Вадим Солод

Обойтись без Бога. Лев Толстой с точки зрения российского права

© Солод В.Ю., 2021

* * *

Не судите по наружности, но судите судом праведным

от Иоанна 7:24

Смертельные муки Иисуса Христа будут длиться до окончания мира – а потому всё это время спать нельзя.

Блез Паскаль

Л.Н. Толстой

Предисловие

Случайно обнаруженная мной на книжном развале работа доктора права и профессора Вюрцбургского университета Йозефа Колера (J. Kohler) «Шекспир с точки зрения права. Шейлок и Гамлет» («Shakespeare vor dem forum der jurisprudenz», 1883), переизданная на русском языке в Санкт-Петербурге адвокатом Яковом Канторовичем в 1899 году, стала для меня настоящим открытием. Многогранная научная деятельность немецкого учёного, который был автором популярных работ по вопросам интеллектуального, уголовного, гражданского права и сравнительного правоведения, позволила ему предпринять в этом увлекательном труде успешную попытку анализа событий, описанных в гениальных произведениях Вильяма Шекспира: комедии «Венецианский купец» и трагедии «Гамлет», причём сделать это с точки зрения действовавшего в тот период времени законодательства.

На таком роскошном материале доктор Й. Колер напоминал своим читателям о таких вечных юридических проблемах, как:

– пределы судейского усмотрения при вынесении судебного решения, то есть праве суда отступить от закона в том случае, если в данном конкретном процессе основанное на нём решение будет считаться несправедливым;

– соотношение личного и имущественного элементов в ответственности за нарушение обязательства – в комедии «Венецианский купец», а в трагедии «Гамлет»:

– проблема кровной мести, рассматриваемой автором трагедии в качестве правового обычая;

– право господства потерпевшего над личностью причинителя вреда, которое с течением времени благополучно трансформируется в идею судебного привлечения к публично-правовой ответственности, то есть в идею системы судопроизводства, отправляемого публичной властью.

Здесь я позволю себе не согласиться с уважаемым немецким профессором, так как, по моему мнению, основная сюжетная интрига шекспировской трагедии заключается не столько в желании принца Гамлета отомстить убийцам своего отца, сколько в его попытке вернуть утраченную возможность реализовать собственное право на датский престол.

To be, o not to be, that is the question:

Whether’tis nobler in the mind to suffer

The slings and arrows of outrageous fortune…

Это ведь не про собственное эго, а про трон: быть или не быть принцу королём? Как известно, порядок престолонаследия в Датском королевстве регулировался положениями свода обычного права салических франков – «Салической правды», в соответствии с которой выбор короля осуществлялся на основе существовавшей системы абсолютного первородства. В соответствии с этим законом Гамлет был единственным законным наследником престола, а то, что происходило дальше, было ни чем иным, как узурпацией королевской власти самозванцем.

По мнению исследователей трудов Й. Колера, их основной идеей является демонстрация динамики отношения общества к праву вообще, которое как обычно не успевает за его деформациями. Признаться, трудно назвать свод законов или какой-либо отдельный закон, который опережал бы общество, для которого он предназначался, как в нравственном, так и в духовном отношении.

В этом смысле многие произведения великих русских литераторов А.С. Пушкина, Л.Н. Толстого, Н.В. Гоголя, Н.С. Лескова, Ф.М. Достоевского, А.М. Горького и др. нередко представляют из себя художественные примеры правоприменения и судопроизводства в России во всём их брутальном противоречии.

Так, Лев Николаевич Толстой подарил юристам не просто подробные литературные описания различных судебных процессов, но и прежде всего – возможность в очередной раз определить своё собственное отношение не только к общественным, но и к личным приоритетам его непосредственных участников. Несмотря на известную рефлексию великого писателя на людей, принадлежащих к официальной юстиции – судей, прокуроров, жандармов и тюремщиков, – а также на личное неприязненное отношение Льва Николаевича к представителям адвокатского сообщества, сегодняшним практикующим юристам совсем не грех ещё раз перечитать романы «Воскресение» или «Анна Каренина», перелистать драму «Живой труп», взглянуть современным взглядом на героев повести «Дьявол» или публицистической статьи «Воспоминания о суде над солдатом». Скажете, время изменилось? Да… но страсти человеческие остались такими же низменными, благородство – по-прежнему благородством, подлость – подлостью, а судебная коррупция – коррупцией… Многие увидят в романе «Воскресение» приговор «бездушной карательной судебно-уголовной государственной машине», ломающей человека как сухую ветку, а в потрясающей повести «Смерть Ивана Ильича» – трагедию маленького человека, даром что судейского чиновника, и, конечно же, никого не оставит равнодушным гениальная повесть «Отец Сергий» – о сущности греха и его искуплении.

Помимо категорического отказа Толстого от смертной казни как уголовного наказания, что при сегодняшнем уровне правосудия и следствия по-прежнему как было, так и остаётся объективной необходимостью, основное внимание в его произведениях всё-таки обращено на нравственный аспект как самого уголовного проступка или преступления, так и последующего поведения обвиняемого. Хотя предлагаемая им позиция о душевных мучениях преступника как самом страшном его наказании за содеянное рассматривается современным российским обществом исключительно как либеральная ересь.

Конечно, трудно не согласиться с тем, что уровень дикости отдельных отщепенцев просто не мог быть предугадан Л. Толстым в его вполне себе вегетарианское время, но проживи Лев Николаевич ещё всего-то лет 15 – и он увидел бы не только собственную усадьбу в Ясной Поляне пылающей, расстрелянного или насмерть замученного местного священника и пролетарские суды-«пятиминутки» – его взору предстала бы картина мира, которую он просто не мог себе представить: с абсолютно вульгарным отношением не только к закону и самому понятию справедливости, но и к человеческой жизни в принципе. Герои-народовольцы, ставшие левыми/правыми эсерами, анархистами и иже с ними, за кого он так заступался перед царскими чиновниками, сами став властью – правда, на сравнительно короткий период, – сделали насилие и классовую месть основной целью своего существования, а революционную целесообразность – ключевым принципом отправления правосудия. В определённом смысле идейные основы этого нового правопорядка, основанного на некой конструкции, где вместо закона собственное, глубоко индивидуальное понимание добра и зла, были заложены именно учением Л.Н. Толстого.

Идеальные представления артиллерийского офицера и героя Крымской кампании графа Толстого об офицере-гражданине лишь однажды неожиданно промелькнут в общественной дискуссии в начале 90-х годов прошлого века и снова будут забыты на десятилетия вперёд.

Нравственные страдания высокопоставленного чиновника А.А. Каренина, мучительно переживающего собственный позор от измены жены и собственного же выбора между продолжением блестящей карьеры ценой морального уничтожения Анны либо принятием на себя чужого греха без каких-либо перспектив не то что на благородство всех вовлечённых в эту драму, но и на простую человеческую благодарность, вызывают совершенно искреннее недоумение у нынешнего поколения людей, так или иначе связанных с юриспруденцией.

Пожалеть проститутку, прикончившую своего клиента по неосторожности, никому из них и в голову не придёт. Впрочем, как и оправдать убийство бывшей любовницы – дворовой девки – по причинам временного помешательства его совершившего.

Слова, написанные Толстым больше века назад в «Письме студенту о праве» о том, что «живёт владелец тысяч десятин земли, т. е. человек, противно всякой самой несомненной справедливости завладевший один естественным достоянием многих, в особенности тех, которые живут на этой земле, т. е. явно ограбивший и не перестающий грабить их. И вот один из этих огрубляемых людей, безграмотный, одурённый ложной верой, передаваемой ему из рода в род, спаиваемый правительством водкой, нуждающийся в удовлетворении самых первых жизненных потребностей, идёт ночью с топором в лес и срубает дерево, необходимое ему или для постройки или для того, чтобы на вырученные деньги купить самое необходимое. Его ловят. Он нарушил “право” владетеля 1000 десятин леса, знатоки “права“ судят его и сажают в тюрьму, оставляя голодную семью без последнего работника. То же совершается везде, в сотнях, тысячах таких случаев в городах, заводах и фабриках», и сегодня звучат пугающе современно.

Конечно, попытка переосмыслить написанное Толстым после того, как это сделали в своих научных трудах выдающиеся исследователи его творчества Н.К. Гудзий, Е.С. Серебровская, В.А. Жданов, П.Н. Берков, Л.Д. Опульская, Н.А. Милонов, Е.Г. Бушканцев, В.В. Шкловский, а также в воспоминаниях тех, кто жил и работал вместе с Львом Николаевичем: Т.Л. Толстой-Сухотиной, Н.Н. Гусевым, В.Ф. Лазурским, А.Б. Гольденвейзером, В.Ф. Булгаковым, Д.П. Маковицким выглядит несколько неуклюже, но будем считать, что эта робкая попытка взглянуть на литературное наследие великого философа с точки зрения права, которая предпринята исключительно с научно-популярными целями.

С точки зрения основных тем, которым посвящена эта книга, отдельного внимания заслуживает работа «Суд и законность в художественной литературе», написанная в 1959 году И.Т. Голяковым, который с 1938 по 1948 год занимал должность председателя Верховного Суда СССР, и именно его подпись стояла на смертных приговорах, постановленных Военной коллегией Верховного Суда СССР в отношении И.Э. Бабеля, И.И. Катаева, Б.А. Пильняка, Б. Ясенского, М. Кольцова и ещё тысяч других «врагов народа», и тем не менее…

По мнению автора, показательные процессы над революционерами-террористами с участием лучших адвокатов Российской империи в конце XIX – начале ХХ в.в., наряду с бессилием государственного аппарата не то что поддерживать порядок, но хотя бы обеспечить элементарную безопасность чиновников, и абсолютной анархией в СМИ были первыми признаками того, как Великая империя в лице своих основных институтов начала смачно обгладывать сама себя. И первой жертвой этого каннибальского банкета пало российское правосудие… Но право – кредитор жестокий: полученные когда-то авансы всегда приходится возвращать с процентами – либо в виде куска собственной плоти из любой части тела по выбору кредитора, либо, например, в качестве Нюрнбергских законов ценой в 6 000 000 человеческих жизней.

При работе над этой книгой были использованы труды Н.А. Буцковского, К.Д. Кавелина, А.Ф. Кони, А.Д. Любавского, В.А. Маклакова, Д.И. Мейера, К.П. Победоносцева, Н.Ф. Плевако, Н.С. Таганцева, Г.Ф. Шершеневича и др.

В качестве названий глав книги использованы названия публицистических произведений Льва Николаевича Толстого.

На фотографии и изображения, использованные в качестве иллюстраций, в соответствии с п.1. ст. 1281 Гражданского Кодекса Российской Федерации, срок действия исключительного права истёк, данные произведения перешли в общественное достояние.

Отдельные изображения публикуются на основании неисключительной лицензии, предоставленной РИА «Новости» (№ ДРБ – 04873 от 19.11. 2020).

На обложке книги воспроизведена репродукция картины Павла Николаевича Филонова «Перерождение интеллигента (Перерождение человека)» 1914-1915. Холст, масло. 116,5 × 154. Собрание Государственного Русского музея.

Автор благодарит работников Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА) за помощь в работе над этой книгой.

Глава 1. Неужели это так надо?

Так что всё, что вы делаете теперь, с вашими обысками, шпионствами, изгнаниями, тюрьмами, каторгами, виселицами – всё это не только не приводит народ в то состояние, в которое вы хотите привести его, а, напротив, увеличивает раздражение и уничтожает всякую возможность успокоения.

Л.Н. Толстой. «Не могу молчать»

Осенью 1844 года Лев Николаевич Толстой был определён в студенты Императорского Казанского университета[1] – лучшего в Российской империи.

По именному Указу Александра I это учебное заведение имело довольно мудрёную структуру: так, одним из четырёх учебных подразделений, входивших в его состав, было нравственно-политическое отделение из семи кафедр, три из которых были непосредственно связаны с преподаванием естественного, политического, народного права, а также «знатнейших как древних, так и нынешних народов», а остальные занимались правом гражданским и уголовным вместе с вопросами российского судопроизводства.

Л.Н. Толстой. 1 сентября 1862 года (авт. Тулинов)

© РИА «Новости»

Сюда же из Московского университета переводится старший брат Льва Николаевича – Николай Николаевич. Будущий академик Императорской академии наук Л. Толстой сначала предполагал посвятить себя изучению арабо-турецкой словесности (турецкий, татарский, арабский языки), и лучшего места для этого было просто не найти. Как раз в этом же 1841 году в Санкт-Петербурге на французском языке вышла книга одного из лекторов университета Э.П. Турнелли (Kazan et ses habitants. Esquises historiques, pittoresques et descriptives. 1841), в которой он писал о том, что с точки зрения изучения восточных языков Казань является лучшим и уникальным городом, где есть не только высочайший уровень их преподавания, но и уникальные возможности для языковой практики, так как, в отличие от Европы, именно сюда стекаются персы, монголы, турки, армяне, татары и пр.[2]

Толстые видели Льва как исключительно способного к иностранным языкам, продолжателем дипломатической карьеры своего великого пращура – первого графа, дипломата и разведчика Петра Андреевича Толстого, – но зачисляют молодого человека в студенты престижного вуза только с третьей попытки, и то исключительно благодаря усилиям семьи, как «своекоштного», то есть оплачивающего обучение из собственного кармана. На бюджет Лев Николаевич не прошёл…

Турецкий и татарский языки ему начинает преподавать профессор А.К. Казем-Бек – блестящий лингвист, первый декан факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета и основоположник знаменитой Казанской школы востоковедения. Иностранные языки в то время учили в основном через, скажем так, усидчивость; также познавали священные тексты в большинстве медресе или в еврейских хедерах, где главным было сначала запоминать, а понимание сути прочитанного должно было прийти с опытом. Для Толстого такой механистический подход был удручающе скучен, тем более когда в соседней аудитории проводил очередной диспут со своими студентами профессор Фогель и атмосфера там, по рассказам очевидцев происходящего, по своему накалу походила на судебное заседание по резонансному делу. Разрешения о переводе с философского на юридический факультет пришлось просить у ректора университета Николая Ивановича Лобачевского – гениального русского математика. 25 августа 1845 года Лев Николаевич обратился к нему с такой просьбой: «По желанию моему и совету родственников имею намерение переменить Факультет Восточной Словесности на Юридический», обосновав её тем, что приложение юридической науки «к нашей частной жизни делается легче и естественнее любой другой» (Толстой Л.Н. Собр. соч. Т. 59). В фондах Музея истории Казанского государственного университета сохранилось прошение Л. Толстого от 14 марта 1846 года о приёме «за слушание лекций десяти рублей серебром» (Мартышкин В.Н. Юрист граф Л.Н. Толстой. Юридическая наука. 2015. № 3).

Попечитель учебного округа[3] М.Н. Мусин-Пушкин, являвшийся фактическим хозяином университета, со свойственной руководителям его уровня прямотой называл юридический факультет местом, где «что ни юрист, то дурак». Нам такие места тоже известны…

Теперь среди наставников будущего правоведа были настоящие звёзды российского уголовного права и цивилистики, в том числе профессор Дмитрий Иванович Мейер – автор ставшего академическим учебника «Русское гражданское право».

«Во всём Казанском университете был только один симпатичный Толстому профессор – это был профессор гражданского права Мейер, имевший сильное влияние на Льва Николаевича. Мейер предложил Толстому столь интересную тему для сочинения, что Толстой весь ушёл в эту работу, перестал заниматься остальными факультетскими предметами и не готовился к экзаменам. Сравнение Екатерининского «Наказа» с «Духом законов» Монтескье – такова была тема, которой в течение года Толстой посвящал все своё время», – вспоминал немецкий славист и хороший знакомый Толстого Рафаэль Левенфельд (Эйхенбаум Б. Из студенческих лет Л.Н. Толстого // Эйхенбаум Б.О прозе. Л.: Худож. лит. Ленингр. отд., 1969).

Профессор Д.И. Мейер

В Казанском университете Дмитрий Мейер появляется не по доброй воле. После двухлетней стажировки в Германии талантливый студент Петербургского Главного педагогического института позволил себе публичную критику Указа императора Николая I от 2 апреля 1842 года «Об обязанных крестьянах», принятого для исправления «вредного начала» Указа «О вольных хлебопашцах», за что и был направлен преподавать на периферию.

26-летний профессор, несмотря на свой возраст, обладает огромным влиянием и авторитетом среди студентов – его ровесников; вдобавок ко всему он поддерживает тесные связи с кругом В. Белинского и с «неутомимым борцом с режимом» Николаем Чернышевским. После выхода в свет посмертного издания лекций «Очерк вексельного права», записанных студентами Мейера, Чернышевский написал о Дмитрии Ивановиче как о редком явлении «не только по своей непреклонной честности и великим талантам, но и потому, что одинаково ревностно исполнял свою обязанность в самых неважных положениях, между тем как, собственно, был создан только для верховного управления целой нации».

Позднее, редактируя свою биографию, над которой работал П. Бирюков, Толстой внесёт в неё собственную правку: «…меня эта работа увлекла; я уехал в деревню, стал читать Монтескье, это чтение открыло мне бесконечные горизонты; я стал читать Руссо и бросил университет, именно потому что хотел заниматься».

Надо сказать, что полученное Львом Николаевичем исследование действительно было довольно непростым. «Наказ» Екатерины II от 1766 года представлял из себя изложение основных принципов политики государства и его правовой системы для кодификационной комиссии, специально созданной императрицей в целях проведения политической и правовой реформы в стране. Его содержательную основу составляли идеи, которые были заимствованы, чего никто особо не скрывал, из популярных трактатов Шарля Монтескье «Esprit des lois», Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях», трудов Дени Дидро и Жана Д’Аламбера.

Революционность подхода Ш. Монтескье заключалась в том, что, по его мнению, признание роли государства и его властных институтов совершенно не означало наличия конфликта между законами государственными и законами нравственными, которые должны быть «согласны», при этом учёный-философ последовательно выступал как противник рабства и крепостничества в любых его формах.

«Наказ», состоявший из 506 статей, должен был служить в качестве руководства к действию для депутатов Уложенной комиссии, которая была призвана изменить действующее законодательство в виде Свода законов, который должен был прийти на смену устаревшему к тому времени Соборному Уложению 1649 года. Сам документ отличался возвышенностью формулировок, смелостью мыслей и, по существу, единственной задекларированной целью: ничего не менять в государстве российском, оставив дворянскому сословию его привычные привилегии.

Вот, например, один из его постулатов: общество разделено «естественным образом» на тех, кто правит (император и дворяне), и тех, кем правят (все остальные), или «государь обязан заботиться о своих подданных – повышать их образованность, способствовать развитию медицины, искусств и науки». И с ведь таким подходом не поспоришь – вечные истины: бери и вставляй в новую редакцию Конституции РФ.

«Я и сам был юристом и помню, как на втором курсе меня заинтересовала теория права, и я не для экзамена только начал изучать её, думая, что найду в ней объяснение того, что мне казалось странным и неясным в устройстве жизни людей», – писал об этом периоде своей жизни Толстой.

Дмитрий Иванович Мейер после опубликования своей программной брошюры «О значении практики в системе современного юридического образования» для большей наглядности организует в университете «юридическую клинику», в которой проводит бесплатные правовые консультации для всех желающих в присутствии своих студентов.

Так студент Толстой придёт к естественным для себя выводам о том, что законы государственные должны соответствовать общепринятым законам нравственным, а наказание виновного – содеянному им проступку или преступлению.

В заключение своего исследования молодой граф напишет: «Наказ принёс больше славы Екатерине, чем пользы России» (Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М.: Изд. АН СССР, 1954).

Наказание за подобную вольность не заставило себя долго ждать – за нарушение университетских правил и непосещение лекций по истории Толстой был посажен в карцер.

Немалую роль в формировании мировоззренческой позиции Льва Николаевича сыграл и другой университетский профессор – статский советник Густав Львович Фогель, доктор философии и доктор права, выдающийся теоретик уголовного процесса и тоже убеждённый противник смертной казни как уголовного наказания. По его рекомендации студент увлечённо изучает рукописный курс лекций по энциклопедии права профессора Казанского и Харьковского университетов А.Г. Станиславского и «Энциклопедию законоведения» ректора Киевского Императорского университета св. Владимира профессора К.А. Неволина, наследие графа М.М. Сперанского, зачитывается его книгой «Правила высшего красноречия», к которой будет обращаться в течение всей своей жизни.

Вольную атмосферу в Казанском университете в определённом смысле характеризует и совершенно выдающийся факт направления в него из Киевского университета группы студентов-поляков А. Россоловского, А. Станиславского, Г. Вольтковича, И. Бржовского, Э. Цилли, И. Варавского, Д. Ячевского и С. Стройновского. Молодые люди высланы под особый надзор полиции как сочувствующие осужденным по делу Шимона Конарского – одного из активистов восстания 1830 года и эмиссара эмигрантского движения «Mloda Polska», расстрелянного по приговору военного суда в Вильно в 1839 году, и их появление в студенческих аудиториях производит настоящий фурор.

Однако уже на втором году обучения, 12 апреля 1847 года, Лев Толстой подал новое прошение на имя ректора об исключении из студентов, которое было вскоре удовлетворено.

В выданном графу свидетельстве (этот важный документ заменял паспорт) было указано: «Объявитель сего, граф Лев Николаевич Толстой… из разряда арабско-турецкой словесности перемещён на юридический факультет, в коем обучался с успехами… Поведения он, Толстой, во время бытности в Университете был отличного. Граф Толстой, как не окончивший полного курса университетских наук, не может пользоваться правами, присвоенными действительным студентам… при поступлении на гражданскую службу сравнивается в преимуществах по чинопроизводству с лицами, получившими образование в средних учебных заведениях, и принадлежит ко второму разряду гражданских чиновников. В удостоверении чего и дано ему, графу Льву Николаевичу Толстому, сие свидетельство из правления Казанского университета на простой бумаге» (Бирюков П.И. Биография Л.Н. Толстого).

Уже в конце апреля 1849 года Толстой уверенно держит экзамен на звание кандидата права в Санкт-Петербургском императорском университете (два испытания по уголовному праву и уголовному судопроизводству пройдены им вполне успешно, а третий экзамен он решит не сдавать), после чего вновь возвратится в Ясную Поляну. О причинах отъезда Толстой укажет в своём официальном прошении: «по расстроенному здоровью и домашним обстоятельствам». Несмотря на незавершённость университетского образования, Лев Николаевич, по мнению его современников, действительно разбирается в вопросах юриспруденции на достаточно высоком профессиональном уровне, тем более что он продолжает активно изучать гражданское и уголовное право, как иностранное, так и российское. Теперь в центре его исследований и размышлений были проблемы соразмерности совершённых уголовных преступлений и наказаний за них, применения в России смертной казни, вопросы «судоговорения», судебной медицины, криминологии и девиантологии, наследственного и земельного права, организации пенитенциарной системы.

В ранней молодости ему и самому пришлось на собственном опыте испытать все превратности и непредсказуемость русской судебной системы, когда после скоропостижной смерти в 1837 году его отца – отставного подполковника гвардии Н.И. Толстого, рано овдовевшего и оставившего имущественные дела семьи в сложном состоянии, – судебные тяжбы, связанные с его наследством, растянулись на долгие годы.

Основной причиной тому было приобретение Николаем Ильичом у своего троюродного брата, отставного лейб-гвардии драгуна и героя Отечественной войны А.А. Темяшева, роскошного имения Пирогово (472 души «мужского пола», прекрасный конезавод, приносивший не менее 70 000 годового дохода, мельница, ежегодная ярмарка и т. д.), за которое дальнему родственнику надо было заплатить астрономическую сумму в 500 000 рублей. Впрочем, такова была официальная версия[4] этого события, которая и по сей день кочует из публикации в публикацию.

Некоторые нестыковки в этом деле были связаны с рядом обстоятельств: во-первых, у графа Николая Толстого таких денег отродясь не было, а во-вторых, его сосед Александр Алексеевич в тот момент в них особо не нуждался и острой потребности продавать доходный актив не имел. Причиной сложившейся ситуации, в последствии отягощенной многолетними судебными разбирательствами, была в исключительных личных качествах и …благородстве отставных гвардейцев.

По архивным книгам, А.А. Темяшев писался бездетным и холостым, но на самом деле давно прижил от своей дворовой девки Марфы Степановны Боровой двух дочерей – Авдотью и Веру, – которых, как и свою неофициальную жену, просто боготворил. К сожалению, у Александра Алексеевича из близких родственников – родного брата Николая и двух сестёр – самой активной была его младшая сестра Наталья (по первому мужу – Хомякова, по второму, полковнику, – Карякина), владевшая соседней деревней, – дама властная, деловая и без комплексов. Именно сёстры и должны были унаследовать имение Пирогово по его завещанию, поэтому 31 декабря 1835 года А.А. Темяшев составил новое завещание на имя Марфы Степановны Бобровой и представил его в Венёвский нижний земский суд Тульской губернии при Тульском губернском управлении. По всей видимости, он вполне резонно опасался, что любимые его дочери после его смерти могут в буквальном смысле слова пойти по миру. Сам Лев Николаевич вспоминал, как одним зимним вечером в открытую дверь гостиной в доме Толстых «скорым шагом мягких сапог вошёл человек и, выйдя на середину гостиной, хлопнулся на колени. Зажжённая трубка на длинном чубуке, которую он держал в руке, ударилась об пол, и искры рассыпались, освещая лицо стоявшего на коленях, – это был Темяшев». После долгого совещания наедине в кабинете Николая Ильича[5] решили друзья заключить безденежную сделку по продаже Темяшевым пироговского имения Толстому, но с обязательным условием: незаконнорождённые дочери соседа должны жить в доме Толстых, получить достойное образование и приданое.

В специальной операции по «покупке» Пирогово, помимо Н.И. Толстого и А.А. Темяшева, участвовали ещё несколько человек, прямо или косвенно, связанные родством: А.М. Исленьев, С.И. Языков и М.П. Глебов[6].

Сама схема продажи имения была довольно замысловатой: на графа Толстого переводился долг Опекунскому совету в 116 000 рублей, а Темяшев якобы в оплату за проданное имущество должен был оформить долговую расписку о получении им от Николая Ильича 184 000 рублей, были ещё другие векселя и финансовые расписки.

Принимая во внимание, что даже очень состоятельные российские помещики в то великое время без долгов себя просто не представляли (всё равно кому: Опеке или соседу), Александр Алексеевич, несмотря на внушительные личные имущественные активы, тоже периодически нуждался в наличных, а потому имел непогашенные финансовые обязательства на немалую сумму в 120 000 рублей, в том числе перешедшие к нему от отца – надворного советника А.И. Темяшева.

Наличие долгов в определённом смысле было связано с хроническим дефицитом наличных денег в стране, поэтому и приходилось использовать условные финансовые инструменты, самыми популярными из которых были векселя, – это во-первых. А во-вторых, за редким исключением, богатые дворяне очень плохо представляли себе своё фактическое материальное положение, в том числе размеры собственного долгового обременения, так как не располагали необходимыми экономическими знаниями и навыками хозяйствования, причём повсеместно. Таким характерным примером благородной бесхозяйственности стал старый граф Ростов, описанный Львом Толстым в «Войне и мире».

Поэтому, несмотря на пограничную, но в принципе вполне понятную сделку, опасения А.А. Темяшева в том, что его сестра, как самая активная наследница по закону, постарается распорядиться его капиталом по собственному разумению, были не напрасны. Кстати, сразу после его смерти учреждённой Дворянской опекой для оплаты этих долгов принадлежавшие ему сёла Волчья Дубрава и Ивановское вместе с деревней Обрашка были проданы, а средства от продажи сёл Никольское и Горячкино были отосланы в Опекунский совет для погашения оставшегося кредита.

Когда сделка по продаже имения была уже в стадии завершения, вездесущая Наталья Карякина ухитрилась в неё вмешаться. Она в буквальном смысле слова забросала все возможные инстанции жалобами и потребовала через суд признания договора купли-продажи Пирогово недействительным (основания были!). После кончины самого Николая Ильича Толстого она обращается на Высочайшее имя с жалобой, что будто бы соглашения с графом были заключены её братом, когда того уже разбил паралич, и потребовала провести обыск в доме Толстых с целью обнаружить в его бумагах якобы похищенные им из шкатулки Темяшева дорогие вещи и документы и т. д. Видно, что полковница Карякина была женщиной упорной, подлой и в каком-то смысле, как все мерзавки, – талантливой, а потому добилась выдачи ей копии описи имущества покойного графа Толстого, желая обнаружить «похищенное» и «наложить на его имение повсеместное запрещение». Затем она предпринимала неоднократные попытки рейдерского захвата спорной недвижимости, засылая в Пирогово то собственного приказчика с требованием передать ему управление хозяйством, то четырёх крестьян для присмотра за конезаводом, гумном и господским домом как за принадлежащим ей имуществом (Дело по обращению полковницы Карякиной о выдаче копии с описи имуществам покойного гр. Толстого. 8 августа 1837 года. ГАТО. Ф. 90. Оп. 18. Д. 14370).

К слову, именно к рассматриваемому периоду относится формирование в российском гражданском законодательстве самого института «недействительной сделки». Свод законов гражданских Российской империи, как известно, не содержал общих положений о недействительности сделок, упоминая о них только в отдельных случаях. Общего принципа в области их совершения в Своде нет, равно как нет и разграничения сделок на ничтожные и оспоримые. Правда, в ст. 1529 (ч. 1 т. X Свода) было указано, что договор недействителен, а обязательство ничтожно, если причиной заключения договора является достижение цели, запрещённой законом[7].

А.А. Темяшев как раз и действовал против существующего порядка, когда пытался наделить частью своего имущества своих незаконнорождённых детей, которые, к большому его сожалению, в соответствии с тем же законом «хотя бы они и были воспитаны тем, кого именуют отцом их, не имеют права на фамилии его и законное после него наследства» (ст. 136). Очевидно, что это положение имело целью доказать, что и в том случае, когда несомненно происхождение вне брака рождённого от данного лица, как отца его (а такое сомнение, как правило, существенно затрудняло законодательное наделение внебрачных детей правами по отношению к их биологическим родителям), первый вообще остаётся юридически чуждым последнему: он не носит его имени и не может ему наследовать как его сын. Постановление ссылалось на именной Указ от 16 февраля 1788 года по делу Апухтина (II. С. 3 1800 г. марта 6. № 19310) «О допущении детей, прижитых во втором браке при жизни первой жены, к наследству, наравне с прочими детьми от первого брака» (ПСЗРИ Т. 22. № 16627), в котором говорилось о том, что «Апухтины, Павел и Николай, были прижиты отцом их от второй жены при жизни первой, законно не разведённой, и не могли бы посему пользоваться на основании общих узаконений, находящихся в Уложении, в Воинском Артикуле и правилах церковных, никакими преимуществами отца их». Таким образом, законодатель стремился устранить внебрачных детей от всяких гражданских прав по отношению к их отцу, то есть по факту лишить их имени, наследства и права на содержание; «последнее есть результат власти родительской, здесь не существующей». (Загоровский А. Очерк постановлений о внебрачных детях со времён Петра Великого. www.conselex.ru).

Давая общую характеристику юридической регламентации законного наследования в Своде, профессор Московского университета Г.Ф. Шершеневич справедливо указывал: «Если вообще наследственное право отдалённых родственников, с которыми в огромном большинстве случаев наследодателя не связывает чувство привязанности, представляется с современной точки зрения довольно трудно объяснимым, то оно является, безусловно, несправедливым, когда влечёт за собою устранение из-за этих неизвестных наследодателю лиц других, наиболее ему близких – супруга, родителей, внебрачных детей, усыновлённых. Такое именно явление представляет действующее русское законодательство». При этом закон лишал незаконнорождённых детей наследственных прав и друг после друга. Этот вопрос был предметом специального рассмотрения Государственного совета, после чего Высочайше утверждённым мнением от 28 марта 1865 года было постановлено, что по действующим узаконениям право на наследство в имуществе после лица, умершего без завещания, имеют только родственники его, то есть такие лица, которые соединены с ним кровным родством (ст. 1104, 1105, 1111 ПСЗРИ Т.Х ч. 1.), а к роду или родству причисляются те только члены его, которые рождены в законном браке (ст. 1112, 1113 ПСЗРИ Т.Х). Следовательно, для того чтобы иметь право наследования в имуществе, оставшемся без распоряжения умершего владельца, специальный закон непременным правилом устанавливает не одну естественную принадлежность лица к роду владельца посредством рождения, но и рождение его от членов того же рода в законном браке. Таким образом, заключая такую сделку, друзья-гвардейцы вполне осознанно пытались обойти существующие ограничения, установленные гражданским законодательством.

В Своде законов был приведён примерный перечень запрещённых законодательством целей, которые, по существу, являлись подвидами недействительности сделки, нарушающей требования закона, в частности когда договор «клонится» (то есть имеет своей целью):

1) к расторжению законного супружества. Например, соглашение супругов о том, чтобы не жить вместе и никогда не требовать сожительства;

2) к «подложному переукреплению» имущества во избежание платежа долгов, то есть отчуждение должником своего имущества с целью избежать оплаты долга. Например, фиктивная распродажа имущества перед объявлением должника банкротом (сегодня это популярный метод вывода ликвидных активов);

3) к «лихоимственным изворотам», под которыми понимались сделки, совершённые в обход законодательного запрета на ростовщичество;

4) к присвоению частному лицу такого права, которого оно по состоянию своему иметь не может;

5) к вреду государственной казне.

Как видим, Свод не выделял видов недействительности, кроме как недействительности сделки, нарушающей требования закона, из чего мы вправе сделать вывод о том, что в этом случае гражданское законодательство отождествляло понятие «недействительность» с понятием «ничтожность» сделки.

В свою очередь, исследуя этот вопрос, Г.Ф. Шершеневич выделял два основных вида таких соглашений:

1. Абсолютно недействительные или ничтожные (сделка должна признаваться ничтожной, когда она по закону не производит предположенных юридических последствий, как будто стороны не совершали никакого юридического акта. Если сделка признаётся ничтожной, то нет необходимости опровергать незаконную сделку).

2. Относительно недействительные или опровержимые (опровержимость не лишает сделку саму по себе юридических последствий, а приводит к этому результату только по иску или возражению заинтересованного лица).

Если при ничтожности предположенные юридические последствия не наступают силою закона, то при опровержимости наступившие уже юридические последствия отпадают силою судебного решения. Сделка как при ничтожности, так и при опровержимости недействительна, но во втором случае она считается действительною, пока не будет опровергнута, так что при молчании заинтересованного лица она может сохранить полную свою силу. Такой качественно новый для российского правопорядка подход был продемонстрирован при подготовке проекта Гражданского уложения, который также предусматривал деление сделок на оспоримые и ничтожные. Однако в отношении видов оспоримых сделок проект приравнивал их к такому виду недействительных, как, например, совершённых под влиянием принуждения, существенной ошибки или обмана (ст. ст. 60–64).

Что же касается самих ничтожных сделок, то этот проект предусматривал, в отличие от Свода законов, две их разновидности (ст. ст. 93, 94):

1. Сделки, совершённые в состоянии, в котором лицо не могло понимать значения своих действий и руководить ими. То есть, как в нашем случае, когда А.А. Темяшев, по показаниям его сестры, был ограниченно дееспособен в результате разбившего его паралича и последовавшей за ним потерей речи.

2. Сделки, противные закону, добрым нравам или общественному порядку.

Один из свидетелей разыгравшейся сельской драмы Михаил Петрович Глебов писал в Ясную Поляну Николаю Ивановичу, который, страдая от клеветы и наговоров, уже был готов капитулировать: «Вы и я были самые близкие люди к Александру Алексеевичу, на нас он возложил надежду свою в исполнении священной его обязанности. От нас зависит благосостояние и вся будущность его сирот – следовательно, мы должны, во всяком случае, употребить все средства к достижению этой цели и отстоять смело противу угрожающей бури нам, тем более что Ваши добродетели и ничем не запятнанная репутация делают Вас совершенно неприкосновенным клеветам». Далее следовали шекспировские страсти, о которых мы благоразумно умолчим… Но! Николай Ильич Толстой, хоть и ценой больших усилий и личных потерь, сумел полностью выполнить поручение своего друга. После скоропостижной кончины (отцу Льва Николаевича было всего 43 года) в бумагах покойного был обнаружен вексель на 15 000 рублей, оформленный на имя Марфы Бобровой, который был полностью оплачен Дворянской опекой, там же находились три заёмных обязательства: два по 50 000 рублей на имя М.П. Глебова и А.М. Исленьева и одно на 74 000 рублей – С.И. Языкову, подписанные А.А. Темяшевым. Деньги по этим документам также были переданы его дочерям Исленьевым и Глебовым, Языков, в отличие от своих товарищей, бóльшую часть полученных денежных средств присвоил (Дробат Л. Крапивенские помещики Темяшевы, владельцы Пирогово. Тульский краеведческий альманах).

В протоколах Крапивенского уездного суда есть дело о взыскании с Семёна Ивановича Языкова вдовой Воейкова взятых у того в 1845 году в долг денег. Пять лет спустя Языков всё ещё был должен, а потом неожиданно показал в суде, что его подпись на расписках была якобы подделана (ГАТО. Ф. 287. Оп. 1. Д. 97).

Пытаясь поставить точку в этом неоднозначном деле, граф считает возможным лично подтвердить вменяемость А.А. Темяшева в момент заключения им оспариваемого договора (да, Александр Алексеевич парализован и лишился речи, но всё ещё был дееспособен) в присутствии инспектора Тульской врачебной палаты Т.В. Миллера, врача И.А. Войтова, а также чиновников Васильева и Вознесенского, а затем планировал получить такие же сведения от самого А. Темяшева, тем более что с 10 февраля 1836 года Николай Иванович являлся его опекуном (опека была объявлена Крапивенским нижним земским судом). Вместе со своим егерь-камергером Матюшей и слугой Николаем Михайловым, а также имея при себе значительную сумму денег, собранную для этого, документами и векселями он приехал в дом к больному Темяшеву, на пороге которого неожиданно умер «от кровяного удара» и при довольно странных обстоятельствах. Впоследствии вскрытие трупа по каким-то причинам не производилось, денег и документов при покойном не обнаружили. Векселя и бумаги были позднее подброшены в московский дом Толстых в Хамовниках через какую-то нищенку. Сам Лев Николаевич считал, что его отец был отравлен и ограблен слугами: «Бывали часто такие случаи, именно то, что крепостные, особенно возвышенные своими господами, вместо рабства вдруг получавшие огромную власть, ошалевали и убивали своих благодетелей… Не знаю уж, как и отчего, но знаю, что это бывало и что Петруша и Матюша были именно ошалевшие люди»[8].

Заседание Правительствующего Сената

В соответствии с раздельным актом от 11 апреля 1847 года надлежало «графу Сергею получить 316 душ и 2075 десятин всякого качества земли, а графине Марии 150 душ, 904 десятины и господскую мельницу на реке Упе, на которой молоть ежегодно, графу Сергею 600 четвертей хлеба без оплаты, а напрудке весенней делать соразмерное пособие и своим крестьянам» (ГАТО Ф. 12. Оп. 7. Д. 414).

Однако наследники графа Николая Ильича Толстого – его сыновья Николай, Сергей, Лев и Дмитрий – смогли подписать в Тульской палате гражданского суда сам раздельный акт, подготовленный присяжным поверенным А.И. Вейделем, только 12 февраля 1851 года, он и был окончательно утверждён этим судом (ГАТО. Ф. 51. Оп. 20. Д. 580).

Льву Николаевичу в результате наследования достались деревни Ясная Поляна, Ясенки, Ягодная Пустошь, Мостовая Крапивенского уезда и Малая Воротынка Богородицкого уезда Тульской губернии, то есть в общей сложности 1470 десятин земли и 330 крепостных душ мужского пола. В «дополнение выгод» братья выделили ему 4000 рублей серебром. Правда, некоторая проблема с наследством всё-таки была – унаследованное имение было заложено в Опекунском совете, где его можно было бы и оставить, выплачивая положенные суммы в течение длительного времени, но первым, что было сделано молодым помещиком, были выкуп недвижимости из залога и закрытие имевшегося кредита. Этот период, к сожалению, совпал у молодого графа Льва Николаевича с жизнью «безалаберной, без службы, без занятий, без цели»: всё свободное время отдано им «самой сильной из страстей»[9] – игре в штос.

Проигрыши преследуют его и всё увеличиваются в размерах: вот уже продана деревня Малая Воротынка за 18 тысяч рублей, Ягодная – за 5700, и всё это для того, чтобы рассчитаться с карточными долгами. Гульба продолжалась почти восемь лет, но неожиданно для своих братьев и многочисленных родственников, практически махнувших рукой на молодого повесу, Лев Николаевич остепеняется и решает заняться литературным творчеством, что и предопределяет его дальнейшую судьбу и будущую всемирную славу.

В 1857 году молодой граф предпринимает путешествие за границу, где вместо cafes shantans посещает лекции по правоведению в университете Сорбонны и College de France. Так что совсем не случайно современники писателя, корифеи права А.Ф. Кони и В.А. Маклаков, вспоминали о Л.Н. Толстом как о своём равноправном коллеге. Писатель будет поддерживать добрые отношения и переписку с главным российским реформатором юстиции графом Д.Н. Блудовым, писателем и этнографом, профессором Петербургского университета К.Д. Кавелиным[10] и многими другими.

Практически сразу же после возвращения из поездки по «европейским школам» она была предпринята писателем именно для ознакомления с передовым педагогическим опытом обучения детей, Лев Николаевич принимает предложение стать мировым посредником по 4-му участку Крапивенского уезда Тульской губернии: «посредничество интересно и увлекательно, но нехорошо то, что всё дворянство возненавидело меня всеми силами души и суют мне des batons dans les roues[11] со всех сторон» (собр. соч. 22 т. Т. XVIII. Письма. С. 572).

Толстой назначен 16 мая 1861 года по распоряжению совмещавшего должности военного и гражданского Тульского губернатора генерал-лейтенанта П.М. Дарагана, который, по отзывам современников, отличался не только прекрасным характером, но и либеральными взглядами. На это вполне логичное назначение богатого и образованного помещика благородное местное дворянство совершенно естественно ответило ненавистью к «народному судье», что было вполне объяснимо. Тульский губернский предводитель дворянства В.П. Минин немедленно обращается с жалобой на имя министра внутренних дел П.А. Валуева о том, что Лев Николаевич избран мировым судьёй вопреки желанию уездного и губернского дворянства. Кандидатуры дворян, назначенных к баллотированию на должности в присутственные места, дела о назначении дворян земскими начальниками и мировыми посредниками действительно подлежали обязательному рассмотрению и утверждению дворянским собранием. Однако это обращение оставлено без движения – за графа вступился губернатор. Полковник отдельного корпуса жандармов Дурново в секретном рапорте своему шефу генерал-адъютанту князю Долгорукову указывал, что граф Лев Толстой держит себя очень гордо и что он «возстановил против себя помещиков, оказывая пристрастие в пользу крестьян в бытность его некоторое время Мировым посредником; обращение же его с крестьянами чрезвычайно простое, а с мальчиками, учащимися в школе, даже дружеское» (Дело 1-й экспедиции № 230 III отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии о Графе Льве Толстом. СПб., 1906).

В 1859–1860 годах, в преддверии судебной реформы, начали выходить «Журнал министерства юстиции», «Юридический вестник», «Юридический журнал», профессор Московского университета П. Редкин возобновил издание «Юридических записок», братья Достоевские издают литературно-политический журнал «Время», в котором регулярно печатаются материалы громких уголовных процессов в Европе, пользовавшиеся особой популярностью читателей. Все перечисленные издания, без сомнений, относились к либеральным средствам массовой информации. Так что выбор мировым посредником такого человека, как Лев Толстой, очевидно соответствовал существовавшим общественным ожиданиям, тем более что de facto Лев Николаевич и так исполнял возложенную им самим на себя нелёгкую обязанность рассмотрения жалоб всех обездоленных, которые нескончаемым потоком шли к нему за помощью. Правнук писателя Илья Толстой в этой связи вспоминает о «дереве бедных», с медным колоколом на нём и специальной скамьёй, на которой Льва Николаевича ожидали просители: «Перед крыльцом до 1970 года росло знаменитое “дерево бедных” – старый вяз, под которым была скамейка, где обычно по утрам поджидали выхода Толстого самые разные посетители – чаще других нищие, бродяги, богомольцы; отсюда и название дерева» (Толстой И.В. Свет Ясной Поляны. Альбом. М.: Молодая гвардия, 1986).

Должность мирового посредника, которая была введена в соответствии с «Положением о губернских и уездных по крестьянским делам учреждениях», была одной из новелл в русском гражданском законодательстве и, надо признаться, довольно своевременной (ПСЗРИ т. XXXVI № 36660). По первоначальному замыслу судебной реформы такие выборные чиновники должны были стать ключевыми фигурами в реализации идей Великой крестьянской реформы и, без преувеличения, – основным звеном в структуре новых административных органов: уездных мировых съездов и губернских по крестьянским делам присутствий.

Существовали две категории мировых судей: почётные и участковые. В каждом участке избирался один участковый мировой судья, количество почётных было непостоянным. Кандидат, получавший на уездном земском собрании большинство голосов, становился участковым, все остальные избранные – почётными мировыми судьями.

Ещё в период подготовки судебной реформы 1864 года по предложению Государственного совета было определено, что почётные мировые судьи вводятся «для облегчения исполнения многочисленных обязанностей мирового (участкового) судьи и в особенности для того, чтобы лица, заслуживающие полного доверия и уважения, не лишались возможности, не оставляя своих домашних занятий и обязанностей, оказывать своим влиянием содей ствие к охранению порядка и спокойствия…».

Полномочия таких судей при рассмотрении различных дел практически не различались, но, в отличие от участковых, почётные судьи не могли претендовать на получение вознаграждения, даже когда вынужденно подменяли участковых, например в случае их отстранения, отсутствия, болезни или преждевременной кончины.

Закон сохранял за почётными судьями право занимать должности в государственных и общественных учреждениях и не требовал обязательного проживания в том округе, где они были избраны. При этом, учитывая, что они решали дела лишь в том случае, если обе стороны сами обращались в суд с ходатайствами об их посредничестве, подсудность дел, подлежащих их рассмотрению, была существенно шире, фактически распространяясь на всю территорию округа.

В части IV «О служебных преимуществах мировых посредников и о назначении им суммы на расходы по отправке должности» Положения говорилось: «Должность мировых посредников особенного класса не присваивается, но в правах служебных и в порядке взысканий по службе они состоят в равной степени с уездными предводителями дворянства» (ст. 21. СЗ. Т. III ст. 236, 269). Там же в ст. 22 регламентировался порядок финансирования их деятельности, в соответствии с которой на содержание канцелярии, наём рассыльных и другие издержки по отправлению должности каждому из мировых посредников назначалось в безотчётное распоряжение тысяча пятьсот рублей ежегодно, при этом никакого другого жалованья они не получали. Эти расходы вносились «общим порядком в сметы частных земских повинностей и разлагаются по числу десятин на земли помещиков, как состоящие в непосредственном их распоряжении, так и предоставленные в пользование вышедших из крепостной зависимости крестьян, а также на земли, приобретённые сими крестьянами в собственность».

В соответствии с указанным Положением, на должности мировых посредников сроком на три года могли избираться местные потомственные дворяне, при условии, что они владели не менее 500 десятинами (545 га) земли. В том случае, если претендент на выборную должность имел университетский диплом (высшее образование), количество собственной земли у него могло быть существенно меньше – 150 десятин: то есть по логике закона таким претендентом мог быть или богатый, или умный…Такую же возможность для избрания имели и получившие не самый высокий XII классный чин.

Граф Толстой имеет в личной собственности примерно 1470 десятин земли в Ясной Поляне и 110 десятин в соседней деревне Грецовка, так что с лихвой превышает имущественный ценз, установленный для избрания, он прекрасно образован, хоть и не имеет университетского значка.

Помимо других условий, предъявляемых к кандидатам в мировые судьи, был обязателен и трёхлетний служебный стаж на должностях, связанных с судебной или юридической деятельностью. Но, как водится, нехватка образованных кандидатов, как и потомственных дворян в некоторых губерниях, приводила к отступлениям от установленных законом условий, и в этих случаях к выборам допускались личные дворяне либо помещики, имевшие земельные наделы, превышавшие 500 десятин, что с лихвой компенсировало отсутствие у них других необходимых качеств. Если же помещиков было немного и дворянские выборы проводить было затруднительно, решение о мировых посредниках принимал сам начальник губернии. В любом случае кандидатуры в мировые посредники подлежали утверждению Сенатом, который мог с ними и не согласиться по изложенным выше причинам. Для ускорения процедуры формирования новой административной структуры специальными циркулярами министра внутренних дел С.С. Ланского от 19 апреля 1861 года № 22 и № 89 от 16 мая 1861 года сменившего его на этом посту П.А. Валуева разрешалось утверждение мировых посредников «для ускорения дела проводить без соблюдения формальностей, которые установлены законом», а обязанности эти разрешено было возлагать на одного из местных чиновников по усмотрению того же губернатора[12].

Список кандидатов должен был быть направлен к губернскому начальнику не позднее чем за два месяца до выборов, а также подлежал опубликованию в «Губернских ведомостях» для всеобщего сведения.

Категорический запрет на избрание мировым судьей распространялся на лиц, ранее судимых или состоявших под следствием или судом, исключенных с государственной службы за порочащие поступки, объявленных несостоятельными должниками, а также лиц иудейского вероисповедания.

Мировые суды, функционировавшие как первичное звено судебной системы, рассматривали и гражданские, и уголовные дела.

Согласно Уставу гражданского судопроизводства 1864 года, к подсудности мирового посредника относились:

– иски по личным обязательствам и договорам и о движимости с ценой не выше 300 рублей;

– иски о вознаграждении за ущерб и убытки, когда их размер не превышает 300 рублей или же на момент предъявления иска не установлен;

– иски о личных обидах и оскорблениях;

– иски о восстановлении нарушенного владения, когда со времени нарушения прошло не более шести месяцев.

Также закон относил к их полномочиям:

– составление уставных грамот[13], определение надела и повинностей крестьян, отвод угодий, перенос усадеб, обмен землями;

– утверждение добровольных соглашений между помещиками и крестьянами;

– разбор жалоб и исков, возникающих из земельных отношений;

– разбор дел, связанных с выкупами наделов;

– образование и открытие сельских обществ и волостей, утверждение волостных старшин и надзор за действиями крестьянского управления и т. д.

Ст. 31 определяла, что к делам судебно-полицейского разбирательства, возлагаемым на мировых посредников, принадлежит лишь разбор споров по найму землевладельцами людей в разные работы, в услужение и в хозяйственные должности (в том числе управляющих), по отдаче в наём земель, по потравам полей, лугов и других угодий и по порубкам во владельческих лесах.

Ст. 32: «из дел, поименованных в предыдущей 31-й статье, мировой посредник окончательно решит те, по коим цена не превышает тридцати рублей». Соответственно роду рассматриваемого дела или свойству проступка, мировой посредник присуждает:

1. лиц всех сословий – либо к имущественному вознаграждению сообразно причинённому ущербу, либо к денежному взысканию до пяти рублей;

2. лиц податного состояния – к общественным работам до шести дней или аресту до семи дней, либо к наказанию розгами до двадцати ударов.

На основании ст. 35. мировой посредник может принять к рассмотрению «всякий спор и иск гражданский, если обе спорящие стороны будут просить его о разрешении их дела по совести».

После введения судебных уставов Александром II эти полномочия были изменены: теперь все иски и жалобы, не связанные с исполнением уставных грамот и земельных отношений, отошли от них к судебным установлениям.

Но, как мы видим, в любом случае должность эта была достаточно серьёзная и уважаемая.

Вот, например, в ноябре 1862 года Полтавское губернское правление направляет в губернский суд дело об оскорблении братьями Бабаниными мирового посредника Сулимы, которое хоть и будет длиться почти 10 лет, но закончится оправданием обвиняемых. Первоначально, опираясь на обстоятельства ссоры, Бабанины оспаривали саму возможность губернского правления рассматривать это дело в уголовном составе. Однако Правительствующий Сенат решил по-другому, подтвердив такое право губернских властей. На заседании Полтавского окружного суда 9 ноября 1872 года защитником Бабаниных, обвинённых в угрозах и оскорблении действием должностного лица, действовавшего в интересах службы, выступил выдающийся судебный оратор и адвокат Фёдор Никифорович Плевако. Знаменитому защитнику удалось доказать, что мировой посредник в данном деле не выступал как чиновник, а сам конфликт носил бытовой характер, тем более что Сулима во время ссоры, в отличие от своих обидчиков, был вооружён револьвером и стилетом. В противном случае наказания братьям Бабаниным избежать бы не удалось.

Так что не все, кто исполнял такие важные обязанности, были готовы к ним как в профессиональном, так и в личном плане.

На слушаниях в декабре 1880 года в Тульском окружном суде по уголовному делу об обвинении 34 крестьян села Люторич Епифанского уезда Тульской губернии в сопротивлении должностным лицам при исполнении судебного решения выяснилось, что община в течении длительного времени была обложена финансовыми взысканиями за мизерные «кошачьи» участки земли, полученные местными крестьянами после реформы. Пользуясь неграмотностью селян, управляющий графа Бобринского Фишер вторично предъявил через пристава выданный мировым посредником исполнительный лист на сумму 8219 рублей 29 копеек, что и привело к беспорядкам.

И в этом деле на стороне крестьян выступил присяжный поверенный Ф. Плевако, который приводит в качестве доказательства своей позиции совершенно необоснованные решения мирового судьи о взыскании с обвиняемых кабальных процентов по долговым бумагам:

«Я не фразы говорю. Каждое слово моё документально основано. Редкая готовность епифанского съезда мировых судей, выдавшего мне сведения о деятельности мирового судьи Голикова, присуждавшего с 1866 по 1877 год Фишеру и экономии графа Бобринского долги и неустойки, дала мне возможность представить вам опись дел – свыше 350. Из этой описи вы видите, что количество дел в год достигало 54. Погодно и по суммам мы получаем такие итоги: в 1866 году Фишер предъявляет всего 2 дела – на 150 рублей; на следующий год уже 7 дел, и взыскано долгу и неустойки 1542 рубля; в 1869 году – 5 дел и 103 рубля; в 1870 году разыгрывается аппетит Фишера, и он учиняет 51 дело и получает 9937 рублей; в 1871 – 54 дела и 13 032 рубля; в 1872 – 28 дел и 7858 рублей взыскания. В 1873 году настало затишье – рука бьющего устала и учинила только 5 дел, и только 1309 рублей взыскано. Но мир был недолог. Со следующим годом вспыхнуло новое гонение; 20 дел и 6588 рублей в 1874 году; 12 090 рублей и 56 дел в 1875; в 1876 году – 50 дел и 14 942 рубля; в 1877 году – 38 дел и 11 026 рублей. Я прошу вас перелистать предъявленный документ. Иски неустоек по 30 процентов, по 50 процентов, по 100 процентов за долг мелькают перед глазами. Неустойки в 300 и 500 рублей – целыми десятками. А прочтите договор: полная неустойка за неуплату малой доли долга. Прочтите дело № 143 за 1870 год – ищут долг и неустойку, крестьяне несут деньги судье. Деньги приняты, получены, а на неустойку в 50 процентов всё-таки взят исполнительный лист. Прочтите дело № 158 – ужасный, отвратительный договор: в случае просрочки – изба, корова, лошадь и всё, что сыщется в избе, поступает в неустойку. Присуждаются иски по удостоверениям волостного правления. Присуждено по удостоверению, данному волостным правлением!»

Адвокат А.Д. Любавский в своей популярной книге «Уголовные дела из практики Тульского окружного суда» упоминает судебное разбирательство с крестьянами сельца Телятинки Богородитского уезда, Тульской губернии, также обвиняемыми в неповиновении властям.

В июле 1867 года, после утверждения мировым съездом[14] плана угодий в Богородинском уезде, группа крестьян из Телятинок подлежала переселению на новое место, но категорически отказалась это делать, объясняя своё решение тем, что предложенный участок относится к неудобьям, то есть не приспособлен для ведения сельского хозяйства.

Местная власть в лице мирового посредника Заварзина после длительных уговоров «отказников» подчиниться сначала принимает решение о снятии крыш с их домов, а затем и полном разрушении всех строений. В этих целях в Телятинки по указанию чиновника было собрано 1600 крестьян со всей волости. Дело на основании ст. 273 Уложения о наказаниях и ст. 201 Устава уголовного суда передано для слушаний в Тульском окружном суде с участием присяжных заседателей. Крестьяне обвиняются ни много ни мало – в неповиновении властям, то есть в преступлении государственном. Мировой посредник Заварзин принимает единоличное решение о сносе домов, опираясь на решение о переселении крестьян, ранее принятое Съездом мировых посредников, которое не было обжаловано обвиняемыми в установленном законом порядке. Конечно, трудно было ожидать от крестьян, после разрушения их домов и двух пожаров, и проживавших к тому времени в землянках, способности отстаивать свои права в судебном порядке. Давая показания в суде, Заварзин заявляет: «Отвечая на вопрос, в силу какого именно закона, какой статьи я счёл себя вправе ломать строения крестьян, я такого специального закона указать не могу – я считаю себя вправе сделать это по предоставленной мне власти. На эту меру я не испрашивал разрешения Губернатора (движение в публике), я донёс о событии уже после; я действовал по своему усмотрению в интересах общего порядка» (Любавский А.Д. Уголовные дела из практики Тульского окружного суда. Тула: тип. Тул. Губ. Правл., 1874. С. 129).

А. Любавский, который действовал в защиту обвиняемого крестьянина Василия Яковлева, обращает внимание присяжных заседателей не только на факт очевидного превышения мировым посредником своих должностных полномочий, но и на то, что крестьяне были вынуждены жить в вырытых землянках всю зиму, в результате чего многие их малолетние дети умерли, а также на то обстоятельство, что избранные ими достойные люди в качестве представителей, направленные с жалобой в Петербург, были привлечены к суду как «порочные» и приговорены к ссылке в Сибирь на поселение. Товарищ прокурора справедливо замечал, что всякая административная власть отвечает за свои действия и распоряжения, «но мы обязаны повиноваться ея предписаниям, совершенно независимо от того, справедливы или несправедливы сии последния». Изучив все обстоятельства дела, присяжные заседатели приняли решение об отсутствии вины в действиях обвиняемых, которые были оправданы.

Л.Н. Толстой, как и некоторые его коллеги, относились к так называемому первому призыву мировых посредников, в период, когда их деятельность была действительно эффективной и успешной.

Маковский В.Е. В камере мирового судьи. 1880 г. х.м. ГРМ. Репродукция, открытое письмо

«Новой деятельности были отдаваемы все силы безкорыстно и не без личных жертв, ибо были люди, оставлявшие лучшие и более обезпеченные служебные положения, чтобы только принадлежать к судебному ведомству. Вице-директоры шли в члены палаты, губернаторы в председатели окружных судов. Первое время никто, впрочем, и не смотрел на занятие новых должностей как на обычную рядовую службу. Это была деятельность, задача, призвание. Это была первая любовь. Такая любовь существует не только в личной жизни человека, но и в общественной его жизни; и тут и там она, войдя первою в сердце, последнею выходит из него» (Кони А.Ф. Новые мехи и новое вино. Книжки недели № III. 1893).

Здесь полезно было бы вспомнить и о том, как популярная газета «Московские ведомости» в течение двух лет, начиная с 1873 по 1875 год, из номера в номер публиковала материалы, связанные с судебным делом, которое рассматривается мировым судьёй Серпуховского участка Москвы, по обвинению некой мадам М. Энкен в рукоприкладстве.

В соответствии с полицейским рапортом г-жа Энкен поколотила свою горничную за какой-то проступок, а та возьми да и обратись в суд. Мировой судья, изучив жалобу, обвинил Энкен в самоуправстве и приговорил к административному аресту сроком на 10 суток. И вот тогда уважаемая газета посчитала приговор мирового судьи не иначе, как произволом, обвинив судебное ведомство в крайней неправильности воззрения, «ставящего хозяина и слугу в их взаимных отношениях совершенно на одну доску» и в стремлении «с отправлением правосудия соединить какую-то политическую и социальную пропаганду начал равенства и в то же время неуважения к разным преданиям власти и социальных отличий» (Московские ведомости. 1873).

Мировой посредник граф Л.Н. Толстой продолжал демонстрировать своё отличное от других крапивницких судей отношение к жалобам крестьян, что наиболее отчётливо проявилось при рассмотрении им дела помещика В. Осиповича, который обратился в Тульское губернское по крестьянским делам присутствие с требованием переселить своих крестьян на новые места жительства из-за случившегося пожара. Существо дела заключалось в следующем: 23 мая 1861 года в принадлежавшей ему деревне Хомяковке вместе с «господскими службами» сгорели семь крестьянских дворов, находившиеся недалеко от барской усадьбы. В соответствии со ст. 75 местного Положения «О поземельном устройстве помещичьих крестьян великорусских губерний» помещику предоставлялось право требовать обязательного для крестьян перенесения их усадеб в другое место, если их усадебные строения ранее находились ближе 50 саженей от помещичьих строений.

Вот Осипович и решил воспользоваться случаем для того, чтобы после пожара крестьяне не строились на старых местах. Помещик заявил мировому посреднику Л.Н. Толстому требование о переселении крестьян со старых мест «в проулки деревни», то есть на свободные участки, расположенные между домами в деревне. Такое переселение крестьян очевидно нарушало действовавший строительный устав и создавало опасность в пожарном отношении, только теперь для всей деревни. В таких случаях закон обязывал помещика оказывать переселяемым «вспомоществование», а губернскому съезду надлежало «внимательно обсудить, достаточное ли состояние крестьян», приняв «меры к безболезненному их переселению».

По ст. 85 Положения «новые усадьбы должны быть устроены помещиком на его собственный счёт со всеми постройками, какие находились в старых усадьбах». При этом помещику предоставлялось право взять себе старые крестьянские постройки и выстроить крестьянам новые или оказать переселяемым крестьянам денежную помощь, по соглашению с ними. Кроме того, он должен был освободить переселяемых крестьян на три месяца от работ и других обязательств в свою пользу (ст. 89). В действительности же дело обстояло совершенно иначе: пожар, случившийся 23 мая, уничтожил старые крестьянские постройки, поэтому воспользоваться старым строительным материалом, при перенесении крестьянских усадеб, В. Осипович не мог, а возможности для отпуска крестьянам леса, пригодного для стройки, не имел. Единственная помощь погорельцам, которую он мог себе позволить, – это подворовое денежное пособие по 50 рублей, которое те посчитали недостаточным, так как, по их мнению, было необходимо по меньшей мере по 500 рублей и 200 корней леса для строительства на каждый двор. Надо сказать, что такие мелкопоместные помещики как Осипович были людьми совсем не богатыми. По существующему положению к этой категории относились только те, кто имел не более 20 крепостных душ (до реформы 1861 года) и не более 100 десятин земли в пореформенный период. В соответствии с переписью населения таковых в России насчитывалось 9748. Примечательно, что 24 709 дворянских семей вообще не имели ни крепостных, ни земли, а 106 200 представителей «привилегированного» сословия занимались земледелием наравне со своими крестьянами и при этом, как представляется, отнюдь не по идейным соображениям. Так что, похоже, у незадачливого помещика действительно не было средств исправить ситуацию в деревне после пожара.

