удивление хорошо. Ведь не словесник же, нет, а вон как соловьем заливается.

– Вам, барышни, особенно будет полезно ознакомиться с физической и химической природой веществ. Судите сами – весь мир состоит из молекул. И кухня, и косметические средства, и платья, и ленты, и шляпки – всё имеет свой химический состав. Верите ли? – спросил учитель, слегка выпучивая и без того округлые серые глаза.

Гимназистки захихикали. Господин Колбинский тоже улыбнулся. Скорее даже скривился левым уголком рта. Однако на восторженных воспитанниц даже эта улыбка-ухмылка произвела благоприятное впечатление. Анхен пыталась запечатлеть в блокноте это мимолётное выражение лица своего невольного натурщика. Она вообще не расставалась с блокнотом и диковинным инструментом с графитовым стержнем – карандашом от Йозефа Хардмута – папенька подарил ей его на Рождество.

– Вы будете лучше разбираться в материи, зная некоторые важные свойства. Разве такие знания будут лишние для современной дамы?

– Не будут! – хором ответили гимназистки.

– Итак, приступим, – закончил учитель вступительную часть, переходя к практике.

Мари повернулась к сестре.

– Помнишь, когда нам было 8 лет, мы завтракали, а мама так радовалась изобретению Периодической системы от господина Менделеева? За завтраком читала всем газету.

– Помню, конечно. Добавила она потом ещё… что-то такое в духе её, – сказала Анхен, не поворачиваясь к сестре.

"В какое чудесное время мы всё-таки живём, уму непостижимо! В золотой век прогресса, в век изобретений и открытий. Так радостно".

– В самом деле! – сказала Мари. – А ты сказала.

"Ну и что такого здесь?"

– И папенька поддержал тебя.

Анхен попыталась подражать голосу родителя.

"Я тоже не понимаю, чему ты так радуешься, Эмма".

Маменька ужаснулась нашей недогадливости.

"Как что?! Изучать химическую науку теперь будет гораздо проще!"

– Да. А мы тогда так и не поняли, чему так радовалась маменька. А теперь у нас начинается курс естествознания. Кто бы мог подумать? Да, Анхен? Это будет мой любимый предмет, – сказала Мари, мечтательно вздыхая.

– Господи, Боже мой! А-а-а!!! – княжна Зотова кричала, что есть мочи.

Все знали, что княжна неповоротлива и неуклюжа. Господин Колбинский этого не знал. Она сидела в первом ряду, немудрено, что выбор на роль его помощницы пал именно на неё. Близоруко щурясь, княжна разлила кислоту и получила сильнейший ожог руки. Однако учителя это происшествие нисколько не смутило. Иван Дмитриевич отправил воспитанницу в лазарет.

– Ничего страшного, ей Богу. Не извольте беспокоиться, барышни. Люди тоже состоят из веществ. До свадьбы, как говорится, заживёт.

Более того, он опять скривился в своей отличительной полуулыбке-полуухмылке.

После урока Мари, естественно, вскочила и подбежала вместе с остальными воспитанницами к учителю под предлогом спросить об учебниках. Анхен последовала за ней. Любопытно было посмотреть на этого господина вблизи.

В их классе неуклюжая была не только княжна Зотова. Гимназистка Синицына тоже не отличалась изяществом манер. Она толкнула Анхен, и той ничего не оставалось, как свалиться прямо в объятия господина Колбинского.

– Простите ради Бога. Нарочно я не делала сие, – пролепетала сконфуженная девушка, отодвигаясь.

Учитель же не смутился, галантно подал Анхен руку, и тут началось…

Свет как будто колыхнулся, как будто в ветреную погоду рябь по озеру пошла. Их класс со стройными рядами парт красного дерева, высокими выбеленными потолками, изразцовой печкой в самом углу медленно растаял. Анхен оказалась в тесной комнатушке на окраине Петербурга.

– Я тебе добра желаю, Иван, только добра, – сказал худой мужчина в поношенном сюртуке и погладил по голове мальчика лет десяти.

Мальчик дёрнулся, втягивая голову в плечи, и с опаской посмотрел на руку отца.

– Не бойся, юноша. Читай дальше.

Иван, а это, несомненно, был господин Колбинский, только у него вместо намечавшейся лысины развивались светлые кудри, продолжил чтение. Он сидел на старом скрипучем стуле – ноги болтались, не доставая до пола – за круглым столом, накрытым пожелтевшей кружевной скатертью. Отец вышагивал вокруг стола, сложив руки за спину, иногда останавливался. Иван боялся поднять глаза, боялся встретить его лихорадочный взгляд.

– Сейчас полдень. Я вернусь на службу, а ты прочтёшь всю книгу до конца и вечером после ужина мне расскажешь.

Папенька уже было собрался уходить, но в дверях остановился.

– Ах, да, совсем запамятовал. Арифметика! Реши задачи с тридцать первой по сорок седьмую страницы. Уразумел?

– Да, папенька, – сказал мальчик, кивая.

Отец ушёл, и Иван вздохнул с облегчением. Расправил стянутые страхом плечи, поднял голову, с ненавистью посмотрел на потрёпанный учебник словесности и отшвырнул его в сторону. Книжка врезалась в стену с полинялыми обоями и рухнула на щелястый некрашеный пол. Корешок надорвался.

Вечером отец сидел за тем же круглым столом с пожелтевшей скатертью и медленно поглощал скудный ужин – засохший кусок колбасы с квашеной капустой, но ел так, как будто пировал с самим императором, церемонно орудуя вилкой и ножом. После ужина раскурил сигару – роскошь, которую он позволял себе раз в неделю. Иван стоял рядом, навытяжку, не шевелясь.

– Значит, уроки ты не выучил и задачи не решил, – подытожил отец прошедший день спокойным тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

– Я устал. Я всю неделю учил. Папенька, у меня голова болит от книжек, – сказал мальчик, поскуливая.

– Я тебе сейчас поведаю кое о чём. Посмотри на меня. Не бойся, подними глаза, Иван. Видишь?

– Что я должен видеть? – наивно спросил мальчик, со страхом поднимая глаза на отца.

– Я – умный. Вот что ты должен видеть! – вскочил отец и с лихорадочным блеском в глазах закричал на сына. – Умный! И ты – неглупый. Весь в меня уродился.

Отец немного успокоился и сел на место.

– А теперь посмотри кругом.

Иван оглядел нехитрую обстановку квартиры – расшатанная мебель, протёртая до дыр обивка, мутные стёкла рассохшегося окна, портрет покойной матушки на секретере, и непонимающе посмотрел на отца. Что здесь такого?

– Я родился в бедной семье осьмым ребёнком. Вырос, почитай, на улице. Ты не представляешь, сколько мне пришлось претерпеть в этой жизни. У меня не было возможности выучиться, но я желал себе другой жизни. А ты – гений, ты – способный мальчик. Понимаешь? Нельзя упускать возможности, что даровала тебе судьба.

Отец набрал полный рот дыма, "прополоскал" его, смакуя, и, не спеша, выпустил дым через нос прямо сыну в лицо.

– Я заставлю тебя учиться. Ты сделаешь то, чего я не смог – получишь образование. И не абы какое, а непременно университетское!

Мужчина притянул к себе мальчика и сделал так, что Иван заорал благим матом.

– Потом сам мне спасибо скажешь, – добавил отец, скривившись в полуулыбке-полуухмылке.

Анхен в ужасе отдёрнула руку от господина Колбинского. Её глаза вспыхнули светло-карим огнём. Она судорожно сглотнула и выбежала из класса, не дожидаясь сестры. Лишь во дворе гимназии она остановилась и присела на скамейку подле белой круглой беседки.

– Что с тобой? – подошла к ней запыхавшаяся Мари, участливо заглядывая в глаза. – Насилу догнала, ей Богу!

Сестра подала ей шляпку, перчатки и ученическую сумку.

– Дурно стало что-то, – нахмурилась Анхен, не глядя на сестру.

– Тебе надобно прилечь. Пойдём скорее домой, – сказала Мари, схватив её за руку.

Анхен позволила ей увести себя, тем более идти было недолго. Радовы квартировали на набережной Екатерининского канала, в том же доме, где выросла маменька. По мощёной дороге проносились пролётки, кавалеры под руку с дамами прогуливались не спеша, околоточный прикрикивал на зевак. Анхен шла, ничего не замечая, разглядывая лишь белые колонны да крылатых львов у моста. Наконец показался их дом. Высокий, в четыре этажа, с длинными узкими окнами, он приютил внизу кондитерскую лавку и магазин мануфактуры.

– Ты – бледная! – забеспокоилась сестра. – Пойдём быстрее.

Бегом, вверх по парадной лестнице с широкими ступенями, хватаясь порой за холодный чугун кованых перил, они поднялись на третий этаж.

– Маменька, Анхен плохо! – с порога заявила Мари.

Эмма Радова, тридцати шести лет от роду, в пышном золотистом платье с кружевными рукавами на шум вышла в прихожую. Лишь взглянула на дочь и нахмурилась.

– В комнату. Быстро, – тихо распорядилась она.

Анхен уложили на чёрный кожаный диван с высокой спинкой, подложив под голову подушки. Мать уселась на краешек.

– Что случилось? – спросила Эмма старшую дочь.

– Она упала на нового учителя, а потом спохватилась и выбежала из класса в чём была, – затараторила младшая.

Эмма досадливо скривилась.

– Мари, прошу тебя, иди к себе, – попросила её мать, не оборачиваясь. – Мне нужно поговорить с Анхен наедине. Хорошо? А с тобой я после, после.

Мари вспыхнула, сверкнула глазами-васильками и демонстративно медленно вышла из гостиной.

– Рассказывай, – потребовала Эмма, как только за младшей дочерью закрылись двери.

Негласное разделение, что Анхен – маменькина дочка, а Мари – вся в папеньку, поселилось в семье Радовых с самого их рождения. Эмма тянулась к старшей из близнецов, понимая её без лишних слов. Николя же больше симпатизировал младшей дочери.

– Я, право слово, не знаю, начать как, – сказала Анхен, тяжко вздохнув.

– Начни с самого начала, – посоветовала Эмма.

– Новый учитель. Закончил он урок, я подошла, Синицына толкнула, упала я, и вот…, – выпалила девочка.

– Анхен, ради Бога, успокойся. Выдохни и объясни толком, что произошло, – сказала маменька, склонившись над ней, поглаживая по тёмным волнистым волосам, собранным в тугую косу.

Этот жест, мамино прикосновение, её тихий голос успокоил гимназистку.

– Господин Колбинский – новый наш учитель. Естествознание ведёт. Провёл занятия он, обступили девочки его, тоже подошла и я послушать. Неуклюжая Синицына толкнула в спину меня, упала на учителя, подал он руку мне, и странное со мною приключилось.

– Что именно? – встревожилась мать.

Она уже начала догадываться, отчего весь этот сыр-бор.

– Диковинная картинка перед глазами появилась. Увидела я учителя этого в возрасте младом. Будто папенька его уму-разуму учит, а мальчик Колбинский плачет. Сцена сия страсть как ужасна была. Ей Богу! Руку я отдёрнула и убежала, а потом затрясло меня, и покинули силы.

Эмма отвернулась от неё, села прямо, выдержала паузу, обдумывая. Наконец собралась и начала.

– Вот и в твоей жизни наступил этот момент.

– Какой ещё момент?! – спросила Анхен, приподнимаясь с подушек и пытаясь разглядеть лицо матери.

– Ты одна из нас, – загадочно сказала мать.

– Из кого это из вас? – с подозрением спросила девочка и села рядом с матерью.

– В нашем роду по женской линии передаётся особый дар. Пра-пра-пра-бабка моя Агния Ростоцкая родилась, когда в повозку ударила молния. Может быть это обстоятельство, а может что-то другое, только женщины в роду Ростоцких видят то, что другим ни видеть, ни знать не дано природой.

– Как это?! Ты не мудри, на примере расскажи мне, мама.

– Ну вот, взять хотя бы случай из моего детства. Гостила я у бабушки в монастыре. Солнечный удар со мною приключился. Вышла я во двор на следующее утро и чувствую неладное. И точно. Любимую бабушкину собаку бревном зашибло. Подхожу к ней, руки протягиваю, и хворь всю из животного забрала. Мне было плохо потом, но это другое.

Анхен захлопала в ладоши.

– Чудеса! – восхитилась она.

– Ну и другие есть видения, – грустно добавила Эмма, встала и подошла к окну, уставившись на тёмную, вздыбленную воду в Екатерининском канале.

– Какие?

– Не хочу сейчас об этом.

– Значит, с тобою мы – чудесницы!

Анхен соскочила с дивана и закружилась по комнате.

– Чародейки!

Ещё один оборот.

– Колдуньи!

Внезапно она остановилась.

– А как же Мари? Не такая она?

Анхен считала сестру частицею себя – у них всё должно быть одинаково. Эмма повернулась к ней.

– Да. Мари повезло больше. Ты пойми, доченька, непростой это дар – он обязывает, иногда он лишает покоя. Блажен, кто не ведает. А мы ведаем, нам тяжко порою приходится жить.

– Да как же так, маменька?! Это же сила, это же мощь, это же дар Божий, – возмутилась Анхен. – А говоришь ты, что это тяжко. Не пойму я чего-то.

– Поверь мне, доченька, лучше никому не рассказывать о даре том. Даже сестре.

В полицейском управлении

Анхен со счастливой улыбкой летела по набережной, что не подобает благовоспитанной барышне, как сказала бы Мари, потом она остановилась у моста с крылатыми львами и посмотрела на улицу. Как же она, улица их детства, сильно изменилась за прошедшие четырнадцать лет – уму непостижимо! На углу открылся салон светописи знаменитого на весь Петербург художника Карелина. Фотографические карточки стояли немало, но девушка решила накопить денег и всё же заказать у художника их с сестрой портрет, да маменьке на Урал отправить. Теперь-то ей есть с чего копить. Она нынче получила должность. И не абы какую, а такую, что сердце в груди бешено колотилось – полицейский художник.

– Не хочу, не могу, не буду, – сказала тем утром Анхен, не открывая глаза и даже не поднимаясь с постели.

Она проснулась с тихой грустью – начинался новый учебной год и идти в гимназию не было никаких сил и желания. Перед отъездом в уральский монастырь маменька устроила дочек преподавать – Мари чистописание, Анхен рисование. Брать не хотели – гимназия на хорошем счету, с высокой платой за обучение, понятно, какого рода ученицы сюда поступают, да и учителя должны соответствовать высочайшей планке. Но Эмма Ростоцкая, сменившая к тому времени фамилию себе и дочерям, надавила где надо, по старым, так сказать, дворцовым связям, и девочки теперь успешно трудились в сфере образования. Пусть не на полную ставку, пусть только у младших классов, Мари всё устраивало, Анхен же, с её темпераментом, желала другого.

– Не может быть! – воскликнула она за завтраком, держа в руках газету.

– Господи, да что же ты так кричишь? – укорила её Мари. – Я чуть чай не расплескала.

Из их старого дома им пришлось переехать ещё тогда, когда матушка уехала. Теперь они снимали квартиру скромнее, по средствам. Из старой жизни взяли лишь самое ценное – книги, столовое серебро, фарфоровый сервис, наряды, старую служанку Акулину да старое фортепиано. Мари любила музицировать, грустить под сонаты господина Бетховена. Анхен же к ней присоединялась лишь в дурашливом настроении. Тогда они играли в четыре руки и пели романсы, чем вызывали неодобрение домовладелицы. Мари извинялась за них обеих, что потревожили покой соседей. Анхен, как правило, показывала язык, как только за хозяйкой закрывалась дверь, но петь прекращала.

– Требуется в полицию художник, – выпалила старшая из близнецов, вспыхивая ореховыми глазами и демонстрируя сестре объявление. Мол, полюбуйся, я не придумываю.

Завтрак проходил в просторной гостиной с голубой керосиновой люстрой, низко висящей над небольшим прямоугольным столом посередине комнаты.

– Ну и что? – спросила младшая, заправляя за ухо дужку очков.

– Да как не понимаешь ты?! Это же то, что нужно!

– Да зачем же тебе это нужно? Я крайне удивлена. Там воры, убийцы, казнокрады и проходимцы. Ты – барышня, а не мужлан какой-нибудь.

– Пойду туда я, – упрямо заявила Анхен.

– Вот тоже выдумала, – проворчала Акулина, убирая со стола. – Белены объелась никак.

Старая служанка любила дерзить, но они так к ней привыкли, что дерзости уже не замечали.

– Одумайся! Разве не лучше, не спокойнее учить девочек? И что скажет маменька? – Мари переставила упор на здравый смысл и авторитет матери.

– Для тебя да, лучше. Для меня нет. Ни в коем случае. Тоскливое сие занятие – преподавать. Там жизни нет!

– Ну и иди! Пожалуйста. Никто и не держит, – вдруг согласилась Мари, с ехидной, впрочем, интонацией – вот-вот язык покажет.

Сестра на миг замерла, затем лицо её озарила торжествующая улыбка.

– Тебя не возьмут в полицию, это точно, – заявила нахалка безапелляционным тоном.

– Сей вывод откуда ты взяла? – спокойно спросила Анхен.

– Ты что забыла, что натворил папенька? Думаешь, в полиции об этом неизвестно? Нет, нет, даже не мечтай, дорогая сестрица, – сказала Мари, самодовольно улыбаясь – аж румянец проступил на её округлых щёчках.

Анхен схватилась за лицо обеими руками, широко распахивая от ужаса глаза дивного орехового цвета и хлопая длинными ресницами.

– Ой-ё-ё-ёй!

Через мгновение она рассмеялась самым издевательским образом.

– Думаешь, о сём я позабыла? Нет. Ни в коем случае. Прекрасно помню я об этом. Мамин друг, что из дворцовой стражи, мне поможет. Он ведь в курсе давних тех событий, и знает, что мама́н, а тем более мы с тобой, ни в чём не виноваты. Пойду к нему, записку он напишет мне.

– Всё равно тебя не возьмут. Где это видано – барышня в полиции служит?!

– Где это видано – барышня в полиции служит?! – слово в слово повторил упитанный рыжебородый господин в сером костюме в жёлтую клетку. – Не видано это нигде. У нас не каждый юноша выдержит! Такое, знаете ли, приходится наблюдать порой, а тут надо же, девица пришла. Нет, нет, идите себе с миром, мамзель. И записочку свою заберите с собой.

В полицейском участке её препроводили в просторную комнату с полосатыми обоями и балясником красного дерева, делящим комнату на кабинетную часть с несколькими столами и допросную. Господин Фёдор Осипович Громыкин как её увидел, так руками и замахал. Прочь! Прочь! Карие узкие глаза дознавателя превратились в кругляшки, точно пуговицы. Этого ещё не хватало – девица – полицейский художник?!

– Быстро схватываю я и детали мигом запоминаю, – прокричала ему Анхен, ловко изворачиваясь от неловких рук толстого городового, пытающегося её увести от сыскарей прочь. Оплошал, извиняйте.

– Это как же так мигом? – вышел из-за своего стола и приблизился к ней худощавый молодой человек с каштановыми волосами, зачесанными на прямой пробор. – Позвольте представиться. Иван Филаретович Самолётов. Чиновник сыскной полиции. Делопроизводитель.

Глаза господина Самолётова Анхен понравились. Она бы назвали их библейскими – мудро-печальные, как с иконы эпохи Возрождения. Она с удовольствием их нарисует, как-нибудь на досуге.

– А вот так! Память хорошая на лица. Вот мне любого человека покажите на полминуты, портрет его я нарисую Вам. Ростоцкая, – представилась и Анхен, слегка склонив голову набок. – Анна Николаевна.

Анхен нарядилась для столь важного визита тщательно – надела выходной костюм цвета пыльной розы, деликатную шляпку с розовыми астрами, даже соизволила нацепить рубиновые серьги – чего уж теперь скромничать. Смуглую кожу её оттеняли белая рубашка и красные перчатки по локоть.

– Прочь! Прочь! – талдычил господин Громыкин, не слушая барышню.

– Отчего же не попробовать, Фёдор Осипович? Занятное дельце, – повернулся к нему лощёный господин Самолётов с причёской а-ля Капуль.

– Ну как знаете. Как знаете, – вдруг согласился рыжебородый дознаватель, возвращаясь к бумагам.

Делопроизводитель Самолётов проводил её в допросную часть помещения – покорнейше прошу садиться, галантно пододвинул ей стул, а сам вышел из комнаты и вернулся только через пару минут.

– Сейчас к нам приведут задержанного. Ровно на полминуты, как Вы похвалялись ранее. И уж, пожалуйста, времени даром не теряйте, – заговорщицки подмигнул ей Иван Филаретович и встал подле неё, вытащив из жилета часы на цепочке. Тик-так, тик-так.

Анхен молниеносно сняла длинные перчатки, достала блокнот и карандаш от Йозефа Хардмута, подаренный папа́ – последний из рождественской коробки, и приготовилась.

В кабинет сыскной полиции всё тот же толстый городовой ввёл ничем непримечательного мужика, коих на улицах города слоняется множество. Однако Анхен сумела заметить всё, что ей было нужно для рисунка – высокий с залысинами лоб, расчерченный морщинами, соловые тёмные глаза, крупную родинку на левой щеке, бородку с седой прядью, пиджак с чужого плеча, пыльные штаны и стоптанные сапоги.

– А чё надоть делать, а? – спросил мужик растерянно, переминаясь с ноги на ногу.

– Ничё! Стой смирно, – гаркнул на него служивый.

Делопроизводитель Самолётов отсчитал полминуты и кивнул городовому, задержанного увели. Анхен ещё минут десять шлифовывала портрет, прежде чем решилась показать работу этому щеголеватому франту Самолётову. В груди всё трепетало. Городовой опять привёл в кабинет мужика с родинкой.

– Боже мой! Mon Dieu! Как же это?! – воскликнул Иван Филаретович, забрав у барышни рисунок.

Какой кошмар! Сейчас её выведут отсюда с позором. Какой вздор, убожество и гордыня – возомнить себя талантом там, где живёт простая посредственность. Госпожа Ростоцкая надела перчатки, собираясь выходить, не дожидаясь, когда её к этому принудят.

– А я говорил, не слушаете Вы, юноша, старшего товарища. Не слушаете, – оторвался от бумаг господин Громыкин. – Ради Бога, барышня, не мешайте работать. Идите уже домой, к мама́н, к вышиванию и книгам. Домой!

– Ни в коем случае! – опомнился юноша.

– А куда ей прикажете идти? Куда? – растерянно спросил господин Громыкин.

– Господа, взгляните! Прошу вас, господа. Это же почти фотографическая карточка. Atelier de photographie!

Делопроизводитель Самолётов подошёл к дознавателю, затем ещё к двум служащим, демонстрируя портрет задержанного. Сослуживцы согласно закивали, глядя то на рисунок, то на мужика в стоптанных сапогах – он теперь не спрашивал ничего, стоял смирно, осознавая важность возложенной на него миссии. Поразительное сходство! Дознаватель Громыкин поправил пенсне, разглядывая недоверчиво.

Анхен стояла, не смея пошевелиться.

– Ну что же, не дурно. Не дурно, – после паузы нехотя выдавил из себя дознаватель.

Госпожа Ростоцкая выдохнула. Ну, слава Богу!

– Не дурно?! Да что Вы такое говорите, Фёдор Осипович? Право слово, как же Вы скупы на похвалу. Барышня, это полный шарман!

Господин Самолётов подошёл к господину Громыкину, пошептался с ним с минуту. Как можно?! Барышня… трупы… убийцы… лиходеи. Нет-с… Талант! Давно уже ищем… Решайтесь! Подведёте Вы меня под монастырь… Ах, впрочем, давайте. Только должно сие решение согласовать с начальством.

Господин Громыкин встал, снял пенсне, положил его в карман, одёрнул клетчатый пиджак, перекрестился, повернувшись к иконе, взял со стола рисунок мужика с родинкой и торжественно прошествовал мимо госпожи Ростоцкой к двери. Господин Самолётов же подошёл к Анхен и доверительно понизил голос.

– Понимаете, у нас начальство нынче новое. Прежнее, я Вам доложу, было совершенно другой формации человек. Genie! Да, что я Вам рассказываю?! Вы и так должно быть наслышаны про подвиги господина Путилина по части раскрытия громких преступлений.

– Да, наслышана. Про перевоплощения господина главного столичного сыщика в чернорабочего, купца или в бродягу весь Петербург в своё время шумел, – закивала Анхен. – А разве уж не служит он в полиции сыскной?

– К великому моему сожалению, недавно он подал в отставку, – сказал господин Самолётов, поджав пухлые губы. – Такой душевный человек. Талантище! Самородок! Никогда не применял рукоприкладство по отношению к подозреваемым, голоса не повышал даже. Всё только умом да природной смекалкой раскрывал дела, выводил преступников на чистую воду.

– Какая жалость, – приуныла госпожа Ростоцкая. – А нынешний что же?

– А нынешний…, – замешкался Иван Филаретович, подбирая слова, и, наконец, промолвил. – Из потомственных дворян. Господин Орловский Константин Михайлович. Прапорщик запаса артиллерии. После был определен на службу в штат полиции чиновником канцелярии обер-полицмейстера.

– И что же? – спросила Анхен, удивлённо распахнув ореховые глаза.

Господин Самолётов ещё сильнее понизил голос, переходя почти на шёпот.

– Говорят, участвовал в ликвидации революционных кружков.

– Ну, так что же? – настаивала она на полной версии истории.

– Проявил непомерную жестокость. Как только господин Путилин подал в отставку, тотчас же подал прошение на его место. Теперь непомерную жестокость проявляет в отношении подчинённых. Grand Inquisiteur. Я про жуликов и не говорю уже.

– Ах, вот оно что, – закачала головой Анхен.

Дверь открылась, и господин Громыкин вернулся в кабинет. Прикрыл за собой дверь и остановился, выдохнув. Художнице стало его жаль. Красное лицо чиновника говорило о волнениях, кои выпали на его долю. Однако, отдышавшись, Фёдор Осипович также торжественно прошествовал к своему столу, не смотря в сторону барышни. Господин Самолётов проследовал за начальником. Они перекинулись парой фраз, после чего сыщик обернулся, глядя на кандидатку на должность полицейского художника без малейшей тени улыбки.

"Ну, всё понятно. Дело пахнет керосином. Господин Орловский отчитал дознавателя, и её всё-таки выгонят отсюда с позором. И поделом. Нечего соваться туда, куда не просят".

Делопроизводитель Самолётов вернулся в допросную часть кабинета.

– Любезная Анна Николаевна, Вы приняты на службу в сыскную полицию. Ждём Вас завтра утром. Во всеоружии, так сказать, – заявил молодой человек, церемонно расшаркиваясь, затем неожиданно добавил. – Позвольте поцеловать Вам руку.

Анхен, ничуть не смутившись, сняла перчатку и величественно подала руку. Как учила маменька. Кисть расслаблена, опущена, слегка округлена. Делопроизводитель склонился в почтительном наклоне, но руки не коснулся губами. По всему было видно, что господин Самолётов манеры знал не понаслышке. Неужели из наших, дворянского рода? Но что он делает в полиции? Ах, Бог ты мой! А что здесь делает она сама, Анхен?

– А про нервы мои вы, господа, не беспокойтесь. Я в обморок не упаду, – на прощание сказала Ростоцкая и гордо удалилась из кабинета.

Выйдя из здания управления полиции, Анхен немного прошла по тротуару, не выдержала и остановилась. Выдохнула и посмотрела в небо – свинец с прожилками сирени. Такое небо не грех и нарисовать.

– Анна Николаевна! Голубушка! Постойте.

Она оглянулась. Господин Самолётов в одном сюртуке выбежал вслед за ней.

– Позвольте проводить Вас, – попросил он.

– Но я…, – хотела отказаться Анхен, но не успела.

– Я должен рассказать Вам о новом методе в поиске преступников. Вам легче будет понять миссию, которая на Вас возлагается, – убедил её Иван Филаретович и подставил локоть.

– Извольте, – согласилась она, взяв его под ручку.

– Сейчас во всём прогрессивном мире используется измерительная система идентификации преступников. Бертильонаж называется. С бандита снимают мерку – всего 14 показателей, и заносят в картотеку. Вероятность, что у двух человек совпадут параметры тела и лица, равна нулю.

– Я, кажется, о методе таком читала. В газетах писали, – неуверенно заметила Анхен.

– Писали, писали! – закивал господин Самолётов. – В этом году и наша доблестная полиция взяла на вооружение изобретение Альфонса Бертильона. Но! Я полагаю, нам обязательно нужны портреты. Illustrations. Понимаете? Именно портреты. Измерения – это, конечно, хорошо, но по размеру головы убийцу не поймаешь. А вы отлично рисуете. Даже выражение глаз и настроение через портрет передать можете.

– А как же фотография? Там точность достоверная.

– Фотографы за услуги немалый счёт выставляют, да и техника громоздкая для выезда на место преступления, а художнику немного надо – глаза, бумага и карандаш. Ведь так? Опять же портрет со слов свидетелей фотограф сделать не сумеет, ему натуру подавай. Мы очень рассчитываем на Вас и Ваш талант рисования.

– Я не подведу, – сказала госпожа Ростоцкая и хотела даже шутливо козырнуть, но передумала.

Досье на господина Громыкина Фёдора Осиповича

Возраст: 49 лет.

Место рождения: Новгородская губерния, Валдайский уезд, деревня Березовка.

Из какого звания происходит: из крестьян.

Вероисповедание: православное.

Есть ли имение у него самого и у родителей: родовое, благоприобретенное: нет.