Лев Николаевич сразу же после случившегося бедствия счёл для себя необходимым посетить Хомяковку, где он «нашёл как мужиков, так и барина в самом бедственном положении», а потому просил губернатора: «не благоугодно ли будет оказать пособие крестьянам г. Осиповича в той мере, в которой это делается для крестьян государственных имуществ, потому что без этого я не вижу возможности для означенных крестьян отбывать казенные и помещичьи повинности». Однако закон законом, а средств в губернском бюджете для помощи погорельцам не было, а потому в прошении было отказано «по неимению в виду источников, из которых оно [вспомоществование] может быть сделано», губернское присутствие ограничилось лишь ни к чему не обязывающей сентенцией, что было бы «вполне уместным обратиться к местному уездному дворянству, пригласив оное к добровольному пожертвованию по подписке» в пользу погорельцев-крестьян. Однако из архивных материалов не видно, чтобы местное дворянство оказало помощь погорельцам. Напротив, для «ужасного, грубого и жестокого» крапивенского дворянства, в лице мирового съезда, пожар послужил основанием для облегчения положения помещика Осиповича за счёт ухудшения положения крестьян. С редким цинизмом съезд продемонстрировал свое откровенно пристрастное отношение к сторонам судебного разбирательства в постановлении от 3 июля, которое так возмутило Толстого. Аргументация крапивенских судей в подкрепление их оригинального решения, к тому же вынесенного и приведённого в исполнение с нарушением элементарных правил судопроизводства, сводилась к следующему: раз помещик Осипович не может воспользоваться старыми крестьянскими дворами, уничтоженными пожаром, а равно и не имеет добавочного лесоматериала, то, стало быть, он освобождается от всякого вспомоществования крестьянам; крестьяне же должны, как сказано в постановлении от 3 июля, «принять делаемое им, г. Осиповичем, с его стороны не обязательное пособие по 50 р[ублей] сер[ебром] на двор с благодарностью, как милость».

«Не предвидя возможности… крестьянам построиться на новых местах, – писал Лев Толстой в своей жалобе от 28 июля губернскому присутствию. – Постановление это совершенно несправедливо, во-первых, потому, что по толкованию мирового съезда 85 и 86 ст. помещик обязан перенести только погорелые столбы и вследствие пожара освобождается от обязанности вознаградить крестьян за переселение и, как милость, даёт им по 50 р. на двор; по смыслу же закона помещик обязан не только вознаградить крестьян деньгами за переселение, но и дать сверх того три льготных месяца, и мера вознаграждения за теряемые усадьбы, необходимая для всех вообще крестьян, тем более необходима для крестьян, сгоревших и почти всё потерявших при пожаре. Во-вторых, потому, что сгоревшие надворные строения, от пепелища которых считает г. Осипович 50 сажен, были построены не помещиком, а перешли в его собственность от крестьян, переведённых в дворовые». Далее Толстой указывает, что помещик, поселяя крестьян в «проулках деревни», отводит им, взамен их старых усадеб, землю, которая «и без того принадлежит крестьянам и засеяна их хлебом», и заявляет губернскому присутствию, что по делу Осиповича на июльском заседании Крапивенского мирового съезда «состоялось одно постановление или вовсе никакого», а затем, в отсутствие Толстого, – «другое постановление, совершенно различное от первого», «записанное в журнал неизвестно когда». То же обвинение в бюрократической путанице мировой посредник выдвигал и раньше в аналогичной жалобе от 28 июля 1861 года.

Мировой съезд не остался в долгу, выдвинув против мирового посредника обвинение во лжи. В своём представлении от 5 августа, возражая на поданную им жалобу, съезд заявил: «3 июля в присутствии мирового съезда был лично г. Осипович, и мировой съезд, по рассмотрении плана, представленного г. Осиповичем, и рассуждений, в коих принимал участие и гр. Толстой, постановил по большинству голосов определение, которое гр. Толстому было известно и которое, по несогласию, он, не подписав, уехал. Нас тоящий поступок мирового посредника IV участка, решившегося сказать, что постановления сего не было, – приостановление им постановления решения мирового съезда и оставление им присутствия мировой съезд признаёт совершенно неправильным, а потому полагает представить о том губернскому по крестьянским делам присутствию и покорнейше просит воспретить гр. Толстому такие неуместные поступки, вменив ему в обязанность не оставлять мировой съезд». То есть мы видим, как съезд «ведёт дело по процедуре» и потому доводы Толстого не приняты им во внимание. Губернское присутствие нашло, что «постановление Крапивенского мирового съезда о переселении крестьян г. Осиповича, состоявшееся по большинству голосов, на основании ст. 76 местного положения, должно считать окончательным, почему и подлежит бесспорному исполнению». Тем не менее Лев Николаевич продолжает настаивать на своей позиции и, несмотря на то что решение по делу уже принято, 8 ноября 1861 года официально направляет в Тульское губернское по крестьянским делам присутствие своё новое обращение следующего содержания: «В прошедшем августе месяце 16 числа лично объяснено мною губернскому по крестьянским делам присутствию, что я не считаю возможным участвовать в Крапивенском мировом съезде, и предложен вопрос, имеет ли посредник право никогда не бывать в мировом съезде. Мне было отвечено, что, хотя посредник и не обязан постоянно посещать мировой съезд, но официально заявлять этого не имеет права.

Так как моё непосещение мирового съезда не случайно и не временно, а имеет основанием убеждение моё в бесполезности моего участия в мировом съезде, то я вновь то же заявляю и предлагаю тот же вопрос Тульскому губернскому по крестьянским делам присутствию с объяснением причин, по которым я уклоняюсь от сей обязанности. В прошлом июле месяце, в присутствии Крапивенского мирового съезда, о деле г-на Осиповича состоялось одно постановление или вовсе никакого, так как мнения всех членов не были ясно формулированы, в отсутствие же моё состоялось другое постановление, совершенно различное от первого, или от тех суждений, которые были выражены гг. членами в моём присутствии. Второе постановление записано в журнал неизвестно когда и приведено в исполнение через земскую полицию без моего ведома. Об этом случае было мною тогда же представлено в губернское по крестьянским делам присутствие с требованием назначения следствия об этом деле; но на представление моё получен ответ только о том, что мировой съезд должен уведомлять мировых посредников о приведении в исполнение тех постановлений, которые состоялись в их отсутствие. Так как нет основания предполагать, чтобы во всех будущих совещаниях мирового съезда, в случае несогласия одного из членов, постановления большинства не могли бы состояться тем же путём, так как я до сих пор на Крапивенском мировом съезде один всегда был мнения противоположного мнениям всех других членов и так как представление моё в Тульское губернское по крестьянским делам присутствие осталось без последствий, то и участие моё на мировом съезде оказывается совершенно бесполезным и только опасным для моей чести. Вот причины, по которым я не езжу и не намерен ездить на мировой съезд.

Просьба же моя в губернское по крестьянским делам присутствие состоит в следующем: 1) или на основании моего заявления о намеренном уклонении от обязанностей члена мирового съезда представить высшим властям об увольнении меня от должности, 2) или разрешить мне не участвовать в мировом съезде, 3) или произвести следствие о справедливости представляемых мною причин невозможности участвовать в мировом съезде и о виновных мне или членам мирового съезда представить в Сенат для предания суду, 4) или уведомить меня, на каком основании настоящее представление моё будет оставлено без последствий.

Мировой посредник гр. Л. Толстой».

Дальнейшая судьба этого документа нам неизвестна, но после дела помещика В. Осиповича и изматывающей переписки с коллегами Лев Николаевич записал в дневнике 25 июня 1861 года: «Посредничество …поссорило меня со всеми помещиками окончательно и расстроило здоровье…» (Кузьминская Т.А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. Тульское книжное издательство, 1960).

Уже в августе 1861 года за подписью 19 дворян была подана жалоба уездному предводителю дворянства, в которой говорилось, что действия и распоряжения Толстого «невыносимы и оскорбительны» для помещиков и в будущем сулят для них «огромные потери». Следующая жалоба была подана 12 декабря 1861 года на дворянском съезде в Туле, на этот раз уже от имени «всего дворянства Крапивенского уезда». В.П. Минин обращается к губернатору с просьбой «или предложить графу Толстому отказаться от должности мирового посредника, или об увольнении его представить куда следует». Дворянство обвиняет Льва Николаевича в том, что тот, используя служебное положение, приглашает на должности волостных писателей и учителей «студентов Московского университета после бывших в оном беспорядков», а также опасаются относительно «спокойствия крестьян в Крапивненском уезде». Вдобавок ко всему Льву Николаевичу порой приходится покрывать убытки, возникающие по нерадивости или прямому обману им же облагодетельствованных крестьян. Мелкопоместная помещица Надежда Васильевна Заслонина из соседнего села Кривцова жалуется графу на своего бывшего крепостного Е. Васильева, которому Л.Н. Толстой выдал паспорт. Воспользовавшись документом, крестьянин отказался платить положенный оброк и «ушёл неизвестно куда». Н.В. Заслонина обжаловала действия мирового посредника в Крапивенский мировой съезд, и Толстому пришлось компенсировать ей все финансовые потери.

30 апреля 1862 года граф «по болезни» передаёт дела своему заместителю С.Н. Толстому, а затем по собственному желанию покидает эту должность.

Так что недолго музыка играла… Губернские администрации в борьбе за собственное влияние (обычное явление и для сегодняшнего дня) пос тепенно обюрокрачивали деятельность и низовых судов, и мировых посредников, всячески ограничивая их полномочия, при этом существенно влияли на кадровый состав судов… как правило, не в лучшую сторону. Такое «усвоение» новых правовых норм и порядков представителями привилегированного сословия, вчерашними полновластными властителями «живых» и «мёртвых» душ, шло чрезвычайно болезненно. Несмотря на тектонические изменения, вызванные Великой реформой, русский помещик по-прежнему мыслит исключительно сословными категориями, живёт в мире собственных иллюзий, почвой для которых является несовпадение его субъективных представлений с объективно-историческим значением проводимых буржуазных реформ. М.Е. Салтыков (Щедрин) в «Губернских очерках» описывает секретаря судебной палаты, который единственный, кто знает законы, и его задача – подобрать к уже принятому судом решению, как это сейчас говорится, правовое обоснование, типа: «Есть статья 1197 в XV томе, которая говорит, что при двух противоречащих свидетельствах следует отдавать предпочтение знатному перед незнатным…». В комедии А.Н. Островского «Горячее сердце» местный градоначальник Серапион Градобоев предлагает пришедшим к нему за правдой просителям выбрать: суд по закону или «как бог на сердце положит». Горожане выбирают альтернативное правосудие: «Суди по душе, будь отец, Серапион Мардарьич».

В мае 1870 года Льва Николаевича ждёт новое, неожиданное пересечение с правосудием – он избран присяжным заседателем Тульского окружного суда, а в сентябре 1872 года в его имении происходит трагедия: случайно погибает крестьянин, работавший местным пастухом, – его убивает бык. По факту – несчастный случай, но прибывший в Ясную Поляну следователь, полный собственного значения, объявляет владельцу имения, что до окончания следствия тот находится под подпиской о невыезде, так как ему может быть предъявлено обвинение по ст. 1466 Уложения о наказаниях (в современном варианте п. 1, 2 ст. 293 УК РФ «Халатность»: «1. Халатность, то есть неисполнение или ненадлежащее исполнение должностным лицом своих обязанностей вследствие недобросовестного или небрежного отношения к службе либо обязанностей по должности… 2. Деяние, предусмотренное ч. 1 настоящей статьи, повлёкшее по неосторожности причинение тяжкого вреда здоровью или смерть человека, наказывается принудительными работами на срок до 5 лет с лишением права занимать определённые должности или заниматься определённой деятельностью на срок до 3 лет или без такового либо лишением свободы на срок до 5 лет с лишением права занимать определённые должности или заниматься определённой деятельностью на срок до 3 лет или без такового)».

Одновременно Льва Николаевича Толстого вызывают в суд на судебное заседание в качестве присяжного заседателя. Граф информирует о сложившихся обстоятельствах окружного прокурора И.И. Мечникова, но тот настоятельно рекомендует помещику имение не покидать – мало ли что следователю в голову взбредёт… Суд, в свою очередь, за проявленное неуважение и отсутствие на заседании присуждает Толстому штраф в 225 рублей.

Как выяснилось в итоге, все были неправы: и суд, и следователь. С точки зрения дня сегодняшнего таких юридических казусов у практикующих юристов по десятку, но реакция Л.Н. Толстого на проявленную к нему несправедливость была довольно резкой. О своём искреннем возмущении он написал в письме А.А. Толстой: «Я решился переехать в Англию навсегда или до того времени, пока свобода и достоинство каждого человека не будет у нас обеспечено» (15 сентября 1872 года). Так и жил бы русский гений на туманном Альбионе до сих пор.

Сложив с себя какие-либо официальные обязанности, Лев Николаевич будет до конца своей жизни уделять особое внимание оказанию правовой помощи многочисленным ходатаям, которые обращались к нему. В этом нелёгком деле у писателя были добровольные помощники из числа самых авторитетных специалистов в области уголовного и гражданского права. Другом и многолетним корреспондентом писателя станет знаменитый юрист, а позднее почётный академик Санкт-Петербургской академии наук по разряду изящной словесности (!) и член Государственного Совета А.Ф. Кони.

В архивах Толстого сохранились сведения о 36 таких письмах, в том числе:

– земского врача Крапивницкого уезда М.М. Холеванской, арестованной за распространение нелегальной революционной литературы, то есть за «распространение письменных и печатных сочинений и изображений с умыслом возбудить неуважение к верховной власти или к личным качествам государя, возбудить недовольство системой управления в стране» (ст. 267 Уложения);

– обращения фельдшерицы Таисии Николаевны Ветвиновой по поводу её 16-летнего брата, бывшего ученика шестого класса реального училища Георгия, участвовавшего в ограблении в поезде близь г. Уфы и объявившего себя на следствии анархистом-индивидуалистом, а налёт – экспроприацией в пользу безработных. Юноша и четверо его подельников были приговорены к восьми годам каторги; а также несколько писем от представителей различных сект:

– по поводу насильственного отлучения от родителей детей молоканина крестьянина Чипелова;

– осуждённого по делу о совершении обряда крещения и других противозаконных действий крестьянина Язьвинской волости Максима Антипина, объявившего себя раскольником (Гос. архив Пермского края Ф. 15 Оп. 1 Д. 318);

– крестьянина Василия Ерасова, осуждённого Тульским окружным судом по ч. 1 ст. 176 Уложения о наказаниях «к лишению всех прав состояния и к ссылке на поселение в отдалённейшие места Сибири» как «представителя ереси, врага православия» за богохульство, то есть по ст. ст. 206–217 раздела «О ересях и расколах» и др.

Здесь надо сказать, что на рубеже XIX–XX веков в России происходит всплеск богоискательства и сектантских движений, что во многом было связано с масштабным социальным кризисом, вызванным сломом привычных социально-политических стереотипов. Говоря проще, для тысяч бывших крепостных традиционный стиль православной веры и официальная церковь начинают ассоциироваться с жестокостью государства, эксплуатацией, потерей жизненных ориентиров.

Великие русские философы Н. Бердяев и В. Соловьёв считают этот удивительный процесс, особенно заметный в российской патриархальной глубинке, возрождением самобытного народного самосознания.

По докладу полицейских властей, в городах появляются самодеятельные народные проповедники, которые призывают свою случайную паству ни много ни мало – к Спасению. Николай Бердяев, изучавший этот феномен религиозного народничества, лично наблюдает «целый ряд самородков, представителей народной теософии, и каждый имел свою систему спасения мира» в трактире с поэтическим названием «Яма», который располагался возле церкви Флора и Лавра у Мясницких ворот в Москве[15].

Общее число сектантов и раскольников, по переписи населения 1897 года, превышало два миллиона человек, фактически же таковых в разы больше.

Самими опасными для общественного устройства власть считает хлыстов (сами они называли себя «христами», так как верили во многократное воплощение Спасителя в во многих людях) и скопцов, обе секты известны с XVII века. Основатель хлыстов – костромской крестьянин Даниил Филиппович, скопцов – тоже крестьянин Кондратий Селиванов, сам выходец их хлыстовского окружения, впоследствии объявивший себя спасшимся императором Петром III. В секты вовлечены, помимо тысяч крестьян, младшие офицеры из гвардии, вместе с членами семей высокопоставленных чиновников, которых, как ни странно, совсем не смущают изуверские обряды раскольников – например, огненное крещение (оскопление огнём). Официальное православие видит проблему не только в том, что сектанты извращали христианское учение, но и в том, что хлысты формально не порывали с православной церковью, продолжали посещать храмы, более того – сумели привлечь на свою сторону многих священников: тайные хлыстовские радения проходили даже в некоторых монастырях. Что послужило для великого писателя основанием для активной поддержки последователей какого-то дикого культа, основанного на странной смеси язычества, старообрядчества и протестантства, да ещё с элементами членовредительства, в прямом смысле этого слова, сегодня сказать трудно. Можно с пониманием относиться к старообрядческой церкви – здесь хотя бы присутствует логика: люди стараются придерживаться старой, дореформенной церковной традиции. Но в случае подобного богоискательства на фоне оргий и пещерных ритуалов очень трудно найти основание для общественного сочувствия, согласитесь…

Призыв Л.Н. Толстого о помощи духоборам, опубликованный во всех европейских газетах

Не менее серьёзных усилий Толстого требует работа по оказанию правовой помощи своим единомышленникам, точнее – тем, кто называл себя толстовцами.

Лев Николаевич получает письмо от Николая Евгеньевича Фельтена о тяжёлом положении издателя А.М. Хирьякова, находящегося под стражей по обвинению в незаконной печати запрещённых произведений писателя. Через некоторое время и сам Фельтен, только уже по обвинению в хранении запрещённых произведений Толстого, будет арестован. Лев Николаевич обращается за помощью к своему хорошему знакомому – члену Государственного Совета графу Д.А. Олсуфьеву – с просьбой облегчить участь Николая Евгеньевича, а также к своему родственнику по линии супруги – председателю Санкт-Петербургского окружного суда А.М. Кузьминскому (тот женат на её сестре – Татьяне Берс). По просьбе писателя защитником Фельтена в уголовном деле становится Василий Алексеевич Маклаков[16], его родной брат Николай возглавляет Министерство внутренних дел. Хотя это только сегодня означало бы неминуемую победу адвоката в суде – в период царской реакции особой роли такое родство не играло.

Толстой в буквальном смысле настаивал на своём привлечении по уголовным делам, возбуждённым в отношении его последователей: «не могу не чувствовать желания быть на месте Фельтена и быть судимым и наказываемым вместо его, так как причина его осуждения – один я» (Толстой Л.Н. Письмо к А.М. Кузьминскому. Собр. соч. Т. 81. С. 23). Писатель обращается с аналогичным требованием к следователю, который ведёт дело, мотивируя свою позицию тем, что власти, организуя гонения на его учение, книги и его последователей, должны прежде всего привлечь к ответственности самого их автора. Жандармский подполковник А.И. Спиридович (он возглавлял Киевское охранное отделение) писал: «Логика и закон требовали возбуждения дознания против самого Толстого и привлечения его, как главного виновника по настоящему делу, но на Толстом был запрет, и его трогать было нельзя никому. Все мы в отделении слышали не раз, что существует Высочайшее повеление, дабы графа Льва Николаевича Толстого не трогать ни в коем случае. Лев Толстой находился под защитой Его Величества» (Спиридович А.И. При царском режиме // Архив русской революции: в 22 т. М., 1993. Т. 15).

В определённом смысле с ним согласен В.А. Маклаков: «Правосудие должно быть равным для всех!.. И поэтому, пока государственная власть самого Толстого не привлекает к ответственности, она не имеет права карать тех, кто его учение повторяет. Отношение государства к Толстому понятно. Но из трогательного оно становится соблазнительным, если его будут вымещать сугубым преследованием тех, кто от Толстого научился; и самая безнаказанность Толстого превратится в изощрённое мучительство, если его заставлять смотреть, как, не касаясь его, поступают с его учениками» (Право № 37. 1910. Стб. 2242).

В итоге И.Е. Фельтен получил более чем мягкий приговор – 6 месяцев тюремного заключения.

Особенно болезненно Лев Николаевич прореагировал на сведения об аресте ещё одного своего верного последователя – Владимира Айфаловича Молочникова. Выходец из бедной еврейской семьи, Молочников с юности становится активным «толстовцем», переписывается с писателем и действительно демонстрирует единство собственных убеждений и практической жизни: создаёт в Новгороде отличную слесарную мастерскую, затем уходит в народ с походной мастерской, путешествуя от деревни к деревне, воспитывает шестерых прекрасных детей, при этом много читает и пропагандирует учение Толстого среди своих знакомых. Беда только в том, что знакомых этих он выбирает, как говорится, сердцем. Запрещённые статьи Льва Николаевича от него получают соседи, товарищи, клиенты мастерской и… местный полицмейстер. После чего, вполне естественно, в доме и мастерской Молочникова проходят обыски и обнаруживаются нелегальные книги, статьи и брошюры. Толстой самым активным образом включается в его защиту, прежде всего обращается к Н.В. Давыдову – доценту юридического факультета Московского университета, в свою очередь занимавшему должность прокурора Тульского окружного суда и председателя Московского окружного суда, – направляет ему для ознакомления обвинительное заключение и спрашивает совета: «Мой план двоякий: или самому поехать в Петербург, вызваться быть защитником его, или подать заявление, в котором выразить, что книги получены им от меня, (…) Как поступить в этом случае?» (цит. по Варфоломеев Ю.В. Дело «толстовца» В.А. Молочникова. Известия Саратовского университета. 2009. Т. 9). Опытный юрист Давыдов, естественно, от личного участия в процессе Толстого отговаривает: кроме лишнего ажиотажа и внимания прессы, оно ничего нового в уголовное дело не привнесёт – состав преступления налицо. Более того, следуя своим убеждениям, Молочников отказывается от квалифицированной юридической защиты, предложенной присяжным поверенным Н.Н. Гусевым, а также откликнувшихся на просьбу Льва Николаевича Н.К. Муравьёва и В.А. Маклакова, а затем и от обжалования постановленного в отношении него приговора в Сенате: «Подавать в Сенат, кроме того, что не имеет логического смысла – если в этом отношении я хотел пойти на компромисс, я мог бы это сделать в начале суда надо мною, немножко не сознаться, немножко попросить и т. д., – не могу, ещё повинуясь непосредственному чувству, подсказывающему мне ненужность этого дела» (из письма В.А. Молочникова Л.Н. Толстому. Отдел рукописей Гос. музея Л.Н. Толстого. Ф. 30. Короб 1. Д. 12. Папка 3. Л. 1. лб-2).

В итоге В.А. Молочников осуждён к году содержания в крепости. Вполне ожидаемо, что после освобождения он продолжит свою просветительскую деятельность, будет активно переписываться с Толстым до самой его смерти и впоследствии будет арестовываться ещё трижды: в 1914 году – по новому делу по обвинению в агитации среди солдат и склонению их к ос тавлению мес та службы, а затем уже при новой большевистской власти в 1927 году – за организацию в Новгороде «Уголка Толстого» (по официальной версии – «за присвоение государственного имущества») и в 1935-м. В последний раз, после 10 месяцев следствия и содержания в тюрьме, «толстовец» был сослан на три года в Архангельскую область на лесоповал, где и умер.

В качестве некоторого общего итога всех этих судебных решений, вынесенных в отношении этого убеждённого, мирного и порядочного человека, можно воспользоваться словами самого Льва Толстого из его письма Николаю Давыдову: «Не могу понять того, что делается в головах и, главное, в сердцах людей, занимающихся составлением таких приговоров. Жалею, что Вы отговорили меня от защиты. Я, разумеется, не защищал бы, а постарался бы обратиться к голосу совести тех несчастных людей, которые делают такие дела» (Толстой Л.Н. Собр. соч. Т. 78. М., 1956)[17].

Как правило, в сложных судебных делах Лев Толстой обращается за помощью не только к своим друзьям и единомышленникам.

В архивах есть и переписка Л.Н. Толстого с П.А. Столыпиным. Пётр Аркадьевич одновременно занимал две ключевые должности: председателя Совета министров Российской империи и министра внутренних дел. Семьи Столыпиных и Толстых связывают давние дружеские отношения, пользуясь которыми Лев Николаевич просит премьера поспособствовать освобождению ещё одного своего единомышленника – помещика А.М. Бодянского. В 1907 году тот был привлечён к уголовной ответственности за изданную им книгу «Духоборцы. Сборник рассказов, писем, документов и статей по религиозным вопросам», весь тираж котрой был конфискован. Харьковская судебная палата в закрытом заседании приговорила Александра Михайловича к шести месяцам тюремного заключения. В своём обстоятельном ответе на это обращение Пётр Аркадьевич пишет следующее: «Письмо Ваше получил 1) и приказал пересмотреть дело Бодянского. 2) Если есть возможность, конечно, он будет освобождён[18]. Не думайте, что я не обратил внимания на Ваше письмо. Я не мог на него ответить, потому что оно меня слишком задело. Вы считаете злом то, что я считаю для России благом. Мне кажется, что отсутствие “собственности” на землю у крестьян создаёт всё наше неустройство. Природа вложила в человека некоторые врождённые инстинкты, как то: чувство голода, половое чувство и т. п., и одно из самых сильных чувств этого порядка – чувство собственности. Нельзя любить чужое наравне со своим, и нельзя обхаживать, улучшать землю, находящуюся во временном пользовании, наравне со своею землёю. Искусственное в этом отношении оскопление нашего крестьянина, уничтожение в нём врождённого чувства собственности ведёт ко многому дурному и, главное, к бедности. А бедность, по мне, – худшее из рабств. И теперь то же крепостное право, за деньги Вы можете так же давить людей, как и до освобождения крестьян. Смешно говорить этим людям о свободе или свободах. Сначала доведите уровень их благосостояния до той по крайней мере наименьшей грани, где минимальное довольствие делает человека свободным».

Всё чаще материалы уголовных дел, с которыми знакомится Лев Николаевич Толстой, становятся для него сюжетной основой для написания новых произведений.

Так, например, в основе не опубликованной при жизни писателя повести «Дьявол», написанной в 1889–1900 годах, лежит реальная история судебного следователя Тульского окружного суда Н.Н. Фридерихса. Человек мягкий, добрый и слабохарактерный, он сходится с замужней крестьянкой из села Кучина Степанидой Муницыной, муж которой работал извозчиком, а потому часто отсутствовал дома. По всей видимости, эти необременительные отношения с замужней женщиной мало беспокоили чиновника, и через некоторое время Фридерихс решил жениться – делает предложение симпатичной и по-провинциальному глуповатой (идеальное сочетание качеств!) девушке из благородной семьи. По всей видимости, молодая жена как-то оказалась в курсе прошлой привязанности своего мужа и с первых дней совместной жизни начала изводить его ревностью к Муницыной. Месяца через три судебный следователь, «обожжённый страстной похотью», вновь испытывает «обратный прилив страстной влюблённости», и, повстречав Степаниду во время работ в поле, смертельно ранит бывшую возлюбленную выстрелом из револьвера в живот. Врачи на суде объяснили его преступление тем, что «у него был солитер, болезненно действовавший на его психику». В результате проведённого расследования Тульский окружной суд в заседании с участием присяжных заседателей его оправдал, признав невменяемым. «Однако муки совести сильно угнетали убийцу; он очень изменился, стал строго соблюдать посты, много молился и часто задумывался. В декабре 1874 года, через два месяца после убийства, уезжая от своей сестры из Тулы, он, выйдя на станции Житово, был раздавлен встречным поездом. Обстоятельства катастрофы неясны; она могла быть случайной, так как Фридрихс был очень близорук (носил очки), с другой стороны, из-за сильного мороза был закутан в башлык и потому мог не расслышать шума приближающегося поезда» (Бирюков П.И. Биография Л.Н. Толстого. Т. III. М., 1922. С. 317).

Заседание Вятского Окружного суда

В своём дневнике Лев Николаевич называет эту неизданную повесть не иначе как «Историей Фридерикса», а банальная, в общем-то, история отношений барина с замужней крестьянкой становится под его пером блестящим повествованием и высокой трагедией.

Рукопись хранилась в кабинете Льва Николаевича под обивкой кресла вместе с другими документами и записями, которые, по его мнению, не предназначались никому, кроме их автора, но, однажды, Софья Андреевна решила обивку мебели поменять и рукопись нашла – последовал тяжёлый разговор:

«… в ней поднялись старые дрожжи, и мне было очень тяжело». Графиню огорчили мысли Льва Николаевича о любви к другой женщине и разочарование в семейной жизни, описанные в повести.

Сюжетом для драмы «Власть тьмы» или «Коготок увяз – всей птичке пропасть» тоже послужило уголовное дело крестьянина Ефрема Колоскова, которого Толстой даже посещал в тюрьме. Впоследствии Лев Николаевич сам рассказывал о том, что «фабула „Власти тьмы“ почти целиком взята мною из подлинного уголовного дела, рассматривавшегося в Тульском окружном суде… В деле этом имелось именно такое же, как приведено и во „Власти тьмы“, убийство ребёнка, прижитого от падчерицы, причём виновник убийства точно так же каялся всенародно на свадьбе этой падчерицы» (Толстой Л.Н. Т. 26. С. 706). Обманул герой пьесы Никита невинную девушку-сироту, вступил в блуд с женой своего хозяина, стал невольной причиной его гибели. После – постыдная связь с падчерицей, убийство ребёнка, публичное покаяние, осознание собственного греха и самоубийство в качестве финала…

Ежедневное обращение к различным жалобам и судебным решениям постепенно выработало у Льва Толстого устойчивую аллергию к любым судам, после чего он принял решение полностью отказаться от какого-либо участия в «правосудии».

По мнению большинства исследователей творчества Л.Н. Толстого, в этот период он являлся не просто критиком господствующих правовых подходов, сложившихся в после реформенной юстиции, но и вместе с Ф.М. Достоевским, М.Е. Салтыковым-Щедриным, Н.А. Некрасовым был последовательным сторонником антиюридизма.

Действительно, на рубеже 80–90 годов XIX века Лев Николаевич беспощадно критикует и право, и судебную систему, и юридическую науку, а затем в его быстро ставшим знаменитым «Письме студенту о праве», написанном 27 апреля 1909 года в Ясной Поляне, под огонь критики Толстого попадает популярная тогда психологическая школа права профессора Л.И. Петражицкого: «Не стану советовать профессорам различных “прав”, проведшим всю жизнь в преподавании этой лжи и устроившим на этом преподавании своё положение в университетах и академиях и часто наивно воображающим, что, преподавая свои мотивационные действия этических переживаний и т. п., они делают что-то очень важное и полезное, не стану таким людям советовать бросить это дурное занятие, как не стану советовать это священникам, архиереям, проведшим, как и эти господа, всю жизнь в распространении и поддерживании того, что они считают необходимым и полезным. Но вам, молодому человеку, и всем вашим товарищам не могу не советовать как можно скорее, пока голова ваша не совсем запуталась и нравственное чувство не совсем притупилось, бросить это не только пустое и одуряющее, но и вредное и развращающее занятие» (Толстой Л.Н. Письмо студенту о праве. 1909).

Право государства карать своих граждан по собственному разумению, с участием равнодушных людей, единственным достоинством которых является занимаемая ими должность, как и правовая безропотность жертв такого правосудия, вызывают у Льва Николаевича такую, вполне естественную для него реакцию. Закон для Толстого есть только инструмент насилия, евангельская заповедь «Не судите, да и не судимы будете!» означает для него радикальное «не осудите на суде, не казните, не выносите приговора». Приговор суда – это приговор устройству мира, а не конкретному человеку (www.colta.ru).

Правовой нигилизм Толстого на самом деле означал его абсолютную веру в человека и его внутреннюю способность к самоосуждению. Моральные законы – от Бога, законы политические – «такая ужасная ложь, что я не вижу в них ни лучшего, ни худшего» (письмо Л.Н. Толстого к В.П. Боткину, март 1857 года).

В дневнике писателя есть характерная запись от июля 1884 года: «Пошёл на суд. Заведение для порчи народа. И очень испорчен. Расчёсывают болячки – вот суд». (Толстой Л.Н. Собр. соч. Т. 21. С. 336.) Запись от 1890 года: «Надо начинать с заседания суда. И тут же юридическая ложь и потребность его правдивости», и в заключение – одна из его последних записей от 27 мая 1910 года: «О суде. Если бы только понимали эти несчастные, глупые, грубые, самодовольные злодеи, если бы они только понимали, что они делают, сидя в своих мундирах за закрытыми зелёным сукном столами и повторяя, разбирая с важностью бессмысленные слова, напечатанные в гадких, позорящих человечество книгах; если бы они только понимали, что то, что они называют законами, есть грубое издевательство над теми вечными законами, которые написаны в сердцах людей».

В записках лечащего врача и друга писателя Душана Маковицкого есть упоминание о том, что когда в ноябре 1905 года в России началась выборная кампания в первую Государственную Думу и образовались первые общественные организации по типу Крестьянского союза, абсолютное большинство в окружении Л.Н. Толстого говорило ему о волнующем общественном подъёме, связанном прежде всего со всеобщим ростом политического самосознания народа. Лев Николаевич отвечал соратникам: «Англичане, приезжающие сюда, чувствуют себя у нас свободнее: дома они связаны законами, которые сами через представителей установили и которым они повинуются, воображая себе, что они свободны… Здесь же я таких законов не устанавливал и им не повинуюсь, я свободнее… Наше время огромной важности, пора людям быть свободными, не повиноваться и не подчиняться» (www.colta.ru. Мы не заметили, как все безумные идеи Толстого стали мейнстримом).

Возможно, все эти идеи моралистического нигилизма потому так и понравились большевикам, что позволяли им в собственной извращённой практике полностью подменить суд внесудебной расправой. Ведь, следуя логике постановления исполкома Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, расстрел императора Николая II вместе с женой и детьми в ночь с 16 на 17 июля 1918 года был вызван исключительно военно-политическими соображениями и позволил, так или иначе, прекратить кровопролитную Гражданскую войну. Совнарком РСФСР принял постановление уральских товарищей к сведению.

Глава 2. Воспоминания о суде над солдатом

У солдата есть работа, и её надо делать как следует.

Л.Н. Толстой

6 июня 1866 года в 65-м Московском пехотном полку произошло чрезвычайное происшествие. Писарь 2-й роты 1-го батальона рядовой Василий Шабунин при свидетелях – фельдфебеле Бобылёве, рядовом Степане Мясине, а также Пелагее и Анне Щептатовых, проживавших в собственном доме, где временно располагалась ротная канцелярия, – ударил по лицу командира роты капитана Болеслава Викторовича Ясевича. Принимая во внимание то, что за последние несколько месяцев это был уже второй подобный случай в полку (буквально месяц назад рядовые Иванов и Голомзин подняли руку на офицеров, причём один из них толкнул в грудь командира, стоявшего перед строем полка), командир «московцев» полковник П.А. Юноша немедленно доложил о случившемся командующему войсками Московского военного округа генералу от инфантерии Александру Ивановичу Гильденштуббе, а уже через несколько дней рапорт командующего округа за номером 5935 лёг на стол военному министру Д.А. Милютину.

Л.Н. Толстой

© РИА «Новости»

Последний русский генерал-фельдмаршал (хотя ещё не вечер…) Дмитрий Алексеевич Милютин занимал министерский пост ровно 20 лет, и именно ему император Александр II поручил проведение жизненно необходимой для армии и флота, особенно после неутешительных итогов Крымской войны, кардинальной военной реформы. Дмитрий Алексеевич, только что получивший в Санкт-Петербургском императорском университете учёную степень доктора русской истории, был не только одним из самых образованных военачальников в Европе, но и бесстрашным командиром. Добровольно оставаясь в течение пяти лет в действующей армии на Кавказе с 1839 по 1844 год, он лично участвовал в многочисленных стычках с горцами, в спецоперации по пленению имама Шамиля у аула Гуниб, а уже позднее – практически во всех крупных военных кампаниях с участием России, в одной из которых был тяжело ранен. Кстати, родной брат министра – член Государственного Совета и влиятельный сенатор Николай Милютин – был одним из разработчиков Крестьянской реформы 1861 года; ещё один из братьев Милютиных – Владимир – был юношеским другом Льва Толстого и впоследствии стал профессором государственного и полицейского права Петербургского университета, примкнувшим к «петрашевцам».

Расследование и судебное решение по такому, в общем-то, заурядному происшествию в провинциальном полку (а подобные, судя по архивным справкам, случались неоднократно) неожиданно окажется знаковым как по своему общественному резонансу, так и по числу влиятельных людей, в него вовлечённых.

Задолго до этих событий, в апреле 1856 года, находящийся на военной службе артиллерии поручик граф Л.Н. Толстой, отличившийся в боях на Кавказе в составе гренадерской артиллерийской бригады, а также в Крымскую кампанию при героической обороне Севастополя, написал записку «Проект о переформировании армии», в которой, рассуждая о причинах военных неудач, видит их прежде всего в «нравственном растлении духа нашего войска». Примерно через год он начинает новую большую работу по анализу общего состояния существовавшей в русской армии системы военно-уголовных наказаний: в дневниках молодого офицера исследователи находят сразу три наброска будущей статьи на эту тему. Несмотря на то что речь только идёт о предварительных тезисах, позиция их автора изложена вполне доступно:

– «во всех веках главным способом достижения дисциплины, механической покорности была привычка и непоколебимость уголовного закона (не страх, ибо страх смерти больше, чем палки);

– цель военного общества – дисциплина;

– сознание силы производится сознанием долга и независимости от другого лица;

– военное общество нельзя рассматривать как часть одного целого – государства, – и нельзя подводить его под общие законы; ибо права и обязанности членов этого общества совершенно различны и часто противоположны правам и обязанностям членов гражданского общества;

– убийство, по законам общей справедливости, есть преступление для гражданина, для воина во многих случаях оно есть обязанность;

– чем больше приближаются законы этого общества к общему и вечному идеалу, тем они совершеннее;

– цель военного общества есть убийство, насилие, одним словом – сила, и, следовательно, лежит вне его. Чем ближе законы его приближают к осуществлению власти, тем они совершеннее» и т. д.

Такая позиция Льва Николаевича разделяется не только многими офицерами, но и самими идеологами и организаторами военной реформы, которая всё-таки идёт, хоть и с большим трудом и очевидным опозданием, несмотря на сопротивление армейских бюрократов. Активность противников изменений особенно усиливается после инициативы военного министра о замене рекрутского набора всеобщей воинской повинностью. Однако, следуя своим убеждениям, министр сумел не просто реорганизовывать всю систему военного управления, но и радикально изменить весь общий уклад повседневного быта военнослужащих. Ему наконец-то удалось после введения всеобщей воинской повинности добиться существенного сокращения срока срочной службы с 25 до 15 лет, из них 6 были действительной службой, затем нижние чины зачислялись в запас на 9 лет, а после продолжали числиться в ополчении по достижении ими 40-летнего возраста.

Общий срок службы мог быть сокращён в зависимости от образования рекрута, также могла быть предоставлена отсрочка от призыва по семейным обстоятельствам.

В рамках реформы, по требованию военного ведомства, во всех гарнизонах в обязательном порядке организовывались солдатские школы, где рядовой состав обучается грамоте и, что принципиально важно для нашего исследования, в войсках теперь повсеместно запрещаются телесные наказания в качестве дисциплинарного взыскания со стороны офицеров и младших командиров.

Пожалуй, здесь нам потребуется некоторое отступление:

В апреле 1861 года российским посланником в Бельгии Н.А. Орловым через министра иностранных дел империи князя А.М. Горчакова была подана записка императору о необходимости всеобщей отмены телесных наказаний, которые были по своей сути настоящим фундаментом системы уголовного принуждения в Российской империи. Высокопоставленный дипломат, апеллируя к Священному Писанию, убеждал царя: «Святители всех вероисповеданий постоянно защищали личность существа, созданного по образу и подобию Божию». Это обращение к государю вызвало неоднозначную реакцию в правящей элите: Николая Алексеевича Орлова горячо поддержал морской министр Великий князь Константин Николаевич, а вот министр юстиции граф В.Н. Панин, государственный контролёр генерал-адъютант Н.Н. Анненков, митрополит Московский Филарет и главноуправляющий путями сообщения и публичными зданиями генерал-адъютант К.В. Чевкин высказались категорически против таких «несвоевременных» инициатив. Надо сказать, что из существовавшего в законе закрытого перечня тех, кто мог быть подвергнут телесным наказаниям за уголовные проступки, всё-таки были довольно значительные изъятия.

Так, например, нельзя было применять такую крайнюю меру взыскания не только к представителям привилегированных сословий – дворянам потомственным, личным и иностранным, но и к:

– священнослужителям, церковнопричётникам, церковнослужителям церкви православной, но и греко-католической, армяно-грегорианской, армяно-католической и церквей протестантских;

– монашествующим всех вероисповеданий;

– султанам киргизов;

– почётным гражданам потомственным;

– почётным гражданам личным и лицам, известным в губерниях: Лифляндской, Эстляндской и Курляндской под общим наименованием литератов или экземитов и пр.;

– тифлисским первостатейным моколакам с их потомством в числе семидесяти девяти семейств, поименованным в особом Высочайше утвержденном списке, и пр.

К тем, кто ни при каких обстоятельствах не мог быть наказан физически, принадлежали и те, кто «по своему положению в обществе и воспитанию не могли быть подвергнуты сему наказанию без тяжкого для них посрамления». К таковым закон (Уложение) относил окончивших гимназии, воспитанников высших учебных заведений, оставивших их не по своей вине, лиц, удостоенных учёных степеней, домашних учителей, семинаристов – на том вполне резонном основании, что они «могут быть священниками и учителями или поступить в гражданскую службу, т. е. для поддержания в народе уважения к духовному сану и для возвышения в них самих чувства собственного достоинства», – больных грудной жабой, падучей, грыжей, женщин, работавших домашними учительницами, детей до 7 лет и пр.

В более поздней редакции Уложения от 1857 года к таким добавились литераторы и их вдовы, иностранные гости, станционные смотрители и т. д.

Поэтому князь Н. Орлов, как и многие образованные либералы, особенно находившиеся длительное время за границей империи, справедливо полагал, что оставшиеся в наследство от векового рабства телесные наказания разрушают общественную нравственность, порождают ответное насилие, уничтожают в человеке чувство чести и, наконец, не соответствуют ни духу времени, ни современному уровню развития российского законодательства и правовой культуры.

Из II Отделения Собственной Е.И.В. канцелярии этот документ, как содержавший многочисленные ссылки на священные книги, вместе с оценками существующего порядка прежде всего с точки зрения христианской морали был направлен, что называется, «по подведомственности» к обер-прокурору Святейшего Синода графу Александру Толстому, а тот, в свою очередь, попросил подготовить мотивированный ответ дипломату митрополита Московского Филарета. Влиятельный архиерей и известный богослов в своём послании к Орлову, рассуждая о роли телесных наказаний в воспитании христианина, напомнил своему корреспонденту аксиому, что только Церковь может трактовать Священное Писание в том или ином вопросе, на том основании, что это дело священнослужителей, а не мирян. Далее позволю себе некоторые цитаты из письма будущего святителя Русской православной церкви:

– «Вопрос об употреблении или неупотреблении телесного наказания в государстве стоит в стороне от христианства. Если государство может отказаться от сего наказания… христианство одобрит сию кротость. Если Государство найдёт неизбежным в некоторых случаях употребить телесное наказание, христианство не осудит сей строгости»;

– «Преступник убил в себе чувство чести тогда, когда решился на преступление»;

– «Имеющие случай обращаться с совестью таких людей замечают иногда, что они чувствуют внутреннее облегчение, понеся унизительное наказание; сим удовлетворением правосудию укрепляются в надежде небесного прощения и побуждаются к исправлению. Итак, по христианскому суждению телесное наказание само по себе не бесчестно, а бесчестно только преступление».

Надо сказать, что такая неоднозначная позиция владыки Филарета в то непростое время так и не нашла широкой поддержки не только среди чиновников, но и у большинства верующих. Министр внутренних дел действительный тайный советник Пётр Александрович Валуев, которого трудно было заподозрить в модных либеральных воззрениях, занимал по этому поводу совершенно противоположную позицию: «положение человека, совершившего преступление, есть положение ненормальное, только не в физическом, а в нравственном отношении, а потому и приведение такого человека в нормальное состояние, т. е. исправление преступника, должно быть не физическое, а нравственное… Телесные же наказания скорее ожесточают, чем исправляют» (Евреинов Н. История телесных наказаний в России. Белгород, изд. Пилигрим. 1994).

В 1861 году военный министр генерал-адъютант Н.О. Сухозанет представил для утверждения на Высочайшее имя проект положения о взысканиях по правилам воинской дисциплины, в котором была полностью пересмотрена вся система дисциплинарных наказаний. Документ, подготовленный выдающимся русским военным юристом, автором Военно-уголовного и Дисциплинарного уставов И.Х. Капгером, после одобрения Александром II был направлен в специальный комитет, переименованный в комиссию Капгера, и был согласован как Положение об охранении воинской дисциплины и взысканиях дисциплинарных в предварительной редакции 1863 года. Однако ввиду возможного отказа от «проверенных временем» телесных наказаний как эффективного средства поддержания должного уровня воинской дисциплины в войсках, с чем большинство военачальников никак согласиться не могли, разработчикам проекта пришлось вновь переписать уже практически готовое Положение. Большинство членов комиссии пришли к выводу о том, что Воинский устав о наказаниях должен заключать в себе лишь изъятия, с соблюдением которых военнослужащие подлежат действию общих законов.

Тем не менее принятое в 1864 году в окончательном варианте Положение полностью отменило наказания шпицрутенами, плетьми, клеймление и другие виды откровенно изуверских наказаний.

Поэт и публицист Николай Некрасов напишет по этому поводу в своей поэме «Современники»:

«Военный пир… военный спор…

Не знаю, кто тут триумфатор.

«Аничков – вор! Мордвинов – вор! –

Кричит увлекшийся оратор. –

Милютин ваш – не патриот,

А просто карбонарий ярый!

Куда он армию ведет?..

Нет! лучше был порядок старый!

Солдата в палки ставь – и знай,

Что только палка бьет пороки!

Читай историю, читай!

Благие в ней найдешь уроки:

Где страх начальства, там и честь.

А страх без палки – скоротечен.

Пусть целый день не мог присесть

Солдат, порядочно посечен,

Пускай он ночью оставлял

Кровавый след на жестком ложе,

Не он ли в битвах доказал,

Что был небитого дороже?»

Некрасов Н.А. Современники.

Поэма, ч. 1 «Юбиляры и триумфаторы». 1875

Главным мотивом нового закона была необходимость «возвысить дух нижних чинов» (Исаев И.А. История государства и права России. М.: Юристъ, 1996. С. 189). Сам же император Александр II в этой связи любил цитировать своего коллегу – Наполеона I Бонапарта: «Высеченный солдат лишён самого главного – чести!»

Поэтому не случайно, что Лев Николаевич Толстой постоянно возвращается к актуальной теме телесных наказаний в армии в своих записках:

«3). Прогнание через строй. а). Невозможность, признанная законом. Палачи все. Развращение. Нецелесообразность. Ужас только в зрителях. Кто решил, что мало простой смерти? 4). Наказание розгами. Произвол. Противуположное дисциплине. Недостижение цели. Палачи судьи. Судья и подсудимый, начальник части. Ни исправления, ни угрозы. Чем заменить, скажут? Да докажите ещё необходимость варварского обычая».

По свидетельству современников, сам граф никогда не присутствовал при наказании солдат шпицрутенами, Бог его миловал… Но однажды Лев Николаевич пообщается с живым свидетелем – 95-летним отставным унтер-офицером, служившим ещё при Николае I, когда такие экзекуции было достаточно повседневным явлением: за плохую строевую подготовку или неряшливость в мундире можно было получить 500 ударов, за побег из воинской части – 1500 и т. д. По воспоминаниям М.А. Стаховича и Н.Н. Ге (сына знаменитого живописца) – они сопровождали писателя в поездке, – рассказ ветерана буквально потряс Льва Николаевича, а детали этой беседы были позднее использованы им в рассказе «После бала» и статье «Николай Палкин».

Вместе с реформой системы уголовных и дисциплинарных наказаний соответствующие изменения вносятся и в Военно-судебный устав. По этому поводу в январе 1862 года военным министром был направлен всеподданнейший доклад императору, в котором обосновывалась необходимость коренного преобразования военного судопроизводства. В нём, в частности, говорилось о том, что:

1. В центральных местах расположения войск необходимо учредить постоянные суды;

2. Учредить при судах должности прокуроров для наблюдения за правильным в них производством и предварительной подготовки дел к слушаниям;

3. Предоставить судам полную самостоятельность, изъять их приговоры от влияния воинских начальников и «подвергать их ревизии только в случаях протеста прокурора или принесения подсудимым жалобы на несоблюдение судом форм при производстве дела или на неправильное применение законов»;

4. «для облегчения участи подсудимых предоставить им право представлять свои оправдания пред судом лично или чрез защитников и за неприкасанием ими последних назначать им их по распоряжению суда».

По мнению министерских чиновников, образование таких судов в частях при воинских начальниках должно было во многом способствовать повышению власти полкового командира в глазах подчинённых, и таким образом вся судебно-распорядительная власть сосредотачивалась в руках командиров частей и соединений, к которым должны были поступать все результаты дознания о преступлениях военнослужащих, и им одним, «без всякого участия военно-судебных должностных лиц, предоставляется право решать вопрос о начале следствия и придания суду».

5. Судебная реформа по военному ведомству могла быть совершена лишь на основе введения кассационного производства дел в военных судах.

6. Право предавать обвиняемых суду после реформирования должно сосредоточиться в руках всё тех же военных начальников.

7. От законной теории доказательств следует отказаться в пользу свободной их оценки и предоставления судьям права решать дела по внутреннему убеждению (что совсем не означало справедливого и законного решения по делу – авт.).

8. Устройство военных судов по округам является наиболее целесообразным. Судебные коллегии должны состоять из постоянных и временных членов: первые обязаны обеспечивать строгое следование законам, вторые – связь с армейским духом и поддержание дисциплины. И постоянные, и временные военные судьи должны совместно решать вопросы виновности или невиновности подсудимого в инкриминируемом ему преступлении и назначения ему справедливого наказания.

9. В отличие от судей гражданского ведомства, на военных судей не может распространяться принцип несменяемости.

10. Для кассационного производства, повсеместного утверждения нового порядка суда и обеспечения единства понимания законов в Санкт-Петербурге в военном ведомстве предлагается учредить Генеральный военный суд, а в морском ведомстве – Генеральный военно-морской суд (Военно-судебный Устав. Составитель Н. Мартынов. 4-е изд. Варшава, 1879).

15 мая 1867 года Александр II утвердил новый Военно-судебный устав, а вместе с ним – и новые структуру, устройство и компетенции военных судов. Теперь полковые суды назначались командирами полков в составе трёх офицеров: председателя – штаб-офицера и двух членов – обер-офицеров. Первый – сроком на один год, члены суда – на шесть месяцев.

«Выборное начало едва ли применимо в военном быту и не согласуется вполне с условиями военной службы, как это доказывается и опытом».

Все избранные судьями должны были иметь стаж службы на строевых должностях не менее двух лет и не освобождались от выполнения своих прямых служебных обязанностей (ст. 15 Военно-судебного устава).

Новым судебным органам теперь были подсудны дела о преступлениях нижних чинов, за которые они по закону не подлежали отсылке в арестантские роты, а также по другим более тяжким преступлениям, предусматривающим исправительные наказания и упрощённый порядок рассмотрения и разрешения дел.

Их возбуждение могло назначаться командиром полка по рапортам ближайших начальников обвиняемых, жалобам частных лиц, а также по сообщениям мировых судей, полиции и других уполномоченных административных органов. Сами же заседания полковых судов, как правило, должны были проходить открыто, за исключением тех случаев, когда речь шла о проступках против семейных прав, об оскорблении женской чести и т. п. Такая же практика была предусмотрена и для гражданского судопроизводства.

В соответствии с существовавшим регламентом «подсудимому предоставляется право избрать себе защитника, как из гражданских лиц, так и военных офицеров; в случае же просьбы подсудимаго о назначении ему защитника военный суд сносится о назначении таковаго с ближайшем советом присяжных поверенных гражданскаго ведомства, а где сие окажется неудобным – предложено определять при военном суде особых присяжных защитников из гражданских чиновников. Теория доказательств, основанная единственно на их формальности, отменяется. Приговор может быть только осуждающий или оправдывающий подсудимого. Оставление в подозрении не допускается» (Сборник законодательных работ по составлению военно-судебного устава. – СПб.: [в тип. 2 Отд. Собств. Е.И.В. канцелярии] 1867. XV. 936 c.)

Командир полка был обязан утвердить постановленный приговор полкового суда в трёхдневный срок, а по некоторым делам – «никак не позже следующего дня», и имел право изменить его (правда, только в пределах собственных дисциплинарных прав). После чего приговор вступал в законную силу, был окончательным и уже не мог быть обжалован, за исключением кассационной инстанции по заявлению лиц, участвующих в деле, или же по протесту военного прокурора.

Для военно-окружных судов верховной кассационной судебной инстанцией являлся Генеральный военный суд, осуществлявший «законосовещательные» функции. На его заседаниях обобщалась правоприменительная практика и в порядке кассации обсуждались решения низовых судов. Приговоры, постановленные Генеральным судом, были окончательными, не подлежали обжалованию и немедленно исполнялись, что, соответственно, и создавало существенные риски судебных ошибок, особенно при вынесении смертных приговоров.

Естественно, что Военно-судебный устав определял и подсудность дел: так как к компетенции военно-окружных судов относились дела о генералах, офицерах и гражданских чиновниках военного министерства, преступлениях нижних чинов, но только в том случае, когда полковой суд не имел достаточных полномочий применять более строгое наказание; о преступлениях против военной службы, а также когда преступное деяние было совершено совместно с гражданскими лицами или же если по делу заявлен гражданский иск на сумму свыше 100 рублей.

Командование и представители военной юстиции очевидно понимали, что некоторые судебные решения о наказаниях военнослужащих шпицрутенами на практике означали мучительную смерть или как минимум серьёзные увечья для чудом оставшихся в живых осуждённых.

Так, при подавлении восстания ополченцев в Инсаре в 1812 году каждый девятый из приговорённых военным судом умер в результате наказания шпицрутенами. Такая же участь постигла лидеров бунта Чугуевского и Таганрогского полков – 25 унтер-офицеров были запороты насмерть.

В 1844 году III Отделение Собственной Е.И.В. канцелярии, докладывая императору «Нравственно-политический отчёт за 1843 год», включило в него обстоятельный комментарий о следствии по делу и наказании фельдфебеля Лейб-гвардии Егерского полка М.Тищенко.

Фельдфебель школы кантонистов Лейб-гвардии Егерского полка Максим Тищенко, имевший безупречный послушной список и две нашивки за 15-летнюю службу, на основании Свода военных постановлений Военно-уголовного устава кн. 1 ст. 237 был приговорён генерал-аудиториатом к наказанию шпицрутенами за то, что дважды ударил капитана Горбунова, служившего полковым казначеем, в ведении которого находилась полковая школа. Офицер, неоднократно подвергавший своего подчинённого (впрочем, как и других младших командиров) избиениям за различные упущения по содержанию караульного помещения, шесть раз ударил Тищенко в присутствии других солдат и кантонистов, за что и получил удар по лицу в ответ. Фельдфебель был схвачен, при задержании сказал капитану: «Делайте что хотите. Вы в голове моей не оставили косточки “не разбитой; погубили вы моё семейство; я пропал, и вам не «хорошо»”»[19].

(Кстати, в этом же полку много лет назад один из ротных командиров – Батурин – был заколот штыком одним из солдат, и тоже перед строем).

За исполнением приговора, постановленного в отношении фельдфебеля, на Семёновском парадном месте лично наблюдал командующий Отдельным гвардейским корпусом генерал от инфантерии А.Ф. Арбузов.

По приговору суда осуждённый был прогнан через тысячу (!) человек пять раз и «по выключке из военного звания» должен был быть сослан в Сибирь в каторжную работу[20], но от понесённых увечий скончался в лазарете).

В тот день дежурный офицер полка Н.А. Момбелли записал в «Журнале дневных происшествий»: «Тищенко раздели догола, связали кисти рук накрест и привязали их к прикладу ружья, за штык которого унтер-офицер потянул его по фронту между двух шеренг, вооружённых шпицрутенами. Удары сыпались на Тищенко с двух сторон, при заглушающем барабанном бое. В то время, когда раздевали Тищенко, Арбузов сказал речь солдатам, состоящую из угроз: в случае не вполне сильного удара самого солдата провести между шпицрутенов».

Капитана Горбунова, «который, замечая нерадение по службе фельдфебеля Тищенко, не доводил о том до сведения полкового командира, а 19 сентября 1843 года, при осмотре бывшей в ведении Тищенка школы кантонистов, взыскивая с него за найденные неисправности, наносил ему побои по лицу рукою за каждую неисправность, так что принимался тогда бить его до 6-ти раз, чем и возбудил его к дерзости против себя, арестовать на один месяц с содержанием на гауптвахте, с внесением сего штрафа в формулярный список» (Русские уголовные процессы. Издание А. Любавского Санктпетербург. Тип. «Товарищества общественная польза». 1868).

Легендарных казанских разбойников Быкова и Чайкина окружной суд приговорил прогнать одного через 12 000, а другого, учитывая его раскаяние, через 11 000 шпицрутенов. Казнью командовал командир местного гарнизона полковник Корейша. При этом процедура наказания была строго регламентирована – так, в соответствии с Уставом устанавливалась максимальная толщина шпицрутена: в ствол ружья должно было входить не более трёх шомполов, однако Корейша приказал заготовить «специальные орудия» для экзекуции, существенно отличавшиеся большей толщиной и крепостью. Первый осуждённый выдержал 5000 ударов, второй – 3000. Гарнизонный врач Соколовский, сопровождавший процедуру[21], принял решение положить обессиленных преступников на тележку, после чего казнь продолжилась: их тела теперь везли вдоль строя под ударами солдат. Затем врач прекратил наказание, и потерявших создание уголовников перевезли в больницу только для того, чтобы после их излечения казнь была продолжена. В тот же день в результате побоев они наконец-то умерли, но и на этом их история не закончилась. Трупы разбойников были доставлены в анатомический театр при университете, где их скелеты на долгие годы стали наглядным пособием для студентов, изучавших анатомию.

Наказание солдата прогоном через строй. Гравюра с рисунка Жоффруа, 1845

И подобные решения военно-окружные суды по-прежнему выносили десятками. Впрочем, как некоторое исключение на этом кровожадном фоне выглядит приговор военного суда по делу рядового Дементьева, обвинённого в отказе выполнить приказание поручика Дагаева и его оскорблении.

Как следует из протоколов и материалов судебного заседания, рядовой Дементьев успешно сдал экзамены для производства в унтер-офицеры, то есть как минимум имел обязательный для этого многолетний безупречный послужной список. Солдат живёт со своей женой и малолетней дочерью вне воинской части, что разрешалось уставом для семейных военнослужащих, оставшихся на сверхсрочную службу. На бытовой почве у него происходит конфликт с живущей по соседству женщиной: собака, как выяснилось позднее, принадлежавшая поручице Дагаевой, сильно испугала маленькую дочку солдата. После сделанного её отцом справедливого замечания дама посчитала себя оскорблённой, о чём и сообщила ему, не стесняясь в выражениях. При этом во время конфликта Дементьев не знал, что она является женой офицера. Для разрешения бытовой неурядицы рядовой обратился к мировому судье. Поручик Дагаев посчитал, что такое поведение нижнего чина затрагивает его честь и требует прибытия солдата к нему на квартиру для дачи объяснений. Рядовой отказывается из резонных опасений, что офицер может его оскорбить физически, о чём он впоследствии заявит на следствии. Более того – а в нашем случае это является принципиальным – Дагаев не был его непосредственным начальником, а только старшим по воинскому званию. Дальнейший конфликт между военными происходил уже публично, на улице и при свидетелях. Поручик несколько раз ударил рядового по лицу, затем, обнажив саблю, нанёс ему удар табельным оружием плашмя. Как установит суд, защищаясь от ударов нападавшего, Дементьев сорвал с офицера эполет в надежде, что это остановит поручика, после чего прибыл к своему командиру с докладом о случившемся.

Дело слушается в Санкт-Петербургском военно-окружном суде с участием присяжных заседателей. Защитником рядового Дементьева выступает адвокат, известный судебный оратор и автор лучшего учебника русского уголовного права Владимир Данилович Спасович. Вне всяких сомнений, блестящая речь адвоката в защиту обвиняемого во многом предопределила его дальнейшую судьбу. Дагаев, который требовал от младшего чина почтительного отношения к своей жене, не учёл некоторых важных обстоятельств, которые и решили исход дела в пользу рядового. Прежде всего того, что Дементьев за личное мужество во время Русско-турецкой войны был награждён знаком отличия Военного ордена IV степени (в обиходе – Георгиевским крестом)[22], имел две золотые нашивки на рукавах мундира за беспорочную службу и как сдавший экзамен на унтер-офицерское звание, которых поручик не мог не заметить. Основными привилегиями таких отличившихся в сражениях военнослужащих было категорическое запрещение подвергать их физическим наказаниям вне зависимости от тяжести совершённого ими проступка, увеличенный на одну треть «обыкновенный» денежный оклад при первом награждении, льготы при последующих назначениях и т. д. Не говоря уже о том, что такие «кавалеры» пользовались заслуженным авторитетом и уважением своих сослуживцев.

Из протокола судебного заседания следует, что в соответствии со ст. 769 Устава военного судопроизводства «из соображений высшего порядка» поручик Дагаев не был вызван в суд и допрошен, – следовательно, его показания были представлены суду только в письменном виде. Такая возможность предоставлялась ст. 642 Устава уголовного судопроизводства, в соответствии с которой некоторые участники процесса освобождались от явки в суд, в том числе «воинские чины, состоящие на действительной службе, когда начальство их по военным обстоятельствам признаёт невозможным разрешить им отлучку из места служения». Тем не менее при отсутствии физической возможности допросить истца адвокату обвиняемого удалось на основе письменных документов и опроса свидетелей выстроить ясную и логичную систему аргументов в подтверждение версии о невиновности своего подзащитного.

На заключительной части заседания суда, перед вынесением вердикта Владимир Данилович обратился к присяжным заседателям со словами: «Дисциплина нарушается одинаково, когда подчинённые бунтуют и волнуются, и совершенно в равной степени, когда начальник совершает то, что ему не подобает, когда человеку заслуженному приходится труднее в мирное время перед офицером своей же армии, нежели под выстрелами турок, когда георгиевскому кавалеру, который изъят по закону от телесного наказания, наносят оскорбление по лицу, отрывают ус, когда лицо его покрывается бесславными рубцами. Я вас прошу о правосудии» (Судебные речи известных русских юристов. Изд. третье. Гос. изд. юридической литературы. М., 1958).

Генерал-фельдмаршал Д.А. Милютин – военный министр. Гравюра, издание А. Мюнстера, Санкт-Петербург

Коллегией присяжных заседателей рядовой Дементьев был признан невиновным в приписываемых ему деяниях вследствие их недоказанности. Формулировка решения, конечно, так себе, но всё-таки не позор и не ссылка на вечное поселение…

Позднее в Уголовном уложении (в редакции 1903 года) появится статья 45, в которой будет указываться, что «при необходимой обороне подчинённого против незаконного посягательства начальника не считается преступным лишь то деяние, которое совершено подчинённым в пределах необходимых для отвращения опасности, угрожавшей лишением жизни или телесным повреждением самому защищавшемуся».

Понятно, что для министра-реформатора генерал-фельдмаршала Д.А. Милютина каждый подобный рапорт о случаях нанесения физического бесчестья офицерам их подчинёнными был событием из ряда вон выходящим. Противники «либеральной» военной реформы как раз и объясняли такие позорные факты снижением требовательности к нижним чинам и, как следствие, общего состояния воинской дисциплины личного состава. Особенно резонансными они выглядели, когда речь шла об элитных подразделениях Русской армии: гвардейских или таких прославленных, как 65-й Московский пехотный полк.