Есть ли имение у жены, если женат: родовое, благоприобретенное: нет.

Чин: VIII классный чин.

Должность: чиновник для поручений.

Знаки отличия, награды: кавалер Ордена Святого Владимира 4-й степени за выслугу лет в гражданских чинах.

Содержание: 1000 рублей и дополнительно: столовые деньги – 500 рублей, квартирные – 300 рублей и на всех 600 рублей на поездки.

Где получил воспитание: родители оного сгорели при пожаре. Бродяжничал. Был определён в воспитательный дом в Новгороде, где был обучен грамоте. При содействии опекунов был направлен на учебу.

Полный курс наук: 4 класса Новгородской гимназии. Обучение оплачивал один из опекунов.

Послужной список:

Военная служба

24 ноября 1861 года. В службу вступил в Гренадерский Таврический полк Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Николаевича подпрапорщиком.

17 августа 1862 года. Получил звание прапорщика. По представлению командира полка за особые заслуги.

25 декабря 1863 года. По Высочайшему приказу за болезнью оный уволен от службы для определения к статским делам.

Статская служба

23 февраля 1864 года. Определен по прошению городовым в полицейскую стражу.

22 марта 1865 года. Поощрен ценным подарком за пресечение попытки грабежа депутата Дворянского Собрания.

15 апреля 1866 года. Вступил в должность письмоводителя 3-го квартала Адмиралтейской (Казанской), Выборгской, Нарвской полицейских частей Санкт-Петербурга.

13 октября 1867 года. От сей должности по прошению уволен. Определен для обучения сыскному делу.

26 ноября 1868 года. Поступил на службу в сыскное отделение старшим помощником пристава Литейной части Петербургской полиции.

12 июня 1872 года. Вступил в должность квартального надзирателя Петербургской полиции.

5 августа 1876 года. Определен в приставы четвертого Спасской, Нарвской частей Санкт-Петербургской полиции.

18 июня 1878 года. Переведен на должность дознавателя.

24 января 1886 года. Был представлен генерал-губернатору обер-полицмейстером. Характеризовался как "особо полезный". Проявил особенную энергию в раскрытии виновных в девятнадцати выдающихся делах", например, о краже из почтамта 180 тысяч рублей.

22 августа 1888 года. В награду усердного и беспорочного прослужения, в воздаяние отличного и ревностного исполнения служебных обязанностей во время арестования важных преступников, при чем подвергал жизнь свою опасности Всемилостивейше пожалован кавалером ордена Святого Владимира 4 степени.

Взыскания: таковых не имеется.

Нахождение под судом: такого не имеется.

Походы против неприятеля: не участвовал.

Холост или женат: женат на дочери полковника Николая Спиридонова девице Александре Николаевне. Имеет пять дочерей: Анна, родившейся 1867 года, Елизавета, родившейся 1868 года, Анастасия, родившейся 1870 года, Наталия, родившейся 1872 года, Евдокия, родившейся 1879 года.

Дети: Анна, Елизавета и Наталия замужем. Дочери Анастасия и Евдокия находятся при отце.

Жена и дети православного вероисповедания.

Заключение: к продолжению статской службы способен и повышения чином достоин.

В гимназии

Анхен со счастливой улыбкой неслась по набережной, что не подобает благовоспитанной барышне – мимо мостов, мимо круглых тумб со старыми афишами, мимо стройных рядов домов с колоннами и без оных, притёршихся друг к другу. Сердце в груди бешено колотилось: Анна Ростоцкая – полицейский художник!

– Радостная весть, Мари! – вместо приветствия заявила она сестре, зайдя по пути в женскую гимназию, ту самую, где они когда-то учились.

– Отдышись. Ты что же это, бежала? Анхен, это не подобает благовоспитанной барышне, – всё-таки укорила её учительница чистописания.

Мари уже закончила урок и наводила порядок в классе.

– Не суть. Взяли они меня! Взяли! Приняли на должность, – воскликнула Анхен, помогая собирать аспидные доски с губками со столов учениц.

– На какую ещё должность? Толком говори, – потребовала Мари, вытирая с доски.

– Буду работать я в сыскной полиции! – глаза её сияли торжеством.

– Взяли?! Не может быть! – сестра даже обернулась, перестав вытирать доску.

В коридоре послышался топот, затем стук, гул, крики. Кто это шумит? Занятия закончились, и воспитанницы покинули учебный корпус.

– Я тебя, паскуда, живьём закопаю, сгною, изничтожу! Ты у меня вылетишь отсюда с волчьим билетом!

Господин Колбинский, теперь уже директор гимназии, басил на весь этаж, не стесняясь в выражениях.

– Ты всё неправильно понял! – взвизгивал тонкий женский голосок.

– Да ничего не было. Вам показалось, – бубнил баритон.

– Да пошли вы, оба! К херам собачьим!

Мари покраснела и закрыла уши ладонями. Анхен приоткрыла дверь, пытаясь выглянуть в коридор. Сестра её остановила – это неприлично! Гул голосов троицы покатился дальше по коридору, и когда уже со двора послышалась всё та же ругань, Анхен не выдержала и выглянула в окно. Директор, сильно располневший с той поры, когда они сами были гимназистками, стоял у брички в съехавшей набок шляпе, размахивая тростью с серебряной рукоятью в виде ушастого зайца – Анхен не раз её рисовала, вещица была редкой, ручной работы известного мастера, и нравилась Ростоцкой.

– Убирайся из моего дома! Чтобы ноги твоей… Чтобы духа твоего… Тварь! Змея подколодная! – кричал господин Колбинский, ритмично работая тростью в подтверждении своих слов.

– Одумайся. Люди слышат, – увещевала его супруга, а это была именно она.

И правда – в отдалении застыл дворник с метлой в руках, кухарка выливала помои, да так и остановилась с лоханью, уперев руку в бок – загляделась, не часто такое случается, щуплый мужик с окладистой бородой тоже заслушался.

– Пусть слышат, – спокойнее сказал господин Колбинский, сел в бричку и хлестнул лошадь, совершенно неповинную в его несчастиях.

Директор укатил восвояси. Ольга Колбинская постояла немного, посмотрела в след уезжающему мужу и вернулась в здание гимназии.

– Промеж них случилось что? – спросила Анхен сестру.

– Откуда я могу сие знать? – ответила вопросом на вопрос Мари, пожав плечами. – Милые бранятся, только тешатся.

Но она всё же сбегала к Ольге – они дружили, вернулась, ничего не объяснила, бросила Анхен короткое:

– Пойдём.

Сестры вышли из гимназии и отправились не спеша домой. День стоял погожий, дела закончены, хотелось прогулки и сладостей. Шли вдоль пассажирской конно-железной дороги, вдоль цветочных ларьков, вдоль сквера, где Анхен присела и нащипала травы в специально заготовленный мешочек, вдоль магазинов готового платья с кокетливыми вывесками. Брички, выезды, извозчики, крестьянские телеги – ух! какое же движение в Российской столице, голова идёт кругом.

– Нам, пожалуйста, килограмм во-о-он тех конфет господ Абрикосовых, коробку монпансье и пастилы, – заказала Мари, стоя в кондитерской лавке у прилавка орехового цвета со стеклянной витриной.

– Для вас, милые барышни, только самое лучшее! – воскликнул улыбчивый хозяин. – Давненько вы не заходили к старому Жоржу Мармеладову.

– Сегодня есть у нас повод, – улыбнулась ему Анхен. – Получила должность я.

– Мои поздравления, Анна Николаевна, – сказал кондитер, улыбаясь в усы. – Так возьмите ещё печенья и пирожных ради такого случая!

– На печенье ещё не заработала я, – вздохнула она.

Со всеми этими сокровищами, упакованными в два увесистых свёртка, перехваченных бечевкой, барышни отправились к себе. Небольшой трёхэтажный дом их рядом с Гороховой улицей вклинился промеж двух высоких собратьев, как будто ребёнок на прогулке промеж родителей. Адмиралтейство сёстры не наблюдали, хоть и окна выходили на улицу. Первый этаж сдавался под торговлю, второй и третий этажи – квартирантам. Ростоцкие вошли во двор через арку.

– Вы сегодня рано, барышни. Ах, впрочем, понимаю, понимаю – первый учебный день, мало занятий, – приветствовала их домовладелица, едва они открыли дверь парадной.

Госпожа Серафима Савельевна Вислоушкина, чрезвычайно подвижная, сухощавая дама пятидесяти восьми лет отроду, имела обычай расхаживать по дому в компании с белым жизнерадостным пудельком, следить за порядком и разговаривать с жильцами. Бездетной вдове было скучно сидеть в своей квартире одной, и она искала общения при любой возможности.

– Совершенно верно, – сказала Анхен, пытаясь проскользнуть мимо.

– Ой, а что это у нас за праздник? Покупки, да ещё из кондитерской Жоржа Мармеладова.

Боже, как она различает, откуда свёртки? Уму непостижимо!

– Маленькие радости, – коротко пояснила Мари. – Доброго вечера, Серафима Савельевна.

В квартире Ростоцкие переоделись в домашнее. Мари пошла на кухню, просить Акулину накрывать на стол. У Анхен были дела поважнее.

– А где здесь девочка моя? Здесь красавица моя где? – засюсюкала Анхен, опускаясь на пол и запуская руку в божественно мягкий клубочек.

Девочка, она же красавица, ткнулась шершавым носом в ладони хозяйки, подставляя лоб.

Крольчиху Джоконду, белую, с черными ушами, в их дом привёл случай. Сёстры пошли на воскресный базар. Акулина совсем плохо видела – ей могли втюхать что угодно, но по привычке ходила за покупками с барышнями. Ушлый мужик в картузе, косоворотке и забрызганном кровью фартуке пытался продать им это милое создание на суп.

– С изъяном крольчиха-то, ага. На кой чёрт она мне сдалась, коли родить не может, – рассказывал им болтливый продавец. – Приплода-то нету. Пустоцвет, понимаешь.

– Совсем она ни на что негодная? – поинтересовалась Мари, глаза её под стеклами очков уже были на мокром месте.

– Ага. Но Вы, барышни, не подумайте чего. Крольчиха здоровая. Будете кушать суп или коклетки и пальчики облизывать, ага, – сказал мужик и подмигнул Анхен.

Она покосилась на сестру в предчувствии. Так и есть – Мари была готова разрыдаться прямо здесь и сейчас, в самом людном месте Петербурга. А то и в обморок упасть. Боже, как неловко, как стыдно!

– Мы берём, – решительно заявила Анхен.

– Вам голову отрубить? – спросил мужик, довольный тем, что покупатели даже не торговались. – Извиняйте, барышни. Не вам, само собой, а крольчихе.

Мужик хлопнул себя по лбу. Дурья башка, несёт что попало.

– А могу и освежевать, – подобострастно предложил он. – Я мигом, перчатки не успеете снять.

– Не надо! – хором воскликнули сёстры-близнецы.

Домой они возвращались тогда с разными чувствами: Мари счастливо прижимала к себе чёрноухого пушистика, Анхен шла, нахмурившись. Средств у них хватало только на продукты, а она все деньги спустила на спасение крольчихи. Или всё же на спасение Мари? А ещё на будущей неделе нужно заплатить молочнику, булочнику и мадам Вислоушкиной. Их учительского жалования с трудом хватало на расходы. Акулина как всегда ворчала.

– Ишь, чего удумали, животину спасать. На то она и бестолковое существо, чтобы на сковороде тушиться. В сметане. С картошкой. С луком. С грибами.

Старушку никто не слышал и не слушал. Только крольчиха косилась боязливо. В квартире они устроили животному домик из старого ящика, поставили ей миску с водой, насыпали немного зерна, накрошили ботвы.

– Странная она, – заметила Анхен, наблюдая за животным.

– Почему это? – возмутилась Мари.

Первые дни она не отходила от нового члена их маленького сообщества – играла с ней, тискала при каждом удобном случае, даже про свои любимые книги позабыла.

– Не любит она, когда берёшь её на руки ты.

– А ты её вообще не берёшь, – парировала Мари обиженно.

– Ей надобно, чтобы чесали лоб.

Крольчиха встрепенулась при этих словах, избавилась от Мари, прискакала к Анхен, потёрлась о её ногу. Художница наклонилась, животное тотчас же пропихнула носом её руку ко лбу. Барышне ничего не оставалось, как его почесать. Сама догадалась, вот и поделом.

– Какой взгляд у девочки нашей! Скорее посмотри! – воскликнула Анхен тем же вечером.

– Взгляд как обычно. На что тут смотреть? – спросила Мари.

– Неправа ты вовсе. Необычный он такой, загадочный, как будто что-то ведает она, чего не ведаем мы. Как у Джоконды!

– Как у кого? – переспросила Мари, нахмурившись. Опять сестра что-то напридумывала, а крольчиха теперь трётся у её ног. Вот всегда так!

– Картина итальянского художника Леонардо да Винчи. Портрет госпожи Лизы дель Джокондо. Неужели ты позабыла сие творение?

– Ничего я не позабыла. Я и не помнила сие, – буркнула тогда Мари.

С тех пор Джоконда признавала Анхен за мать – ластилась, приглашала к грумингу – прижималась грудью к полу и вытягивала голову, прижав чёрные уши к спине – чеши и гладь!

Ростоцкие уселись пить чай в гостиной. У буфета стоял пузатый самовар, на прямоугольном столе под голубой керосиновой лампой разложили принесённые сладости – устроили маленький пир.

– Знаешь, Анхен, в моём классе новая ученица. Её папенька шарман как хорош, – мечтательно сказала Мари, откусывая кусочек пастилы.

– Какая же влюбчивая ты, – укорила её сестра, выбирая конфету. – Теперь ещё и господин женатый. Право слово, можно сколько уже ребячиться?

– Что значит ребячиться?! Я замуж хочу, и детей родить, – упрямо сказала Мари, откладывая пастилу.

– Знаешь прекрасно ты, что сие затруднительно.

– Ну, почему затруднительно?! Почему?

– Сначала смыть нужно пятно позорное, которое легло на нас папеньке благодаря, – сказала Анхен с укором. Как будто это Мари опозорила семью.

– Столько лет прошло! Все уже позабыли тот случай, – с надеждой посмотрела Мари на неё.

– В свете не забывается ни-че-го, – не дала она ей этой надежды, потом добавила мягче. – Ничего, переживать не надо – найдём тебе мы партию.

– А тебе? Анхен, ты сама не думала о замужестве? – сказала сестра, и даже её круглые окуляры выражали любопытство, ожидая ответа.

– А хорошо и так мне, – ответила барышня, усмехаясь.

Досье на господина Самолётова Ивана Филаретовича

Возраст: 25 лет.

Место рождения: Санкт-Петербургская губерния, город Гатчина.

Из какого звания происходит: из дворян.

Вероисповедание: православное.

Есть ли имение у него самого и у родителей: родовое, благоприобретенное: нет.

Есть ли имение у жены, если женат: родовое, благоприобретенное: нет.

Чин: XII классный чин.

Должность: делопроизводитель.

Знаки отличия, награды: орден Святой Анны.

Содержание: 420 рублей и дополнительно: столовые деньги – 80 рублей, квартирные – 50 рублей.

Где получил воспитание: родители оного происходят из старинных дворянских родов. Детство провёл в родовом имении, а также во Франции. Получил домашнее образование, в дом приглашали гувернёров для него и младшей сестры Ольги. Филарет Самолётов проиграл своё наследство и наследство жены в карты, оставил семью без средств к существованию, застрелился.

Полный курс наук: Санкт-Петербургская гимназия, затем первый курс императорского Санкт-Петербургского университета юридического факультета. Далее оплачивать было нечем. Семья разорилась.

Послужной список:

Военная служба

14 сентября 1882 года. В службу вступил в Уланский Его Величества лейб-гвардии полк ротмистром.

25 ноября 1884 года. Получил звание майора.

12 апреля 1885 года. По Высочайшему приказу по прошению оный уволен от службы для определения к учебе в университете.

Статская служба

13 января 1888 года. Определен по прошению помощником пристава городской полиции Санкт-Петербурга.

22 октября 1888 года. Поощрен ценным подарком за арест казначея Петергофского казначейства с похищенными 48 тысячами рублей казенных денег.

16 апреля 1889 года. Вступил в должность делопроизводителем в управление полиции Санкт-Петербурга.

11 июня 1889 года. Представлен к поощрению за внедрение в преступную организацию и поимку особо опасного главаря оной.

Взыскания: таковых не имеется.

Нахождение под судом: такого не имеется.

Походы против неприятеля: не участвовал.

Холост или женат: холост.

Дети: не имеется.

Заключение: к продолжению статской службы способен и повышения чином достоин.

Дачный поселок Хитряево

– Bonjour, Анна Николаевна!

Едва она вошла в кабинет сыскарей на следующее утро, к ней подлетел делопроизводитель Самолётов – ровный пробор в идеальном состоянии, волосы прилизаны.

– Доброе утро, – ответила Анхен.

Сегодня она надела строгий серый костюм и добавила к нему аксессуаров – красные перчатки, красная брошь и любимые рубиновые серьги.

– Похвально, что без опозданий, барышня. Похвально, – заметил господин Громыкин в неизменном сером костюме в жёлтую клетку, надевая шляпу. – Ах, впрочем, не до реверансов. Едем!

Они вышли из здания полицейского управления, уселись в экипаж и отправились на вызов.

– Ночью произошло убийство в дачном посёлке Хитряево, – сообщил в дороге господин Самолётов, склоняясь к Анхен.

– Убит кто? – поинтересовалась она.

– Директор гимназии. Некто господин Колбинский.

– Иван Дмитриевич? – удивилась Ростоцкая.

– Вы с ним были знакомы? – в свою очередь удивился делопроизводитель.

– Ещё вчера я видела его, – сказала Анхен.

– Как тесен мир, однако!

Господин Громыкин тоже заинтересовался.

– Так что Вы знаете об убиенном? Что?

– Да не так чтобы очень много знаю я о нём. Служил по военной части он где-то, потом поступил естествознания учителем в гимназию женскую. Как раз с сестрою мы учились там. А потом директором назначили его в оном заведении. Умен, красноречив, властен, – сказала Анхен и добавила. – Был.

– А Вы всегда стихами говорите? – спросил господин Самолётов с высокомерной улыбкой на пухлых губах.

– Иначе не умею я, – ответила госпожа Ростоцкая, слегка задрав подбородок. – А что такое? Вам неприятно сие?

– Ни в коем разе. Интересуюсь, – стушевался делопроизводитель.

– Да что же ты так везёшь-то, окаянный, будто дрова, ей Богу! Будто дрова, – закричал дознаватель городовому на козлах возницы.

Экипаж подбросило на ухабе так, что делопроизводитель и Анхен подпрыгнули.

– Виноват, Ваше высокоблагородие, – буркнул служака.

Госпожа Ростоцкая склонилась к господину Самолётову.

– Мне кажется сие, или начальство гневается? – спросила Анхен у молодого сыщика, сильно понизив голос.

– Будешь тут… гневаться. Утром вернулся от господина Орловского цветом… вот как Ваши серьги. Может даже краснее рубина.

– Чем неугоден теперь стал Фёдор Осипович кавалеристу нашему?

– Не то чтобы совсем уж неугоден. Это у господина Орловского метода такая. Заранее наорать, чтобы проворней работалось. Дело-то нешуточное, убийство. Газетчики уже откуда-то узнали. Ох, тяжко нам придётся, доложу я Вам, а дознавателю вообще не позавидуешь.

Анхен посмотрела на господина Громыкина с сочувствием. Тот же справился с сиюминутным порывом и обратился к делопроизводителю.

– Теперь Ваша очередь докладывать, господин Самолётов. Ваша очередь, – попросил-приказал дознаватель, приглаживая рыжую бороду.

– Значит так. Господин Колбинский Иван Дмитриевич, пятидесяти трёх лет отроду. Закончил физико-математический факультет Санкт-Петербургского Императорского университета с отличием. Разряд естественно-испытательный. Высоко характеризовался профессорами и после университета пошёл по научной части и на службу в армию. Далее его судьба малоизвестна, ибо военное ведомство не соизволило предоставить сведения. Projet special, top secret.

– Ну что же. Похвально, молодой человек. Эк вы ловко за час раздобыли всю подноготную жертвы. Похвально.

Господин Самолётов приподнял край шляпы, но тут возница опять не справился, и экипаж подбросило на ухабе. Лес внезапно расступился в стороны, и перед глазами открылся пасторальный пейзаж – округлый мостик перекинулся через извилистую речку, на том берегу коровы щипали зелёную траву, гуси, важно переваливаясь, вереницей шли на водопой – гусыня загоготала – Не отставать! Поодаль стояла деревня, откуда, видимо, и пришла сия живность. Вдоль берега высились деревянные дачи, белые беседки, просто скамейки для любования природой.

– Эх, живут же люди, – вздохнул господин Громыкин, округляя глазки-пуговки. – А у нас в городе толкотня, смрад и миазмы. Ещё вон жуликов лови да душегубцев.

– В посёлке сим проживают, в основном, профессоры, философы и художники, – уточнил делопроизводитель. – Немного купцов. Из нуворишей.

– А Вы почём знаете? – заинтересовался дознаватель.

– Узнал до того, как мы сюда отправились.

– Подождите, а господин Колбинский причём? Ни к одному из сословий не относится он, – удивилась Анхен.

– Не ведомо мне сие. Купил, вероятно, – пожал плечами господин Самолётов.

– Откуда столько деньжищ, я не постесняюсь спросить? Не постесняюсь, – возмутился господин Громыкин. – Вы себе представляете, сколько катенек здесь дача сто́ит? Я вам без ворожеи доложу, что директорского жалованья на сию покупку не хватит. Не хватит.

Ростоцкая уже заметила странную привычку дознавателя повторять некоторые избранные им слова в конце предложения. Это было странно, впрочем, и она не без греха.

– Будем допытываться, откуда, – заверил его делопроизводитель.

– Вы знаете что, барышня, Вы не стесняйтесь, рисуйте, как можно больше рисуйте. Ясно Вам? – наставлял её Фёдор Осипович.

– Что именно надобно мне рисовать? – на всякий случай уточнила она.

– А всё – жертву, место обнаружения трупа в деталях, свидетелей, допрашиваемых. Всех, кто Вам на глаза попадётся, всех и рисуйте. Это может пригодиться в расследовании.

Карета остановилась у заросшего палисадника. Ростоцкая вышла из неё – господин Самолётов любезно предложил ей руку, и увидела просторный деревянный дом в русском стиле – с мансардой, балконом, резными карнизами, причелинами и вычурными наличниками. Высокие окна заканчивались полукругом. У резного же крыльца стояла заплаканная женщина в простом голубом платье, поддерживаемая служанкой в белом переднике.

– Жена директора это, – шепнула Анхен делопроизводителю.

Госпожа Ростоцкая вытащила блокнот и карандаш. Она должна запечатлеть такую красоту – петербургская дача, утопающая в зелени.

– Разрешите Вас приветствовать. Чиновник для исполнения поручений сыскной полиции Громыкин Фёдор Осипович, – важно представился дознаватель. – Чиновник.

– Ольга Колбинская, – кивнула заплаканная женщина. – Анна Николаевна, Вы здесь как?

– На службе в полиции теперь я состою, – ответила ей госпожа Ростоцкая.

Жену директора гимназии с легкостью можно было назвать русской красавицей – ей было около тридцати лет, однако свежесть и девическая стать в ней сохранились прекрасно. Дополняли эту прелестную картину синие глаза и толстая русая коса. Даже слёзы ей были к лицу. Такая красавица.

– А, доктор, и Вы здесь?! – подошёл делопроизводитель Самолётов к мужчине в хорошем костюме изумрудного цвета. – А мы уже за Вами послали городового. Сами видите, без Вас тут никак не обойтись.

Доктор поправил широкий пояс, расшитый фиолетовыми и лазурными нитями.

– Цинкевич, – представился он, приподнимая странную шапочку – тоже в фиолетовых оттенках, напоминающую среднеазиатский головной убор тюбетейку. – Яков Тимофеевич. Ха-ха!

– Не удивляйтесь, Анна Николаевна, доктор у нас десять лет жил в Индонезии, – тихонько пояснил делопроизводитель, указывая на необычный наряд доктора. – И любит посмеяться в самом неуместном случае. Но умница, я Вам доложу, редкая. Genie! Использует новейшие методы медицины, химии, в Европе про такие ещё не знают, а у нас в управлении пожалуйста.

– Жена покойного вызвала меня, а я уже вам, господа, позвонил, – доложил обстановку господин Цинкевич. – Я тут неподалёку обитаю.

– Похвально, доктор. Похвально. А точно ли произошло убийство? Может смерть случилась по естественным причинам? – засомневался дознаватель.

– Пойдёмте, сами взгляните, – предложил господин Цинкевич.

Досье на господина Цинкевич Якова Тимофеевича

Возраст: 44 лет.

Место рождения: Псковская губерния, город Псков.

Из какого звания происходит: из мещан.

Вероисповедание: индуистское.

Есть ли имение у него самого и у родителей: родовое, благоприобретенное: нет.

Есть ли имение у жены, если женат: родовое, благоприобретенное: нет.

Чин: VIII классный чин.

Должность: судебный врач.

Знаки отличия, награды: орден Святого Станислава.

Содержание: 650 рублей и дополнительно: столовые деньги – 150 рублей, квартирные – 75 рублей.

Где получил воспитание: рождён оный в семье мелкого торговца и ремесленника четвёртым ребёнком. В семье кроме оного родилось ещё семеро детей. В возрасте десяти лет оного отдали в ученики лекаря.

Полный курс наук: Псковская фельдшерская школа, Императорская медико-хирургическая академия в Санкт-Петербурге. Затем в течение трех лет оный находился заграницей, где совершенствовал свои медицинские знания в клиниках и лабораториях Германии и Австрии.

Послужной список:

Военная служба

21 февраля 1863 года. В службу вступил в военный госпиталь в Черкесии (Кавказская война).

25 мая 1864 года. По Высочайшему приказу по окончанию войны и по прошению оный уволен от службы для определения к учебе в медицинской академии.

Статская служба

28 января 1872 года. Определен по прошению участковым врачом Варшавско-Венской железной дороги.

12 сентября 1874 года. От сей должности по прошению уволен. Из-за трагической гибели жены (убийство при невыясненных обстоятельствах) оный покинул пределы Российской империи.

20 марта 1885 года. Поступил на службу в полицейское управление Санкт-Петербурга для судебно-медицинских исследований в уголовных случаях.

17 апреля 1887 года. Всемилостивейше пожалован кавалером ордена Святого Станислава за существенную помощь в раскрытии ритуального убийства – человеческого жертвоприношения языческим богам.

Взыскания: таковых не имеется.

Нахождение под судом: такого не имеется.

Походы против неприятеля: Кавказская война (1863-1864 года).

Холост или женат: вдовец.

Дети: не имеется.

Заключение: к продолжению статской службы способен и повышения чином достоин.

Завещание

Анхен отправилась со всеми, к тому времени она уже закончила набросок дачной идиллии – клумбы, стол для завтраков на свежем воздухе, венские стулья, качели. Да, господин Громыкин прав – живут же люди! Пока суть да дело, девушка вытащила из сумки специальный мешок, с которым она не расставалась, оглянулась – никто не видит? – и нащипала на лужайке и в кустах травы. Конечно, для любимицы, конечно, для Джоконды. Мешочек, она спрятала в экипаже. Потом заберёт.

В небольшой уютной, хорошо протопленной спальне на кровати лежало тело. Именно так теперь назвала бы Анхен директора женской гимназии. Бледный, с посиневшими губами, с каким-то мученическим выражением лица, Иван Дмитриевич не оставлял сомнений – он был убит. На полу валялась разбитая посуда.

– Кто обнаружил труп? Кто? – спросил господин Громыкин, оглядывая присутствующих. Кухарка или жена?

– Я нашла Ивана Дмитриевича, – сказала Ольга Колбинская, всхлипывая, и промокнула кружевным платком глаза.

– При каких обстоятельствах Вы его обнаружили? Как, то бишь? – продолжал дознаватель.

– Утром встала, пришла к мужу с завтраком, а он лежит в кровати мертвее мёртвого. Я закричала, само собой, потом послала кухарку к доктору. Он и вызвал полицию. Вот вы и приехали, – рассказала вдова.

– Давно ли вы женаты, госпожа Колбинская? Давно ли? – поинтересовался господин Громыкин, прищуриваясь.

– Да уже два года как, – ответила Ольга.

Анхен незаметно пристроилась в углу на стуле, вытащила блокнот и зарисовала сначала комнату, а потом Ольгу. Очень уж она притягивала взгляды – русская красавица в слезах и горе.

С женой директора госпожа Ростоцкая хоть и была знакома, но, что называется, шапочно – постольку-поскольку. Мари – да, она, можно даже сказать, дружила с новоиспечённой вдовой, вечно они в гимназии о чём-то шушукались. Анхен же не разделяла дружеские чувства сестры. И дело даже не в происхождении госпожи Колбинской – отец Ольги, купец средней руки, дал дочери начальное образование, но потом его дела пошли худо, и он вынужден был отдать дочь-бесприданницу замуж за старика. Господин Колбинский же пристроил её в гимназию личным секретарём. Жена директора всегда казалась Анхен пустой, легкомысленной кокеткой, с которой и поговорить-то не о чём. Не о погоде же, в самом-то деле?

– Доктор, а Вы что скажите? А? – повернулся господин Громыкин к господину Цинкевичу.

– Всё говорит об отравлении. Посмотрите на цвет его лица. Зрачки расширены. Нет, это положительно неестественная смерть. Но я Вам так скажу, любезный Фёдор Осипович, вскрытие покажет. Ха-ха!

Анхен приступила к зарисовке с разных сторон тела убиенного и почувствовала, как ей становится дурно. Нет, не от вида мёртвого мужчины. Вот ещё. Ни в коем случае! В комнате было жарко, в камине лежали ещё тёплые угли. Окна были плотно закрыты.

– Может быть, приоткроем окна? Душно, знаете ли, – как будто прочитал её мысли делопроизводитель Самолётов, вытирая пот со лба. Идеальный пробор его слегка растрепался.

– Что ж, извольте, – разрешил господин Громыкин.

Дознавателю в его плотном клетчатом костюме тоже было не комфортно.

– Так, что мы имеем доложить, господа, – сказал он, обходя спальню. – Разбросанных вещей не видно. Следов борьбы тоже не наблюдается. Следов насилия на теле жертвы нет тем паче.

– А ведь господин Колбинский был крупным мужчиной. Как же его могли вот так запросто напоить ядом? – задал вопрос господин Самолётов, уставившись на Ольгу. – Если, конечно, это не сделал близкий ему человек.

– Вот именно, юноша. Вот именно, – задумчиво произнёс господин Громыкин.

– Не стала бы так уверенно утверждать я, что нет борьбы следов, – заметила Анхен.

– О чём Вы, барышня? О чём? – нахмурился рыжебородый дознаватель.

– Взгляните. Манжета рубашки домашней цела не совсем. Её надорвали слегка, – указала госпожа Ростоцкая, показывая одновременно на жертву и на свой рисунок.

– А ведь верно, Фёдор Осипович! Как же мы не заметили сие?! – воскликнул господин делопроизводитель.

Из глубины дома послышался шум, крики, грохот.

– Что там за возня? – недовольно спросил господин Громыкин и нахмурился.

Господин Самолётов вышел узнать и тут же вернулся назад.

– Я думаю, нам лучше выйти в гостиную, господа, – пригласил он всех присутствующих.

В большой комнате у старого дубового буфета стоял невысокого роста бородатый мужчина – почти лилипут, чью руку крепко держал городовой.

– Да пусти же ты меня, зараза такая, – пробасил мужчина, выдёргивая руку у полицейского. – Где мой отец? Что с ним? Что вы все здесь делаете?

Его голос не вязался с тщедушной фигурой малыша.

– Степан, он в спальне, – сказала Ольга, указывая на дверь.

– Туда пока нельзя, – преградил путь мужчине дознаватель. – Вы сын убиенного, как я полагаю? Сын?

– Убиенного?! Ах вот значит как. Всё-таки добралась до отца. Всё-таки загубила его, собачье отродье, – сказал Степан, надвигаясь на мачеху.

– Что ты несёшь, оглашенный? – возмутилась Ольга, расправляя плечи и глядя на пасынка сверху вниз. – Мы любили друг друга.

– Любили. Ага, как же! Деньги ты отцовские любила – вот и вся любовь. Матушкины платья да украшения присвоила, теперь и до батюшкиной жизни добралась, мерзавка, – басил Степан.

– А ты сам-то давно ли полюбил отца? Ещё недавно собачился с ним из-за каждой мелочи, – парировала супруга убитого.

– Так из-за тебя, тварь, у нас ссора и случилась! – возмутился наглому обвинению пасынок.

– А-а-а! Помогите! – совсем по-бабьи заголосила госпожа Колбинская, закрывая лицо руками.

Степан изловчился и накинулся на неё. Господин Самолётов отважно ринулся в гущу событий. Городовой тоже без дела не стоял. Даже Анхен каким-то образом оказалась втянута в это безобразие. Худо-бедно, но они растащили клубок из родственников жертвы. В потасовке госпожа Ростоцкая прикоснулась к руке Ольге и выпала из реальности, как тогда, в детстве, в гимназии. Это что же, со всеми Колбинскими у неё теперь будут эти затмения? Гостиная на даче в русском стиле покачнулась, воздух пошёл слегка заметной рябью, и вдруг всё изменилось.

Ольга вошла в спальню мужа и старалась на него не смотреть. Иван Дмитриевич всё также лежал на кровати – бледный, с посиневшими губами. На полу валялась разбитая посуда, темнело пятно от чая – поднос с завтраком выскользнул у неё из рук, когда она заходила сюда в прошлый раз. Глашка побежала за доктором, а ей надобно осмотреться до его прихода.

– Ах вот оно как! Ну, ну, – сказала вслух Ольга, стоя у рабочего стола покойного.

Она рывком выдернула со стола желтоватый лист казённой бумаги. Взгляд бегал по ровным строчкам бланка, исписанного каллиграфическим почерком. Услышав голос господина Цинкевича в доме, Ольга воровато оглянулась – делать нечего, госпожа Колбинская сложила бумаги за лиф платья.

Анхен отдёрнула руку и выбралась из этого змеиного клубка, состоящего из малорослого драчливого Степана и его коварной мачехи, а также служащих полиции. Госпожа Ростоцкая отошла к дубовому буфету, наблюдая, как Иван Филаретович встал между враждующими и развёл руки в сторону, предотвращая дальнейшие попытки нападения пасынка или вдовы. Городовой же с трудом удерживал Колбинского-младшего – мал да удал.

– Кхе-кхе! Ха-ха! Забавно, однако, – цинично заметил доктор, улыбаясь и поддерживая спадающий фиолетовый пояс.

– Господа, побойтесь Бога! Труп Вашего близкого родственника не совсем ещё остыл, а вы ведёте себя неприлично. Неприлично! – рявкнул господин Громыкин.

Это прозвучало убедительно. Степан отвернулся от всех, толкнув городового – да отстань ты! Запыхавшаяся Ольга прошла и села в кресло красного дерева, театрально закрыв лицо руками.

– Фёдор Осипович, можно Вас? – спросила Анхен, решившись.

Она подошла к рыжебородому дознавателю и уверено отвела его в сторонку. Там… за лифом блузки… под платьем… бумаги…

– А Вы откуда знаете? Откуда? – недоверчиво отстранился от неё господин Громыкин.

– Почувствовала драки в процессе я. Шуршало, – нашлась художница.

– Сударыня, у Вас под платьем что-то есть? Есть? – спросил напрямик рыжебородый дознаватель, обращаясь к Ольге.

– Нижнее белье. Показать? – отрезала госпожа Колбинская.

– А вот дерзить не надобно. Ни к чему это, – спокойно, с достоинством ответил господин Громыкин, округляя глаза-пуговки. – Иван Филаретович, возьмите кухарку и обыщите вдову. Обыщите.

Ольга встала, вспыхнув от гнева, но посмотрев на господина Самолётова, уверенно направляющегося к ней, и поняв серьёзность положения, обреченно села обратно в кресло.

– Нет нужды, – процедила госпожа Колбинская, вытаскивая бумаги из-за лифа платья и протягивая их делопроизводителю.

Господин Самолётов взял бумаги и отдал их господину Громыкину.

– Ага. Вон оно что, – сказал дознаватель и нахмурился.

Город Санкт-Петербург

Второе сентября одна тысяча восемьсот восемьдесят девятого года

Я, Колбинский Иван Дмитриевич, настоящим завещанием делаю следующее распоряжение:

1. Дом в поселке Хитряево, китайские вазы и всё остальное моё имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чем бы таковое ни заключалось и где бы оно ни находилось, я завещаю сыну моему Колбинскому Степану Ивановичу.

2. Завещание сие составлено в двух экземплярах, каждый из которых собственноручно подписан завещателем. Один экземпляр завещания хранится в делах нотариуса города Санкт-Петербурга Одинцова Порфирия Павловича, а другой экземпляр выдаётся завещателю Колбинскому Ивану Дмитриевичу.

Подпись завещателя

– Убийца, да ещё и воровка!!! – заорал Степан, пытаясь вновь накинуться на мачеху.

Однако городовой ловко предупредил сию попытку.

– Обождите нападать, молодой человек, – сказал господин Громыкин, прищурившись. – А Вы-то сами как здесь оказались? Вы здесь не живёте, как я понял. Кто известил Вас о случившимся? Кто?

– Никто не извещал. Вот. Взгляните, – пробасил наследник, вытаскивая из кармана сложенную бумагу. – Отец был у меня вчера, не застал на квартире да записку оставил. Мол, приезжай срочно, надобно какие-то бумаги передать. Я приехал, а тут вы, господа, сидите да душегубица эта. Ну, теперь мне ясно, какие бумаги он хотел мне передать.

– А чем Вы занимаетесь, молодой человек? Работаете, учитесь? Чем? – поинтересовался дознаватель.

– После Императорского Санкт-Петербургского университета служу в химической лаборатории при сём заведении. По стопам отца пошёл, химией занимаюсь, на благо Отечеству служу, – с гордостью заявил Колбинский-младший.

Анхен пристроилась в креслице красного дерева рядом с Ольгой и набросала в блокноте портрет Степана – крупная голова, большие ледяные глаза, чуб, узкие плечи. Не похож на отца-богатыря. Не похож. Разве только голос.

– Так. Дом – понятное дело, – сказал рыжебородый дознаватель, оглядывая добротную дачу в посёлке для избранных. – Хотя не совсем ясно, как директор гимназии отхватил сие богатство. Как?

– Да тут всё просто. Батюшка получил сей дом, будучи на службе в военном ведомстве в награду за изобретение, – ответил наследник.

– Вот как? А что за изобретение? И что же он дальше по военной части карьеру не сделал? – удивился господин Самолётов.

– Господа мои, голубчики, право слово, не ведомо мне, что там произошло. Батюшка не любил об этом рассказывать. Только отстранили его от дел да в отставку отправили. Подсидел его кто-то там, напакостил, сподличал что ли. Не стану врать, не ведомо мне сие, – сказал Степан, приложив руку к груди.

Похоже, что не врёт.

– А что за вазы завещал Вам покойный? Где они собственно? Где? – спросил господин Громыкин.

Степан развернулся и повёл всю компанию в другую комнату. В ней стены исполосовали полки – узкие, широкие, низкие, высокие. Одно смущало – полки были пусты.

– Успела-таки, зараза, спрятать вазы. Подсуетилась, стерва! – снова закричал вспыльчивый наследник, оборачиваясь.

Ольга предусмотрительно встала за спину господина Громыкина.

– Не брала я их! Убийцы, должно быть, унесли, – защищалась вдова.

– Спокойнее, господин Колбинский. Лучше расскажите-ка нам об этих вазах, – попросил дознаватель. – Расскажите.

– Извольте. Батюшка слыл в определённых кругах знатным коллекционером. Скупал вазы китайские, как только находилась лишняя копеечка.

– Ну, не копеечку они стоят у антикваров. Вовсе нет, – заметил господин делопроизводитель.

– Нет, конечно. Это я образно. Дорогие вещицы, я вам доложу. Настоящий китайский фарфор, да притом старинный. Батюшку всегда привлекали тайны, загадки, а от таинственного Китая веяло ещё и экзотикой. Мечтал он собрать самую большую коллекцию китайских ваз в России да музей открыть. Имени себя.

– Лавры Третьякова покоя ему не давали? – догадалась госпожа Ростоцкая.

Все уставились на художницу.

– Назад лет восемь того открыл искусств галерею в Москве меценат Третьяков. Не слышали вы разве, господа? – удивилась Анхен.

– Быть может, – нехотя согласился Степан. – Да и вообще занятие сие мне не нравилось, но что прикажете делать?

– А много ли было в коллекции ваз? – уточнил господин делопроизводитель.

– Да почитай все полки заполнил батюшка. Штук двадцать. Не меньше, – ответил наследник, задумавшись.

– Знаете что, господин Колбинский, и вы, сударыня, – сказал господин Громыкин, оглаживая рыжую бороду. – Опишите-ка вазы сии в мельчайших подробностях, господин Самолётов внесёт в протокол, а госпожа Ростоцкая их нарисует. Да, нарисует.

На зарисовку похищенной коллекции времени ушло не мало. Блокнота Анхен не хватило, пришлось брать бумагу в кабинете-спальне покойного. Однако, в конце концов, у следствия были рисунки всех похищенных китайских ваз. Когда госпожа Ростоцкая заходила за бумагой, она заметила, что свеча на столе за ночь совсем оплыла – воск залил позолоченный канделябр. Складывалось впечатление, как будто свечу оставили без присмотра.

– Фёдор Осипович, подойдите сюда, – послышался голос делопроизводителя из коридора.

– А это что такое?

Анхен не выдержала, оставила блокнот на столике, стоящим промеж кресел, и двинулась за дознавателем. Господин Самолётов стоял на полу на коленях и собирал в носовой платок тёмно-коричневые матовые крошки с ковровой дорожки.

– Что сие? – спросил господин Громыкин, склоняясь.

– Табак, – ответил делопроизводитель, нюхая крошки сам и подавая их для дегустации начальнику. – Nicotiana.

Фёдор Осипович тоже понюхал, сделал глаза-пуговки и вернулся в гостиную.

– Сударыня, Ваш муж курил? – спросил дознаватель Ольгу.

– Ни в коем случае. Даже запаха табака не переносил, – ответила вдова.

– А вы, сударь, курите? – повернулся господин Громыкин к Степану.

– Не имею такую привычку, – буркнул младший Колбинский, потом добавил. – Отец, и правда, не выносил табак, и мне запрещал.

– Что же Вы вдову не спрашиваете о пристрастии к курению? – спросила дознавателя художница. – Нравы теперь такие, знаете, эмансипе и прочая и прочая.

– И верно. Верно. Вы не курите? – обратился он к Ольге.

– Нет, – коротко ответила госпожа Колбинская и отвернулась.

В коридоре опять завозился делопроизводитель и позвал к себе начальника. Рядом с рассыпанным табаком под приставным столиком господин Самолётов нашёл торчащий из стены гвоздь с клочком манжеты от рубашки покойного.

– Ага. Значит, его волокли, он зацепился рукавом и надорвал манжету. Волокли, – задумчиво произнёс господин Громыкин, поглаживая себя по бороде.

– Но зачем нужно было его переносить? – спросил делопроизводитель.

– Вопрос прекрасный. Ответ неизвестен, – сказал дознаватель.

– Как думаете, жена могла это сделать? Директор гимназии тяжёлый.

– Она могла найти помощников. Могла.

– Но как они заставили его выпить яд? – не сдавался молодой человек. – Подмешали в чай?

Господин Самолётов встал, наконец, с колен. И сей же час опять склонился. Там же, за изящно изогнутой ножкой столика лежала плотная синяя нитка. Делопроизводитель поднял её вверх, оглядывая со всех сторон.

– Обыщите весь дом, осмотрите одежду, – распорядился дознаватель.

Иван Филаретович в сопровождении хозяйки дома и кухарки осмотрел всю одежду убитого, однако, синей плотной ткани не нашлось. В гардеробе его жены также не значились синие вещи.

Ольга сидела в плетёном кресле на веранде, залитой солнцем, и щурилась. Кажется, наступило бабье лето. День выдался тёплый. Осеннее солнце как будто торопилось согреть Санкт-Петербург и его окрестности напоследок. Господин Громыкин, вероятно, специально её так усадил. Сам же он встал спиной к свету и спокойно рассматривал главную подозреваемую. Анхен уселась на плетёном диванчике, а господин Самолётов стоял подле начальника.

– Где Вы были вчера днём, вечером и ночью? Где? – спросил, наконец, рыжебородый дознаватель.

– Днём была в гимназии. Потом навещала подругу. Вечером приехала домой и спать легла, – нисколько не смущаясь яркого света в глаза, ответила госпожа Колбинская.

– Вы ведь два года всего были женаты. Так? – задал он неожиданный вопрос.

– Так, – нехотя согласилась Ольга, не понимая, куда он клонит, но чувствуя подвох.

– Почему же Вы спали раздельно с мужем? – господин Громыкин начал ходить туда-сюда, но глаз с вдовы не спускал.

– Да как Вы смеете задавать такие вопросы даме?! – прошипела Ольга, вставая.

– Поверьте, сударыня, я задаю такие вопросы не из праздного любопытства. Нет, – подошёл к ней дознаватель и рывком усадил на место.

Ольга вся скукожилась от его прикосновения и, подчинившись его воли, села обратно.

– Да, мы давно не спали вместе. Это неудобно. Иван Дмитриевич работал по ночам и любил натопить посильнее. У него руки шибко мерзли. А мне было душно, невыносимо жарко, – сказала госпожа Колбинская и опустила голову, уставившись на свои колени.

– Как Вы объясните то, что такие важные бумаги оказались у Вас под лифом платья? – продолжал наседать господин Громыкин.

– Просто я нашла завещание перед вашим приездом и испугалась – муж мёртв, вазы пропали. Я поняла, что подумают на меня, – сказала Ольга и зарыдала, закрывая лицо руками.

– Анна Николаевна, – оторвал художницу от созерцания допроса делопроизводитель. – Идёмте со мною.

– Куда?

– Идёмте. J'ai besoin d'un service. Помощь понадобится, – ответил господин Самолётов, не отвечая однако на вопрос.

Они вдвоём вышли из дома убитого, прошли к калитке через двор, утопающий в зелени, и оказались на дачной улице. Экипаж полиции стоял у ворот. Кони переминались с ноги на ногу в ожидании пассажиров. Иван Филаретович огляделся – влево, вправо. У соседнего дома стоял старик. Видно было, что из прислуги.

– А что, отец, у кого живёшь-то? – по-свойски начал разговор господин Самолётов.

– У господ-с в третьем доме, – показал он рукой куда-то назад.

– Из посторонних видел кого?

– Да воно их скока, посторонних-то, – сказал дед, указывая на городовых, обыскивающих территорию.

– Да нет. Не из наших. Из чужих, – усмехнулся делопроизводитель.

– Из чужих, говорите, – задумался дед. – Была вроде бричка вчерась. Не видел её я раньше-то.

– А ну-ка, отец, давай-ка поподробнее про бричку. Во сколько ты её видел? – оживился господин Самолётов, вытаскивая из кармана жилета часы на цепочке.

– Да нешто у меня часы водятся? Скажете тоже, барин, – удивился старик. – Поздно было. Да. Я же на рыбалку пошёл вечернюю. Смотрю, бричка едет не нашенская. Сначала туда поехали, потом воротились.

– Что за бричка? Описать можешь?

– Темно было. Может чёрная, может тёмно-красная, не разглядел я, барин.

– А ездоков разглядел? Мужчина, женщина? Кто в ней сидел? – наседал делопроизводитель.

– Не могу знать, вашблагородие, – развёл мужик руки в стороны.

– Что-то ещё? – разочарованно спросил господин Самолётов, не ожидая больше деталей.

– Вспомнил! – воскликнул старик, обрадовавшись. – Звук странный из брички доносился. Ага. Как будто стекло тренькнуло. Вот.

– Анна Николаевна, прошу Вас, нарисуйте с его слов ночной экипаж. L'equipage.

– Попробую я.

Анхен принялась за работу, периодически уточняя детали. Лошадей сколько – одна или пара? Рессоры были? С верхом или без? Верх кожаный, плетёный?

Господин Самолётов тем временем ещё раз обошёл посёлок, но ничего путного узнать ему не удалось – никто не видел посторонних, да и загадочную тренькающую бричку тоже не видели. Когда рисунок был закончен, они вернулись в дом.

– Кто знал про вазы? – продолжал допрос на веранде господин Громыкин.

– Все знали! – закричала вдова. – Все. Никакой здесь тайны не было.

– А Вы знаете, кто ездит на тёмно-красной бричке, – вклинился в разговор господин Самолётов.

– Нет.

– Да она в сговоре с ворами и убийцами! – выскочил на веранду Степан.

– Вы думаете, я сама себя обокрала? – возмутилась Ольга.

– Не себя, а меня обокрала! Батюшка мне оставил вазы. Мне! – закричал наследник.

– Разрешите доложить, – кашлянул городовой.

– Докладывайте, – кивнул дознаватель.

– Письмо-с, – сказал городовой, протягивая ему сложенную и запечатанную бумагу.

Господин Громыкин открыл послание и быстро пробежал его глазами.

– М-да. Опять загадка, – сказал он. – Письмо сие от адвоката. Он извиняется, что не может приехать. Пишет, что консультацию господину Колбинскому даст завтра.

– Что за консультацию? – спросил делопроизводитель.

– Неизвестно, – округлил узкие глазки рыжебородый дознаватель. – Сударыня, Вы собирайтесь. Собирайтесь, да. С нами поедете.

– Вот ты и поедешь на каторгу! Туда тебе и дорога! – продолжал нападки Степан. – И адвокат не поможет.

– Я ни в чём невиновата! – запротестовала Ольга, но городовой уже подталкивал её к выходу.

* * *

Когда Анхен добралась до дома, она в изнеможении опустилась на стул и позволила сестре напоить себя чаем с пирожками. Голубая керосиновая люстра освещала прямоугольный стол, от угла изразцовой печи шло уютное тепло – немного протопили на ночь. Как же приятно было оказаться дома после всех этих убийств, драчливых подозреваемых, краж, таинственных ночных бричек. Просто оказаться дома. Анхен улыбнулась и прикрыла глаза на минуту. Правда, долго так сидеть не удалось. В ногу уткнулся сухой нос.

– Джоконда! Девочка моя, – сказала Анхен и погладила крольчиху по лбу. – Мама гостинцы тебе принесла. Целый мешок самой сочной травы. Такой травушки во всём Петербурге не сыщет никто. Только за городом могут так травы расти.

– Неужели ты, и правда, видела труп? – спросила Мари и, найдя глазами-васильками икону Пресвятой Богородицы, стоящую в красном углу, перекрестилась. – Ну, ты и смелая, сестрица, скажу я тебе. Я бы точно лишилась чувств от сего зрелища.

– Не смелая, а глупая. Удумала тоже, трупы малевать. Нет чтобы красоту нарисовать какую, природу там, сенокос али херувима, – ворчала себе под нос Акулина, поднося к столу варенье.

– Не просто видела я труп, а нарисовала оный с разных сторон. Хочешь, покажу? – спросила художница, не слушая старую служанку, и потянулась к сумке с блокнотом.

Мари в это время подливала чай сестре в фарфоровую чашку – остатки прежней роскоши.

– Упаси Господь! – воскликнула она, чуть не расплескав горячий напиток, и опять перекрестилась. – Ну, душегуба хоть поймали? Нашли его?

– Не его, а её. Всё сходится на том, что мужа погубила Ольга, – доложила Анхен, раздумывая, брать ли третий пирожок. А он, румяный и ароматный, так и манил её к себе.

– Ольга?! Не может быть! – воскликнула Мари, поправила сползающие на кончик носа очки и встала.

В глазах сестры полыхнуло васильковое зарево.

– Да, да, подружка твоя с гнильцой оказалась, с червоточинкой. Недаром её я сторонилась, – сказала Анхен и всё-таки взяла третий пирожок. Не устояла перед соблазном.

– Она невиновата! – воскликнула Мари и заметалась по комнате. – Как же такое возможно? Нет!

– Во-во, и подозреваемая уверяла всех, что невиновна. Но кто же ей поверит, если улики её выдают?

– Какие ещё улики? – спросила Мари, останавливаясь перед сестрой.

– Завещание прятала она под платьем. Завещание составлено в пользу пасынка. Со стола убитого украла его она, – ответила Анхен, запивая пирожок чаем.

Мари пододвинула к себе стул, развернула его и села рядом с сестрой. Выхватила из её рук фарфоровую чашку с остатками чая и убрала подальше. Анхен ничего не оставалась, как тоже развернуться лицом к Мари.

– Давно это было. В позапрошлом учебном году. Помнишь, была у нас Леночка Федотова? – спросила Мари.

Анхен непонимающе посмотрела на неё.

– Выпускница?

– Да. Так вот. Её опекал старший брат. Очень приятный молодой человек, – сказала Мари и слегка покраснела.

– Не продолжай. Ты втрескалась по уши и вздыхала по нему три недели перед Рождеством? – вспомнила художница.

– Фу, Анхен! Как ты можешь использовать такие вульгарные выражения?! – возмутилась Мари и добавила с достоинством. – Я просто была им очарована.

– Ну и…? – ждала продолжения Анхен.

– Ну и… не заметила, как… взяла расчёску у Леночки, – наконец выдавила из себя Мари и густо покраснела. – Голубым лаком покрытую. С инкрустацией.

– Украла, – подытожила Анхен.

– Я ничего не могла с собой поделать. Право слово! – Мари опять встала и заходила по комнате. – Как наваждение! Как помешательство!

– Стибрила, – добавила Анхен.

– Помнишь, маменька водила меня к доктору? Он сказал, что клептомания будет возвращаться в периоды волнения. Так вот. Я тогда была взволнована – он из хорошей семьи, а на нас лежит позорное пятно. Понимаешь?

– Умыкнула под шумок, – сказала Анхен, улыбаясь.

– Хватит!

– Стырила, – продолжала сестра.

– Замолчи!

– Ладно, не ори как ямщик на загнанную лошадь, – смилостивилась Анхен и спросила. – Но почему не помню я историю сию?

– Потому что ты её не знаешь. Мне стыдно было тебе рассказывать об этом. Леночка Федотова заявила о пропаже дорогой вещицы, я занервничала, и директор гимназии меня разоблачил. Я рыдала в его кабинете. Он грозился увольнением и позором. Тут вошла Ольга. Они тогда только поженились, и господин Колбинский души в ней не чаял. Ольга упросила его замять это дело, я отдала расчёску, и меня не уволили. С тех пор мы подружились с ней.

– Не ожидала такого благородного поступка от Ольги, – Анхен удивлённо приподняла чёрные брови.

– Она чудесная! Ты просто плохо её знаешь, – уверила Мари.

– Чудесная, а мужа на тот свет спровадила, – опять вмешалась в разговор сестёр Акулина.

Служанка прошла, шаркая больные ногами по тусклому паркету, остановилась перед иконами. Перекрестилась трижды – Господи, спаси её душу грешную.

– Возможно, – задумчиво сказала Анхен, не обращая внимания на Акулину. – Я плохо её знаю.

– Ты должна ей помочь, – заявила сестра, присев обратно на стул.

– Как?

– Просто обязана, – сказала Мари, взяв руки сестры в свои.

– Ну как помогу я ей? – не понимала Анхен, пытаясь высвободиться.

– Как хочешь. Ольга невиновна. Если ты ей не поможешь, она отправится на каторгу. А там так ужасно! Там так жутко! Нет, она этого кошмара не выдержит.

– Во-первых, Ольга намного крепче душевно, чем о ней ты думаешь. Во-вторых, я не понимаю, что от меня ты требуешь, сестра.

– Помощи! Вот что. Ты в полиции теперь служишь. Помоги Ольге. Пожалуйста, – сказала Мари с навернувшимися на глаза слезами.

– Ладно. Бог с тобой. Попробую я, – сдалась Анхен.

– Ура!!! – закричала Мари и кинулась обниматься.

– Я не обещаю ничего. Только попробую, – едва смогла выдавить из себя эти слова Анхен в крепких объятиях сестры.

Развод и девичья фамилия

Господин Громыкин расположился за своим столом размером с Марсово поле, уткнувшись в бумаги. В широком вытянутом кабинете сыскарей столы разместились вдоль стен таким образом, что чиновники сидели лицом друг к другу. Стол дознавателя возглавлял сие построение мебели, и его обладатель восседал спиной к большому арочному окну.

Господин Самолётов напротив не мог усидеть на месте и ходил взад-вперёд.

– Ну, что тут понимать-то? О чём ещё думать? Фёдор Осипович, право слово, всё же предельно ясно. Pur et simple! Ольга узнала об изменении завещания и решила убить благоверного, а завещание уничтожить. Вот и всё! – воскликнул делопроизводитель, останавливаясь у стола начальника.

Анхен уставилась на рыжебородого дознавателя. Как он будет парировать на сие заявление? Как? Художница разгладила складку на бордовом платье в пол с чёрной оторочкой, поправила красные в цвет платья серьги. Она вообще любила красный цвет. Ведь он оттенял её смуглую кожу.

– Чем она его отравила? И что за консультация адвоката понадобилась потерпевшему? Это мы знаем? – оторвался, наконец, от бумаг господин Громыкин. – Знаем?

Его узкие глазки под пенсне округлились.

– Никак нет, – уныло ответил господин Самолётов.

– Давайте, друзья мои, подытожим, что мы имеем. Что? – продолжил дознаватель, вставая из-за стола и выходя в проход.

Господин Громыкин сложил руки за спиной и стал вышагивать между рядами столов подчинённых, иногда останавливаясь и обращаясь то к делопроизводителю, то к художнице.

– На сей момент у нас три версии имеются. Первая и главенствующая, с этим я с Вами, молодой человек, согласен, вдова. Ведёт себя подозрительно, лжёт на каждом шагу, выкручивается, скрывает улики и документы. Вторая версия – наследник. Согласитесь, постулат, кто получает выгоду, тот на подозрении, срабатывает всегда.

– А что за третья версия? – не удержалась от вопроса Анхен.

– Мы ничего не знаем о его профессиональной деятельности. Говорят, что господин Колбинский не только директором гимназии служил, он известен как учёный. А вдруг завистники? А вдруг кому-нибудь дорогу перешёл?

Госпожа Ростоцкая и господин Самолётов с восхищением посмотрели на начальника. Об этом они даже не подумали.

– Значит так. Нам нужно узнать о сыне покойного как можно больше. Проверить его алиби. Это раз. Нам нужны сведения о научной работе господина Колбинского. Это два. Ясно задание?

– Яснее не бывает, – кивнули служащие и отправились добывать важную для дознания информацию.