Созданный ещё в 1700 году соратником Петра Великого генералом А.М. Головиным, Московский полк получил своё боевое крещение в боях под Нарвой, затем участвовал в Полтавской битве, Гангутском сражении, в ходе которого «московцы» атаковали противника, будучи пересаженными на галеры, в осаде Данцига во время Польской войны 1733–1735 годов, штурме крепости Очаков, Кавказской войне, героической обороне Смоленска от наступающих войск Наполеона. В Бородинской битве Московский пехотный полк отчаянно сражался в центре авангарда и т. д. И в дальнейшем его история постоянно пополнялась новыми славными страницами, прежде всего связанными с массовым личным героизмом солдат и офицеров: только в одном бою при Прейсиш-Эйлау в 1807 году 23 полковых офицера и 600 солдат пали смертью храбрых. За беспримерный героизм на поле боя в Крымскую войну полку были Высочайше пожалованы георгиевские знамёна с надписью «За Севастополь в 1854 и 1855 гг.» к уже имевшимся серебряным георгиевским трубам с надписью «Московского пехотного полка в воздаяние отличных подвигов, оказанных в сражениях 1814 г. января 17 при Бриен-ле-Шато и 20 при Ла-Ротиере»[23]. Позднее Высочайшим приказом от 25 июня 1900 года новое отличие – Александровская юбилейная лента «1700–1900» на полковое знамя.

Как следует из полковой летописи, 1 сентября 1863 года 65-й пехотный оставил «просторные» (так было написано в полковой летописи) Хамовнические казармы в Москве и вступил на новые постоянные квартиры в глубоко провинциальном уездном городе Венёв Тульской губернии, рассредоточившись на обширной территории трёх уездов: Венёвского, Каширского и Епифанского. Штабы, лазарет и тыловые службы также располагались практически по всей территории губернии, в основном в наёмных домах, хозяева которых по самым разным причинам не всегда стремились добровольно обеспечивать постой военнослужащих. По этому поводу командир соединения неоднократно обращался с жалобами к Тульскому губернатору. Очевидно, что провинциальное расположение полка и относительно спокойное мирное время не могли не сказаться и на его укомплектовании, и на уровне боевой подготовки личного состава, тем более что часть его наиболее подготовленных солдат и офицеров уже была переведена в сибирские 18-ю и 36-ю дивизии[24]. Так что в штате оставались только 64 офицера и 1964 нижних чина.

3 апреля 65-й полк получает новую специальную задачу: стать лагерем в районе 2-го участка строящейся Московско-Курской железной дороги, недалеко от станции Ясенки и деревни Житовки.

Ровно через месяц, 7 мая, в соединение прибыл вновь назначенный командир – полковник Петр Алексеевич Юноша, который до этого всю свою предыдущую службу провел в Лейб-гвардии Московском полку и фактически сменил на должности Якова Фёдоровича Труневского – человека доброго, иногда вспыльчивого, но при этом «любившего выпить и смотревшего на службу весьма легко»[25]. Возможно поэтому окружное начальство, которое практически никогда не видело полковника трезвым, предложило ему увольнение «по-тихому», то есть по выслуге лет, но с пожалованием чина генерал-майора в отставке.

Теперь перед «московцами» и их командиром были поставлены ранее никогда не выполнявшиеся задачи по обеспечению караульной службы и конвоированию арестантов; обычно эти функции выполняли местные и конвойные команды. Сложность этого нового предназначения боевой части объяснялась ещё и тем, что большинство каторжников, работавших на строительстве железной дороги, были осуждёнными участниками Польского восстания 1863–1864 годов[26].

Они вместе с мобилизованными на стройку крестьянами составляли основную рабочую силу и размещались в специально простроенных для них восьми бараках (в каждом примерно по 300 человек). Караульные команды соответственно стояли в ближайших деревнях. Для охраны строящейся линии были дополнительно сформированы специальные воинские подразделения, которые действовали совместно с арестантскими ротами из Москвы и Владимира. При этом военные находились ещё и в распоряжении инспектора гражданских арестантов генерал-майора барона Штемпеля, а непосредственно за выполнение важной государственной задачи по обеспечению строительства стратегического инфраструктурного объекта отвечал главноуправляющий тюрьмами империи генерал-лейтенант Н.П. Синельников. Кстати, на этом посту Николай Петрович способствовал существенному облегчению участи польских заключённых. Наличие такого большого количества мятежных поляков среди каторжников и вызвало необходимость их усиленной охраны регулярными воинскими подразделениями, тем более что буквально через несколько недель в полк пришло известие о начале Кругобайкальского восстания каторжан, осуждённых за участие в Варшавском бунте. Его возглавили отставной инженер-капитан русской армии 48-летний Нарцыз Целинский и 30-летний пианист из Варшавы Густав Шарамович. Идейным вдохновителем бунта станет русский революционер, один из организаторов «Земли и воли» Н.А. Серно-Соловьевич. На удивление, лидерам восстания удастся оперативно сформировать и вооружить вполне боеспособный «Сибирский Легион вольных поляков», захватить несколько населённых пунктов, уничтожить мосты и нарушить телеграфное сообщение. По поступающим докладам о ситуации на мятежной территории, основными силами бунтовщиков как раз и были 700 поляков, которые работали на различных участках строительства Кругобайкальского тракта. Во многом из-за традиционного для любых кризисных ситуаций паралича местных властей беспорядки были подавлены с большим трудом, и то только после привлечения 1-й и 3-й конных бригад Забайкальского казачьего войска, действовавших вместе с добровольцами из местного населения. Однако с учётом сплочённости восставших, их фанатичной преданности католической церкви и веры в святость борьбы за независимость Польши император повелел губернским и жандармским властям впредь осуществлять беспрецедентно строгий контроль за подобным контингентом арестантов.

На первых плановых состязаниях по стрельбе и строевой выучке личный состав 65-го Московского полка закономерно показал неудовлетворительную подготовку: рядовой состав всё ещё был вооружён устаревшей шестилинейной винтовкой ударной системы, заряжавшейся с дульной стороны, стрельба из которой требовала определённого навыка, который с трудом достигался исключительно частыми тренировками. Всё это потребовало от полковых офицеров усиленных мер по наведению порядка в стрелковой подготовке и поддержанию должной дисциплины. Ситуация осложнялась ещё и тем, что в соответствии с мероприятиями, проводившимися в рамках военной реформы, нижние чины, выслужившие установленный 12-летний срок, подлежали увольнению, а наиболее подготовленные офицеры и солдаты либо переводились либо подлежали переводу к новым местам службы в Восточной Сибири. На их место прибывали ранее находившиеся в отдельных резервных батальонах «сверх штата», то есть в большинстве своём неспособные к службе по различным обстоятельствам, среди них были и штрафованные за различные проступки при Московском орданансгаузе, и «бывшие в бессрочных отпусках по слабости здоровья, и, следовательно, ничем не занимавшиеся в течение нескольких лет».

Бытовые неудобства, связанные с тем, что гражданское губернское начальство, соблюдая интересы только что созданного в результате «земской реформы» Александра II уездного земства, периодически отказывало в отводе помещений для проведения занятий, приводили к тому, что, например, в течение зимы командиры подразделений вообще не имели возможности собрать людей для личного обучения, поэтому вынужденно ограничивались нечастыми объездами подразделений для занятий. Да и те в лучшем случае проводились не чаще одного раза в неделю. Вдобавок ко всему на территории уездов отсутствовали свободные земли для устройства стрелковых полигонов, а имевшиеся небольшие участки, годные для проведения учений, никак не выделялись гражданской администрацией губернии, хотя её и возглавлял отставной генерал-майор Михаил Романович Шидловский – бывший офицер Генерального штаба и командир гвардейского Волынского пехотного полка. Чрезвычайно активный и самолюбивый губернатор, сам по образованию военный инженер, похоже, имел собственное мнение относительно организации боевой подготовки в воинских частях, расквартированных в губернии. Пожалуй, самым ярким эпизодом в его биографии стал затянувшийся конфликт с управляющим Тульской Казённой палаты действительным статским советником М.Е. Салтыковым (Щедриным) – как судачили в губернии, «из-за несовершенства российского законодательства».

Всё дело в том, что Положение «О преобразовании казённых палат и изменении штатов» от 23 мая 1866 года закрепляло статус управляющего региональной Казённой палатой как единоличного начальника местного подразделения Министерства финансов, к тому же персонально отвечающего за расходование бюджетных средств в губернии. Губернаторы, в свою очередь, привычно ссылались на «Общий наказ губернаторам» от 1837 года, который наделял начальника губернии всей полнотой власти на вверенной территории, включая право проведения ревизий всех губернских и уездных учреждений. В Наказе особо подчёркивалась личная ответственность губернского начальства перед государем за пополнение бюджета, то есть в случае недобора налогов, пошлин и сборов спрашивал император с губернского начальника персонально. Тем не менее в нарушение существующего порядка председатель Казённой палаты М.Е. Салтыков направляет требование о взыскании штрафов с местных купцов за торговлю без специальных билетов (т. е. разрешений) в губернское полицейское управление. Полиция, как известно, была подчинена местной администрации, и это требование явно выходило за рамки должностных полномочий руководителя регионального контрольно-счётного органа.

В довольно резком письме тульский губернатор М.Р. Шидловский вынужден напомнить министру финансов М.Х. Рейтерну – однокласснику и старинному приятелю Салтыкова (Щедрина) по Царскосельскому лицею – о своих особых полномочиях: «Доколе не будет снята эта обязанность, дотоле я не могу быть лишён права требовать от Казённой палаты те сведения, которые мне необходимы, правило это утверждено законами. Если вместо письменных сношений с Казённой палатой я послал иногда за справкой чиновника, то это делается с целью сократить переписку и ускорить ход дела[27]. Отдавая должное опытности и знаниям действительного статского советника Салтыкова, не могу не высказать, что единственная цель его – достигнуть совершенной независимости от начальника губернии. Он ищет самостоятельности, которая для чиновника административного ведомства немыслима. Личные его объяснения со мной отличаются такой резкостью, что я вынужден избегать их».

Ещё три года назад Михаил Ефграфович, описывая в своём рассказе «Она ещё умеет лепетать» Митеньку Козелкова, который, достигнув определённых высот в бюрократической иерархии, ухитрился уложить всю самобытную идеологию русского человека во власти в одном слове – «Рра-ззо-ррю!», – неожиданно увидел эту свою фантазию наяву… в образе начальника Тульской губернии и возненавидел его всей душой с первого взгляда.

Как и следовало ожидать, тульский губернатор, имевший влиятельных покровителей в столице и возможность личного доклада императору, вышел из этой чиновничьей баталии победителем. М.Е. Салтыкова (Щедрина) Высочайшим указом перевели вице-губернатором в Рязань – в назидание. В отместку писатель-сатирик решил увековечить образ своего недруга, который теперь навсегда вошёл в историю русской литературы как «Помпадур» и «губернатор с фаршированной головой», а едкий памфлет об этом эпическом противостоянии двух чиновников был опубликован в «Отечественных записках» за 1867 год и пользовался большой популярностью у читателей.

На этом, прямо скажем, нерадостном фоне существенную роль в формировании общей нездоровой атмосферы в 65-м пехотном полку играло и то, что часть его офицеров, имевших достаточную выслугу и боевой опыт, стали выходить в отставку, а претендовавшие на карьерные перспективы по понятным причинам настаивали на своём переводе в другие соединения, как и довольно низкий образовательный уровень командиров всех уровней, что, как ни странно, тоже было связано с военной реформой. С точки зрения профессиональной подготовки офицерский состав некогда прославленного полка представлял из себя какой-то удивительный quoi de ces couleurs (цветной винегрет – фр.): в соответствии с выпиской из «Истории 65-го пехотного Московского Его Императорского Высочества Государя наследника цесаревича полка» к 1 января 1866 года офицеров в полку по образованию состояло:

– из военной академии 1;

– кадетских корпусов – 17;

– кончивших курс в гражданских учебных заведениях – 4;

– в гимназиях и семинариях – 13;

– в юнкерских училищах и дивизионных школах – 21;

– не получивших никакого образования – 7.

Командиром 9-й роты был выпускник Харьковской духовной семинарии Василий Чугаев; командир нестроевой роты Василий Смирнов тоже проходил обучение в духовной семинарии в Калуге, но не окончил полного курса. Конечно, «не боги горшки обжигают», но кадровые военные знают, что происходит, когда «человеком с ружьём» начинают руководить бывшие торговцы мебелью, теплотехники или альпинисты.

Полковник Юноша, к счастью, – выпускник Императорского 2-го Петра Великого кадетского корпуса в Санкт-Петербурге. В этом смысле полку действительно повезло, но таких кадровых военных, как мы видим, в соединении очень немного, а за скромной цифрой «1» в разделе «окончившие академию» как раз и «скрывался» капитан, польский дворянин Б.В. Яцевич.

Собственно, и с происхождением у большинства носивших офицерские погоны тоже были проблемы: к маю 1895 года в пехотных частях Русской императорской армии среди таковых дворян было не более 40 %, остальные записаны разночинцами, произведёнными в офицерское звание, как имевшие образовательный ценз, и доля этих последних постоянно росла.

Военный суд Лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады

К поступлению в юнкерские, а затем и в военные училища теперь допускались лица всех сословий и вероисповеданий, за исключением иудейского. К началу реформы примерно 50–60 % юнкеров в кавалерийских и артиллерийских училищах были выходцами из духовенства, купечества, мещанства, интеллигенции и даже крестьянства со всеми вытекающими последствиями для офицерского корпуса в виде постепенной девальвации кастовых традиций и либерализации политических предпочтений. Тот факт, что среди членов боевого крыла народовольцев была не одна сотня кадровых офицеров, уже предвещал будущую катастрофу.

И с этой точки зрения потомственный шляхтич Яцевич, верный присяге и преданный престолу, тоже оказывается в абсолютном меньшинстве.

Кстати сказать, поручик Л.Н. Толстой ещё в период своей службы в 3-й лёгкой батарее 11-й артиллерийской бригады предпринял довольно интересную квалификацию отрицательных типов офицеров:

– служащие по «необходимости» (люди, не способные ни к чему другому, кроме как к военной службе);

– «беззаботные» (служат ради мундира и мелочного тщеславия, праздные и развратные);

– «аферисты» (самая многочисленная категория, служит только ради того, чтобы «украсть каким бы то ни было путём состояние в военной службе», «корпорация грабителей»).

Такие нелестные характеристики отчасти подтверждаются архивными отчётами военного министерства о состоянии преступности среди офицерского состава, которую, в частности, приводит в своей работе профессор К.В. Харабет.

Только за период с 1858 по 1859 год было привлечено к уголовной ответственности за совершение различных преступлений 313 офицеров, в том числе: за буйство, драки и поединки – 51 (16,3 %), за хищение казённого имущества – 44 (14,1 %), за должностные преступления – 36 (11,5 %), за злоупотребление властью – 27 (8,6 %), за «дерзость против начальства» – 19 (6,1 %), за уклонение от службы – 18 (5,3 %), за развратное поведение – 17 (5,5 %), за преступления «против управления и хранения казённого имущества» – 17 чел (5,5 %), за воровство – 14 (4,5 %), за прочие преступления – 70 (22,1 %) (Харабет К.В. Юридический мир и «антиюридизм» Л.Н. Толстого. Российская юстиция. 2008. № 7).

Вряд ли офицерский состав 65-го полка чем-то сильно отличался от среднестатистического, так как тоже был крайне неоднороден. Большинство офицеров не имели не только командного опыта, но и понятных карьерных возможностей для служебного роста, а 11 % рядовых вообще были привлечены к дисциплинарной ответственности и числились как штрафованные. Всё это в сочетании со специфической системой расквартирования подразделений представляло некогда прославленный полк в виде довольно плачевного зрелища. Регулярные солдатские побеги (только в одном 1865 году самовольно оставили место службы 44 солдата), повальное пьянство всех категорий личного состава и непосредственно связанное с ним воровство казённого имущества, конфликты с местными жителями, дебоши и хулиганство становились обычным явлением.

Инспектируя войска округа, генерал-адъютант А.И. Гильденштуббе отмечал: «Главные нарушения со стороны нижних чинов – побеги, кражи, растрата казённого имущества и нарушения воинского благочиния. Большинство этих происшествий совершается в нетрезвом состоянии. Другие нарушения: оскорбления своих унтер-офицеров, несколько редких случаев оскорбления на словах офицеров». Это мнение командующего вполне подтверждается данными, которые регулярно публикуются в «Военном сборнике»: основные преступления, за которые осуждены военнослужащие, совершены против службы и дисциплины, за ними следуют уклонение и побеги из воинских частей… Многие начальники такие факты, конечно же, скрывают, чтобы не «портить показатели», так как спрашивали за это довольно строго. Так, генерал-майор Патковский утаил побег 33 нижних чинов из вверенного ему полка, расположенного на границе с Пруссией, в числе которых были 12 рекрутов из числа польских уроженцев, а также 7 ранее штрафованных рядовых, «дабы не навлечь начальству и самому себе неприятности». Первоначально военный суд на основании ст. ст. 311 и 532 ч. 5 кн. 1 Свода воинских постановлений лишил Патковского воинского звания, орденов, дворянского сословия и постановил разжаловать его в солдаты, однако император повелел существенно смягчить наказание, учитывая безупречную службу генерала и полученные в боях ранения. На новом приговоре, предусматривавшем почётную отставку генерал-майора и пенсию, Николай I написал резолюцию: «Быть по сему, но мундира не возвращать. Николай». Суров был государь, но… справедлив.

В регулярных отчётах инспекторов военного министерства указывалось, что состояние воинской дисциплины было бы более крепким, если бы командирам удалось изжить среди солдат повальное пьянство, которое в большинстве своём и являлось первопричиной многих преступлений.

Архивная справка указывает и на тот факт, что из 64 офицеров-«московцев» только 13 состояли в браке. Кстати, холостым был и полковой командир полковник Юноша. И это, к большому сожалению, была общая тенденция: по состоянию на 1858 год, в императорской армии и на флоте женатых среди офицеров было только 29 %, среди обер-офицеров – 26,3 %, штаб-офицеров (от майора до полковника) – 57,3 %.

Во многом это досадное обстоятельство, очевидно влиявшее на состояние морального климата в полку (холостой офицер в провинциальном городке при наличии в нём пяти кабаков и фатальном отсутствии доступных женщин – это извечная проблема военных гарнизонов), было связано с довольно сложной процедурой получения офицером разрешения на бракосочетание, которое выдавалось военным министром, начальниками главных управлений, командующими военными округами, командирами корпусов, дивизий и воинских частей, то есть в зависимости от того, где и в каком качестве заявитель проходил службу.

Помимо соблюдения необходимой процедуры, для женитьбы требовалось соблюдение трёх условий: первое – это достижение офицером возраста не менее 23 лет, второе – офицеры в возрасте от 23 до 28 лет должны были подтверждать свою возможность материально содержать будущую семью, для этого ими представлялся так называемый денежный реверс, или брачный залог, который мог принадлежать как самому офицеру, так и его невесте, либо им обоим (предпочтение отдавалось девицам, имевшим хорошую репутацию и годовой доход от 250 рублей и выше), третьим немаловажным основанием была пристойность брака. Существующий регламент категорически запрещал женитьбу на актрисах, а также на женщинах, ранее состоявших в браке и взявших при разводе вину на себя. С пристойностью тоже были проблемы – тут офицеры чудили как могли. Так, будущий герой Севастопольского революционного восстания лейтенант Пётр Шмидт женился на уличной проститутке Доминике Павловой исключительно с целью её «духовного перевоспитания». В результате такого опасного маневрирования сын контр-адмирала и прославленного героя обороны Севастополя П.П. Шмидта был отправлен в отставку с присвоением ему чина капитана 2 ранга и практически сразу стал пациентом городской лечебницы для нервных и душевнобольных известного доктора Савей-Могилевича, что, конечно, многое объясняет в биографии «иконы» русской революции.

Согласно существовавшим правилам, утверждённым в том же 1866 году, офицеры могли рассчитывать на получение разрешения на брак лишь в случае наличия у них недвижимого имущества, которое приносило годовой доход не менее 300 рублей, либо при наличии у них банковского депозита на сумму от 5000 рублей[28].

Очевидно, что все эти обстоятельства не могли не наложить свой отпечаток на повседневную жизнь полка, где, как и везде в мирное время, царили повсеместное бытовое разложение, пьянство, азартные игры и откровенное безделье всех категорий личного состава пополам со скукой. Более того, жандармерия докладывала по команде о том, что некоторые офицеры начали довольно тесно общаться со спецконтингентом – осуждёнными поляками, находящимися под стражей, многие из которых были представителями шляхты, творческой интеллигенции, бывшими офицерами. Большинство из них, помимо вполне приличного продовольственного пайка[29], выдаваемого на строительстве, а также положенных 15 коп. жалованья за каждый рабочий день, получали ещё и денежную помощь из дома. Всего этого было вполне достаточно для практически безбедного существования в российской провинции. При этом совсем не удивительно, что охранявший бунтовщиков караульный солдат во всех отношениях обеспечивался существенно хуже арестантов (ежемесячное жалованье рядового в мирное время составляло 50 коп.).

На таком чарующем фоне 29-летний капитан Б. Ясевич существенно отличается от абсолютного большинства своих сослуживцев. Ясевич происходил из обедневшего знатного рода Виленской губернии. Несмотря на существовавшие трудности с подтверждением происхождения у многих польских шляхетских фамилий, практически поголовно замеченных в смуте и непрекращающихся восстаниях против императорской власти, Болеслав Викторович был записан дворянином. Как известно, для католика и безземельного шляхтича единственным путём для карьерного роста в Русской императорской армии был вполне традиционный – быть лучшим. Болеслав Ясевич с отличием оканчивает 2-е Константиновское военное училище, в числе его лучших выпускников в звании прапорщика зачислен в Лейб-гвардии Гатчинский полк, что, как известно, уже давало ощутимые преимущества не только при дальнейших назначениях, но и в особом порядке производства, при котором звание гвардейского прапорщика соответствовало армейскому поручику. В 1860 году он поступает в Михайловскую артиллерийскую академию, которую также оканчивает по первому разряду. По выпуску имеет право на ношение аксельбанта, преимущество при производстве в штаб-офицерский чин, а также дополнительный оклад в размере годового жалованья. Теперь уже подпоручик Б.В. Ясевич может вернуться в гвардейский полк, однако выбирает армейскую часть по довольно прозаической причине – отсутствия каких-либо других доходов, кроме офицерского жалованья. По воспоминаниям генерал-лейтенанта РККА графа А.А.Игнатьева, служба в императорской гвардии была удовольствием недешёвым – получаемого довольствия едва хватало на полковые обеды и изготовление памятных сувениров (Игнатьев А.А. 50 лет в строю. М.: Воениздат, 1986).

14 августа 1862 года в соответствии с очерёдностью Ясевич был произведён в штабс-капитаны и направлен для прохождения службы в 3-й стрелковый резервный батальон[30], расквартированный в местечке Тульчин Подольской губернии Киевского военного округа. В это же время в Русской армии заканчивается долгожданное перевооружение на современные нарезные 6-линейные винтовки системы Бердана и 4-фунтовые нарезные пушки, поэтому знания «академика» Ясевича в батальоне более чем востребованы, тем более в условиях, когда выпускники военных училищ составляли не более трети от ежегодной потребности армии (Керсновский А.А. История русской армии. От взятия Парижа до покорения Средней Азии. Т. II. Белград. 1934).

Но, к сожалению, блестящая карьера молодого офицера дала неожиданный сбой, и связано это было с очередным восстанием, начавшимся в 1863 году в Царстве Польском. Как известно, основными фигурами в руководстве войсками восставших были бывшие офицеры наполеоновской армии, в своё время прощённые российским императором. Несмотря на то что на сторону мятежников перешло крайне незначительное число польских офицеров из находившихся на русской службе (случаи действительно были единичными), отношение начальства к Болеславу Ясевичу, как и ко многим его землякам, становится более чем настороженным. Перспективы на заслуженный карьерный рост таяли на глазах, но и в этих непростых условиях офицер сумел продемонстрировать свои лучшие командирские навыки. Начиная с 1860 года, когда в российской армии был принят новый строевой Устав, вводивший двухшереножный развёрнутый (стрелковый) строй, потребовалось практически заново переучивать рядовой состав. И в этой дисциплине штабс-капитан сумел сделать своё подразделение лучшим в полку, за что был награждён 130 рублями серебром и назначен с повышением командиром роты 65-го Московского пехотного полка, с внеочередным производством в капитаны.

В крайне непростых условиях несения караульной службы молодой офицер живёт и действует строго в соответствии с воинским уставом и требует этого от своих подчинённых, чем вызывает к себе неоднозначное отношение со стороны как сослуживцев, так и нижних чинов. На фоне всеобщей расхлябанности требовательный командир, к тому же польский дворянин, озабоченный своей карьерой, по мнению окружающих: и выглядел, и действовал как сатрап. Один из них – прапорщик[31] 2-й роты 1-го батальона Н.П. Овсянников – в своих литературных мемуарах «Эпизод из жизни Л.Н. Толстого» вспоминал: «Капитан как-то сразу отделился от всех своих товарищей и стал в стороне. Он был безукоризненно вежлив со всеми, но строго ограничивал все свои сношения с начальством и товарищами одними служебными сухими отношениями. Среднего роста, сухощавый блондин, скорее даже рыжеватый, с тонкими, правильными, но такими сухими чертами лица и холодным, стальным взглядом серовато-карих глаз, Яцевич производил какое-то неприятное впечатление. В его присутствии всё как будто леденело и свёртывалось. Всякий чувствовал себя как-то не по себе… На него косились – он старался этого не замечать».

Вполне объяснимо, что капитан Б.В. Яцевич был требователен и к своему непосредственному подчинённому – штабному писарю рядовому Василию Шабунину. Освобождённый от всех видов занятий как «слабосильный», но годный к строевой, 38-летний писарь живёт один, спит на сеновале, не имеет не только друзей, но и собутыльников, предпочитая ежедневно пить в одиночку. Такое поведение считалось странным: большинство из солдат были призваны из деревень, поэтому и на военной службе старались жить привычным укладом – артельно.

Кстати, во время разговора со Львом Николаевичем Толстым – своим добровольным защитником – уже в тюремной камере Шабунин будет врать ему, что постоянно участвовал в ротных учениях и нёс караульную службу наравне с другими солдатами.

Ну и как, по-вашему, должен был относиться требовательный начальник Яцевич к разжалованному из унтер-офицеров пьянице? Своим сослуживцам Шабунин часто рассказывал, что на самом деле он является сыном богатых мещан, по другой его версии – незаконнорождённым отпрыском барина, который отдал его на воспитание в обеспеченную крестьянскую семью. С его же слов, родители нанимали ему частного учителя, вроде бы немца или дьячка. Как выяснилось, Василий действительно определялся в художественное училище, так как имел талант к рисованию, но по неизвестным нам причинам закончить образование ему так и не удалось. Позарившись на солидный куш в 350 рублей, Шабунин добровольно идёт на военную службу «охотником» или «заместителем» служить государю – императору вместо сына богатого крестьянина. Законом разрешалась такая замена (заместительство) одного призывника другим – главное, чтобы призывник был здоров.

В 1855 году грамотный юноша призван на военную службу и определён рядовым в Лейб-гренадерский полк, из которого через полтора года решил сбежать. Правда отлучка длилась сравнительно недолго, погуляв две недели, дезертир сам вернулся в свою часть. Сведения о его наказании за самовольное оставление места службы в личном деле отсутствуют, есть только запись: «состоя на службе в лейб-гренадерском Екатеринославском Его Величества полку, сделал побег, из которого через две недели явился добровольно и был предан суду, но какому подвергнут наказанию по делу, не видно» (РГВИА. Ф. 801. Оп. 92/37. Д. 101. Св. 1549. 1866. 1 ст. Л. 12; цит. по: Экштут С.А. Казнь рядового Шабунина. Родина. www.rg.ru).

Более того, несмотря на имевшийся факт грубого нарушения воинской дисциплины, вместо направления в штрафную арестантскую роту Шабунин отслужит семь лет в ротной канцелярии, после чего будет произведён в унтер-офицеры. Солдат, обладавший каллиграфическим почерком, был таким местным Акакием Акакиевичем и получил нашивки, по всей видимости, за свои писарские таланты либо по чьей-то протекции. Для присвоения такого чина необходимо было иметь не только несколько лет безупречной службы, но и положительные характеристики от начальства, а также успешно сданный, хотя и сравнительно несложный, экзамен. Отбор был действительно строгим, а время подготовки солдата к исполнению обязанностей младшего командира в учебной команде составляло не менее 7,5 месяцев. Кстати, должностное денежное содержание младшего унтер-офицера составляло сравнительно немного – 12 рублей, старшего – 48 целковых в год (для сравнения: оклад рядового армейской пехоты – 2 руб. 70 коп.), были ещё продовольственный паёк и различные доплаты за особые условия службы. Казалось бы, служи да радуйся, но наш герой не ищет простых жизненных решений и снова попадает в историю, так как к тому времени он, судя по всему, был уже законченным алкоголиком.

В специальном методическом пособии для младших командиров, которое распространялось военным министерством, говорилось: «воровство у нас, военных, считается самым позорным и тяжким преступлением. Повинись в другом чём, хоть закон тоже не пощадит, зато товарищи и даже начальники иногда пожалеют о тебе, выскажут сочувствие к твоему горю. Вору же – никогда. Кроме презрения, ничего не увидишь, и будут тебя чуждаться и избегать как очумлённого…». Несмотря на подобные наставления, в один из вечеров Шабунин ворует казённый форменный мундир рядового Федотова (за утрату военного мундира виновных наказывали как за потерю оружия) вместе с солдатским тесаком рядового Андреева, то есть совершает преступление, ответственность за которое предусмотрена в главе VII «Об утрате, порче и противозаконном отчуждении нижними чинами казенного оружия и имущества» Воинского устава о наказаниях, которые в тот же день пропивает. Думаю, что скорее оставляет в залог – казённое имущество запрещалось принимать в оплату в питейных заведениях (ст. 373 Воинского устава о наказаниях 1859 года). Пойманный на воровстве и «уклонении от исполнения служебных обязанностей» гвардейский унтер-офицер лишается нашивок, подвергается дисциплинарному наказанию и переводится штрафованным рядовым во вторую роту 1-го батальона 65-го полка, где вновь зачисляется на «хлебную» должность ротного писаря. Хотя, учитывая кражу личного оружия своего сослуживца, вполне мог бы снова угодить под суд.

Неожиданно для сослуживцев, да, похоже, и для себя самого, Василий Шабунин объявляет им о своём решении поступить в юнкерское училище, и это ещё одна его очевидная фантазия, которую он будет постоянно поддерживать в разговорах. По этой прозаической причине солдат опять становится объектом для злой иронии своих товарищей, и теперь в дополнение к регулярным запоям писаря добавилась и его немотивированная агрессия, проявляемая без какого-либо серьёзного повода. Коренастый и крепкий физически Шабунин старается отвечать обидчикам кулаками так часто, что его скоро «стали остерегаться и считали за полоумного» (Овсянников Н.П. Эпизод из жизни Л.Н. Толстого. М., 1912).

Будь на месте ротного командира Яцевича произведённый в офицеры выпускник семинарии или недоучившийся студент, обычно проводящий свой ежедневный досуг в культурном пьянстве и карточной игре, которая хоть и запрещена в армии с XVII века, но по-прежнему являлась неотъемлемой частью офицерского быта, военная карьера ротного писаря вполне бы могла благополучно состояться. Как водится, слабый начальник переложил бы всю канцелярскую работу на грамотного и опытного солдата, хоть и разгильдяя… но судьба и здесь повернулась к нему, как говорится, тыльной частью… Педантичный умница Яцевич буквально изводил подчинённого своими придирками, постоянно заставлял переделывать бумаги: перманентно нетрезвый писарь, естественно, не всегда мог грамотно, несмотря на всю приобретённую сноровку, составлять и переписывать служебные документы, за что регулярно наказывался карцером. На суде Шабурин так и заявлял: «По здравому рассудку я решил, потому что они делов не знают, а требуют. Мне и обидно показалось».

Формально командир роты действительно отступает от требований ст. 4 «Положения об охранении воинской дисциплины и взысканиях дисциплинарных» в том, что воинский начальник должен «избегать всякой неуместной строгости, неоправдываемой требованиями службы, развивать и поддерживать в каждом офицере и солдате, призванном к защите Престола и Отечества от врагов внешних и внутренних». (Положение об охранении воинской дисциплины и взысканиях дисциплинарных. СПб., 1864).

Впрочем, о том, кто и как должен был определять пределы такой «неуместной строгости» в Положении ничего не говорилось…

При этом сослуживцы Болеслава Викторовича признавали, что он был безупречен в своём повседневном поведении, никогда не повышал голос на подчинённых, не рукоприкладствовал, был подчёркнуто вежлив… за что и был ненавидим нижними чинами, которые, «мучаясь целыми днями на учении, стрельбе и проч.», видели относительно вольную жизнь своих товарищей в соседних ротах, а потому регулярно просили командира полка об их переводе в другое подразделение.

В популярной среди офицерского состава книге с интригующим названием «Забава и дело в казарме», автором которой был штабс-капитан Лоссовский, специально отмечалось: «Жизнь в армии, её быт, условия, интересы, потребности, всестороннее развитие распадаются на две категории: формальную и общечеловеческую. В солдате два существа – казенное и своё собственное… Работать над развитием первого и быть крайне чутким ко второму существу – обязанность каждого военного, на которого подчинённый смотрит как на начальника и человека» (Лоссовский. Забава и дело в казарме // Быт русской армии XVIII – начала XX века. М., 1999).

Капитан Яцевич, к сожалению для себя, в качестве единственного способа общения с подчинёнными выбрал их ежедневную казарменную муштру. В очередной раз ротный писарь, по собственным словам, уже успевший выпить около литра водки, за очередное появление в пьяном виде на службе был отправлен в карцер; вдобавок ко всему офицер приказывает выпороть его после окончания ротных учений.

Арест писаря и воспитательная экзекуция поручены фельдфебелю Бобылёву, что особенно обидно – отношения с ним у Шабунина тоже не сложились. Дальше – больше: возмущённый проявленной к нему «несправедливостью» солдат неожиданно бросается на своего командира со словами: «За что же меня в карцер, поляцкая морда? Вот я тебе дам!», после чего сильно, до крови бьёт командира по лицу. Пьяный рядовой, схваченный на месте преступления Бобылёвым и Мясиным, теперь содержится под арестом на полковой гауптвахте.

Яцевич в этот же день подаёт на имя полковника Юноши два рапорта: о проступке подчинённого и о полученных командиром роты увечьях. Докладным этим дан ход, и принятое решение по делу нам уже известно: на основании ст. 604 Военно-полевого устава рядовой Василий Шабунин был предан военно-полевому суду.

Буквально на следующий день после описываемых событий в гости к графу Толстому в Ясную Поляну приезжает хорошо знакомый Софье Алексеевне Толстой подпоручик 65-го полка Г.А. Колокольцев – сын отставного подполковника гвардии Аполлона Колокольцева, который когда-то учился в кадетском корпусе вместе с её братом Александром Берсом. Колокольцев рассказывает Льву Николаевичу о происшествии в полку и, зная о его личной общественной позиции, предлагает тому взять на себя защиту рядового Шабунина в военном суде.

Граф относится к такой просьбе достаточно ответственно; будучи офицером в отставке, он прекрасно понимает, что особых надежд на оправдание солдата за подобное преступление нет, судить того будут на основании «Полевого уголовного уложения для большой действующей армии» – этот документ входил в Устав полевого судопроизводства, принятый ещё в 1812 году, накануне Отечественной войны (ПСЗРИ. Т. XXXII. № 24975. С. 80–84).

Однако вероятность облегчить его незавидную участь, по мнению Льва Толстого, всё ещё оставалась. Соглашаясь выступить в новой для себя роли, он просит соблюсти необходимую процедуру, по которой необходимо было личное обращение к нему арестованного с просьбой стать его защитником. Это обязательное требование было предусмотрено Уставом полевого судопроизводства, по которому каждый подсудимый имел право сам выбирать себе адвоката. (ПСЗРИ Т. 31 (1810–1811). № 24975. СПб., 1830).

В соответствии с тем же Военно-судебным уставом в 65-м полку был организован полковой суд в составе председателя – полковника П.А. Юноши – и членов суда: подпоручика Г.А. Колокольцева и прапорщика А.М. Стасюлевича. Кандидатура Александра Стасюлевича в качестве члена суда является довольно странной и может быть объяснена только тем, что состав судебной коллегии выбирали по жребию. Всем в полку было известно о том, что в своё время Стасюлевич служил в прославленном 13-м Лейб-гренадерском Эриванском Его Величества полку на Кавказе. Находясь в должности караульного начальника в Метехском тюремном замке, по собственному недосмотру он не сумел должным образом организовать контроль за содержанием заключённых, в результате чего семь арестантов из числа особо опасных преступников совершили побег. «За неодобрительное поведение и разные противузаконные поступки по отправлению должности караульного офицера» поручик Стасюлевич был разжалован в рядовые, с сохранением за ним права восстановления в офицерском звании (Бобровский П.О. История 13 лейб-гренадерского Эриванского Его Величества полка за 250 лет (1642–1892). СПб., 1892–1897. Т. I V. C. 354). Буквально за несколько дней до происшествия с Шабуниным ему был возвращён чин прапорщика.

В обязательном порядке члены военно-полевого суда приводились к присяге: «Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием и животворящим Крестом Господним, хранить верность Его Императорскому Величеству Государю Императору, Самодержцу всероссийскому, исполнять свято законы Империи, творить суд по чистой совести, без всякого в чью-либо пользу лицеприятия, и поступать во всём соответственно званию, мной принимаемому, памятуя, что я во всём этом должен буду дать ответ перед законом и пред Богом на Страшном Суде Его. В удостоверение сего целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь» (приложение к ст. 150 Военно-судебного устава).

Как известно, действовавший в тот период времени Устав полевого судопроизводства был скопирован, как это ни странно, с аналогичного французского закона периода Великой революции (от 13 брюмера V года или 4 ноября 1796 года) и распространял подсудность военного суда не только на военнослужащих, но и, что было вполне логично, на вспомогательный состав армии: интендантов, поставщиков, военных чиновников, а также, что важно, – на жителей территорий, которые входили в театр военных действий либо, как в нашем случае, на которых находились воинские части и военные поселения.

Формально сама деятельность военно-полевых судов, как смертные приговоры военнослужащих, предусматривались специальным законом только на период ведения боевых действий. Тем не менее практика использовать такие «быстрые» судебные решения сохранялась и в мирное время – как для особых территорий (Царства Польского или Северного Кавказа), так и для лиц, совершивших отдельные виды государственных преступлений – прежде всего связанных с подготовкой покушений на членов императорской фамилии или высших государственных чиновников.

Подготовка эшафота к совершению смертной казни

Как назло, 4 апреля 1866 года в Санкт-Петербурге произошло знаковое событие – первое неудачное покушение революционера-террориста Дмитрия Каракозова на императора Александра II, не только радикализировавшее антиправительственную деятельность оппозиции, но и вызвавшую очевидную жестокую реакцию властей в качестве ответа на неё[32].

Государь теперь видит выход из кризиса, а его развитие в стране очевидно, исключительно в ужесточении всей системы уголовного преследования. И именно Александр II настаивает на том, чтобы военно-полевые суды теперь рассматривали дела не только в отношении государственных преступников, но и в случаях «важных нарушений воинской дисциплины и общественной безопасности».

22 июня 1866 года Аудиторский департамент подготовил для военного министра очередной доклад на Высочайшее имя за № 3589 «О важном нарушении воинской дисциплины рядовым Шабуниным».

В соответствии с существовавшим придворным регламентом военный министр каждое утро информировал императора о положении в армии и о текущих вопросах, связанных с военно-политической обстановкой на границах империи, и в этот раз ему пришлось докладывать ещё и о происшествии 65-м Московском пехотном полку. Граф Д.А. Милютин получает личное указание императора судить виновного «по полевым военным законам, с назначением положенных для военного времени наказаний». Таким образом, исход судебного решения с учётом Высочайшего мнения, особых задач полка, личности и потерпевшего, и преступника был практически предрешён заранее.

Здесь мы должны обратиться к Разделу I «О преступлениях, проступках и наказаниях вообще» Военно-уголовного устава, который предусматривал различные виды уголовных наказаний за воинские преступления, в том числе и смертную казнь, в обязательном порядке сопровождаемую лишением всех прав состояния (ст. 2), «суть: повешение и разстреляние».

– «смертная казнь чрез повешение соединяется всегда с позорным лишением воинской чести. Смертная чрез разстреляние может быть по приговору суда, смотря по свойству преступного деяния, соединяема или не соединяема с позорным лишением воинской чести»;

При этом в Отделении IV «О замене одних наказаний другими» была предусмотрена возможность смягчения назначенного наказания: ст. 55 «Смертная казнь с лишением всех прав состояния, по особому Высочайшему соизволению, а в военное время по распоряжению главнокомандующего, в силу предоставленного ему права, может быть заменена: для осужденного к разстрелянию – совершением над ним одного лишь обряда разстреляния, а для приговореннаго к повешению – поставлением его под виселицею на публичном месте, с позорным лишением воинской чести. Сия казнь знаменует политическую смерть, и за оною следует всегда ссылка в каторжные работы без срока или на определённое время».

В ходе подготовки к судебному следствию Лев Николаевич Толстой предварительно встречается с полковником Юношей, сообщает ему о том, что будет выступать в суде защитником рядового В. Шабунина. Полковой командир довольно трезво, а потому скептически оценивает сложившуюся ситуацию: «Однако я не считаю возможным скрыть от вас, граф, что военные законы, особенно относительно нарушения дисциплины и такого тяжкого нарушения, как это сделал Шабунин, – весьма строги, а самый факт предания его военно-полевому суду уже почти предрешает вопрос о наказании. Там мало статей, говорил Юноша, но они категоричны: или смертная казнь, которая по особо уважительным причинам может быть заменена тяжелой каторжной работой, или полное оправдание. Впрочем, простите, граф, я совершенно упустил из виду, что вам, как отставному военному, да ещё севастопольскому защитнику, наши законы известны не хуже, нежели мне, – поторопился оговориться полковой командир» (Бирюков П.И. Биография Льва Николаевича Толстого. Кн. 1. М.: ГИЗ, С. 32).

В качестве адвоката Лев Николаевич получает разрешение полкового начальства посетить арестованного в камере и ознакомиться со всеми материалами предварительного следствия по уголовному делу. В канцелярии полка выясняется, что обвинительное заключение рядовому уже подготовлено, но пока ещё не предъявлено. То есть предварительное дознание проведено самим военным начальством, что было предусмотрено ст. 1218 Военно-судебного устава, правда, для периода военного времени.

По обязательному требованию, при подготовке к суду Шабунина обследовали полковые лекари, которые установили у него необщительность, склонность к уединению, алкогольную зависимость, но ничего такого, что могло бы помешать привлечению его к уголовной ответственности: солдат психически здоров и вменяем. Тем не менее Лев Николаевич планирует собственную стратегию защиты, основанную именно на психическом нездоровье или внезапном помешательстве подсудимого. После двухчасовой беседы с солдатом граф вышел из арестантской абсолютно убеждённым, что его подзащитный «идиот» в медицинском смысле этого термина: «Да, несомненно, это человек не только очень неразвитой, не только глубоко несчастный, но это субъект, часто поступавший бессознательно, под влиянием первой набежавшей в его голову мысли, как бы абсурдная она ни была, а они хотят судить его, как разумное существо, действовавшее даже с заранее обдуманным намерением… Боже! Какая роковая ошибка, какое заблуждение!» (Бирюков П.И. там же).

Эту же версию подтверждал Н. Овсянников в своём очерке «Эпизод из жизни Л.Н. Толстого», приводя слова самого Льва Николаевича: «Как сейчас помню, я, тогда ещё молодой, энергичный, твёрдо верил, что спасти этого несчастного Шибунина – и следует, потому что он страдал формой особого рода помешательства, называемого идиотизмом, и можно, потому что у меня были кое-какие связи[33], но до произнесения приговора я не желал пользоваться ими… Я разсчитывал, что наш закон, основанный на духе милосердия, сам решит это дело в пользу Шибунина, но… я ошибся» (издание «Посредника» № 1036, Тип. Русского товарищества. М., 1912).

И здесь нам, пожалуй, потребуется ещё одно отступление:

Лев Николаевич Толстой, как известно, был человеком обстоятельным, в каких-то вопросах даже болезненно щепетильным. Удивительно, что такой известный писатель, либерал и гуманист, не изъявил вполне естественного желания встретиться с капитаном Болеславом Яцевичем. Хотя бы объективности ради… Ведь для офицера, чья вина состояла только в том, что он строго требовал исполнения воинского устава всеми своими подчинёнными, происшествие с Шабуниным – это очевидный конец карьеры, а этого отставной артиллерии поручик не понимать не может. Вне зависимости от решения суда, командира роты, как пережившего позорное оскорбление от нижнего чина, перевели бы из полка в другую часть, и не факт, что на равнозначную должность. Конечно, опытные офицеры знают, что никогда нельзя разбираться, тем более наказывать нетрезвого подчинённого до момента его протрезвления или применять к нему силу. Знал ли об этих азбучных правилах капитан, сказать трудно, но ведь в одной из самых популярных среди русского офицерского корпуса книг, написанных георгиевским кавалером и будущим харьковским адвокатом В.М. Кульчицким – «Советы молодому офицеру», – прямо говорилось: «Пьяного никогда не тронь. Если пьян солдат, лично никогда не принимай репрессивных мер, чтобы не подвергнуться оскорблению и протесту, часто бессознательному. Прикажи пьяного взять таким же нижним чинам, как он (но не унтер-офицеру по тем же причинам), а если их нет – полиции. Этим ты пьяного избавишь от преступления в оскорблении офицера или унтер-офицера» (Кульчицкий В.М. Советы молодому офицеру. 3-е издание. Харьков, 1916).

Первое заседание военного суда состоялось 16 июля в 11 часов 05 минут на квартире (в помещичьем доме, в котором жил командир полка) полковника Юноши. Как и все важные процедуры в армии, порядок проведения судебного заседания чётко регламентирован: полевой суд начинал рассмотрение дела в открытом процессе с участием подсудимого с его допроса. Подсудимый мог поручить отвечать на поставленные перед ним вопросы своему представителю и обязан был отвечать лично только в случае решения председателя (презуса) суда.

Процесс был состязательным в том смысле, что стороне защиты противостоял обвинитель в лице назначенного суду прокурора, представителя военной полиции, которая также имела право проводить предварительное следствие, либо уполномоченного от военного командования, как и потерпевшего по уголовному делу. Прокурор был полноценным участником судебного заседания – наравне с членами судебной коллегии он мог задавать вопросы подсудимому и свидетелям, заявлять возражения стороне защиты и пр.

В соответствии с Судебным уставом от 8 сентября 1862 года участие в суде защитника, было обязательным за исключением, когда в ими рассматривались дела о вооружённом восстании или мятеже. Такая судебная практика, кстати, нашла широкое применение в период подавления Польского бунта в 1863–1864 годах.

После допроса подсудимого опрашивались свидетели, обвинитель предоставлял коллегии свою позицию, сторона защиты – свои возражения. Учитывая, что закон устанавливал максимальный 24-часовой срок рассмотрения дела, все доводы приводились устно и ходатайства не рассматривались. В финальной части, перед постановлением приговора, публика из зала удалялась, а презус обращался к судьям с вопросом о виновности или невиновности подсудимого, начиная опрос с младшего по воинскому званию. В большинстве случаев судьи выносили решение, исходя не столько из положений действующих законов, сколько следуя своим внутренним убеждениям и жизненному опыту. В том редком случае, когда подсудимый признавался судом невиновным, решение подлежало утверждению полевым аудиториатом. Если же вина подсудимого считалась доказанной, то председатель суда предлагал членам судебной коллегии на основании определённых статей закона из обвинительного заключения принять решение о форме наказания, соответствующей совершённому преступлению. При этом в случае единогласного вердикта судей делопроизводитель сразу же изготавливал приговор, а вот если возникали какие-либо разногласия, то в соответствии с действующим Уставом военный суд был обязан применить самое слабое наказание из предусмотренных инкриминируемой подсудимому уголовной статьи.

Приговор оглашался в присутствии подсудимого и его защитника, после чего направлялся Императорскому полевому аудиториату – специальному судебному присутствию в составе председателя в чине не ниже генерал-лейтенанта, двух членов в чинах не ниже генерал-майоров и секретаря-делопроизводителя.

Учитывая такую специфику военного судопроизводства, основная линия защиты Льва Николаевича была связана не только с выбранной им стратегией – настаивать на невменяемости подсудимого вследствие его неожиданного помешательства, – но и в том, что в числе судей он увидел хорошо ему знакомых и часто бывавших у него в имении Колокольцева и Стасюлевича, да и с председателем суда полковником Юношей у него тоже сложились вполне добрые отношения. Поэтому именно к членам суда и обращена его речь в защиту подсудимого рядового.

Думаю, что она заслуживает того, чтобы мы привели её полностью: «Рядовой Василий Шибунин, обвиняемый в умышленном и сознательном нанесении удара в лицо своему ротному командиру, избрал меня своим защитником, и я принял на себя эту обязанность, несмотря на то что преступление, в котором обвиняется Шибунин[34], есть одно из тех, которые, нарушая связь военной дисциплины, не могут быть рассматриваемы с точки зрения соразмерности вины с наказанием и всегда должны быть наказываемы. Я принял на себя эту обязанность, несмотря на то что сам обвиняемый написал своё сознание, и потому факт, устанавливающий его виновность, не может быть опровергнут и несмотря на то, что он подвергается 604 ст. военн. угол. закон., которая определяет одно наказание за преступление, совершённое Шибуниным.

Наказание это – смерть, и потому казалось бы, что участь его не может быть облегчена. Но я принял на себя его защиту потому, что наш закон, написанный в духе предпочтительного помилования десяти виновных перед наказанием одного невинного, предусматривает всё в пользу милосердия, и не для одной формальности определяет, что ни один подсудимый не входит в суд без защитника, следовательно, без возможности ежели не оправдания, то смягчения наказания. В этой уверенности на формальность и я приступаю к своей защите. По моему убеждению, обвиняемый подлежит действию ст. ст. 109 и 116, определяющих уменьшение наказания по доказанности тупости и глупости преступника и невменяемости по доказанному умопомешательству.

Обложка дела по конфирмации рядового 65-го Московского пехотного полка В. Шабунина. 1866. РГВИА

Шибунин не подвержен постоянному безумию, очевидному при докторском освидетельствовании, но душевное состояние его находится в ненормальном положении: он душевнобольной, лишённый одной из главных способностей человека – способности соображать последствия своих поступков. Ежели наука о душевных болезнях не признала этого душевного состояния болезнью, то, я полагаю, прежде чем произносить смертный приговор, мы обязаны взглянуть на это явление и убедиться, если то, что я говорю, – пустая оговорка или действительный, несомненный факт. Состояние обвиняемого есть, с одной стороны, крайняя глупость, простота и тупость, предвиденные в ст. 109 и служащие к уменьшению наказания. С другой стороны, в известные минуты, под влиянием вина, возбуждающего к деятельности, – состояние умопомешательства, предвиденное 116 ст. Вот он стоит перед вами с опущенными зрачками глаз, с равнодушным, спокойным и тупым лицом, ожидая приговора смерти, ни одна черта его не дрогнет на его лице ни во время допросов, ни во время моей защиты, как не дрогнет она и во время объявления смертного приговора, и даже в минуту исполнения казни. Лицо его неподвижно не вследствие усилия над собой, но вследствие полного отсутствия духовной жизни в этом несчастном человеке. Он душевно спит теперь, как он и спал всю свою жизнь, он не понимает значения совершённого им преступления, так же как и последствий, ожидающих его.

Шибунин мещанин, сын богатых по его состоянию родителей; он был отдан учиться сначала, как он говорит, к немцу, потом в рисовальное училище. Выучился ли он чему-нибудь, нам неизвестно, но надо предполагать, что учился он плохо, потому что ученье его не помогло ему дать средства откупиться от военной службы. В 1855 году он поступил на службу и вскоре, как видно из послушного списка, бежит, сам не зная куда и для чего, и вскоре так же бессознательно возвращается из бегов. Через несколько лет Шибунин производится в унтер-офицеры – как надо предполагать, единственно за своё умение писать, – и в продолжение всей своей службы занимается только по канцеляриям. Вскоре после своего производства в унтер-офицеры Шибунин вдруг без всякой причины теряет все выгоды своего положения на службе вследствие своего ничем не объяснимого поступка: он тайно уносит у своего товарища не деньги, не какую-либо ценную вещь, даже не такую вещь, которая может быть скрыта, но казённый мундир и тесак – и пропивает их. Не полагаю, чтобы эти поступки, о которых мы узнаём из послужного списка Шибунина, могли служить признаками нормального душевного состояния подсудимого. Подсудимый не имеет никаких вкусов и пристрастий, ничто не интересует его. Как только он имеет деньги и время, он пьёт вино, и не в компании товарищей, а один, как мы видим это из самого обвинительного акта. Он делает привычку к пьянству со второго года своей службы и пьёт так, что, выпивая по два штофа водки в день, не делается оживлённее и веселее обыкновенного, а остаётся таким же, как вы его теперь видите, только с потребностью большей решительности и предприимчивости и ещё с меньшей способностью сообразительности. Два месяца тому назад Шибунин переводится в Московский полк и определён писарем во вторую роту. Болезненное душевное состояние его с каждым днём ухудшается и доводит его до теперешнего состояния. Он доходит до совершенного идиотизма, он носит на себе только облик человека, не имея никаких свойств и интересов человечества. Целые дни в 30-градусные жары эта физически здоровая сангвиническая натура сидит безвыходно в душной избе и пишет безостановочно целые дни какие-нибудь один-два рапорта и вновь переписывает их. Все интересы Шибунина сосредотачиваются на словах рапорта и на требованиях ротных командиров. Бессмысленно для него тянущиеся целые дни не дают ему иногда времени пообедать и выспаться, работа не тяготит его, но только приводит в большее и большее состояние отупения. Но он доволен своим положением и говорит своим товарищам, что ему значительно легче и лучше служить здесь, чем в лейб-екатеринославском гренадерском полку, из которого он переведён. Он тоже не имеет причины жаловаться на своего ротного командира, который говорил ему не раз (так передал мне сам Шибунин): “Коли не успеваешь, так возьми еще одного-двух писарей”. Дни его проходят в канцелярии или в сенях у ротного командира, где он подолгу дожидается, или в одиночном пьянстве. Он пишет и пьёт, и душевное состояние его доходит до крайнего расстройства. В это-то время в его отуманенной голове возникает одинокая мысль, относящаяся до той узкой сферы деятельности, в которой он вращается, и получает силу и упорство пункта помешательства. Ему вдруг приходит мысль, что ротный командир ничего не понимает в делах, в искусстве написать рапорт, которым гордится каждый писарь, что он знает лучше, как написать, что он пишет хорошо, отлично напишет, а ротный командир, не зная дела, заставляет переправлять и переписывать и, портя само дело, прибавляет ему работы, не дающей иногда времени и заснуть, и пообедать. И эта одинокая мысль, запавшая в расстроенную вином, отупевшую голову, под влиянием раздражения оскорблённого самолюбия, беспрестанных повторений тех же требований со стороны ротного командира и постоянного сближения с ним, – эта мысль и вытекающее из неё озлобление получает в больной душе подсудимого силу страстного пункта помешательства.

Спросите у него, почему и для чего он сделал свой поступок. Он скажет вам (и это единственный пункт, о котором он, приговаривающийся к смерти человек, говорит с воодушевлением и жаром), он скажет вам, как написал в своём показании, что побудительными причинами к его поступку были частые требования его ротного командира переделывать бумаги, в которых будто бы он, ротный командир, меньше понимал толку, чем сам Шибунин, или скажет, как он сказал мне на вопрос, почему он совершил своё преступление, – он скажет: “По здравому рассудку я решил, потому что они делов не знают, а требуют, – мне обидно показалось”.

Итак, мм. гг.! единственная причина совершённого преступления, наказываемого смертью, была та, что подсудимому казалось обидно и оскорбительно переделывать писанные им бумаги по приказанию начальства, понимавшего в делах менее, чем он. Ни следствие, ни суд, ни наивное показание Ш[ибунина] не могли открыть других побудительных причин. А потому возможно ли предположить, чтобы человек, находящийся в обладании своих душевных способностей, из-за того, что ему обидно показалось переписывать рапорты, решился на тот страшный поступок как по существу своему, так и по последствиям? Такой поступок и вследствие таких причин мог совершить человек, только одержимый душевной болезнью, и таков обвиняемый. Ежели медицинское свидетельство не признаёт его тако вым, то только потому, что медицина не определила этого состояния отупения в соединении с раздражением, производимым вином. Разве в здравом уме находится человек, который перед судом, ожидая смертного приговора, с увлечением говорит только о том, что его писарское самолюбие оскорблено ротным командиром, что он не знает, а велит переписывать? Разве в здравом уме находится тот человек, который, зная грамоту и зная закон, пишет на себя то сознание от 6 и 7 числа, которое мы сейчас слышали, – сознание, в котором как бы умышленно он безвыходно отдаётся смерти? Сознание это, очевидно, бессмысленно списано его рукой с тех слов, которые за него говорили следователи и которые он подтверждал словами: точно так, ваше благородие, которыми он и теперь готов бессмысленно и бессознательно подтвердить всё то, что ему будет предложено. Во всей Российской империи не найдётся, верно, ни одного не только писаря, но безграмотного мужика, который бы на другой день преступления дал такое показание.

И что могло побудить грамотного человека дать это показание? Ежели бы он был не идиот, он бы понимал, что его сознание не может уменьшить его наказания. Раскаяние тоже не могло вызвать это сознание, так как преступление его такого рода, что оно не могло произвести в нём тяжёлых мучений совести и потребности облегчения чистосердечным признанием. Подобное сознание мог сделать только человек, вполне лишённый способности соображения последствий своих поступков, то есть душевнобольной. Сознание Ш[ибунина] служит лучшим доказательством болезненности его душевного состояния. Наконец, разве в здравом уме тот человек, который совершает своё преступление при тех условиях, при которых совершил его Ш[ибунин]? Он писарь, он знает закон, казнящий смертью за поднятие руки против начальства, тем более должен был знать этот закон, что за несколько дней перед совершением преступления он собственноручно переписывает приказ по корпусу о расстрелянии рядового за поднятие руки против офицера, и, несмотря на то, он в присутствии фельдфебеля, солдат и посторонних лиц совершает своё преступление. В поступке подсудимого не видно не только умышленности, не только сознательности, но очевидно, что поступок совершён при отсутствии душевных способностей, в припадке бешенства и безумия. Постоянно занятый одним делом переписки и связанной с ним мыслью о сильной обиде и незнании порядков ротным командиром, он после бессонной ночи и выпитого вина сидит один в канцелярии над бумагами и дремлет с той неотступной мыслью, равняющейся пункту помешательства, об оскорбительной требовательности и незнании дела ротным командиром, как вдруг входит сам ротный командир – лицо, с которым связан ближе всего его пункт помешательства, лицо, против которого направлено его озлобление, усиленное в одиночестве выпитым вином, и лицо это делает ему вновь упрёки и совершает поступок, в котором отдаёт себе отчёт уже гораздо позже его совершения.

Прошедшее Шибунина, его вид и разговор доказывают в нём высшую степень тупоумия, ещё усиленного постоянным употреблением вина; показание же его, как умышленно увеличивающее его вину, а главное, самое преступление, совершённое при свидетелях и в сопровождении бессмысленности, доказывает, что в последнее время к общему состоянию идиотизма присоединилось ещё состояние душевного расстройства, которое, ежели не подлежит докторскому освидетельствованию как безумие, тем не менее не может не быть принято как обстоятельство, уменьшающее виновность.

По ст. 109 Шибунин подлежит уменьшению наказания вследствие своего очевидного идиотизма.

Сверх того, по исключительному состоянию душевного расстройства, хотя в строгом смысле и не подходящего под ст. 126, Шибунин по общему смыслу этой статьи подлежит облегчению наказания. Но ст. 604 определяет за преступление, совершённое Шибуниным, только одно наказание – смерть. Итак, суд поставлен в необходимость: либо, безусловно применив к настоящему случаю ст. 604, тем самым отступить от смысла ст. 109 и 116, полагающих облегчение наказания при нахождении преступника в тех ненормальных душевных условиях, в которых находится Шибунин, либо, применив ст. 109 и 116, уменьшающие наказания, тем самым изменить смысл ст. 604. Последний выход из этого затруднения я полагаю более справедливым и законным, на том основании, что уменьшение наказания в случаях, определённых ст. 109, относится ко всем последующим статьям и потому и к ст. 604, об исключении которой ничего не сказано.

Суд в настоящем случае противоречия между статьями 109, уменьшающей наказание, и 604, полагающей только одно наказание, имеет только два выбора – отступить от буквы ст. 108 или от буквы ст. 604.

Для решения в этом выборе суд может руководствоваться только духом всего нашего законодательства, заставляющим всегда весы правосудия склоняться на сторону милосердия, и смыслом ст. 81, которая говорит, что суд должен оказывать себя более милосердным, нежели жестоким, памятуя, что и судьи – человеки.

С таким высоким и строгим напоминанием закона подсудимый предоставляет свою участь решению правосудия»[35].

Такая вот прекрасная и очень эмоциональная речь! Даже следуя сегодняшним критериям, Лев Николаевич использует, пожалуй, единственную юридически выверенную позицию – настаивать на психическом нездоровье своего подзащитного. Предыдущая биография рядового, как мы видим, только усугубляла его вину: неоднократно содержался под арестом, состоял под судом, был разжалован, в полк переведён как штрафованный и т. д.

Здесь адвокату, что называется, опереться не на что… Граф же утверждает, что толчком для психического срыва послужил имевший место факт переписывания Шабуниным приказа по корпусу о смертной казни рядовых Иванова и Голомзина, поднявших руку на офицеров, затем, естественно, писарь ушёл в длительный запой, вызванный глубокими нравственными страданиями на почве собственной никчёмности. В то чудесное время хронический алкоголизм был чем-то сродни душевной болезни и пока ещё не относился к отягощающим обстоятельствам при рассмотрении уголовных проступков – суды традиционно сохраняли к такой категории правонарушителей понятную снисходительность.

Статья 106 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года содержала специальное положение о влиянии простого опьянения на ответственность и различала опьянение на намеренное и ненамеренное. Намеренное – это когда лицо привело себя в состояние алкогольного опьянения именно с намерением совершить преступление, естественно, что в этом случае назначалась высшая степень наказания, предусмотренная за это деяние.

В отношении ненамеренного опьянения ч. 2 этой статьи указывала на то, что сам факт пьянства не может ни усилить, ни ослабить наказание, так как оно назначалось по другим сопровождающим преступление обстоятельствам.

В комментарии к ст. 106 говорилось, что «опьянение, само по себе, хотя и приведшее в состояние безпамятства, не только не может быть основанием невменяемости, но и не может служить причиною для смягчения наказания» и далее: «понятия “опьянение” и “легкомыслие” не только не тождественны, но противоположны как по этимологическому, так и по юридическому их значению».

В отличие от Уложения, Воинский уголовный устав вообще не содержал специальных норм об ответственности за проступки в состоянии опьянения. (Перемолова Л.Ю. Шилов А.И. Эволюция норм уголовного законодательства России об ответственности за преступления, совершаемые в состоянии алкогольного опьянения. Российский медико-биологический вестник им. академика И.П. Павлова. № 3. 2013). Тем не менее в обвинительном акте в отношении рядового Шабунина записано, что подсудимый, питая злобу к своему ротному командиру, давно задумал своё намерение и осуществил его 6 июня, «для чего умышленно выпил полтора штофа водки», то есть совершил преднамеренное опьянение, которое серьёзно отягчало обвинение.