Первым пунктом назначения значился Степан Иванович Колбинский, сын покойного. На квартире они его не застали. Кухарка сказала, что барин в ларабаратории.

– Днём и ночью он тама пропадает. Ага. Умно-о-ой барин-то, учёный, голова такая от, – показала она размер головы Степана Колбинского.

– В университете барин значит, любезная? – уточнил господин Самолётов у кухарки.

– А хде же ещё? Придёт завтрева, кинет вещи грязные прачке на стирку да спать завалится. Отоспится, съест мяса кусок, запьёт квасом и сызнова в ларабараторию уедет. Чудно-о-ой.

Сыщики сели в служебный экипаж и двинулись в центр города. Ростральная колонна подмигнула им фонарями. Мрачная кунсткамера с её жутковатыми экспонатами – детище Петра Великого, зоологический музей – университетскую набережную пролетели незаметно и остановились у крыльца факультета естественных наук. С трудом разобравшись в переплетении коридоров и лестниц, господин Самолётов вывел, наконец, их к дверям химической лаборатории.

– Ба! А вы здесь какими судьбами? Неужто мачеха созналась, и состоится судилище? – воскликнул Степан Колбинский, едва они вошли в помещение.

– Здравствуйте. Пока идёт дознание, – уклончиво ответил делопроизводитель и быстро сменил тему. – Мы к Вам вот по какому вопросу. Не замечали ли Вы в недавнее время в окружении отца чужаков? Возможно, кто-то крутился подле него. Замечали?

– Вы что же Ольгу вне подозрений держите?! Отпустили мерзавку? – закричал Степан и вскочил.

Он сидел на высоком стуле с подножкой, видимо, специально изготовленным под его рост, чтобы было удобно работать за столом, уставленным мензурками, колбами и другими химическими принадлежностями. Поэтому он даже не вскочил, а скорее спрыгнул с него и гневно направился к вошедшим.

– Тихо, тихо. Silence. Ольга остаётся главной подозреваемой. Успокойтесь. Подельников её мы ищем, – объяснил господин Самолётов.

– Ах, вот как, – также быстро успокоился господин Колбинский-младший и пригласил их присесть на диван, видавший лучшие времена.

Делопроизводитель усадил на него сначала барышню, предварительно вытащил из кармана кружевной платок и смахнул им пыль, песок, мусор и ещё что-то так и неопознанное. Сел сам. Хозяин кабинета остался стоять, раздумывая.

– Не припомню я чужаков подле отца, – ответил Степан, пожимая узкими плечами. – Не было таковых.

– Расскажите об отце, что помните. Побольше расскажите, – попросила вдруг госпожа Ростоцкая. – Возможно, что-то интересное из прошлого.

– Да что рассказывать-то? – не понял вопроса наследник.

– Как после увольнения из армии все эти годы жил отец Ваш? Где с Ольгой повстречался он? – немного пафосно произнесла художница.

– Как жил? – как бы сам себя спросил Степан.

Он опять забрался на высокий стульчик, поместив ножки на специальную подставку, и посмотрел в высокое пыльное окно, взяв в руки плоскодонную коническую колбу из толстостенного стекла с отводом.

– Почти сразу после этой странной армейской истории отец поступил на службу в гимназию. Сначала учителем, а потом и директором оной стал. Дома он всё время писал. Не забрасывал химическую науку, нет. Отправлял свои труды в Цюрих и Вену. Публиковался на тему разработки анестетиков.

Госпожа Ростоцкая и господин Самолётов сделали вид, что поняли, о чём говорил им химик. Степан понимающе ухмыльнулся.

– Ну, проще говоря, он работал над обезболивающими лекарствами.

– А почему тогда в университет он не пошёл служить? – резонно спросила Анхен.

– Его звали в университет, но он отказывался наотрез. Почему? Не ведаю я, – ответил Степан, раскручивая коническую колбу в руках. – Он ворчал что-то про своего отца. Мол, я – гений, но по-твоему не будет никогда. Возможности свои я уже упустил. Я просто хочу заниматься наукой. Что-то в этом роде.

– Были ли у него соавторы, ревностные оппоненты, злопыхатели, завистники? – спросил господин Самолётов. – Une jalousie professionnelle.

– Трудно сказать. Вы правы, без злопыхателей в большой науке не обходится, – Степан неожиданно рассмеялся, так ему понравилось выражение этого пижонистого сыщика. – Но, к сожалению, или к счастью, у отца таковых почти не было. Чтобы прямо смертельная зависть. Не было. Нет.

– А жёны Вашего батюшки, что они? – напомнила о второй части вопроса художница.

– С моей матерью он познакомился, будучи молодым ещё человеком. Женился. Вскорости у них родился я. Мать умерла, когда мне было восемнадцать лет. Чахотка.

– Сочувствуем. Он был хорошим Вам отцом? – спросила Анхен.

– Да, – просто ответил Степан.

Молодой мужчина преобразился при воспоминании об этом. Некрасивое его лицо просветлело и показалось художнице даже привлекательным.

– Говаривал, что в детстве терпел порку и строгие наказания от своего отца, зато вырос образованным. И мне он хочет такой доли. Не порки, нет – образования. Я хоть внешне на отца не похож – впрочем, вы и сами сие наблюдаете, но унаследовал от него тягу к знаниям. И, говорил, что не стоит останавливаться перед преградами. Мы ладили с ним. Дружно жили вместе после смерти матери.

– А Ольга? – напомнил господин Самолётов.

Господин Колбинский в мгновение ока переменился в лице. Отвратительная гримаса исказила и без того неидеальные черты молодого человека.

– А Ольга нас и разлучила, – пробасил он, нахмурившись. – Быстро прибрала к рукам и дом, и отца. Эта стяжательница без малейшего зазрения совести принялась расхаживать по нашему дому в маминых платьях и украшениях, настраивать против меня отца. А мой старый дурак ей во всём потакал. Седина в бороду, бес в ребро, как говорится. И слышать ничего не желал. Даже прогнал меня, чуть я заикнулся о корысти молодухи.

– И последний вопрос. Где Вы были в понедельник вечером? – неожиданно сменил тему сыщик.

– Тут, – ответил Степан, показывая на колбы и мензурки.

– У Степана Колбинского железное алиби. В ночь убийства он допоздна работал в химической лаборатории. Есть свидетели, – заявил господин Самолётов начальнику, едва они переступили порог родного учреждения.

– Ну, что же. Недурно, молодые люди. Означает сие, что версию номер два мы пока откладываем в сторону. Давайте работать с первой версией. Вдовушка. Хм. Потерпевшему понадобилась консультация адвоката. Как, бишь, его фамилия?

– Цветков, Клим Иванович, – ответил делопроизводитель.

– Вот что, молодой человек. Езжайте-ка Вы с Анной Николаевной к адвокату. Расспросите его обо всём, – подытожил разговор чиновник. – М-да, расспросите.

Господин Самолётов и госпожа Ростоцкая вышли из здания полицейского управления, сели в экипаж и двинулись по шумным улицам Санкт-Петербурга. Вдоль каналов с редкими лодками, по булыжной мостовой, под звуки конки и крики извозчиков и мальчишек, продающих газеты.

– Господин Орловский, доложу я Вам, свирепствует. Требует выдать подозреваемых сию же минуту. Иначе, говорит, шкуру со всех спущу. Так и сказал – слово в слово.

– Иван Филаретович, откуда обо всём, об этом так ладно ведаете Вы? – не удержалась и задала давно мучивший её вопрос Анхен. – Ну, право слово, откуда? Неужели Фёдор Осипович докладывает Вам.

Делопроизводитель откинулся назад и заливисто засмеялся. Идеальный его пробор слегка растрепался.

– Скажете тоже! C'est ridicule! Из господина Громыкина клещами нужно всё вытаскивать, а тут такие унизительные угрозы. Никак нет. Подробности я узнаю у приятеля. Секретарь начальника полиции – славный малый.

– Да уж. Славнее не придумаешь, тайны начальства выдаёт направо и налево, – усомнилась госпожа Ростоцкая.

– Ну что же Вы так, милая Анна Николаевна, меня величаете? – упрекнул её товарищ. – Во-первых, я не абы кто, а делопроизводитель сыскного отделения. Во-вторых, я Вам по секрету рассказываю. Чтобы Вы были готовы к разного рода эксцессам. Ну, если Вам неинтересно, могу молчать.

Господин Самолётов обиженно сложил пухлые губы трубочкой и, правда, замолчал. Библейские глаза его стали совсем грустными. Анхен пожала плечами – как Вам будет угодно. Наконец экипаж остановился у живописного дома красноватого оттенка. Художница задрала голову, пытаясь запомнить узорчатый декор и многочисленные детали – вечером зарисует по памяти.

– Полицейское управление? По какому же делу я вам понадобился, сударь? – спросил адвокат – мужчина в летах, выходя к ним в переднюю в шёлковом халате, накинутом на домашний костюм. – Сударыня, моё почтение.

– Вы изволили отправить сию записку вчера в посёлок Хитряево господину Колбинскому? – спросил в ответ Иван Филаретович, протягивая письмо хозяину.

– Я, – сказал господин Цветков, принимая послание. – А в чём собственно дело? Впрочем, что же я держу вас у дверей. Прошу ко мне в кабинет.

Адвокат развернулся и повёл их за собой. В комнате с тяжёлыми пурпурными шторами и помпезным камином Анхен не удержалась и прикоснулась к массивным деревянным панелям, коими были обшиты и стены, и даже полоток. Хозяин усадил их на тёмно-красный диван, сам же расположился в кресле. Мебель была новая и такая мягкая, что Ростоцкая слегка в ней провалилась.

– Иван Дмитриевич Колбинский был убит третьего дня в своём доме в Хитряево. Мы ведём расследование сего преступления. Вопрос к Вам один, Клим Иванович. Какую консультацию запросил у Вас убитый? – чётко, как будто разговаривал с младенцем, произнёс господин Самолётов.

– Ах, Бог мой, как же так? Ведь недавно виделись, – деланно огорчился господин Цветков и тут же добавил. – К сожалению, я не могу выдать вам сию тайну.

– Отчего же? – удивился Иван Филаретович.

– Понимаете ли, в чём дело, мы, адвокаты, как священники – должны блюсти тайну исповеди.

– Господин Колбинский убит. Понимаете ли Вы сие? – возмутился господин Самолётов, вставая.

– Даже если клиент мёртв, я не имею права раскрывать его тайны. Не обессудьте, – ответил адвокат, вставая вслед за делопроизводителем.

Анхен ничего не оставалось, как тоже встать. Она прикоснулась к руке господина Цветкова – теперь уже не невольно, а намерено – и через пару секунд художница увидела всё тот же парадный кабинет, весь в дереве и шёлке, только за день до происшествия.

– Иван Дмитриевич, родной мой, ведь говорил я тебе два года назад – не женись, не хорохорься. На кой она тебе сдалась? Не ровня она тебе. Не послушал ты тогда друга, – укоризненно покачал головой господин Цветков, сидя в мягком кресле со стаканом воды в руках.

Стекло приятно холодило воспалённые, слегка подрагивающие руки. Адвокат сделал ещё один глоток, но жажда не проходила.

– Влюблен я был. Понимаешь? Может быть, впервые в жизни. Понимаешь? – горячился господин Колбинский, носясь по кабинету из угла в угол. Только пышные усы его развивались.– Такое вещество во мне бродило, как пьяный ходил.

Трость с серебряным набалдашником он позабыл оставить в передней и теперь размахивал ею при каждом удобном случае, даже не замечая сего действа. От этого мельтешения господина Цветкова подташнивало.

– Влюблён, так терпи, коли женился. Что же ты, брат, так кидаешься из стороны в сторону – сказал адвокат, морщась.

– Терпеть?! Клим Иванович, друг дорогой, да как ты можешь такое мне предлагать?! Ни за что! Я. Хочу. Развод, – твёрдо произнёс директор гимназии, останавливаясь перед креслом хозяина кабинета. В серых навыкате глазах таилась сила и страсть.

– Ну что такое произошло, что ты так решительно настроен? – спросил адвокат.

Господин Колбинская опять начал мерить кабинет нервными шагами. Хозяин кабинета с тоской смотрел на него. Клим Иванович всех клиентов называл друзьями – так легче расположить их к себе. На самом деле друзей у него никогда не было. Его лучшим другом был гонорар. И точка.

– Она мне изменила! Тварь! Змея подколодная! Да с кем? С этим ничтожеством.

У господина Цветкова начинала болеть голова – он не поспевал следить за перемещениями друга-рогоносца по кабинету. Вчера он недурно посидел в ресторации с подзащитным – отмечали победу в суде. Впрочем, сейчас он сожалел о вчерашнем чрезмерном возлиянии. Сильно сожалел.

– Да, Бог мой! Прости ты её, и живите дальше.

– Ни в коем случае! Больше того. Я хочу, чтобы она страдала, – сказал господин Колбинский, и его лицо озарила странная улыбка. Скорее, ухмылка. Хищный оскал.

Климу Ивановичу стало немного не по себе, но он нашёлся.

– Давай так договоримся. Ты сейчас поедешь домой, отдохнёшь, поспишь, остынешь, а завтра я к тебе приеду, смородиновой с тобой выпьем, посидим, поговорим, и тогда уже решим спокойно, взвешенно, без этой вот горячки. Договорились, друг мой?

– Как скажешь, – нехотя согласился директор гимназии и тотчас же откланялся.

Анхен отдёрнула руку. Она ещё не совсем справлялась с этой своей особенностью, но уже начинала к ней привыкать. Художница моргнула, и воспоминания адвоката, страдающего от тяжёлого похмелья, исчезли. Она стояла напротив господина Цветкова. Побывав в его воспоминаниях, госпожа Ростоцкая даже почувствовала головную боль и сухость во рту.

– Знаем мы всё. С женой господин Колбинский развестись хотел, – заявила Анхен напрямик, облизывала сухие губы.

Иван Филаретович уставился на художницу, слегка приоткрыв рот – откуда мы это знаем? Адвокат опустился в кресло и посмотрел на ищеек снизу вверх, надменно задрав небритый подбородок. Госпожа Ростоцкая и делопроизводитель тоже присели – на диван.

– Ах, вы всё знаете, оказывается. Тогда что же вы мне голову морочите? Ну, да. Хотел Иван Дмитриевич развестись с ветреной своей жёнушкой – рога она ему наставила. Кричал, что ненавидит и хочет мгновенного развода. Я дал ему время подумать, чтобы горячки не пороть. А то сегодня ненавижу, а завтра люблю, жить не могу без неё. А мне время терять на эти эмоциональные колебания? Ну, уж нет. Увольте. Моё время, знаете ли, дорогого стоит.

Господин Цветков встал, выпроваживая непрошеных гостей. Приём окончен.

– Так что же Вы не приехали к нему на завтра? – поинтересовался господин Самолётов уже в передней.

– А с утра я занемог, – ответил адвокат, демонстративно кашляя – кхе, кхе. – Поехать в Хитряево не было никаких сил.

Ага, знаем мы эти болезни. Поди, опять в ресторации загулял.

– Ещё один камень на чашу весов против Ольги Колбинской. Что и требовалось доказать, – сказал господин Самолётов, когда они с художницей вернулись на службу.

– Значит, убиенный хотел развестись с подозреваемой? Хотел, значит, – сказал задумчиво господин Громыкин, сидя за своим огромным столом у арочного окна.

– Вот именно, – подытожил делопроизводитель.

– Не торопитесь, молодой человек, – сказал дознаватель, снимая пенсне с носа, и, дирижируя им, продолжил. – Надобно выяснить, кто был в полюбовниках у супружницы жертвы, где сей господин находился в момент убийства, и как был отравлен директор гимназии. Не забывайте, что много всего остаётся неизвестным. Много.

– Да ведь главное-то мы знаем! – воскликнул делопроизводитель.

– Что же главное? – не удержалась от вопроса Анхен.

– Мотив, сударыня. Его Величество в раскрытии любого преступления – господин Мотив! Найди, кому выгодно убийство, найдёшь убийцу, – продекламировал Иван Филаретович, немного фиглярствуя.

– С мотивами у нас всё хорошо, у нас убийцы пока нету. Ольга боялась развода, – начал загибать пальцы левой руки господин Громыкин, вставая из-за стола и расхаживая по кабинету. – Степан был с отцом в ссоре, он мог узнать о завещании и быстро с ним расправился. Не сам, конечно, раз алиби у него железное. Теперь ещё и полюбовник объявился. Мог убить из ревности. Мог.

– Знаю я историю одну. С "душком" она. Про директора гимназии, – осмелилась высказаться Анхен, теребя красную сережку в ухе. – Сплетничать не пристало, но в интересах следствия можно ведь?

– Как интересно! Рассказывайте же скорее! – воскликнул Иван Филаретович. – Rapidement, Je prie!

Госпожа Ростоцкая уставилась на дознавателя. Господин Громыкин уселся на своё место, нацепил на нос пенсне и уткнулся в бумаги. Что за выскочка? Всё-то она знает.

– Фёдор Осипович, – упрекнул господин Самолётов начальника.

– Да рассказывайте уже, – махнул рукой дознаватель, но от бумаг не оторвался.

– В день убийства видела я сцену неприличную. Господин Колбинский кричал на жену – вся гимназия слышала сие. Обвинял её в измене он, и выгонял из дома громогласно. Возлюбленный изменщицы, как догадалась я, в гимназии нашей служит.

– Кто он? – спросил делопроизводитель.

– Кто он, я вам не подскажу. Не видела, по голосу не узнала сего господина я. А разузнать в гимназии всё можно про него.

Господин Громыкин нахмурился ещё больше. Полюбуйтесь, люди добрые, без году неделя в управлении полиции, а уже версии выдвигает, источники информации ищет.

– Фёдор Осипович…, – начал было нудеть господин Самолётов.

– Да езжайте уже, – опять махнул рукой дознаватель.

Анхен и делопроизводитель двинулись к двери.

– Хотя нет, постойте. Я с вами поеду. С вами, да.

Анхен не совсем понимала, за что на неё дуется господин Громыкин. "Дорогу" она ему не переходила, вела себя пристойно. Тем более в карете дознаватель демонстративно уставился в окно. Повисла неловкая тишина, которую даже господин Самолётов не осмелился нарушить. Госпожа Ростоцкая нервными окончаниями под кожей – есть такие, оказывается, – чувствовала, что дознаватель её недолюбливает. Сие есть дурной знак. Фёдор Осипович представлялся ей фигурой загадочной и в то же время опасной – было в его повадках что-то от шакала, вроде человек простой, без изысков, но стоит только от него отвернуться, вцепится в шею клыками и разорвёт.

– Бог мой, Анхен, ты как здесь? – воскликнула Мари, когда сестра зашла за ней в класс.

– На минутку выйди, пожалуйста, – попросила её Анхен и обратилась к классу. – Простите, барышни.

– Здравствуйте, господа, – сказала Мари, оглядев всю компанию сыскарей, ожидавших её в коридоре возле класса.

– Мария Николаевна Ростоцкая, – представила её Анхен.

– День добрый, – буркнул господин Громыкин, слегка наклонив голову.

– Добрый день, сударыня, – галантно поцеловал ей руку господин Самолётов. – Ну, надо же! Вы похожи, как две капли утренней росы на цветке. Не отличишь, право слово. И обе красавицы. Deux belles femmes.

Делопроизводитель лукавил на счёт того, что не отличишь. Мари всегда любила синее, Анхен – красное. Вот и теперь младшая из близнецов стояла в серо-голубом платье, блистая серьгами с аквамарином. К тому же Мари носила очки, была малоподвижна и полновата. Сказывалась страсть к чтению и поеданию сладостей украдкой.

– Хотя погодите. У Вас глаза дивного орехового цвета, а у сестры синие, точно васильки в поле.

– Разве не говорила я, что близнецы мы? – удивилась художница.

– Никак нет.

– Ну, не суть. Мари, расскажи, пожалуйста, дознавателю, что случилось с директором и женой его. Помнишь сцену ту? В первый день учебный? В коридоре и во дворе кричал он неприлично. Помнишь? Кто любовник Ольги Колбинской есть такой?

– Я не могу такие вещи рассказывать. Это личная жизнь, – заупрямилась сестра, украдкой рассматривая господина Самолётова. – Нет, и не просите.

– Ведь это жизни и смерти вопрос, – настаивала Анхен.

– Я ничего особенного не знаю. Спросите лучше у нашей уборщицы, – подсказала Мари, лишь бы её оставили в покое. – Эта бабка всё знает и всё расскажет.

– Как её зовут? – поинтересовался делопроизводитель.

– Ефросинья Ивановна. Анхен вас проводит.

"Бабке" было лет сорок, не больше. В платке, повязанном на голове по-крестьянски, в длинной цветастой юбке, но в белом переднике, она склонилась над лоханью, прополаскивая тряпку.

– Добрый день, сударыня, – поздоровался с ней господин Самолётов, но руки целовать не стал.

– Ах, ты ж, батюшки мои! Напужал, ирод проклятый. Где ты тут сударыню узрел, охальник? – вскрикнула и замахнулась на него не до конца отжатой тряпкой уборщица.

"Бабка" осмотрела всю честну́ю компанию. Видимо, она внушила ей доверие – особенно клетчатый костюм немолодого дознавателя и модная шляпа в руках делопроизводителя, поэтому Ефросинья Ивановна милостиво развернулась и поклонилась. Здрасьте.

Не прошло и пяти минут, как словоохотливая уборщица выкладывала все секреты женской гимназии. Ещё немного она бы и про всемирный заговор, и про масонскую ложу заговорила бы, однако господин Громыкин умело направлял разговор в нужное ему русло.

– Значит, дорогая Ефросинья Ивановна, Вы полагаете, что порядки нонче не те. Да, согласен, – поддакивал ей дознаватель. – Да и нравы стали такие свободные. Ужас!

– Ну, а какие могут быть порядки, какие нравы, мил человек, если взять… да хотя бы нашу гимназию? Это же какое безобразие творится, стыд и срам. Тьфу! Учитель-то Ляксандр Кожелюбов да жена директора того… прелюбодеи, ага. А покойничек-то, Иван Дмитриевич, трость свою с ушастым зайцем позабыл в кабинете, да и развернулся на полпути. В гимназию, значит, и возвращается, проходит мимо классной комнаты, а там ахи да вздохи. Жена его с Ляксандром целуются, по местам он её скоромным гладил, ага.

– А господин Колбинский чего же? – спросил господин Громыкин, оглаживая рыжую бороду.

– А директор как закричит: "Я тебя уволю к чёртовой матери!". А он яму в ответ кричит: "У меня жена и ребёнок!" А директор не успокаивается: "Не тряси мудями, где попало, при живой жене. А ты, шалава, вон пошла из гимназии и из дома. Не жена ты мне боле. Не жена". Так и сказал. Разве в ранешные времена такое могло случиться? Да ещё и в гимназии. Не-е-ет, – покачала головой Ефросинья Ивановна, возвращаясь к не до конца отжатой тряпке.

– А где сейчас этот Кожелюбов? Ляксандр, – передразнил уборщицу господин Самолётов.

– Так он сегодня был в гимназии, да, был родимый. Недавно домой поехал. Так вы во двор бегите, он вот только недавно вышел. Он там бричку свою оставляет. Во дворе-то, ага.

– Какую бричку? Как она выглядит? – спросил делопроизводитель.

– Тёмно-красную, с мягким диванчиком. Тоже вот учитель, а, смотрите-ка, бричка у няво есть. Жена, говорят, купчиха, в приданное привезла. От оно как.

Во дворе гимназии меж хозяйственных построек добротного красного кирпича мужчина лет тридцати сидел в бричке и почти уже выезжал за ворота. Господин Самолётов проявил недюжинную ловкость и догнал нового подозреваемого. Анхен залюбовалась действиями коллеги. Остановить лошадь, готовую нестись вскачь, было настоящим испытанием физической формы молодого человека. Однако ему удалось и это.

– Браво! – захлопала в ладоши госпожа Ростоцкая, улыбаясь.

Художница и дознаватель не спеша подошли к фасонистой бричке. Красным в ней был не только кожаный диванчик, но и подбой откидного верха, и даже ободки изящных колёс. Блеск!

– Да что вы себе позволяете?! – закричал учитель, вставая с сидения возницы и распахивая форменную студенческую шинель. Это было довольно странно – на бричку средства у него нашлись, а на хорошее пальто нет?

– Александр Кожелюбов? – спросил господин Громыкин.

– Александр Николаевич Кожелюбов, – поправил его учитель. – С кем имею честь, господа?

– Громыкин Фёдор Осипович. Чиновник для исполнения поручений сыскной полиции. Полиции, да.

– Слушаю Вас, – сказал господин Кожелюбов, нехотя спускаясь с брички. – Здравствуйте, Анна Николаевна. Какими судьбами?

– Здравствуйте, – поздоровалась госпожа Ростоцкая.

Анхен потянулась к блокноту. Учитель был необычайно хорош собой – высок и статен, с "хорошим" мягким взглядом синих глаз, таких же синих, как у Ольги. И как порою у моря. И как у неба. Херувим, одним словом. Немудрено, что госпожа Колбинская не устояла и поддалась искушению.

– Вы поедете с нами, – просто сказал задержанному господин Громыкин и кивнул делопроизводителю. – Забирайте его.

– Куда? – хором спросили господин Самолётов и господин Кожелюбов.

– В Хитряево, вестимо. Куда ещё? – удивился в свой черёд дознаватель.

В фасонистой бричке поехал господин Самолётов. Задержанного посадили в полицейский экипаж. Ухабистая дорога до дачного посёлка показалась Анхен намного короче, чем тогда, когда она ехала по ней впервые. Отчего так случается?

– Дык темно же было там тогда. Тем-но-о-о, – растягивал слова старик-свидетель. – Не пытайте меня, господа хорошие. Не видел я яво лица, не ви-дел.

– А бричка та или другая той ночью проезжала мимо? Ну, бричку-то должон запомнить, – давил на свидетеля господин Громыкин.

– Бричка та. Похоже очень на ту. Да точно, та бричка, барин. Ага.

На том и порешили.

* * *

Господин Громыкин откланялся ещё в Хитряево и уехал домой в полицейском экипаже вместе с задержанным, а господин Самолётов любезно предложил довезти госпожу Ростоцкую до дома в модной бричке с красным подбоем. Когда их экипаж остановился на Гороховой улице, уже изрядно стемнело – лишь из окон лился слабый мягкий свет. Это Вам не Невский проспект, где электрические фонари всю ночь горят так ярко, что можно газету читать. В их районе сгущалась темнота, хоть глаз выколи.

Однако сие обстоятельство не помешало госпоже Вислоушкиной выглянуть из-за занавески и рассмотреть в мельчайших деталях – без лорнета, заметьте! – столь торжественное возвращение незамужней пансионерки. Даром, что из дворянской семьи, а всё туда же – по ночам с кавалерами на экипажах катается.

Делопроизводитель спрыгнул с подножки, обошёл кругом и подал художнице руку. Анхен церемонно спустилась и, заметив в окне домовладелицу, также церемонно присела в книксене, как будто она была на приёме в Зимнем дворце. Госпожа Вислоушкина фыркнула и возмущённо скрылась за занавеской.

– До завтра, Иван Филаретович. Покорнейше благодарю за увлекательную поездку, – сказала она, обернувшись к спутнику.

– Ой, да что Вы такое говорите, Анна Николаевна. С Вами выезжать – одно удовольствие. C'est bien. Честь имею, – откланялся господин Самолётов, скрылся в бричке и затерялся на тёмных улицах столицы.

Дома Анхен застала сестру за любимым занятием – Мари читала книгу и выписывала в сафьяновый альбом с золотым тиснением, подаренный ей когда-то её любимым папа́, красивые цитаты. Другую часть листа она разрисовывала цветами и ангелочками. Фу!

– Опять размножаешь пошлость на картоне, ни в чём неповинном? – поинтересовалась художница, скорчив улыбчивую гримасу.

– Ежели в тебе нет тонкости и изящества, то можешь бегать за преступниками с блокнотом и карандашом. Вдруг они испугаются, – парировала учительница.

– Как в гимназии дела? – спросила Анхен, присев на корточки и приглаживая длинные чёрные уши любимицы-крольчихи, незамедлительно прискакавшей к ней.

– Все только и говорят про господина Кожелюбова и его арест. Неужели он, и в правду, убийца?! Нет. Не могу поверить, что Александр Николаевич мог пойти на преступление ради должности и жалования. Помнишь, директор грозился его уволить? – оживилась Мари.

– А если это была ревность? Не думаешь ты, что он из ревности убил соперника?

– Хм. Не думала, а ведь точно. Что если, это было преступление страсти? – Мари оживилась ещё больше.

Очки запотели. Нездоровый румянец заиграл на её лице. Видимо, сестра опять увлекалась сладостями, пока никого не было дома. Знаем мы её аллергичные припадки.

Обыск

Анхен вышла из экипажа и оглядела добротный деревянный дом на каменной кладке. Лучи осеннего солнца окрасили его высокие расписные ставни рыжим цветом. Госпожа Ростоцкая вдохнула утреннего воздуха полной грудью. Пахло зеленью, хотя кое-где жёлтые листья устилали зеленеющий ещё палисадник – неотвратимо приближалась осень.

Господин Кожелюбов Александр Николаевич жил в особняке на окраине Петербурга. Ночь он провёл в кутузке, а на следующее утро господин Громыкин вместе с постановлением на обыск привёз его домой.

– Это что же он натворил, Ваше благородие? – спросила румяная молодая женщина в голубом платье, уперев руки в бока, когда они завели подозреваемого внутрь.

– Мы пока выясняем все обстоятельства совершённого преступления, – туманно ответил дознаватель, осматривая гостиную купеческого дома.

– Это какого ещё преступления? – спросила жена-купчиха, накинув на плечи синий павлопосадский цветастый платок.

Она с тревогой и негодованием наблюдала, как городовые расхаживают по её дому, заглядывая в каждый угол.

– Убийство директора гимназии. Вы, сударыня, в понедельник вечером и ночью где пребывали? – пошёл в атаку дознаватель.

– В Новгородской губернии, на озере Ильмень, – не задумываясь, ответила женщина.

– По какой нужде?

– У батюшки гостила в деревне. Лето мы с дитём там провели. Вчера возвернулись оттудова. А чего надо-то? – не понимала она. – Скажите им, чтобы не топтались громко. Сын спит. Разбудят они его.

– Эй, тише там! Значит, дома Вас не было. Не было, – подытожил господин Громыкин.

Из соседней комнаты, склонив голову в дверях, вышел делопроизводитель с жестяной коробкой в руках.

– Вот, – преподнёс он табакерку начальнику.

– Вы курите, господин Кожелюбов? Курите? – спросил дознаватель.

– Курю. Это что преступление?! – взбесился вдруг учитель.

– Никак нет. Мы табачок Ваш заберём на экспертизу, – сообщил господин Громыкин. – Оформите, Иван Филаретович, как улику.

– Будет сделано!

– Одежду синюю тоже поищите, – наставлял он делопроизводителя.

– Уже ищем. Пока ничего похожего не нашли.

Молодая женщина не выдержала и устремилась за господином Самолётовым. Как бы чего не случилось! А то знаем мы этих городовых – потом серебро столовое не сыщешь после обыска, ага.

Анхен пристроилась за столом, рисуя господина Кожелюбова в домашних условиях. Он сидел в креслице между двух окон с подвязанными занавесками, склонив голову. Внезапно подозреваемый встал, городовой кинулся его унимать, но господин Громыкин остановил служаку.

– Я Вас очень прошу. Нет, умоляю! Не говорите ничего супруге про Ольгу, – взмолился господин Кожелюбов. – Хотите на колени встану?

Дознаватель молчал, оглаживая рыжую бороду. Он буравил учителя глазами-пуговицами, гадая – он или нет?

– Вы не понимаете. Тесть мой – купец второй гильдии. Практического ума человек, – запальчиво начал рассказывать подозреваемый, заглядывая в глаза господину Громыкину. – Перед венчанием он меня заставил бумаги подписать, мол, ни на что не претендую.

При словах сих господин Кожелюбов обвёл комнату рукой – смотрите, вон какие богатства, а не мои.

– Живу я лишь на своё жалование, даже новое пальто себе позволить не могу, в старой шинели хожу. А если раскроется измена, они меня по миру пустят. Ведь всё здесь жене принадлежит. И даже эта распроклятая бричка её, а не моя.

– А вот эти вазы тоже жене принадлежат? – спросил господин Самолётов, входя в гостиную с китайской керамикой в руках.

Молодая купчиха, вернувшаяся вслед за делопроизводителем, с удивлением рассматривала его находку.

– Нет! Это… не совсем. Я, право слово… Понимаете, – совсем запутался господин Кожелюбов и замолчал.

– Госпожа Ростоцкая, позвольте Ваш блокнот с зарисовками похищенных ваз, – попросил господин Громыкин. – Ваш блокнот позвольте.

Анхен вытащила из сумки старый блокнот, встала и подала его дознавателю. Господин Громыкин нахмурился, сверяя узоры и формы и, наконец, произнёс.

– Значит, ты, господин хороший, у нас есть и убийца, и вор, – спокойно заключил Фёдор Осипович. – Арестовать!

– Я не убийца! Я не вор! – испугался учитель. – Я…

Он хотел было продолжить, но натолкнулся глазами на жену и замолчал. Анхен проследила за его взглядом. Она как бы ненароком взяла подозреваемого за руку, и присутствующие постепенно растворились в воздухе. Утреннее солнце сменилось чернотой ночи за высоким окном.

– Помоги мне, пожалуйста. Саша! Мне не к кому больше обратиться, – сказала Ольга Колбинская нежным голосом, тяжко вздыхая.

Она опустилась в креслице между двух окон в гостиной купеческого дома и промокнула лицо кружевным платком. Александр, несмотря на досаду, вызванную тем, что она заявилась к нему домой, залюбовался Ольгой. Свет от свечи на столе освещал её чудесные глаза, и они так блестели, не оторваться. А это новое горе придавало и без того милому лицу беззащитность и тянуло его к себе.

– Мы ведь уже всё обговорили. Мы должны это прекратить, Олюшка, – сказал Александр, опускаясь на пол у её ног и беря руки возлюбленной в свои ладони. – Скоро приедет моя жена. А твой благоверный вообще грозился меня в порошок стереть.

– Я всё понимаю. Я не о том тебя прошу. Нашлись покупатели на вазы. У нас их целая коллекция, – сказала Ольга уже окрепшим голосом. Тон сменился на деловой. – Покупателей на дачу неудобно приглашать, а у тебя дом в городе.

– Почему ты этим занимаешься, а не… он? – спросил учитель, неопределённо мотнув головой в сторону дачи директора женской гимназии.

– Он… приболел… после ссоры, – сказала она, вставая. – Так ты мне поможешь?

Новая, но хорошо смазанная и уже объезженная бричка катилась по мостовым Петербурга неслышно, лишь раздавался мерный цокот копыт, словно маленькие молоточки били по наковальне. Тёмно-красная бричка легко пронеслась по тракту и просёлочным дорогам, так что они скоро въехали в Хитряево, встретив по дороге лишь старика с удочкой, уныло бредущего в сторону реки.

– Не надо. Не время сейчас, – сказала Ольга, отстранив от себя руку бывшего любовника.

Он никак не мог избавиться от соблазна, так сильно ему хотелось её поцеловать. В эти алые манящие губы. И когда они вошли в дом, будто притихший после драки, он не удержался и притянул её к себе.

– Как же от тебя пахнет! Летом и цветами, – зашептал Александр прямо её в ухо.

– Не время. Саша, не сейчас!

Ольга быстро провела его в узкую комнату, всю уставленную китайскими вазами.

– Так много?! – удивился учитель.

– Не волнуйся. Мы их сейчас сложим как матрёшки – маленькие вазы завернём в тряпки и поставим в большие.

Как ни странно, но вся коллекция уместилась в бричке. На обратном пути ему опять встретился тот старик, уже возвращавшийся с ночной рыбалки. Как Александр не старался ехать тихо и аккуратно, но вазы всё равно позвякивали на ходу.

Госпожа Ростоцкая убрала руку от учителя и снова оказалась в своём теле среди коллег, занимающихся обыском. Эта её новая особенность стала нравиться Анхен всё больше и больше. Видеть воспоминания других людей – со всеми запахами, прикосновениями, эмоциями, шевелениями в сердечной мышце и даже, пардон, слабостью в животе – это всё равно, что проживать чужую жизнь. Даже чтение книг не сравнится с этим ощущением. Нет, определённо, ей это нравилось. Художница подошла к господину Громыкину и зашептала ему в ухо.

– Увести жену подозреваемого прикажите Вы. При ней всей правды он Вам не расскажет.

Рыжебородый дознаватель хотел было воспротивиться – где это видано, чтобы яйца курицу учили? – но потом пригляделся к господину Кожелюбову и распорядился.

– Увести хозяйку дома!

Возмущённую купеческую дочь городовой вывел из гостиной. Учитель уселся в то самое креслице и поведал как на духу обо всём, что случилось в злополучную для него ночь. Ну, почти обо всём. Ту часть о красоте Ольгиных глаз при свете свечей он благоразумно опустил, ну и про соблазны тоже.

– Хм. Так кто же тогда убил господина Колбинского? – спросил господин Громыкин, выслушав сбивчивый сей рассказ. – Кто убил, я Вас спрашиваю?

– Не ведомо мне сие, – пожал плечами господин Кожелюбов.

– Когда Вы, молодой человек, с вазами возились с молодой вдовушкой, начальник Ваш уже дуба дал, – добавил дознаватель. – Уже дал дуба.

– Я не знал, что господин Колбинский мёртв. Честное благородное слово! – воскликнул подозреваемый, встав с кресла.

– У Вас и мотив был его устранить. Вы же ссорились накануне. Он грозился выкинуть Вас из гимназии, – продолжал его запугивать господин Громыкин. – А увольнение Вам ни к чему. Сами признались, что на жалование живёте.

– Это всё были рабочие моменты! – оправдывался учитель.

– Со спущенными штанами? С обнимку с чужой женой? Так Вы решаете рабочие вопросы? – уточнил дознаватель, ухмыляясь.

– Послушайте, – попыталась вмешаться в разговор Анхен.

– Довольно! – рявкнул на неё господин Громыкин и распорядился. – Забирайте его.

– Негодяй! Кобель несчастный! Всё батюшке про тебя доложу, помяни моё слово, – заголосила жена господина Кожелюбова.

– Зачем Вы… про Ольгу… Я же просил, – упрекнул учитель.

Жена Александра Николаевича оттолкнула державшего её городового и прорвалась на допрос, услышав последние слова дознавателя. Купчиха подошла к мужу и влепила ему оплеуху со всей купеческой силушки. А силушки там было много, красавец головы чуть не лишился.

* * *

– Святые угодники! – выругалась Анхен, подходя к доходному дому у Гороховой улицы.

Садилось солнце, подступали осенние сумерки, но она издалека увидела госпожу Вислоушкину – та прогуливалась с белым пудельком по тротуару. Госпожа Ростоцкая думала развернуться и уйти от греха подальше и от унылых разговоров, но от Серафимы Савельевны так просто ещё никто не уходил.

"Вот ведь зараза! Вечно на зрение жалуется, при случае достаёт лорнет в качестве доказательства слепоты своей, а видит всё. Всё видит", – подумала Анхен, но поклонилась в ответ на призывные жесты домовладелицы и подошла к ней.

– Анна Николаевна, голубушка, что же Вы так поздно возвращаетесь. Не ровен час лиходеи Вам встретятся на пути, – пожурила её госпожа Вислоушкина.

– Так и Вы, Серафима Савельевна, не дома чай пьёте. Моцион вечерний решили провести? – ответила госпожа Ростоцкая.

– Засиделась, знаете ли, решила ноги размять, да малыша выгулять.

Госпожа Вислоушкина дёрнула за поводок, пуделёк взвизгнул. Анхен хотела её стукнуть за жестокое обращение с животным, но сдержалась. Старушку и так Бог умом обидел, куда ей ещё лезть с наказанием.

– Раньше Вы из гимназии засветло приходили, а сейчас, что ни день, то допоздна. Вот ведь как в полиции обращаются с барышнями, – сказала домовладелица, как бы сочувствуя, но потом добавила. – Должно быть, жалование хорошее положили, и вы с сестрой, наконец-то, расплатитесь с долгами.

"Откуда старая карга разнюхала, что я в полиции служу?! Неужели Мари проболталась? Ах, впрочем, какая разница", – подумала Анхен и состроила радостную мину.

– Не волнуйтесь, Серафима Савельевна. На деньги наши Вы ещё и второй доходный дом сможете построить, – сказала художница и, не дожидаясь обиды госпожи Вислоушкиной, направилась через арку во двор.

Дома, у дверей её встретила Джоконда и радостно уткнулась носом в туфли хозяйки-мамы – здоровалась.

– Девочка моя, хорошая моя, – сказала Анхен, приседая рядом с крольчихой. – А я тебе гостинцев принесла – травки свежей.

Джоконда выгнулась, требуя ласки.

– Привет, – сказала Мари, выходя в прихожую. – А я теперь сразу узнаю, когда ты войдёшь. Джоконда слышит твои шаги на лестнице и бежит к двери встречать любимую мать, а нелюбимая мать просто её кормит, поит и лоток с какашками чистит. Акулина отказывается этим заниматься.

– Завели баловство, так сами и чистите за ней ящик-то, – проворчала из кухни служанка.

Анхен чмокнула сестру в щёку – не ревнуй! – и пошла к себе переодеваться. Проходя через гостиную и, увидев накрытый к чаю стол, обрадовалась. Видимо, Мари получила жалование – дымился самовар, стояла коробка из кондитерской Жоржа Мармеладова. Голубая керосиновая лампа отбрасывала тени на обоях. Как же уютно дома!

– Ну, рассказывай, – потребовала сестра, как только Анхен уселась за стол.

Ростоцкая, уже откусившая пирожное, поперхнулась.

– Что рассказывать? – спросила она, прокашлявшись.

– Ольгу отпустили? Нашли настоящего убийцу?

– Ах, вот ты о чём. Ну, ты, мать, скора больно. День прошёл всего, а ты хочешь результат получить. У нас в полиции так дела не делаются. Хоть начальник сыска господин Орловский подгоняет господина Громыкина, но дело пока неясное.

Анхен потянулась к пирожному, чтобы откусить его второй раз. Мари схватила её за руку и отодвинула в сторону. Художница, раскрыв рот, наблюдала, как вожделенное пирожное уплывает от неё, посмотрела на сестру и нахмурилась.

– Нет результата, нет десерта! – поставила ультиматум учительница.

Мари вытащила из рук сестры помятое уже пирожное и положила себе в рот, демонстративно его пережёвывая и закатывая глаза от наслаждения.

– Ладно. Слушай. Расскажу. Пока Ольге помочь не в силах я, поверь. У любовника её – господина Кожелюбова, ты знала, что связь сердечная у них? – нашли китайский вазы, похищенные у директора гимназии.

– Да, про связь я знала. А как они у него оказались, вазы эти? Он что убил господина Колбинского и украл их?! – спросила Мари, широко распахивая тёмно-синие глаза.

– Пока не ясно. Скорее всего, убила Ольга, а господин Кожелюбов только помог ей с вывозом ценностей с дачи.

– Ольга не могла убить! Слышишь? Не могла! – воскликнула Мари, вставая. – Ты должна это доказать!

Глаза её превратились в синие озёра. Джоконда, лежавшая у ног Анхен, вскочила вслед за младшей сестрой-близнецом, не понимая, куда надобно бежать.

– Ты успокойся. Тихо, тихо. Что разошлась ты так, Мари? – спросила Анхен, тоже вставая. – Хорошо. Давай считать мы будем, что подруга твоя – кристальной души человек, и на подлость, такую, как душегубство, не способна никак. Согласна?

– Согласна, – сказала Мари и села обратно.

Синева из глаз сестры ушла бесследно. Радужная оболочка опять потемнела. Однако щёки её залил румянец.

– Ты бы на сладкое поменьше налегала, – посоветовала ей Анхен.

– А что?

– Аллергия на лице твоём так явно проступила.

– Это не из-за сладкого, – махнула рукой Мари и потянулась к заварному чайнику, чтобы подлить себе и сестре чай.

– А из-за чего же? – ухмыльнулась Анхен.

– Тоска моё сердце гложет, – ответила учительница, пригубив горячий напиток из чашки.

– Хватит загадками мучить меня! Коли начала говорить, говори! – возмутилась художница.

– Сегодня к учителю латыни приходил брат. Анхен, ты представить себе не можешь, какой красавец! – сказала Мари, закатывая глаза. – Высокий, статный, орлиный нос и такие глаза, в которых можно утонуть. А форма? Какая у него форма! Ни одной складочки. И сам весь такой подтянутый. А усы?

Румянец на щеках Мари вспыхнул ещё сильнее.

– Боже мой, когда всё это кончится, – сказала Анхен, тяжело вздохнув. – Неисправима ты, сестра моя.

Она встала, взяла на руки Джоконду и вышла из гостиной.

Очная ставка

Три ночи, проведённые в казённом доме, оставляют на челе даже очень симпатичной дамы очень не симпатичные следы. Ольгу Колбинскую привели на допрос растрёпанную, в помятом голубом платье. Синие глаза потухли, коса потеряла форму, лёгкий цветочный аромат превратился в тяжёлый дух. Однако походка не изменилась. Она шла, как человек, обвинённый в преступлениях, которых он не совершал – поступь уверенная, подбородок чуть выше, чем он должен быть. Нас бросают в казематы, но мы не сдаёмся!

– Здравствуйте, сударыня. Прошу Вас садиться, – Иван Филаретович был приветлив и любезен в то утро. Впрочем, как всегда.

Подозреваемую усадили за стол в допросной части их большого кабинета. Городовой встал у неё за спиной. Бывали случаи, знаете ли. Господин Громыкин сел напротив. Господин Самолётов устроился рядом с начальником. Анхен наблюдала за допросом из-за своего стола с блокнотом и карандашом наготове. Полосатые обои будут хорошим фоном для её зарисовок. Да и арочное окно, и балясник красного дерева, так ловко разделяющий помещение на две части, пришлись весьма кстати.

– Когда же Вы образумитесь и, наконец, начнёте говорить правду? – начал с нападок рыжебородый дознаватель. – Когда?

– Я всегда правду говорю, – с достоинством ответила госпожа Колбинская.

– Вы утверждали, что ничего не знаете про тёмно-красную бричку. Однако в ночь убийства Вы ехали в ней вместе с господином Кожелюбовым. Что Вы на это скажете?

– Вздор какой, – спокойно парировала подозреваемая, качая головой и пожимая плечами. – Ничего подобного не было. Ночью? В бричке? С мужчиной?

– Не смейте отпираться! – повысил голос господин Громыкин. – Уборщица в гимназии указала нам на Вашу связь с учителем Александром Кожелюбовым. А Вашу ссору с мужем из-за любовника смогут подтвердить человек двадцать. Свидетелей много. Смогут подтвердить. Да!

– Смогут, пущай подтверждают. Ссориться – не означает убивать. Верно? – нашлась ловкая задержанная.

Госпожа Ростоцкая поражалась её находчивости. Интересно, а сама Анхен смогла бы так складно парировать обвинителю?

– Приведите арестанта, – приказал дознаватель, вставая со своего места под грохот отодвигаемого стула.

Городовой ввёл господина Кожелюбова. Учитель выглядел гораздо хуже, чем госпожа Колбинская. Волосы взлохмачены. Взгляд его лихорадочно метался по комнате. Увидев Ольгу, он сник. Господина Кожелюбова усадили напротив госпожи Колбинской, но он умудрялся смотреть не на неё, а в сторону.

– Это протокол обыска в доме господина Кожелюбова. Вот, полюбуйтесь. Там мы нашли похищенные в Вашем доме вазы, – сказал господин Громыкин, предъявляя бумагу прямо Ольге под нос.

– И что? – упрямилась задержанная, сначала отодвинувшись, а после и вовсе отвернувшись от протокола.

– И то! Господин Кожелюбов утверждает, что именно Вы его попросили увезти вазы в ночь убийства, – торжествующе произнёс Фёдор Осипович, оглаживая рыжую бороду. – Так кто же из вас говорит правду?

– Ну, хорошо, увез он вазы, – согласилась вдова, косясь на учителя. Болтун!

– И кто из вас убил директора гимназии? Кто?

– Откуда Вы знаете, что его убили именно мы? – удивилась вдова.

– Вы сами это сказали, – обалдел от такой наглости дознаватель. – Сами!

– Я никого не убивала, – спокойно ответила Ольга.

Анхен встала из-за своего стола и подошла к арестованной.

– Может угодно будет Вам испить воды сейчас? – спросила она в пугающей людей поэтической форме.

Господин Громыкин собрал у переносицы огненно-рыжие брови, округлил карие глаза-пуговицы. Опять она лезет, когда её не просят.

– Спасибо, Анна Николаевна. Будьте так любезны, – ответила ей с благодарной улыбкой госпожа Колбинская.

Госпожа Ростоцкая вышла из кабинета и вернулась с кружкой воды. Передала её в руки вдовы, прикоснувшись к её изящным пальцам, жадно схватившим питие. Анхен дёрнулась от этого прикосновения, и пространство дрогнуло, воздух пошёл рябью, пока окружающие её люди и предметы не испарились вовсе.

Ольга постояла немного во дворе, посмотрела в след уезжающему мужу и вернулась в здание гимназии. Сашенька успел уже удалиться. Ну и правильно. К чему эти досужие разговоры кумушек из прислуги. После поговорим.

Она вернулась в приёмную. Собрала бумаги на своём столе в кожаную папку, вошла в кабинет директора, положила папку с бумагами на стол. После разберёт. Стол, обитый зелёным сукном, привела в порядок – поправила массивный письменный прибор, прикрыла латунную чернильницу, положила новые перья, выровняла нож для вскрытия писем и пресс-папье. Немного постояла, посмотрела в окно и уселась на стул посетителя. Руки положила на резные подлокотники.

– Боже! Что я наделала?! Что же мне теперь делать-то? – спросила она, глядя то на икону преподобного Сергия Радонежского в углу кабинета директора гимназии, то на портрет государя-императора в парадном мундире, взирающего со стены на поданных строго и величественно.

Никто из них ей не ответил.

Скрипнула открывающаяся дверь. Ольга вздрогнула и повернула голову на звук. В приоткрытую дверь просунулась голова Мари Ростоцкой.

– Ну и напугала ты меня, мать, – выдохнула с облегчением Ольга.

Мари, удостоверившись, что жена директора пребывает в полном одиночестве, подошла к ней и положила руку на плечо.

– Что у вас случилось? Вы так кричали, – спросила подруга, пытаясь поймать её взгляд.

Ольга встала, обняла Мари и зарыдала.

– Только ты можешь меня понять. Только ты, – прорывалось у неё сквозь слёзы.

– Да объясни же скорей, в чём дело? – спросила Мари, поглаживая подругу по спине.

– Я – круглая дура. Вот кто я! Завела интрижку прямо у мужа под носом, а он… он…, – опять начала всхлипывать Ольга.

– Что он?

– Он застукал нас на месте преступления, – выдавила, наконец, из себя Ольга и перестала рыдать.

Как будто вместе с признанием из неё вышла вся накопившаяся боль и отчаяние.

– Не унывай. Всё ещё образуется. Знаешь что? Езжай-ка ты лучше к своему Кожелюбову, порви с ним окончательно, а после к мужу в ноги падай и прощение проси, – сказала Мари, приподнимая её лицо и вытирая слёзы рукавом платья.

– Ты как всегда права, Мари. Спасибо тебе, – сказала Ольга, пытаясь улыбнуться.

Она скоро собралась, лишь немного припудрив заплаканное лицо, закрыла кабинет и приёмную, поймала извозчика и поехала к нему, к Сашеньке.

На окраине Петербурга, в добротном деревянном доме на каменной кладке стояла гробовая тишина. Сашенька пребывал в подавленном состоянии, о чём сразу ей и сообщил.

– Положение аховое. Мне досадно, что так всё приключилось. Зачем ты приехала, Олюшка? Не хватало, чтобы ещё соседи тебя здесь увидели, – сказал он, отодвигая занавеску на окне и по-воровски оглядывая улицу.

Ничего подозрительного там не обнаружив, любовник повернулся к ней.

– Слушаю тебя. Внимаю каждому слову, – сказал он спокойнее.

– Мы должны объясниться. Лучше здесь, чем в гимназии, – сказала Ольга, нервно сглотнув. – Там помешают, да и уши, и глаза у стен бывают даже.

Она ухватилась за край платка и начала его перебирать – туда-сюда.

– Ну, если из двух зол, то может быть здесь и лучше, – поддержал он её.

– Ты должен понимать, что между нами всё… кончено.

Эти слова, такие простые и ожидаемые, задели её так сильно, что по запястьям и щиколоткам пошла волна, как будто тысячи маленьких иголок воткнулись в них одним разом. ВСЁ КОНЧЕНО. Всё. Абсолютно всё.

– Я понимаю, – скоро согласился Сашенька и даже головой закивал.

Сердце забилось с бешеной силой. Значит, не будет больше того чувства, когда она забывала обо всём и улетала далеко-далеко?

– Мы больше не можем… встречаться, – продолжила Ольга.

– Да. Не можем.

В груди так сильно защемило, что она перестала теребить платок и на миг замерла.

– И выказывать своих чувств тоже не можем. Ни на людях, ни наедине, – сказала она, глядя на него с уплывающей из рук надеждой.

– Будет трудно, но мы справимся.

Ольгу обидело его скорое согласие до глубины души.

– Как быстро ты согласился, – лишь заметила она и отвернулась. – Ах, впрочем, к лучшему. Прощай, мой друг.

Выйдя из дома любовника, Ольга выдохнула и подняла высоко голову. Солнце спряталось за тучи. Небо посерело. Над ней пролетела серая ворона с большим чёрным клювом. Ка-а-ар!

Разлюбил? Испугался? Или не любил вовсе?

– Извозчик! – махнула она рукой поджидающему её вознице. – На вокзал.

Время в пригородном поезде пролетело незаметно. Ольга сидела с каменным лицом и смотрела то на суетливую публику вагона, то на мелькающие за окном пейзажи. Что теперь будет? Зато подойдя к даче, утопающей в осенней зелени, она собрала все силы, трижды перекрестилась и решительно открыла калитку.

– Ваня, прости меня, друг мой! – начала она с порога. – Виновата я, но прости. Христом Богом тебя прошу.

Дом молчал.

– Ты злишься, я понимаю. Но ты должен меня выслушать, – продолжала Ольга, проходя по дому к комнате мужа.

– Ты… здесь как?! – только и спросила она, споткнувшись о его неподвижное тело.

Иван Дмитриевич лежал у спальни в коридоре с лицом – краше в гроб кладут, как говаривала матушка. Ольга опустилась на колени, потрогала его – тёплый. Приложилась ухом к груди – тишина. Сердце её престарелого мужа не билось. Она ещё раз приложилась ухом к груди. Нет, не бьётся. Изменщица уселась на пол, прислонившись к стене.

– А может оно и к лучшему? – вслух сказала она.

Теперь её точно не выгонят из дома.

Вдова нахмурилась. Много вопросов, много. Наследство придётся делить с пасынком. Он ни копейки не оставит бедной мачехе. Знаем мы этого "мальчика".

– Что у нас есть самое ценное? – задумчиво произнесла Ольга, положив руку на грудь неподвижного супруга. – Дом – раз, столовое серебро – два, китайские вазы – три.

Дом в любом случае делить станем. Серебро – Бог с ним. А коллекция керамики на вес золота. Не она ли самолично корила мужа за разорительное увлечение? Столько деньжищ спустил он на стекляшки. Она знает, что почём. А где прислуга?

– Глашка! – крикнула вдова, вставая.

Тишина.

Опять, поди, милуется с соседским конюхом. Вот ненасытная девка. Впрочем, оно и к лучшему. Сама управлюсь.

Ольга с трудом, но приподняла тело благоверного подмышки и рывками потащила его в комнату. Он цеплялся за что-то по дороге, но она всё-таки уложила его в постель. Это на вид она хрупкая, как первый ледок на речке, а на деле силушки хоть отбавляй – крестьянско-купеческая порода, да и батюшка её многому научил. Раздевать супруга не стала, так накрыла одеялом и довольно. Теперь вазы. Их нужно спрятать.

Дорога до станции не запомнилась. Как и дорога до Петербурга. В ушах бил набат – успеть, успеть, успеть! А там опять – купеческий добротный дом с палисадником, сначала удивлённое, потом испуганное лицо Сашеньки, освещённое пламенем свечи.

– Помоги мне, пожалуйста. Саша! Мне не к кому больше обратиться, – сказала Ольга, делая голос нежным и трогательным.

Может, стоило пустить слезу? Нет, это уже перебор. Или всё же стоило?

После объяснения с любовником этим днём господин Кожелюбов стал ей безразличен. В один момент тёплые чувства сменились равнодушием. Но сейчас он был ей нужен. Ох, как нужен.

Ольга опустилась в креслице и промокнула лицо кружевным платком.

– Мы ведь уже всё обговорили. Мы должны это прекратить, Олюшка, – сказал Александр, опускаясь на пол у её ног. Ей были неприятны его прикосновения, но она стерпела. – Скоро приедет моя жена. А твой благоверный вообще грозился меня в порошок стереть.

"Не бойся, не сотрёт".

– Я всё понимаю. Я не о том тебя прошу. Нашлись покупатели на вазы. У нас их целая коллекция, – сказала Ольга. – Покупателей на дачу неудобно приглашать, а у тебя дом в городе.

– Почему ты этим занимаешься, а не… он? – спросил бывший любовник с некой претензией на ревность.

– Он… приболел… после ссоры, – нашлась Ольга. – Так ты мне поможешь?

Расчёт был верным. Господин Кожелюбов не устоял, согласился сохранить у себя вазы и даже предпринял попытку соблазнить её.

– Не надо. Не время сейчас, – сказала Ольга, отстранив от себя руку бывшего любовника.

Вдвоём они быстро упаковали дорогую керамику, уложили вазы в бричку, и господин Кожелюбов уехал. Не сразу удалось уснуть. Не сразу. Ей всё казалось, что Иван Дмитриевич вот-вот встанет и пойдёт, как шаркающий бульдог, рыскать по дому в поисках свечей или молока. Вот Глашка вернулась с гулянки и лёгкой поступью крадётся по тёмного дому. Боится разбудить и получить взбучку от хозяев.

– Батюшки мои! Да что же это такое?! – воскликнула Ольга утром и с силой бросила на пол поднос с завтраком.

На крик прибежала Глашка, завопила, как оглашенная, увидев бледное лицо Ивана Дмитриевича с посиневшими губами, и сама сделалась бледной, того гляди, в обморок грохнется. Этого нам ещё не хватало. Ольга вытолкала её из комнаты и отправила за доктором.