Толстой вполне резонно обращает внимание судей на то, что только идиот может таким диким способом реагировать на приказы своего непосредственного начальника. Формально после такого заявления суд должен был отправить подсудимого на дополнительное обследование в психиатрическое отделение Московского военного госпиталя, например, но не делает этого по следующим обстоятельствам:

– во-первых, из-за сокращённых процессуальных сроков для военно-полевых судов, которые не предусматривали проведение каких-либо дополнительных или повторных экспертиз;

– во-вторых, из-за наличия в материалах предварительного расследования заключения полковых врачей, подтвердивших вменяемость подсудимого, а потому адвокату подсудимого в удовлетворении заявленных ходатайств отказано.

В подтверждение своей позиции о практической невменяемости подсудимого Лев Николаевич вызывает в судебное заседание свидетелей фельдфебеля Бобылёва, Пелагею и Анну Шептатовых, которые хорошо знали и много общались с Шабуниным. И снова безрезультатно: суд вновь приходит к выводу, что наличие вышеупомянутого заключения о вменяемости подсудимого, приобщённого к материалам предварительного следствия является достаточным основанием для вынесения ему приговора.

Надо сказать, что Лев Николаевич Толстой действует достаточно профессионально и целенаправленно, в других обстоятельствах его излишняя эмоциональность (защитник неожиданно разрыдался в конце своей речи) могла сыграть ему только на пользу. Соверши рядовой свой проступок несколькими месяцами позже – и жизнь его была бы спасена: в империи изменился закон, и максимальное наказание, которое грозило бы Шабунину за совершённое им преступление, ограничивалось бы каторжными работами. Уже позднее следствие, в том числе военное, станет уделять больше внимания психологическому состоянию преступников и их внутренним мотивам при совершении преступлений, в особенности связанных с насилием.

Легендарный московский следователь по важнейшим делам Николай Сахаров введёт в юридический оборот специальный термин «экспертиза чувств», впервые использованный им при расследовании дела о доведении до самоубийства дворянки Елизаветы Черемновой.

В соответствии с Военно-судебным уставом, после постановления приговора и его утверждения вышестоящей инстанцией смертная казнь осуждённого к ней сопровождалась определённой процедурой, которая служила не только формой уголовного наказания, но и назиданием остальным.

Поэтому исполнение смертного приговора проводилось перед строем, «буде возможно, в присутствии той команды, к которой принадлежал осуждённый» – на казни Василия Шабунина, назначенной на утро 9 августа, по приказу командира присутствовал весь личный состав 1-го батальона 65-го полка, в который входила и его 2-я рота.

«Пред совершением ка зни к осуждённому, хотя бы он был приговорён не к смертной казни, а к наказанию, имеющему значение гражданской смерти, приглашается духовное лицо его вероисповедания, для приготовления его, смотря по правилам сего вероисповедания, или к исповеди и святому причащению, или только к покаянию и молитве. Духовное лицо сопровождает осуждённого и на место казни, и остаётся при нём до исполнения приговора, напутствуя его к открывающейся перед ним, здесь или в ином мире, новой жизни» (ст. 1040). Всё-таки умели писать законы царские сатрапы!

Далее уже не так возвышенно: осуждённый из нижних чинов отправляется к месту казни в обычной шинели, но без знаков различия частей (погон, петлиц, металлических пуговиц) в арестантской шапке единого образца, со специальной табличкой на груди с надписью о роде его вины. В том случае, если осуждённый приговорён за убийство отца или матери, лицо его должно было быть закрыто чёрным покрывалом.

По прибытии на место назначенный офицер зачитывал приговор, а после совершения казни о её исполнении составлялся особый протокол за подписью того военного начальника, «который приводил приговор в исполнение, и скрепою лица, читавшего приговор во всеуслышание».

Шабунин под конвоем, в сопровождении священника, был проведён вдоль фронта солдат, после чего внешне совершенно спокойно выслушал приговор.

Император Николай II в расположении 65 Московского пехотного полка. (из альбома о пребывании Николая II на 200 летии 65 пехотного полка. 1901 г.) РГБ

Затем под барабанный бой из строя вышли 12 ранее назначенных стрелков и с расстояния 15 шагов произвели оружейный залп: две пули попали в голову осуждённого, четыре – в сердце. После обследования трупа казнённого полковой доктор констатировал смерть, которую зафиксировал в специальном акте.

Кстати, душевные муки исполнителей смертного приговора, которых, по широко распространённому кинематографом заблуждению, жестокие командиры назначали в палачи своим же товарищам, относятся к категории художественного вымысла. В публичных казнях участвовали только «охотники», то есть добровольцы, которые получали за это специальное дополнительное денежное вознаграждение. Логика здесь вполне очевидна: военные начальники никак не планировали к одному преступнику добавлять ещё и «отказников» в случае их категорического нежелания участвовать в назначенной судом экзекуции.

В соответствии с Уставом, после совершения казни и погребения тела преступника батальон с оркестром прошёл церемониальным маршем мимо его могилы. По существовавшей традиции на публичной казни присутствовало местное население; некоторые из них, особенно впечатлительные бабы, бросились к священнику с пятаками и гривенниками с просьбой отслужить панихиду по убиенному, поэтому вскоре могила расстрелянного становится местной достопримечательностью, над которой священник служит панихиды по нескольку раз в день. Всё это происходило, пока урядник не усмотрел в частых посещениях места казни и постоянных заказных богослужениях возможный повод для общественных волнений и не приказал сравнять могилу с землёй, а поминания казнённого преступника категорически запретил.

Дальнейшие судьбы всех членов военно-полевого суда, участвовавших в этом процессе, сложились по-разному:

полковник Пётр Алексеевич Юноша будет командовать «московцами» ещё пять лет. В 1868 году шефом полка становится Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич Николай Александрович – будущий император Николай II, благодаря чему, начиная с 1870 года, соединение участвует во всех смотрах и учениях с Высочайшим присутствием. Поэтому совсем не удивительно, что Пётр Алексеевич был вскоре пожалован в генерал-майоры;

прапорщик Алексей Матвеевич Стасюлевич получит следующий чин подпоручика, но 22 августа 1867 года покончит с собой, утопившись в реке «по случаю болезни полнокровия мозга и лёгких»;

поручик Григорий Колокольцев напишет прошение о переводе в кавалерию и затем продолжит службу «жёлтым гусаром» в Сумском 1-м гусарском полку. Особой карьеры он не сделает, в отставку выйдет ротмистром (секунд-майором).

Как мы и предполагали, после резонансного происшествия капитан Б.В. Яцевич потерял всякую возможность для дальнейшего служебного продвижения. Почти год он находился в клинике душевных и нервных болезней при клиническом военном госпитале. В его медицинском заключении указывалось: «При поступлении в госпиталь 3 ноября 1876 года у него замечались следующие явления: взгляд был блуждающий, на вопросы отвечал сбивчиво, причем заметно было ослабление памяти, движения были вялы и медленны, ко всему относился апатично… Все вышеозначенные явления указывают на существование у г. Ясевича душевной болезни, в форме слабоумия. Болезнь продолжается около двух лет, причина её – сифилис и хронический катар кишок. По своему состоянию и характеру болезнь неизлечима». Несмотря на недуг, через два года он всё-таки будет произведён в майоры и уволен с минимальной пенсией в 210 рублей (годовой оклад командира роты без доплат составлял 600 рублей).

А.В. Жиркевич

Читая архивные материалы, связанные с этим делом, становится очевидным, что рядовой Василий Шабунин был расстрелян в назидание другим.

В своё время известный немецкий философ и экономист, автор мирового бестселлера «Капитал. Критика политической экономии» Карл Маркс очень точно охарактеризовал такое наказание, которое, как правило, «оправдывалось как средство либо исправления, либо устрашения. Но какое право вы имеете наказывать меня для того, чтобы исправлять или устрашать других? И вдобавок ещё история и такая наука, как статистика, с исчерпывающей очевидностью доказывают, что со времени Каина мир никогда не удавалось ни исправить, ни устрашить наказанием. Как раз наоборот! С точки зрения абстрактного права существует лишь одна теория наказания, которая в абстрактной форме признаёт достоинство человека: это теория Канта, особенно в той более строгой формулировке, которую придал ей Гегель. Гегель говорит: Наказание есть право преступника. Оно – акт его собственной воли. Преступник объявляет нарушение своим правом. Его преступление есть отрицание права».

Даже спустя 40 лет после этих событий трагическая судьба непутёвого солдата не оставляла Льва Николаевича. Фамилию своего доверителя он упоминает в собрании собственных сочинений 22 раза.

В 1908 году Толстой в статье «Воспоминания о суде над солдатом», написанной в форме письма своему биографу П.И. Бирюкову, вспоминал: «Случай этот имел на всю мою жизнь гораздо больше влияния, чем все кажущиеся важными события жизни: потери или поправления состояния, успехи или неуспехи в литературе, даже потеря близких людей».

Он вновь возвращается к судебным материалам и просит своего товарища прокурора (затем председателя) Московского окружного суда Николая Васильевича Давыдова прислать ему документы по этому и другим известным ему аналогичным делам, прежде всего связанным с постановлением смертных приговоров в отношении военнослужащих. Давыдов скрупулёзно соберёт для Толстого необходимые документы и передаст их в Ясную Поляну с собственными комментариями.

10 мая 1908 года Лев Толстой обращался к брату А.М. Стасюлевича Михаилу Матвеевичу – профессору Петербургского университета и главному редактору «Вестника Европы» – с просьбой поделиться своими воспоминаниями об описываемой трагедии.

В свою очередь, личный секретарь писателя Николай Николаевич Гусев вспоминал о том, как Толстой диктовал ему первые черновые наброски «Воспоминаний…»: «Три раза плакал Лев Николаевич во время диктования: первый раз – при упоминании о том, что общение с офицером Стасюкевичем, принимавшим участие в этом суде, “было приятно и вызывало смешанное чувство сострадания и уважения”; второй раз после слов: “Я прочёл свою слабую, жалкую речь, которую мне – не скажу странно, но просто стыдно читать теперь. Я тут ссылаюсь на законы, статьи какие-то, такого-то тома, когда речь идёт о жизни и смерти человека”; и третий раз после слов: “Да, не бойтесь тех, кто губит тело, а тех, кто губит тело и душу. И душу эту убили и убивают всё больше и больше”» (Гусев Н.Н. Два года с Л.Н. Толстым. – М., 1973. С. 148).

Внимание к проблемам военной юриспруденции и «быстрым» решениям военно-полевых судов у Льва Николаевича будет постоянным не только из-за их очевидной строгости и довольно частому несоответствию приговора совершённому уголовному проступку, но и благодаря тесному общению и переписке с генерал-майором А.В. Жиркевичем – выпускником Военно-юридической академии в Санкт-Петербурге, выдающимся военным юристом и общественным деятелем. Александр Владимирович, который служил в разные годы военным защитником, следователем, помощником прокурора, военным судьёй, считал своим долгом защищать невинно осуждённых солдат и особенно гордился тем, что «не замарал руки ни одним смертным приговором».

Как видно, это уголовное дело не являлось ни резонансным, ни исключительным по своей жестокости. Оно было обычным. Казнь ротного писаря-пьяницы если и взволновала, то только жителей деревни, на короткое время, ставших невольными свидетелями его трагической гибели.

Позволю себе ещё раз сослаться на статью доктора философских наук и историка С.А. Экштута в «Российской газете»: «17 сентября 1866 года, на сороковой день после казни Шабунина, в Ясной Поляне отмечали именины Софьи Алексеевны Толстой. По этому случаю в имение по просьбе графа прибыл полковой оркестр Московского полка. «Танцевали все, начиная с полковника Юноши, Льва Николаевича и Дьякова… Стасюлевич по принуждению танцевал только кадриль»[36] (цит. по статье Экштут С.А. «Казнь рядового Шабунина». Российская газета. 5 марта 2020).

В дальнейшем процедура постановления смертного приговора военным судом стала существенно проще, если можно так сказать, – теперь казнь вообще назначалась на основании приказа военного министра от 8 апреля 1879 года, который был издан в дополнение к Военно-судебному уставу. Согласно этому новому распоряжению, любой генерал-губернатор «в тех случаях, когда преступление учинено столь очевидно, что не представляется надобности в предварительном разъяснении», мог предавать обвиняемых военному суду без предварительного следствия, военный прокурор обязан был изготовить и предложить обвинительный акт в течение суток в судебную инстанцию, которая должна была начать слушания по делу не позднее следующего дня, а также постановить приговор в отношении обвиняемых по делу в течение 24 часов с даты начала судебных слушаний. (Правительственный вестник. 1879. 10 (22) апреля). Положение от 4 сентября 1881 года «О мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» вновь подтвердило право высших административных чинов передавать уголовные дела по политическим статьям на рассмотрение военно-полевым судам.

По официальной статистике министерства юстиции, с 1866 по 1895 год уголовному преследованию по политическим и государственным мотивам, в том числе за терроризм, были подвергнуты и осуждены в упрощённом порядке 1342 человека, вынесены 137 смертных приговоров, из которых 44 были приведены в исполнение, а в 99 случаях казнь была заменена вечной или срочной каторгой.

Надо сказать, что в числе осуждённых на смерть были действительно легендарные личности, в том числе:

– офицеры 4-го стрелкового батальона Арнгольд, Сливицкий и Ростковский, приговорённые к расстрелу в 1862 году за организацию военного кружка, хранение и распространение среди солдат брошюр возмутительного содержания. Они были казнены в Новогеоргиевской крепости в польском Модлине. В отместку за утверждение приговора военно-полевого суда на наместника в Царстве Польском, командующего 1-й армией легендарного генерала от инфантерии А.Н. Лидерса, офицерами-народовольцами из Шлиссельбургского полка будет совершено покушение;

– штабс-капитан Н.К. Иваницкий, поручик А. Мрочек, подпоручик Р.И. Станкевич, инженер И.В. Кеневич были расстреляны по делу о «Казанском заговоре»[37] в 1864 году. Почти через год по этому же делу казнили их сослуживца М.А. Черняка;

– революционер-народник Иван Ковальский, который был расстрелян за вооружённое сопротивление жандармам при аресте. Приговор привели в исполнение 2 августа 1878 года на Скаковом поле в Одессе;

– по приговору Особого присутствия Правительствующего Сената 3 апреля 1881 года члены террористической группы Тихонов, Окландский, Желябов, Михайлов, Кибальчич, Рысаков, Перовская, виновные в убийстве императора Александра II, были повешены на плацу Лейб-гвардии Семёновского полка;

– студент Желваков и рабочий Степан Халтурин (по делу проходил под вымышленным именем) были приговорены в 1882 году к смертной казни через повешение за убийство прокурора Киевского военно-окружного суда генерал-майора В.С. Стрельникова – принципиального и чрезвычайно эффективного на своей должности в г. Одессе;

– по приговору военно-полевого суда учитель женской гимназии, народоволец Константин Неустроев-Урсик, содержавшийся в иркутской тюрьме за пощёчину генерал-губернатору Анучкину, был расстрелян в 1883 году;

– буквально через год народник Е.И. Минаков, осуждённый на каторжные работы за участие в одесском революционном кружке М.Я. Геллиса, тоже был расстрелян, и тоже за пощёчину тюремному врачу Заркевичу. При этом военно-полевой суд не принял во внимание, что подсудимый страдал психическим расстройством;

– народник И.Н. Мышкин, первоначально осуждённый Особым присутствием Сената по «процессу 193-х» на каторжные работы, после побега с каторги был снова задержан во Владивостоке и позднее был вновь осуждён за оскорбление действием смотрителя тюрьмы в Шлиссельбургской крепости. На самом деле Мышкин, по его собственному заявлению, всего лишь бросил тарелку в надзирателя, и то для того, чтобы выйти на новый суд и предать гласности царящие в тюрьме порядки. В 1885 году он тоже был расстрелян;

– в 1884 году офицеры лейтенант флота барон Александр Штромберг и поручик Николай Рогачёв, как установило следствие, состоявшие членами «Народной воли», были повешены за организацию подпольных военных кружков в армейских частях.

По делу «Второго «Первого марта» Особым присутствием Правительствующего Сената под председательством сенатора Петра Антоновича Дейера руководители и организаторы террористической фракции «Народной воли» студенты В.Д. Генералов, В.С. Осипанов, А.И. Ульянов, П.И. Андреюшкин, П.Я. Шевырёв были приговорены к смертной казни за участие в покушении на императора Александра III и повешены в Шлиссельбургской крепости в 1887 году.[38]

Александр III сначала повелел схваченных с поличным и признавших свою вину в попытке «цареубийства» террористов повесить без проведения следствия и каких-либо судебных процедур. Императора с трудом отговорили от этой вполне справедливой, но чересчур решительной меры. Из опасения общественных волнений суд решено было всё-таки провести.

Кстати, с процессуальной точки зрения это дело действительно представляло из себя одно сплошное нарушение уголовного и уголовно-процессуального законодательства: от подлогов и оформления жандармских протоколов задним числом до незаконных арестов и содержания подозреваемых под стражей, но, к сожалению, к этому времени результаты судебной реформы 1864 года, существенно ограничивавшие полномочия полиции, были уже отменены. Практика оспаривания полицейских постановлений у мировых судей также была признана не оправдавшей себя, благодаря чему полицейский беспредел развернулся в совершенно новых, ранее невиданных масштабах.

Европейские СМИ, которые начинают играть всё бóльшую роль в организации международной поддержки российского революционного движения, обращают особое внимание на деспотизм царского режима. Так, созданная когда-то парижскими коммунарами газета «Le Cri du Peuple», которая, как и большинство либеральных французских изданий (её корреспонденты в своих статьях русских иначе как «кровавыми варварами» не называют), подробно описывает казнь «отважных борцов за свободу и равенство народа», не забывая обратить внимание своих читателей на физические страдания цареубийц Александра Ульянова и Петра Шевырёва, которые были вынуждены наблюдать смертельную агонию своих товарищей, казнённых первыми, – эшафот был рассчитан только на троих приговорённых. Ещё одна французская газета – на сей раз консервативная «Revue des Deux Mondes» – в своём обзоре за 1878 год отнесла к главным фигурам, потрясшим европейское общественное мнение, российского почётного канцлера князя А.М. Горчакова, что вполне объяснимо, и… террористку-народницу В.И. Засулич. Интервью петербургского корреспондента лондонской «TIME» с Верой Засулич выходит на первой полосе газеты.

Так что нам придётся на время забыть о том, как в столице свободной Французской Республики того времени казнят с помощью «гуманной», во всех смыслах этого слова, гильотины[39].

В определённый момент ожесточение всех противоборствующих сторон становится критичным, смертные приговоры будут массово выноситься военно-окружными судами, в том числе и женщинам, и несовершеннолетним преступникам:

– малолетний член националистической организации дашнаков Агасеньянц вместе с группой подельников был приговорён к смертной казни за убийство бакинского губернатора князя М.А. Накашидзе, который был обвинён революционерами в «Бакинской резне» – организованном властями вооружённом конфликте армянского населения и закавказских тюрков-шиитов, проживавших в Баку;

– 17-летний рабочий Тевзадзе за убийство известного тифлисского кондитера А.И. Алиханова был казнён через повешенье[40].

Кроме дочери бывшего губернатора Петербурга Л.Н. Перовского – Софьи – приговорены к повешению Геся Гельфман, которая получила отсрочку исполнения смертной казни из-за беременности (по закону беременных казнить нельзя: ещё не рождённый ребёнок, как известно, ни в чём не виноват), позднее она умерла в крепости от гнойного заражения брюшной полости, и Зинаида Коноплянникова, которая перед казнью будет декламировать стихи А.С. Пушкина с эшафота:

Товарищ, верь: взойдёт она,

Звезда пленительного счастья…

В мае 1908 года в газете «Русь» было опубликовано следующее сообщение: «Херсон. 8 мая. Сегодня на стрельбищном поле казнены через повешение двадцать крестьян, осуждённых военно-окружным судом за разбойное нападение на усадьбу землевладельца Лубенко в Елисаветградском уезде».

Находясь под впечатлением только что полученного чудовищного известия, Лев Николаевич Толстой решил продиктовать текст в фонограф:

«Нет, это невозможно! Нельзя так жить! Нельзя так жить! Нельзя и нельзя. Каждый день столько смертных приговоров, столько казней. Нынче пять, завтра семь, нынче двадцать мужиков повешено, двадцать смертей… А в Думе продолжаются разговоры о Финляндии, о приезде королей, и всем кажется, что это так и должно быть…», а 12 мая потрясённый писатель оставляет новую дневниковую запись: «Вчера мне было особенно мучительно тяжело от известия о 20 повешенных крестьянах. Я начал диктовать в фонограф, но не смог продолжать». Вскоре по этому мрачному поводу появится его статья «Не могу молчать», в которой Лев Николаевич саркастически заметит: «О казнях, повешениях, убийствах, бомбах пишут и говорят теперь, как прежде говорили о погоде. Дети играют в повешение. Почти дети, гимназисты идут с готовностью убить на экспроприации, как раньше шли на охоту. Перебить крупных землевладельцев для того, чтобы завладеть их землями, представляется теперь многим людям самым верным разрешением земельного вопроса».

Эта публицистическая статья была одновременно напечатана в популярных газетах «Русские ведомости», «Слово», «Речь», «Современное слово», которые за это были сразу же оштрафованы властями, чуть позднее она вышла в переводах практически во всех центральных европейских СМИ. Один севастопольский издатель вообще додумался расклеить номера своей газеты с этой публикацией Льва Толстого на стенах домов как прокламацию, за что и был арестован полицией.

Позднее изданная в подпольной типографии в Туле в виде брошюры статья «Не могу молчать» пополнила внушительный полицейский список нелегальных произведений писателя, запрещённых российской цензурой.

Глава 3. Закон насилия и закон любви

Писатель, когда он пишет, отражает жизнь, но не сразу и не всегда точно. Он говорит то, что понимает, а понимать его научил опыт других людей.

В.Б. Шкловский

В сентябре 1882 года семья Толстых вновь становится объектом полицейской слежки: секретным приказом Московского обер-полицмейстера А.А. Козлова № 422 от 28 сентября 1882 года на основании циркуляра Департамента государственной полиции № 1202 «О вредной деятельности графа Льва Толстого и члена Географического общества Александра Пругавина[41] вследствие сношения их с сектантами» за Толстыми был учреждён негласный полицейский надзор (Карякин В.Н. Московская «охранка» о Л.Н. Толстом и толстовцах // Голос минувшего. 1918. № 4–6. С. 289). Основной причиной тому послужила крайняя обеспокоенность полицейского и церковного начальства общественной деятельностью Льва Николаевича, связанной с его демонстративной поддержкой различных раскольников, в том числе гонимых евангельских христиан («пашковцев») – секты, в которой, как ни странно, состояли многие представители высшего света и аристократии, молокан, духоборов, скопцов и др.

Л.Н. Толстой в своём рабочем кабинете в Ясной Поляне. © РИА «Новости»

По докладам полицейских осведомителей, в общину к раскольникам вошли граф и графиня Бобринские, граф Модест Корф, вместе со светскими персонажами здесь же были замечены некоторые высшие чиновники и старшие офицеры столичного гарнизона, которые тоже чрезмерно увлеклись модными духовными практиками. Наличие среди вероотступников столь заметных персонажей во многом объяснялось личностью создателя секты – отставного лейб-гвардии полковника Василия Пашкова, родовитого и богатого дворянина, одного из лучших выпускников Пажеского корпуса, неожиданно ставшего последователем английского протестантского проповедника лорда Гренвилла Редстока.

Основные идеи «пашковцев», состоявшие в отрицании Церкви как божественного установления, таинств Христовых и богослужебных обрядов, то есть очень похожие на идеологию современного баптизма, во многом были вполне созвучны взглядам самого Льва Николаевича и, в соответствии с действующим уголовным законом (при определённых условиях, конечно) вполне могли быть отнесены к преступлениям, ответственность за которые была предусмотрена в главе I «О богохулении и порицании веры» и отделении втором главы II «О ересях и расколах» Уложения о наказаниях уголовных и исправительных.

Надо сказать, что отчаянная борьба Святейшего Синода и российской полиции за «чистоту веры» безуспешно ведётся уже более 50 лет. В ЦГИА, в фонде III Отделения Е.И.В. Собственной канцелярии есть документ «Об учреждении в губерниях секретных совещательных комитетов по делам о раскольниках, сектантах и отступниках от православия», в соответствии с которым эти структуры проявляли особую инициативу в осуществлении различных запретов, как, например, раскольникам не разрешалось играть свадьбы с использованием музыкальных инструментов, перемещаться в присутствии православных на так называемых свадебных поездах и при многочисленном стечении гостей, совершать погребения на своих кладбищах в то время, когда рядом проводится прощание с православным покойным, и т. д. (ЦГИА. Ф. III Отделения 1 эксп. 1838 г. № 245).

В развитие этих положений 24 мая 1884 года было опубликовано Высочайшее повеление: «Закрыть общество поощрения духовно-нравственного чтения и принять меры к прекращению распространения учения Пашкова на всём пространстве империи».

После чего Святейший Правительствующий Синод незамедлительно предписал правящим архиереям, а министерство внутренних дел – губернаторам следить за распространением сектантских идей и литературы (к тому времени сектантами уже было издано более 200 различных книг и брошюр). Сам Василий Александрович Пашков «за порицание веры» был подвергнут административной высылке в либеральную Францию, но и из Парижа продолжал поддерживать своих единомышленников письмами и, что, конечно, важнее – деньгами. Об этом зарубежные агенты Департамента государственной полиции будут регулярно докладывать в Петербург.

Ещё с одним сектантом – крестьянином Василием Сютаевым – Лев Николаевич будет поддерживать искренние дружеские отношения до конца своей жизни. Его последователи – «сютаевцы» – организовали духовную общину в деревне Шевелино Тверской губернии, где жили своим укладом, то есть не признавали церковных таинств, святых икон и не соблюдали постов. Единственными книгами, которые почитались в общине, были труды Тихона Задонского и Катехизис митрополита Филарета. Сам Василий Кириллович находится под постоянным негласным надзором полиции, так как в своё время он проходил обвиняемым по уголовному делу об отказе крестить своего внука. Впрочем, этот судебный процесс, начатый по заявлению местного священника, не имел очевидной судебной перспективы: Тверской окружной суд, который рассматривал дело, не нашёл оснований для привлечения сектанта к уголовной ответственности на основании ст. 1004 Устава уголовного суда. Виновный, который характеризовался своими односельчанами исключительно с положительной стороны, был приговорён «только к назиданию и увещеванию со стороны духовного начальства», причём суд выносил такое решение дважды (Пругавин А.С. Религиозные отщепенцы. Вып. 1. Сютаевцы).

Старший сын Сютаева – Иван, – вытянувший жребий идти на военную службу, сразу же после призыва отказался брать в руки оружие и принимать присягу, за что был осуждён и два с половиной года содержался в Шлиссельбургской крепости.

Кстати, мировым судьёй в округе, к которому относилась деревня Шевелино, был избран Александр Александрович Бакунин[42].

Ему приходилось разбираться в том числе с исками членов секты друг к другу, которых, по всей видимости, не всегда устраивали принципы «идеального миропорядка» их духовного наставника. Так, мировым посредником рассматривались иски к отставному солдату Сергею Лунёву от крестьянки Василисы Петровой о возвращении её имущества на сумму 150 рублей 50 коп. и крестьянина Евстрата Семёнова-Королёва, также обвинявшего «духовного лидера» в том, что «тот под видом религиозного учения выманил у него всякое имущество».

1898 году А.В. Жиркевич обратил внимание Льва Толстого на уголовное дело сектанта Е.Е. Егорова, сосланного в Якутскую область за отказ от военной службы.

Егор Егоров – крестьянин деревни Мурашкино-Зиме Псковской губернии – был призван осенью 1895 года, но отказался присягать императору и брать в руки оружие, так как по своим убеждениям относил себя к духоборам. 8 мая 1896 года он был осуждён к отдаче в Бобруйский дисциплинарный батальон, после чего, в соответствии с распоряжением Совета министров об отказывающихся от военной службы сектантах, был сослан на поселение в Якутскую область сроком на 18 лет. А.В. Жиркевич, в тот период времени состоявший в должности помощника военного прокурора Виленского военного округа, получил дело Е.Е. Егорова на рассмотрение. К сожалению, все хлопоты об изменении сектанту сурового приговора были напрасны, Егоров был сослан вместе с другими духоборами в места, абсолютно не приспособленные для жизни. Он и его единомышленники, осуждённые за вероотступничество, получили свободу только в 1905 году. В течение нескольких лет генерал-майор А.В. Жиркевич, несмотря на свои относительно скромные доходы, материально помогал Егорову, посылая ему деньги через Льва Николаевича.

В 1881 году Толстой встречается с самарскими молоканами, много общается с Александром Маликовым и Тимофеем Бондаревым[43].

Порой последователи идей Толстого переходят к самым радикальным формам борьбы за «светлое будущее». Так, в сентябре 1901 года группа жителей села Павловка Сумского уезда Харьковской губернии из штундистов, называвших себя «детьми Божьими», под влиянием проповеди состоявшего на учёте в психиатрической лечебнице, но «исцелившегося пришельца» по имени Моисей Тодосенко – последователя секты «малёванцев» – и своего помещика, убеждённого «толстовца» князя Д.А. Хилкова, давно уже пребывавшего в ереси, после конфликта с местным священником Антоновичем-Иваницким устроили погром в церкви, осквернили алтарь, разорвали надпрестольное Евангелие, но на выходе из храма погромщики были жестоко избиты призванными на помощь прихожанами, связаны и доставлены в полицейскую часть. Исправник докладывал местному губернатору действительному тайному советнику Г.А. Тобизену о причинах беспорядков: «Все получившие земли от князя Хилкова делаются сектантами, являются на беседу к князю, выслушивают его толкование Евангелия по графу Толстому».

28 января 1902 года в Сумах на выездном закрытом заседании Харьковской судебной палаты под председательством судьи Фукса, при прокуроре Ненарочкине были постановлены достаточно суровые приговоры в отношении дебоширов: Тодосенко, который сам в погромах не участвовал, и Григория Павленко приговорили к 15 годам каторжных работ каждого, ещё двенадцати участникам беспорядков дали по 12 лет каторги, тридцать сектантов были осуждены на каторжные работы, но с заменой ссылки поселением, в отношении четверых ограничились 8 месяцами тюремного заключения, ещё 17 сектантов были судом оправданы. Так как процесс был громким и имел особое общественное значение, то в зал судебных заседаний были допущены официальные представители Святейшего Синода, министерства внутренних дел и председатель Сумского окружного суда.

Лев Николаевич просит Н.В. Давыдова вмешаться в дело и помочь в судебной защите павловцев; в письме к нему он высказывает серьёзные опасения в том, что погром был заведомо подготовленной провокацией: «Дело это гораздо более – хотел сказать: интересное – более важное, чем я думал. Пророк, возбудивший их, был, очевидно, провокатор. Его личность не могут установить. Он сидит в остроге и называется Федосенко, но это неправда. Впрочем, подробности вам расскажет Михайлов. Они на днях получат обвинительный акт и должны выбрать защитника. Решите, кого им взять. Не просить ли Карабчевского? Я могу. Или достаточно Маклакова, или что вы решите другое». Благодаря Толстому крестьян защищают очень хорошие харьковские адвокаты, в помощь к которым прибыли столичные «звёзды» – В. Маклаков, Н. Муравьёв, Н. Тесленко. Как ни странно, но на уже постановленный приговор неожиданно повлиял представитель МВД И.Г. Щегловитов – будущий министр и последний председатель Государственного совета России[44]. Без особой огласки, «по-тихому» судебный вердикт был смягчён: многих осуждённых вместо каторги приговорили к принудительному лечению в психиатрической лечебнице, что по тем временам было вполне неплохо, поэтому уже в 1905 году все они вернулись домой.

По слухам, павловские крестьяне ещё долго искренне верили, что в саду у князя Дмитрия Хилкова[45] «росло дерево, приносящее добрые плоды, и кто вкушал того плода, то тот познавал, в чём добро и зло» (www.arzamas.academy.ru).

Не удивительно, что столь опрометчивое поведение знаменитого писателя делает полицейскую слежку за ним буквально тотальной. Соответствующий циркуляр Департамента государственной полиции № 1202 предписывал, что в случае, если граф Л.Н. Толстой прибудет в Москву, то «надлежит учредить наблюдение за ним, чтобы он не распространял здесь своего учения, а в случае нарушения им изложенного выше запрещения немедленно о том донести» (цит. по: Чисников В. Федя Протасов – агент охранки?! Загадка пьесы Л.Н. Толстого «Живой труп». Нева. 2013. № 1.).

В апреле 1886 года московской полицией «из совершенно негласных источников» были получены сведения о том, что в Хамовниках в доме Толстого имеется типография, где печатаются для дальнейшего распространения его запрещённые сочинения, то есть издания, не имеющие цензурного разрешения на публикацию (по действующему порядку книги в гранках должны были быть представлены в цензурный комитет за 7 дней до печати основного тиража). Несмотря на то что контроль за издательской деятельностью осуществляется довольно строгий, империя, особенно в своих столицах, а также в Польше и Финляндии, была просто наводнена нелегальной литературой различного содержания.

С 1882 года была существенно упрощена процедура запрещения выхода различных изданий. Теперь, помимо Правительствующего Сената, такие полномочия появились у вновь созданного органа – специального совещания в составе министров внутренних дел, юстиции, народного просвещения и обер-прокурора Священного Синода.

Надо сказать, что опасения полицейских властей были небезосновательны. В Петербурге, да и во многих провинциальных городах массово обнаруживаются изготовленные гектографическим способом[46] книги и брошюры Льва Николаевича, отнесённые цензурным комитетом к нежелательным: «Евангелие», «Исповедь», «В чём моя вера», «Что нам делать?», «Церковь и государство», «Письмо к Энгельгардту», которые тем не менее массово распространяются «толстовцами» тысячными тиражами. Среди слушательниц Высших женских курсов на «самиздат» даже организована подписка.

Теперь цензурой запрещаются не только произведения Толстого, связанные с его религиозными взглядами, но и, например, повесть «Крейцерова соната» – из-за её, по мнению чиновников, порнографичности.

При этом московский обер-полицмейстер генерал А.А. Козлов в докладе директору Департамента П.Н. Дурново сомневался в наличии такой типографии, так как сочинения Толстого, по его мнению, настолько распространены среди учащейся молодёжи, что давно уже не требуют дополнительных тиражей.

Тем не менее П.Н. Дурново требует от московской полиции проверить агентурные сведения «самым секретным образом, в какой мере изложенное известие заслуживает вероятия». Пётр Николаевич недавно был в служебной командировке во Франции[47], Германии и Австро-Венгрии, где изучал имеющийся опыт работы тайной политической полиции и прекрасно отдавал себе отчёт в том, какие нежелательные последствия может иметь активная деятельность подпольной типографии. За два года до этого, в ноябре 1882 года, в Париж был направлен с секретной миссией вице-директор Департамента государственной полиции действительный статский советник К.Н. Жуков для переговоров с правительственными чиновниками о совместной борьбе с русскими революционными эмигрантами. В результате достигнутых договорённостей в Париже вскоре было организовано специальное подразделение российского Департамента государственной полиции – Заграничная агентура – во главе с амбициозным и талантливым полицейским чиновником П.И. Рачковским. В числе его первоочередных задач как раз и было выяснение адресов, «по которым ведутся, через посредничество Веры Засулич, сношения русской эмиграции с представителями революционного движения на юге России» (Измозик В. Чёрные кабинеты. История российской перлюстрации. XVIII – начало XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2015).

Помимо поручений местным полицейским, начальник особого отдела III секретного делопроизводства Департамента государственной полиции, в чьи функции входили разработка агентурных сведений и перлюстрация различной корреспонденции[48], принял решение о направлении в поместье графа Толстого Ясная Поляна секретного сотрудника для проверки агентурной информации о возможном печатании там запрещённых произведений. Кстати, технические возможности для этого действительно были – Толстой в своё время получил цензурное разрешение на издание журнала «Ясная Поляна» и закупил необходимое типографское оборудование.

Этим тайным полицейским агентом стал студент Фёдор Павлович Симон (Адя), который, в соответствии с разработанной для него легендой, как последовательный «толстовец», решил вместе со своей невестой Зинаидой «омужичиться» – переехать жить в деревню, для того чтобы заниматься крестьянским трудом, учить детей и т. д. Симон был завербован сотрудниками полиции ещё в 1884 году при поступлении в Санкт-Петербургский лесной институт. По существовавшим правилам всем поступающим в высшие учебные заведения необходимо было получить в полицейском участке справку о политической благонадёжности, но у местной полиции имелись сведения о том, что Симон, будучи учащимся Орловского реального училища, попал под влияние своих одноклассников Новикова и Соломатина, а также некого студента Арцибашева, и в результате был «замечен во вредном направлении». По решению полицейского Департамента за молодыми людьми в течение пяти лет осуществлялся негласный надзор. По всей видимости, Симону поступило предложение стать платным осведомителем в обмен на необходимый ему документ, которое он так или иначе принял.

Сотрудниками Особого отдела разрабатывается схема его внедрения в ближайшее окружение графа Толстого, в соответствии с которой Фёдору Симону удаётся установить дружеские отношения с его сыном – гимназистом Ильей, – затем пригласить юношу на свою свадьбу, в результате чего Симон был представлен Софье Андреевне и Льву Николаевичу. По словам Ильи Львовича, к его новому старшему товарищу быстро привыкли и принимали «просто и ласково, как своего человека». Постепенно красивый и обходительный Фёдор действительно становится товарищем Толстого и его постоянным помощником в крестьянских работах, и это общение в скором времени действительно сделает студента убеждённым «толстовцем». Более того, Фёдор Павлович находит в себе силы признаться Льву Николаевичу, что он длительное время является полицейским соглядатаем в его семье: осенью 1887 года Толстой узнаёт эту новость из его письма. Позднее он откажется от сотрудничества с полицией и вновь будет писать Льву Николаевичу: «Волей-неволей, попав в центр борьбы страстей, я не мог остаться покорным зрителем стонущих, что-то живое во мне начинало так же стонать и болеть, и я пошёл в борьбу… У меня был обыск, меня преследуют по пятам, обвиняют людей в знакомстве со мной и т. д. и т. д.» Эта история была подробно описана в рассказе «Шпион» известного журналиста И.Б. Файнермана (Тенеромо).

Учитывая всё возрастающее влияние Толстого на российское общество, было бы странным считать, что студент Ф. Симон был единственным тайным осведомителем Охранного отделения в имении Толстого. И до этого в числе многочисленных гостей в Ясной Поляне был замечен состоявший под надзором полиции «ввиду прикосновенности к изданию и распространению запрещённых сочинений» студент Московского университета Алексей Соколов, прибывший в имение в качестве сельского учителя.

Генерал-майор Потапов поручает начальнику второго округа корпуса жандармов генералу от кавалерии Перфильеву и полковнику корпуса жандармов Муратову «осторожным образом» провести негласное наблюдение за Соколовым в рамках начатого расследования «о революционном духе народа в России и о распространении по сему случаю возмутительных воззваний» (Архив III Отделения собственной Е.И.В. канцелярии. Дело 1-й экспедиции № 230 1862 года). Московской полиции удаётся получить ещё один агентурный источник в окружении писателя в лице дворового человека князя Долгорукого – Михайло Шипова, который «объявил желание следить за действиями графа Льва Николаевича Толстого и узнать отношение его к студентам университета, жившим у него под разными предлогами». «Инициативщик» Шипов предлагал также «объясниться с знакомым ему литографщиком и предложить ему отдельную комнату, в которую поставит станок для означенной цели», то есть проведение оперативной провокации, которая и должна была закончиться обнаружением подпольной типографии, для чего просил 30–50 рублей на оперативные расходы. Жандармский штаб-офицер по Московской губернии А. Воейков в этом ему отказывает, ссылаясь на отсутствие таких полномочий, но тем не менее докладывает секретным рапортом Управляющему III Отделением Собственной Е.И.В. Канцелярии генерал-майору свиты А.Л. Потапову: «Не будучи уполномочен без разрешения Вашего Превосходительства делать подобные расходы, я сказал Шипову, что в настоящее время сам нуждаюсь в деньгах, а потому предложил ему сначала хорошенько удостовериться в справедливости начинаемого им дела, а если дознанию его подтвердиться, в таком случае постараюсь доставить ему возможность на необходимые расходы»[49].

В свою очередь, московский обер-полицмейстер граф Крейц направляет провокатора в распоряжение пристава городской полицейской части Шляхтина, а затем уже Шипов с документами на имя Галицкого Почётного Гражданина М.И. Зимина командируется в Тульскую губернию для слежки за Толстым. Агент будет докладывать о наличии в имении литографских камней и специальных типографских красок, а также о подготовке к печати альманаха, посвящённого 1000-летию России, предположительно антиправительственной направленности. Более того, в одном из донесений Шипова полковнику Корпуса жандармов Дурново он сообщает информацию о том, что «дом Графа Толстаго охраняется в ночное время значительным караулом, а из кабинета и канцелярии его устроены потайные двери и лестницы». К сожалению для полиции, их агент, почувствовав свою значимость и безнаказанность, начал вести «разгульную, нетрезвую жизнь, посещая гостиницы низшаго разряда, и, наконец, дошёл до такой крайности, что у товарища своего г. Гироса заложил часы, без его позволения» (из рапорта полковника Муратова генерал-майору Потапову). Вдобавок ко всему он активно распространяет слухи о собственном секретном задании и предлагает различным лицам крупные суммы за компромат на Толстого. В итоге, промотав подотчётные средства в сумме 315 рублей, Шипов-Зимин бежал, был задержан и арестован жандармами, но на основании его показаний по приказу полковника П.Н. Дурново в Ясной Поляне прошли обыски, которые, несмотря на то что продолжались два дня и проводились основательно (по свидетельству очевидцев, полицейские сломали пол в конюшне и искали типографский станок в пруду рыбацкой сетью), практически не дали результата. В бумагах писателя были обнаружены только несколько писем от И.С. Тургенева, в которых тот сообщал о том, что поддерживает отношения с политическим эмигрантом А.И. Герценом, да ещё у управляющего поместьем бывшего студента Московского университета Николая фон Болля (ранее он проходил по полицейским сводкам как Николай Вольф и находился под секретным надзором за участие в студенческой демонстрации 1861 года) были изъяты выписки из запрещённого журнала «Колокол», «писанные его рукою и оставшиеся у него, как он показал, после одного студента, застрелившегося в прошлом году в Москве».

Горничная графини Толстой Дуня Орехова успела выбросить из окна портфель с перепиской с А.И. Герценом и его фотографическими карточками с дарственными надписями, а также ухитрилась умыкнуть часть бумаг, которые уже были изъяты оперативниками, из полицейских папок, разложенных на столе в гостиной.

После жалобы Л.Н. Толстого на Высочайшее имя князь Долгоруков сообщает Тульскому губернатору генерал-лейтенанту П.М. Дарагану, что обыск в имении графа надлежит объяснить вынужденной мерой, вызванной различными неблагоприятными сведениями «на счёт лиц у него проживающих»[50], а также о том, что Его Императорскому Величеству «было угодно, чтобы принятая мера не имела собственно для графа Толстого никаких последствий», о чём губернатору надлежит сообщить графу Толстому «при личном с ним свидании» (Дело № 230).

Проведение негласных мероприятий в Тульской губернии и в Москве позволили выявить законспирированный источник информации в самом III Отделении. Генерал-адъютант Н. Тучков докладывает Московскому обер-полицмейстеру совершенно секретным порядком: «По свойственной мне откровенности с вами я не могу молчать о некоторых слухах, собственно касающихся III Отделения: предполагается, что в оном есть личности, предательски передающие некоторые распоряжения Правительства. Так, говорят, что по решению отправления г. А. Анненкова в Тверь, по делу Мировых Посредников, г. Неведомский, предупреждённый об этом от кого-то из III Отделения, отправился в деревню свою, чтобы сжечь все его бумаги. Здесь также многие из молодых людей высказывали желание быть отправленными в III Отделение с надеждой на снисходительность онаго».

По свидетельству одного из историков российского тайного сыска Владимира Чисникова, к тайным агентам полиции относится и ещё один знакомый писателя – фотограф-любитель Владимир Кривош (он же С. Майский). Словак на русской государственной службе, Владимир Иванович проявляет себя, без преувеличения, исключительным специалистом в должности младшего цензора т. н. «чёрного кабинета» – петербургской отделения цензуры иностранных газет и журналов. Кривош находится на очень хорошем счету, что не удивительно: он свободно владеет 24 языками, изобрёл ряд полезных устройств, в том числе электропаровую машину, позволяющую скрытно вскрывать корреспонденцию, поступающую для перлюстрации. За проявленное усердие, кстати, по личному ходатайству министра внутренних дел П.А. Столыпина талантливый цензор-изобретатель был удостоен ордена св. Владимира IV степени.

По сведениям из полицейских архивов, именно Кривош в феврале 1897 года был инициатором известной фотосъёмки Льва Толстого со своими близкими соратниками В.Г. Чертковым и П.И. Бирюковым, которые за активную помощь духоборам к тому времени уже были приговорены к административной высылке из Петербурга. Эти так вовремя сделанные фотокарточки были использованы впоследствии полицией в качестве опознавательного материала для филеров и службы наружного наблюдения (Чисников В. Владимир Кривош: оставлен в подозрении. Нева. № 7. 2008). Так что информаторов и шпионов в окружении великого писателя, столь опрометчиво открытого для общения, хватало.

Перед своим отъездом Фёдор Симон успевает познакомить семью Толстых со своей матерью Елизаветой Антоновной, которую все в Ясной Поляне тоже «очень полюбили». Она будет писать Льву Николаевичу длинные письма и часто жаловаться на неудачное замужество своей дочери Екатерины Павловны Гимер (Симон). Граф в своём московском доме принимает эту несчастную молодую женщину по просьбе её матери, всячески опекает её, даёт ей работу по переписыванию рукописей для небольшого заработка. И именно её авантюрная история с разводом, на фоне оказавшегося фиктивным самоубийства её мужа и последовавшего за ним уголовного дела супругов, становится для Льва Толстого основой для написания драматической пьесы «Живой труп».

Проблема расставания супругов в результате прелюбодеяния одного из них впервые прозвучала в романе Льва Николаевича Толстого «Анна Каренина», первая часть которого была опубликована в одном из самых читаемых литературных журналов «Русский вестник»; его издаёт основоположник политической журналистики в России Михаил Никифорович Катков. Роман посвящён трагической любовной связи гвардейского ротмистра графа Вронского и влюблённой в него замужней аристократки Анны Аркадьевны Карениной (в девичестве – княжны Облонской), по выражению Н.С. Лескова – «настоящих светских людей».

Передавая рукопись издателю, Толстой определяет свой авторский гонорар в 500 рублей за лист; до этого в «Вестнике» на таких же условиях печатали «Войну и мир».

В Санкт-Петербурге любовные отношения «на стороне» были неотъемлемой частью повседневной жизни для многих влиятельных людей, находящихся в законном браке, поэтому и реакция на новости о открывшихся прелюбодеяниях властей предержащих всегда была довольно равнодушной: если она и занимала высший свет, то мимолётно, ведь потом на смену ей приходила другая – аналогичная. Одна такая история даже поначалу показалась столичной публике пикантной, но потом как-то сама собой сошла на нет: в модных салонах ещё некоторое время посудачили о том, как известная салонная львица княжна Мария Петровна Вяземская – жена влиятельного министра внутренних дел П.А. Валуева – открыто состоит в любовной связи с молодым графом А.С. Строгановым, крестником императрицы Марии Фёдоровны. Измена жены чуть не стоила силовому министру высокого поста, но в данном случае административный ресурс победил – за демонстративный адюльтер любвеобильный прапорщик был переведён в Фанагорийский гренадерский полк на Кавказ. Однако совсем скоро за смелость и отвагу в боевых стычках с горцами отчаянный офицер заслужил самые лестные характеристики своего командира – легендарного покорителя Варшавы полковника А.А. Суворова. После полученной контузии граф с наградой был возвращён в Лейб-гвардии Преображенский полк, а уже через год был пожалован флигель-адъютантом Николая I.

Или не менее авантюрная, но похоже, что типичная история мадам Шталь, описанная Львом Николаевичем в романе «Анна Каренина»: «Мадам Шталь, про которую одни говорили, что она замучала своего мужа, а другие говорили, что он замучал ее своим безнравственным поведением, была всегда болезненная и восторженная женщина. Когда она родила, уже разведясь с мужем, первого ребенка, ребенок этот тот-час же умер, и родные г-жи Шталь, зная ее чувственность и боясь, чтоб это известие не убило ее, подменили ей ребенка, взяв родившуюся в ту же ночь и в том же доме в Петербурге дочь придворного повара» (Толстой Л.Н. Анна Каренина. БВЛ. М.: Эксмо, 2009. С. 270). Сюреализм… Осталось только выяснить: был ли в курсе подмены придворный повар?

Как мы знаем, и в большом роду Толстых тоже, к сожалению, не удалось избежать ошибок в отношениях и несчастных браков. Как известно, родной брат писателя Сергей Николаевич почти двенадцать лет прожил в гражданском браке с цыганкой М. Шишкиной, которую отпустили из табора только после его существенного денежного взноса, и имел от неё троих незаконнорождённых детей, пока они наконец-то не получили разрешение на венчание. Другой брат – Дмитрий Николаевич – тоже жил в гражданском браке с бывшей проституткой, которую сам же и выкупил у хозяйки дома терпимости. Сестра Мария Николаевна после развода с мужем жила «во грехе» с виконтом Гектором Виктором де Кленом, от которого у неё тоже были внебрачные дети. Мать будущего лауреата трех Сталинских премий I степени и классика советской литературы Алексея Николаевича Толстого Александра Леонтьевна (Тургенева) оставляет своих троих детей и уходит на втором месяце беременности от своего супруга офицера Лейб-гвардии гусарского полка Н.А. Толстого к А.А. Бострому – известному либералу, красавцу и неутомимому прожектёру. Пытаясь вернуть жену, бывший гусар во время конфликта с обидчиком устраивает стрельбу, в результате которой тот был ранен в ногу, а граф оказался на скамье подсудимых Самарского окружного суда по обвинению в покушении на убийство. Скандал в провинциальном уезде не утихает несколько месяцев. Обвинение предъявлено местному предводителю дворянства, крупнейшему землевладельцу, председателю уездных присутствий по крестьянским делам и прочая, прочая… Однако столичная прокуратура оперативно вмешается в процесс, постановив дело прекратить. Суд с участием присяжных заседателей оправдывает графа, посчитав, что он защищал святость брака и семейные устои, а уже в сентябре 1883 года духовный суд Самарской консистории объявил Николая Толстого пострадавшей стороной и принял постановление, дозволяющее тому вступление в новый брак, если он того пожелает. Толстая не смогла присутствовать на судебном заседании по объективным причинам – в этот день она родила сына Алексея, записанного в метрической книге как сын графа Н.А. Толстого, по его же требованию, хотя Александра Леонтьевна утверждала на суде, что биологическим отцом ребёнка является А.А. Бостром, за что и была приговорена Духовной консисторией на «всегдашнее безбрачие» и церковное покаяние.

«Граф Николай Александрович Толстой, этот апологет семейных устоев, воспитывал старших сыновей в жестокой вражде и к матери, и к младшему брату. Ненависть старших сыновей к матери была так велика, что сын Мстислав, находясь случайно в больнице, где умирала Александра Леонтьевна, отказался выполнить её предсмертную просьбу – прийти к ней проститься» (цит. по: Бострем. Дело графа Толстого. www.sgpress.ru).

Как говорится, высокие отношения!

Сам Алексей Николаевич, восстановленный в графском титуле и наследственных правах Самарским депутатским собранием в декабре 1901 года, официально разведётся со своей женой в 1910 году, но его вторая жена – художница Софья Дымшиц – развода не получит, несмотря на собственный бракоразводный процесс, который тоже будет длиться несколько лет. Толстой будет вынужденно жить с Софьей в гражданском браке.

Полковник гвардии и флигель-адъютант Алексей Константинович Толстой[51], влюблённый в состоящую в законном браке с ротмистром Кавалергардского Её Величества Государыни императрицы Марии Федоровны полка Львом Миллером Софью Андреевну (Бахметьеву), будет добиваться её развода 12 лет. По понятным причинам он свой новый брак с возлюбленной зарегистрирует только в 1862 году в Лейпциге, после венчания в греческой церкви.

Да и в семействе Берсов в этом отношении всё было далеко от идеала: отец Софьи Андреевны не отличался особой верностью, а первые браки сестры Лизы и брата Александра тоже закончились для них разводом. Так что на этом кавардачном фоне сам Лев Николаевич смотрится как недостижимый идеал верности и семейной кротости.

К концу XIX века российское общество переживает новое социальное явление – «революцию чувств», когда на глазах начали ломаться устойчивые стереотипы, которые складывались годами для института семьи и брака, причём не только в просвещённом столичном обществе, но и в патриархальной российской глубинке.

В соответствии с гражданским законодательством империи, разрешение вопросов, связанных с браком, по-прежнему отнесено к ведению православной церкви, что вполне логично: семейный союз между православными считается заключённым только после таинства венчания, что практически исключало возможность его добровольного расторжения.

Более того, ещё в 1819 году Святейший Синод, рассматривая дело отставного поручика Павла Шелковникова о его разводе с женой Марией, добился от Государственного Совета запрета светским органам вторгаться в действия супругов, клонящихся к разрыву брачного союза (ПСЗРИ-1. Т. XXXVI. № 27737) (Полянский П.Л. Дело Шелковникова: к вопросу о разграничении компетенции российских церковных и светских органов в брачных делах в XIX веке // Вестник Московского университета. Серия 11: Право. 2015. № 2. С. 54–67).

Это положение нашло отражение в Высочайшей резолюции на докладные пункты Синода «О предметах, подлежащих светскому суду и Синоду, об отсылке в них дел, об их решении, о розыске, наказании и о штрафах за неисповедание, о власти Синода, о неукрывании раскольников, о колокольном звоне в урочное время, о наказаниях за церковные преступления и обидах, наносимых Синоду, и о держании в домах духовных особ других вер с дозволения Святейшего Синода». (ПСЗРИ. Т. 6 № 3063 СПб., 1830), а также в указе Синода «О предоставлении Святейшему Синоду из Епархий о всех бракоразводных делах» (ПСЗ. Первое собрание. СПб, 1830. Т. 29. № 22038). Об этом говорилось и в специальной статье 224 п. 3 Ус тава духовных консисторий: «самовольное расторжение брака без суда, по одному взаимному согласию супругов, ни в коем случае не допускается. Равномерно не допускаются и никакие между супругами обязательства и другие акты, заключающие в себе условие жить им в разлучении, или же какие-либо другие, клонящиеся к разрыву супружеского союза». И об этом же говорится в п. 3 ст. 229: «При рассмотрении бракоразводных дел Консистории должны утверждать решения свои не на простом токмо признании показующего себя виновным, но, независимо от того, брать в соображение и прочия обстоятельства, ведущие к раскрытию истины, так, чтобы после обследований признание виновнаго было, так сказать, довершением и печатию достоверности происшествия» (Указания Святейшего Синода от 28 июня 1811 года).

На фоне столь острой социальной проблемы Л.Н. Толстой создаёт несколько блестящих произведений, в которых его герои страдают не только от мучений совместной жизни с нелюбимым человеком, невозможности освободиться и найти своё счастье в другом браке, но прежде всего – от несовершенства гражданского законодательства. Рассмотрение дел о разводах духовными консисториями делает процесс расторжения брака практически невозможным, а саму ситуацию просто тупиковой, тем более что православная церковь по целому ряду причин начинает стремительно терять своё влияние на сферу меняющихся семейных отношений.

Теоретически развод возможен, но поводом для него являлись чётко обозначенные «известные» случаи, которые были закреплены в главе VI «О прекращении и расторжении браков» Устава духовных консисторий 1883 года.

В соответствии со ст. 223 Устава под такими «известными случаями» понимались:

1) когда другой супруг приговорен к наказанию, сопряжённому с лишением всех прав состояния;

2) по просьбе одного из супругов в случае безвестного отсутствия другого супруга;

3) по иску одного из супругов о разводе.

Таким образом, церковный брак признавался недействительным формальным духовным судом только по просьбе одного из супругов и в случаях:

– прелюбодеяния другого супруга, которое должно было быть фактом состоявшимся, а не покушением на него, совершённым сознательно;

– безвестного отсутствия одного из супругов в течение 5 лет и более;

– неспособности к брачному сожительству (отсутствие детей, рождённых в браке), если она оказалась прирождённой, добрачной и если со дня заключения брака прошло не менее трёх лет;

– когда один из супругов приговорен к наказанию, сопряжённому с лишением всех прав состояния, или же сослан на житьё в Сибирь с лишением всех прав и имуществ (в этом случае требовалось обязательное уведомление о принятом решении Священного Синода).

Последнее обстоятельство, как видно, требовало постоянного уточнения – соответственно, вместе с положениями закона обязательно учитывались и другие руководящие документы, в том числе:

– именной указ «Об именовании политической смертью взведение на виселицу или положение головы на плаху; о представлении в Сенат экстрактов из дел, по которым преступники присуждаются к натуральной или политической смерти, не приводя приговоров в исполнение; и о подтверждении указа 16 августа 1720 года, касательно жён и детей тяжких преступников» (ПСЗ СПб., 1830. Т. 13. № 10101).

– указ Синода «О позволении жёнам, оставшимся после сосланных в вечную ссылку мужей, с разрешения архиереев вступать в новый брак» (ПСЗ СПб. 1830. Т. 18. № 12934).

– указ Синода «О позволении мужьям и жёнам, оставшимся после сосланных вечно на поселение, вступать в новые браки и о действительности прав супружества в случае возвращения ссыльных на прежние жилища» (ПСЗ СПб. 1830. Т. 28. № 21276).

– Высочайше утверждённое мнение Государственного Совета «О расторжении браков лиц, обращённых за преступление в солдаты, с лишением всех прав состояния»[52] (ПСЗ СПб. 1836. Т. 10. Отд. 1. № 8207) и др.

Здание Тульского Окружного суда. Президентская библиотека им. Б.Н. Ельцина. (www.plib.ru)

Только как исключение из правил выглядит возможность прекращения брака в случае обоюдного согласия супругов принять монашество, при том условии, что они не имели малолетних детей (п. 4 раздела «Кого и как принимать в монахи» (о запрете самовольного развода без разрешения епископа и утверждения Синода). Законодательство Петра I. М. 1997. С. 594).

Статья 1338 Устава гражданского судопроизводства не устанавливала для гражданского суда обязанности передавать дела, возникшие между супругами, суду духовному. Гражданский закон предписывал в таких случаях только приостанавливать дело, «если разрешение онаго зависит от предварительного разрешения тех или других обстоятельств в духовном суде, а потому вопрос об обязанности жены жить с мужем, пока брак не расторгнут, подлежит суду гражданскому, и в приостановлении его не представляется никакой надобности» (Решение гражданского кассационного департамента. № 526. СПб. 1868 г.).

В том случае, если рассматривались уголовные дела, связанные с преступлениями военнослужащих, военные суды также должны были передать материалы, относящиеся к брачным отношениям, судам духовным. Так, по делу унтер-офицера Данилы Луженко, «преданного суду за присвоение непринадлежащаго ему звания, двоежёнство и подлоги», генерал-аудиториат признал его виновным в целом ряде преступлений, как то: побеге из тюремного замка, принятии на себя чужих фамилий, составлении фальшивых печатей и т. д., а в отношении выявленного двоежёнства преступника постановил следующее: «Обстоятельства о двукратном вступлении Луженко в брак с дочерьми дворянина Ермошенки и титулярного советника Осипова, и об определении прав их, на основании св. воен. пост. части V кн. 1 ст. 441, предоставить на рассмотрение гражданского и духовного начальства, с тем чтобы с лицами, свидетельствовавшими, при последнем браке подсудимого, о неимении никаких законных препятствий к этому браку, было поступлено по законам» (Русские уголовные процессы. СПб.: издание А. Любавского. Т. 4. 1868).

Известный российский учёный И.В. Преображенский в своей книге «Отечественная церковь по статистическим данным с 1840–41 по 1890–91 г.» приводил следующие сведения о численности разводов в Российской империи: в 1880 году таких было 920, в 1890-м – 942.

Согласно переписи населения, проведённой в 1897 году, на 1000 мужчин приходился один разведённый, на 1000 женщин – 2 (Преображенский И.В. Указ. соч. СПб.: тип. Э. Арнгольда, 1897. С. 236).

Конечно, любая статистика лукава, и эти цифры могли свидетельствовать о высокой нравственности российского общества, а также о чувстве глубокой ответственности, обнаруженном у всех вступающих в брак.

Мы бы так и подумали, но в это же время наблюдался очевидный рост числа незаконнорождённых детей, которых только в Петербурге в 1867 году было зарегистрировано 4305 (22,5 % от всех родившихся), а в 1889 году – уже 7907 (27,6 %) (цит. по: Образование и православие. www.orthedu.ru).

Один из персонажей повести Льва Толстого «Крейцерова соната» – пожилой купец – на вопрос адвоката о том, много ли было разводов раньше, отвечает: «Бывало, сударь, и прежде, только меньше (…) По нынешним временам нельзя этому не быть. Уж очень образованны стали» (Толстой Л.Н. Крейцерова соната. Полн. собр. соч. Произведения 1889–1890. Т. 27).

По существующему правилу иск о расторжении брака подавался епархиальному начальству по месту жительства супругов. После получения прошения о разводе правящий архиерей поручал доверенным лицам из числа священнослужителей произвести увещевание супругов с целью убедить их оставаться в брачном союзе.

Здесь мы снова обратимся к авторитетному мнению обер-прокурора Священного Синода К.П. Победоносцева, который убеждал своих коллег в том, что существующий уклад «начинает переживать себя, патриархальные начала его уже не в силах устоять против начала личности, повсюду заявляющей свои требования, своё желание освободиться из среды семейного общения, которая уже становится для неё тесною».

Общество ответило на несовершенство гражданского законодательства и монополию официальной церкви на личную жизнь её членов, как обычно в таких случаях: люди стали просто игнорировать официальный брак, несмотря на невероятное число проблем и ограничений, связанных с таким неофициальным статусом. Очередная перепись населения, проведенная в России (а она учитывала только зарегистрированные браки), впервые показала рост числа незамужних мужчин и женщин: на 1000 мужчин теперь приходится 582 холостых, на 1000 женщин – 560 не состоящих в браке (Преображенский И.).

Естественно, что свою весомую лепту во всеобщую эволюцию нравов внесли «толстовцы» – многие последователи писателя живут семьями без обязательной церковной регистрации. Уже упоминавшийся в тексте князь Дмитрий Хилков отказывается от венчания с Цецилией Винер, тоже активной проповедницей взглядов Толстого. Их дети не были крещены, что, в соответствии с законом, лишало их прав на титул и состояние родителей.

В столице на 156 человек населения вообще приходился один брак. Церковь начинает проявлять довольно запоздалое беспокойство сложившейся ситуацией, но увы, священники ситуацию изменить не могут – таков закон.

Надо отметить, что роль священников в судебных и прочих правовых процедурах, особенно в предварительном дознании, достаточно велика. Следствие в важных случаях призывает их для того, чтобы добиться раскаяния подозреваемых, убедить их дать признательные показания, так как признание считается «лучшим свидетельством всего света», «кроме его, не требуется дальнейших доказательств, и судья не может опасаться учинить по делу приговор» (Гессен И.В. Судебная реформа. СПб.: Типо-Литография Ф. Вейсберга и П. Гершунина, 1905)[53].

В протоколах допросов подпись увещевателя стоит наравне с подписью следователя.

В случае отказа супругов от сохранения брака, что, как правило, и происходило, после предоставления ими всех необходимых документов они приводились к присяге на Библии, и только затем начиналось судебное разбирательство, в котором стороны должны были участвовать лично.

Прелюбодеяние, в силу своей «понятности» и относительной простоты доказывания, было самым популярным поводом для отмены регистрации брака, который использовался в 95 % случаев, рассматриваемых судом[54].