– Ах, вот оно как! Ну, ну, – сказала вслух вдова, стоя у рабочего стола покойного.

Она рывком выдернула со стола желтоватый лист казённой бумаги. Взгляд бегал по ровным строчкам бланка, исписанного каллиграфическим почерком. Услышав голос доктора Цинкевича в доме, Ольга воровато оглянулась – делать нечего, госпожа Колбинская сложила бумаги за лиф платья.

Анхен убрала руку от пальцев арестованной и вмиг очутилась в кабинете на допросе. Она встала за спиной учителя и уставилась на Ольгу. Несмотря на помятость и потрёпанность, вдовушка была хороша – с вызовом смотрела на окружающих.

– Я не знаю, как вазы оказались в доме господина Кожелюбова, – упрямилась вдова.

Учитель фыркнул, собираясь возмущаться, но Анхен его опередила.

– Вы же попросили сами Александра у Вас керамику забрать. Дважды были у него. Сначала отношения выясняли, потом помочь просили. Зачем отпираться, милая Ольга Никифоровна?

Вдова бросила в художницу недобрый взгляд.

– Откуда Вы знаете? Разнюхали уже? Ну, ладно. Я признаюсь, что вазы увёз Александр. Мы с Сашенькой любим друг друга.

– Она врёт! С вазами помог, не спорю, но у нас с госпожой Колбинской ничего не было, и быть не могло. Я жену люблю. А ревнивому старому директору что-то показалось, вот он и разорался в гимназии.

– Ты что говоришь, Сашенька? Меня же на каторгу сошлют за убийство. Опомнись!

– Ни-че-го у нас не было, – чётко, по складам произнёс господин Кожелюбов, уставившись ясными, безупречно синими глазами на бывшую возлюбленную.

– Увести! Обоих, – досадливо махнул рукой городовому господин Громыкин.

Толстый служака, переваливаясь, толкая в спину арестованного и подталкивая вдову, вывел задержанных из кабинета.

– Во-первых, госпожа Ростоцкая, ещё раз повторяю, – начал рыжебородый дознаватель вполне мирным тихим тоном.

Анхен с первых звуков его голоса поняла – дело пахнет керосином, и натянула на лицо наивную улыбку.

– Куда Вы лезете с вопросами?! – заорал господин Громыкин. – Кто позволил?! Кто?

– Фёдор Осипович, барышня хотела как лучше, – хотел было заступиться господин Самолётов, но начальник жестом остановил его.

Дознаватель одёрнул жилет под клетчатым пиджаком, пригладил бороду и усы, подошёл к глупо улыбающейся барышне и протянул ей руку.

– Во-вторых, хвалю. Славно Вы её раскололи. Славно. Откуда узнали, что она была у него дважды?

– Подумалось просто, что захотела она после скандала с ним поговорить, – сказала госпожа Ростоцкая, пожав плечами. – Женская интуиция.

Она слегка задрала нос – её похвалил начальник! Господин Громыкин же крякнул и повернулся к делопроизводителю.

– Остаётся вопрос. Вопрос, да. Кто из них врёт? А?

– Ну, это же ясно, как Божий день, что учитель выкручивается, как уж на сковородке, – удивился господин Самолётов.

– Это ещё доказать надо. Да и вдове веры нет. Сколько уже разов лгала сердечная, юлила.

– Оба врут. Но никто из них не убийца, – уверенно сказала расхрабрившаяся Анхен.

– Всё! Довольно! Анна Николаевна, если Вам удалось разговорить подозреваемую, это ещё не значит, что можно теперь встревать в разговор и размышления начальства. Ясно Вам?

Дознаватель сам чувствовал, что версия с вдовой и её любовником проваливается, но услышать её от нахальной барышни, да ещё в таком тоне, был не готов. А ведь господин Орловский по головке его не погладит, если не увидит обвиняемых на скамье подсудимых. Может, и погладит, но только кавалерийской саблей по шее.

Фёдор Осипович прошёл к своему столу, но не сел, а остановился у арочного окна, вглядываясь в уличную мирскую суету. Многочисленные экипажи и пешеходы торопились по своим житейским делам.

– Знаете что? Езжайте-ка вы, молодые люди, сызнова к дому учителя. Поспрошайте там про вдовушку. Может, видел кто её? Поспрошайте, да, – распорядился он, не оглядываясь.

– А если не видел никто её там? – спросил делопроизводитель.

– Тогда извозчиков надобно поискать. С их помощью она добиралась туда, – вставила обиженная, но несломленная Анхен.

Господин Громыкин и господин Самолётов удивлённо на неё посмотрели – откуда знает про извозчика? – но спрашивать уже не стали.

Петербургская окраина выглядела потрясающе – аккуратные купеческие домики выстроились вряд, зелень ещё бушевала листвой, привнося в картину скудной северной природы краски, по чистому тротуару прогуливалась, как по Невскому проспекту, благообразная старушка в чепце.

– Вон та дама с собачкой явно с нами поделится чем-нибудь ценным, – предрёк господин Самолётов, выходя из экипажа и моментом оценивая обстановку.

– Вы полагаете? – усомнилась малоопытная в опросах населения госпожа Ростоцкая, выглядывая из кареты.

Старушка в вечернем прогулочном туалете чинно шагала, никуда не спеша. Рядом с ней бежала беленькая болонка и повизгивала, радуясь самому факту прогулки.

– Уверен, как поп в судном дне. Взгляните, как внимательно она нас рассматривает. Такие дамы – находка для полиции. Mon plus grand tresor! Сокровище!

Иван Филаретович помог Анхен спуститься, и они также чинно, как и старушка, прошлись по тротуару и подошли к гуляющей.

– Какой чудесный пёс! – воскликнул он и приподнял край шляпы, последний писк французской моды. – Моё почтение, мадам. Могу ли я его погладить? Обожаю таких собак.

– Можете, конечно, но это девочка. Жули, – разрешила старушка, благосклонно собрав морщинистый рот гузкой.

– Ах, прошу прощения! А Вы часто здесь гуляете? – продолжал расспрашивать полицейский, присаживаясь, чтобы погладить собачку.

Жули засуетилась, повизгивая.

– Вы не подумайте чего плохого. Мы из полиции.

– Каждый день гуляю. Мне доктор моцион прописал.

– А в понедельник Вы тоже здесь гуляли?

– Это вы насчет учителя что ли спрашиваете? У которого обыск был? – уточнила она, поправляя сбившийся чепец.

– Про него самого, – кивнул господин Самолётов, вставая. – Днём в понедельник Вы никого не видели у его дома?

– Извозчик подъезжал – видела. Дама красивая вышла из пролётки и в дом к учителю вошла – видела. Недолго была. Мы с Жули до конца улицы дойти не успели, как она вышла из дома, опять извозчика поймала и уехала. Бедняжка! Не знаю, что он ей наговорил, только вся в слезах она от него выбежала.

– Раньше эта заплаканная незнакомка тут бывала? – спросил чиновник сыскной полиции.

– Не знаю. Не видела, не буду Вам лгать. А только не жена она учителю. Это точно.

– Приезжала дама сия или нет? Будьте так любезны, взглянуть, – попросила Анхен, показывая портрет арестованной Ольги Колбинской.

– Она самая! – воскликнула старушка, испугав хорошенькую Жули.

– Уверены? Зрение хорошее у Вас? Не подводит? – спросила напрямик, без экивоков художница. – Это для нас важно очень.

– Лучше Вашего вижу. Пойдём, дорогая, – фыркнула бабуля, дёрнула любимицу за поводок и торжественно удалилась.

– Зря Вы так! – бросил Иван Филаретович коллеге и побежал за обиженной дамой.

Вернувшись через пару минут, он пожурил Анхен, что чуть не вспугнула возможно важного для следствия свидетеля.

– Ясно одно – господин Кожелюбов врёт, как сивый мерин, – подытожил делопроизводитель.

Госпожа Ростоцкая в этом нисколько не сомневалась.

* * *

Анхен вернулась домой уже в вечерних сумерках. Господин Самолётов любезно подвёз её до дома, чем всколыхнул спокойствие вечера госпожи Вислоушкиной. Домовладелица, увидев подъезжающую служебную карету, выходящую из неё художницу, освещённую скудным светом уличного фонаря, и высокую фигуру молодого человека, не удержалась и выбежала на улицу.

– Анна Николаевна, Вы опять припозднились, – сказала она, бессовестно разглядывая делопроизводителя. – Ах, впрочем, в сопровождении такого юноши Вам нечего боятся.

– Добрый вечер, Серафима Савельевна! С молитвами Вашими со мной дурного что может случиться? – ответила госпожа Ростоцкая и, понимая, что любопытство раздирает старушку изнутри самым жесточайшим образом, милостиво добавила. – Знакомьтесь, мой коллега по сыскному департаменту Иван Филаретович Самолётов. А это владелица сего прекрасного дома с непомерно высокой квартирной платой госпожа Вислоушкина.

– Очень, очень приятно! – сказал делопроизводитель и склонился в полупоклоне, намереваясь поцеловать даме руку.

Госпожа Вислоушкина зарделась от удовольствия и неуклюже подала для столь аристократической процедуры престарелую конечность. Иван Филаретович церемонно облобызал протянутую руку, отвесил домовладелице пару комплиментов и распрощался.

– Приятного вам вечера, дамы. Au revoir! Разрешите откланяться, – сказал господин Самолётов и вернулся в экипаж.

Анхен пожелала госпоже Вислоушкиной спокойной ночи и поднялась по широким ступеням парадной лестницы на свой этаж. В прихожей как всегда её ждала черноухая крольчиха и носилась, радостно подпрыгивая.

– Девочка моя, красавица моя! – воскликнула Ростоцкая, присаживаясь.

Джоконда мигом прискакала к хозяйке, подставляя лоб и спинку для ласки.

– Как без меня ты тут? Не скучала? – продолжила она.

– Без тебя она тут с ума сходит – то "норы" роет в одеяле твоём, то передвигает стулья, то лапой стучит недовольно. Измучила меня, – пожаловалась на крольчиху вышедшая в прихожую Мари. – Приветствую.

– Ая-яй! – пожурила Анхен, теребя малышку за уши, и не отвлекаясь от столь фантастически расслабляющего занятия, ответила. – Приветствую тебя, сестра моя.

Джоконда в ответ облизала ей руку, толкнула шершавым носом ладонь, подставляя лоб – чеши! Ну, как ей можно было отказать?

– Так вот. Не знаю я, что делать мне, – сказала художница, пройдя к тёмному окну гостиной.

– Что случилось? – подошла к ней встревоженная Мари. – Тебя уволили? Не переживай! Учителя рисования так и не нашли. Вернёшься в гимназию, вот и всё!

– Бог с тобой! Вовсе не уволили меня. С чего решила так ты? – спросила Анхен, вглядываясь в черноту петербургской улицы, как будто там был ответ.

– Не знаю, – растерялась учительница.

– Господин Громыкин ведёт себя странно очень.

– Пристаёт?! – оживилась Мари. – Проходу не даёт? Намеки недвусмысленные отпускает?

– Бог с тобой! Что за мысли?! Он в возрасте преклонном всё же. Фу! – недовольно хмыкнула Анхен. – Не о том ты думаешь, сестра. Придирается ко мне он при каждом случае удобном. И не понятно мне, чем я ему так неприятна.

– Нет. Сейчас тебе никак нельзя уходить из полиции. Что хочешь, делай, но нужно там остаться, – безапелляционно заявила Мари.

– Это ещё почему?

Художница даже обернулась, чтобы узреть лицо сестры при её ответе.

– Как это почему?! Ты запамятовала, что слово мне дала? Ольга Колбинская! Ты должна ей помочь.

– Ах, да. Действительно, – нехотя согласилась Анхен и опять уставилась в окно.

По тёмной улице проехала закрытая карета, попадая в свет редких огней. Одинокий прохожий, пошатываясь, брёл к набережной. В Петербурге никогда не спали. Никогда. Этот город в любое время суток радовался жизни, как будто пытался выжать из неё всё, до последней капельки.

– Обещала помочь Ольге. Верно. Но сделать это как? – спросила художница туда – в темноту.

– Я знаю, как, – уверенно заявила Мари. – Ты должна его обаять, и он всё для тебя сделает.

– Кого? – повернулась к ней Анхен, широко раскрыв ореховые глаза.

– Как кого?! Господина Громыкина, естественно. Он ведь у вас главный.

– Фу, Мари! Фу! Опять ты за своё. Не буду никого я соблазнять. Тем более господина Громыкина.

– А господина Самолётова? Я видела, как он на тебя смотрит. Ты ему нравишься. Он ведь из наших, из дворян, хоть и разорившихся.

– И его я тоже соблазнять не буду, – сказала Анхен, как можно твёрже.

– Не соблазнять, а обаять. Это разные вещи, дурёха. Нужно дознавателя твоего очаровать, увлечь, покорить его сердце, а потом делать с ним всё, что захочешь.

– Это всё в твоих фантазиях бесстыжих. Когда ты, наконец, уже станешь взрослой, не понимаю я?! Я слово дала, я его сдержу. Только без этих пошлостей твоих. Понятно?

Госпожа Ростоцкая строго посмотрела на сестру и ушла к себе – переодеваться, умываться и спать. На завтра у неё были свои грандиозные планы.

Чей табачок?

Утро в управлении полиции выдалось относительно спокойным – дебоширы-бузотёры угомонились и спали тяжёлым пьяным сном, воришки тоже ещё не проснулись, рабочий люд разошёлся по фабрикам и заводам и собираться в стачки, по донесениям осведомителей, сегодня не замышлял. Непогодилось – ветер кружил облетевшие листья, небо чернело, предвещая дождь – какие тут стачки? В сыскном отделе настроение царило невесёлое, как тучи за большим арочным окном.

– Господа, мы зашли в форменный тупик. Да-с, – подытожил господин Громыкин речь господина Цинкевича, нахмурился, округляя карие глаза-пуговки.

Как он и предполагал, версия с вдовой-убийцей рассыпалась на глазах.

– Ну, я бы так не сказал. Нет, ну что же Вы так сразу, право слово, – сказал господин Цинкевич, поддергивая сползающий фиолетовый, в разводах широкий индонезийский пояс.

– Доктор, но Вы же сами подтвердили, что это могло бы быть самоубийство. Так или нет? – спросил дознаватель.

– Сказал. И это правда. Экспертиза показывает, что следов насилия нет – нигде ни синячка, ни ссадины, внутренних травм тоже нет. Жертва могла выпить яд самостоятельно. Ха-ха!

– Позвольте, но почему в коридоре? – спросил его господин Самолётов. – Ведь Ольга его там обнаружила. Кто нынче травится в коридоре? Неужели в таком большом пустом доме не нашлось местечка поприличнее? Pourquoi?

– Кстати, а зачем она его перетащила на кровать? – спросил доктор.

– Хотела, чтобы выглядело естественнее… всё, – ответила госпожа Ростоцкая

Сегодня она явилась в управлении в элегантном сером костюме с неизменными красными аксессуарами. Господин Громыкин недовольно на неё посмотрел сквозь пенсне, прошёл за свой стол и упёрся в него кулаками, слегка наклонившись вперёд.

– Итак, что мы имеем, господа. Господин Колбинский умер в семь часов вечера.

– Или всё же был убит? – спросила-уточнила художница.

– Попрошу не перебивать, – заметил хмуро дознаватель. – Следствием установлено, что в это время госпожа Колбинская находилась в пригородном поезде – билет имеется, и кассир её запомнил, и извозчик. Следовательно, она никак не могла отравить супруга.

– Значит, её нужно отпустить! – радостно воскликнула Анхен, чуть ли не хлопая в ладоши.

– Вовсе это ничего не значит, госпожа Ростоцкая. У неё могли быть сообщники. Тот же господин Кожелюбов, к примеру. Дорогие вазы она умыкнула, не задумываясь, заметьте. Вы не имеете достаточного сыскного опыта, а уже выводы делаете, – цыкнул на неё дознаватель.

– Ольга, может, и не убивала, но каким-то образом замешана в преступлении. Уж очень удачно оно совпало со скандалом, разводом и изменением завещания, – согласился с начальником господин Самолётов. – Но как им удалось отравить его? Господин Колбинский – здоровяк, каких свет не видывал. Обманом?

Анхен на него посмотрела, поджав губы. Обычно делопроизводитель её поддерживал, а тут встал на сторону рыжебородого. Ну-ну.

– Любил жену он, может быть? Разводиться передумал и решил умереть незамедлительно. Может, он романтик был. Ну, как вы не понимаете, господа?!

– Дорогая барышня, романтика – дело, конечно, хорошее, правильное, но только как объяснить в его крови вещество – не буду утомлять Вас терминами, которое вырабатывает организм при сильном страхе, испуге, я бы даже сказал, ужасе? – спросил доктор, снисходительно улыбаясь и поправляя причёску.

Госпоже Ростоцкой хотелось стукнуть этого напыщенного индюка, светилу современной криминалистики, да так, чтобы индонезийская тюбетейка в фиолетовых разводах слетела с его лысеющего черепа.

– Скажите, доктор, Вы смерти боитесь? – спросила она, слегка приподняв подбородок.

Выглядело это довольно пафосно. Как будто она выступала на лекции по философии.

– Смерть – есть естественное состояние. Всё в природе подвержено разрушению, – цинично ответил ей господин Цинкевич, приспуская веки, как будто впадал в транс.

– Так вот. А господин Колбинский смерти боялся. Может быть. Вот и испугался! Но дело начатое до конца довёл.

– Допустим, – флегматично согласился доктор. – Ещё одна интересная деталь. На теле жертвы нашёл я следы от ожогов. Ха-ха!

– Как?! Да что же Вы раньше-то молчали?! Его подвергли пыткам? – посыпались вопросы сразу со всех сторон. – Это ведь в корне меняет дело.

– Позвольте, господа, не все сразу. Есть ожоги, есть. Да только поможет сей факт вам или нет, мне не ведомо, но доложить я должен. На груди господина Колбинского множество старых шрамов. Похоже, что директора гимназии прижигали чем-то. Но было это очень давно. Очень.

– В младенчестве что ли? – хмыкнула Анхен.

– Ну, не так рано – тогда следы были бы крупнее. А вот, что в юном возрасте это случилось, это факт. Зажило всё у него давно очень. Вот такой пердимонокль, господа.

– Это кто же над ним издевался сызмальства-то? Вот незадача. Fiasco, – задумчиво произнёс господин Самолётов.

– Ну, явно не Ольга Колбинская. Её тогда ещё на свете не народилось, – подытожила госпожа Ростоцкая.

Анхен уселась за свой стол довольная. Похоже, что всё идёт к тому, что её подопечная невиновна, и её скоро отпустят.

– Вот Вы, Анна Николаевна, неизвестно почему, настаиваете на невиновности супруги убитого, а тем временем ещё есть один факт. Табак, который в доме нашли, оказался особенным, – ничуть не смутился напору барышни доктор и продолжал. – Такой сорт табака в Питере трудно сыскать. Я также проверил табак господина Кожелюбова. Он совершенно не подходит – дешёвые засохшие листочки, а не табачок.

– Ну вот, видите! Учитель тоже не при чём, – почему-то опять обрадовалась Анхен.

Господин Громыкин, совсем сникший в предчувствии очередного разноса от господина Орловского – как это ни одного подозреваемого?! Да ты белены объелся что ли, вяжихвостка захухрённая! – при этих словах встал и вышел из-за стола.

– А вот это уже интересно, господа. Интересно-с, – сказал он, оживляясь.

– Ольга не курит. Господин Колбинский не курил. Господин Кожелюбов курит, но дешёвый табак. То есть улику оставил наш убийца. И он, скорее всего, приезжий. Alien, – продолжил его мысль делопроизводитель.

– Или человек, которому табак привезли в подарок, например. В подарок, да, – завершил догадку дознаватель.

Вся четвёрка замолчала. Полицейские переваривали новую порцию важных сведений, которые так любезно предоставил им господин Цинкевич. Последний же подошёл к высокому арочному окну, присел на подоконник, наблюдая за ходом мыслей сыскарей. Ему нравилось, когда его труды оказывали влияние на следствие. Это вам не пузо греть в Индонезии да лечить темнокожих аборигенов от пустяковых хворей. Убийцы его жены ходили на свободе и жили себе припеваючи. Доктор чувствовал радость и даже волнение, что приносит пользу расследованию. И настоящие убийцы понесут положенное им наказание. Он постарается.

– Нужно искать по новой. Всё сызнова, да-с. Берите экипаж, ещё раз опросите всех свидетелей – Степана Колбинского, адвоката, соседей по даче, в гимназии людей опросите, – напутствовал господин Громыкин подчинённых.

– Что искать? Спрашивать что? – уточнила на всякий случай госпожа Ростоцкая.

– Про чужаков, вестимо! Про табачок! Про что ещё?! – вдруг вспылил дознаватель, но неожиданно закончил фразой из Библии. – Идите. Ищите. Да обрящете.

М-да, задал им задачку начальник сыскного отдела. Ехать в дачный посёлок Хитряево по такой погоде не хотелось – увязнуть можно, поэтому молодые люди решили начать с городских мест. Первым пунктом вторичного опроса на предмет выявления чужака значилась гимназия. Анхен и Иван Филаретович уже ведали об источнике всех важных сведений как про учащихся, так и про преподавателей, и прямиком направились к уборщице.

"Бабку", как назвала её Мари, они застали в крохотной комнате, заставленной швабрами, лоханями и корытами. Всё в том же платке, цветастой юбке и белом переднике, она притулилась за маленьким столиком и читала письмо, водя корявым пальцем по таким же корявым строчкам. Увидев полицейских, Ефросинья Ивановна просияла, расплывшись в ехидной улыбке.

– Здрасьте, господа хорошие. А вы никак опять ко мне с расспросами? – то ли спросила, то ли утвердительно произнесла бойкая уборщица.

– Нам про покойного директора подробнее узнать надобно, – начал делопроизводитель.

– А я, вишь, писульку читаю, да никак сдюжить не могу с этим делом. У вас свои дела, у меня свои.

– Так давайте мы Вам поможем, – быстро нашёлся услужливый господин Самолётов.

Делопроизводитель прочитал небольшое послание от родни Ефросиньи Ивановны. Громко, как для глухой, и с выражением, как мальчик под рождественской ёлкой в надежде на хороший подарок. В письме говорилось о том, какая летом стояла погода, какой урожай народился, какой приплод у скотины и другие важные сведения из деревенской жизни. Уборщица внимательно выслушала, встала из-за стола и поклонилась – благодарствую.

– С чего сподобилась я на сей раз на ваш визит, господа хорошие? – спросила она.

– Директора вашего никто из чужаков не спрашивал в тот день или накануне? – начал господин Самолётов.

– Может, искал его кто-то? – дополнила госпожа Ростоцкая.

Ефросинья Ивановна повела их в коридор.

– Вишь, какой калидор длинный? А мне его кажный день мыть приходится. Может, кто и спрашивал. Разве всех упомнишь? Я делом занята. Хотя… Нет, никого не было.

Обычно словоохотливая, уборщица "закрылась" от них молчанием и даже губы поджала куриной гузкой. Ох, что-то она скрывала! Какие секреты таились под простым деревенским платком?

– А ежели хорошо подумать, а? – подошла вплотную к "бабке" госпожа Ростоцкая и схватила её за руку. – Ежели в памяти покопаться? Ведь приходил в тот день чужак, да?

От шершавой мозолистой ладони уборщицы побежала волна, покачнувшая воздух вокруг. Анхен мигом "перепрыгнула" в её воспоминание.

Фрося стояла руки в боки, слегка выпятив живот, и осматривала коридор. Вот ведь наказание Господне, а не барышни! Весь пол истоптали. А ещё из благородных. В деревенской избе и то чище, а тут. Она досадливо махнула рукой, собираясь идти за водой и тряпками.

– А что, любезная, дирехтор ещё вернётся в гимназию али как? – услышала она за спиной густой мужицкий голос.

– А мне почём знать? – огрызнулась Фрося, не оборачиваясь.

Всегдашнее её любопытство взяло вверх, и она оглянулась. Бородатый щуплый мужик, не босяк какой, в добротном пиджаке и широких штанах, заправленных в хромовые сапоги, стоял у неё за спиной, сжимая в кулаке фуражку.

– Я, вишь, яму передать кой чего должон, – сказал бородач.

Фрося заглянула в его огромные карие глаза и пропала. Ей Богу! Никогда с ней такого не бывало. Даже когда в девках ходила. Даже когда её за мужа покойного отдавали. Не бывало, чтобы так в груди дышать трудно было.

– Так нет ведь яво, – сказала она, не в силах оторвать взгляд от этих бездонных глаз незнакомого мужика.

Фрося выпрямила сутулую спину, рывком смахнула с головы платок, сняла фартук и сложила всё на подоконнике.

– Я когда-то знавал Ивана Дмитриевича. Встретиться хочу, подарок привёз яму. Адрес-то яво можно узнать али как? – от каждого звука его голоса у Фроси сладко щемило в груди и где-то ещё в животе, она не понимала где.

– Так это… Я могу передать… подарок-то, – предложила она.

– Мне лично надобно передать. Подарок больно ценный, – сказал большеглазый мужик.

– А ты не боись, я не скраду… гостинец твой, – тряхнула головой Фрося и улыбнулась.

– Может и приходил чужак, да разве всех упомнишь, – сказала Ефросинья Ивановна и убрала свою руку от художницы.

Анхен вернулась в реальность и слегка тряхнула головой, повторяя движение уборщицы. Видение оборвалось по инициативе другой стороны – и так бывает, оказывается. В голове шумело, как в дождливую погоду под железной крышей.

– А мужик как же… в сапогах хромовых? – спросила госпожа Ростоцкая, наклонив голову.

Уборщица посмотрела на художницу сначала удивленно, потом догадалась – донёс уже кто-то, рассказал про большеглазого. Мир не без "добрых" людей. А она так хотела утаить его приход, оставить только для себя эту встречу.

– А… ентот… Ну, был такой мужик. В сапогах. Кажись, – нехотя выдавила она из себя.

– Кто таков? Откуда? По какой надобности приходил? – засыпал уборщицу вопросами господин Самолётов.

– Дочку хозяйскую привёз в гимназию. То ли из Саратова, то ли из Самары, – ответила Ефросинья Ивановна и затеребила край платка. – А ещё гостинец хотел директору передать. Вроде как, знакомцы они старые. Не застал яво. Жди, говорю, до завтрева.

– Ждал? – спросил делопроизводитель.

– Нет. Некогда, говорит, мне. Дела ещё остались в столице. Тады, говорю, на другой день приходи пораньше.

– Пришёл?

– Нет, – сказала уборщица и совсем загрустила.

– А дочку, дочку-то хозяйскую как зовут? – нетерпеливо спросил делопроизводитель.

Иван Филаретович не мог устоять на месте, как жеребец в предчувствии скачки. Ещё немного и "копытом забьёт" по деревянному полу женской гимназии.

– Так это… Лизонька Ануфриева, – ответила Ефросинья Ивановна и махнула рукой. – На втором етаже, четвертый класс.

Мария Николаевна Ростоцкая стояла у доски и выводила на ней каллиграфическим почерком:

"Хорош наш хор".

Ученицы повторяли за ней, водя грифелями по аспидным доскам.

– Мари, выйди на минутку, – зашептала в приоткрытую дверь Анхен.

– Барышни, дальше пишите самостоятельно:

"Кира вымыла руки".

– Что случилось? – спросила Мари, выйдя из класса. – Ой, здравствуйте, Иван Филаретович!

– Вызови к нам Лизоньку Ануфриеву, – без объяснений попросила сестру Анхен.

Мари вернулась в класс и через минуту вышла из него в сопровождении прелестного девочки с прилизанными волосами и родинкой на пухлой щеке.

– Да какая же ты красавица, Лизонька. Право слово! – сказал господин Самолётов и присел на корточки, чтобы быть с девочкой на одном уровне.

Анхен по-другому представляла допрос свидетеля, но, видимо, делопроизводитель знает, что делает. Она успокаивающе посмотрела на Мари. Мол, всё в порядке. Не волнуйся, мы – профессионалы.

– С кем ты приехала в гимназию, дитя? Кто тебя привёз? – спросил Иван Филаретович.

Делопроизводитель предъявил ей свою самую мягкую располагающую улыбку. Госпожа Ростоцкая же вытащила блокнот и начала по памяти рисовать портрет большеглазого мужика, смутившего покой Ефросиньи Ивановны – щупленький, с окладистой бородой.

– Управляющий меня привёз в столицу, – ответила Лизонька и улыбнулась в ответ.

– Как звать величать вашего управляющего? – всё также с улыбкой, даже со смешком спросил господин Самолётов.

Вроде игра такая.

– Господин Усатов его звать величать, – игриво ответила девочка. – Ему по хозяйству прикупить что-то нужно было в столице. Вот он меня и привёз, а не батюшка как обычно.

– Скажите, пожалуйста, Лизонька, а господин Усатов на портрет, что я нарисовала, похож? – спросила Анхен, протягивая девочке блокнот.

– Он! Это он! Как первоклассно Вы его нарисовали! – воскликнула юная гимназистка, хлопая в ладоши. – Вот бы мне так научиться.

– Научишься, – заверила её художница.

Господин Самолётов уставился на портрет, потом на коллегу.

– Как?! Откуда?! – только и смог он вымолвить.

– А… пустяки. Озарение пришло, – отмахнулась госпожа Ростоцкая. – Значит, ты, Лизонька, рисовать научиться желаешь?

– Желаю! Да, да, да! – заверещала девочка.