Л.В. Юнусова в своей статье «Бракоразводный процесс в середине XIX – начале XX века» (Исторические исследования в Сибири: проблемы и перспективы. 2010. С. 118–120) приводит интересную статистику по причинам бракоразводных дел в Тобольской губернии с 1872 по 1915 год, подтверждающую наши выводы:

Составлено по: ГУТО ГА. Ф. 156. Оп. 17. Д. 20.

Однако такая видимая простота не означала таковую же на практике.

Устав духовных консисторий полагал, что «главными доказательствами преступления должны быть признаны: а) показания двух или трёх очевидных свидетелей и б) прижитие детей вне законного супружества, доказанное метрическими актами и доводами о незаконной связи с посторонним лицом. Затем прочие доказательства: письма, обнаруживающие преступную связь ответчика, показания свидетелей, не бывших очевидцами преступления, но знающими о том по достоверным сведениям или по слухам; показания обыскных людей о развратной жизни ответчика и другие – только тогда могут иметь свою силу, когда соединяются с одним из главных доказательств или же в своей совокупности обнаруживают преступление» (Устав духовных консисторий с дополнениями и разъяснениями Святейшего Синода и Правительствующего Сената. Составитель М.Н. Палибин. СПб.: Издание юридического книжного магазина Н.К. Мартынова, 1900).

Согласно § 253 Устава духовных консисторий, виновный после развода осуждался на вечное безбрачие и подвергался епитимье, которая рассматривалась не как кара за совершённые грехи, а как «врачевание духовное».

Ст. 1585 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных (ред. 1885 года) уточняла, что «состоящее в браке изобличённое в прелюбодеянии лицо подвергается за сие по жалобе оскорблённого в чести своей супруга: если в том месте есть монастыри его исповедания, или же в тюрьме на время от 4 до 8 месяцев».

Во многом благодаря актуальности описываемых событий роман «Анна Каренина» практически сразу же после своего выхода в свет становится невероятно популярным. Блестящее качество изложения, которое, на первый взгляд, формально не отвечает трагизму описываемых событий, в буквальном смысле слова завораживает читателя. Многим кажется странным то обстоятельство, что автор не назвал свою книгу по имени выведенного в романе высокопоставленного петербургского чиновника, действительного статского советника А.А. Каренина, а выбрал для этого имя его неверной жены. И действительно, практически в каждой главе романа Лев Николаевич с очевидной симпатией подчёркивает исключительные личные качества своего героя: набожность, честность, глубокий ум, блестящее образование, эрудицию. Каренин предстаёт перед нами практически идеальным российским сановником. Чего только стоит столь редкий для чиновника его ранга факт возврата в казну командировочных расходов на прогон 12 лошадей, полагающихся ему по занимаемой должности. Высокий руководитель поехал по государственной надобности поездом – ну, это как для сегодняшнего федерального министра полететь в служебную командировку экономическим классом «Аэрофлота».

Однако в творческом замысле великого писателя была задача посложнее – «сделать эту женщину только жалкой и не виноватой», – писала С.А. Толстая в своей тетради «Мои записи разные для справок». Сама история женитьбы главных героев была уж очень hors de la ligne (из ряда вон – фр.). Так, Алексей Александрович Каренин, исходя из своих собственных соображений о чести и порядочности, не без влияния родной тёти, однажды сам себя убедил в том, что обязан жениться на молодой девушке, принадлежавшей к древнему аристократическому роду, чтобы случайно не разрушить её репутацию, и по воле сложившихся обстоятельств оказывается в довольно унизительном для себя положении, которое не только может сделать его предметом насмешек в высшем обществе, но и стоить ему служебных перспектив.

Единственным источником брачно-правовых норм в описываемый период являлся Свод законов гражданских (часть 1 том Х). Как известно, при работе над первым кодифицированным законодательством империи М.М. Сперанский учитывал мнение императора Николая I об обязательной преемственности устоявшихся законодательных норм без их изменений. То есть, по замыслу императора, задачей графа Михаила Сперанского было обобщить законы и подзаконные акты, не меняя принципиальных правовых подходов и их сути. Поэтому Свод законов гражданских по-прежнему закреплял традиционную для русского общества власть мужа над женой, которая была обязана повиноваться ему, пребывать к нему в любви, почтении и в неограниченном послушании (ст. 107). Кодекс также требовал от супруги повиновения своему мужу (ст. 108), но, как мы видим, этот закон никак не наделял мужей правовыми (!) средствами понуждения своих жён исполнять эти требования.

Мне же особенно нравится ст. 106 и по её содержанию, и по тому, как, на мой взгляд, надлежит писать законы: «Муж обязан любить свою жену, как собственное своё тело, жить с ней в согласии, уважать, защищать, извинять ея недостатки и облегчать немощи. Он обязан доставлять жене пропитание и содержание по состоянию и возможности своей» (Свод законов Российской империи. Т. Х. часть I. Законы гражданские. Гл. IV Отд. Первое. О личных правах).

Поэтому нам довольно трудно представить себе, каким образом А.А. Каренин мог вернуть в семью загулявшую супругу, – разве что через околоточного или через суд. Можно было, конечно, обратиться с прошением на Высочайшее имя, но тогда о продолжении служебной карьеры точно можно было забыть.

Сам Алексей Александрович каких-либо реальных возможностей для себя в этом вопросе не видел, любая публичность в таком деле неизбежно приводила к трагедии: если не с ним самим или с Анной, то с их единственным сыном – точно!

Тем более что чиновник Каренин не мог не знать, что гражданский закон в любом случае требует от супругов совместного проживания: статья 103 главы IV «О правах и обязанностях, от супружества возникающих» Свода законов гражданских гласила: «Супруги обязаны жить вместе (а). Посему: 1). Строго воспрещаются всякие акты, клонящиеся к самовольному разлучению супругов (б). 2). При переселении, при поступлении на службу или при иной перемене постоянного жительства мужа жена должна следовать за ним, кроме случая лишения всех прав состояния и ссылки в каторжную работу или на поселение».

В 1867 году московский купец Никанор Марков обращается в суд с требованием обязать свою жену проживать с ним. Супруга ушла из дома по причине расточительного и безнравственного поведения мужа, который вдобавок ко всему пропил её приданое. Гражданский кассационный департамент не согласился с доводами ответчицы, так как её право на раздельное проживание противоречило положениям гражданского закона, и надо сказать, что такая позиция высшей судебной инстанции оставалась неизменной вплоть до 1906 года.

Обязанность супругов к совместному жительству была закреплена в одном из решений кассационного департамента Сената: «Муж может требовать понуждения судебной властью жены его к совместному с ним сожительству, хотя бы даже он не оставлял ей содержания».

Такой вывод был сделан высшей судебной инстанцией на основании ст. 103 т. Х ч. 1 Свода законов по делу Натальи Марковой: «супруги обязаны жить вместе, и доколе самый брак, по предусмотренным по закону причинам, подлежащею властью не расторгнут, жена следует за каждым состоянием своего мужа; что хотя, по силе 106 ст. Х т. 1 ч., на муже и лежит обязанность доставлять жене своей содержание по состоянию и возможности, но несоблюдение этого правила не уничтожает, однако, обязанности совместного сожительства супругов, а оставляет лишь за женой права обратиться по сему предмету с особым требованием и что таким образом заключение судебной палаты, как основанное на точном смысле 103 и 106 ст. Х т. 1 ч., оказывается совершенно правильным, ввиду того, что брак, по духу нашего законодательства, есть одно из таинств, которое, как нерасторгаемое, связывает супругов на всю жизнь, и если законом в известных случаях и допускается расторжение брака, то оно может последовать не иначе, как по формальному духовному суду, который начинается по просьбе одного из супругов (1868, № 526)» (Систематический свод решений кассационных департаментов Сената 1866–1873 гг. Т. 1. Издание второе. СПб., 1874).

Следуя таким непреодолимым обстоятельствам, по воле Льва Толстого, Анна Аркадьевна Каренина – глубоко провинциальная, совсем не красавица, скорее дама привлекательная, потомственная аристократка, – поддавшись запретному чувству, ухитряется сломать жизнь не только мужу и любовнику, но и практически всем своим близким, включая собственных детей.

Оскорблённый Каренин всё-таки решает обратиться за юридической помощью к некому «знаменитому петербургскому адвокату», тем более что необходимые документальные доказательства неверности супруги – её письма к любовнику – находятся у него. Надо сказать, что Л.Н. Толстой (впрочем, как и Ф.М. Достоевский) не видел в присяжной адвокатуре ничего положительного. Более того, оба русских гения постоянно обращали внимание на исключительную безнравственность представителей этой профессии[55], и в эпитетах по этому поводу не стеснялись.

«Алексей Александрович сочувствовал гласному суду в принципе, но некоторым подробностям его применения у нас он не вполне сочувствовал, по известным ему высшим служебным отношениям (…) В новых судебных учреждениях он не одобрял тех условий, в которые была поставлена адвокатура» (Толстой Л.Н. Анна Каренина. С. 437).

При этом общество недоумевает по поводу поведения чиновника, который рефлексирует по поводу судьбы своей жены больше, чем собственной карьеры. Да и к чему всё это? Она изменила – так и вы изменяйте…

Судя по всему, «знаменитый петербургский адвокат» обстоятельно объяснил высокопоставленному чиновнику, как можно решить это дело «наилучшим, наиприличнейшим, удобнейшим для себя и потому справедливейшим образом отряхнуться от той грязи, которую она (жена Анна) забрызгала его в своём падении, и продолжать идти по своему пути деятельной, честной и полезной жизни» (Толстой Л.Н. ПСС. Анна Каренина. М. – Л., 1934. Т. 18. С. 294–295).

Перебирая возможные причины для законного расторжения брака, защитник приходит к выводу, что в этом случае: «Приходят к следующим: прелюбодеяние одного из супругов и уличение преступной стороны по взаимному соглашению и, помимо, такого соглашения, уличение невольное. Должен сказать, что последний случай редко встречается в практике (…) Самое обычное и простое, разумное, я считаю, есть прелюбодеяние по взаимному соглашению» (там же – С. 440).

То есть, в адвокатской конторе нашему герою предлагается верный способ получения развода: супруги должны договориться о том, кто из них в суде сознается в совершении прелюбодеяния и представит доказательства собственной измены. Оговаривать себя Его превосходительство А.А. Каренин, понятное дело, не планировал, и вся тяжесть обвинения, по замыслу адвоката, вполне справедливо ложилась на Анну Аркадьевну. То есть для иллюзорной победы в суде по совету присяжного поверенного надлежало полностью уничтожить репутацию собственной жены.

В этой связи показательными являются описанные Л.Н. Толстым в романе мучительные размышления А.А. Каренина относительно принятия самого решения о разводе с Анной: «Согласиться на развод, дать ей свободу значило в его понятии отнять у себя последнюю привязку к жизни детей, которых он любил, а у неё – последнюю опору на пути добра и ввергнуть её в погибель. Если она будет разведённою женой, он знал, что она соединится с Вронским, и связь эта будет незаконная и преступная, потому что жене, по смыслу закона церкви, не может быть брака, пока муж жив (…) Она соединится с ним, и через год-два или он бросит её, или она вступит в новую связь, думал Алексей Александрович. – И я, согласившись на незаконный развод, буду виновником ее погибели (…) Боже мой! Боже мой! За что? – подумал Алексей Александрович, вспомнив подробности развода, при котором муж брал вину на себя, и тем же жестом, каким закрывался Вронский, закрыл от стыда лицо руками» (Толстой Л.Н. Анна Каренина. Собр. соч. в 22 т. Т. 8. М.: Художеств. литература. М., 1981).

Сомнения Каренина небезосновательны – процедура в любом случае предстояла довольно мерзкая, тем более с личным участием сторон. Да и самого признания одного из супругов в неверности, при отсутствии других достоверных доказательств, было совершенно недостаточно для положительного решения суда о расторжении брака. Конечно, существенной причиной для этого было рождение детей вне брака. В случае с Анной Аркадьевной рождение её дочери Ани в браке с Карениным, биологическим отцом которой являлся Алексей Вронский, было оформлено соответствующим образом: новорождённая – дочь А.А. Каренина. Это безусловное основание для расторжения брака благородный Алексей Александрович, что называется, «похоронил собственными руками».

Сам Вронский говорит Долли (Дарье Александровне) Облонской: «Моя дочь по закону – не моя дочь, а Каренина. Я не хочу этого обмана! (…) И завтра родится сын, мой сын, и он по закону – Каренин, он не наследник ни моего имени, но моего состояния, и как бы мы счастливы ни были в семье и сколько бы у нас ни было детей, между мной и ими нет связи. Они Каренины».

Ситуация с детьми, рождёнными в результате прелюбодеяния, была ничем не лучше незаконнорождённых. Только в 1891 году Свод законов Российской империи был дополнен положениями, по которым разрешалось узаконивать внебрачных детей, не рождённых в результате прелюбодеяния. В этом случае требовались письменное заявление отца ребёнка о его признании и свидетели, но и в этом случае необходимо было судебное решение. Похоже, что у Вронского никаких законных вариантов быть признанным отцом своего ребёнка, рождённого Анной, не было.

В случае, который описывает Л.Н. Толстой, прелюбодеяние, в соответствии с законом, должно было быть доказано метрическими документами.

Духовный суд в обязательном порядке требовал вызова непосредственных свидетелей преступного соития, поэтому судебные протоколы пестрят показаниями различных лжесвидетелей, в том числе профессиональных, которые выступали в заседаниях за деньги. Для пущей достоверности иногда для таких целей нанимали театральных артистов.

Так, при рассмотрении Санкт-Петербургской консисторией бракоразводного дела действительного статского советника (4-й класс в Табели о рангах) З-на (так в документах) с его женой, обвинённой им в измене, его поверенный коллежский секретарь Генрих Хороманский[56] сослался на показания свидетелей Владислава Залевского и Александра Гроховского.

Последние под присягой показали, что видели госпожу Александру З-ну в «особых номерах» гостиницы «Роза» на Никольской улице в обнажённом виде с посторонним мужчиной. З-на категорически отказалась от предложенного её мужем «добровольного» развода с выплатой ей компенсации в 12 тысяч рублей (из них 6000 рублей в процентных бумагах), при этом, уговаривая её, супруг «прибавлял, что он требует весьма лёгкой жертвы, так как за прелюбодеяние, принятое на себя, ей придётся отсидеть в монастыре всего один-два месяца», после чего она решила обратиться в полицию. Александра Ивановна происходила из достаточно обеспеченной семьи, была не робкого десятка и имела большое приданое, поэтому справедливо требовала от мужа существенно большего. Да и располагала, по всей видимости, достаточным ресурсом для борьбы с неверным супругом: Его превосходительство имел связь с посторонней дамой, которая тоже состояла в браке, и намеревался на ней жениться после получения развода. Следствие, проведённое Московским обер-полицмейстером, установило, что адвокат З-на по договорённости со своим клиентом подкупил «очевидцев», которым было обещано по 200 рублей за лжесвидетельство. На основании установленных фактов В. Залевский, А. Гроховский и Г. Хороманский были преданы уголовному суду за преступление, ответственность за которое наступала по ст. 236 и ст. 942 Уложения. Дело рассматривалось Петербургским окружным судом, с участием присяжных заседателей. Однако обвинение было предъявлено только лжесвидетелям, так как присяжный поверенный Генрих Хороманский оказался «одержимым расстройством умственных способностей», то есть, говоря современным языком, «смог соскочить». Приговором суда с участием присяжных заседателей оба подсудимых были признаны виновными в ложных, данных под присягой показаниях, но… заслуживающих снисхождения.

В материалах архивного фонда Оренбургской духовной консистории имеется дело «О расторжении брака жены оренбургского купеческого сына Марии Дмитриевны Дегтяревой с мужем Николаем Федоровичем Дегтяревым по нарушении последним святого брака прелюбодеянием с разрешением первой вступить во второй брак»[57], из которого следовало, что в октябре 1886 года в духовную консисторию поступило прошение о расторжении брака жены купеческого сына Николая Федоровича Дегтярева Марии Дмитриевны. Заявительница сообщала, что «добрые супружеские отношения» между супругами «существовали недолго».

А.Ф. Кони

Ранний брак Дегтярева, заключенный по воле родителей с целью удержать любимое чадо от беспутной и безнравственной жизни, к которой тот, по всей видимости, был склонен с самого рождения, не исправил ситуацию. «С первых же дней нашего замужества, – писала обманутая Мария Дмитриевна, – муж мой стал со мною обращаться крайне недобросовестно и дерзко, хотя и продолжал совместное со мною сожительство до октября месяца 1883 года, продолжая все это время растрачивать мое приданое, не говоря о ссуженных моим отцом, Дмитрием Десятковым, заимообразно 2400 руб. серебром на разные торговые операции, которые он также размотал по развратной своей жизни, не возвратив моему отцу». Однако, несмотря на сложные отношения между супругами – в браке были дети: дочь Клавдия и сын Михаил. Далее М.Д. Дегтярева указывала, что 30 октября 1883 года ее муж окончательно оставил ее, «вел себя развратно и в 1885 году сошелся с орен-бургской мещанской девицей Александрой Гавриловной Ивановой, с которой и жил в незаконной связи, нанимая для нее отдельные квартиры». В соответствии с существующей процедурой в прошении были указаны свидетели внебрачного сожительства: хозяйка дома, солдатка Елена Петровна Скорлупова, у которой снимала квартиру Иванова и которая могла подтвердить, что Дегтярев «жил с ней в любовной связи как муж и жена»; хозяйка другой квартиры Елизавета Григорьевна Харитонова, которую Николай Дегтярев снимал для Ивановой, «выдавая ее за свою жену»; «жена запасного унтер-офицера Мария Михайловна Григорьева и казак Буранной станицы Изобильного поселка Алексей Матвеев Халин, которые жили в одном помещении» с Дегтяревым и Ивановой и могли подтвердить их «совместное на правах супругов сожительство» и «даже самый факт прелюбодеяния, какового не отрицает и сама Иванова». В январе 1887 года Мария Дегтярева в прошении к епископу Оренбургскому и Уральскому Макарию сообщала, что «священник оренбургской Покровской церкви Ясинский, по требованию Консистории», объявленному ей полицией, вызывал ее «с мужем 6 и 7 ноября… для увещевания», чтобы она примирилась со своим мужем», после чего никаких действий со стороны консистории предпринято не было. Дегтярева настоятельно просила архирея «приказать кому следует» окончить дело, поскольку по-прежнему находилась «в неопределенном положении», а ответчик и свидетели по делу могли уехать из Оренбурга. На прошение была наложена соответствующая резолюция: «Немедленно истребовать от священника Ясинского отчет о результатах, ускорить окончание дела просительницы». Священник церкви Покрова Пресвятой Богородицы о. Владимир (Ясинский) в ответ прислал рапорт, которым докладывал, что им «были предложены увещевания оренбургскому купеческому сыну Николаю Федоровичу Дегтяреву и жене его Марии Дмитриевне, урожденной Десятковой, чтобы они прекратили свои несогласия христианским примирением и оставались в брачном союзе, но ни тот, ни другая не согласились на примирение и окончательно отказались от сожительства между собою». Рапорту дан ход, «на основании 240 ст. Устава Духовной консистории назначить приступить к формальному производству настоящего дела и назначить судоговорение на 10 февраля сего года, о чем и послать сторонам повестки и выдать ответчику копию с искового прошения его жены». Слушания постоянно откладывались из-за невозможности полиции вручить Н.Ф. Дегтяреву судебную повестку. Согласно протоколу, составленному околоточным надзирателем 1-й части Оренбурга, ответчика не могли застать в его собственном доме в 3-й части города, однако 10 февраля неожиданно обнаружили его в доме мещанина Петра Федорова, где по сведениям полиции проживала «разлучница» Александра Иванова, «на одной постели с ней, в одном ночном белье. Спрошенный по сему Дегтярев объяснил, что действительно имеет с Ивановой любовную связь».

Судебное заседание состоялось лишь 12 марта 1887 года, на котором Николай Дегтярев заявил, что с 1833 года действительно живет «отдельно от жены, вследствие отказа» её «от совместной жизни» и он очевидно не понимает из-за чего произошёл семейный конфликт. При этом прелюбодей не отрицал, что с 1885 года состоит «в любовной связи с мещанской девицей Александрой Гавриловной Ивановой и 10 февраля 1887 года в день вручения повестки находился у Ивановой», где его «застали надзиратель и указанные в протоколе лица». 24-летняя Александра Иванова, как стало ясно из полицейских протоколов, была женщиной свободных нравов. Согласно официальным сведениям, средства к существованию она официально зарабатывала стиркой белья, но в большей степени её материальное благосостояние зависело от денег, получаемых от знакомых мужчин. В метрической книге Петропавловской церкви Оренбурга за 1882 год имеется запись о том, что мещанка Александра Гавриловна Иванова 22 октября стала матерью дочери Ольги, сведения об отце которой отсутствовали. В ходе следствия выяснилось, что и от Н.Ф. Дегтярева Иванова прижила двоих детей. Закономерным итогом судебного разбирательства стало решение Оренбургской духовной консистории, согласно которому истице предоставлялось «право, если пожелает, вступить во второй брак… беспрепятственно», а ответчика Николая Дегтярева было решено «осудить на всегдашнее безбрачие, и кроме сего, на основании 77-го Правила Василия Великого предать семилетней епитимии, о наложении которой предписать священнику оренбургской Госпитальной церкви, предоставив ему право назначать виды покаяния по его усмотрению и сокращать по мере усердия кающегося срок епитимии». Согласно статье 77 этих же Правил, «оставивший жену, законно с ним сочетавшуюся, и взявший другую, по изречению Господню, подлежит вине прелюбодеяния (Мф. 19:9). Правилами же Отцов наших положено, чтобы таковые один год плакали, два года слушали, три – припадали, седьмой же год стояли с верными, – и так удостоятся Святого Причастия, если со слезами покаются». В соответствии с приговором духовной консистории Александра Иванова должна была отправиться к священнику оренбургской Петропавловской церкви для принятия и прохождения четырехлетней епитимии на основании статьи 22 Правил Василия Великого[58]: «Наказание же блудникам определено на четыре года. В первый надлежит удалять их от молитв и плакать им у дверей церковных. Во второй – принимать их к слушанию Писаний. В третий – к покаянию. В четвертый – к стоянию с народом, но удерживать от причастия. Потом допускать их до причащения Святых Тайн». Однако в том же, 1887 году Александра Иванова по неизвестном нам причине скончалась (www.berdskasloboda.ru/degtjarevy).

Но, похоже, что ничего особо не изменилось с момента Высочайшего повеления от 1874 года о временном приостановлении учреждения советов присяжных поверенных и передаче функций советов окружным судам, ввиду того, что «учреждённые уже советы присяжных поверенных не оправдали возложенной на них задачи надзора за охранением достоинства и нравственной чистоты в действиях лиц, принадлежавших к этому сословию».

Супруга тюменского чиновника Акулина Беспалова так и не смогла получить развод, так как Духовная консистория пришла к выводу, что «ответчик Иван Беспалов, хотя в нарушении супружеской верности и признался, но свидетельскими показаниями это не установлено, а, наоборот, некоторые свидетели удостоверили, что он поведения хорошего и что обвинения жены – не что иное, как напрасная ложь».

Аналогичным примером являлся и шумный бракоразводный процесс княгини Евгении Михайловны Шаховской.

Дочь богатого купца 1-й гильдии Михаила Андреева, получившая княжеский титул от мужа князя Андрея Шаховского, была легендарным персонажем всех петербургских газет как первая женщина – военный лётчик и участница автогонок. Развод с супругом ей удалось получить на удивление быстро: брак с инженером, хоть и благородной фамилии, ей давно наскучил и явно мешал её экстремальным увлечениям. Свидетелем стороны обвинения в суде выступал мещанин Александр Карташев, который показал следующее: «…Во время завтрака я вспомнил, что список … остался у Князя. После завтрака Арбатский предложил мне войти к Князю за списком … Когда мы отворили дверь в помещение Князя, тут увидели его лежащим на женщине в самом действии совокупления. Князь вскричал: “Как вы смеете?!”, и мы тотчас же бросились назад…» (цит. по: morena-morana.livejournal.com.)

Понятно, что против таких показаний любой суд бессилен и Евгения Михайловна в результате своего добилась.

Мещанка Ж. Добышева подала на развод после того, как отказалась следовать за своим мужем на поселение. Свою позицию она мотивировала тем, что «молодость моя не позволяет мне без супружества, но жить в незаконном супружестве я никогда не желаю, когда мне есть возможность пользоваться законным супружеским сожительством» (ГУТО ГА. Ф. 156. Оп. 11. Д. 969. Л. 1 а. об.).

Здесь нам надо ещё раз обратиться к материалам судебного следствия об обвинении братьев Смитских в убийстве секретаря Полтавской консистории Комарова. Как уже говорилось, на этом процессе в качестве защитника выступает известный адвокат Н.П. Карабчевский. В своей речи перед присяжными заседателями он как раз и обращает их внимание на особенности должности убитого, как выяснилось, имевшего в результате своей служебной активности множество врагов. По словам адвоката, чиновник был категорическим противником бракоразводных процессов: «Возьмём теперь другой круг лиц, близко соприкасающихся с консисторией и её порядками, встретивших в лице Комарова своего непримиримого гонителя и противника. Я говорю о разного рода дельцах, начиная с заезжих тёмных личностей в качестве “специалистов-поверенных” по бракоразводным делам и личностей вроде Бабы-Чумар, промышлявших перспективами, открывавшимися им в замочные скважины и дверные щели. Ведь надо же вдуматься, с каким омутом лжи, преступности, грязи мы в подобных случаях имеем дело! (…) Куши, которыми оперировали бракоразводные дельцы, низменные люди, которые рвались за этими кушами, неодолимые преграды, которые вечно ставил Комаров благополучному и скорому завершению подобных предприятий, не говорят ли за то, что и на этой почве мы наталкиваемся на мотивы и побуждения, заслуживающие самого пристального и серьезного внимания»? То есть на практике разрешение бракоразводного дела целиком и полностью зависело от личной позиции и заинтересованности должностных лиц консистории (Судебные речи известных русских юристов. Сборник. Изд. 2-е. Гос. изд. юридической литературы. М., 1957).

Обычно же, даже несмотря на взятки чиновникам консистории, такие процессы тянулись годами.

Управляющий канцелярией Священного Синода С.П. Григоровский в своей книге «О браке и разводе, о детях внебрачных, узаконении и усыновлении и о метрических документах» писал по этому поводу: «…мыслимо ли допустить действительное существование свидетелей-очевидцев прелюбодеяния какого-либо супруга, разве подобный акт поддается наблюдению, разве он совершается открыто, на глазах у других?» (Григоровский С.П. О браке и разводе, о детях внебрачных, узаконении и усыновлении и о метрических документах: сборник церковных и гражданских законов: с дополнениями и разъяснениями на основании циркулярных указов и сепаратных определений Святейшего Синода, с отдельной статьей о родстве и свойстве и с приложением графической таблицей степеней свойства. 12-е изд. СПб.: Синодальная типография, 1912. XIV. 314 c.)

К тем же, кто был привлечён к духовному суду в качестве ответчика за нарушение святости брака прелюбодеянием, церковь проявляла некоторое снисхождение, правда, уже после того, как такой брак был расторгнут. Высочайше утверждённое определение Святейшего Синода от 28 мая 1904 года гласило: «Ответчику по иску о нарушении святости брака прелюбодеянием, если в первом или втором браке, предоставляется право вступить в новый брак, причём прежде вступления в новое супружество он подвергается церковной епитимье по усмотрению духовного суда, согласно церковным правилам». Однако «в случае нарушения прелюбодеянием святости и нового брака виновный супруг осуждается на всегдашнее безбрачие и подвергается церковной епитимье».

Не могу не заметить, что, казалось бы, прошло более ста лет: люди, естественно, стали другими, и браки теперь заключаются и расторгаются росчерком пера сотрудника ЗАГСа, есть даже популярное понятие «гражданский брак» и открытие последнего времени – «брак гостевой» (назовём таких «гостей» изысканным непечатным французским словом queutard), а советы и подходы адвокатов остались те же – уничтожить репутацию, ославить на весь свет, принудить к миру, объявляя войну, а то…

Но для Алексея Александровича Каренина, как и для большинства таких же, как он, порядочных людей, такой путь, настойчиво подсказываемый мерзавцем-адвокатом, был решительно неприемлем.

И здесь нам вновь необходимо некоторое отступление:

Как известно, 14 мая 1832 года в России с именного Указа «Высочайше утверждённое Учреждение коммерческих судов и Устав их судопроизводства» было положено начало истории коммерческого судопроизводства, в прямом смысле этого слова. В соответствии с его первой частью, определявшей судоустройство, специальные лица, внесённые в список присяжных стряпчих, допускались к участию в судебных спорах по коммерческим делам в качестве поверенных сторон. Для включения в список присяжных стряпчих желающие подавали в коммерческий суд прошение, аттестаты, послужные списки и прочие документы, на основании которых суд допускал либо отказывал в допуске без объяснения причин.

Одной из прикладных задач судебной реформы 1864 года было распространение этой практики на уголовные и гражданские дела за счёт создания института официального представительства, а точнее – искоренение участия в судебных делах «ходатаев». Именно так называли профессионально владевших письменным судоговорением личностей, не всегда юридически образованных, но которые свободно общались с судьями, бойко писали жалобы и «решали вопросы» за денежное вознаграждение. Получившие прозвище «фризовые шинели», эти «решалы» беззастенчиво обманывали клиентов и при любом случае игнорировали закон. Однако запутанность и бюрократия судебной процедуры была столь велика, что без таковых посредников невозможно было представить себе ни один из дореформенных судов, особенно в российской глубинке.

Правда, такие «подпольные адвокаты» отличались дешевизной услуг, но при этом тотальной всеядностью. Законодатель справедливо полагал, что наличие официальных присяжных позволит создать новый, справедливый суд, тем более что все они должны были иметь высшее образование, пятилетний опыт судебной практики и заключение специальной комиссии, проверявшей «благонадёжность и нравственность» соискателя. Но… «хотели как лучше, а получилось как всегда» (Помню о Вас, уважаемый Виктор Степанович!).

Во-первых, Советы присяжных заседателей были созданы далеко не везде. Первые были организованы в 1866 году в столицах – Москве и Санкт-Петербурге, – затем в 1874 году в Харькове. По существующему закону территория, на которой мог действовать присяжный поверенный, ограничивалась его судебным округом, что в принципе выглядело вполне логично, но лишало возможности привлечь к процессу в Самаре, например, столичную знаменитость.

Во-вторых, участники судебных процессов относились к адвокатам с явным недоверием и не всегда были готовы платить значительные гонорары, на которых те настаивали. Плюс ко всему, для многих обращение к хорошо знакомому «решальщику» по-прежнему было предпочтительнее, в том числе и по финансовым соображениям.

В Петербурге того времени были действительно известные адвокаты, в числе которых – Д.В. Стасов, В.Д. Спасович, А.И. Урусов, Н.П. Карабчевский. Хотя вряд ли Лев Николаевич имел в виду кого-нибудь из них. Перечисленные мэтры были не просто блестящими судебными ораторами, знатоками и толкователями закона, но и совестливыми и принципиальными людьми, всей своей практикой никогда не изменившими своим жизненным принципам. Как писал «митрополит адвокатуры» Фёдор Никифорович Плевако: «За прокурором стоит закон, а за адвокатом – человек со своей судьбой, со своими чаяниями, и этот человек взбирается на адвоката, ищет у него защиты, и очень страшно поскользнуться с этой ношей».

Похоже, что это толстовское определение – «знаменитый» – относится к поверенному, специализировавшемуся как раз на таких тонких делах, как разводы лиц «с положением».

Хотя, возможно, будь бюрократическая процедура расторжения церковного брака немного попроще, а А.А. Каренин менее щепетилен, трагедии в его семье могло бы и вовсе не быть. Тем более что другая героиня романа – Дарья (Долли) Облонская – находит гармонию в жизни с вечно изменяющим ей мужем, при этом старательно рожает ему детей, потому что «так Богу угодно», а попытка её разговора с Анной о современных методах contraceptio приводит Каренину в состояние ступора. Объяснение Анны Аркадьевны по поводу того, почему у неё больше нет детей, – «это было то самое, о чём она мечтала дорогой, но теперь, узнав, что это возможно, она ужаснулась».

Таким образом, перед нами та самая яркая иллюстрация того, что происходит, когда закон утрачивает не только свою актуальность, но и сами основы справедливости, как и разумности, делая несчастными тех, кто его, это закон, как раз и исполняет. Поэтому совсем неудивительно, что многие герои Льва Николаевича Толстого по воле их создателя проходят испытания то супружескими изменами, то ревностью. Лев Николаевич хорошо понимал состояние своих героев, когда писал о том, как изменяет жене Стива Облонский, Анна Каренина – мужу, как мучается беспричинной ревностью Василий Позднышев («Крейцерова соната»), а от вполне обоснованных подозрений страдает Анисья – героиня запрещённой цензурой драмы «Власть тьмы»[59].

Герой эпопеи «Война и мир» Пьер Безухов – внебрачный сын одного из богатейших людей России графа Кирилла Безухова – тоже безуспешно пытается развестись со своей постоянно ему изменяющей женой Элен. Безуспешно, потому что юридически подкованная княжна Елена (Элен) Васильевна Курагина в ответ предложила нелюбимому мужу раздельное проживание (устоявшийся юридический термин). Для Безухова такой вариант означал бы добровольную передачу неверной красавицы-жены в верные руки некого влиятельного вельможи из царской свиты и иностранного принца, которые оба претендовали на неё… вместе с существенными материальными потерями. В том случае, если супруги заключили бы договор о раздельном проживании, графу пришлось бы передавать супруге доходы с половины своих имений. Эту светскую форму «мирного сосуществования» категорически не принимала власть церковная, которая справедливо считала её формой блуда.

В 1722 году Святейший Синод принимал решение по делу княжны Александры Долгоруковой и её мужа графа Василия Салтыкова, которые оба просто жаждали развода. Однако в ходе произведённого следствия так и не удалось доказать ни прелюбодеяние Салтыкова (жена обвиняла его также в замысле на своё убийство), ни измены со стороны Долгоруковой. В итоге Синод принял решение развести супругов «не совершенным, но временным разводом», в котором они и должны были пребывать до желания примириться. Если же такого желания у них не появится, то оба обрекались на вечное безбрачие.

В 1779 году было аналогичное дело супругов Демидовых, которое рассматривалось Совестным судом.

Образцом для организации такого архаичного судебного органа послужил английский Суд канцлера или, иначе, суд справедливости, основывающий свои решения не только на положениях общего права, но и на нормах права естественного и римского. Необходимый свод прецедентов (правил) формировался в нём годами. Российский совестный суд, стоявший вне общей системы судебных инстанций, создавался прежде всего как орган медиации при разрешении семейных тяжб в целях «доставить обеим сторонам законную, честную и бестяжебную жизнь» ((ПСЗРИ. Т. XLI. Отд. II. № 43898), в соответствии с «Учреждением о губерниях» 1775 года.

В состав такого суда входили назначаемый генерал-губернатором судья и шесть заседателей, традиционно избиравшихся по квоте: по два представителя от каждого сословия.

Ввиду того, что подсудность Совестного суда определялась недостаточно чётко, иски могли подать родители против детей и дети против родителей, рассматривались также дела по разделу имущества, некоторые виды торговых тяжб. В компетенцию Совестного суда входило рассмотрение гражданских и уголовных дел, но только определённой категории:

– по преступлениям умалишённых и малолетних;

– о колдовстве;

– по жалобам на незаконное содержание в тюрьме.

Согласно ст. 400 «Учреждения о губерниях», главной задачей суда было определено примирение сторон – истца и ответчика, – то есть заключение мирового соглашения в буквальном смысле этого слова; здесь же чётко прописывались формы примирения тяжущихся. По его регламенту стороны обязаны были сами предоставить судьям свои предложения по примирению. То есть в каком-то смысле Совестный суд сочетал в себе функции суда по малозначительным делам, третейского суда и отчасти прокуратуры, при всём этом он был практически неэффективным в силу вечной болезни российского правосудия – медлительности. И здесь тяжбы тянулись десятилетиями.

Так вот, Н.Н. Демидов – владелец Шайтанских железоделательных заводов – продал их братьям Ширяевым, при этом важной частью этой сделки была его женитьба на Софье Ширяевой. Её брак был своеобразной гарантией благополучия её братьев и матери, но тем не менее молодая супруга, несмотря на гнев родственников и достигнутые ранее договорённости, дважды убегает от Никиты Никитича. Более того, она обращается к императрице Екатерине II с прошением: «… во все время ея замужества жизнь ея была горестная, что безчеловечный нрав и зверские мужа ея поступки доводили её до того, что она должна наконец или сама себя лишить жизни, или быть жертвою его гонения. Все 27 лет ея замужества провожает она в безпокойстве и всякой, наконец, опасности жизни» (Иванов А. Рядом и порознь. Урал. 2007. № 7). Суд, убедившись в невозможности примирения сторон, приговорил их к раздельному проживанию, а также обязал Никиту Демидова единовременно выплатить жене 10 000 рублей, а после – по 5000 ежегодно, да ещё предоставить крепостных в нужном для её комфортного проживания количестве. Похоже, матушка-императрица вмешалась в судебный процесс…

Такой длящийся конфликт между уровнем правовой определённости в вопросах семейных отношений, установленным законом и существующей судебной практикой, и объективной невозможностью расторгнуть церковный брак становится для Л.Н. Толстого хорошей возможностью для собственного глубокого антропологического исследования.

В 1900 году Лев Николаевич начал работу над своим очередным большим произведением – драмой «Живой труп», которая была им написана буквально за несколько месяцев и стала продолжением этой работы, только теперь на основании ст. ст. 230–236 Устава духовных консисторий (отд. 2. «О расторжении браков по безвестному отсутствию одного из супругов»).

Действительно, между романом «Анна Каренина» и пьесой «Живой труп» достаточно много общего, и не только в том, что в обоих произведениях действуют герои по фамилии Каренины – Виктор Михайлович и Анна Дмитриевна в драме и супруги Анна Аркадьевна и Алексей Александрович в романе, – но и потому, что сюжетная линия в них построена на реальных эпизодах из жизни людей, которых Лев Николаевич хорошо и давно знает.

Такой реалистичный подход во многом определял творческий метод писателя. Для него было важно либо самому быть участником, либо опираться на мнение людей, которые сами были непосредственными свидетелями описываемых событий. В одном из воспоминаний о Толстом приводится случай, когда он, на глазах у ребятишек, с которыми ждал поезд у переезда, неожиданно перебежал железнодорожные пути перед мчащимся прямо на него паровозом, а настойчивое стремление Льва Николаевича узнать, что чувствует перед своей кончиной умирающая родственница его приятеля художника Николая Ге, которую писатель посещал исключительно с познавательной целью, послужило поводом для их окончательной ссоры[60].

Одним из соседей графа по имению был его коллега – мировой посредник первого призыва А.Н. Бибиков, биография которого, как и убеждения, не могла не привлечь внимания Льва Николаевича. Ещё бы – когда-то один из богатейших помещиков Тульской губернии Алексей Бибиков, не дожидаясь крестьянской реформы, отпустил своих крестьян на волю с земельными наделами. За поддержку рабочих волнений на чугунолитейных заводах Мальцева и связь с народниками бывший помещик был арестован и содержался в Петропавловской крепости, затем находился в ссылке и под гласным полицейским надзором в Воронежской и Тульской губерниях, где и произошло его знакомство с Толстым. Затем (правда, немного позднее) Бибиков стал управлять самарским имением графа. Красивый и сильный мужчина, но, как судачили за его спиной, управляющий «закрутил» служебный роман с экономкой Анной Пироговой. На беду, бывший каторжанин вскоре охладел к возлюбленной, и та, не в силах справиться с потерей, кончает жизнь самоубийством, бросившись под проходящий товарный поезд. Лев Толстой, когда увидел изуродованный труп самоубийцы на месте трагедии, был буквально потрясён случившимся, а затем подолгу расспрашивал соседа об этой трагедии и его отношениях с Анной, хотя видел, что Бибикову это неприятно и доставляет сильный дискомфорт.

КОТ – коренной обитатель тюрьмы

Зато теперь мы восторгаемся, как талантливо великий писатель описывает сцену самоубийства Анны Карениной в одноимённом романе или страдания умирающего в повести «Смерть Ивана Ильича».

«Кончена смерть, её нет больше…».

Действительно, в основу сюжета драмы «Живой труп» было положено реальное уголовное дело Екатерины и Николая Гимер – родителей Николая Суханова, будущего русского революционера, соратника Ю.О. Мартова (главного оппонента Владимира Ульянова в РСДРП).

По воспоминаниям А.Ф. Кони, мать Суханова – Екатерина Павловна – вышла замуж, едва достигнув 17-летнего возраста. Брак с чиновником правления Ку рско-Киевской железной дороги дворянином Николаем Самуиловичем Гимером был для бесприданницы Екатерины довольно приличной партией. И вот оно, счастье – через некоторое время у супругов рождается сын Николай[61].

Как говорили, обрусевший немец Гимер был человеком очень хорошим, но, как выяснилось уже его после свадьбы, – запойным. Судя по всему, он уже давно страдал хроническим алкоголизмом и действительно нуждался в серьёзном лечении, но его деятельная супруга вместо помощи больному мужу приняла радикальное решение оставить интеллигентного пьяницу. Она с малолетним ребёнком возвращается к своей матери, а вскоре, по её же совету, отправит единственное дитя к дальним родственникам на воспитание. Сам Николай Самуилович признавался на следствии, что начиная с 1894 года «он предался необузданному пьянству и, лишившись вследствие этого оказавшегося бесплодным участия родных, выбился совершенно из жизненной колеи, сделался бродягой, не имеющим ни хлеба, ни пристанища, кроме ночлежных домов, и стал “погибшим человеком”» (Кони А.Ф. Воспоминания о писателях. По поводу драматических произведений Толстого. М.: изд. Правда. 1989).

Затем, снова по настоянию матери, Екатерина, не оформляя развода, сходится с неким П.П. Акимовым, с которым проживает в гражданском браке. Он тоже заканчивается неудачей, и тоже по причине разгульного образа жизни неофициального супруга. Лев Николаевич, который, как уже говорилось, был в курсе жизненных перипетий семьи Гимер, тем не менее советовал Екатерине не оставлять гражданского мужа. Но в начале 1890 года она покидает Москву, заканчивает курсы акушерок и устраивается на работу в больницу при текстильной фабрике «Паевого товарищества Людвига Рабенек сыновья» в городе Щёлково Богородского уезда, которая по тем временам являлась первым в России и самым современным пряжекрасильным производством[62]. На предприятии трудится более 7000 человек, в том числе много женщин, поэтому в его штате, помимо фельдшера, была предусмотрена акушерка. Кроме собственной больницы на фабрике работают приют, столовая и училище для работников и их детей.

На фабрике молодая женщина знакомится с приказчиком Степаном Чистовым, происходившим из семьи обеспеченных крестьян. Тот на паях с братом Алексеем, будущим депутатом IV Государственной думы, владеет небольшим, но доходным мыловаренным заводом в Мещанской слободе. Эти отношения перерастают в глубокие взаимные чувства, и Степан Иванович делает Екатерине предложение выйти за него замуж. А вот дальше события развивались, как классический детектив…

Екатерина Павловна (а как мы понимаем, женщина она была чрезвычайно энергичная, да и на кону у неё была счастливая жизнь с любимым и обеспеченным человеком) решила пойти самым простым путём – через признание её мужа в совершённой им измене. За сравнительно небольшое вознаграждение Николай Гимер был готов взять на себя вину за «оскорбление святости брака» прелюбодеянием, к тому времени он уже стал коренным обитателем ночлежек на Хитровке – торговых рядов, построенных в районе московского Китай-города на средства сенатора Александра Павловича Протасова и гражданского губернатора Архангельской губернии Платона Викторовича Степанова[63].

Мы не знаем, конечно, где конкретно проживал интеллигентный алкоголик Николай Гимер в криминальном центре старой Москвы. Вряд ли это был дом Румянцева, где располагалась «квартира странников», или Дом-Утюг Кулакова, где была самая страшная ночлежка с подземными коридорами. Учитывая, что он был хорошо образован, грамотен и обладал красивым почерком, скорее всего, бывший чиновник нашёл себе пристанище в доходном доме Бунина, где в ту пору обитала нищенская «аристократия». Талантливые мошенники, постоянно нуждаясь в деньгах, разработали эффектную схему для получения небольшого, но стабильного дохода. В дома, расположенные на богатых московских улицах, направлялись слезливые письма с просьбой о помощи, после чего на следующий день к адресату приходил опрятно одетый господин (костюм брался напрокат у «раков» – хитровских портных, перешивавших ворованные вещи, они жили здесь же) за деньгами. Заработок был вполне сносный – примерно 1 рубль в день. Здесь, кстати, обитал и постоянный переписчик Л.Н. Толстого Александр Петрович Иванов, тоже ставший прототипом персонажа пьесы «Живой труп» Ивана Петровича Александрова. Он, кстати, продавал за бутылку водки или просто дарил толстовские черновики, благодаря чему многие рукописи сохранились.

Первоначально Екатерина Павловна планирует действовать по закону, для чего в конце 1894 года подаёт прошение в Московскую духовную консисторию, то есть епархиальное управление при правящем епископе, о расторжении брака, но 7 декабря 1895 года ей было отказано в разводе из-за недостаточности представленных доказательств. Тем не менее митрополит Московский, рассматривая ходатайство, наложил резолюцию на материалы по этому делу с указанием чиновникам консистории допросить свидетелей совершённого прелюбодеяния, то есть в этом случае надежда на благоприятный исход ещё оставалась. Но вместо того, чтобы отработать выбранную версию в деталях, подготовить свидетелей, которые, как оказалось, ещё не были допрошены, как и документы, подтверждающие её, а ещё лучше – обратиться за содействием к городовому второго полицейского участка Мясницкой полицейской части Ф.И. Рудникову (он был неформальным хозяином Хитровской площади и совершенно точно мог решить такой несложный для него вопрос), Екатерина решила осуществить новый и самый авантюрный план, который казался ей на тот момент рациональным и вполне исполнимым: теперь её супруг должен был исчезнуть. Если бы заявление о расторжении брака подал сам Николай Гимер, то формальных проблем могло бы не возникнуть – его законная жена уже длительное время открыто проживала с С.И. Чистовым в его квартире. Но увы… Как мы видим, статус гулящей женщины, да и возможная ответственность за измену супружескому долгу в виде нахождения в монастырской тюрьме Екатерину не устраивали.

Кстати, во время судебных слушаний прелюбодей должен был заявлять о том, что исправляться не собирается и планирует прелюбодействовать и дальше.

Не особо получалось и с безвестным отсутствием Николая Гимера по известным бюрократическим причинам.

Оставался, конечно, вариант признать супруга физически неспособным (ст. 242 Устава), но такой иск подавался не ранее как «токмо чрез три года после совершения брака», и в этом случае духовные власти практически исключили возможность для мужа и жены законно расстаться.

Во-первых, под неспособностью понимались только импотенция и анатомические дефекты, приводящие к расстройству половой функции, которые должны были иметься на момент вступления в брак; как говорилось в ст. 243 Устава, «по сей причине не может основаться иск, если неспособность одного из супругов не есть природная или началась до вступления уже в брак».

Во-вторых, в браке Екатерины и Николая Гимер имелся ребёнок.

При этом при подготовке медицинского заключения врач не мог учитывать показаний самого обратившегося. Узнать же о том, когда появился недуг – до брака или во время него, – и сейчас-то не представляется возможным, тем более что осмотр должен был проводить не лечащий доктор, знавший пациента в течение длительного времени, а назначенный специально для этого государственный специалист.

В этом смысле для нас показательным является бракоразводный процесс княгини Нарышкиной, которая, подавая иск о расторжении брака, довольно обстоятельно и откровенно (а как иначе?) описывает недееспособность своего супруга: «Сношения его со мной во время нашего супружества делались чрезвычайно редко и вовсе не по естественному со стороны его влечению (…) В 1859 году до меня дошли слухи, что муж имеет какую-то дурную болезнь… Я требовала его объяснений. Упав передо мной на колени, он сознался, что получил болезнь от одной женщины в бытность мою за границей» (Максимова Т. Развод по-русски // Родина. 1998. 9. С. 58). Однако даже влияния княгини оказалось недостаточно для положительного решения, доказать «неспособность» супруга ей так и не удалось – в браке тоже были дети, впрочем, как и сам факт прелюбодеяния с его стороны. Почти 20-летнее разбирательство в интимных подробностях жизни аристократических супругов закончилось отказом Священного Синода в расторжении их брака.

Не был проще и порядок установления факта безвестного отсутствия одного из супругов, который доказывался в том числе наличием справок установленной формы, которые надо было получить из всех губернских и областных управлений империи (а таковых в России насчитывалось 101!). Документ имел срок действия один год. При этом его получение вполне ожидаемо осложнялось обычным обстоятельством, когда какое-то региональное управление либо вообще не отвечало на запрос, либо просто затягивало с ответом. В своём запросе проситель также обязан был указать: где проживали супруги, совместно или раздельно, где и когда последний раз виделись, когда и при каких обстоятельствах началось безвестное отсутствие одного из супругов, когда и от кого были получены последние сведения о нём, какое имеется у супругов недвижимое имущество, из какого сословия оба происходили, каковы были занятия или служба отсутствующего супруга и пр. Кроме того, заявитель в обязательном порядке сообщал сведения обо всех известных ему родственниках поимённо – как своих, так и пропавшего супруга, – а также точное место их жительства. После сбора всех необходимых бумаг консистория через полицейские управления направляла судебные повестки всем, кто был указан в прошении. Объявление о предъявленном иске обязательно должно было быть опубликовано в церковной газете, которая распространялась по всем приходам. И только через год после такой публикации, при условии, что запрашиваемые сведения из приходов получены не были, консистория приступала к рассмотрению обстоятельств дела (Устав духовных консисторий, ст. 230–236).

Процесс был настолько выверен бюрократически, что, по свидетельству его исследователей, в архивах практически отсутствуют сведения о тех «счастливчиках», которым удалось собрать все необходимые справки и получить желаемое решение именно по таким основаниям.

Похоже, поэтому Екатерина Гимер и решилась на инсценировку самоубийства бывшего железнодорожника, для чего заблаговременно отправила его жить на станцию Охта – тогдашний петербургский пригород – то ли к его товарищу, то ли к родственникам… выдала на дорогу единовременное вознаграждение в 15 рублей и пообещала ежемесячное в пять целковых, а затем инсценировала суицид законного мужа в проруби посредине Москвы-реки у Софиевской набережной, прямо напротив Кремлёвского дворца. Для достоверности по почте было отправлено прощальное письмо Н. Гимера своей жене: «Многоуважаемая Екатерина Павловна, последний раз пишу Вам. Жить я больше не могу. Голод и холод меня измучили, помощи от родных нет, сам ничего не могу сделать. Когда получите это письмо, меня уже не будет в живых – решил утопиться. Дело наше можете прекратить… Тело моё, конечно, теперь не найдут, а весной не узнают – так и сгину с земли. Будьте счастливы».

Достоверные сведения о самоубийстве мужа, подтверждённые в полиции, давали основания не собирать пресловутые справки по всей империи, так как после получения по почте прощального послания от несчастного супруга Екатерина обращается в полицию, а сотрудники Якиманской полицейской части вскоре обнаруживают у полыньи сразу все доказательства его самоубийства – пальто, в кармане которого находят свидетельство об освобождении от воинской повинности, и другие документы на имя Николая Гимера, предсмертную записку: «в моей смерти прошу никого не винить…», какие-то письма на его имя. Как говорится, «Всё своё ношу с собой!»

А буквально через несколько дней «безутешной вдове» просто неожиданно повезло: полицейские, к её самой глубокому удивлению, представили ей для опознания тело некого мужчины в форменной шинели железнодорожника, выловленное в реке шестью вёрстами выше по течению (!). «Это он!» – сразу же подтвердила Екатерина Гимер. Как повелось, московским полицейским «висяк» ни тогда, ни сейчас был не нужен, тем более под Рождество: «холодный» опознан, дело было закрыто, тело выдано родственникам для погребения, что они и сделали, как и положено с самоубиенными, – за оградой Дорогомиловского кладбища. Странно, конечно, что вдова почему-то не обратилась в епархию по месту жительства с заявлением о возможных похоронах погибшего по православному обычаю, такие исключения периодически делались.

Получив вдовий вид, Екатерина Павловна спешно вышла замуж за Степана Чистова. Их торжественное венчание состоялось в церкви одного из сёл Богородского уезда.

Тем временем пребывавший в состоянии перманентного алкогольного забвения наш незадачливый герой Николай Самуилович Гимер неожиданно обнаруживает отсутствие своего паспорта.

25 марта 1896 года петербургский градоначальник получает прошение от дворянина Н.С. Гимера, проживающего на Охте, о выдаче ему нового документа, удостоверяющего личность, так как старый паспорт утерян им в поезде (на самом деле был изъят Екатериной Павловной), и он, имея на руках только метрическое свидетельство, физически не может зарегистрироваться в полицейском участке. Всё дело было в том, что с 1 января 1895 года в соответствии с «Положением о видах на жительство» в России началась выдача новых по форме документов. Теперь личность удостоверял вид на жительство. Он же служил инструментом контроля за передвижением граждан из одной местности в другую, осуществляемого в целях общего учёта податных людей и сбора налогов. Поэтому паспорт Николаю Гимеру, учитывая его вольный образ жизни, был просто необходим. Вторым обстоятельством, толкнувшим его на столь необдуманный поступок, был отказ Екатерины платить ему ежемесячно оговорённую сумму в пять рублей. Без денег тихое пьянство на загородной даче затруднительно – надо искать средства для пропитания, и тут документ тоже может понадобиться, мало ли что… Охтинский пристав получил поручение допросить Гимера об обстоятельствах утери такого важного документа, которые полицейским показались маловероятными. Вызванный в участок, Николай Гимер признался, что паспорт он на самом деле не терял, а находиться документ может либо в делах Московской духовной консистории, либо в его полицейском деле о его же самоубийстве. Так подлог и был установлен.

Вдовий вид (специальная форма – основание для вступления в повторный брак, Высочайше утверждённая 29 февраля 1816 года)

Судебное разбирательство по обвинению Е.П. Гимер в двоебрачии и Н.С. Гимера в пособничестве в совершении преступления, ответственность за которое предусматривалась ст. 1554 Уложения о наказаниях, слушается Московской судебной палатой с участием сословных представителей под председательством А.Н. Попова – председателя этой палаты – в 1897 году. Обстоятельства преступления очевидны и доказаны предварительным следствием. Уменьшив меру следуемого Екатерине Гимер наказания на две степени «во внимание к её легкомыслию», судебная палата приговаривает обоих подсудимых к «лишению всех особенных прав и преимуществ», а также к ссылке на жительство в Енисейскую губернию сроком на семь лет.

Обвинительный приговор был своевременно обжалован, кассационная жалоба направлена в Уголовно-кассационный департамент Правительствующего Сената, так как Е.М. Гимер виновной себя не признаёт, а Н.С. Гимер вполне справедливо настаивает на отсутствии причинно-следственной связи между своими действиями и вступлением жены во второй брак, тем более что именно она опознала в трупе некого утонувшего мужчины своего супруга, хотя прекрасно знала, что это не он. Тем более, утверждает Гимер, даже после этого Екатерина ещё некоторое время продолжала посылать ему ежемесячно деньги, хоть и под вымышленными именами.

Уголовный департамент Правительствующего Сената посчитал постановленный приговор справедливым и оставил его в силе, однако этим делом заинтересовался сенатор А.Ф. Кони, уволенный к тому времени с должности обер-прокурора уголовно-кассационного департамента Сената, но сохранивший своё влияние в качестве участника сенатских комиссий по уголовно-правовым вопросам. Анатолий Фёдорович усмотрел в обвинительном приговоре недостаточную оценку судом тех нравственных обстоятельств, которые толкнули Екатерину Павловну Гимер на преступление. «Это был яркий случай противоречия между правдой житейской, человеческой – правдой формальной и отвлечённой, и в то время, когда последняя с бесстрастной правильностью совершала своё дело, первая громко, как мне казалось и слышалось, взывала к участию и милосердию. Res sacra miser! (несчастный – священен!)» – будет вспоминать об этой истории почётный академик в своих известных записках «По поводу драматических произведений Толстого».

Копия кассационной жалобы В.Д. Спасовича на решение Санкт-Петербургской Судебной Палаты, направленная в Правительствующий Сенат

Об истории с «живым трупом» Льву Николаевичу Толстому рассказывал профессор Московского университета Николай Васильевич Давыдов – бывший председатель Московского окружного суда.

Лев Николаевич, в свою очередь, поделится впечатлениями о судебном процессе Гимеров со своим биографом Петром Алексеевичем Сергиенко, как «о готовом, чисто мопассановском рассказе»: «Для какого-нибудь молодого писателя это настоящая находка» (Сергиенко П. Как живёт и работает гр. Л.Н. Толстой. Изд. 2-е. М., 1903. С. 77–78).

При этом сам Н.В. Давыдов, по мнению А.Ф. Кони, допускал в своём изложении некоторые неточности: «В последние годы экспериментальная психология, устанавливая опытные приёмы для оценки объективной правдивости свидетельских показаний, приходит к выводу, что человеческая память, по прошествии некоторого времени от события, в большинстве случаев утрачивает конкретную точность и стремится восполнить образующиеся в ней пробелы представлениями, которые будучи совершенно далеки от истины. В этих случаях человеческая мысль незаметно для самой себя переходит от шаткого “так могло бы быть” к определённому “так должно быть” и к положительному “так было”».

Историки российского гражданского права утверждают, что в числе основных причин существования проблем в правовом регулировании семейных отношений, которая и приводила к делам, подобным истории с Гимер, была неопределённость в вопросе о подведомственности дел о супружеских неурядицах (напр. Полянский П.Л. Герои Льва Толстого и правовые средства разрешения супружеских неурядиц в XIX веке в России. Вестник МГОУ. Серия: Юриспруденция. 2019. № 3).

Более того, сама процедура получения долгожданной свободы от семейных уз была ещё и достаточно дорогим удовольствием. С учётом затраченного времени и необходимости в вызове большого количества свидетелей средние затраты участников на процесс составляли 3–5 тысяч рублей (учитель в гимназии получал 1000 рублей в год, в училище – 1200 рублей).

Н.П. Карабчевский, выступавший на уже упоминавшемся процессе братьев Скитских, называет значительно бóльшие суммы расходов: 12 000–15 000 рублей. Так что такие судебные процедуры, судя по всему, были по силам только людям обеспеченным и со связями. Как и сегодня, журналисты бульварных газет с удовольствием комментируют многочисленные скандалы, связанные с разводами известных личностей и их повторными женитьбами на разведённых дамах.

Пожалуй, самым известным в этом смысле героем бульварных СМИ был Председатель совета министров империи граф С.Ю. Витте. В начале своей карьеры Сергей Юльевич женился на Надежде Спиридоновой, которая на момент знакомства с ним была замужем, поэтому чиновнику пришлось с большим трудом добиваться её развода. Затем овдовев, граф женится на крещёной еврейке Марии Лисаневич (Матильде Нурок), которая тоже была замужем, и конфликт на этой почве с её мужем чуть не стоил премьеру его карьеры. На прошении премьер-министра С.Ю. Витте на Высочайшее имя с просьбой разрешить ему брак с разведённой еврейкой император Александр III, обладавший специфическим чувством юмора, столь характерным для всех правителей России, собственноручно начертал: «Да хоть на козе!»

Не оставались в стороне и члены венценосной фамилии. Командир лейб-эскадрона Лейб-гвардии Кирасирского Её Величества полка Великий князь Михаил Александрович сразу после прекращения своего предыдущего брака ухитрился влюбился в Наталью Сергеевну (Шереметьевскую) – жену офицера своего полка поручика гвардии В.В. Вульферта, который тоже был категорически против развода с ней. Несмотря на негативную реакцию императора на скандал (Наталья Сергеевна уже дважды побывала замужем), влюблённые добились своего. Великий князь тайно обвенчался со своей избранницей в соборе Св. Саввы Сербской православной церкви в Вене. После чего император запретил молодожёнам возвращаться в Россию, а доходные имения Михаила Александровича были помещены под секвестр (переданы в опеку). Прощение было получено только перед Первой мировой войной, после того как Михаил написал брату покаянное письмо, в котором сообщил о том, что согласен терпеть лишения, но не может в период войны не служить Родине в действующей армии, после чего Великий князь принял командование легендарной Кавказской «Дикой» туземной конной дивизией, сформированной из добровольцев-мусульман, не подлежавших обязательному призыву.

И, конечно, самым эпическим в этом отношении оказался судебный процесс о разводе 23-летней Екатерины Викторовны Бутович, которая состояла в длительных отношениях с генералом от кавалерии В.А. Сухомлиновым (он тогда ещё был Киевским, Подольским и Волынским генерал-губернатором). Её законный супруг Владимир Бутович не давал развода и не собирался сдаваться без боя, тем более что неверная супруга подала заявление в духовный суд, в котором обвинила мужа в измене с француженкой-служанкой с одновременным требованием единовременной выплаты 20 000 рублей на содержание их общего сына. Кто бы сомневался… Молодой блондинке в её непростом деле активно помогают австрийский консул в Киеве Альтшуллер и начальник Киевского охранного отделения жандармский подполковник Н.Н. Кулябко. В нарушение регламента Святейший Синод рассматривает это дело в отсутствие истца. Карты обвинения неожиданно спутало медицинское свидетельство, представленное в суд той самой француженкой, которая к тому времени уже вернулась на свою историческую Родину, о том, что она является девственницей. Пришлось Синоду, учитывая связи «жертвы», просто «потерять» этот документ и окончить дело разводом, несмотря на протесты Бутовича и наличие у него справки о приобщении к судебным материалам такого важного доказательства. Вполне современно – в наших судах и не такое бывает… К тому времени В.А. Сухомлинов занял пост военного министра.

Увещевание. Репродукция картины Н.С. Неврева, 1893. Государственный музей искусств Казахстана

Описанная бюрократия – процедура развода – неизбежно приводила к достаточно частым случаям вольного или невольного двоежёнства, многие из которых также были предметом рассмотрения в различных судебных инстанциях.

Так, некий унтер-офицер И. Жилин был осуждён за двоежёнство Святейшим Синодом и военным судом. Иван Жилин проходил службу в Бутырском пехотном полку, вступил в брак с мещанкой из города Козельска девицею Татьяной Ивановой, после в 1845 году вышел в отставку, но в 1856 году решил вернуться на военную службу и вновь поступил добровольцем в свой полк. В это же время инспекторский департамент военного ведомства решил уточнить персональные данные нижних чинов, на которых не было по какой-то причине оформлено формуляров, и своим циркулярным письмом № 67 от 6 июня 1856 года дал указание заново составить такие справки, но для сокращения времени данные записать со слов самих военнослужащих, с их последующей проверкой. Жилин, исполняя должность фельдфебеля 9-й роты, при опросе назвал себя вдовцом, а 9 октября 1858 года обратился к полковому начальству за разрешением вступить в новый брак с дочерью сельского пономаря саратовского уезда девицею Анной, с которой 19 октября 1858 года повенчался в селе Озерки. Вскоре в полковую канцелярию поступил запрос от начальника 24-й дивизии, направленный по просьбе первой жены унтер-офицера – Татьяны Ивановой, – которая, как выяснилось, давно разыскивает своего супруга. Во время проведения следствия унтер-офицер показал, что был уверен, что его жена, которую он оставил больной в Ишиме, в результате болезни умерла, о чём ему сообщили его знакомые. Следственное дело Жилина рассматривается дважды. Первое решение по нему 29 июля 1860 года выносит Святейший Синод, который постановил: брак унтер-офицера Жилина с Татьяной Ивановой, так как она не желает с ним жить, расторгнуть, а брак его с Анной Евстафиевой считать недействительным. Самого подсудимого за вступление в противозаконный брак подвергнуть церковному покаянию, Ивановой и Евстафиевой разрешалось вступить в новый брак по их желанию, а сам Жилин оставлен в безбрачии.

Вины священника, венчавшего унтер-офицера в селе Озерок на основании разрешения военного начальства и свидетельства поручителей, Синод не усмотрел. Затем это дело рассматривал генерал-аудиториат военного министерства – высший ревизионный военный суд в империи. Решение принимается им уже на основании положений Военного уголовного устава: унтер-офицер ожидаемо признан виновным и, согласно с мнением командира 6-го армейского корпуса, лишён унтер-офицерского звания, серебряной медали с надписью «За усердие», двух нашивок за 15-летнюю беспорочную службу, двух золотых нашивок за отказ от офицерского чина и за добровольное поступление на вторичную службу и «соединённых с этими отличиями прав и преимуществ», определён на службу рядовым по распоряжению инспекторского департамента. «Сверх того, согласно решению святейшего правительствующего синода, оставить подсудимого Жилина навсегда безбрачным, подвергнуть его за противозаконное вступление во второй брак при жизни первой жены церковному покаянию на семь лет под надзором духовного его отца». К ответственности привлечены командир 9-й роты Бутырского пехотного полка майор Глоба-Михайловский и адъютант полка поручик Прорвич-Второй, которым объявлены строгие выговоры. Здесь примечательно то, что привлечены к дисциплинарной ответственности отставные офицеры, так как оба уже были уволены с военной службы.

Широкую дискуссию среди цивилистов вызвал судебный процесс раскольника Василия Алексеева-Парфёнова, также обвинённого по ст. 1554 Уложения («Раскольничий брак и многобрачие»). В качестве прокурора Сената на заседании Уголовного кассационного департамента 11 октября 1894 года выступал А.Ф. Кони.

27 сентября 1893 года Московская Судебная Палата при участии сословных представителей рассматривала дело мещанина Парфёнова по обвинению его в том, что, будучи в браке с Суконщиковой, заключённом по раскольничьему, «безпоповщинскому» обряду и зарегистрированному в метрической книге, в 1892 году, после принятия им православия, вступил в новый брак с крестьянкой Кутилиной, обвенчавшись с ней в Москве, в церкви исправительной тюрьмы, при этом скрыл свой первый брак. Палата на основании ст. 1554 Уложения признала его виновным в многобрачии и приговорила к лишению всех прав состояния и к ссылке на поселение «в не столь отдалённые места Сибири, с приданием церковному покаянию по распоряжению духовного начальства» (Кони А.Ф. Судебные речи. СПб. Тип. А.С. Суворина, 1905).

Такая неоднозначность правовых определений приводила к положению, когда полицейские органы и духовное ведомство перекладывали друг на друга дела о супружеских конфликтах, в том числе сопровождавшихся домашним насилием.

Профессор П.Л. Полянский в своих работах приводит примеры, когда в Святейшем Синоде рассматриваются жалобы жены квартирмейстера Репьева на «буйственные» поступки мужа, чиновницы Буртаевой на развратную жизнь мужа и баронессы Штакельберг о том же, прошение подпоручицы Кирсановой о понуждении супруга продолжать супружескую жизнь и т. д. Как видим, такие обращения вполне могли быть разрешены полицейскими чинами. Кстати, все герои Льва Николаевича даже не пытаются обращаться в официальные инстанции для решения своих семейных проблем.

III Отделение Собственной Е.И.В. канцелярии как может пытается облегчить судьбу несчастных женщин. Имелись случаи, когда спасавшимся от насилия жёнам выдавался отдельный вид на жительство. В 1860 году жандармское ведомство по собственной инициативе разослало циркуляр о предоставлении возможности таким женщинам жить отдельно от законных супругов до рассмотрения их вопроса в судебной инстанции, но Святейший Синод выступил категорически против полицейской инициативы. Единственным законным выходом из сложившейся ситуации, по мнению духовного ведомства, было «преподание законным супругам духовного назидания продолжать мирное супружеское сожитие».

Огромный резонанс в обществе вызывает статья мирового судьи Я.И. Лудмера «Бабьи стоны» в популярном «Юридическом вестнике» за 1885 год, в которой Яков Иванович утверждал, что крестьянские женщины жалуются властям крайне редко и прежде всего потому, что такое разбирательство по жалобе не давало оснований для развода. По приговору мирового судьи дебошир мог получить короткое содержание под стражей, по приговору волостного – «холодную» или в ряде случаев телесное наказание. «Непригодность этих мер испытывает прежде всего сама жалобщица, которой муж не простит, разумеется, вынесенные им из-за неё наказания».

Его поддержал судебный следователь Д. Бобров, который подтверждал, что у судей и следователей нет возможности защитить женщин от домашнего насилия, потому что в законодательстве отсутствует ответственность за такого рода правонарушения. Он писал, что «в первое время своей деятельности употреблял много усилий к тому, чтобы поддержать женщину в борьбе с мужем-извергом», но безуспешно, а в качестве примера привёл расследование по факту смерти от простуды некой крестьянки. Покойница была похоронена по православному обычаю, но тут вмешалась её сноха, потребовавшая расследования обстоятельств смерти родственницы, и это требование было удовлетворено местным судом. Судебный врач Верещагин при вскрытии могилы установил, что у умершей скальпирована голова, вырваны волосы, крестец в нескольких местах перебит тяжёлым острым предметом, сломаны рёбра, то есть женщина была зверски убита своим мужем.

Скажем сразу, что домашнее насилие вообще не рассматривается в качестве уважительной причины для прекращения брачных отношений в принципе. В кассационном определении Правительствующего Сената № 665 1871 года указывалось по аналогичному поводу: «Однократное избиение по закону ненаказуемо: в такой потасовке жена должна видеть только увещевание (…)», которое она должна принимать «с покорностью и почтением». Для привлечения мужа-тирана к ответственности, по мнению высшей судебной инстанции, необходимо «постоянное, разновременное и часто повторяемое причинение мужем жене своей побоев, оставляющих на её теле следы и знаки, и употребление им в дело палки, ремня, кнута и т. п.». Дикое по своей правовой природе явление было отчасти исправлено только Всероссийским поместным собором РПЦ в 1917–1918 годах, когда им было принято постановление «О поводах к расторжению брачного союза, освящённого церковью».

На практике не признавалось за уважительную причину для расторжения церковного брака даже сумасшествие одного из супругов. К.П. Победоносцев утверждал, что «признавая недействительным брак, совершённый в сумасшествии вступившего в брак, закон не указывает, кто вправе оспорить брак на этом основании. Право оспорить брак, совершённый вопреки сему запрещению, несомненно, должно принадлежать супругу душевнобольного, пока последний не выздоровел, самому выздоровевшему, а в продолжении душевной болезни – опекуну» (Победоносцев К. Курс гражданского права. Т. II).

Хотя в решении гражданского кассационного департамента Правительствующего Сената № 461 от 1868 года и № 799 1870 года специально указывалось, что, «принимая в соображение ст. 5 и ст. 37 т. Х ч. 1, по силе коих запрещаются и признаются недействительными браки с безумными и сумасшедшими, следует придти к заключению, что и при существовании брака, когда один из супругов лишился разсудка, дальнейшее их брачное сожительство может быть допущено лишь по выздоровлению больного супруга, и что в таком случае, когда немыслимо то брачное сожительство, которое имел в виду закон (ст. 103 и 106 т. Х ч. 1)».

Так что трагикомичная история супругов Гимер, как мы теперь понимаем, оказалось только верхушкой айсберга.

По мнению многих исследователей творчества Л.Н. Толстого, в пьесе «Живой труп» и в уголовном деле Гимеров сходства мало, да и сама драма оказалась явно выходящей за круг признанных литературных шедевров Льва Николаевича. Александра Львовна Толстая на вопрос о том, почему пьеса оказалась ненапечатанной, отвечала: «Лев Николаевич познакомился с действительными “героями” процесса, и “действительность” оказалась ниже ожиданий Толстого».

Несмотря на сложную судьбу своего создания, драма «Живой труп» была поставлена в Московском художественном и Александринском театрах уже после смерти Льва Николаевича Толстого. В МХТ пьесу ставили В.И. Немирович-Данченко и К.С. Станиславский, а заглавную роль Феди Протасова исполнял гениальный И.М. Москвин. В «Александринке» премьера «Живого трупа» состоялась буквально через неделю – 28 сентября 1911 года.

В соответствии с договорённостью, достигнутой между МХТ и издателем посмертных произведений писателя В.Г. Чертковым, вся драма была напечатана целиком в одном номере журнала «Русское слово», а затем Владимир Григорьевич включил её в первый том посмертного 3-томного издания 1911 года вместе с «Дьяволом», «Фальшивым купоном» и «После бала». Естественно, что, когда встал вопрос об авторском гонораре, наследники Толстого настояли на его выплате, что и было сделано.

Глава 4. Бог правду видит, да не скоро скажет

Суд зависимый есть бессмыслица, contradicto in adjecto, или же чудовищная аномалия, зависимый суд не есть суд.

И.С. Аксаков

Для Льва Николаевича Толстого замена понятия «государственное право» на «право моральное» стала естественным результатом глубоких размышлений на тему о тотальной неспособности государства к справедливому суду. В своём философском трактате «Царствие божие внутри вас» он писал: «Ошибка зиждется на том, что юристы, обманывая себя и других, утверждают в своих книгах, что правительство не есть то, что оно есть – собрание одних людей, насилующих других, – а что правительства, как это выходит в науке, суть представители совокупности граждан. Учёные так долго уверяли других в этом, что и сами поверили в это, и им часто серьёзно кажется, что справедливость может быть обязательна для правительств. Но история показывает, что от Кесаря до Наполеона, того и другого [Наполеона I и Наполеона III], и Бисмарка правительство есть, по существу своему, всегда сила, нарушающая справедливость, как оно и не может быть иначе. Справедливость не может быть обязательна для человека или людей, которые держат под рукой обманутых и дрессированных для насилия людей – солдат – и посредством их управляют другими. И поэтому не могут правительства согласиться уменьшить количество этих повинующихся им дрессированных людей, которые и составляют всю их силу и значение».

В соответствии со смыслом высказанных великим писателем идей судебный процесс по резонансному уголовному делу «народницы» Веры Засулич является примером того, как карательная система правосудия неожиданно может стать либеральной, причём именно тогда, когда этого от неё никто не ожидает, и история эта прозвучит в России XXI века удивительно современно. Это дело важно для нас ещё и потому, что по своей сути оно является очевидным примером глумления общества над принципами и правилами уголовного суда, установленными законом, т. е. явления, особенно характерного для периодов неустойчивости любой государственной системы (аналогичный пример из сегодняшнего дня – уголовное дело о нарушении принципов применения силы полицейскими департамента полиции Миннеаполиса (США), что привело к смерти уголовника-рецидивиста Джорджа Флойда).

Итак, 24 декабря 1877 года обер-прокурор А.Ф. Кони[64] был назначен председателем Санкт-Петербургского окружного суда. Естественно, что по своей должности Анатолий Фёдорович был участником многих резонансных судебных процессов, кроме того он был определён председателем судебного состава на слушаниях по делу об обвинении дворянки В.И. Засулич в покушении на убийство петербургского градоначальника генерал-адъютанта Ф.Ф. Трепова. Лев Толстой активно интересовался этим процессом, срочные новости о котором ему сообщал Н.Н. Страхов, работавший в качестве специального корреспондента журналов «Заря» и «Время» непосредственно в зале суда.

Дочь отставного капитана из обедневшего шляхетского рода Вера Ивановна Засулич считала себя профессиональной революционеркой. Несмотря на молодость, в её боевой биографии уже были неоднократные полицейские аресты как за участие в антиправительственных акциях, так и за активную деятельность в нелегальном кружке «Южные бунтари» в Киеве. Однажды вместе с сообщниками она даже попыталась поднять народное восстание, используя для организации крестьянских волнений подложные Высочайшие манифесты[65].

В этом случае действия зачинщиков беспорядков вполне могли были быть квалифицированы как относящиеся к главе III Уложения «О самовольном присвоении власти и составлении подложных указов или предписаний и других исходящих от правительства бумаг», а также к разделу IV Уложения о наказаниях «О преступлениях и поступках против порядка управления», который открывался главой «О сопротивлении распоряжениям правительства и неповиновении установленным от него властям» (ст. ст. 294–295, 298–299 – неисполнение предписаний власти и ст. ст. 296–297 – подстрекательство к противодействию или сопротивлению власти). Кстати, говоря о восстании против власти, следовало иметь в виду, что под действие ст. ст. 284–290 Уложения «восстания против верховной императорской власти» не попадали. Законом из этого понятия исключалась активность, направленная на свержение правительства, смену существующей формы правления, призывы к изменению порядка престолонаследия и т. д. Все эти уголовные преступления квалифицировались по другой статье – 271-й – и относились к понятию «бунт». Поэтому речь здесь должна была идти скорее о противодействии чиновникам, исполняющим свои должностные полномочия или распоряжения верховной власти. Впрочем, Уложение относило к восстанию против власти и «возмущение крестьян» (ст. 288).

Вера Ивановна Засулич

Уже находясь на нелегальном положении, Засулич примкнула к боевому крылу подпольной организации «Земля и воля», за что была вновь арестована и около двух лет без суда содержалась в одиночных камерах Литовского замка и в Петропавловской крепости, после чего была сослана в Новгородскую губернию.

С апреля 1873 года в должности градоначальника Санкт-Петербурга Высочайшим распоряжением был утверждён генерал-адъютант свиты Ф.Ф. Трепов – один из достаточно близких к императору Николаю II сановников, имевший значительное влияние при дворе. Такая роль Фёдора Фёдоровича во многом объяснялась его юношеской дружбой с императором Александром II, а также слухами о том, что якобы он был внебрачным сыном Николая I. Тем не менее государь посчитал, что в такое смутное время опыт генерала, приобретённый им при подавлении Польских восстаний 1830–1831 и 1863–1864 годов, а также ранее во главе петербургской полиции, может быть востребован в столице в его новом качестве.

Летом 1877 года градоначальник, на самом деле очень мало походивший на тирана и «кровавого» опричника, получив доклад о том, что часть арестантов, осуждённых по делу, известному как «Хождение в народ» или «Процесс 193-х», отказываются соблюдать тюремный распорядок, решил лично проверить состояние дел в петербургском доме предварительного заключения. 13 июля Ф.Ф. Трепов во время инспекции «предвариловки» дважды встретился в его внутреннем дворе с ожидавшим этапа на Карийскую каторгу «народником» А.С. Боголюбовым (он же Архип Емельянов, осуждённый к 15 годам каторжных работ как один из организаторов молодёжной демонстрации 6 декабря 1876 года на площади у Казанского собора). Каторжанин во второй раз решил не снимать перед высокопоставленным чиновником шапку, хотя это было предписано тюремным уставом. Разгневанный Трепов крикнул ему: «Шапку долой!» и протянул руку, собираясь сбить её с головы арестанта. Наблюдавшие из зарешечённых окон за генералом сидельцы решили, что он ударил их товарища. С этого момента и начались беспорядки. Под возмущённые крики заключённых генерал был вынужден спешно ретироваться из СИЗО, но напоследок приказал высечь розгами (25 ударов) «политического» за нарушение им тюремного устава. Наказание осуждённого было осуществлено под непосредственным руководством полицмейстера Петербурга А.И. Дворжицкого, который таким образом решил проявить собственное служебное рвение, и вызвало справедливое возмущение всех без исключения заключенных, о чём не замедлила сообщить своим читателям популярная петербургская газета «Голос». На самом деле, понимая, что скандал с Богомоловым, вызвавший волну «народного гнева», просто так не прекратится, генерал-адъютант Трепов всячески оттягивал день экзекуции и искал способ, как ему самому отменить собственное распоряжение, чтобы хоть как-то выйти из тупиковой ситуации и при этом «сохранить лицо». Чиновник, абсолютно убеждённый в своей правоте, на всякий случай решил проконсультироваться в министерстве юстиции у вице-директора департамента А.Ф. Кони – ведущего специалиста в области уголовного права, – которого не застал на месте, затем проинформировал о происшествии министра юстиции графа Палена; тот одобрил твёрдость градоначальника. Фёдор Фёдорович всё-таки обращается к А.Ф. Кони с официальным письмом – тот, отвечая на него, вместо ожидаемых генералом товарищеских советов откровенно высказывает ему своё возмущение безобразным поступком. На своё довольно нелепое оправдание: «Боголюбов здоров и спокоен. Я ему послал чаю и сахару» Ф.Ф. Трепов получает от А.Ф. Кони в ответ: «Я не знаю, пил ли Боголюбов треповский чай и действительно ли он – студент университета – чувствовал себя хорошо после треповских розг, но достоверно то, что он через два года умер в госпитале центральной тюрьмы в Ново-Белгороде в состоянии мрачного помешательства». Как связаны два эти события, сказать трудно, но точно известно, что революционера вместо положенных 25 ударов розгами избили до полусмерти.

Буквально через несколько дней, 5 февраля 1878 года, Вера Засулич, вооружившись достаточно мощным и компактным шестизарядным револьвером типа «Бульдог», пришла на приём к петербургскому градоначальнику в здание Управления петербургского градоначальства на улице Гороховой 2/6, представившись в присутствии как Елизавета Козлова. Молодая женщина, одетая по одним показаниям – в чёрную накидку без рукавов (тальму), по другим – в серую шаль, накинутую поверх серого же пальто, ничем не привлекла внимания майора Курнеева, находившегося в приёмной губернатора вместе с другими посетителями. Во время обхода просителей Ф.Ф. Треповым Вера Ивановна, стоявшая к нему первой, обратилась с ходатайством о выдаче ей удостоверения о благовидном поведении, так как она ищет место гувернантки. Вручив прошение, революционерка выхватила револьвер и выстрелила в генерала практически в упор, после чего, отбросив оружие в сторону, осталась на месте, даже не пытаясь скрыться с места преступления.

Следствием по уголовному делу о покушении на высокопоставленного чиновника было установлено, что решение об убийстве петербургского градоначальника обвиняемая приняла самостоятельно после того, как её товарищи-боевики приговорили генерала к смерти за нарушение им Высочайшего указа от 17 апреля 1863 года о запрете телесных наказаний (как известно, они ещё оставались как мера наказания, но только для рецидивистов-каторжников). Звучит странно: революционеры приговаривают царского губернатора к смерти за невыполнение им царского указа?!

В день неудачного покушения тяжело раненного генерала посещает император Александр II, и тут Фёдор Фёдорович совершает непростительную для чиновника такого ранга ошибку: в ответ на сочувствие государя губернатор говорит ему: «Эта пуля, быть может, предназначалась вам, Ваше Величество, и я счастлив, что принял её за вас». Вторая часть фразы прозвучала очень хорошо, первая, как говорили в таких случаях на императорском флоте, – гаф! Тут ещё и коллеги подсуетились… Император через одного из своих адъютантов попросил передать тяжелораненому, что лично позаботится о его семье, на что дежурный генерал заметил, что градоначальник так богат, что может позаботиться о своих близких сам. Что тут говорить – эффектно «слили» губернатора! Дальше дело подхватили революционеры, распространяя по столице комментарии типа «Так и надо старому вору!». Столичные полицейские теперь не называли своего начальника иначе, как «Федька». Ситуация выглядит вполне современно – так, как будто какой-нибудь мерзавец во время пандемии выложил фото губернаторской дочери на Мальдивах с папой на заднем плане в Telegram. Да и реакция на предстоящий суд тоже была соответствующая – Трепов ездил по городу и рассказывал в различных кабинетах, что высек Боголюбова по приказу министра юстиции Палена и что будет очень рад, если Веру Ивановну оправдают.

Судебное разбирательство, которое планировалось как расследование дела политического, неожиданно переводится исключительно в уголовную плоскость. Для этого курировавшие процесс министерские чиновники настоятельно рекомендуют судебной коллегии и государственным обвинителям не акцентировать внимание исключительно на оценке поступка генерала. Сам А.Ф. Кони писал: «Всякий намёк на политический характер из дела устранялся с настойчивостью, просто странной со стороны министерства, которое ещё недавно раздувало политические дела по ничтожнейшим поводам».

Совет присяжных поверенных Санкт-Петербургского судебного округа. Председатель Совета – К.К. Арсеньев

Прокурор Санкт-Петербургской судебной палаты А.А. Лопухин утверждал, что министр юстиции граф

К.И. Пален был абсолютно уверен в суде присяжных[66], и смело передал ему это дело, хотя имел возможность изъять материалы из общего порядка уголовного судопроизводства путём особого Высочайшего повеления.

Здесь очевидно, что развитие, да и само наличие суда присяжных было реальным показателем демократизации и «очеловечивания» судебной системы. Тем более, что одной из задач судебной реформы, помимо введения этого современного института судопроизводства, виделось распределение судебных функций между собственно судьями и присяжными. То есть рассмотрение фактической стороны дела принадлежало первым, юридической – вторым.

Присяжные заседатели и тогда, и сейчас определяли только виновность или невиновность подсудимых, мера наказания устанавливалась судом.

Тем не менее Н.А. Буцковский[67] посчитал такое разделение достаточно условным: «Не подлежит сомнению, что установление фактов по доказательствам их достоверности и раскрытие внутреннего содержания этих фактов как признаков настроения воли подсудимого составляют прямую и исключительную обязанность присяжных. Но нельзя сказать, чтобы определение по закону уголовной ответственности подсудимого подлежало исключительно судьям».

Сенатор исходил из того, что признание присяжными подсудимого виновным или невиновным требует не только принятия и непринятия достоверности фактов из обвинительного акта, но и «подведения их под законные признаки этого преступления», то есть, по мнению известного учёного, принципиально важным для постановки справедливого приговора было наличие у присяжных заседателей способности к толкованию законов и возможности делать правильное заключение из сопоставления всех фактов, представленных в процессе участвующими сторонами. Такая идеальная картина суда, которая, естественно, была далека от реальности и существовала только в научных трудах, особенно в нашей стране, где большинство населения, исполняющего обязанности присяжных, не имело (и за редким исключением не имеет) ни малейшего представления о праве и законах.

Министра юстиции К.И. Палена почему-то вообще не волновала официальная статистика, которая как раз убедительно свидетельствовала о том, что репрессивность суда присяжных была в среднем на 12 % ниже репрессивности коронного суда. Такое, с позволения сказать, «девиантное» поведение присяжных заседателей было сигналом к тому, что государственное обвинение в таких судах не всегда было достаточно убедительным, законным и соответствовало уровню народного правосознания. По целому ряду составов, особенно связанных с нарушениями правил паспортной системы, даже в случае признания вины обвиняемыми присяжные выносили им оправдательные вердикты.

Процедура возможности изъятия уголовного дела была предусмотрена ст. 1000 Уложения о наказаниях, тем более что по поводу преступления Засулич уже было известно Высочайшее мнение Александра II: «Судить как воровку с Апраксина рынка». Поэтому, учитывая должность потерпевшего, так и надо было сделать. Увы, но уверенность чиновников министерства юстиции, основанная на собственном признании преступницы в совершении ею покушения на убийство должностного лица и абсолютной доказанности обстоятельств преступления, была опасной иллюзией. Более того, крупнейший российский теоретик права и член Государственного Совета Константин Петрович Победоносцев ещё до начала процесса предупреждал: «Идти на суд присяжных с таким делом, в такую минуту, посреди такого общества, как петербургское, – это не шуточное дело».

Второй ошибкой официальных властей была, конечно, квалификация самого преступления. При некотором старании действия революционерки вполне можно было расследовать как государственное преступление террористической направленности, ответственность за которое была предусмотрена целым рядом статей Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, а здесь и до эшафота было недалеко. Как минимум в этом случае можно было бы избежать суда с присяжными.

Предусматривая смертную казнь за государственные преступления, специальный закон от 1845 года придаёт этой мере уголовного наказания обычный характер; более того, в этот исторический период вообще происходит «упрочение смертной казни в общей карательной системе» империи, а новая редакция Уложения о наказаниях 1885 года практически полностью продублировала аналогичные положения предыдущего документа. Несмотря на то что закон предусматривал сокращение уголовных статей об ответственности за преступления, по которым предусматривалось наказание в виде смертной казни, она по-прежнему применялась достаточно часто, особенно в период крестьянских волнений, усиления террористической направленности революционной деятельности, развития националистических движений на окраинах империи и т. д.

Совсем скоро, когда счёт жертв террористических атак на высших чиновников пойдёт на сотни, Ф.М. Достоевский в своём пророческом романе «Бесы» напишет: «На вопрос, для чего сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? – он со всей торопливостью отвечал, что „для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и из всего сделать кашу, и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циничное и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения, – вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятёрок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивающих практически все приёмы и все слабые места, за которые можно ухватиться“». Этот новый герой – «убийца-теоретик (…), мечтающий убийством осчастливить человечество, спасти обездоленных» – становится иконой для тысяч молодых людей на десятилетия вперёд.

Такая общественная позиция неизбежно приводит к изменению уголовного законодательства и не в сторону его либерализации, как вы понимаете[68].

Вера Засулич по выбранному жребию просто обязана была пополнить священный некрополь героически погибших в борьбе с самодержавием. Вполне возможно, что она и сама мечтала о такой публичной, желательно мучительной казни по примеру Софьи Перовской, Геси Гельфман, которая получит отсрочку исполнения смертной казни из-за беременности (по закону беременных казнить нельзя – ещё не рождённый ребёнок ни в чём не виноват) и умрёт в крепости от гнойного заражения брюшной полости, или Зинаиды Коноплянниковой. Зинаида перед казнью будет декламировать с эшафота стихи А.С. Пушкина:

Товарищ, верь: взойдёт она,

Звезда пленительного счастья…

Как легенду рассказывают о том, что во время посещения женской тюрьмы приамурским генерал-губернатором А.Н. Корфом одна из каторжанок – Елизавета Ковальская, осуждённая за принадлежность к запрещённой организации «Чёрный передел», – отказалась встать перед ним, как этого требовали тюремные правила. В наказание барон приказал перевести заключённую в общеуголовную тюрьму в Чите, где её поместили в секретную камеру. Ковальской запрещалось любое общение, в том числе с надзирателями; соседние камеры оставили пустыми, чтобы избежать перестукивания. Из книг было разрешено только священное Евангелие. Соратницы революционерки М. Ковалевская, М. Калюжная и Н. Смирницкая, узнав об этом, потребовали увольнения коменданта тюрьмы Масюкова и объявили в знак протеста голодовку. Летом 1889 года к ним присоединились другие политические каторжане. Несмотря на доклады тюремных врачей о критическом положении со здоровьем протестующих, местное начальство заявило о том, что «администрации безразлично, будут они есть или не будут. Продолжайте поступать, как приказано». Волнения были продолжены. За попытку ударить коменданта по лицу заключённая Н.К. Смилга была высечена розгами, получила 100 ударов. Это был первый случай применения такого рода наказания к женщине, осуждённой по политической статье. В знак протеста Надежда Сигида (Малаксиано), Мария Калюжная, Мария Ковалевская и Надежда Смирницкая приняли яд. Эти резонансные события вошли в историю как «Карийская трагедия».

Так что и в случае Веры Засулич для постановки смертного приговора можно было найти достаточные основания.

В первой редакции 1845 года Уложения о наказаниях уголовных и исправительных к преступлениям террористической направленности были отнесены прежде всего «преступные деяния, направленные против жизни, здравия, свободы и чести монарха, его супруги, наследника престола, членов императорской фамилии, а также на лишение или ограничение верховной власти императора или высочайших прав наследника престола», что было предусмотрено ст. ст. 263, 266 уголовного закона. Преступление считалось законченным не только когда были установлены участники заговора или организаторы преступного сообщества, но уже при наличии самого факта установления умысла «чрез словесное или письменное изъявление своих о том мыслей или предположений». Закон требовал установить не только участников, но и зачинщиков преступления, а также подстрекателей к нему, сообщников, пособников, попустителей и укрывателей преступников. Таким образом, уголовный закон требовал одинакового наказания и для тех, кто действительно готовил покушение, и для тех, кто только высказывал «голую решимость» к его совершению. Одновременно с исполнителями и организаторами к той же мере уголовной ответственности привлекаются соучастники и укрыватели, то есть лица, которые, «знав и имея возможности донести о злоумышленниках, не исполнили сей обязанности» (ст. 264–266). К лишению всех прав состояния и срочной каторге приговаривались агитаторы и подстрекатели, виновные в распространении письменных и печатных объявлений и воззваний либо произносящие публичные речи с призывами к бунту или явному неповиновению верховной власти (ст. 273). Как мы видим, жестокость наказания по таким статьям Уложения, как 263, 266, 271, 272, 273 (а по ним была предусмотрена дополнительная мера в виде конфискации всего родового и благоприобретённого виновным имущества (ст. 277)), не особо пугала народовольцев. Более того, каждый новый террористический акт, как и новый суд над его исполнителями и организаторами, использовался революционерами для массового привлечения новых адептов в боевые ячейки. Например, после казни бывшего подпоручика Дубовского в организацию «Народ и воля» вступили более 400 офицеров императорской армии, а в программной брошюре «Подготовительная работа партии», распространяемой центральным кружком организации, появился специальный раздел – «Войско».

Вполне объяснимо, что начиная примерно с конца XIX века практически все судебные процессы по политическим делам находились в центре постоянного внимания газет, сопровождались массовыми манифестациями.

Жандармские и полицейские чины предпринимали усилия для того, чтобы хоть как-то ограничить в них участие и прессы, и публики. Так, например, процесс ишутинцев в 1866 году проходит в Петропавловской крепости не только при закрытых дверях, но и с грубыми нарушениями процессуальных прав подсудимых. Судебные заседания по уголовному делу «Второго “Первого марта”» также проводятся негласно, вместо обычной публики в зале сидят высокопоставленные чиновники, в том числе некоторые члены Государственного совета. Здесь же присутствует выдающийся юрист, криминолог и убеждённый противник смертной казни профессор Н.С. Таганцев, состоявший членом специальной консультации при министерстве юстиции[69]. В связи с тем, что император неоднократно высказывался о том, что сообщение в газетах о политических процессах должно быть как можно лаконичнее, а 18 января 1879 года последовало Высочайшее распоряжение впредь все отчёты о политических делах печатать сокращённо, с «устранением всяких неуместных подробностей, а тем более каких-либо тенденциозных выходок со стороны обвиняемого или его защиты», официальная правительственная информация появится в СМИ только через несколько недель – 9 мая (К истории ограничения гласности судопроизводства. Былое. № 4. 1907. С. 230).

На заседании военного суда под председательством генерал-лейтенанта Де Боа по делу бывшего подпоручика Владимира Дубровина, состоявшемся 13 апреля 1879 года, вообще присутствуют только чиновники, допускавшиеся в зал судебных заседаний по именным билетам. Защитником вместо избранного подсудимым присяжного поверенного Г.В. Бардовского судом назначен губернский секретарь, состоявший при том же суде и непосредственно подчинённый прокурору.

Перед началом процесса по делу В.И. Засулич газета «Русский мир» по требованию судебной администрации публикует специальное объявление: «Число публики, желающей присутствовать на предстоящем процессе о покушении на жизнь градоначальника, уже в настоящее время настолько значительно, что оказывается возможным удовлетворить не более одной четверти обращающихся с просьбами о допущении в заседание суда по этому делу». Допуск публики осуществляется строго по билетам, в зале много генералов, шикарных дам, чинов юстиции[70].

Пожалуй, единственное исключение из ставшего общим правила было сделано на всё том же «процессе нечаевцев», где в первый и последний раз в российской судебной практике публика на заседания допускалась без ограничений, и то благодаря докладу на Высочайшее имя товарища министра юстиции О.В. Эссена от 3 июля 1871 года о том, что «допущенная по сему делу полная гласность (…) будет иметь, по моему глубокому убеждению, самое благодетельное влияние на присутствующую публику» (цит. по Троицкий Н.А. Политические процессы в России 1871–1887 гг.).

От отчаянных революционеров не отстают и не менее отчаянные женщины, которых в России до «процесса Нечаева» практически не привлекали к уголовной ответственности по политическим статьям. Как писали об этом явлении современники, любая из них готова была повторить судьбу легендарной С. Перовской и вслед за ней взойти на эшафот. В 1866 году на одном из первых судебных заседаний двадцатилетняя Александра Дементьева – соратница и будущая жена народника Н.П. Ткачёва – выступает с программным феминистским воззванием, которое газета «Общее дело» называет «первым свободным и мужественным словом, публично обращённым русской женщиной к её политическим судьям».

Во время слушаний в Особом присутствии Правительствующего Сената по делу «50-ти», где в числе подсудимых были уже 16 молодых девушек, настоящей звездой процесса стала активистка «Всероссийской социально-революционной организации народников» (москвичей) Софья Бардина. В своей речи, обращённой к судьям, она говорила: «Мы стремимся ко всеобщему счастью и равенству. Это может показаться утопичным, но во всяком случае, уж кровожадного-то и безнравственного здесь точно ничего нет (…) Преследуйте нас! – за вами пока материальная сила, господа. Но за нами сила нравственная, сила исторического прогресса, сила идеи, а идеи – увы! – на штыки не улавливаются!» (Революционное народничество 70-х годов XIX века: сб. документов и материалов в 2 т. М., 1965)

На суде по делу «киевских бунтарей» Мария Ковалевская заявляет от имени всех подсудимых: «Мы считаем ниже своего достоинства говорить что-либо в свою защиту». Легендарная одесситка 14-летняя Виктория Гуковская, арестованная по делу «28-ми» вместе с опытными подпольщиками Д.А. Лизогубом, С.Я. Виттенбергом, С.Ф. Чубаровым, И.И. Логовенко, И.Я. Давиденко, демонстрирует удивительную стойкость и достоинство. В отличие от своих казнённых товарищей, девушка-подросток по приговору Одесского военно-окружного суда будет сослана бессрочно в Восточную Сибирь, где дважды переболеет тифом и в итоге покончит с собой на поселении в Красноярске.

Декабрьский выпуск за 1880 год нелегального, оттого и, по всей видимости, невероятно популярного «Листка народной воли» выходит с неподписанным стихотворением «После казни 4 ноября»:

И опять палачи!.. Сердца крик, замолчи!..

Снова в петле качаются трупы.

На мученье борцов, наших лучших сынов,

Смотрят массы, безжизненно тупы.

Нет! Покончить пора, ведь не ждать нам добра

От царя с его сворой до века.

И приходится вновь биться с шайкой врагов

За свободу, права человека…

Я топор наточу, я себя приучу

Управляться с тяжёлым оружьем,

В сердце жалость убью, чтобы руку свою

Сделать страшной бесчувственным судьям.

Не прощать никого, не щадить ничего!

Смерть за смерть! Кровь за кровь! Месть за казни!

И чего ж ждать теперь? Если царь – дикий зверь,

Затравим мы его без боязни! (…)

цит. по Шерих Д. Город у эшафота.

За что и как казнили в Петербурге. ЛитРес

Помимо стихов и информационных сообщений, в каждом номере «Листка» публиковался отчет о суммах, «поступивших на борьбу за народное освобождение» с указанием имён жертвователей, как реальных, так и вымышленных. Поэтому не удивительно, что в дни крупных уголовных процессов города, где они проводились, переводились местными администрациями на осадное положение. В Киеве во время процесса над радикальными «Южными бунтарями» и не менее опасной группой террористов В.А. Осинского – главы Южного исполнительного комитета – улицы вокруг здания суда были перекрыты баррикадами и казачьими кордонами. В Архангельске в марте 1879 года во время судебных слушаний по делу С.Н. Бобохова суд был окружён войсковыми подразделениями и полицией (С энтузиазмом на эшафот. Дело подпоручика В.Д. Дубровина. www.sgu.ru).

Здесь удивительно другое: большинство политических обвиняемых имели защитников из числа лучших, самых известных и, соответственно, самых дорогих[71] адвокатов, «гигантов и чародеев слова» Г.В. Бардовского, Д.М. Стасова, Е.И. Кедрина (защищал С.Л. Перовскую, А.Д. Михайлова, А.В. Буцевича, Я.В. Стефановского и др.), А.Я. Пассовера (он должен был защищать Александра Ульянова, но был отстранён от процесса), А.Н. Турчанинова, К.Ф. Хартулари, А.А. Герке (защитник Г. Гельфман), Г.Г. Принтца (был защитником на процессе «Второго “Первого марта”»), председателя совета присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской судебной палаты В.Н. Герарда (он в своё время был защитником Кибальчича), А.М. Унковского (защищал Рысакова), В.Д. Спасовича, А.И. Урусова, В.И. Танеева (защитник по «нечаевскому делу»), О.О. Грузенберга (защитник по делу С-Петербургского общегородского Совета Рабочих Депутатов), Н.П. Карабчевского (защитник Е.К. Брешко-Брешковской на процессе 193-х) и др., которые были просто непревзойдёнными мастерами судебных речей, возвели этот, извините, жанр не просто в ранг ораторского искусства, а изящной словесности. Трудно не согласиться с мнением Ф.М. Достоевского (великого русского писателя только чудо спасло от виселицы), который так писал о присяжных поверенных: «какая-то юная школа изворотливости ума и засушения сердца, школа извращения всякого здорового чувства по мере надобности, школа всевозможных посягновений, бесстрашных и безнаказанных, постоянная и неустанная, по мере спроса и требования, и возведённая в какой-то принцип, а с нашей непривычки в какую-то доблесть, которой все аплодируют» (Достоевский Ф.М. Дневник писателя. 1876. Февраль. Собр. соч. в 15 т. СПб.: Наука, 1994. Т. 13).

Порой адвокаты просто удивляют общество оригинальностью своих подходов к оценке тех или иных событий. Так позиция «буревестника» русской адвокатуры Владимира Спасовича на процессе банкира С.Л. Кроненберга, прямо скажем, не отличалась человеколюбием. Так известный присяжный поверенный убеждал суд и присяжных заседателей, что использование розг в отношении семилетней девочки её отцом С.Л. Кроненбергом не являлось формой истязания ребёнка, а, принимая во внимание «натуру дитяти, темперамент отца, те цели, которые им руководили при наказании», является только «ненормальным» способом её воспитания: девочка была наказана за то, что взяла без разрешения несколько ягод чернослива. Банкиру грозила каторга, но опытный поверенный дело развалил, ведь формально закон не возбранял телесные наказания по отношению к детям, начиная с семилетнего возраста.

Потрясенный газетными комментариям по поводу такой адвокатской позиции М.Е. Салтыков (Щедрин) иронизировал: «Всего естественнее было бы обратиться к г. Спасовичу с вопросом: если вы не одобряете ни пощечин, ни розог, то зачем же ввязываться в такое дело, которое сплошь состоит из пощечин и розог?».

Современным адвокатам, за редким исключением отдельных представителей этой мужественной профессии, даже не снился тот колоссальный интерес, который проявляла публика к деятельности защитников в начале прошлого века. Русский присяжный поверенный становится своего рода официальным обличителем самодержавия. Стенографические отчёты о громких процессах публикуются на первых полосах всеми центральными газетами, речи адвокатов становятся предметом бурного обсуждения и в модных салонах, и в торговых рядах, но даже рядовые судебные заседания с участием присяжных заседателей крайне редко обходятся без публики. Выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета, молодой и очень талантливый присяжный поверенный А.Ф. Керенский, особенно после избрания его депутатом IV Государственной думы, становится известным на всю страну именно в качестве защитника на политических судебных процессах. В судебных заседаниях по делу об обвинении членов запрещённой в России РСДРП в совершении преступлений, ответственность за которые предусмотрена по ч. 1 ст. 102 Уголовного уложения 1903 года, он (ему доверена защита Евгении Бош), выступает вместе с петербургским адвокатом Н.Д. Соколовым, московским адвокатом Михеевым, екатеринбургскими адвокатами Шнейдером и Кваниным и помощниками присяжных поверенных П.И. Севруком, А.А. Куртиковым, С.М. Миткевичем, О.А. Шапиро и Б.А. Железновым. Публика встречает речи в защиту обвиняемых бурными аплодисментами (Смыкалин А.С. Адвокат А.Ф. Керенский – участник политических процессов в Екатеринбурге 100 лет назад. Электронное приложение к «Российскому юридическому журналу». www.cyberleninka.ru).

В деле студента Каракозова участвуют 11 адвокатов, на процессе по обвинению «нечаевцев» интересы подсудимых представляют 23, а по делу «193-х» привлечены уже 35 защитников.

Более того, близкий ко Льву Николаевичу присяжный поверенный Николай Муравьёв вместе с коллегами организуют первую в России группу политической защиты «Московская пятёрка», куда, помимо её организатора, входят В.А. Маклаков, Н.П. Малянтович, Н.В. Тесленко и М.Ф. Ходасевич, а затем тот же Н. Муравьёв становится лидером неформального объединения политических защитников «Молодая адвокатура», члены которого участвуют во всех (!) уголовных процессах по обвинению в государственных преступлениях. Особое внимание адвокаты обращают на нравственную сторону уголовных дел, связанных с государственными (политическими) преступлениями, объясняя их, как ни странно это звучит, высокими моральными качествами их совершивших, которые-де не позволяли им равнодушно стоять в стороне от диких порядков рабской России. В.П. Гаевский в речи в защиту известного фольклориста, этнографа и руководителя революционной группы «Ад» И.А. Худякова, обвинённого в подготовке покушения на Александра II, обращал внимание присяжных на то, что «вся деятельность Худякова проникнута такой любовью к Отечеству, такою искреннею верой в его великую будущность, что с ним положительно не уживаются недоброжелательство к народу и желание гибели его освободителя». Присяжный поверенный В.Ф. Леонтьев, представлявший интересы Веры Фигнер на процессе «14-ти» в Санкт-Петербургском военно-окружном суде, описывал свою подопечную как относящуюся к таким тонким натурам, которые «так страстно любят правду, что во имя этой любви к правде, во имя осуществления идеалов правды не могут остановиться и перед необходимостью пролития крови». Напомню, что Вера Николаевна обвинялась к подготовке двух покушений на императора: в Одессе в 1880-м и в Санкт-Петербурге в 1881 году, организации ограбления харьковского казначейства и убийстве одесского военного прокурора В.С. Стрельникова.

На «процессе нечаевцев», которых обвиняли в «заговоре с целью ниспровержения правительства во всём государстве», адвокаты выработали несколько основных линий защиты, в том числе:

– опровержение обвинительного акта и собранных по делу доказательств;

– умаление значимости революционных сил как угрозы для существующего государственного устройства и общественных настроений;

– «поэтизация» нравственного облика подсудимых.

Адвокаты Александр Иванович Урусов и Владимир Данилович Спасович – безусловные «звёзды» судебных дебатов, затмившие своих клиентов. Кстати, по требованию защиты на суде зачитываются целые параграфы запрещённого «Катехизиса революционера», что способствовало росту его невероятной популярности среди молодёжи (Шамшина А. «Назад в будущее»: об участии присяжных поверенных в политических процессах: Историческая заметка. www.zakon.ru).

Как увлекательный спектакль воспринимает петербургская публика полемику двух выдающихся ораторов в судебном процессе по делу (здесь, правда, история чисто уголовная) обвиняемой в убийстве собственного мужа крестьянки Мавры (Марфы) Волоховой: обвинителя Михаила Фёдоровича Громницкого и защитника князя Александра Ивановича Урусова. Очевидцы этого правового триумфа говорили о том, что князь вызвал «неслыханный восторг присутствующих после защитительной речи (…) сломившей силой чувства и тонкости разбора улик, тяжкое и серьезное обвинение» (Кони А.Ф. Новые мехи и новое вино. Книжки недели. № III. 1893).

Надо признать, что всем этим знаменитым и очень дорогим адвокатам своими «затейливо ловкими речами» удавалось настолько далеко уводить судебное следствие от положений действующего уголовного закона, что в итоге присяжные заседатели часто терялись и просто забывали о том, что на скамье подсудимых находятся хладнокровные убийцы, террористы, а не только борцы за светлое будущее всего человечества и случайно оступившиеся. Как писал член Петербургского окружного суда П.С. Пороховщиков, публиковавшийся под псевдонимом П. Сергеич, в своей ставшей довольно популярной книге «Искусство речи на суде»: «В нашем суде существует поговорка: истина есть результат судоговорения. Эти слова заключают в себе долю горькой правды. Судоговорение не устанавливает истину, но оно решает дело. Состязательный процесс есть только одна из несовершенных форм общественного устройства, судебные прения – один из несовершенных обрядов этого несовершенного процесса». (Сергеич П. Искусство речи на суде. М.: Юрайт, 2017).

Здесь нам необходимо ещё одно отступление.

Соотношение морали и права, не как права действия, поступка, а как совокупности законов, – неисчерпаемая тема сотен научных работ и исследований. Следуя за великим Иммануилом Кантом, который, как известно, утверждал, что единственные объекты практического разума, которые выступают в форме моральных императивов, – это объекты доброго и злого: «Доброе же или злое всегда означает отношение к воле, поскольку она определяется законом разума – делать нечто своим объектом», выдающиеся российские юристы в своих трудах и на практике – в судебных заседаниях, – по сути, начали подвергать сомнению право государства на насилие, как минимум – карать преступников, совершивших государственные преступления, без учёта их моральных обстоятельств, убеждений и нравственных позиций. Отчасти это объяснялось различными подходами к проведению законодательной и судебной реформ, в ходе которых германские, австрийские и часть французских законов просто переписывались, а после их поспешной адаптации для внутрироссийского употребления оказывалось, что отдельные положения в действующем законодательстве прямо противоречат друг другу. В одной из пояснительных записок к проекту устава уголовного судопроизводства указывалось на это: «уголовное наше судопроизводство никогда не подвергалось общему полному пересмотру и не было предметом особой систематической законодательной работы. Нынешняя книга II, т. XV Свода Законов есть не что иное, как собрание разнородных постановлений, частью оставшихся от древнего нашего законодательства, частью же изданных впоследствии, в разные времена, при общих или частных преобразованиях в судебной и административной частях, или же нередко и для разрешения каких-либо частных, или по мере отдельных вопросов. От сего происходит, что сии постановления вообще не полны, не имеют необходимой между собой связи и надлежащего единства, а иногда и противоречат одни другим» (Гессен И.В. Судебная реформа. СПб.: Книгоиздательство П.П. Гершунина, 1905).

Как и сегодня, отдельной проблемой были низовые (уездные) суды. По свидетельству статс-секретаря департамента гражданских и духовных дел Государственного совета Н.И. Стояновского, большинство судей во многих из них были неграмотны или, в лучшем случае, малограмотны. Он же утверждал, что «если бы нас в то время спросили: что же такое суд? где же он? – то мы были-бы в затруднении и не знали, что сказать. Настоящего суда не было, а была одна только всевластная всемогущая полиция». Поэтому никого не удивляют такие судебные дела, как: «о найденных в лесу костях, неизвестно кому принадлежащих, по-видимому солдатских (по причине найденной между ними солдатской пуговицы)», «о подложном присвоении крестьянскому мальчику Василию женскаго пола», «об угрозах дворянина NN учинить над собой резьбу», «об учинении мещанскому старосте кулаками буйства на лице» и т. д. (оригинальная орфография документов соблюдена).

О зависимости местных судов от губернских руководителей просто ходили легенды. Архангельский губернатор, требуя от председателя судебной палаты «принять правильное решение» по одному из дел, видя его упорство, решил подтвердить свою позицию палкой, и только чудо и природная ловкость спасли судью от физической расправы и публичного позора.

Санкт-Петербургский военный генерал-губернатор Св. князь А.А. Суворов[72], рассматривая жалобу на членов коммерческого (вторая инстанция) суда, повелел всех их арестовать. Судьи «побежали» за защитой к министру юстиции, который решение губернатора отменил. Правда, потом князь признался, что наложил резолюцию, не читая обращения.

В Курской губернии во время ревизии сенатора Дурасова было установлено, что по указанию губернатора нерассмотренные дела местного суда были просто затоплены в реке. Принципиальный ревизор, снарядив для этого целую флотилию лодок, лично возглавил вылов судебных материалов из воды.

И.В. Гессен в другой своей книге «Великие реформы 60-х гг. в их прошлом и настоящем», описывал порядки, существовавшие в российском дореформенном суде: «Докладов дела, которых требует закон, в действительности не происходило никогда, судьи подписывали решения, заготовленные канцелярией (…) пришлось видеть протокол предварительного следствия о женоубийстве, подписанный чернилами разных цветов, семью должностными лицами, составлявшими временное отделение земского суда, в том числе исправником, становым приставом, уездным стряпчим, депутатом со стороны государств. имуществ и священником, увещевавшим подсудимого. Оказалось, что протокол написан письмоводителем станового пристава и ложен от начала и до конца» (Гессен И.В. Судебная реформа).

И, конечно, в условиях нарастания политического кризиса и революционных настроений в стране никого не могла удовлетворить статистика обвинительных приговоров – таких, по данным Министерства юстиции, около 12,5 %, остальные же 87,5 % приходились на приговоры об оставлении в подозрении (Фойницкий И.Я. Курс уголовного судопроизводства. СПб.: 1899).

Судебная реформа призвана была многое изменить, но вот подвергать сомнению сентенцию «dura lex, sed lex», известную ещё со средних веков, как мы понимаем, никто задачу не ставил.

Беспрецедентное в российской юридической практике оправдание Засулич, совершившей тяжкое преступление, открыло новый этап и в русском уголовном процессе, и в российской истории: терроризм теперь есть легальная форма политической борьбы, а государство лишено своего сакрального права на насилие. Отставной подпоручик Сергей Степняк-Кравчинский[73] – результативный боевик-народоволец, приговорённый за революционную деятельность к смерти как в России, так и в Италии, признавался в том, что «событие 24 января имело огромное значение в развитии терроризма. Оно озарило его своим ореолом самопожертвования и дало ему санкцию общественного признания».

Судебный процесс теперь становится мощным средством политической пропаганды, а адвокаты выбирают своей главной мишенью для критики существующий государственный строй и безжалостный к простым людям бюрократический аппарат.

Защищая убийцу министра внутренних дел В.К. фон Плеве эсера Егора Сазонова, адвокат Н.П. Карабчевский увидел возможность для смягчения вины террориста в обвинительном акте, переключив внимание суда на преступления самой жертвы, – министр руководил подавлением крестьянских волнений в Полтавской и Харьковской губерниях, в ходе которых было разгромлено около 200 помещичьих усадьб, и суд согласился с его доводами заменив смертную казнь каторгой[74].

Заведующий секретной агентурой III Отделения Собственной Е.И.В. канцелярии К.Ф. Филиппеус докладывал шефу жандармов: «Почти все подсудимые пользуются малейшим случаем, чтобы выразить свой взгляд на существующий порядок, на его ненормальность, на необходимость иного, лучшего устройства общества», причём одни (“подобно Орлову”) “высказывают чисто социалистические и даже коммунистические воззрения, подробно развивают мысли о негодности настоящего общественного строя… выступают апостолами нового социального и политического учения, впервые заявляемого громогласно” а другие (“как Ткачёв”) “противопоставляют новое общество старому, отживающему, открыто объявляют себя нигилистами и смело поднимают знамя этого нового общества”…» (Нечаев и нечаевцы: сборник материалов. Серия 5 Политические процессы 60-80 гг. М.:,Л.: социально – экономическое издательство. 1931).

Ярославль. Рождественская улица и Духовная консистория. 1913. Открытое письмо.

На «процессе 50-ти» Пётр Алексеев – молодой рабочий фабрики шерстяных изделий Дж. Торнтона в Петербурге – выступает с яркой, обличительной речью: «Поднимется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, ограждённое солдатскими штыками, разлетится в прах!» (Думаю, что не случайно Максим Горький выберет его в качестве прототипа Павла Власова – главного героя своего романа «Мать».)

Ипполит Мышкин, осуждённый по «Большому делу» – «процессу 193-х», – обращался к многочисленной публике, до отказа заполнившей судебный зал, со словами: «Это не суд, а просто комедия или нечто худшее, более отвратительное, позорное… чем дом терпимости, из холопства, из-за чинов и крупных окладов торгуют всем, что есть наиболее дорогого для человека»[75]. Когда подпоручика Владимира Дубровина, уже упоминавшегося в тексте, после его отчаянного сопротивления при аресте, связанным вывели на улицу, он тоже обратился к толпе: «Братцы, меня арестовали за то, что я защищаю свободу… Царей да императоров, которые податями высасывают нашу кровь, следует убивать…». Об этом рапортом докладывал шефу жандармов А.Р. Дрентельну начальник Петербургского жандармского управления (ГАРФ. Ф. III. Отд. 3. Эксп. 1878. Д. 479. Л. 4,5–5 об.).

Присяжный поверенный Д.В. Стасов с судебной трибуны говорил, обращаясь к публике: «Никакие политические процессы, никакие заключения не остановят того хода мысли, который есть неотделимое достояние жизни общества в данный момент его исторического развития» (Троицкий Н.А. Адвокатура в России и политические процессы 1866–1904 гг. Тула: Автограф, 2000).

Уже в реформированных судах по целому ряду дел (а в большинстве случаев они проходили с участием присяжных заседателей) пересматривался не только основополагающий принцип всеобщего равенства перед законом, но и подвергались переоценке конкретные статьи уголовного закона, понимаемые защитниками как предусматривающие чрезмерно строгие с точки зрения полагавшегося по ним наказания, которое, например, не могло быть применено, исходя не из обстоятельств совершенного преступления, а ориентируясь исключительно на господствующее общественное мнение – «глас народа». Во многом это объяснялось самим составом присяжных коллегий. Несмотря на известные ограничения в виде имущественного или служебного ценза, установленные судебными уставами, большинство присяжных составляют крестьяне. В Сенат поступают «заявления о том, что присяжные заседатели для своего пропитания и найма помещений в уездном городе закладывают носильное платье (заявление Ставропольской земельной управы Самарской губернии) и даже просят подаяние на улицах (заявление Казанского губернского земского собрания и др.)», то есть вынуждены «прибегать для своего пропитания к средствам, не совместимым с характером и важностью их судейских обязанностей» (ЦГИА СССР. Ф. 1142. Оп. 1071884. Д. 63. Л. 37; цит. по: Немытина М.В. Пореформенный суд в России: деформация основных институтов уставов 1864 г. // Правоведение. 1991. № 2).

«Юридическая газета» по поводу одного из решений Московского мирового съезда писала: приговор это «показал, что суд у нас и после введения мировых судебных учреждений остаётся только судом по закону, но не по совести».

При всём этом у суда было право на смягчение наказания в различных вариантах: как при признании подсудимого заслуживающим снисхождения, так и без этого, как с участием присяжных заседателей, так и при их отсутствии. В комментариях Н.С. Таганцева к ст. 135 Уложения говорится, что «65. Право смягчения на одну или две степени принадлежит суду, как при решении дела с участием присяжных заседателей, так и без онаго. 66. Поэтому суд имеет право смягчать наказание на одну или две степени, хотя бы присяжные и не признали подсудимого заслуживающего снисхождения. 67. При этом основанием для смягчения, как по ст. 828 уст. уг. суд., так и по ст. 774, могут служить одни и те же обстоятельства» (Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года. Издано Н.С. Таганцевым. СПб., 1892).

Довольно успешный адвокат Алексей Михайлович Унковский, ставший широко известным после своей многолетней борьбы в качестве уездного судьи с Тверским губернатором А.П. Бакуниным, злоупотреблявшим своей властью, так писал в журнале «Современник»: «Мы стали понимать, что действительное владычество закона не есть такое благо, которое достигалось бы посредством одного провозглашения его на бумаге. Мы начинали видеть, что действительное существование этого блага зависит от множества разнородных условий, которые не могут быть созданы одним почерком пера без всяких хлопот и разъяснений…».

Организаторы динамитного взрыва под императорской столовой в Зимнем дворце, в результате которого погибли 11 нижних чинов легендарного Лейб-гвардии Финляндского полка, находившихся в карауле[76], и ранены 56 человек, состоявших на службе, – «народовольцы» Квятковский, Ширяев, Тихонов, Пресняков и Окладский – были приговорены Петербургским военно-окружным судом к смертной казни через повешение. Однако этот приговор оставлен в силе только для Квятковского и Преснякова, остальные террористы были помилованы по причине «господствующего в огромном большинстве общества благоприятного политического настроения» и отправлены на каторгу (бессрочную). Позиция же обер-прокурора Синода К.П. Победоносцева, изложенная в его письме к Александру III: «Уже распространяется между русскими людьми страх, что могут представить Вашему величеству извращённые мысли и убедить Вас в помиловании преступников…», как мы видим, является исключительной.

Ведь не зря предупреждал публицист и поэт, надворный советник И.С. Аксаков, бывший до своей отставки чиновником по особым поручениям при министре внутренних дел: «Поразительно коротка память у русского общества (…) Будьте благонадёжны; станете, как теперь, травить суд, пошатнёте его прочность, его независимость – всё вернётся: и взятки, и мошенничество, и всякое кривосудие!»

Оправдание Веры Засулич, обвиняемой в попытке умышленного убийства должностного лица, находившегося при исполнении служебных обязанностей, в сочетании с массовыми обращениями известных учёных, политиков, литераторов с требованиями (!) помиловать организаторов и исполнителей убийства Александра II – из одной области искажённого сознания больного общества.

В день окончания судебного процесса «первомартовцев» выдающийся русский историк и философ профессор В.С. Соловьёв, выступая в зале Санкт-Петербургского городского кредитного общества с лекцией «Критика современного просвещения и кризис мирового процесса», закончил свою речь очередным призывом к императору помиловать убийц. Бóльшая часть аудитории встретила его слова громовыми аплодисментами.

Лев Николаевич Толстой также обращается к Александру III с письмом, в котором просит снисхождения для цареубийц, призывая молодого царя не начинать своего царствования с дурного дела, а стараться «душить зло добром и только добром». Император повелел передать графу, что если бы покушение было совершено на него самого, то он мог бы быть милосердным, но простить убивших своего отца он не может.

После смертного приговора Ипполиту Млодецкому (тот неудачно покушался на главного начальника «Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия» – специального чрезвычайного органа, созданного после теракта в Зимнем дворце, графа М.Т. Лорис-Меликова) писатель Всеволод Гаршин направил письмо генералу со словами: «Не виселицами и не каторгами, не кинжалами, револьверами и динамитом изменяются идеи, ложные и истинные, но с примерами нравственного самоотречения. Простите человека, убивавшего Вас! Этим Вы казните, вернее скажу – положите начало казни идеи, его пославшей на смерть и убийство, этим же Вы совершенно убьёте нравственную силу людей, вложивших в его руку револьвер, направленный вчера против Вашей честной груди». Более того, писатель лично направился к графу с визитом, был принят и получил от него обещание способствовать смягчению приговора. Правда, уже было слишком поздно…

Понятно, что здесь в качестве примера приведены только некоторые приговоры, по которым смертная казнь была приведена в исполнение[77]. Сама того не подозревая, российская либеральная общественность в условиях ставшего тотальным революционного террора не только взращивала себе могильщика, но и своими не привыкшими к физическому труду руками рыла свою собственную могилу.

Таким образом, очевидно, что, несмотря на господствующее общественное мнение, за террористическую деятельность, покушения на высших должностных лиц, нападения на жандармов на улицах и надзирателей в тюрьмах, а также любые, в том числе самые безобидные проявления неуважения к власти государство в лице своих репрессивных институтов ещё пытается карать виновных. При этом оно подходит к смертной казни с какой-то странной избирательностью: в одних случаях наказывая смертью за пощёчину надзирателю, в других – вместо эшафота ссылая на каторгу за убийство сановника. Так, например, на «процессе 28-ми» в августе 1879 года убийце шефа киевских жандармов барона Гейкинга Григорию Попко (Голопупенко) объявленный смертный приговор тоже был заменён на бессрочную каторгу.

Впрочем, исходя из материалов предварительного следствия по делу Веры Засулич, смертная казнь революционерке всё-таки не грозила. Инкриминируемое ей преступление – это неудачная попытка покушения, тем более что из материалов обвинения убраны все политические мотивы, поэтому для следствия подсудимая прежде всего – уголовная преступница, преступление которой квалифицируется по ст. ст. 9 и 1454 Уложения о наказаниях, предусматривающие максимальное наказание в виде лишения всех прав состояния и ссылку на каторжные работы на срок от 15 до 20 лет.

Об этом же говорилось и в ст. 9 Отделения II «Об умысле, о приготовлении к преступлению, о покушении на оное и о совершении преступления», которая гласила: «Изъявление на словах, или письменно, или же иным каким-либо действием намерения учинить преступление почитается признаком умысла. К числу таких признаков принадлежат угрозы, похвальбы и предложения сделать какое-либо зло».

В ст. 1454 Раздела X «О преступлениях против жизни, свободы и чести частным лиц» также отмечалось, что «Виновный в убийстве с обдуманным заранее намерением или умыслом, без тех особенных увеличивающих вину его обстоятельств, которые означены в статьях 1449–1453, подвергается: лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу на время от пятнадцати до двадцати лет. Если однакож убийство, хотя и без тех увеличивающих вину обстоятельств, на которые указывается в статьях 1449–1453, учинено не одним лицом, а несколькими, по предварительному между ними на сие соглашению, то зачинщикам, по усмотрению суда, определённое в сей статье наказание может быть возвышено одной степенью».

Здесь надо уточнить, что сама структура наказаний по Уложению 1845 года была достаточно сложной. В основу карательной системы была положена так называемая «лестница наказаний» (ст. ст. 18–61), при которой все роды наказаний, поделённые на виды и степени, располагаются в последовательном порядке, отношения между двумя рядом стоящими степенями признаются всегда одинаковыми, при этом всё равно, принадлежат они к одному виду и роду или нет. В таком виде существовавшая система, представляя правовые преимущества для определённых сословий, являлась довольно типичной для общества феодального, но никак не для нового капиталистического. Уголовным законом предусматривалось 12 родов наказаний, разделённых на 38 степеней, которые образовывали собой убывающую прогрессию: смертная казнь, ссылка на каторжные работы, ссылка на поселение в Сибирь, ссылка на поселение в Закавказье и др. Последнее наказание было исключительным, стоящим вне лестницы и назначавшимся лишь в особых случаях.

Профессор Н.С. Таганцев писал по этому поводу: «Ожидания составителей Уложения не оправдались. Лестница, созданная ими, оказалась тяжела и непригодна. Жизнь почти вслед за введением Уложения так расшатала её, выстроила из неё много ступеней, что в её позднейшей обрисовке (…) она сохранила мало сходства с первоначальной» (Таганцев Н.С. Лекции по уголовному праву. Часть общая. Вып. 1. СПб., 1887).

По своей сути, эта правовая конструкция, стройная в документе её утверждавшем, оказалась практически непригодной для целей её реализации.

А когда в столичном обществе стал распространяться слух о том, что Засулич является невестой Боголюбова и поэтому основным мотивом покушения на генерала Трепова были не политические мотивы, а её желание отомстить за публичное оскорбление возлюбленного[78], ситуация с государственным обвинением вообще становится хуже некуда.

Перед началом процесса министр юстиции граф К. Плевен, понимая, что его согласие на рассмотрение этого дела с участием присяжных ещё ему аукнется, в разговоре с председателем суда А.Ф. Кони пытается продавить свою версию случившегося. Речь, по его мнению, идёт именно о преступлении, совершённом по мотивам личной мести, и он добавляет с надеждой на понимание со стороны председателя: «Теперь всё зависит от вас, от вашего умения и красноречия…». Анатолий Фёдорович говорит в ответ о том, что «умение председателя состоит в беспристрастном соблюдении закона, а красноречивым он быть не должен, ибо существенные признаки резюме – беспристрастие и спокойствие. Мои обязанности так ясно определены в уставах, что теперь можно сказать, что я буду делать в заседании. Нет, граф! Я вас прошу не ждать от меня ничего, кроме точного исполнения моих обязанностей!» Нехорошо получилось, конечно…

Однако, несмотря на очевидность совершённого «народницей» при многочисленных свидетелях покушения, его установленные политические мотивы и связь преступницы с антиправительственной террористической организацией, присяжные заседатели во главе со своим старшиной надворным советником А.И. Лоховым выносят Засулич оправдательный приговор[79].