– А где сейчас господин Усатов? В Петербурге? – прервал их беседу Иван Филаретович.

– Нет, он уехал обратно в имение, – сказала Лизонька, обернувшись к делопроизводителю.

– Как имение ваше называется, подскажешь? – спросил господин Самолётов и засмеялся.

– Никитское Саратовской губернии! – ответила девочка и тоже громко засмеялась.

Анхен смотрела на них, не понимая, что происходит.

– Да всё просто, Анна Николаевна. К каждому человеку свой ключик имеется. Passe. Хороший сыщик должен сей ключик отыскать и говорить на языке того, с кем имеет дело. Иначе закроется свидетель на замок, и всё – пиши пропало, – объяснил ей своё поведение Иван Филаретович позже, когда они садились в полицейский экипаж, галантно подавая ей руку.

– Делать нечего, господа. Нужно ехать в Саратов. Нужно, да-с, – сказал им господин Громыкин после долгих раздумий. – Это наш Господин Убийца. Право слово. Сердцем чую, нужно ехать.

Доклад подчинённых привёл его в волнительное состояние. Дознаватель стоял, без конца оглаживая рыжую бороду. Неужели он изловит, наконец, этого неуловимого душегуба? Неужели господин Орловский не будет на него орать, брызгая слюной в лицо? Неужели он, старый сыскарь, не будет больше стоять в его кабинете на красном индийском ковре, унизительно втягивая голову в плечи, опасаясь буйного нрава начальника сыскной полиции? Неужели?

– Ура! – совсем по-детски захлопала в ладоши художница, прямо как Лизонька Ануфриева.

– Напрасно Вы, госпожа Ростоцкая, так радуетесь. Напрасно, – сказал ей дознаватель. – Мы едем в Саратов вдвоём с господином Самолётовым. Вдвоём. Да-с.

Анхен посмотрела на мужчин и приняла серьёзный вид, поджав губы. Вы ещё об этом пожалеете!

– Ну, что Вы, Фёдор Осипович, такое говорите? А ежели сразу изловить негодяя не получится? Ежели нужно будет ещё портреты рисовать, а? Illustrations? – вступился за неё господин Самолётов. – Да и потом, как мы уже заметили, Анна Николаевна умело пользуется женской… интуицией, коей у нас с Вами не достаёт.

Господин Громыкин задумался, махнул рукой и прошёл за свой стол. Анхен опять захлопала в ладоши. Как маленькая, честное слово.

Домой она вернулась победительницей. Госпожа Ростоцкая едет в служебное путешествие. Вот так-то! Джоконда, ожидавшая её у двери прихожей, слегка ошалела от настроения хозяйки – прижала длинные чёрные уши к туловищу. Что происходит?

– Мари! В Саратов еду я. В Саратов! В Саратов! В Саратов еду я, – пропела Анхен, закружив сестру в дурашливом танце.

– Отпусти, оглашенная! Какой такой Саратов?! Зачем?! А как же Ольга? – возмутилась Мари, пытаясь высвободиться, но у неё ничего не получалось. – Ты же обещала ей помочь.

– Именно из-за Ольги туда и еду я! Нового подозреваемого нашли мы этим днём с Иваном Филаретовичем. И наш Господин Убийца живёт, скорее всего, в Саратове. Поэтому… В Саратов! В Саратов! В Саратов еду я! – опять закончила песней художница.

Мари, наконец, удалось остановить этот бешеный танец и успокоить сестру.

– Переодевайся и садись к столу, путешественница Жюля Верна. Акулина пирожков сегодня напекла, – сказала она и пошла распорядиться накрывать на стол.

Самовар в гостиной уже дымился. От заварочного чайника шёл поистине волшебный аромат. Осталось принести пирожки, томящиеся у тёплой плиты печки на кухне, мёд и варенье.

– Я готова съесть целого слона из зоосада Софьи Гебгардт! – заявила Анхен, разглядев приготовленный ужин.

– Вот ещё. Животных на тебя переводить, – фыркнула Мари. – Пирожки ни чем не хуже слона. Может, даже и лучше.

– Ты права. Ты абсолютна права! Вкуснота необыкновенная, – сказала Анхен, прожевав первый кусочек.

– А всё ругаете Акулину. Всё корите за хлеб и соль, – проворчала служанка, принося к столу мёд. – А я ведь вас ещё с пелёнок … совсем крохи были тогда.

– Никто тебя, Акулинушка, не ругает, только хвалим и ценим. А если кто обижать тебя вздумает, только скажи, я тогда им – ух! – сказала старшая из близнецов.

Она встала, схватила старую служанку и стала кружить её по комнате.

– Отпусти, блаженная! – взмолилась Акулина и, когда хватка госпожи Ростоцкой ослабла, вырвалась и ушла к себе от греха подальше.

Мари смотрела на сестру и укоризненно качала головой. Не барышня, а ураган.

– А теперь послушай меня. Маменька письмо прислала.

– Что пишет? – снова оживилась Анхен.

– Про дела монастыря. Про Урал и дивную природу его. Про школу для крестьянских детей и больницу для бедных, – рассказывала Мари, подливая сестре чай. – Забот полон рот.

– Как время летит быстро! Точно птица. Казалось бы, ещё вчера с тобою мы стояли на перроне и провожали маменьку, вытирая безутешные слёзы с лица. А уже четыре года прошло. Четыре! Года! Уму непостижимо, – сказала Анхен, возмутившись.

– Да. Я тогда, право слово, не понимала, зачем она уезжает, зачем бросает нас.

– Ну, Мари, разве забыла ты всего? Более она была не в силах вынесть сей позор. И смыть позорное пятно, считала достойным только молитвами об усопшем императоре. Тем более прабабушка Калиса настойчиво её звала к себе, предчувствуя смерть близкую свою. Дела хотела передать ей.

Барышни замолчали, вспоминая уральский женский монастырь, в котором они появились на свет, и неоднократно ездили туда на летние каникулы. Вспомнили матушку Калису, настоятельницу монастыря, бабушку маменьки по отцовской линии. Вспомнили высокие монастырские стены, красивейшее озеро, окружавшее монастырь со всех сторон, и узкий перешеек – мостик к берегу. Чудесное было время. Беззаботное, солнечное, радостное.

А то, что случилось потом, превратило их жизнь в кошмар. И всё из-за папеньки, между прочим!

– Вернёмся к Ольге. Если у вас есть новый подозреваемый, почему господин Громыкин не отпустит её с Богом? – сменила щекотливую тему Мари.

Она не думала, что папенька виноват. Его оговорили. Как может быть иначе? Но спорить с сестрой не считала нужным.

– Потому что пока посидит в каземате. Я так сказал! – передразнила Анхен голос начальника.

– Но это же несправедливо! Держать даму в кутузке, – возмутилась Мари.

– Пока я сделать не могу ничего. Пока! Но стараюсь. Понимаешь? Ладно. Пойду я собирать саквояж в дорогу. Завтра рано вставать.

* * *

Анхен поёжилась и плотнее запахнула шерстяную курточку. На перроне было людно, несмотря на ранний час, сыро и ветрено. Носильщики шныряли туда-сюда как заведённые механические игрушки. У платформы стоял паровоз, в нетерпении выпуская из себя клубы белого пара.

– Прошу тебя! Не лезь ни в какие сомнительные авантюры. Иван Филаретович, дайте слово, что будете за ней приглядывать! – потребовала осмелевшая Мари.

– Мария Николаевна, слово дворянина, – сказал господин Самолётов, прикрыл библейские глаза длинными ресницами и склонил голову. – Будет трудно, но я постараюсь.

– Ах, вы! Сговорились, да? – запротестовала Анхен. – Не нужен мне пригляд никакой!

Поодаль стоял господин Громыкин и немного стеснялся. Грузная его супруга с пробивающейся щёточкой усиков по-матерински одёргивала его клетчатый костюм и густым басом наставляла его как школяра. Его слабые попытки отбиться заканчивались неудачей. Средняя из дочерей господина Громыкина, и видимо, незамужняя, с интересом посматривала в сторону красавца-делопроизводителя. За что получила от недремлющей матери тяжёлый подзатыльник. Барышня вспыхнула и убежала. Звон вокзального колокола прозвучал как нельзя кстати. Господин Громыкин облобызал супругу и быстро вошёл в разноцветный вагон.

Анхен поцеловала сестру на прощание и в сопровождении господина Самолётова тоже вошла в сине-жёлтый вагон. Пассажиров, желающих путешествовать до Саратова первым классом, обычно оказывалось не так много, поэтому вагоны Рязано-Уральской железной дороги чаще всего выпускали совмещённые – синий цвет для господ с дорогими билетами – первоклассников, жёлтый цвет – для пассажиров второго класса. Зелёные и серые вагоны предназначались для пассажиров попроще – соответственно, третьего и четвёртого классов, и следовали отдельно. Далее прицепляли багажные отделения.

– Саквояж я пристроил под Вашей полкой, Анна Николаевна.

– Благодарю, – ответила она, усаживаясь у окна.

Изумительно! Анхен притронулась к деревянной раме, и, не смотря на утреннюю прохладу, ей стало так приятно и тепло.

Последний раз она садилась в поезд в детстве. Батюшка тогда служил при дворе и сопровождал царскую семью на отдых. Это было незабываемое путешествие на море. Закончилось оно весьма печально – государя чуть не убили в дороге, но само это приключение – солёные брызги, яркое южное солнце, невиданные ею остролистые кипарисы и атмосфера вечного праздника ассоциировались у Анхен именно с поездом – этаким проводником из хмурого Петербурга в солнечную волшебную долину.

Госпожа Ростоцкая оглядела купе – что на этот раз приготовило ей путешествие? Однако их поездка прошла спокойно, без особых происшествий, но и скучать не пришлось. Мари снабдила её весёлыми книгами, отрывки из которых Анхен зачитывала делопроизводителю. Господин Самолётов развлекал компанию непринуждёнными разговорами, а господин Громыкин баловал их реальными рассказами из жизни сыщика.

– Вот эта махина! – не удержалась Анхен, едва спустившись со ступеньки вагона на платформу Саратовского железнодорожного вокзала.

– Право слово, неожиданный для провинции размах архитектуры, – поддержал её восторг господин Самолётов, осматривая величественное сооружение с башенками. – De gros et de colossal.

– Господа, рад приветствовать в нашем городе лучших сыщиков из столицы, – к ним навстречу устремился бравый мужчина в форме, при медалях, с чёрной повязкой на левом глазу и лихо козырнул. – Уездный исправник Веретенников!

– Чиновник для исполнения поручений сыскной полиции Громыкин Фёдор Осипович. А это служащие сыскного отделения господин Самолётов и госпожа Ростоцкая, – представил уездному исправнику столичных сыщиков рыжебородый дознаватель. – Да-с.

Господин Веретенников рьяно пожал руку делопроизводителю – Иван Филаретович поморщился, и, когда никто на него не смотрел, размял сдавленные пальцы. Художнице исправник поцеловал руку – старался деликатно, но получилось весьма неуклюже.

– Я вам, господа, здесь всё покажу, расскажу. Такие гости! – восторгался исправник как ребёнок базарному леденцу на палочке. – В лучшую гостиницу определю, вы не сомневайтесь.

– Господин Веретенников, не стоит так беспокоиться. Нам бы отдохнуть часок, отобедать, да в Никитское ехать надобно. В Никитское, да-с, – сказал господин Громыкин, придержав исправника за локоть, тот никак не мог устоять на месте.

– Отобедать?! Извольте. В лучший трактир поедем. Не сомневайтесь, в лучший!

Отставной военный, получив новую вводную, быстро сориентировался. Распорядился – багаж начальства отвезти в отделение, к трактирщику – посыльного. Пусть шельмец всё свежайшее приготовит! А не то… Ух!

– Извольте, господа, в экипаж, – пригласил господин Веретенников и усадил их в повозку с открытым верхом. – А не то могу и закрыть, ежели холодно. Закрыть?

– Ни в коем случае! – запротестовала госпожа Ростоцкая. – Как же на город смотреть-то?

Саратов мало чем отличался от обычного губернского города, но так как Анхен не часто бывала в провинции, то виды её очень заинтересовали. Она даже блокнот достала, чтоб сразу наброски делать. А посмотреть было на что. Прямые и широкие улицы указывали на грамотное архитектурное городское планирование.

– После пожара 1811 года наш Саратов, почитай, заново отстроили, – рассказывал по дороге господин Веретенников.

– Я слышал, что Саратов называют вторым Петербургом, – добавил господин Самолётов.

– Ну, до Петербурха нам далеко. Благоустройство, понимаете, не то. Но застройка у нас по строгому разрешению. Следим, так сказать, чтобы стройность улиц не нарушалась, – гордо заявил господин исправник и поправил повязку на глазу – съехала в сторону.

Дворянское гнездо

После плотного обеда, едва отбившись от вечерних развлечений, предлагаемых неутомимым главой губернской полиции, команда господина Громыкина отправилась, наконец, в путь. До Никитского было рукой подать, но по ухабистой дороге вышло все три часа. Экипаж, предоставленный гостеприимным господином Веретенниковым, остановился у двухэтажного дома красного кирпича. Анхен вышла из кареты и тотчас схватилась за блокнот – она должна запечатлеть такую красоту. Да нет, она просто обязана это сделать!

Парк с пожелтевшими от времени скульптурами, большая конюшня, мощёные дорожки между строениями – всё говорило о том, что имение процветало. Особняк в английском стиле венчали две башенки, похожие на шахматные фигуры. Балкон над крыльцом поддерживали строгие античные колонны. Окна были декорированы средневековым орнаментом.

– Рад, господа, гостям. Всегда рад, – сказал хозяин имения – тучный мужчина в длинном красном халате поверх домашнего костюма, и пригласил их к накрытому столу. – Перекусите с дороги, чем Бог послал, а я пока распоряжусь насчёт ужина.

Госпожа Ростоцкая и господин Самолётов послушно сели за стол в комнате с мебелью красного дерева, белой лепниной под потолком и голубыми английскими обоями в китайском стиле. Господин Громыкин не торопился этого делать.

– Господин Ануфриев, мы ведь не просто погостить к Вам заехали, – прервал дознаватель попытку оставить их наедине с горкой блинов, вареньем, фруктовой вазой и графинчиком вишнёвой наливки.

Помещик остановился, вернулся к гостям, кивнул лакею – наливай, чего стоишь?

– Да я понимаю, что непраздное любопытство привело вас в мой дом из самого Петербурга. Чем могу служить? – спросил батюшка Лизоньки и даже немного втянул живот, передавая дознавателю миниатюрную рюмку наливки рубинового цвета.

– Интересуемся персоной управляющего Вашим имением. Что он за человек? – спросил господин Громыкин, махнул вишнёвой наливки и крякнул от наслаждения.

Таких наливок в столичных трактирах вовек не сыщешь.

– Вы про Усатова? Слова дурного про Никифора сказать не могу, – сказал толстяк и развёл руки в стороны. – Ни единого.

– Прямо уж не единого? Неужели настолько хорош сей работник? – поинтересовался господин Самолётов.

Прислуга забренчала канделябрами, готовила свечи. За окном начинало темнеть. Господин Ануфриев задумался, кивнул лакею сызнова – наливай. Поднёс рюмку к широким, раздувающимся ноздрям, вдохнул вишнёвый аромат и выпил залпом, высоко приподняв брови.

– Любому помещику такого управляющего пожелать могу я с чистой совестью. Сами посудите – не вор, не лентяй, грамоте обучен, дело своё отлично знает. Из крестьян, но уже, почитай, пятнадцать годов как у меня служит – ни единого замечания. Ни единого, господа!

– Прямо не мужик, а Серафим святой. Крылья, поди, пробиваются из-под рубахи, – заметила вполголоса Анхен, угощаясь блином с вареньем, но все услышали её слова.

– Святой, не святой, но дурного про Усатова не скажу. Да и люди соврать не дадут, – заключил хозяин дома, указывая на прислугу. – А за какой нуждой он вам понадобился? Никак не могу поверить, что Никифор в Петербурге набедокурить сподобился.

– В точности ответить не могу, господин Ануфриев, на Ваш вопрос. Никак не могу. Проверяем вот, – сказал господин Громыкин.

– А Никифор Усатов в сей момент где находится? – спросил господин Самолётов.

– В поле. Как и подобает управляющему. Урожай собирать надобно.

Зерна и корнеплодов в имении Троицкое народилось в этом году богато. Сколько было можно, сыщики – в сопровождении дворового мальчика, проехали до господских полей на повозке, дальше им пришлось идти по разрытой земле пешком. Господин Самолётов поддерживал Анхен под руку, в чём она нисколько не нуждалась, но ни отталкивать же услужливого делопроизводителя.

Крестьянские спины маячили в надвигающихся сумерках тут и там. Мужики, бабы, ребятишки выдёргивали из земли-матушки свёклу и морковь и складывали в мешки, подготовленные для них управляющим. Усатов – госпожа Ростоцкая его сразу узнала, в широких штанах, в коричневой кофте, в фуражке, надвинутой по самые брови, ходил меж рядов, хозяйским взглядом окидывая поля – може, где чего пропустили, не порядок надобно сразу подмечать.

– Дядька Никифор, до тебя господа из Петербурха приехали! – заорал дворовый мальчишка, едва завидя управляющего.

После такого заявление крестьяне прекратили работать и уставились на непрошеных гостей. Управляющий оглянулся, однако навстречу не вышел – ждал, когда сыщики подойдут к нему сами.

– Никифор Усатов? – спросил господин Громыкин, тяжело дыша.

Прогулка по полям немного утомила грузного дознавателя.

– Он самый. Чем могу служить? – спросил в ответ управляющий и снял фуражку.

Анхен загляделась на него. Не смотря на худосочную фигуру и небольшой рост, Никифора легко можно было назвать красавцем. Всё дело в глазах. Огромные, как у новорождённого жеребёнка, карие глаза управляющего выражали вселенскую грусть. Теперь она понимала нахлынувшие чувства уборщицы из гимназии. Эту грусть любой бабе хотелось разгадать и вылечить страдающую душу. Каждая была уверена, что она сможет, ей это под силу.

– Как давно Вы были в Санкт-Петербурге? – спросил господин Громыкин.

– Так вот же, недавно ездил. По делам. На прошлой неделе, стало быть, бывал. А чего такое?

– И в гимназию женскую заезжали?

– Заезжал. Лизоньку привёз на учёбу. А чего такое?

– И директора гимназии господина Колбинского спрашивали?

– Ну, спрашивал.

– Зачем он Вам понадобился? Зачем? – как обычно повторил вопрос дознаватель.

– Так мы… это… давние знакомцы мы. Поговорить хотел, стало быть, с ним.

– Поговорили?

– Нет. Не получилось. Не успел я.

Господин Громыкин взял паузу, внимательно изучая управляющего. Глаза-пуговки смотрели на допрашиваемого безотрывно. Усатов стоял, переминаясь с ноги на ногу, теребил ни в чём неповинную фуражку. Потом не выдержал, развернулся, молча зыркнул на обступивших его со всех сторон крестьян. Те, как будто очнувшись, разбрелись по делам.

– А вот интересно мне стало, где Вы познакомились с директором гимназии? Где? – спросил господин Громыкин и прищурился.

– Дак… это давно было. На службе, стало быть, – сказал Усатов и неопределённо махнул рукой.

– Вы давайте здесь заканчивайте. Собирайтесь. С нами поедете, – приказал дознаватель. – С нами. Да-с.

– А чего такое?! – запротестовал управляющий, но потом махнул рукой – смирился. – Эй, Федот, за меня остаёшься. Присмотри тут за всем.

Господин Усатов жил в усадьбе, но не у господ, а на окраине, в отдельном доме. Когда сыщики и подозреваемый вернулись с полей, уже стемнело, пришлось зажигать свечи. Дворовая челядь откуда-то узнала – управляющего арестовали! – толпилась у дверей. Самые смелые заглядывали в окошки.

В комнатах Никифора всё по-простому устроено было, по-крестьянски – лавки, стол, печь, если б не одна деталь. На полке, за занавеской стояла увесистая банка-бутыль.

– Ох, ты ж, мать честная! – не сдержался господин Громыкин. – Откуда же у тебя сие непотребство?

– Не трожь, барин! Моё это! – заорал вдруг сдержанный управляющий.

– Тихо! Успокойся, дорогой, – как с ребёнком заговорил с ним господин Самолётов, но рукой попридержал. – Анна Николаевна, Вы отвернитесь. Право слово, Вам на такое лучше не смотреть.

– Вот ещё! – фыркнула Анхен и демонстративно уставилась на начальника.

Дознаватель с трудом снял с полки банку. В мутной жидкости плавало нечто – уродец не уродец, человек не человек – одним словом нечто со скрюченными ручками и ножками, раздутой головой и огромными, умоляющими спасти его глазами. Госпожа Ростоцкая побледнела и выбежала на улицу, в темноту, на свежий воздух, к крестьянам, куда угодно, лишь бы подальше от этих глаз. Постояла, посмотрела в ночь, в тёмно-синее, конопатое от звёзд небо и обратно пошла.

– Ага. Значит, есть у нас синяя плотная нитка. Есть! Поглядите-ка, Анна Николаевна. Как думаете, подойдёт сия одежда под наше описание? – спросил её дознаватель, едва она переступила порог избы, склонив при входе голову.

Спасибо, что не ёрничает. А то мог бы завести старую песнь, что неженское это дело преступников ловить. Господин Громыкин копался в шкафу, откуда выудил тёмно-синий пиджак и протянул сию одежду ей на опознание.

– Очень подойдёт, Фёдор Осипович. Здесь и зацепка имеется на рукаве, – подтвердила Анхен его догадку.

– Ух ты! Здесь и табачок имеется, – сказал дознаватель, вытаскивая из кармана штанов табачные крошки россыпью.

– Фёдор Осипович, обязательно всё соберите, – попросил его делопроизводитель.

– А это кто же такая будет? – продолжал обыск господин Громыкин.

– Не ваше дело, – огрызнулся управляющий.

Господин Самолётов всё также держал его за руки. Красивые глаза новорождённого жеребёнка вспыхнули от негодования. Рыжебородый дознаватель потянулся к бревенчатой стене, к портрету, висящему на ржавом гвозде. Молодая крестьянка в цветастом платке смотрела на него весело, задорно, улыбаясь.

– Ладно. Чего уж тут прятаться. Жена это моя. Бывшая. Пелагеюшка, стало быть, – сказал Никифор, дёрнулся из рук полицейского, но не убежал, а опустился на лавку.

– Усатов, признайтесь, легче будет. Вы убили директора гимназии? Легче будет, – почти ласково, по-отечески просил-убеждал дознаватель, округляя глаза-пуговки.

– Не убивал я, – настаивал подозреваемый, отводя взгляд в сторону.

Ох, что-то тут не чисто. Анхен не могла просто так всё это оставить. Она взяла со стола кружку, плеснула в неё воды, подошла к управляющему и протянула ему питьё.

– Вы успокойтесь.

Крестьянская изба затянулась вмиг лёгким туманом, а потом и вовсе исчезла. Вместо неё Анхен "увидела" железнодорожный вокзал и пригладила… усы и бороду.

Усатов вышел из поезда на перрон, помогая спуститься Лизоньке, и осмотрелся. Петербург встретил их промозглым ветром, паровозными гудками и шумом столичной публики.

– Дядя, давай чемоданы подсоблю донести! – заорал прямо ему в ухо чумазый мальчишка.

– Не трожь, шельма! Сам донесу, – оттолкнул его Никифор.

Знаем мы, как вы чемоданы доносите – не найдёшь потом в большом городе ни мальчишку, ни чемодана. Выйдя на площадь, он долго торговался с вокзальным извозчиком и срезал его цену почти вдвое – то-то же! Сам пристроил в пролётку багаж, не доверяя ловкачу-вознице, усадил девочку, сам уселся, и экипаж тронулся в путь.

– Никифор, смотри, сколько карет на дороге! Никифор, смотри, белый пудель! Никифор, кондитерская! Может, остановимся? Ну, пожалуйста! – восторженная болтовня Лизоньки не прекращалась всю дорогу от вокзала до гимназии.

– Сидите, спокойно, барышня. А то, не ровен час, из пролётки вывалитесь, – усмирял её управляющий.

Лизоньку он обожал. Своих детей Бог не дал, зато подарил этого ангелочка – с рождения её пестовал лучше любой няньки.

В гимназии он доселе не бывал. Заведение Никифору понравилось – чинно, благородно, порядок и в классах, и в комнатах гимназисток, и на кухне, и во дворе, и в конюшне. Его, знамо дело, не хотели пускать в помещения, но Усатов так просто не сдавался – всё сам должон проверить да барину доложить, так, мол, и так. Никифор наставил Лизоньку на хорошую учебу и примерное поведение, облобызал и почти уже собрался уезжать, как вдруг раздались крики. Что-то знакомое. До боли знакомый голос. Вот именно так – до БОЛИ. Из глубины времён всплыло вдруг лицо Колбинского – молодого, но уже начинающего лысеть. Никифор оглянулся и судорожно сглотнул. Точно. Он! Он, шельма, ей Богу! Не мерещится.

– Убирайся из моего дома! Чтобы ноги твоей… Чтобы духа твоего… Тварь! Змея подколодная! – кричал Колбинский, ритмично работая тростью в подтверждении своих слов.

– Одумайся. Люди слышат, – увещевала его молодая женщина.

Она не лгала – рядом с Никифором застыл дворник с метлой в руках, кухарка выливала помои, да так и остановилась, уперев руку в бок – загляделась, не часто такое случается.

– Пусть слышат, – спокойнее сказал господин Колбинский, сел в бричку и хлестнул ни в чём неповинную лошадь.

Скандалист укатил восвояси. Молодая женщина постояла немного, посмотрела ему вслед и вернулась в здание гимназии. Усатов хотел было бежать за бричкой, но спохватился. Куда он? Зачем? Вернулся в гимназию. Потоптался в коридоре. Ага. Знает он, где сведения-то раздобыть, чай, не лаптем деланный.

– А что, любезная, дирехтор ещё вернётся в гимназию али как? – спросил он похожую на прислугу бабу в платке.

– А мне почём знать? – огрызнулась баба, не оборачиваясь.

– Я, вишь, яму передать кой чего должон, – сказал Никифор, улыбаясь.

– Так нет ведь яво, – сказала она, но уже не грубо, а растеряно.

Усатов знал, что нравился женщинам. Стоило ему только улыбнуться, сделать томный взгляд, и всё – любая падала к его ногам. Вот и эта туда же. Уборщица выпрямила сутулую спину, смахнула с головы платок, сняла фартук и сложила всё на подоконнике.

– Я когда-то знавал Ивана Дмитриевича. Встретиться хочу, подарок привёз яму. Адрес-то яво можно узнать али как?

– Так это… Я могу передать… подарок-то, – предложила она.

– Мне лично надобно передать. Подарок больно ценный, – сказал Усатов.

– А ты не боись, я не скраду… гостинец твой, – тряхнула головой баба и улыбнулась.

В общем, как найти директорскую дачу, ему стало известно скоро – ветер медленнее облетает поле. Стоило Никифору слегка поправить выбившуюся прядь, ненароком прикоснувшись к её щеке, как она готова была не то что про дачу, про все сокровища мира ему рассказать.

Дом господина Колбинского был хорош. Никифор спрятался неподалёку и разглядывал и его, и его обитателей. Заросший зеленью, с мансардой, балконом, резными карнизами, причелинами, вычурными наличниками и высокими окнами, ладный дом этот населён был только гениальным химиком и служанкой в белом переднике, периодически выходящей на резное крыльцо.

Усатов не зря выжидал. Как начало темнеть, за кухаркой зашёл соседский конюх, и они удалились, распуская вокруг себя любовные токи. Сердце бешено заколотилось. Пора! Никифор прокрался к дому. Прислушался – тишина. Прокрался в дом. В коридоре уронил на пол вазу. Как он и рассчитывал, на шум вышел хозяин. Никифор подошел к нему сзади и приставил к столь ненавистному затылку обрезок железного прута, подобранный по дороге.

– Стой, гнида, или застрелю, – пробасил он.

Колбинский застыл на месте. Усатова подмывало ударить его посильнее по макушке, и был таков. Но нет. Это было бы слишком просто. Слишком.

– Что вы делаете?! – запротестовал здоровяк Колбинский.

Никифор ударил его под колено и толкнул на пол, на приготовленную для этого ковровую дорожку – богато жил паршивец, ковры у него лежали во всех комнатах, даже в коридоре расстелил. Спеленал в ковёр, как младенца – по рукам и ногам. Иначе ему, щуплому да приземистому, не справиться было с верзилой.

– Не узнаёшь? – спросил Усатов, нависнув над ним, как коршун, рассматривающий добычу.

– Нет, – ответил пучеглазый здоровяк, прищурившись. – Не припоминаю.

– Да где уж нам всех упомнить, – передразнив директора гимназии, сказал Никифор и пнул его туда, где должен быть живот.

– Поизмывался над нами. Теперь и твоя очередь пришла, – сказал Усатов.

Он влил в рот пытающему сопротивляться хозяину дома немного жидкости из припасённого ещё днём для этого случая пузырька – потраву для полевых грызунов. Дождался, когда тот перестал дышать, распеленал его, вернул ковровую дорожку на место и вышел на улицу.

Щёки его пылали огнём. Дело сделано. Стоял, курил, запрокидывая голову назад, а над ним нависло то же небо, что и двадцать лет назад – тёмное, холодное. Никифор надеялся, что ему полегчает, но легче не становилось. Просто вместо раздирающей тихой боли в груди поселилась пустота.