Всё происходит в полном соответствии с модной в европейской юридической науке того времени «абсолютной» теорией наказаний, прежде всего требовавшей от него исправительного воздействия, то есть привязки степени такого воздействия с учением об общем и специальном предупреждений преступлений.

Во многом это далеко не однозначное решение было связано с позицией защиты подсудимой и, конечно, судейской коллегии в составе председателя А.Ф. Кони при участии судей В.А. Сербиновича и О.Г. Дена.

Первоначально Засулич планировала защищать себя сама – было такое модное поветрие у революционеров, – но, ознакомившись с обвинительным актом (обвинение было предъявлено по ст. ст. 9 и 1454 Уложения о наказаниях, предусматривавших ссылку в каторжные работы на срок от 15 до 20 лет), благоразумно решила не рисковать и согласиться на кандидатуру П.А. Александрова – сына священника из Орловской губернии, бывшего товарища прокурора судебной палаты Санкт-Петербурга, ставшего крупным адвокатом. Тот буквально в день назначения сделал громкое заявление для прессы: «Передайте мне защиту Веры Засулич – я сделаю всё возможное и невозможное для её оправдания, я почти уверен» (www.pravo.ru).

По свидетельству современников, не обладавший блестящими ораторскими способностями и артистизмом, болезненно худой и желчный присяжный поверенный Пётр Акимович Александров, имевший в добавок ко всему высокий, визгливый голос, тем не менее был мастером выстраивания логичной и последовательной позиции в судебном заседании (тогда это качество ещё имело значение в состязательном судебном процессе).

Для начала он воспользовался своим правом отвода присяжных заседателей, тщательно изучил представленные кандидатуры и отвёл 11 человек, причём по закону он мог не объяснять причин своего решения, оставив 18 заседателей (из 29 предложенных кандидатур присяжный поверенный и обвинитель могли отвести шестерых). Закон в этом случае гласил, что если одна из сторон не отводит присяжных заседателей целиком или частично, то это право предоставляется другой стороне. Обвинитель К.И. Кессель этим своим законным правом не воспользовался.

К.П. Победоносцев так оценил безынициативность государственного обвинителя: «Прокурор мог бы отвести всех тех чиновников, которых оставил защитник, и мог бы оставить всех тех купцов, которых защитник отвёл». Таким образом, коллегия присяжных была полностью сформирована стороной защиты В. Засулич.

Выстраивая правовую позицию, адвокат сделал упор на нравственной стороне дела, представив подсудимую как женщину, совершившую преступление не из личного интереса, а во имя справедливости в её собственном понимании. Защитник установил наличие причинно-следственной связи между наказанием Боголюбова 13 июля и покушением на генерала Трепова 24 января и всячески подчёркивал это в своих выступлениях. П. Александров был убеждён, что покушение явилось следствием жестокого избиения арестанта: «С чувством глубокого оскорбления за нравственное достоинство человека отнеслась Засулич к известию о позорном наказании Боголюбова. Она не знала и никогда не видела этого человека. Для неё он был политический арестант, и в этом слове было для неё всё. Политический арестант был для Засулич – она сама, её горькое прошлое, её собственная история – это её собственные страдания». Речь адвоката периодически прерывается возгласами из публики: «Браво!» Подсудимая за деревянной решёткой и многие дамы высшего света, присутствующие в зале по пригласительным, рыдают.

Рисуя образ «ангела мести» – хрупкого, много страдавшего создания, – защитник осознанно опускает некоторые моменты из её биографии, в частности близкое общение Засулич с легендарным террористом Сергеем Геннадьевичем Нечаевым – лидером революционного «Общества народной расправы»[80] и автором настольной книги каждого террориста – «Катехизиса революционера»[81], сам факт наличия её установочных данных в полицейской картотеке и длительное нахождение подзащитной под постоянным негласным надзором, как раз из-за её участия в «Нечаевском деле».

Судя по всему, по предложению адвоката, Вера Ивановна меняет свои показания и станет утверждать, что она и не мыслила убийство генерала Ф.Ф. Трепова, – в её планах было только его публичное наказание в назидание другим царским сатрапам. Существенную роль на процессе сыграло и то, что градоначальник после тяжёлого ранения, к счастью, остался жив. Следствие особо отметило, что, имея техническую возможность добить раненого из шестизарядного револьвера, Засулич не сделала этого и осталась на месте преступления. Позиция с точки зрения сегодняшнего дня шаткая, но вполне сработала…

Государственный обвинитель Константин Иванович Кессель[82], который всячески подчёркивал политический характер преступления, совершённого Засулич, и как мог пытался выгораживать Ф.Ф. Трепова, тем самым сильно проигрывал стороне защиты в глазах присяжных и собравшейся публики. Сам градоначальник генерал-адъютант Ф.Ф. Трепов в судебных заседаниях не участвует. Суду было представлено медицинское свидетельство, подписанное консилиумом во главе с профессором Н.В. Склифосовским, подтверждавшее его болезненное состояние после ранения, не позволяющее ему принимать участие в судебных слушаниях[83]. Были также оглашены мнения экспертов-медиков: выстрел произведён в упор, рана относится к числу тяжких. Судебное следствие ничего нового к расследованию преступления не добавляет.

Перед вынесением вердикта присяжными защитник П.А. Александров обратился к ним с речью, которая впоследствии была опубликована во всех российских центральных газетах и за рубежом: «В первый раз является здесь женщина, для которой в преступлении не было личных интересов, личной мести, – женщина, которая со своим преступлением связала борьбу за идею во имя того, кто был ей только собратом по несчастью всей её жизни. Если этот мотив проступка окажется менее тяжёлым на весах божественной правды, если для блага общего, для торжества закона, для общественной безопасности нужно признать кару законною, тогда свершится ваше карающее правосудие! Не задумывайтесь! Немного страданий может прибавить ваш приговор для этой надломленной, разбитой жизни (…) Да, она может выйти отсюда осуждённой, но она не выйдет опозоренною, и остаётся пожелать, чтобы не повторились подобные преступления».

В соответствии с судебным Уставом постановление приговоров с участием присяжных заседателей регламентировалось положениями ст. 801 Раздела III:

«В делах, рассматриваемых с участием присяжных заседателей, председатель суда, вручая их старшине вопросный лист, объясняет им:

1) Существенные обстоятельства дела и законы, относящиеся к определению свойства рассматриваемого преступления или проступка, и

2) Общие юридические основания к суждению о силе доказательств, приведённых в пользу и против подсудимого».

В своём напутственном слове присяжным заседателям председатель суда скажет: «Если вы признаете подсудимую виновною по первому или по всем трём вопросам, то вы можете признать её заслуживающею снисхождения по обстоятельствам дела. Эти обстоятельства вы можете понимать в широком смысле. К ним относится всё то, что обрисовывает перед вами личность виновного. Обсуждая основания для снисхождения, вы припомните раскрытую перед вами жизнь Засулич. Быть может, её скорбная, скитальческая молодость объяснит вам ту накопившуюся в ней горечь, которая сделала её менее спокойною, более впечатлительною и более болезненною по отношению к окружающей жизни, и вы найдёте основания для снисхождения».

А.Ф. Кони формально опирается на положения ст. ст. 802, 803, 804 Раздела III Устава, в которых специально указывалось:

«802. Председатель суда, в случае надобности возстановить обстоятельства, неправильно изложенные сторонами, или истинный разум закона, не точно ими истолкованного, не должен в объяснениях своих ни обнаруживать собственного своего мнения о вине или невиновности подсудимого, ни приводить обстоятельств, не бывших предметом судебного состязания».

«803. Общие основания к суждению о силе доказательств объясняются председателем суда не в виде непреложных положений, но лишь в смысле предостережения от всякого увлечения к обвинению или оправданию подсудимого».

«804. Председатель суда заключает своё объяснение напоминанием присяжным заседателям, что они должны определить вину или невиновность подсудимаго по внутреннему своему убеждению, основанному на обсуждении в совокупности всех обстоятельств дела, и что, в случае осуждения подсудимого, они могут, если найдут достаточныя к тому основания, признать его заслуживающим снисхождения».

Эти положения уголовного закона показывают, что объяснения председателя суда должны относиться:

– во-первых, к существенным обстоятельствам дела и законам, определяющим свойства рассматриваемого преступления;

– во-вторых, к общим юридическим основаниям для суждения о силе приведённых по делу доказательств;

– в-третьих, к заключительному правилу о том, что должно служить для присяжных критерием справедливости и как «она осуществляется в их решении, когда подсудимый заслуживает снисхождения».

При этом председатель состава А.Ф. Кони, который, по его же воспоминаниям, сам ждал обвинительного решения, недвусмысленно подсказывает присяжным оправдательный вердикт, а как ещё позволите понимать его слова: «Указания, которые я вам делал теперь, есть не что иное, как советы, могущие облегчить вам разбор дела. Они для вас нисколько не обязательны. Вы можете их забыть, вы можете их принять во внимание. Вы произнесёте решительное и окончательное слово по этому делу. Вы произнесёте это слово по убеждению вашему, основанному на всём, что вы видели и слышали, и ничем не стесняемому, кроме голоса вашей совести. Если вы признаете подсудимую виновной по первому или по всем трём вопросам, то вы можете признать её заслуживающей снисхождения по обстоятельствам дела. Эти обстоятельства вы можете понимать в широком смысле. Эти обстоятельства всегда имеют значение, так как вы судите не отвлечённый предмет, а живого человека, настоящее которого всегда прямо или косвенно слагается под влиянием его прошлого».

Обращаясь к старшине присяжных заседателей, А.Ф. Кони сказал ему: «Получите опросный лист. Обсудите дело спокойно и внимательно, и пусть в приговоре вашем скажется тот “дух правды”, которым должны быть проникнуты все действия людей, исполняющих священные обязанности судьи».

Оправдательный вердикт присяжных заседателей вполне отвечал состоянию господствующих настроений в российском обществе, однако абсолютно не соответствовал положениям уголовного закона.

Как часто повторял сам председатель суда А.Ф. Кони, «под справедливостью разумеется не только одно. Qui n’est que juste est cruel, – справедливо говорят французы»[84] (Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 1. С. 8).

По Уставу уголовного судопроизводства основаниями для оправдательного приговора являлись следующие обстоятельства:

– когда деяние, в котором обвинялся подсудимый, признаётся недоказанным, «неподлежащим вменению по законным причинам, или невоспрещённым законами под страхом наказания»;

– когда преступление «покрывается давностью, милостивым манифестом или другой законною причиною прекращения дела».

Таковых, как мы понимаем, в деле Веры Засулич никак не усматривалось.

Присутствовавший на процессе среди многочисленных представителей прессы Ф.М. Достоевский, известный своими более чем консервативными взглядами, по словам ещё одного популярного столичного журналиста Г.К. Градовского, заявил, что «наказывать эту молодую женщину было бы неподходящим и ненужным», и даже признался, что если бы он знал о готовящемся преступлении, то точно не сообщил бы об этом властям. Постановленному приговору восторженно рукоплещет помощник генерал-фельдцейхмейстера (командующего российской артиллерией) генерал от артиллерии и будущий член Государственного Совета А.А. Баранцов, тоже находившийся в зале (www.diletant.media). Один из чиновников, сидевший с ним рядом, громко воскликнул: «Это самый счастливый день для русского правосудия!» Председатель суда А.Ф. Кони мрачно возражает ему: «Вы ошиблись: это самый печальный день его» (Волгин И. Последний год Достоевского. Исторические записки. М.: Советский писатель. 1991).

Князь В.П. Мещерский – редактор и издатель крайне правой газеты «Гражданин» – тоже оставил свои воспоминания о суде: «Оправдание Засулич происходило как будто в каком-то ужасном кошмарном сне, никто не мог понять, как могло состояться в зале суда самодержавной империи такое страшное глумление над государственными высшими слугами и столь наглое торжество крамолы» (Кн. В.П. Мещерский о процессе над В. Засулич, 1878 г.).

Через несколько дней после состоявшегося процесса известный философ и публицист Н.Н. Страхов написал о нём Толстому: «Эта комедия человеческого правосудия очень взволновала меня. Судьи очевидно не имели в себе никаких качеств, по которым заслуживали бы звания судей, и не имели в своих умах ни малейшего принципа, по которому могли бы совершать суд. Засулич – дурнушка, черненькая, стройная, с мелкими чертами лица и нежным девичьим голосом. С нею обращались почтительно, всё дело вели к её оправданию и оправдали с восторгом невообразимым. Всё это показалось кощунством над самыми святыми вещами. Я очень раздумывался и пришёл к тому же заключению: если бы я и имел силу говорить, мне следует молчать, потому что я ведь не вижу настоящей дороги – вижу только, что они заблудились».

Лев Толстой напишет в ответ: «Засуличевское дело не шутка. Это бессмыслица, дурь, нашедшая на людей недаром. Это первые члены из ряда, ещё нам не понятного; но это дело важное. Славянская дурь, предвестница войны, это похоже на предвестие революции». Великий писатель и в этот раз оказался провидцем. Спустя несколько лет отработанный сценарий успешной террористической атаки Веры Засулич будет в деталях повторён мещанином Н.М. Санковским, когда тот осуществил вооружённое нападение на товарища министра внутренних дел и шефа жандармов генерала П.А. Черевина, до этого командовавшего Собственным Его Величества конвоем, а затем, уже позднее, назначенного на должность Главного Начальника Охраны Его Величества. Злоумышленник также попадёт в высокий кабинет чиновника как проситель, для чего предварительно через швейцара передаст тому письмо с пожеланием лично сообщить генералу важную информацию, с тем же оружием – револьвером «Бульдог» – и так же будет стрелять практически в упор, но промахнётся: в момент покушения нападавший будет не совсем трезв. От пули пострадает только генеральский мундир, пошитый в мастерской лучшего столичного портного А.И. Катуна на Николаевской улице. Имевший репутацию бесстрашного рубаки, герой многих войн генерал-лейтенант Черевин сумеет лично задержать и разоружить нападавшего. Как все регулярно выпивающие люди, Пётр Александрович был милосерден, поэтому в качестве наказания приказал просто высечь розгами Санковского, но состоявшийся суд всё-таки приговорил террориста-одиночку к смертной казни, хотя и она вскоре была заменена на вечную каторгу.

Простота исполнения терактов и отсутствие должной системы обеспечения безопасности чиновников позволяли террористам раз за разом успешно реализовывать свои планы по физическому устранению высших руководителей, регулярно приговариваемых к смерти различными террористическими ячейками, бригадами и крыльями. О чём можно вообще было говорить, если для того, чтобы уберечь от террористов Московского обер-полицмейстера Д.Ф. Трепова (сына губернатора Ф.Ф. Трепова), Николай II назначает его дворцовым комендантом в Петергоф? Своё решение император именно так и объясняет: «Только эта должность может сохранить Трепова в живых. Не могу же я после всего того, что он сделал, передать его в руки анархистов! Тут или за границей – безразлично».

Дважды исключённый из Юрьевского и Московского университетов как неблагонадёжный гомельский мещанин Пётр Карпович решил убить министра народного просвещения доктора права Н.П. Боголепова – известного учёного-цивилиста, имевшего в либеральной среде смертельно опасную репутацию консерватора и реакционера, – за его решение отчислить из Киевского университета и направить в солдаты 183 студента. П. Карпович вместе с другими просителями явился в урочное время в приёмную министра на Фонтанке с заявлением об открытии в Чернигове реального училища, дождался, когда Николай Павлович повернулся к нему спиной, и выстрелил из револьвера тому в шею. После тяжёлого ранения министр скончался в больнице от заражения крови. Террорист был схвачен – он, по традиции, и не пытался сбежать с места расправы. Уголовный суд Санкт-Петербургской судебной палаты приговорил бывшего студента к 20 годам каторги с отбыванием наказания в Шлиссельбургской крепости, а затем в Акатуйской тюрьме.

Уголовный состав окружного суда не мог приговаривать подсудимых к смертной казни – в начале прошлого века это были уже полномочия военного суда, поэтому после сравнительно недолгой отсидки, в 1907 году, убийца был амнистирован, уехал за границу, а впоследствии стал членом боевой организации СР (эсеров), продолжив работу по специальности. Всё случилось так, как и обещал Карпович в своём последнем слове на суде: «Готового к смерти меня, естественно, каторга не устрашит и уж, конечно, не исправит…» (Варфоломеев Ю.В. Судебный процесс по делу П.В. Карповича: убийство министра народного просвещения Н.П. Боголепова).

После оправдания в суде ставшей знаменитой Веры Засулич министр юстиции и генерал-прокурор К.И. Пален обвинил А.Ф. Кони в нарушении законодательства и потребовал от него уйти в отставку. Для министра это был уже второй и очень серьёзный прокол – по делу Нечаева и его сторонников император уже высказывал своё раздражение вынесенным судом вердиктом О.В. Эссену: «Просто срам, как решено дело», – и вот опять… Позиция К.И. Палена имела достаточные правовые основания, однако председатель суда, известный своими либеральными убеждениями, как это водится у убеждённых демократов, от отставки отказался[85], за что и был переведён с понижением в гражданский департамент судебной палаты. На следующий день после освобождения подсудимой в зале суда постановленный приговор был оспорен товарищем (заместителем) прокурора Санкт-Петербургского окружного суда, а уже 1 апреля 1878 года исполняющий обязанности градоначальника генерал-майор свиты Е.И.В. Козлов издал соответствующий секретный циркуляр № 16 о розыске преступницы, с требованием её задержания и помещения в дом предварительного заключения, но её сообщники уже успели переправить революционерку в соседнюю Швецию.

Указом Е.И.В. от 20 мая 1878 года из Правительствующего Сената Санкт-Петербургскому окружному суду было направлено определение кассационного уголовного департамента. Сам по себе это документ достаточно примечательный и профессиональный. Похоже, что кассационная инстанция искала законные основания для отмены приговора и нашла их – только не в бессмысленной риторике относительно оценки душевных метаний преступницы и её скрытых нравственных терзаний, в итоге толкнувших её на преступление, а в простом нарушении процессуальных норм, предусмотренных ст. ст. 575–576 Устава уголовного судопроизводства.

По двум ходатайствам П.А. Александрова в судебное заседание должны были быть вызваны семь свидетелей со стороны защиты, которые не были допрошены на предварительном следствии «для проверки через опрос этих свидетелей очевидцев обстоятельств, вызвавших и сопровождавших наказание лишённого по суду всех прав состояния арестанта Боголюбова».

Определением окружного суда от 23 марта 1878 года в удовлетворении ходатайств защитнику было отказано, так как, по мнению судей, показания свидетелей не имели отношения к предмету обвинения. Тогда адвокат потребовал приобщить к материалам дела заявление В. Засулич, которым она «принимает вызов семи свидетелей на свой счёт». Однако это заявление так и не было рассмотрено и о нём не был уведомлен прокурор. Тем не менее при отсутствии повесток, с нарушением предусмотренной уголовным законом процедуры четыре свидетеля самостоятельно прибыли в суд и были допрошены председателем коллегии.

«Уголовное судопроизводство без постановления судом по сему предмету надлежащего определения и что допущение их судом к допросу в судебном заседании 31 марта имело последствием существенное нарушение статьи 575 Уст. Уг. – Судопр., состоящее в том, что суд допросом этих приглашённых свидетелей расследовал обстоятельства, не составлявшие предмета дела о покушении на жизнь генерал-адъютанта Трепова и не разъяснившие мотивы совершённого Верой Засулич преступления. Ввиду этих существенных нарушений закона уголовный кассационный департамент Правительствующего Сената отменил приговор суда и решение присяжных заседателей», – говорилось в Указе.

В таком неутешительном итоге ставший всемирно известным процесс навсегда (!) убедил российскую власть в неэффективности использования судов с участием присяжных заседателей при рассмотрении уголовных дел, связанных с государственными преступлениями, и поставил под сомнение обращение к ним при рассмотрении уголовных дел по целому ряду статей. Ведение судопроизводства по правилам новых судебных уставов действительно становилось небезопасным для государственной машины. По общему признанию, политические преступления обладали притягательно-убеждающей силой, которую никакой гласный суд скрыть не мог. Сам состязательный характер судебного процесса делал маловероятным перевес в пользу государственного обвинения (Карлова Т.С. Достоевский и русский суд. Изд. Казанского университета, 1975).

В итоге уже в 1887 году министр юстиции и генерал-прокурор Правительствующего Сената Н.А. Манасеин добился значительных изменений в не оправдавших себя на практике положениях судебной реформы 1864 года – в частности, теперь гласность судебных заседаний существенно ограничивалась, а министр получал право давать указания рассматривать дело «за закрытыми дверями» (закон от 12 февраля 1887 года). Через два года генерал-прокурор сумел обосновать в Государственном совете необходимость запрещения принимать в коллегии присяжных заседателей лиц нехристианской веры, для чего потребовалось специальное мнение министерства юстиции, и т. д.

Однако, на фоне суда над В.И. Засулич, где, как мы видим, положения уголовного закона были проигнорированы всеми сторонами, уголовный процесс по обвинению мещанки О.В. Палей в убийстве Александра Довнара – студента Института инженеров путей сообщения им. Александра I – смотрится просто как хрестоматийный образец правоприменения. Дело стало резонансным ещё и по причине участия в нём одного из лучших российских адвокатов Н.П. Карабчевского, защищавшего убийцу.

В соответствии с материалами следствия, это преступление было совершено в одном из номеров третьеразрядной гостиницы «Европа», расположенной на набережной Фонтанки в Петербурге, на бытовой почве. Крещённая в православную веру вопреки воле своей семьи иудейка Палей, являвшаяся незаконнорождённой дочерью известного в Крыму чиновника – генерал-майора Василия Попова (он же был её крёстным отцом), – в течение нескольких лет состояла в отношениях с Александром Довнаром. О женитьбе на Ольге студент и не заикался по банальной причине – его мать А.М. Шмидт люто ненавидела свою потенциальную невестку. В результате постоянных размолвок и шумных скандалов «обманутая» женщина приобрела револьвер, из которого во время ссоры выстрелила любовнику в голову. Потом (правда, неудачно) пыталась покончить с собой.

Позиции и прокурора, и адвоката П.Е. Рейнбота (он представлял интересы матери покойного, признанной по делу гражданским истцом) полностью совпадали: «Палем – профессиональная проститутка, находилась на содержании различных мужчин, в том числе была содержанкой богатого одессита Кандинского. После начала сожительствовать со студентом Александром Довнаром – молодым человеком из хорошей семьи. Жила за его счёт, считала себя его невестой и убила юношу после того, как он объявил ей о разрыве, и т. д.»

Хитровская площадь в Москве, 1900

На основе собранных по делу доказательств было сформулировано обвинительное заключение, которое квалифицировало деяние подсудимой как преднамеренное, заранее обдуманное убийство, то есть преступление, ответственность за которое была предусмотрена ст. 1149-1471 Уложения о наказаниях. Наличие в обвинительном акте ссылки на «обдуманность» преступления, позволяла отнести его к тяжким предумышленным убийствам, следовательно, и ответственность за него была предусмотрена соответствующая – лишение всех прав состояния и каторжные работы на срок от 15 до 20 лет. Защита подсудимой настаивала на переквалификации действий Ольги Палем, как совершённых в состоянии крайнего умоисступления, запальчивости и раздражительности, и вообще просила о её оправдании.

Однако защитник Ольги Васильевны – Н.П. Карабчевский – был не только одним из самых лучших столичных адвокатов, но и известным актёром-любителем, блестящим оратором и полемистом. Он выступает с речью в защиту женщины-убийцы, которая представляет из себя законченное драматическое литературное произведение и при последующем перепечатывании в газетах заняла целых 30 страниц. Его выступление было переполнено красочными эпитетами, поэтическими сравнениями и гиперболами: «Образ распятого “за всех” Христа и торжественная обстановка православного богослужения тронули её сердце, смутили её воображение. Таясь от родителей, она задумала “переменить веру”. С точки зрения ветхозаветной еврейской семьи, это было страшным грехом, за который не прощает Адонай, бог-мститель, до седьмого колена (…) Наконец однажды Александр Довнар, взволнованный, точно окрылённый какой-то неслыханной радостью, разыскивает своего приятеля Матеранского и изливается перед ним. До сих пор он знал только продажных женщин; наконец и у него – роман (…) Ссоры и даже драки бывают, но зато примирения следуют бурные, страстные, совсем как у влюблённых (…) Раз, впрочем, он её приревновал к какому-то дачному донжуану, и она была в восторге. На глазах свидетельницы Власовой он ухватил её за горло, как бы собираясь задушить. Она упала перед ним на колени, даже не защищаясь, и в каком-то блаженном исступлении твердила: “Мой! Мой! …Люблю тебя, Саша, люблю!..” Она убедилась, что он всё ещё любит её, и была на седьмом небе» и так далее, и так далее…

Далее Николай Платонович провёл собственное, достаточно тщательное расследование, которое доказывало обратное: Ольга никогда не была проституткой, да – содержанкой, но не проституткой; и её любовник был не так безгрешен, как хотелось бы стороне обвинения: слыл завсегдатаем многих публичных домов, о чём неоднократно рассказывал друзьям как о своей болезненной зависимости, дважды заразил возлюбленную венерическими заболеваниями, полученными им от проституток, никогда не содержал Ольгу и т. д.

Перед вынесением вердикта адвокат обращается к присяжным: «Господа присяжные заседатели! Менее года назад, 17 мая, в обстановке довольно специфической – трактирно-петербургской – с осложнениями в виде эсмарховской кружки на стене и распитой бутылки дешёвого шампанского на столе, стряслось большое зло. На грязный трактирный пол упал ничком убитый наповал молодой человек, подававший самые блестящие надежды на удачную карьеру, любимый семьёй, уважаемый товарищами, здоровый и рассудительный, обещавший долгую и благополучную жизнь. Рядом с ним пошла по больничным и тюремным мытарствам ещё молодая, полная жажды жизни женщина, тяжело раненная в грудь, теперь измученная нравственно и физически, ожидающая от вас решения своей участи. На протяжении какой-нибудь шальной секунды, отделившей два сухих выстрела, уместилось столько зла, что не мудрено, если из него выросло то “большое”, всех интересующее дело, которое вы призваны теперь разрешить?»

Заседание продолжается пять дней, по делу заслушаны 92 свидетеля. Некоторые из них со стороны обвинения, как выяснилось на судебном следствии, являются профессиональными участниками подобных судебных процессов и выступают за деньги.

Судом перед коллегией присяжных заседателей были поставлены следующие вопросы:

1. Виновна ли симферопольская мещанка Ольга Васильевна Палем в том, что, задумав заранее лишить жизни студента Александра Довнара, она купила револьвер с патронами, снаряжёнными пулями, пригласила Довнара на свидание в гостиницу «Европа» по набережной реки Фонтанки в Санкт-Петербурге, взяла с собой туда револьвер с патронами и в номере этой гостиницы 17 мая 1894 года выстрелила в него, Довнара, из револьвера в голову, сзади, на расстоянии нескольких вершков, в то время когда Довнар повернулся к ней спиной, и этим выстрелом тогда же, на месте, лишила его жизни, причинив ему смертельное повреждение головы?

2. Если подсудимая Ольга Васильевна Палем невиновна по первому вопросу, то виновна ли она в том, что 17 мая в номере гостиницы «Европа» без заранее обдуманного намерения, но, однако, и не случайно, а в состоянии раздражения от нанесённого ей студентом Александром Довнаром оскорбления с целью лишения жизни выстрелила в него из револьвера в голову?

Вердикт коллегии присяжных заседателей по обоим вопросам был однозначен: невиновна!

Сторона обвинения обжалует решение суда в кассационной инстанции – в Уголовном кассационном департаменте Правительствующего Сената. Материалы попадают к обер-прокурору А.Ф. Кони, который, как всегда обстоятельно, знакомится с ними и на 30 страницах излагает своё мнение по поводу оправдательного приговора. По мнению Анатолия Фёдоровича, суд сознательно ввёл присяжных заседателей в заблуждение, потому что перед ними были поставлены такие вопросы, на которые они другого ответа дать и не могли, – это во-первых, и во-вторых: суд не исследовал психическое состояние обвиняемой (это действительно важно для определения мотивов преступления и справедливого наказания за него). Квалификация содеянного О. Палем – это как минимум, если не принимать во внимание покупку ею револьвера, убийство по неосторожности. Следовательно, по мнению авторитетного юриста, постановленный приговор подлежит отмене и дело должно быть вновь рассмотрено в новом составе суда (Кони А.Ф. Собр. соч. Т. 3).

Петербургский окружной суд при повторном рассмотрении дела О.В. Палем, также с участием присяжных заседателей, признает её виновной в убийстве по неосторожности и приговорит к 10 месяцам тюремного заключения. Жалоба, направленная в Правительствующий Сенат защитником осуждённой, будет рассмотрена, но решение суда в этот раз останется без изменений.

Можно сослаться и на несколько других уголовных процессов, которые действительно потрясли в буквальном смысле всё российское общество. Отчёты о судебных процессах по делам жертвоприношения мултанских вотяков, Александра Тальма, братьев Скитских, Татьяны Золотовой были на первых полосах всех петербургских газет.

В деле по обвинению служащих Полтавской консистории Степана и Петра Скирских в убийстве секретаря этой консистории Комарова главную роль сыграли не следователи и судьи – для них было достаточно нескольких улик: пустой водочной бутылки, остатков московской колбасы и картуза, найденных недалеко от места предполагаемого преступления, – а журналистское расследование, проведённое корреспондентом газеты «Россия» Власом Дорошевичем. Дело рассматривается трижды, последний раз в Полтавском Особом Присутствии судебной палаты. Первый раз обвиняемые были оправданы и отпущены на свободу, затем снова арестованы. В Полтавском суде братьев защищает Н.П. Карабчевский – к тому моменту один из самых знаменитых адвокатов империи, которому удаётся убедить присяжных заседателей в невиновности Скирских.

Дело о жертвоприношении жителей села Старый Мултан Вятской губернии имело бы совсем другое завершение, если бы не активное вмешательство в него писателя и общественного деятеля В.Г. Короленко. В этом большом селе проживало около 100 человек, две трети из которых были удмуртами, которые, несмотря на православное вероисповедание, по-прежнему соблюдали различные древние обряды и обычаи. Местный священник хоть и поругивал прихожан за язычество, но понимал, что сделать ничего не может: люди привыкли так жить испокон веку. В мае 1892 года в окрестностях Мултана было обнаружено обезглавленное тело крестьянина. Вскрытие, проведённое только через месяц, показало, что у трупа отсутствуют некоторые внутренние органы – лёгкие и сердце, – а также из тела предварительно была взята кровь. Осмотр места происшествия местным урядником позволил обнаружить котомку с медицинской справкой на имя убитого крестьянина Казанской губернии Конона Матюнина, страдавшего падучей болезнью, а также то, что тело убитого перемещалось. Тому же уряднику местный житель Яков Конешин сообщил своё видение произошедшего как вероятного жертвоприношения своим богам язычниками-вотяками. Жуткая версия косвенно подтверждалась сохранением среди удмуртов обычаев жертвоприношения в священных местах, как правило, находившихся в лесу. Правда, в качестве священной жертвы всегда использовались животные или птицы. Однако следствие, которое проводилось под руководством прокурора Сарапульского окружного суда Н.И. Раевского и длилось 29 месяцев, поспешило принять как основную причину убийства священный ритуал, вызванный чередой различных несчастий: страшного голода, эпидемии чумы и холеры, мора скота. В декабре 1894 года в Малмыже состоялось первое судебное заседание. Защитником 10 крестьян, содержащихся под стражей, выступает присяжный поверенный М.И. Дрягин. Дело слушается с участием присяжных заседателей. Адвокат пытается обратить внимание суда и коллегии присяжных заседателей на многочисленные нестыковки в деле. Кое-что ему удаётся – присяжные оправдывают троих, остальные семь получают различные сроки сибирской каторги: четверо по 10 лет, двое по 8, и 80-летний Андрей Григорьев приговорен к ссылке на поселение. Жалобу адвоката рассматривает Уголовный кассационный департамент Сената. Заключение по жалобе даёт обер-прокурор А.Ф. Кони, который, конечно, и в этом случае не мог пройти мимо многочисленных процессуальных нарушений.

Общественное внимание к незавидной участи невиновных крестьян из российской глубинки привлёк В.Г. Короленко, чьи статьи практически ежедневно выходили с обзорами событий, происходивших в суде. Более того, он вместе со своими коллегами-журналистами составляет подробные стенограммы проходивших судебных дебатов. Сенат рассматривал это дело трижды (случай в кассационной практике исключительно редкий). Вместе с адвокатом М.И. Дрягиным в процесс вступает Николай Платонович Карабчевский. Кстати, в этом случае защитники, по просьбе В.Г. Короленко, отказываются от своего гонорара и работают pro bono. Осуждённые получают поддержку и от графа Л.Н. Толстого, который напишет в письме журналисту А.Н. Баранову, участвующему в освещении процесса: «…несчастные вотяки должны быть оправданы и освобождены независимо от того, совершили или не совершили то дело, в котором они обвиняются». То есть если и совершили удмурты зверское убийство на религиозной почве, то общество должно их понять… и простить.

Уже осенью 1895 года последовало оправдательное решение кассационной инстанции, а летом следующего года в Чульинском лесу случайно были обнаружены голова и часть шейных позвонков убитого Матюнина. Благодаря всё той же завидной активности и настойчивости В.Г. Короленко, который сумел привлечь в качестве эксперта профессора судебной медицины Ф.А. Патенко, было наконец-то установлено, что два русских крестьянина из деревни Анык – Тимофей Васюкин и Яков Конешин – умышленно убили Матюнина, чтобы обвинить вотяков в ритуальном жертвоприношении и завладеть их землёй (www.diletant.media.ru).

В 1866 году в журнале «Русский вестник» впервые опубликован роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» о судьбе студента Родиона Раскольникова, убившего старуху-процентщицу Алёну Ивановну во имя спасения своих близких. Детективное произведение, где впервые и, пожалуй, единственный раз в литературе развязка представлена читателю на первых его страницах, на столетия вперёд оказалось настольной книгой всех имеющих отношение к свершению правосудия – от следователей и прокуроров до судей. И надо было такому случиться, чтобы в центре провинциальной Пензы петербургская трагедия повторилась в деталях. Во время пожара в доме богатой вдовы генерала-лейтенанта П.Г. Болдырева обнаружены трупы со следами насильственной смерти его хозяйки и её горничной. Убийца нанёс своим жертвам множественные раны ножом, вынес все ценности и скрылся. Убитая генеральша имела репутацию женщины скаредной, в основном жившей на доходы от ростовщичества, да ещё получала что-то от сдачи флигеля семье неких Карповых. Под подозрение попадает её пасынок Александр Леопольдович Тальма – сын генерала П.Г. Болдырева, прижитый им вне брака, но впоследствии усыновлённый его вдовой. Чем дальше продвигается следствие, тем больше следователи смотрят на совершённое преступление глазами Фёдора Михайловича Достоевского. Они ориентируются только на показания Карповых, которые по какой-то причине пытаются убедить следствие в однозначной виновности Тальмы: отношения с мачехой плохие, ссоры постоянные, звучали угрозы, требовал денег и т. д. Дело слушается в Пензенском окружном суде. Адвокатами молодого человека на процессе выступает целая бригада опытных присяжных поверенных во главе с Самуилом Еремеевичем Кальмановичем.

Совсем скоро С.Е. Кальманович станет известен в Петербурге как защитник члена партии социалистов-революционеров Марии Школьник, обвиняемой в подстрекательстве к бунту и распространению нелегальной литературы, революционера Ивана Пьяных, террориста Александра Петрова.

Наличие большого количества адвокатов в процессе, как водится, сыграло дурную роль; несмотря на ораторский талант Кальмановича (а он у него, без сомнения, был), ему не удаётся убедить коллегию присяжных заседателей в невиновности своего клиента. Обвинение товарища прокурора окружного суда М.О. Громницкого, построенное исключительно на показаниях Карповых, было поддержано присяжными. За убийство своей матери А.Л. Тальма был осуждён к 15 годам каторги в Сибири. В судебном заседании Кальманович будет требовать от судьи отменить вердикт присяжных(!), что являлось довольно странным демаршем для такого опытного защитника. Несмотря на многочисленные статьи в центральных газетах, настаивавших на невиновности «пензенского Раскольникова», правда открылась только через четыре года. Некая Захарова, работавшая прислугой у супруги штабс-капитана Елены Билим, была задержана за кражу драгоценностей у своей хозяйки. При обыске у неё, помимо прочих украденных вещей, была обнаружена железнодорожная акция, ранее принадлежавшая Болдыревой, которую ей передал для продажи Александр Карпов, ранее выступавший на процессе об убийстве генеральши основным свидетелем. Арестованный Карпов даёт признательные показания. Однако после получения данных о невиновности А.Л. Тальмы в убийстве приговор в отношении него не отменён, и всё тот же Пензенский окружной суд приговаривает Карпова и его соучастников к каторге, но только за укрывательство преступления. В нарушение ст. 935 Устава уголовного судопроизводства прокуратура не обратилась в Уголовный кассационный департамент Правительствующего Сената с ходатайством о пересмотре приговора в отношении Тальма по вновь открывшимся обстоятельствам.

Очевидность невиновности осуждённого и судебных ошибок, допущенных на следствии и в процессе, всё-таки становится предметом обсуждения в Сенате. Однако сенаторы посчитали признание ошибок правосудия бóльшим злом, чем оправдание невинно осуждённого: «существует пробел, не пополняемый теми двумя приговорами о Тальме и Карповых, которыми мы обладаем. Но существование такого пробела никоим образом не может служить основанием для возобновления дела Тальмы… Такие пробелы в уголовной практике встречаются на каждом шагу и неизбежны… Мы здесь уже входим в область предположений, а они не могут служить основанием для возобновления дела». Точка в этом деле была поставлена только после вмешательства Л.Н. Толстого. Лев Николаевич поддержал обращение родного брата Тальмы к министру юстиции Н.В. Муравьёву о помиловании Александра, с учётом всех обстоятельств расследования и приговора суда в отношении Карпова. Высочайшим повелением от 28 февраля 1901 года Александр Тальма был освобождён от дальнейшего отбывания наказания, но его помилование не означало признания его невиновности, а следовательно, он не мог быть признан наследником по закону своей убитой приёмной матери, а также потерпевшим в деле по обвинению семейства Карповых в убийстве (Зазулин А. Дело Альксандра Тальма: старуха-процентщица и невиновный Раскольников. www.zakon.ru).

Дело о насилии и убийстве девицы Татьяны Золотовой также стало резонансным после вмешательства самых высокопоставленных чиновников империи. Начало ему положило открытое письмо, опубликованное в № 15 газеты «Санкт-Петербургские ведомости», подписанное псевдонимом Мечтатель и озаглавленное «Нельзя молчать…». Авторство его приписывали князю Михаилу Андроникову, но на последовавших допросах он от него категорически отказался. Тем не менее событиями в станице он заинтересовался и, так как был приписан к Министерству внутренних дел, обладал определёнными возможностями и некоторым влиянием. Князь слыл в столице человеком с неоднозначной репутацией, но в этом случае он проявил себя как принципиальный и деятельный чиновник. После поездки на Кубань он пришёл к однозначному мнению о том, что «со стороны судебной власти, производившей по этому делу следствие, были приняты все меры, чтобы скрыть истину и выгородить преступников…», и вот почему:

Потомственная почётная гражданка, молдавско-подданная (так в метрике) 19-летняя Татьяна Ивановна Золотова, считавшаяся первой красавицей Екатеринодара, на свою беду познакомилась с судебным следователем станицы Тихорецкой Пусеппом, который, по слухам, начал её буквально преследовать. Он организовал её поездку в Царицын к сестре, а сам в компании с судьёй 3-го участка г. Симбирска Ф.Ф. Добровольским и старшим кандидатом на судебные должности при Бакинском окружном суде Безменовым возвращался к месту службы в том же поезде. Используя двух специально нанятых им проституток, следователю удалось подложить в личные вещи Золотовой шпагу и зонтик, принадлежавшие Добровольскому, стоимостью около 9 рублей, а после обвинить девушку в их краже. По приказу Пусеппа Золотова была арестована, при аресте также выяснилось, что у неё отсутствует паспорт. Жандармский наряд снял её с поезда в станице Тихорецкой и поместил в хуторское арестное помещение, где она и была изнасилована следователем и его подельниками. На следующий день судебный следователь Пусепп, руководствуясь п. 3 ст. 415, ст. 416, ст. 419–428 Устава уголовного судопроизводства, вынес постановление: для пресечения Татьяны Ивановны Золотовой способов уклоняться от следствия и суда потребовать от неё поручительство в сумме ста рублей и до представления такового содержать её в Екатеринодарской областной тюрьме. Дальнейшие события по своей дикости в то достаточно вегетарианское время не уступают репортажам сегодняшнего телеканала НТВ: в ежедневных истязаниях девушки, находившейся в сексуальном рабстве, принимают участие чиновники судебного ведомства, должностные лица станичного правления, тюремные надзиратели и казаки. Жених Золотовой – помощник машиниста Тихорецкой станции Кондаков, – пытавшийся освободить девушку из-под ареста под залог в 50 рублей, был помещён в эту же тюрьму под стражу товарищем прокурора Дубинским.

При этом нельзя забывать, что бесчинства происходят на территории, относящейся к Кубанскому казачьему войску, где в соответствии с Положением от 1870 года «Об общем управлении в казачьих войсках» существуют особые выборные органы управления:

– станичный сбор;

– станичный атаман;

– станичное правление;

– станичный суд.

То есть система управления регионом достаточно сложная, демократичная, полномочия широкие, и контроля за должностными лицами всех уровней практически нет. Станичные сходы и суды систематически превышали собственные полномочия и принимали большинство решений, опираясь не только (а точнее, не столько) на закон, но и на сложившиеся местные традиции и обычаи.

Задушенная в результате очередного акта насилия Золотова была незамедлительно объявлена официальными властями «тайной проституткой», покончившей жизнь самоубийством. Для верности насильники влили в рот умершей карболовую кислоту. О происшедшем составлен рапорт полицейского урядника Товченко от 6 мая 1902 года № 425 на имя судебного следователя 2-го участка Кавказского отдела. На вопрос следователя о том, каким образом отрава попала к арестованной, надзиратели отвечали: купила сама в аптеке, так как могла свободно выходить в город[86].

Участие в гнусном преступлении судебных чиновников и должностных лиц администрации, круговая порука и специфика местного судопроизводства способствовали тому, что на первом этапе само преступление, а также улики, изобличающие преступников, были либо скрыты, либо просто уничтожены. Смерть потерпевшей была оформлена как несчастный случай. Однако в паровозной мастерской на станции Тихорецкой активно работала революционная ячейка Социал-демократической партии. 18 февраля 1900 года, во время освящения здания предприятия, более 200 рабочих организовали массовые беспорядки из-за нежелания руководства мастерской поднять им зарплату. Волнения быстро переросли в бунт, в результате которого была разгромлена городская администрация, находившаяся в здании гостиницы Таратынова. Примечательно, что полиция и казаки категорически отказывались участвовать в подавлении беспорядков. Слухи о том, что Татьяна Золотова оказалась невинной жертвой жандармского насилия, были использованы руководителями революционного подполья как причина для новых выступлений. 1 мая 1902 года во время похорон Золотовой более 1000 рабочих участвуют в шествии, препятствуют её погребению без вскрытия тела, которое было проведено в присутствии её родителей прямо на кладбище (так было написано в сообщениях газет, но на самом деле вскрытие произведено после эксгумации останков значительно позже). «Подтверждение слухов врачами» привело к массовым беспорядкам в станице, разгрому правления завода и жестоким стычкам с вооружёнными казаками. Рабочие требуют выдать им преступников, которых угрожают зарыть в землю вместе с их жертвой. Гибель несчастной девушки максимально используется социал-демократами в пропагандистских целях, о событиях в Тихорецкой газета «Искра» публикует материалы и статьи в трёх выпусках, о них пишет В.И. Ленин.

Судебный следователь по особо важным делам при Санкт-Петербургском окружном суде Бурцов, спешно направленный из столицы для проведения расследования, допрашивает более 200 свидетелей, проводятся экспертизы; надзор за проведением следствия осуществляет прокурор Тифлисской судебной палаты С.Г. Ковалевский. Попытка возбудить дело по обвинению газеты «Санкт-Петербургские ведомости» в клевете заканчивается грандиозным скандалом, как выяснилось в редакции собраны неопровержимые доказательства совершения преступления чиновниками. В дело вовлечены начальник Кубанской области и наказной атаман Кубанского войска генерал от кавалерии Я. М. Малама вместе с главноначальствующим гражданской частью на Кавказе князем Г.С. Голицыным. В ходе следствия установлены аналогичные факты насилия над приезжими женщинами, имевшие место в соседних станицах Лабинская и Кавказская. Однако, министерства внутренних дел и юстиции, несмотря на собранные улики и показания свидетелей, решили «не марать мундира» и дело было «спущено на тормозах», поэтому никто из виновных к ответственности так привлечён не был. Судебный следователь Пусепп был переведен к новому месту службы на свою родину в Лифляндию. Не увенчались успехом и усилия князя Ухтомского – редактора «Санкт-Петербургских Ведомостей»: несмотря на общественную реакцию, дело было закрыто из-за невозможности продолжать расследование в связи со смертью Т.И. Золотовой. Само же судебное постановление о его прекращении представляет из себя абсолютную ложь: от начала и до конца.

Теперь кажется совсем не удивительным то обстоятельство, что знаменитый юрист А.Ф. Кони, которого по сей день в России считают не только блестящим специалистом в области уголовного права, но и человеком исключительных профессиональных и нравственных качеств, находясь в различных должностях обер-прокурора и председателя окружного суда, будет отстаивать принципиально противоположные позиции при утверждении приговоров, постановленных в отношении террористки В. Засулич и бытовой убийце О. Палем.

В июне 1887 года, во время одного из своих посещений Ясной Поляны, Анатолий Фёдорович Кони поделился с Львом Николаевичем Толстым своими воспоминаниями ещё об одном, тоже на первый взгляд рядовом деле. В тот период А.Ф. Кони ещё занимал должность прокурора Санкт-Петербургского окружного суда, и в один из приёмных дней к нему обратился молодой человек, обладавший аристократическими манерами и древней фамилией, с жалобой на действия его заместителя, отказавшего ему в передаче письма для содержащейся под стражей Розалии Онни без обязательной в таком случае перлюстрации. Так как товарищ прокурора действовал в соответствии с тюремным уставом и его решение было абсолютно законным, в ходатайстве просителю было отказано. Тогда он предложил Александру Фёдоровичу самому ознакомиться с письмом и передать его адресату. Как выяснилось в ходе разговора, осуждённой была молодая эстонка Розалия, последние несколько лет принадлежавшая к одному из столичных домов терпимости, причём довольно низкого пошиба. По воспоминаниям самого А.Ф. Кони, у неё было обезображено лицо – по всей видимости, из-за перенесённого сифилиса.

Вяземские трущобы

Розалии 16 лет – по требованиям Врачебно-полицейского комитета, чьи сотрудники были призваны выявлять заболевших и в случае необходимости лечить проституток, она в силу возраста не может заниматься этим промыслом и, соответственно, иметь «жёлтый» билет со смотровой книжкой. По правилам, легально работать в таком качестве можно было только начиная с 17 лет. Понятно, что были и те, кто игнорировал возрастные ограничения, – таких нелегальных девиц на панели называли «комиссные».

В соответствии с полицейским протоколом Розалия Онни была задержана по обвинению в краже 100 рублей у пьяного клиента, при этом преступница действовала в сговоре с «мадам», содержавшей публичный дом. После непродолжительного следствия все улики были налицо – «комиссная» была осуждена судом присяжных на 4 месяца тюремного заключения. Наказание стандартное – такие приговоры в столице выносятся десятками. Откровенно говоря, это дело просто меркнет по сравнению с жестоким убийством Татьяны Золотовой, ставшей жертвой полицейского насилия и произвола, о котором А.Ф. Кони тоже знал. Куда уж резонансней? Но Анатолию Фёдоровичу было виднее…

В числе присяжных заседателей, отправивших молодую преступницу за решётку, был выпускник Императорского Александровского (бывшего Царскосельского) лицея Иван Фёдорович Трушинский. В своих воспоминаниях И.С. Денисьев – тоже бывший лицеист – упоминает о нём: «Это тот самый Трушинский, ныне покойный, который хотел жениться на арестантке, осуждённой присяжными заседателями, в числе которых находился и он». Об этом же писал Н.П. Карабчевский в предисловии «Как я стал адвокатом» к сборнику своих заметок «Около правосудия». Знаменитый адвокат описывал своего соседа по меблированным комнатам некого Т-ского: «В то время, к которому относятся мои воспоминания, Т-ский как раз и переживал то особое душевное состояние, которое привело его к такому решительному шагу. Он только что отбыл в качестве присяжного заседателя свою сессию, закончившуюся, ко всеобщему скандалу, тем, что он официально через прокурора сделал предложение о вступлении в брак шестнадцатилетней девушке-проститутке чухонского происхождения (…) Он выхлопотал разрешение и посещал её в тюрьме. В отличие от Нехлюдова, девушки этой он никогда ранее не знавал, и в этой черте и усматривал философски-общественное значение своего поступка» (Карабчевский Н.П. Около правосудия. Статьи, сообщения и судебные очерки. СПб.: Труд, 1902. 480 с.).

Дворянин И.Ф. Трушинский действительно подаёт тюремным властям прошение о разрешении ему брака с осуждённой: как известно, российская интеллигенция всегда страдала комплексом вины за происходящее в обществе, в результате чего у некоторых её представителей выработалась привычка в минуты духовного надрыва совершать необдуманные спонтанные поступки. Как утверждал бессмертный М.Е. Салтыков-Щедрин, им всегда «чего-то хотелось не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать».

В разговоре с И.Ф. Тушинским А.Ф. Кони сообщает ему о возможных последствиях в том случае, если его ходатайство будет удовлетворено. Р. Онни после брака с дворянином должна быть переведена в тюремную камеру для привилегированного сословия, а по мнению прокурора, это только усугубит её положение – среди социально близких ей вороваек и проституток женщине и привычнее, и комфортней. Ну да, конечно… того и гляди начнёт книжки читать!

Но, к большому сожалению, нравственный порыв Трушинского не получил достойного завершения – несчастная женщина к тому моменту уже умерла в тюремной камере от тифа. Так и не удалось ему угробить собственную жизнь во имя высокого идеала…и этот эпатаж молодого, образованного человека из высшего общества, рефлексирующего на несправедливость окружающего его мира, на удивление не был таким уж исключительно редким явлением. Так, Николай Добролюбов – известный литературный критик и публицист, довольно длительное время состоявший в отношениях с проституткой, тоже планировал жениться на ней. По слухам, его друг писатель-демократ Николай Чернышевский, шокированный таким решением, просто запер талантливого литератора в его квартире и не выпускал, пока не получил от него клятвенного обещания отказаться от такого убийственного замысла.

Благодаря такой своеобразной позиции «лидеров общественного мнения» падшая женщина на десятилетия вперёд становится не просто положительной, вечно страдающей, но даже романтической героиней в русской литературе. Её мы находим в повести Николая Гоголя «Невский проспект», романе Всеволода Крестовского «Петербургские трущобы», у Фёдора Достоевского в «Преступлении и наказании», в повести Александра Куприна «Яма», в рассказах Гаршина «Происшествие» и «Надежда Николаевна», у Антона Чехова в рассказе «Припадок» и, конечно же, в романе Льва Толстого «Воскресение», ставшего практически сразу же европейской сенсацией и переведённого на все европейские языки.

Да, собственно, и персонаж романа «Анна Каренина» – плохой хороший человек Константин Лёвин – тоже ведь выкупает из «дома разврата» Марью Николаевну, с которой потом живёт и которую хочет сделать подругой всей своей жизни. И, конечно, совсем не случайно, что содержанки и проститутки в романе Николая Чернышевского «Что делать?» описаны как исключительно честные и порядочные женщины, как ни парадоксально это прозвучит. Перевоспитавшаяся «жрица любви» Крюкова из швейной мастерской Веры Павловны соединяется с мужчиной только по любви: «У меня было много приятелей, человек пять… я к ним ко всем имела расположение, так это мне было ничего… если расположение имеешь, это все равно, когда тут нет обману; другое дело, если бы обман был» (Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. Гос. изд. Художественная литература. М.: 1957).

Никого из тысяч его преданных читателей абсолютно не смущало, что в данном случае речь идёт о произведении посредственном, написанном в самом неподходящем для этого месте – Петропавловской крепости. «Для русской молодёжи того времени она была своего рода откровением и превратилась в программу, сделалась своего рода знаменем», – написал о книге легендарный анархист князь П.А. Кропоткин (Кропоткин П.А. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб., 1907).

Здесь мы позволим себе некоторое отступление:

«Жёлтый» билет со смотровой книжкой, заменявший зарегистрированной во Врачебно-полицейском комитете проститутке паспорт

В Санкт-Петербурге первые официальные дома терпимости, или бордели, как их называли на французский манер, стали функционировать с 1843 года – после того, как только что образованный Врачебно-полицейский комитет выявил в городе 400 женщин, занимавшихся проституцией, после регистрации они превратились в так называемых поднадзорных, что означало легализацию их прежних занятий. Все «женщины с пониженной социальной ответственностью» получили так называемый «жёлтый билет». Мероприятия проводились по инициативе министра внутренних дел графа Л.А. Перовского, который считал необходимым сосредоточить всех проституток в специальных заведениях. В 1844 году появились правила для содержательниц и обитательниц борделей, просуществовавшие практически без особых изменений почти двадцать лет, когда в «Табель о проституции» внесли дополнения, касавшиеся особых домов свиданий. Основные же положения документа остались без изменений:

– открывать дома терпимости могли лишь женщины не моложе 30 и не старше 60 лет;

– строго запрещалось проживание при хозяйках несовершеннолетних детей;

– в обязанность содержательницы борделя вменялись поддержание санитарного порядка в помещениях, контроль за гигиеной женщин и за отчётной документацией;

Этот документ также предусматривал чёткую формулу расчёта с работницами заведения: три четверти полагалось администрации, одна четверть – девушке.

Однако большинство хозяек петербургских борделей, многие из которых были иностранными подданными (большинство приехали из Германии)[87], оставляли оплату труда на своё усмотрение. М. Кузнецов – один из первых исследователей этого социального явления – писал в 1870 году: «Хозяйки, пользуясь установленным в русском обществе взглядом на публичную женщину, которой это общество отказывало чуть ли не в праве называться человеком, безжалостно обирали этих жертв собственного неведения и ставили их в положение кабальных».

Это выражалось в полном присвоении содержательницей борделя заработка проститутки, в частности посредством продажи ей необходимых предметов одежды и туалета по тройным ценам. В результате накапливались долги, и оставить публичный дом было невозможно. Чтобы как-то контролировать сложившуюся ситуацию, в 1856 году Врачебно-полицейский комитет Санкт-Петербурга ввёл расчётные книжки в борделях. Но, конечно, самой главной обязанностью, возлагаемой на хозяйку, была постановка девиц на учёт в комитете. Здесь же осуществлялся обмен паспорта на билет, поэтому женщины из домов терпимости фигурировали во всех полицейских списках как «билетные».

Правилами предписывалась и организация внутреннего устройства публичных домов. Следует отметить, что пакет законодательных документов, касающихся этого вопроса, весьма активно пополнялся. Теперь основной заботой властей в столицах и уездных городах становится не борьба за нравственность обывателей – здесь война уже была окончательно проиграна, а предотвращение массовых заболеваний «дурными болезнями», число которых естественно растёт вместе с увеличивающимся количеством женщин в результате такой рурализации, стремящихся за «лёгкими деньгами» из деревень и постоянно пополнявших стройные ряды проституток. По официальной статистике таковых среди «жриц любви» более половины, редко ими становятся представительницы имущих сословий, но и такие тоже есть – как правило, из провинциального дворянства, разорившегося в период крестьянской реформы, – их не больше 3 %. Кстати, «благородные», которые всё-таки считались большой редкостью, шли по отдельному тарифу и не каждому клиенту были по карману.

При этом в архивах отсутствуют какие-либо сведения о фактах насильственного удержания женщин в борделях. Статистика Врачебно-полицейского комитета также решительно опровергала устоявшийся миф о том, что занимаются недостойным промыслом исключительно несчастные жертвы семейных трагедий и финансовых неурядиц: 79 % из них вышли на панель ради высоких заработков, любви к мужчинам и весёлой беззаботной жизни. Более того, на крупнейшую торговую ярмарку империи в Нижнем Новгороде прибывали не только «падшие», но и вполне себе приличные замужние женщины с той же целью: подзаработать на организации досуга для её состоятельных участников. Известный доктор Е. Коган писал, что в 1878 году из 336 женщин, зарегистрированных в качестве проституток на Нижегородской ярмарке, профессионально занимались проституцией только 41,9 % (цит. интервью д.и.н. И. Синовой. www.paperpaper.ru. 11.03.2019. Текст Е. Антонова)[88].

Первоначально в законодательных актах не оговаривалось место организации публичных домов; само собой подразумевалось, что на центральных улицах они размещаться не могут. Впоследствии Положением от 1861 года этот пробел был устранён, так как в связи с расширением столицы империи многие такие заведения запросто могли оказаться в её центре. Именно поэтому существовавшие правила строго определяли внутренний распорядок в борделях, функционирование которых не должно было мешать приличным горожанам. Открывать увеселительное заведение разрешалось на расстоянии не менее 150 саженей от церквей, школ, общественных зданий. В нём обязательно должны были быть зал для гостей, столовая, отдельные апартаменты для хозяйки, индивидуальная комната у каждой проститутки размером не менее двух кубических саженей; в крайнем случае кровати могли отделяться перегородками. Строжайшим образом запрещалось вывешивать в зале или комнатах девиц портреты высочайших особ, а вплоть до 70-х годов XIX века в петербургских домах терпимости не разрешалось продавать алкоголь, что было совсем не удивительно; только в 1865 году проследовала официальная отмена запрета публичного курения на улицах Санкт-Петербурга. Окна таких домов требовалось постоянно закрывать занавесками.

Одновременно с этим строго регламентировалось правилами поведение «билетных» проституток, которым предписывалось тщательнейшее соблюдение личной гигиены и прежде всего интимного ежедневного туалета. На хозяйку возлагалась организация бани два раза в неделю и еженедельного медицинского осмотра, при этом в публичных домах каждая девица должна была иметь индивидуальный набор гинекологических инструментов. Обязанность оплачивать еженедельные медицинские осмотры (1200 рублей в год) и лечение заболевших «сотрудниц» тоже были возложены на владеющих домами терпимости.

Зафиксированное в правилах 40-х годов XIX века, это положение соблюдалось в Петербурге до начала века XX. Ряд пунктов касался и своеобразных «этических» норм публичных домов. Например, строго запрещалось обслуживание пьяного клиента и тд.

После легализации проституции количество борделей в Петербурге резко возросло. В 1852 году в столице насчитывалось 152 публичных заведения, в которых «работали» 884 женщины. Этому, конечно, способствовало не столько стремительное падение нравов в столице, сколько активность Врачебно-полицейского комитета. В 1851 году, согласно специальному циркуляру Министерства внутренних дел, в Петербурге были составлены точные списки женщин, занимающихся торговлей телом, которых сосредоточили в официально зарегистрированных публичных домах. Их основная часть находилась главным образом в районе Слоновой улицы. А.Ф. Кони так описал этот район столицы: «Переходя через Знаменскую площадь, мы оставляем направо ряд параллельных улиц, застроенных деревянными домами, напоминающими глухую провинцию. Некоторые из них со ставнями на окнах, задёрнутыми днём густыми занавесками, имеют незавидную репутацию, на которую завлекательно указывают большие лампы с зеркальными рефлекторами в глубине всегда открытого крыльца». Небольшая часть более приличных мест размещалась на Мещанской и Итальянской улицах и по обе стороны Екатерининского канала.

В 1879 году в Петербурге уже функционировало 206 домов терпимости с 1528 проститутками, которые довольно сильно разнились по обстановке и уровню обслуживания. Почти 70 % заведений, которыми пользовались в основном городские низы, были достаточно дешёвыми и сосредотачивались в районе Сенной площади и в Таировом переулке. Здесь самой скандальной славой в это время пользовался так называемый «Малинник» на Сенной, название которого обессмертил В.В. Крестовский в документальном романе «Петербургские трущобы»: «Верхний этаж под трактиром и три остальные подворных флигеля – всё это, разделённое на четырнадцать квартир, занято тринадцатью притонами самого мрачного, ужасающего разврата. Смрад, удушливая прелость, отсутствие света и убийственная сырость наполняют эти норы… по-видимому, препятствуют всякой возможности жить человеку в этой норе, а между тем в ней по ночам гнездится не один десяток бродячего народа, которого заводят сюда разврат и непросыпное пьянство. И каждая из подобных нор непременно вмещает в себя по несколько закоулочных каморок, отделённых одна от другой тонкими деревянными перегородками. Убогая кровать или две доски, положенные на две бревенчатые плахи, составляют всю мебель этих каморок… Но если что и производит на душу невыносимо тяжелое впечатление, то это женщины, гнездящиеся в малинниковском заведении». Цена услуг таких женщин не превышала 50 копеек, поэтому в праздничные дни проститутка из «Малинника» нередко обслуживала по полсотни человек. Контингент дешёвых притонов формировался в основном путём односторонней ротации проституток из борделей более высокого класса. Судьба одной из таких пониженных в разряде дам была описана земским врачом М.И. Покровской, проводившей в 1899 году медико-психологическое обследование клиенток Калинкинской больницы: двадцатипятилетняя женщина с 11-летним профессиональным стажем, начав «работу» в двухрублёвом заведении, после заболевания сифилисом оказалась в так называемой «тридцатке» (т. е. с ценой 30 копеек), где для поддержания тонуса девушкам, фактически работавшим на сексуальном конвейере, хозяйка ежедневно выдавала по литру водки. Обследованная проститутка, естественно, становилась к тому же хронической алкоголичкой.

Самой нижней кастой проституток были уличные, которые обслуживали обитателей ночлежных домов. В конце XIX века в знаменитых Вяземских трущобах жила 50-летняя проститутка Саша Столбовая – легендарная «Пробка» с выбитым глазом. В бурной молодости эта бывшая тверская крестьянка прошла через все публичные дома Сенной, Таирова переулка и «Малинник». Выброшенная в конце концов и оттуда, она продолжала до последних дней трудиться в Вяземском доме.

Наметившаяся к концу XIX века общая тенденция сокращения числа публичных домов отразилась в первую очередь на дешёвых заведениях. Многие из них были ликвидированы по решению Врачебно-полицейского комитета как не соответствующие элементарным санитарным требованиям. Поэтому к 1883 году в Петербурге ещё оставались 146 публичных домов, к 1889-му их было уже 82, а к 1897-му – всего 69. Но и среди этих уже не столь многочисленных заведений большинство составляли те, где плата за услуги не превышала 1 рубля.

Врачебно-полицейский комитет позволял повышать цены за услуги в зависимости от комфорта и обстановки, поэтому у владельцев шикарных публичных домов только квартирные расходы достигали 1200–5000 рублей. Предприимчивая хозяйка одного из таких заведений истратила 7000 рублей на оборудование зеркального зала для особых клиентов. Подобные расходы, впрочем, очень быстро окупались.