Анхен убрала руку и "вернулась" в избу управляющего имением. Он схватил кружку, выпил воды, крякнул, вытирая губы кулаком.

– Благодарствую.

– Никифор, а убили Вы за что сего директора? Выследили, в кустах сидели, дожидаясь. Обрезок прута приставили к затылку. В ковёр спеленали. Отомстили ему Вы за что?

Господин Громыкин округлил глаза-пуговки и даже разинул рот от такого заявления подопечной. Ну, егоза! Ну, чего выдумала! Господин Самолётов тоже опешил. Вот она какая… эта женская интуиция. Усатов же поперхнулся и долго не мог прийти в себя. Наконец, прокашлялся. Сидел, красный от натуги, смотрел, сведя брови к переносице, на странно выражающуюся барышню.

– А вот за что! – крикнул он, вставая.

Никифор скинул с себя коричневую кофту и дёрнул холщовую рубаху. Она с треском порвалась, обнажив хилую, безволосую грудь. Господин Самолётов кинулся на защиту госпожи Ростоцкой, но Анхен его остановила, указывая на странные шрамы подозреваемого.

– Откуда сие у Вас? – спросила она.

– От покойничка Вашего – вот откуда, – огрызнулся Усатов.

Дознаватель и сыщик уставились на управляющего имением. Дюжина округлых давно заживших шрамов покрывала грудь Никифора.

– Да ладно, чего там прятаться. Я – душегубец. Вяжите мне руки. Надевайте кандалы. Я Колбинского на тот свет отправил, каюсь. Всё равно мне жизни нету никакой, вяжите, господа хорошие.

– Ты, мил человек, погодь руки нам подставлять. Ты расскажи, как дело было. И вот, Анна Николаевна вопрос тебе задала, отвечай. За что ты его родимого ядом потравил? За что? – спросил господин Громыкин ласково, как будто допрашивал нашкодившего школяра о разбитом в гимназии окне.

Дознаватель улыбался, и глаза его лучились добрым светом. Наконец-то! Изловили убийцу. Господин Орловский впервые за всё это время не будет на него орать благим матом да расправой угрожать.

– А я ни о чём не жалею, барин. Была бы у меня ещё одна возможность, ещё бы убил, – сказал Усатов, усаживаясь обратно на лавку. – Хотите знать, за что взял грех на душу? Ну, слухайте тогда.

Подопытные кролики

Никифор хоть и вырос в деревне, любознательным уродился дюже, до всего ему было дело. А как кузнечики прыгают? А отчего деревья качаются? А откуда ветер прилетает? У ветра дом есть что ли? А как пчёлы мёд делают? Вопросы из маленького Никифора сыпались как яблоки с осенней яблони. Никто на них, конечно, не отвечал – отмахивались, как от назойливой мухи. Некогда баловством заниматься, работать надобно. Чай не баре.

– Глазастай, иди лучше отцу помоги, – говорила ему матушка. – В поле работы много.

Когда же возраст вышел, и забрили его в армию, Никифор это воспринимал, как удивительное приключение в жизни. Можно мир посмотреть, да себя показать. Ведь столько в нём интересного и удивительного, аж страшно становится! В первый год призыва их муштровали как борзых собак перед охотой, гоняли с ружьём туда-сюда, учили ходить строем – главное повиновение.

– Солдат должон бояться палки командира больше, чем пули врага, – говаривал их унтер-офицер.

Войны не случилось, поэтому во второй год призыва отправили их аж в сам Санкт-Петербург! – караульную службу нести да казематы в Петропавловской крепости строить. Вот там Никифор радовался как ребёнок – столица же не деревня какая, а целый мир. Каких только диковинок не встречал рядовой Усатов! И екипажи из чистого золота по каменным дорогам разъезжали. И дома высокие да расписные со всех сторон на него смотрели. И соборы стояли не чета деревенским церквам – залюбуешься. А когда унтер-офицер приказал выйти из строя тому, кто хочет послужить на благо России-матушки, рядовой Усатов оказался в первых рядах.

– А чего не послужить, коли Родине требуется? – спрашивал Никифор у сослуживцев, набивая трубку дешёвым табачком.

– Да боязно как-то. Чего удумали, неясно же? Темнят начальнички.

– Жалованье положат, да отпуск полагается, да срок службы скостят двое. Чем плохо-то? Эх вы, трусло, портки не намочили? А ещё казаки, а ещё за царя да за отечество…, – стыдил их Усатов.

Кабы тогда он знал, на что подписывался, вовек бы нога его в солдатском сапоге не поднялась этот роковой шаг сделать.

На следующий день согнали добровольцев-солдат срочной службы – человек двадцать, не боле, в дом в три этажа на окраине Санкт-Петербурга, да по палатам-камерам расселили по двое. Никифору славный сосед попался – почти земляк, деревенский парень из-под Саратова. Вместе в столовую ходили, вместе в опытах участвовали. Только потом, после службы видеть друг друга им не хотелось вовсе.

В комнате с чудно́й винтовой лестницей посередине, со склянками, расставленными по дубовым столам вдоль штукатуреных стен, заседал господин Колбинский. Склонив по обыкновению кудрявую голову над тонкой стеклянной банкой – учёные мужи называли её мензуркой, он подолгу изучал разноцветное содержимое оной.

– Гений! Современный Ломоносов, – шептались за его спиной подручные.

– Говорят, что Ванька Колбинский-то изобрёл такой препарат, который заставляет человека не чувствовать боль. Ага. К примеру, ежели солдата ранили на поле боя, дохтор ему лекарство сие даст, руку откромсает, служивый ничегошеньки и не почует. Воно какие дела, – судачила прислуга.

– Химик от Бога, из этих… из новомодных… ну, Вы понимаете, – характеризовали его военные, дежурившие в лаборатории и за её стенами.

Именно так именовалось заведение, в котором теперь служил рядовой Усатов. Служба на армейскую не была похожа вовсе, но приказы отдавались строго, и хошь не хошь, а исполнять надобно.

– Выпейте, ребятки, из этого стакана, – говорил господин Колбинский, протягивая солдатам мутноватую жидкость с запашком – будто от портянки после пятидневного похода.

– Пейте! Вам говорят, – подгонял их унтер-офицер.

– Дурно пахнет, понимаю. Но жидкость сия поможет вам силу особую приобресть. По трое суток спать не будете хотеть и врага бить сможете без устали день и ночь. Каково, а? – объяснял им учёный, откидывая назад кудри и улыбаясь.

Только улыбка его больше походила на ухмылку. Гениальный химик кривился левым уголком рта. Никифор пил, морщась. Нутро обжигало. Кожа пятнами покрылась, чесалась, как после постыдной болезни. Никакие харчи не радовали его боле. Прежде крепкий и румяный парень, теперь осунулся, похудел, глаз дёргаться начал, волосы на ногах и груди осыпались, как осенняя листва от порыва ветра.

А ещё господин Колбинский выпивать бывал мастак. Не часто, раз в неделю вызывал к себе солдатика, усаживал напротив, наливал – не жадничал, по полной чарке, до краёв – и поучать любил, играл роль, стало быть.

– Значит, уроки ты не выучил и задачи не решил, – говорил он чужим, пугающим Никифора голосом. – Отвечай!

– Я уроки не выучил, – отвечал рядовой Усатов. – Я устал.

Некурящий обычно господин Колбинский раскуривал тогда сигару, набирал полный рот дыма, "прополаскивал" его, смакуя, и, не спеша, выпускал дым через нос прямо Никифору в лицо.

– Я заставлю тебя учиться! Слышишь? Заставлю! – орал пьяный учёный муж.

Хватал солдата и прижигал его сигарой. Потом успокаивался и засыпал, сложив голову на дубовом столе.

– Потом сам мне спасибо скажешь, – шептал он уже во сне, скривившись в полуулыбке-полуухмылке.

Рядовой Усатов жаловался на эти "посиделки", но начальство ничего не хотело слушать – учёный Колбинский работал над важным для армии проектом, для России-матушки работал. Замалчивали, пока однажды подопытный "кролик" из соседней палаты-камеры не отдал Богу душу. Ещё двоих солдатиков в тяжёлом состоянии отправили в лазарет. От мутной той жижи, что их заставляли принимать по два раза в день, от воскресных ли "застолий" с гениальным химиком – никому доподлинно известно не было. Только их роту распустили вскорости по домам. Выплатили жалованье. Даже не срезали срок, как было обещано, а просто отпустили и всё.

– Благодарим за службу! – было сказано.

Перед уходом рядовой Усатов слышал, что и господина Колбинского тоже того… "отпустили" – с волчьим билетом, на вольные хлеба, стало быть. Не оправдал надежд учёный муж, не выполнил поставленную перед ним задачу. Военное ведомство от него избавилось, а дело закрыли.

– Батюшки святы! – охнула мать, когда увидела осунувшееся лицо Никифора. – Это что же они с тобой, Глазастай мой, сделали?! Ироды окаянные!!! За два годка исхудал, краше в гроб кладут.

– Там долго рассказывать, матушка. В научных експериментах я участвовал, вот, – пытался оправдать армейское начальство рядовой Усатов.

– Креста на них нет! На себе експерименты проводили бы, да на детках своих.

Мать сжимала кулачок и грозилась неизвестно кому. Плакала, уткнувшись в хилую грудь сына. Ну, живой же вернулся, живой. Молилась, стоя перед иконой на коленях три ночи подряд. За год выходила его – отпоила молоком, откормила кашей постной, как младенца, как старика немощного. Телеса к нему не вернулись, но утроба болеть перестала, зуд и пятна красные прошли, как корова языком слизала.

Помещик, у коего они в крепостных в старые времена ходили, Никифора не сразу, но заприметил. Вернее ум его, мужицкую хватку да трудолюбие – пока дело не сделает, сам не уйдёт и людям спуску не даст. Парень хоть и щуплый, но ладный, какой-то весь правильный что ли.

– Ты, Никифор, грамоте разумеешь, к земле приучен. Пойдешь ко мне служить? Хозяйство у меня большое, жалованием я тебя не обижу, – предложил Усатову господин Ануфриев.

Устал помещик и от заморских супостатов – немцев да англичан, что по-русски с трудом изъяснялись, с крестьянами общий язык найти не могли, и от нашенских местных пройдох-приказчиков, за которыми следить надобно, а то всё норовили лишнюю копейку в свой карман положить.

– Подумал бы сперва, – советовала матушка. – Университетов, чай, не кончал. Одна школа церковно-приходская у тебя да армия – вот и все университеты. А тут ответственность какая на тебя ляжет. Сурьёзная работа-то. Сдюжишь ли, Глазастай?

Никифор согласился, не раздумывая долго. Такой шанс не кажный день выпадает. Такое дело доверили ему, простому мужику! Он старался, ночей не спал, беспокоился о зерновых, о скотине, книги умные про сельское хозяйство читал да в поле эти знания учёные применять старался. Оно и пошло, дело-то. Урожай нарождался не в пример соседским имениям. Барин господин Ануфриев дюже был доволен его работой – то шубу ему со своего плеча подарит, то книги новые из города выпишет.

А ещё через год девица ему встретилась хорошая – скромная, благочинная, лицом пригожа да телом пышна – кровь с молоком, стало быть. Недолго думая, свадебку сыграли – всё как у людей. Счастлив был Никифор в тот год, как никогда прежде. Кабы он знал, что счастье его лишь миг будет длиться, на руках бы носил свою Пелагеюшку, пылинки с неё сдувал бы.

– Скоро сынок у нас родится. Или доченька, – заявила она Никифору вскорости после свадьбы.

Усатов, подозревавший, что после експериментов Колбинского, детей у него не случится, от счастья чуть не захлебнулся. Метался по избе, не зная, что делать, чем накормить будущую мать, как обогреть.

– Глупый, не нужно мне ничего. Лишь бы ты был рядом. Да Бог не оставлял в своих заботах, – говорила Пелагея, улыбаясь ямочками на румяных щеках.

Рожала жена тяжко. В муках выдавила из неё бабка-повитуха нечто – ни в сказке сказать, ни пером описать – синюшнее, с огромными глазами и скрюченными конечностями. Бабка потеряла дар речи, глазёнки выпучила, рот приоткрыла и крестилась, не переставая. Так и ушла, не вымолвив не слова – она таких уродцев отродясь не видывала. Младенец квакнул пару раз да и затих – отмучился, стало быть.

Пелагеюшка, как в себя пришла, тоже сперва онемела от увиденного. Опосля смеяться стала, да так, что у Никифора мороз по коже пробежал. Долго хохотала, закидывая голову назад. Пугала односельчан, прослышавших уже про их беду. Усатов стал её трясти – остановилась, замолкла, сглотнула, встала и вещи пошла собирать.

– Куда ты? – опешил Никифор.

– В монастырь, – ответила она.

– А с ним что делать? – глупо спросил Усатов.

– Схорони, – буднично сказала Пелагея.

– Зачем в монастырь-то? – опомнился он.

– Грехи замаливать.

Собралась и ушла. Не смотрела на него. Не сказала ничего. Он не пытался её остановить, знал характер Пелагеюшкин – слова тут не помогут. Слышал потом от людей, что постриглась-таки жена его в монахини, замаливает грехи – свои и чужие.

Никифор будто замёрз. Будто на мороз лютый вышел, и, чтобы не околеть, весь сжался изнутри, скукожился. Нашлись "добрые" люди, что чарку с самогоном подносили – не пил. Всё равно это зелье не смогло бы его горе растопить. Нашлись и такие, что сватали его – не женился боле. Ещё одну душу загубить? Ещё одного уродца на свет Божий производить? Зачем?

Младенца-заморыша хоронить не стал. В банку положил и заспиртовал его, как учёные мужи делали. Порой доставал эту банку да смотрел на него. Он и сам не знал, зачем он это делает. Просто набивал трубку табаком, курил и смотрел, кого он породил. Иногда мерещилось ему, что не уродец это вовсе, а здоровый младенец, что вырос крепким парнем или девицей-красавицей, что внуки у него, у Никифора, бегают по избе или в салочки во дворе играют. Мерещилось.

А когда он господина Колбинского в столице повстречал, проследил да увидал, что гениальный химик живёт себе преспокойно – жена молодая, дом полная чаша, в гимназии преподаёт – всё в душе перевернулось, мороз лютый отпустил его нутро, ледяные оковы упали, и закипело вдруг.

– Как же так?! Я, значит, одинокими вечерами на уродца любуюсь, а эта падла на бричках разъезжает да на даче с жёнушкой чаи гоняет. Не бывает этому боле!

Эпилог

Под суконным пальто с меховым воротником Анхен дрожала всем телом – от шеи до коленей. Даже палантин не спасал её от жуткого холода, захватившего Санкт-Петербург этой зимой. Вытащив и без того закоченевшие пальцы из муфты, художница прикоснулась к ледяной ручке, чтобы открыть дверь управления полиции, и чуть не свалилась в обморок от шока.

– Ну, что же Вы, Анна Николаевна, так легкомысленно одеваетесь? – подоспел на помощь господин Самолётов и открыл для неё массивную дверь. – L'hiver est arrive.

– Покорнейше прошу извинить меня. На шубу из куницы или горностая жалования не хватает, – парировала она.

Анхен оглядела молодого человека. Он был во всеоружии – в бобровой шубе, хоть и весьма поношенной. Так начался её обычный, казалось бы, день службы. Барышня сняла пальто и долго отогревала озябшие руки у тёплой изразцовой печки. Она уже было хотела пройти за свой стол и начать работать, как в кабинет сыскарей заявился сам господин Орловский в сопровождении доктора Цинкевича.

– Константин Михайлович, милостивый государь… что же Вы… Ваше превосходительство, – незамедлительно подскочил к начальнику господин Громыкин.

Не смотря на тучность и возраст, Фёдор Осипович на сей раз двигался как гигантская пантера, как кошка из экзотических джунглей – мягко, вкрадчиво, но когда было нужно, молниеносно. Пытаясь угадать любое желание начальника, он то приносил высокомерному кавалеристу горячий чай, то подталкивал кресло, то беспокоился, не дует ли из окна.

– Пустое, Фёдор Осипович. Оставьте. Я к Вам по делу, – сказал господин Орловский, обращаясь почему-то не к дознавателю, а ко всем собравшимся чиновникам.

– Вот как? Прошу, прошу, – пригласил его высказаться господин Громыкин.

– По Высочайшему приказу, – сказал начальник сыскной полиции и подбородком указал на монарший портрет на стене. – И, так сказать, от себя лично выражаю благодарность за раскрытие в кратчайшие сроки особо тяжкого преступления – убийство директора женской гимназии. Молодцы, братцы! Молодцы!

Господин Орловский споткнулся, взглянув на госпожу Ростоцкую, но нашёлся и добавил.

– И барышня, само собой, молодец. А посему чиновники Громыкин, Самолётов, судебный врач Цинкевич и полицейский художник Ростоцкая поощряются единовременной денежной выплатой.

Радостный гул прокатился по комнате служащих.

– Объявляю благодарность и царское благоволение, – заключил начальник сыскной полиции, подкручивая усики.

Он подошёл к каждому и пожал руку, а ей – поцеловал, слегка склонившись. Артиллерист по-свойски расположился в предложенном кресле и пригласил присесть и подчинённых.

– Ну, что же я могу вам доложить, господа. Убийство господина Колбинского пробудило интерес к его трудам на химическом поприще. Военное ведомство затребовала все бумаги по его делу. Вероятнее всего, сын убитого продолжит его работу. Вот так.

– А что же Усатов? – спросила Анхен.

Господин Громыкин вспыхнул от возмущения. Как можно лезть с вопросами к начальству?!

– Ссылка на каторгу на пятнадцать лет, – ответил господин Орловский и добавил после паузы. – По закону, оно, конечно, верно всё и складно, а вот по совести… жаль солдата. Сердечно жаль.

Начальник наставил их на труд во благо государя и отечества и удалился. Господин Громыкин проводил его до дверей, вернулся за свой стол зелёного сукна и в изнеможении опустился на стул, откинувшись назад – пронесло. Чиновники тоже выдохнули, задвигались, закопошились, вернулись к работе.

– А что же Вы, Иван Филаретович, на деньжищи эдакие новый костюмчик себе справите? – спросил доктор Цинкевич, подмигивая молодому человеку. – Поди, после службы на Малую Конюшенную поедете, в модный дом Бризака? Ха-ха!

– Никак нет, милостивый государь. Есть у меня насущные проблемы, куда важнее модных костюмов. Top secret. Дела семейные, знаете ли, – таинственно заявил делопроизводитель и от дальнейших объяснений отказался.

– А я вот денежки на нужное дело потрачу – на изучение способов идентификации преступника – например, по волосу или по частичке кожи. Я уже начал работу, но на експерименты средства нужны, немалые средства, доложу я вам. Поощрение сие как нельзя кстати пришлось.

– А что же Вы, любезная Анна Николаевна? На что потратите премию? – спросил её господин Самолётов.

Госпожа Ростоцкая долго не отвечала коллеге, уставившись на полосатые обои.

– Анна Николаевна, слышите ли Вы меня? – пытался до неё достучаться доктор Цинкевич.

Анхен не слушала и не слышала. Она внезапно вспомнила своё первое "видение". Тогда, когда гимназисткой ещё прикоснулась к руке господина Колбинского и увидела его десятилетним мальчиком.

– Я родился в бедной семье осьмым ребёнком. У меня не было возможности выучиться, но я желал себе другой жизни. А ты – гений, ты – способный мальчик. Понимаешь? Нельзя упускать возможности, что даровала тебе судьба.

Отец набрал полный рот дыма, "прополоскал" его, смакуя, и, не спеша, выпустил дым через нос прямо сыну в лицо.

– Я заставлю тебя учиться. Ты сделаешь то, чего я не смог – получишь образование. И не абы какое, а непременно университетское!

Мужчина притянул к себе мальчика, развязал ворот его рубашки и прижёг сигарой худенькую детскую грудь. Иван орал благим матом, но отец прижигал её снова и снова.

– Потом сам мне спасибо скажешь, – добавил в конце пытки изверг, скривившись в полуулыбке-полуухмылке.

– А? Что? – очнулась она после видения.

– Про святое спрашиваем мы Вас. Ха-ха! Про деньги. На что потратить изволите? – повторил вопрос доктор Цинкевич.

– Да уж найду куда. Не беспокойтесь, господа. Начну с долгов, коих у нас с сестрой изрядно накопилось.

После службы господин Самолётов любезно предложил Анхен проводить её до дома, ибо скользко, да и вообще, променад, говорят, полезен перед сном. Не смотря на мороз и тяжёлое свинцовое небо, на заснеженных улицах Санкт-Петербурга царило оживление. Чиновники расходились по домам, переполненные поезда конной железной дороги неторопливо громыхали по замершим рельсам, служебные кареты развозили начальников.

– Слышал я, опера "Чародейка" господина Петра Ильича Чайковского très bon. Весьма неплоха, весьма. Многие хвалят. Впрочем, многие и ругают. Что скажете? – спросил господин Самолётов, поддерживая Анхен на опасных участках тротуара.

Снег под ногами радостно поскрипывал.

– Это в Мариинском театре?

– Совершенно верно.

– Про оперу наслышана была, но, к сожалению, от других. Сама не посещала я театра.

– Так давайте сходим! – обрадовался Иван Филаретович. – Я тоже не бывал.

– Не знаю, право слово.

– Ну, Вы подумайте. Не отказывайтесь. Завтра дадите мне ответ, – настаивал господин Самолётов.

Анхен остановилась подле фонаря и внимательно посмотрела на лицо молодого человека под электрическим светом. Аспидно-чёрные волосы выбились из-под шапки. Брови, будто начерченные углём, выделялись на фоне бледной кожи. Пухлые губы выглядели по-детски. Библейские глаза смотрели на неё в ожидании чуда.

– Давайте договоримся сию же минуту. И пусть фонарь этот будет свидетель. Мы с Вами коллеги, только и всего, – твёрдо произнесла она, не отводя взгляд.

Иван Филаретович, не ожидая столь решительного заявления, онемел, сглотнул, но тут нашёлся.

– Отчего же так? Я Вам неприятен, Анна Николаевна? Monstre?

– Не в этом дело. Вы сами не понимаете, куда лезете, – ответила Анхен и продолжила путь.

Господин Самолётов едва за ней успевал.

– Я понял. Я всё понял! Сдаётся мне, Вы из-за папеньки Вашего, господина Радова беспокоитесь. Из-за него Вы мне отказываете? – спросил он.

Анхен остановилась, точно перед ней выстроилась невидимая стена.

– Так Вы знаете, кто я? И молчали? – ахнула художница, оборачиваясь.

– Конечно, знал, – пожал плечами под бобровой шубой делопроизводитель. – Как сего можно было не знать? Во-первых, ваши родители принимались при дворе. Noblesse. Во-вторых, скандал с господином Радовым весь Петербург тогда обсуждал. Я был юным, но всегда оставался любознательным и слышал разговоры.

– Маменька дала нам фамилию девичью. Сразу же после ареста папеньки.

– Любезная Анна Николаевна, свет слишком мал. Это стало известно, хоть она и удалилась от дел. И когда Вы появились в управлении полиции, я моментально вспомнил ту историю, – сказал господин Самолётов, убирая снежинку с её щеки.

– И даже ни словом, ни малейшим знаком не намекнули о знаниях своих! – возмутилась она, вспыхивая ореховыми глазами.

– Ну, не буду же я Вас попрекать делами давно минувших дней, к тому же не по Вашей вине сотворёнными? Не Вы же родине изменяли, помогая заговорщикам убивать царя? Не Вы предали. Не Вы нарушили клятву.

– Зато клеймо позорное на нас с сестрой лежит. Неужели это Вас не останавливает, Иван Филаретович?

– А почему меня это должно волновать? Мою семью давно не принимают в свете. Отец разорился и пустил себе пулю в лоб. Мы с Вами чем-то схожи. Вы не находите?

Анхен совсем не находила сходства, о чём и заявила. Подле самой парадной соизволила подумать и завтра дать ему ответ. Господин Самолётов откланялся, а госпожа Ростоцкая поднялась к себе.

– Где моя любимица? Где моя красавица? – позвала она в прихожей крольчиху.

Странно, что длинноухая Джоконда не прискакала встречать хозяйку. Она вышла на зов, но безрадостно, будто под пыткой.

– Мари, что случилось с нашей девочкой? – спросила Анхен, проходя в гостиную. – Что ты с ней сделала? Ольга Никифоровна? И вы здесь? Добрый вечер.

– Здравствуйте, Анна Николаевна.

Ольга Колбинская стояла у окна, подперев подоконник, смотрела на Мари, вся обратившись в слух. На столе под голубой керосиновой лампой, на большом блюде лежала стопка промасленных блинов, в праздничных фарфоровых чашках темнел чай. Сестра сидела за фортепиано и мучила его сонатой Бетховена. Видимо, из-за этой тоскливой мелодии впечатлительная Джоконда впала в уныние, что, как известно, большой грех. Нет, Анхен никак не могла сие допустить.

– Помнишь, лет десять назад мы были в гостях у бабушки, играли в четыре руки на рояле и пели романс Александра Фета. Подали чай и абрикосовый пирог. Папенька шутил, а маменька его корила. Куда всё делось? – спросила Мари, глядя перед собой.

Анхен взяла её за плечи и резким движением развернула сестру так, что смогла заглянуть в глаза. В них плескалась тоска и вселенская грусть. Ну, всё понятно. Опять меланхолия, и вот-вот польются слёзы.

– Сегодня день его памяти, – напомнила Мари.

– Он покончил с собой, суда не дождавшись. И правильно сделал. Хоть что-то сделал он правильно. Было бы славно, если бы он отчизне не изменял и на царя жизнь не покушался. Но, как говорится, о многом мы не просим, – сказала Анхен.

– Но…, – хотела возразить Мари.

– И поминать его не будем мы. Всё! Хватит грустить. Закрывай шарманку. Есть радостные новости.

– Какие же? – всё также уныло спросила сестра.

– Нас – меня, господина Самолётова, господина Громыкина и доктора – наградили за преступления раскрытие – убийство директора гимназии и поощрили денежной выплатой, – торжественно провозгласила Анхен, вышла кавалерийской походкой в середину гостиной, подражая господину Орловскому.

– Не может быть?! – воскликнула Мари, вставая с крутящего стула у фортепиано.

– Очень даже может быть. Мы теперь со всеми долгами расплатиться сможем.

– Ну, хоть что-то хорошее есть в ентой службе, – проворчала Акулина.

– И с госпожой Вислоушкиной? – спросила Мари, радостно улыбаясь.

– И с молочником, и с булочником, и с модисткой, – сказала-пропела Анхен, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Это справедливая награда, Анна Николаевна. Я бы Вас тоже наградила денежной выплатой, но, к сожалению, не в силах. Пришла сказать Вам спасибо, – подошла к ней госпожа Колбинская, протягивая руку.

– За что? – спросила Анхен.

– За то, что помогли найти настоящего убийцу. Мари мне рассказала, как Вы хлопотали, чтобы меня отпустили, как следствию помогли.

– Не стоит благодарности, Ольга Никифоровна. Пустое. Я просто исполняла долг. И кто я такая? Кто? Просто полицейский художник.

– Не умаляйте своего вклада в это дело. Я видела, как Вы работаете. Я, конечно, осталась в итоге ни с чем, но хоть на каторгу не попала, и на том спасибо.

– Степану всё досталось? – спросила Анхен.

– Ему. И деньги, и дача, и коллекция китайских ваз. Завещание. Что поделаешь? Сидит этот большеголовый грубиян нынче в Хитряево и опыты химические проводит. Как бы не спалил там всё. Впрочем, что же я теперь волнуюсь, раз не моё добро, – спохватилась она.

– А что же господин Кожелюбов? – осмелилась спросить художница.

Госпожа Колбинская сверкнула в Анхен недобрым взглядом и промолчала. Отошла опять к окну, уставилась на тёмную улицу.

– Его изгнали из гимназии. Из семьи, я слышала, он тоже ушёл. Служит нынче учителем в богатой купеческой семье в каком-то захолустье, – ответила за подругу Мари. – Давайте пить чай. С блинами. И ты, Акулина, садись с нами сегодня.

– Наконец-то. А то остыло всё уже, – сказала служанка как всегда ворчливо.

– Давайте. Но это не поминки. Уразумела? – спросила Анхен.

Мари ничего не ответила села за стол и потянулась к розетке с вишнёвым вареньем. Ольга и Анхен тоже расселись. Акулина махнула рукой и, раскачиваясь как гусыня, пошла на кухню. Не дело ей с барышнями вечерять. Удумали чего.

– А ещё мы завтра пойдём в салон светописи художника Карелина, закажем фотокарточку и маменьке её отправим в монастырь.

– Правда?! – обрадовалась Мари.

– Истинная, – ответила Анхен, утвердительно кивая. – Хотя нет. Погоди. Господин Самолётов меня в театр на оперу приглашает. Но ещё раздумываю я, идти ли с ним, – сказала художница, в задумчивости задержав ложечку с вареньем на языке.

– Да что тут думать-то? Соглашаться надо! – воскликнула Мари, вспыхнула синими глазами и захлопала в ладоши.

__________________________________

В оформлении обложки использована фотография с сайта

https://pixabay.com/ru/illustrations/гороскоп-астрология-зодиак-639122/

Content

Станислава Бер
Анхен и Мари. Выжженное сердце

На уроке

В полицейском управлении

В гимназии

Дачный поселок Хитряево

Завещание

Развод и девичья фамилия

Обыск

Очная ставка

Чей табачок?

Дворянское гнездо

Подопытные кролики

Эпилог