В условиях политической турбулентности государственной системы управления либеральная часть общества, тот самый «креативный класс» конца XIX века использовал любой повод для организации общественных волнений: так, борьбу за права и свободы проституток совсем скоро подхватили феминистки во главе с Марией Ивановной Покровской, которая возглавила движение российских аболиционистов, требовавших полной отмены контроля за проституцией, принятия специального закона, регулирующего отрасль, и создания профсоюза для тружениц панели. Они же провели первый Всероссийский съезд по борьбе с торговлей женщинами. Активисткам-общественницам практически удалось реализовать задуманный сценарий, но увы, им помешала Великая война.

Понятно, что посреди такой эксцентрики история 16-летней эстонской девушки Розалии, красочно описанная в деталях А.Ф. Кони, не может оставить Льва Николаевича Толстого равнодушным. Писатель просит Анатолия Фёдоровича уступить ему права на публикацию рассказа о несчастной дочери неизлечимо больного вдовца – арендатора мызы в одной из финляндских губерний, которая по просьбе её отца была отдана на воспитание в зажиточную семью хозяев хутора, где после её соблазнения родственником хозяйки и беременности юную девушку изгоняют из дома. Брошенная соблазнителем, она помещает в приют своего только что родившегося ребёнка[89], а сама выходит на панель, где постепенно скатывается до самого последнего притона на Сенной площади.

После ареста за кражу денег у подвыпившего клиента (действующие правила запрещали обслуживать пьяных) Розалия попадает под суд. Обвинение, предъявленное ей, построено на положениях главы «О похищении чужого имущества» Раздела XII «О преступлениях и проступках против собственности частных лиц».

В соответствии с Уставом подобные преступления рассматриваются с участием присяжных заседателей, так как на основании специального закона за подобные преступления подсудимому могло быть назначено наказание, связанное с лишением свободы, лишением или ограничением сословных прав. Окружной суд рассматривает такие уголовные дела в составе коллегии коронного суда (из 3 членов) и 12-ти заседателей, при этом их списки подлежали согласованию с губернатором или градоначальником.

В качестве присяжных заседателей призывались только подданные Российской империи в возрасте от 25 до 70 лет, за исключением лиц, имеющие физические недостатки, судимость, находящихся под следствием, на государственной службе и священнослужителей. Как в состав коллегии по делу Екатерины Масловой в романе «Воскресение» вошёл полковник, сказать трудно: по всей видимости, речь идёт об офицере, находящемся в отставке. Также обязательным для присяжных были соблюдение ценза оседлости в два года и наличие необходимого имущества в установленных законом размерах.

В соответствии с Разделом I «Порядок производства в окружных судах» Кн. 2 Судебного устава (ред. 20.11.1864), рассмотрение дела окружным Санкт-Петербургским судом начинается с распорядительного заседания. Обвиняемому предъявлялись обвинительный акт и список свидетелей стороны обвинения, далее он (она) должен был объявить о выбранном защитнике, а также предоставить суду список свидетелей и экспертов со стороны защиты. При этом за защитой, как в нашем случае, сохранялось право вызова любых свидетелей, которые допрашивались по делу на предварительном следствии.

По общему правилу, судебные заседания по делам о преступлениях и проступках происходили публично, за исключением дел о богохулении, оскорблении святынь и порицании веры, против прав семейственных, против чести и целомудрия женщин, о развратном поведении, противоестественных пороках и сводничестве. В Уставе уголовного судопроизводства существует специальная оговорка о том, что «закрытие для публики дверей судебного заседания, как мера чрезвычайная, должно быть допускаемо и в случаях, указанных в ст. 620, только при явной в том необходимости с точным означением в определении суда: какие именно действия должны происходить при закрытых дверях и по каким причинам» (ст. 621). Распоряжение об этом объявлялось публично и записывалось в журнал заседания. Открытого заседания мог требовать судебный прокурор в целях исключения злоупотреблений, которые могли быть допущены судом «при закрытых дверях», а также решение о закрытости рассмотрения дела могло быть постановлено по заявлению обеих сторон, участвующих в процессе.

В нашем случае, несмотря на то что на скамье подсудимых находится «женщина с пониженной социальной ответственностью», оскорбления для общественной нравственности не усмотрено – дело, повторюсь, самое обычное.

За объяснением докладчика сущности совершённого преступления следуют состязания сторон (прения), в ходе которых тяжущиеся могут приводить «новые доводы к разъяснению обстоятельств дела, изложенных в поданных ими суду бумагах, в том числе представлять доказательства своей позиции, которые не были предметом рассмотрения в предварительном следствии.

Также ст. 337 на этапе судебных прений предусматривалась возможность модерации, аналогичное положение имелось и в Уставе уголовного судопроизводства.

А затем суд переходил к постановке приговора.

Присяжные, в числе которых, как нам известно из воспоминаний А.Ф. Кони, оказывается и когда-то погубивший девушку человек, приговаривают обвиняемую к четырём месяцам тюрьмы.

Такова была официальная версия, которая вполне вписывалась в общественные представления о подлинных причинах нравственного падения и трагедии бедной девушки.

На вопрос о том, почему эта, в общем-то, обычная для своего времени история так заинтересовала великого писателя, до сих пор пытаются ответить десятки исследователей его творчества. Возможно, что это было отчасти связано с тем, что сам Лев Николаевич когда-то опубликовал в собственном переводе рассказ Ги де Мопассана «Порт». В русском варианте он назывался «Франсуаза» и рассказывал читателям о некоем матросе, который после долгого плавания «подцепил» женщину в портовом кабаке, а когда она спросила его, не встречал ли он случайно моряка по имени (тут она назвала его имя), неожиданно узнал в ней свою родную сестру.

По всей видимости, Л.Н. Толстому был просто необходим новый большой роман. После публикации «Войны и мира» и «Анны Карениной» интерес к его творчеству был просто огромен. Толстой становится вне всяких сомнений мировой знаменитостью, пожалуй, самым известным и самый публикуемым за пределами России писателем.

Находясь под впечатлением яркой интриги данного дела, он строит повествование будущего произведения на основе материалов этого реального судебного процесса, чуть изменив его канву и добавив некоторые детали и акценты на социальный конфликт. По просьбе Л.Н. Толстого председатель Московского окружного суда Николай Васильевич Давыдов написал для будущего романа текст обвинительного акта в отношении Катюши Масловой, а также сформулировал вопросы, которые были поставлены перед коллегией присяжных заседателей.

Более того, для того чтобы все описываемые в романе события выглядели достоверно, писатель посещает Бутырскую тюрьму, общается с одним из смотрителей тюремного замка – Иваном Михайловичем Виноградовым, знакомство с которым произошло 16 января 1899 года. Надзиратель ещё несколько раз посещает дом Толстых в Хамовниках, будет обстоятельно рассказывать писателю о быте арестантов и тюремных порядках, что позволит исправить некоторые ошибки и неточности в тексте будущего произведения. Собеседники сходятся во мнении о принципиальной вредности сибирской каторги, назначаемой в качестве уголовного наказания. Сам Иван Михайлович справедливо полагал, что «большинство из ссылаемых в Сибирь обрекается на медленную, но верную смерть. Ещё семейным, хоть с большим трудом, но всё же удаётся устроиться в Сибири. Вот только пока они дойдут до Сибири и смогут устроиться, то обычно у них погибают от болезней все малые дети. Для одиноких, в особенности для бродяг и для так называемых “общественников”, т. е. ссылаемых в Сибирь по приговорам сельских обществ, без суда, ссылка является прямой гибелью» (Виноградов И.М. Из записок надзирателя Бутырской тюрьмы. Сборник Л.Н. Толстой в воспоминаниях современиков. В 2 т. Пальмира. М.: 2017). Тюремщик в этом вопросе ссылается на имеющиеся трудности логистики, а для Льва Николаевича вред такого наказания – в абсолютной его жестокости и пугающей универсальности для назначения наказания по большинству статей уголовного закона.

И. Виноградов также напоминает о существовавшем до сих пор праве отправлять на каторжные работы за различные правонарушения по решению волостных судов либо административному распоряжению местных властей. И это действительно проблема: в 1867–1876 годах из более чем 151 тысячи сосланных в Сибирь таковых было не менее 78 676.

По свидетельству очевидцев, само этапирование осуждённых к месту отбывания ссылки, по всей видимости, было самой тяжёлой частью отбывания наказания. Арестанты от Москвы по Владимирскому ссыльному тракту с начала шли «пеше-этапным» ходом до Нижнего Новгорода, а затем уже дальше до Перми или Тюмени, преодолевая 42 этапа-перехода общей длительностью почти два месяца[90]. Позднее, с окончанием строительства железной дороги в Восточной Сибири, для их перевозки будут использовать вагоны, но, несмотря на это, пешие этапы просуществуют ещё очень долго.

Лев Толстой получил специальное разрешение некоторое время пройти в этапной колонне вместе с каторжниками и описал этот процесс в романе «Воскресение»: «Сначала шли каторжные мужчины, все в одинаковых серых штанах и халатах с тузами на спинах… Звеня кандалами, пройдя шагов десять, останавливались и покорно размещались, по четыре в ряд, друг за другом. Вслед за этими, без остановки, потекли из ворот такие же бритые, без ножных кандалов, но скованные рука с рукой наручнями, люди в таких же одеждах. Это были ссыльные… Они так же бойко выходили, останавливались и размещались также по четыре в ряд. Потом шли женщины, тоже по порядку, сначала – каторжные, в острожных серых кафтанах и косынках, потом – женщины ссыльные и добровольно следующие, в своих городских и деревенских одеждах. Некоторые из женщин несли грудных детей за полами серых кафтанов. С женщинами шли на своих ногах дети, мальчики и девочки. Дети эти, как жеребята в табуне, жались между арестантками». Эти факты подтверждал в своей книге «В русских и французских тюрьмах» основоположник российского анархизма князь Пётр Алексеевич Кропоткин: «Неудивительно, что, согласно официальной статистике, из 2561 детей моложе пятнадцати лет, отправившихся в 1881 г. в Сибирь с родителями, выжило лишь незначительное количество».

По всей видимости, в качестве итога своих многочасовых бесед с надзирателем Виноградовым о преступниках Лев Николаевич составляет собственную типологию этих людей, изъеденных жизнью, которую приводит в романе от имени Нехлюдова:

1. «Один, первый, разряд – люди совершенно невинные, жертвы судебных ошибок, как мнимый поджигатель Меньшов, как Маслова и другие. Людей этого разряда было не очень много, по наблюдениям священника – около семи процентов, но положение этих людей вызывало особенный интерес.

2. Другой разряд составляли люди, осуждённые за поступки, совершённые в исключительных обстоятельствах, как озлобление, ревность, опьянение и т. п., такие поступки, которые почти наверное совершили бы в таких же условиях все те, которые судили и наказывали их. Этот разряд составлял, по наблюдению Нехлюдова, едва ли не более половины всех преступников.

3. Третий разряд составляли люди, наказанные за то, что они совершали, по их понятиям, самые обыкновенные и даже хорошие поступки, но такие, которые, по понятиям чуждых им людей, писавших законы, считались преступлениями. К этому разряду принадлежали люди, тайно торгующие вином, перевозящие контрабанду, рвущие траву, собирающие дрова в больших владельческих и казённых лесах. К этим же людям принадлежали ворующие горцы и ещё неверующие люди, обворовывающие церкви.

4. Четвёртый разряд составляли люди, потому только зачисленные в преступники, что они стояли нравственно выше среднего уровня общества. Таковы были сектанты, таковы были поляки, черкесы, бунтовавшие за свою независимость, таковы были и политические преступники – социалисты и стачечники, осуждённые за сопротивление властям. Процент таких людей, самых лучших общества, по наблюдению Нехлюдова, был очень большой.

5. Пятый разряд, наконец, составляли люди, перед которыми общество было гораздо больше виновато, чем они перед обществом. Это были люди заброшенные, одурённые постоянным угнетением и соблазнами, как тот мальчик с половиками и сотни других людей, которых видел Нехлюдов в остроге и вне его, которых условия жизни как будто систематически доводят до необходимости того поступка, который называется преступлением. К таким людям принадлежали, по наблюдению Нехлюдова, очень много воров и убийц, с некоторыми из которых он за это время приходил в сношение. К этим людям он, ближе узнав их, причислил и тех развращённых, испорченных людей, которых новая школа называет преступным типом и существование которых в обществе признаётся главным доказательством необходимости уголовного закона и наказания. Эти так называемые испорченные, преступные, ненормальные типы были, по мнению Нехлюдова, не что иное, как такие же люди, как и те, перед которыми общество виновато более, чем они перед обществом, но перед которыми общество виновато не непосредственно перед ними самими теперь, а в прежнее время виновато прежде ещё перед их родителями и предками» (Толстой Л.Н. Воскресение).

Как видим, в российских тюрьмах арестанты все как на подбор люди исключительные, виновные лишь самим фактом своего неудачного рождения и если и заслуживающие наказания, то не от этой власти, не от этого суда и не от этого общества.

Душегуб Фёдоров, осуждённый за грабежи и убийство безвестного старика-чиновника, вызывает умиление у князя Нехлюдова как очевидная иллюстрация «новой школы», которая объясняла преступления исключительно виновностью среды, в которой вырос случайно оступившийся индивидуум. Князь, впервые соприкоснувшийся с миром уголовников и беспощадных тюремных порядков, как и положено русскому либералу, пытается руководствоваться трудами Ломброзо, Горофало, Ферри, Листа и Тарда, которые по такому случаю изучает самостоятельно.

В 1897 году Чезаре Ломброзо, который был уже к тому времени всемирно известным психиатром, встречался со Львом Николаевичем в Ясной Поляне. Об этом общении он оставил довольно занятные воспоминания.

Примерно за несколько лет до этой встречи, увидев образец почерка писателя, Ломброзо пришёл к выводу о том, что тот принадлежит женщине лёгкого поведения с психопатическими наклонностями. Свой визит известный учёный объяснил российским полицейским властям как возможность обследования Льва Толстого, страдающего, по его мнению, наследственным недугом, причудами и эксцентричностью в юном возрасте, припадками эпилепсии, доходящими до галлюцинаций душевным возбуждением. После такого диагноза разрешение на посещение Ясной Поляны было незамедлительно получено.

Лев Николаевич в буквальном смысле слова очаровал итальянца, который по возвращении в Москву сказал генерал-полицмейстеру Кутузову: «Мне кажется, что это сумасшедший, который гораздо умнее многих глупцов, обладающих властью».

Толстой в своих воспоминаниях был более лаконичен:

«15 августа 1897. Ясная Поляна.

Продолжаю работать. Подвигаюсь. Был Ломброзо – ограниченный, наивный старичок».

Всё-таки некоторое влияние этих довольно спорных идей модных теоретиков криминальной психологии было заметно не только в «Воскресении», но и в более поздней работе Толстого «О государстве», в которой Лев Николаевич охарактеризовал основу политического устройства общества как наличие у этого общества права «вооружённого ограбления трудолюбивых людей». Но выводы писателя, которые он доносит через своих героев, как-то очень избирательны, да и само повествование в романе в определённый момент начинает напоминать сотни протоколов судебных заседаний дня сегодняшнего, происходящих, например, в Московском городском или в каком-нибудь другом российском суде.

У Толстого вообще все персонажи романа, связанные с юриспруденцией, являются отпетыми негодяями. Прокурор дела не читал (эка невидаль!) по причине ночного загула, товарищ прокурора, окончивший гимназию с золотой медалью и университет по первому разряду, на самом деле хронически глуп, самоуверен и болтлив до крайности, поэтому вместо юридических фактов и доказательств, полученных в процессе следствия, занимается откровенным словоблудием.

Председатель сильно торопится к строгой жене-иностранке, поэтому по собственной инициативе пытается максимально сократить проведение некоторых обязательных судебных процедур. Заседатели тоже не отличались усердием и профессиональным подходом к делу. Адвокаты – мерзавцы и вымогатели, вот с этим порой трудно не согласиться… Один из них пытается вразумить Дмитрия Нехлюдова: «В том-то и ошибка, что мы привыкли думать, что прокуратура, судейские вообще – это какие-то новые либеральные люди. Они и были когда-то такими, но теперь это совершенно иное. Это чиновники, озабоченные двадцатым числом. Он получает жалование, ему нужно побольше, и этим ограничиваются все его принципы. Он кого хотите будет обвинять, судить, приговаривать… Я вам говорю. Я всегда говорю господам судейским, – продолжал адвокат, – что не могу без благодарности видеть их, потому что если я не в тюрьме, и вы тоже, и мы все, то только благодаря их доброте. А подвести каждого из нас к лишению особенных прав и местам не столь отдалённым – самое лёгкое дело» (Толстой Л.Н. Воскресение).

После допроса свидетелей и эксперта председательствующий предложил присяжным осмотреть вещественные доказательства, к которым относились огромный перстень убитого и фильтр, «в котором был исследован яд», но по требованию помощника прокурора прежде было оглашено судебно-медицинское заключение о причинах смерти жертвы преступления. И здесь мы видим первое существенное отступление от правил объективного рассмотрения дела и установления причинно-следственной связи между действиями подсудимых и смертью потерпевшего.

Из результатов медицинского осмотра трупа купца II гильдии Ферапонта Смелькова не очевидно, что он умер от отравления, а не от удушья или, извините за натурализм, захлебнувшись собственными рвотными массами, – покойный, как известно, пил отчаянно. Председатель суда тем не менее не даёт возможности секретарю огласить документ полностью – суд не видит в этом смысла.

Ст. 349 Устава требовала от полицейского либо другого приглашённого в качестве эксперта врача «определить по возможности:

1) свойство повреждения и влияние его на здоровье свидетельствуемого лица;

2) средства, употребляемые при насилии и повреждении;

3) давно ли произведено повреждение или в недавнее время».

Тем не менее, приняв за основную версию отравление, суд не установил ни тип использованного отравляющего вещества, ни его происхождение. Хотя ст. 325 Устава уголовного судопроизводства предусматривала обязательное приглашение сведущих людей в тех случаях, «когда для точного уразумения встречающегося в деле обстоятельства необходимы специальные сведения или опытность в науке, искусстве, ремесле, промысле или каком-либо занятии». В качестве таковых могли вызываться врачи, фармацевты, профессора и др.

В нашем случае медицинское заключение содержит вероятностные оценки: «найденные при вскрытии и записанные в протокол изменения в желудке и отчасти в кишках и почках дают право заключить с большой степенью вероятности, что смерть Смелькова последовала от отравления ядом, попавшим в желудок с вином. Сказать по имеющимся изменениям в желудке и кишках, какой именно яд был введен в желудок, – трудно; о том же, что яд этот попал в желудок с вином, надо полагать потому, что в желудке Смелькова найдено большое количество вина» (Толстой Л.Н. Воскресение. Изд. Всемирная литература. С. 80).

22 июля 1876 года В.Д. Спасович, выступая в судебном заседании по делу Давида и Николая Чхотуа и других (Тифлисское дело), специально указывал, каким образом ст. 533 Устава уголовного судопроизводства применяется и к уголовному производству: «на основании этой статьи суд не обязан подчиняться мнению сведущих людей, не согласному с достоинством обстоятельствами дел, но нравственно обязан подчиниться, коль скоро оно стойко…» (Спасович В.Д. Судебные речи. М.: Юрайт, 2019. Серия: Антология мысли).

Тут, как говорится, без комментариев…

Из материалов предварительного следствия остаётся неясным, был ли для отравления использован опиум или какое-то другое наркотическое вещество, кто его приобрёл и применил, но даже в этом случае необходимо было установить обстоятельство, как если бы это был легально приобретённый препарат, то использовался ли он в обычной жизни обвиняемыми: как снотворное, например. В этом случае была бы вполне возможна версия, что необходимость применения использованного медикамента была вызвана – как вариант – буйным поведением клиента, которого Маслова просто хотела успокоить (усыпить) на время и т. д. Если же это был препарат нелегальный, то есть его официальный оборот был запрещён законом, то такое обстоятельство существенно влияло на установление наличия умысла к подготовке умышленного убийства в составе организованной группы, «именуемой в просторечье шайкой». Как минимум этого требовали положения Отделения V «Обстоятельства, уменьшающие вину и наказание», а также Отделения VI «О нарушении правил, установленных для продажи, хранения и употребления веществ ядовитых и сильнодействующих». Хотя в то чудесное время героин свободно продавался в аптеках как средство от насморка, о чём мы можем судить по рекламным объявлениям в «Ниве» и «Огоньке».

Тем не менее в соответствии с уголовным законом именно эти обстоятельства назывались «особо увеличивающими или уменьшающими степень виновности»[91].

Так, в законах, которые предусматривали ответственность за нанесение более или менее тяжкого увечья (ст. 1447, 1478 Уложения), принимаются во внимание в качестве дополнительных обстоятельств:

– обдуманное ранее намерение;

– степень оказанной жестокости, средства, «употреблённые» для совершения преступления;

– степень оказанной жестокости;

– средства, «употреблённые для совершения преступления»;

– мера причиненного страдания и т. д.

Трудно не согласиться с тем, что если преступники осознанно выбрали для совершения своего преступления отравляющее средство, которое, помимо смертельного исхода, дополнительно обрекало жертву преступления на мучения и физические страдания, то это обстоятельство должно было быть в обязательном порядке исследовано и, в случае его доказанности, вне всяких сомнений, увеличивало степень виновности подсудимых.

Возможно, что вы мне возразите: мол, речь идёт о событиях конца XIX века, когда уровень научных познаний экспертов в таких сложных вопросах был ещё недостаточно высоким! Позволю себе с вами не согласиться и привести в качестве доказательства материалы уголовного дела по обвинению крестьянки Татьяны Каменской в отравлении своего мужа, которое рассматривалось Архангельской палатой уголовного и гражданского суда в 1850 году, а затем Правительствующим Сенатом по основанию кассационной жалобы. В этих судебных материалах есть вполне профессиональное заключение врачебной управы по поводу поставленного судом вопроса: можно ли, судя по явлениям, сопровождающим последние дни жизни крестьянина Каменского, считать достоверным, что смерть ему последовала от отравления запечённым в хлебе (колобе) порошком, управа уведомила, «что для положительного заключения и определения качества порошка, примешеннаго в колоб, съеденный Каменским, нужно иметь несколько крох этого колоба или часть песку и земли, на которую низвергавшееся рвотою выливалось; если этого нет, то необходимо выкопать труп Каменского и, вынув из него желудок и тонкия кишки, прислать в врачебную управу». Проведённые после эксгумации исследования показали, что обнаруженные в останках Каменского следы извести и железа подтверждают предварительную версию следствия об отравлении» (Русские уголовные процессы. Издание А. Любавского. Санкт-Петербург: Тип. об-ва «Общественная польза», 1866).

Аналогичный обстоятельный и научный подход мы находим и в материалах уголовного дела «О жене унтер-офицера Казариновой, обвиняемой в покушении на отравление мужа своего, и о крестьянине Сидорове, обвиняемом в отравлении Казаринова», которое рассматривалось Владимирским окружным судом 6 марта 1868 года с участием присяжных заседателей. Председательствовал на суде Д.Р. Готман, обвинение представлял прокурор Ф.Ф. Крахт, защитники – присяжный поверенный Замятнин и кандидат на судебные должности фон Плеве.

Суть обвинительного акта заключалась в том, что находившийся в отпуске унтер-офицер М.И. Казаринов простудился после купания и умер от воспаления лёгких. После его смерти стали ходить слухи о его отравлении. Проведённое следствие действительно установило, что к гибели военного причастны его жена Дарья Евграфова и крестьянин Герасим Сидоров, находившиеся в любовной связи. Далее суду было представлено судебно-медицинское заключение: по судебно-медицинскому освидетельствованию трупа Казаринова врачи предположили, что «смерть Казаринова произошла от отравления, принимая во внимание налитие сосудов в слизистой оболочке глотки, пищеприёмника и желудка и красный цвет слизистой оболочки кишок. Но по проверке осадков, полученных при химическом изследовании внутренностей умершаго, никакого металлического яда в них не оказалось и, по заключению медицинского департамента, смерть Казаринова могла произойти не от отравления металлическим ядом, а от другой какой-либо причины, тем более что и самое состояние желудка и тонких кишок, описанное в свидетельстве, не представляет тех патологических явлений, какие бывают при отравлении металлическими ядами, состояние же их ближе подходит к катаральному поражению внутренности» и т. д. Как говорится, почувствуйте разницу! Судебные следователи в этом случае установили, что попытка отравления действительно была, только жидкость, которую преступники использовали для убийства, оказалась не настолько ядовитой, чтоб вызвать смерть человека. Тем не менее в судебном заседании на основании ст. 687 Устава уголовного судопроизводства заслушиваются судебно-врачебный осмотр трупа унтер-офицера и заключение медицинского департамента (!), на которые была ссылка в обвинительном акте. Прокурор информирует суд и присяжных, что врачи, осматривавшие труп, признали причиной смерти отравление, но медицинский департамент не утвердил этого мнения и т. д.

С точки зрения установления истинных обстоятельств совершённого преступления проведение таких медицинских исследований «сведущими людьми» безусловно играло определяющую роль. С учётом представленных суду заключений, даже при условии, что обвиняемые сознались в приготовлении к преступлению, замысел которого они не довели до конца по не зависящим от них обстоятельствам, присяжные заседатели вынесли вердикт, на основании которого «Дарья Евграфова была признана виновной в покушении на отравление мужа “вполне недействительными средствами и потому заслуживающая снисхождения, а потому суд определил: Евграфову наказанию не подвергать (115 и 111 ст. ст. Уложения о наказаниях). Крестьянина Герасима Сидорова присяжные признали невиновным”». (Нос А.Е. Замечательные судебные дела. СПб., 1869).

Однако, как мы видим, сам подход в установлении действительных причин смерти Казаринова и медицинского исследования, представленного в качестве доказательства, в первом и во втором случаях существенно отличаются.

И ещё один аналогичный пример – дело по обвинению дворянки Прасковьи Качки в умышленном убийстве Бронислава Байрашевского.

П.П. Качка, девушка 19 лет, обвинялась в умышленном убийстве Байрашевского, с которым она находилась в любовных отношениях.

Предварительное следствие установило, что мотивом для совершения убийства послужила ревность Прасковьи к своему любовнику, однако, учитывая психологическое состояние подсудимой, были веские основания предполагать, что она страдала душевным расстройством. По делу проведена судебная медицинская экспертиза, поэтому государственный обвинитель П.Н. Обнинский смог утверждать, что такое предположение «разрушается теоретически коллективным заключением врачей-экспертов, а фактические обстоятельства, доказанные следствием, – обманутая любовь, ревность, разрыв – складываются в таком несомненном для вывода сочетании, что они в совокупности своей образуют для каждого понятный мотив преступления».

Эксперты, привлечённые к следствию, были абсолютно убеждены «в полном умственном здравии подсудимой, а следовательно, в полной способности её ко вменению». Обвинитель предложил «приурочить деяние Качки к ст. 455 уложений, которая говорит об убийстве без заранее обдуманного намерения, в запальчивости или раздражении, но не случайном, а умышленном, т. е. сознательном». Ф.Н. Плевако, выступающий в качестве защитника подсудимой, выбирает проверенную в таких случаях линию – настаивать на невменяемости подзащитной (как мы помним, также поступил Л.Н. Толстой защищая рядового В. Шабунина). Он приводит контрдоводы в обоснование того, что девушка психически нездорова. По его мнению, на её психическое состояние повлияли в первую очередь трудное детство, домашнее насилие со стороны страдающего алкоголизмом отца, мать, которую не интересовала судьба дочери («Нравственно гнилы были те, кто дал ей жизнь. Всё, что ей дало бытие и форму, заразило то, что дано».). Далее, адвокат приводит присяжным заседателям обстоятельства жизни Прасковьи в Москве, её любовь к Байрошевскому и его предательство и т. д. Ф.Н. Плевако отмечает, что «непривычные к психиатрическим наблюдениям лица, и те узнали в ней ненормальность, увидав в душе гнетущую её против воли, свыше воли тоску».

Присяжный поверенный Фёдор Никифорович Плевако

По мнению адвоката, в действиях Качки «не было расчёта, умысла, а было то, что на душу, одарённую силой в один талант, насело горе, какого не выдержит и пятиталантная сила, и она задавлена им, задавлена нелегко, не без борьбы». Более того, присяжный поверенный говорит о том, что «она ещё себя хотела покончить, но по какой-то неведомой для нас причине – одна волна, что несла убийство, перегнала другую, нёсшую самоубийство». То есть в данном процессе, в отличие от нашего случая, по требованию адвоката проводится достаточно обстоятельная работа в судебном заседании, назначается дополнительная медико-психологическая экспертиза и т. д.

Особого внимания заслуживает последняя фраза в речи Ф.Н. Плевако, обращённая к присяжным: «Но если ваше сердце подскажет вам, что в ней, изломанной другими, искалеченной без собственной вины, нет места тому злу, орудием которого она была; если ваше сердце поверит ей, что она, веруя в Бога и в совесть, мучениями и слезами омыла грех бессилия и помрачённой болезнью воли, – воскресите её…» – классический приём обращения к эмоциональной сфере аудитории («запоминается последняя фраза»).

В итоге решением присяжных заседателей П.П. Качка была оправдана, как совершившая убийство в состоянии умоисступления.

Это даже не вечное сражение между правовой определённостью и правильностью решения. Объяснить разницу в подходах можно разве что только халатным отношением председательствующего к своим прямым обязанностям. «Он вспомнил, что хотел разъяснить присяжным то, что их ответ: „Да – виновна“, без отрицания умысла убийства, утверждает убийство с умыслом, но, торопясь кончить, не сделал этого» (Толстой Л.Н. указ. соч.).

В окончательном виде суд по делу Масловой и её подельников не исследовал ни наличие иерархии в преступной группе, ни распределение в ней ролей и обязанностей, что соответственно нарушало положения Отделения III «Об участии в преступлении» и, в итоге, при объективном следствии существенно влияло на строгость назначенного наказания.

Специальный закон предусматривал возможность изменения выводов обвинительного акта по результатам судебного следствия, что было вполне оправданно в том случае, если оно было проведено основательно. Поэтому закон в постановлении о заключительных прениях по судебному следствию предписывал прокурору в обвинительной речи излагать позицию относительно виновности подсудимого в контексте именно судебного следствия. С учётом этого обстоятельства суд был вправе изменить выводы обвинительного акта и в отношении подсудимого, и в отношении совершённого преступления.

В романе помощник прокурора выступал с речью, которая, по его мнению, просто обязана была иметь общественное значение.

«В его речи было всё самое последнее, что было тогда в ходу в его круге и что принималось тогда и принимается ещё и теперь за последнее слово научной мудрости. Тут была и наследственность, и прирождённая преступность, и Ломброзо, и Тард, и эволюция, и борьба за существование, и гипнотизм, и внушение, и Шарко, и декадентство. (…) Смысл его речи, за исключением цветов красноречия, был тот, что Маслова загипнотизировала купца, вкравшись в его доверие, и, приехав в его номер с ключом за деньгами, хотела сама всё взять себе, но, будучи поймана Симоном и Евфимьей, должна была поделиться с ними. После же этого, чтобы скрыть следы своего преступления, приехала опять с купцом в гостиницу и там отравила его». (Толстой Л.Н. указ. соч.)

То, на что пытался ссылаться прокурор, уголовный закон относил к нравственным уликам. «Одни нравственные улики не могут служить убедительным доказательством виновности подозреваемого лица. Это не что иное, как обстоятельства, состоящие из различных черт характера, привычек, образа жизни и отношений подсудимого, – обстоятельства, имеющие свойства неопределённых улик, связанных в уме изследователя не с данным преступлением в особенности, но с целым родом однородных преступлений» (Буцковский Н.А. О приговорах по уголовным делам, решаемым с участием присяжных заседателей. СПб.:1866).

«Ужасный болван», – сказал о помощнике прокурора один из участников процесса.

К сожалению, обвинительная речь, построенная на домыслах, не подтверждённых материалами следствия и собранными доказательствами, по-прежнему остается явлением обычным, если не сказать – рутинным.

Не говоря уже о том, что имевшее место знакомство члена коллегии присяжных заседателей князя Нехлюдова с подсудимой Екатериной Масловой ставило под сомнение не только объективность, но и законность вердикта коллегии. Присяжные назначались по жребию, однако князь должен был заявить об этом обстоятельстве старшине коллегии как о наличии собственной формальной заинтересованности в исходе дела. «Он испытывал теперь чувство, подобное тому, которое испытывал на охоте, когда приходилось добивать раненую птицу: и гадко, и жалко, и досадно. Недобитая птица бьётся в ягдташе: и противно, и жалко, и хочется поскорее добить и забыть. Такое смешанное чувство испытывал теперь Нехлюдов, слушая допрос свидетелей» (Толстой Л.Н. указ. соч.).

Жалко – не жалко, а наличие такого факта, в случае если бы, конечно, назначенный судом защитником Масловой кандидат на судебную должность[92] (ст. 566) раскопал его, могло было быть основанием для отмены приговора в кассационной инстанции.

В материалах дела отсутствуют и результаты медицинского освидетельствования Екатерины Масловой, которая, исходя из особенностей её профессии, вполне могла быть на сносях, а этот факт как минимум позволял ей надеяться на снисхождение при постановке приговора (такие факты уголовный закон относил к специальным уликам).

Двусмысленность постановленного присяжными заседателями вердикта, недопустимая по закону, вызывает понятное недоумение у членов суда, которые обращают внимание на то, что ответ на вопрос о виновности подсудимых в умышленном убийстве не был дан коллегией присяжных в окончательном виде.

Статья 811 Уставов уголовного судопроизводства устанавливала, что «решение каждого вопроса должно состоять из утвердительного “да” или отрицательного “нет” с присовокуплением того слова, в котором заключается суть ответа». При постановке вопросов перед коллегией суд должен был руководствоваться положениями Отделения первого «Постановление вопросов при решении дел» Главы IX «О порядке постановления и объявления приговоров» Устава уголовного судопроизводства.

Постановка вопросов для присяжных должна была отвечать положениям Устава, определяющим понятие виновности, которое складывалось из трёх элементов:

1. Событие преступления;

2. Происхождение его от действия или бездействия подсудимого;

3. Злоумышленный или неосторожный характер действий подсудимого.

«Без преступления не может быть и преступника; без доказательств, что преступление было деянием именно подсудимого, не может быть и основания признать преступником его, а не какое-либо другое лицо; без убеждения, что подсудимый действовал умышленно или по крайней мере неосторожно, содеянное не может быть вменено ему в вину».

По действовавшему уголовному закону суд должен был определить, что совершенное преступление доказано, что данное преступление вменено в вину подсудимому.

Отвечая на вопросы:

«1. Виновен ли крестьянин села Борков, Крапевницкого уезда Симон Петров Картинкин, тридцати трёх лет, в том, что 17-го января 188* года в городе N. замыслил лишить жизни купца Смелькова, с целью ограбления его, по соглашении с другими лицами, дал ему в коньяке яду, отчего и последовала смерть Смелькова, и похитил у него деньгами около двух тысяч пятисот рублей и бриллиантовый перстень?

2. Виновна ли в преступлении, описанном в первом вопросе, мешанка Евфимия Ивановна Бочкова, сорока трёх лет?

3. Виновна ли в преступлении, описанном в первом вопросе, мешанка Екатерина Михайловна Маслова, двадцати семи лет?

4. Если подсудимая Евфимия Бочкова невиновна по первому вопросу, то не виновна ли она в том, что 17-го января 188* года в городе N, состоя в услужении при гостинице “Мавритания”, тайно похитила из запертого чемодана постояльца той гостиницы купца Смелькова, находившегося в его номере, две тысячи пятьсот рублей денег, для чего отпёрла чемодан на месте принесённым и подобранным ею ключом?», присяжные признали Симона Картинкина виновным в намерении лишить жизни купца Смелькова с целью ограбления; Евфимия Бочкова была признана невиновной в данном преступлении; Екатерина Маслова – «виновной без умысла ограбления, и имущества не похищала», но при этом она заслуживала снисхождения.

«Выходило, по решению присяжных, что Маслова не воровала, не грабила, а вместе с тем отравила человека без всякой видимой цели.

– Посмотрите, какую они нелепость вынесли, – сказал он члену налево. – Ведь это каторжные работы, а она не виновата.

– Ну как не виновата, – сказал строгий член.

– Да просто не виновата. По-моему, это случай применения восемьсот восемнадцатой статьи (818-я статья гласит о том, что если суд найдёт обвинение несправедливым, то он может отменить решение присяжных)» (Толстой Л.Н. Воскресение. М.: Художественная литература. 1976. С. 92).

Для осуждения подсудимых по делам об умышленных убийствах было достаточно не менее семи обвинительных голосов. Старшина присяжных заседателей ухитрился нарушить и то важное положение Устава уголовного судопроизводства, которое требовало от него после того, как присяжные ответили на предложенные вопросы провести проверку «сделанной отметки» и «если окажется какое-либо сомнение в верности ея», то старшина «отбирает голоса вновь, а по поверке всех ответов утверждает их своею подписью» (ст. 815).

В нашем случае вердикт вынесен практически единогласно, при одном особом мнении.

На самом деле статья 818 Устава уголовного судопроизводства говорила совсем не об этом: «Если суд единогласно признает, что решением присяжных заседателей осуждён невинный, то постановляет определение о передаче дела на рассмотрение нового состава присяжных, решение которых почитается уже, во всяком случае, окончательным». Председатель суда не увидел оснований для такого поворота в абсолютно ясном для него деле, посчитав, по всей видимости, любые препятствия для его скорейшего рассмотрения его же безосновательным затягиванием сроков рассмотрения дела.

Коридор Санкт-Петербургского Окружного суда во время заседания. (рисунок Г. Бролинга, гравюра К. Велермана)

Тут бы ему вспомнить авторитетное мнение сенатора Н.А. Буцковского, который писал: «…в обозрении исторических сведений о своде законов было указано, что в случае сомнений надлежит прибегать к открытию внутреннего разума закона в его причинах как к наилучшему способу толкования законодательных положений» (Буцковский Н.А. О приговорах по уголовным делам, решаемым с участием присяжных заседателей. СПб. 1866). Но увы…

«Вернувшись из совещательной комнаты, председатель взял бумагу и прочёл:

“188* года апреля 28 дня, по указу Его императорского величества, окружной суд, по уголовному отделению, в силу решения господ присяжных заседателей, на основании 3 пункта статьи 771, 3 пункта 776 и статьи 777 Устава уголовного судопроизводства определил: крестьянина Симона Картинкина, 33 лет, и мещанку Екатерину Маслову, 27 лет, лишив всех прав состояния, сослать на каторжные работы: Картинкина на 8 лет, а Маслову на 4 года, с последствиями для обоих по статье 28 Уложения. Мещанку же Евфимию Бочкову, 43 лет, лишив всех особенных, лично и по состоянию присвоенных ей прав и преимуществ, заключить в тюрьму сроком на три года с последствиями по 49-й статье Уложения. Судебные по сему делу издержки возложить по равной части на осуждённых, а в случае их несостоятельности принять на счёт казны. Вещественные по делу сему доказательства продать, кольцо возвратить, склянки уничтожить». Для сведения приведём статьи Устава уголовного судопроизводства и Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, на которые ссылался суд при постановке данного приговора:

Ст. 771 Устава уголовного судопроизводства: «Суд постановляет приговор:

п. 3. или же наконец, о наказании подсудимого, когда он изобличается в таком преступном деянии, которое ему вменяется в вину и от ответственности за которое он не может быть освобожден;

Ст. 776. Сверх разрешения вопросов о виновности и наказании суд делает постановления и о других последствиях преступления или проступка и судебного о нём производства, как то:

1) О вещах, добытых преступным деянием;

2) О вознаграждении за убытки, понесённые той или другой стороной, и

3) О возмещении судебных издержек.

Ст. 777. Вещи, добытые чрез преступное деяние, возвращаются их хозяину, хотя бы он и не предъявлял никакого иска; но вещественные доказательства, имеющие существенное в деле значение, возвращаются не прежде, как по вступлении приговора в законную силу”.

Далее, ст. 28 Уложения о Наказаниях Уголовных и Исправительных:

“Вследствие потери прав собственности всё прежнее имущество осуждённого на каторжную работу или ссылку на поселение, со дня обращения окончательного о том приговора к исполнению, поступает к его законным наследникам, точно так же, как поступило бы вследствие естественной его смерти. К ним также, по праву представления, поступает и всякое имущество, которое могло бы достаться виновному по наследству после его осуждения”».

Важно отметить, что в комментариях к статье 28 Уложения, написанных профессором Санкт-Петербургского университета Н.С. Таганцевым, говорилось, в частности, о сохранении правоспособности к совершению имущественных актов их собственниками, приговорёнными к лишению всех прав состояния «до обращения окончательного о них приговора к исполнению». Далее возникала некоторая правовая коллизия относительно самого момента, когда обвинительный приговор, постановленный в отношении лиц дворянского звания, вступал в законную силу. Такие приговоры, как известно, подлежали Высочайшему утверждению. Соответственно, до тех пор, пока император приговор не утвердит, осуждённый дворянин сохранял возможность полностью распоряжаться принадлежащим ему имуществом (Таганцев Н.С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года. Изд. проф. Имп. Училища правоведения…Н.С. Таганцевым / Сост. проф. С.-Петерб. Университета Н.С. Таганцевым. СПб.: Тип. М.М. Стасюкевича, 1898).

Ст. 49 Уложения: «Осуждённые к заключению в тюрьме, соединённому с лишением всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, прав и преимуществ (ст. 30, II), по освобождении из заключения отдаются под особый надзор местной полиции или их обществ, если оныя пожелают принять их на два года, и в продолжение сего времени не могут переменять места жительства и удаляться от онаго, без особеннаго на каждый раз дозволения полиции или общества».

Таким образом, Окружной суд, имея реальную возможность облегчить участь осуждённых, просто не стал этого делать, полностью положившись на неоднозначный вердикт присяжных заседателей.

В романе князь Нехлюдов, находясь в шоке от вынесенного судом приговора Катюше Масловой, уже после заседания на ходу разговаривает с председателем суда:

«– Да, но разве нельзя поправить ошибку?

– Повод к кассации всегда найдётся. Надо обратиться к адвокатам, – сказал председатель, немножко набок надевая шляпу и продолжая двигаться к выходу.

– Но ведь это ужасно.

– Ведь, извините ли, Масловой предстояло одно из двух, – очевидно желая быть как можно приятнее и учтивее с Нехлюдовым, сказал председатель, расправив бакенбарды сверх воротника пальто, и, взяв его слегка за локоть и направляя к выходной двери, он продолжал: (…)

– Положение, извольте видеть, странное, – продолжал председатель, возвышая голос, – тем, что ей, этой Масловой, предстояло одно из двух: или почти оправдание, тюремное заключение, в которое могло быть зачислено и то, что она уже сидела, даже только арест, или каторга, – середины нет. Если бы вы прибавили слова: “Но без намерения причинить смерть”, то она была бы оправдана.

– Я непростительно упустил это, – сказал Нехлюдов» (Толстой Л.Н. указ. соч.).

В соответствии со ст. 854 «приговоры, постановленные окружным судом с участием присяжных, и все приговоры судебной палаты почитаются окончательными», однако ст. 855 предусматривала отмену окончательных приговоров в кассационном порядке как по жалобам участвующих в деле лиц, так и по «протестам или представлениям лиц, коим вверен прокурорский надзор». По существовавшему правилу приговор окружного суда с участием присяжных заседателей был окончательным. Единственным способом его обжалования было обращение в кассационную инстанцию в виде различных департаментов Сената, о чём и сказал председатель окружного суда Нехлюдову. Однако постановленный окончательный приговор подлежал отмене только в случае явного нарушения прямого смысла закона или неправильного его толкования либо допущенного нарушения процессуальных норм (обрядов и форм судопроизводства).

Сенат также имел право отправить дело на новое рассмотрение в новый суд или в тот, который постановил приговор, но тот теперь должен был пересмотреть дело в новом составе присутствия. Как видим, принципиальных различий с современным порядком обжалования практически нет. Однако если в случае, когда приговор выносился коллегией присяжных, то он отменялся только в отношении постановления коронного суда (сейчас это суды общей юрисдикции) и не затрагивал самого вердикта присяжных, дело должно было передаваться в новый состав коронного суда вместе с разъяснениями Сената о допущенных нарушениях закона и его правильном применении в трактовке кассационной инстанции (Кассация. Глава 4 Отд. 1. Порядок подачи кассационных жалоб и протестов.).

К сожалению, судебная деятельность Правительствующего Сената страдала не только от бюрократии, но и от других хронических недугов. И это несмотря на то, что данный орган оставался по существу лучшим судом Российской империи. Во всяком случае Сенат решал судебные споры профессиональнее местных судов. Факты убедительно доказывают, что «личный состав Сената был гораздо образованнее и добросовестнее личного состава губернских и уездных судебных учреждений». Поэтому общество и относилось к сенатскому суду более уважительно, чем к местному, тем более что на практике Сенат действительно исправлял недостатки или ошибки низовых судебных инстанций. Статистика решения уголовных дел показывала, что только в предшествовавшем реформе 1862 году Правительствующий Сенат рассмотрел 2102 дела, поступивших из губернских палат уголовного суда: 948 приговоров, вынесенных по ним губернскими судами, сенаторы утвердили, 509 полностью отменили, а остальные подвергли более или менее серьёзным изменениям. На практике это означало, что более половины приговоров губернских уголовных палат, поступавших в Сенат, не «засиливались».

Показательным является то, что сразу после судебной реформы 1864 года появились многочисленные профессиональные издания и научные труды, посвящённые кассации и исследованиям различных кассационных поводов к отмене окончательных приговоров.

В научных трудах Л.Я. Таубера, Н.Д. Сергеевского, В. Случевского, Г.С. Фельдштейна, И.Я. Фойницкого, Е.Я. Черномордика, Г.Ф. Шершеневича подверглись серьёзному осмыслению как сами приговоры, так и содержание кассационных поводов к их отмене, в том числе на основе сравнительного анализа зарубежного и национального законодательства.

Оценочный характер кассационных поводов и практика их применения привели к необходимости анализа и раскрытия в специальной литературе сути признаков, их характеризующих.

В частности, к числу нарушений точного смысла закона, по данным существовавшей судебной практики, относилось:

1. применение ст. 29 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, при неисполнении незаконных требований полиции;

2. назначение ареста на срок в три и менее дней, когда наказание было положено более трёх дней;

3. когда суд не принял во внимание различия между взысканием по иску об обиде;

4. рассмотрение дела, которое могло быть возбуждено только по жалобе обиженного при отсутствии таковой;

5. освобождение от ответственности за невозведение одновременно с деревянными пристройками брандмауэра и т. д.

Под влиянием обобщённой судебной практики Правительствующего Сената были сформулированы положения ст. ст. 913, 914 Устава 1864 года, в соответствии с которыми ряд нарушений прямого смысла закона и неправильного его толкования не признавались поводами к кассации (жалобы, в которых не указаны основания, могущие служить поводом к пересмотру окончательного решения в кассационном порядке, оставляются без последствий; ошибка в ссылке на закон, если это не отразилось на мере наказания, не служит поводом к отмене приговора).

В юридических изданиях данные основания также определялись посредством разработки перечня конкретных нарушений уголовного закона. Такой практический подход в какой-то мере позволял предупредить судей от типичных судебных ошибок. Кроме него, в юридической литературе к аналогичным поводам для пересмотра решения в кассации относили вообще всякое нарушение уголовного закона. Так, И.Я. Фойницкий обращал внимание на то, что только уголовный закон определяет преступность деяния и устанавливает наказание за него. Соответственно, нарушение именно этих норм закона (ст. ст. 174, 912 Устав уголовного судопроизводства) и должно являться поводом к отмене окончательного приговора. Помимо указанных позиций, учёными-правоведами отмечалось, что поводом к отмене судебного решения может быть вообще любое нарушение материального закона, за исключением нарушений инструкций и служебных предписаний, изданных в виде разъяснений или применений закона.

Обложка контрафактного издания повести Л.Н. Толстого «Крейцерова соната». 1890

Этой же проблеме была посвящена ещё одна работа H.A. Буцковского «Очерк кассационного порядка отмены решений по судебным уставам 20 ноября 1864 года», опубликованная в 1866 году, в которой также подробно рассматривались поводы к отмене окончательных приговоров и были разработаны конкретные перечни нарушений, влекущих отмену приговоров в кассационном порядке, например: «изложение приговора не в установленной форме, без прописаний тех сведений, которые должны входить в его состав, или с подкреплением его такими обстоятельствами, которые не подвергались судебному разбирательству (ст. 130, 170, 171, 733, 751, 796–798, 826 и 827); невнесение в протокол судебного заседания тех действий, которые по закону подлежат удостоверению в протоколе, или внесение их в протокол без надлежащего засвидетельствования, или же допущение в протоколе подчисток или неоговорённых поправок и приписок (ст. 142–144, 170, 835–841)» и т. д.

Относительно неопредёленное содержание и такого повода к отмене окончательного приговора, как нарушение обрядов и форм судопроизводства и т. д. столь существенных, что вследствие несоблюдения их невозможно признать приговор в силе судебного решения, в теории и на практике привело к необходимости разработки перечней, на которых настаивали в Сенате. Предложенный перечень состоял из двух групп; к первой относились нарушения обрядов и форм судопроизводства по производству во всех судебных установлениях вообще (в неё включалось 31 нарушение); во вторую были объединены нарушения по производству в общих судебных установлениях (она состояла из 32 нарушений). Также анализ кассационной практики Сената позволил определить такие нарушения, которые при любых условиях признавались несущественными. В частности, в решении уголовного кассационного департамента № 135 1867 года указывалось, что «неправильность указания в обвинительном акте закона не может служить основанием к уничтожению силы и значения, последовавших затем актом судебных действий и решения присяжных заседателей, так как подсудимые имеют полную возможность при судебном следствии указать неправильность заключения обвинительного акта», поскольку именно они позволяли конкретизировать и облегчить на практике процесс оценки кассационных поводов. Оценка подобных нарушений как существенных на практике проводилась Сенатом, который своими решениями определял как критерии существенности нарушений, так и процессуальные положения, которые должны признаваться основными и требующими надлежащего соблюдения под страхом признания приговора недействительным в случае их нарушения. Отсутствие в законе конкретных указаний на то, какие нарушения форм и обрядов судопроизводства носят существенный характер, а какие – нет, привело к необходимости учитывать их при оценке таких нарушений, их влияния на исход дела и на сам приговор.

Устав уголовного судопроизводства 1864 года не предусматривал надзор в качестве дополнительной возможности проверки законности и обоснованности судебных решений; в нём, в главе пятой, говорилось лишь о возобновлении уголовных дел. «Практика выработала неизвестное Уставу уголовного судопроизводства положение, согласно которому Сенат имел право отменять приговор, если устанавливал при рассмотрении дела в кассационном порядке особо важные нарушения закона, не указанные в жалобе. Вторым отступлением было выдвинутое Сенатом учение об отмене им приговоров, не подлежащих обжалованию или фактически не обжалованных в надлежащий срок, по всяким доходящим до него сведениям о чрезвычайных случаях в порядке надзора».

Согласно ст. 5 Учреждения судебных установлений, Правительствующий Сенат «в качестве верховного кассационного суда, не решая дел по существу в общем порядке судопроизводства, наблюдает за охранением точной силы закона и за единообразным его исполнением всеми судебными установлениями империи». Такая позиция высшего судебного органа позволяла на основе обобщённой судебной практики давать соответствующие разъяснения судам в случае нарушения ими закона при рассмотрении различных уголовных дел. Поэтому в связи с достаточно большим числом неправильного применения закона нижестоящими судами Правительствующий Сенат, ссылаясь на положения ст. 250 Учреждения судебных установлений как на «меру восстановления нарушенного порядка по каждому отдельному делу», стал расширять практику отмены судебных решений, в том числе окончательных. В этом случае деятельность Сената носила не апелляционный или кассационный, а надзорный характер. Поводами к отмене вступивших в законную силу судебных решений в нововведенном порядке, согласно практике Сената, могли быть только нарушения таких основополагающих норм процесса, без соблюдения которых определение суда не может быть оставлено в силе судебного решения: 1) постановление судебных решений с нарушением ведомства и власти; 2) нарушение подсудности по роду дел; 3) назначение наказаний, неосуществимых или несуществующих по закону; 4) постановление приговоров в распорядительном заседании вместо судебного;

5) назначение наказания с нарушением прав состояния;

6) назначение наказания по гражданским законам лицу военного звания, состоящему на действительной военной службе; 7) возбуждение преследования против лица, отбывшего уже за границей наказание за то же деяние; 8) всякое неправильное разъяснение суда, преграждающее подсудимому или иным участвующим в деле лицам возможность дальнейшей судебной охраны в пределах закона их прав и интересов; 9) отказ в принятии жалобы вследствие признания, что наши законы не ограждают лиц, живущих за границей, от преступлений, против них учинённых в пределах России; 10) всякое отступление от смысла сенатских разъяснений. Наряду с типичными нарушениям форм и обрядов судопроизводства, повлёкшими за собой рассмотрение дела в кассационной инстанции:

1. неправильный состав камеры предания суду; неверное направление дела; отсутствие признаков преступления в деянии, которое послужило основанием для предания суду;

2. нарушения во время приготовления к судебному рассмотрению дела: неправомочный отказ суда в вызове указанных сторонами свидетелей; неизвещение или неточное извещение участвующих в деле лиц о времени заседания и составе суда; несообщение подсудимому копии обвинительного акта или жалобы частного обвинения и списка лиц, вызываемых в суд;

3. нарушения, допущенные при судебном следствии: неправильный состав суда; лишение сторон права слова, в частности непредоставление подсудимому последнего слова; отсутствие в заседании прокурора и непроизнесение им обвинительной речи; неназначение подсудимому защитника, несмотря на его просьбу об этом и др., а также неправильное название в приговоре обвинителя; неточное указание в приговоре имён, фамилий и даже обстоятельств дела, если оно не имело последствием неправильности в определении наказания; неисполнение таких действий, исполнение которых по закону зависит от усмотрения Мировых съездов и судей и т. д.

Такая правовая активность Сената вызывала закономерную критику со стороны большинства процессуалистов. Так, профессор Казанского и Московского университетов, депутат I Государственной Думы Г.Ф. Шершеневич отмечал, что «кассационные департаменты стали присваивать своим решениям силу, какой в действительности они по закону не имеют, составляя лишь совет, руководствуясь которым суды могли бы придавать своей практике некоторое однообразие в понимании и применении закона. Но ни в каком случае (за исключением указанного в законе) кассационные решения не имеют обязательной силы для всех судов. Сенат полагает, что он имеет право диктовать законы, тогда как его роль ограничивается проверкой, насколько решения судов и палат соответствуют действующему законодательству».

Однако, несмотря на отчаянное сопротивление со стороны научного сообщества, деятельность Правительствующего Сената открыла качественно новый вид пересмотра судебных решений в уголовном процессе – пересмотр приговоров, вступивших в законную силу в порядке надзора; при этом были выработаны определённые основания к отмене таких судебных решений.

Поэтому в ситуации, описанной Львом Николаевичем в романе «Воскресение», при всех возможных допусках на художественный вымысел в случае направления дела в Правительствующий Сенат основания для пересмотра постановленного приговора, конечно же, были. Хотя четыре месяца тюрьмы, отмерянные Катюше Масловой, с отбыванием наказания среди социально близких товарок были не таким уж убийственным наказанием в переносном смысле этого слова.

Здесь становится очевидным, что вопросы правоприменения, даже с учётом предварительной профессиональной экспертизы текста романа приглашённым юристом, не являются принципиально важными для ответа его создателя на вечный вопрос: «А почему так?» Лев Николаевич неожиданно для читателей помещает Маслову в абсолютно новую для неё среду, когда вместо коллег по ремеслу и опытных уголовниц она примыкает к соратникам Веры Засулич – политическим каторжникам, для чего полностью перерабатывает уже осуществлённый замысел четвёртой редакции романа.

Глава 5. Время пришло

Голос из-за гроба бывает особенно слышен.

Л.Н. Толстой

Для любого великого художника – впрочем, как и для философа, учёного или государственного деятеля калибра Льва Николаевича Толстого – вопрос завершения жизненного пути порой является мучительным и сложным не только в духовном, но и во вполне материальном отношении. Трудно не согласиться с утверждением о том, что проповедовать непротивление злу насилием и при этом быть домашним тираном просто невозможно, впрочем, как и призывать к свободе, равенству и братству, оставаясь при этом «владельцем нищих мужиков». Возможно, с этими размышлениями о необходимости гармонии собственного учения и естественного ухода из жизни были связаны попытки Льва Николаевича найти такую форму духовного завещания, которая бы в полной мере соответствовала его жизненной философии. В своей маленькой комнате – убежище, где все вещи выглядели «как верная, но разлюбленная собака, которая хочет умереть, потому что она не нужна больше хозяину», – он однажды запишет в дневнике: «Вчера думал о завещании Лескова и подумал, что мне нужно написать такое же. Я всё откладываю, как будто ещё далеко, а оно во всяком случае близко. Это хорошо и нужно не только потому, что избавляет близких от сомнений и колебаний, как поступить с трупом, но и потому, что голос из-за гроба бывает особенно слышен. И хорошо сказать, если есть что, близким и всем в эти первые минуты» (Толстой Л.Н. Дневник 27 марта 1895 г. Собр. соч. в 22 т. Т. 22).

Л. Толстой за разборкой почты в усадьбе Сухотиных 19 мая 1910 г. Государственный музей Л.Н. Толстого в Москве

Как известно, в своей последней просьбе Николай Семёнович Лесков[93] – известный писатель и публицист – просил похоронить его «самым скромным и дешёвым порядком», «по самому низшему, последнему разряду»; не устраивать церемоний и не произносить никаких речей; не ставить на могиле «никакого иного памятника, кроме обыкновенного, простого деревянного креста. Если крест этот обветшает и найдётся человек, который захочет заменить его новым, пусть он это сделает и примет мою признательность за память. Если же такого доброхота не будет – значит, и прошло время помнить о моей могиле» (Новикова-Строганова А.А. Просветление духа. (Н.С. Лесков в его последние дни)). Скорее всего, Лев Николаевич упоминает последнее письмо Николая Семёновича своему сыну, которое и по своему содержанию, и по форме было похоже на его духовное завещание.

Впрочем, о том же писал опекаемый Толстым молоканин Тимофей Бондарев в последней главе своего сочинения «Торжество земледельца, или Трудолюбие и Тунеядство» – книге, высоко ценимой Львом Николаевичем: «И похоронить меня прикажу я сыну своему не на кладбище, а на той земле, где мои руки хлеб работали, и, четверти на две не досыпавши песком или глиною, досыпь её плодородной землёю, а оставшуюся землю свези домой так чисто, чтобы и знаку не было, где гроб покоится, и таким же порядком продолжай на ней всякий год хлеб сеять. А со временем перейдёт эта земля в другие руки, и также будут люди на моём гробе сеять хлеб до окончания века… Этот мой памятник будет дороже ваших миллионных памятников, и о такой от века неслыханной новости будут люди пересказывать род родам до окончания века» (Бондарев Т. Торжество земледельца, или Трудолюбие и Тунеядство. С предисловием Л.Н. Толстого. Изд. Посредник. № 597. 1906).

В этом катастрофическом по своим последствиям, но чрезвычайно важном для всех деле Толстой готов был пойти на самые неожиданные решения, в том числе грозящие серьёзными финансовыми проблемами его большой семье после его кончины. Софья Андреевна Толстая как-то написала по этому поводу: «Он ждал от меня, бедный, милый муж мой, того духовного единения, которое почти невозможно при моей материальной жизни и заботах, от которых уйти невозможно и некуда. Я не сумела бы разделить его духовную жизнь на словах, а провести её в жизнь, сломить её, волоча за собой целую большую семью, было немыслимо, да и непосильно» (Толстой Л.Н. Собр. соч. в 22 т. М., 1978–1985).

Сам Лев Николаевич совершенно отчётливо представлял себе, в какое масштабное мероприятие, скорее всего, превратят его похороны верные толстовцы вместе с рядовыми обывателями. Недавнее прощание многотысячной московской толпы со скончавшимся в немецком Баденвейлере Антоном Павловичем Чеховым уже вызвало совершенно неоднозначную реакцию его коллег и невероятный шум в прессе.

Максим Горький жаловался в письме Е.П. Пешковой: «Газеты полны заметками о Чехове – в большинстве случаев – тупоумно, холодно и пошло. Скверно умирать для писателя. Всякая тля и плесень литературная тотчас же начинает чертить узоры на лице покойника (…) Что это за публика была? Я не знаю. Влезали на деревья и смеялись, ломали кресты и ругались из-за мест, громко спрашивали: «Которая жена? А сестра? Посмотрите – плачут! – А вы знаете – ведь после него ни гроша не осталось, всё идёт Марксу – бедная Книппер! – Ну что жалеть, ведь она получает в театре десять тысяч».

Гениальный актёр МХТ Михаил Чехов тоже оставил воспоминания о похоронах своего родного дяди: «Несметные толпы народа сопровождали гроб, причём на тех улицах, по которым его несли, было прекращено движение трамваев и экипажей, и вливавшиеся в них другие улицы и переулки были перетянуты канатами. Нам удалось присоединиться к процессии только по пути, да и то с трудом, так как в нас не хотели признавать родственников покойного и не пропускать к телу».

Ещё один участник траурной церемонии писатель Александр Куприн: «Точно сон, припоминаются его похороны. Холодный, серенький Петербург, путаница с телеграммами[94], маленькая кучка народу на вокзале, “вагон для устриц”[95], станционное начальство, никогда не слыхавшее о Чехове и видевшее в его теле только железнодорожный груз. Потом – как контраст – Москва, стихийное горе, тысячи точно осиротевших людей, заплаканные лица. И, наконец, могила на Новодевичьем кладбище, вся заваленная цветами… Далёкие и грядущие потомки, о счастье которых с такой очаровательной грустью мечтал Чехов, произнесут его имя с признательностью и с тихой печалью о его судьбе» (Куприн А. Сочинения. Во славу живым и умершим. Памяти Чехова. Московское книгоиздательство. 1911).

Ну и на десерт – Алексей Максимович Горький упоминал двух особенно запомнившихся ему в похоронной процессии адвокатов: «оба в новых ботинках и пёстрых галстуках – женихи. Идя сзади, я слышал, что один (…) говорил об уме собак, другой, незнакомый, расхваливал удобства своей дачи и красоту пейзажа в окрестностях её».

Поэтому стоит ли удивляться тому, что Лев Толстой вослед за своим не менее гениальным собратом Николаем Лесковым просит своих наследников:

«1) Похоронить меня там, где я умру, на самом дешёвом кладбище, если это в городе, и в самом дешёвом гробу – как хоронят нищих[96]. Цветов, венков не класть, речей не говорить. Если можно, то без священников и отпевания. Но если это неприятно тем, кто будет хоронить, то пускай похоронят и как обыкновенно с отпеванием, но как можно подешевле и попроще;

2) В газетах о смерти не печатать и некрологи не писать;

3) Бумаги мои все дать пересмотреть и разобрать моей жене, Черткову В.Г., Страхову и дочерям Тане и Маше (что замарано, замарал сам. Дочерям не надо этим заниматься), тем из этих лиц, которые будут живы. Сыновей своих я исключаю из этого поручения не потому, что я не любил их (я, слава богу, в последнее время всё больше и больше любил их), и знаю, что они любят меня, но они не вполне знают мои мысли, не следили за их ходом и могут иметь свои особенные взгляды на вещи, вследствие которых они могут сохранить то, что не нужно сохранять, и отбросить то, что нужно сохранить. Дневники мои прежней холостой жизни, выбрав из них то, что стоит того, я прошу уничтожить, точно так же и в дневниках моей женатой жизни прошу уничтожить всё то, обнародование чего могло бы быть неприятно кому-нибудь… Дневники моей холостой жизни я прошу уничтожить не потому, что я хотел бы скрыть от людей свою дурную жизнь: жизнь моя была обычная дрянная, с мирской точки зрения, жизнь беспринципных молодых людей, но потому, что эти дневники, в которых я записывал только то, что мучило меня сознанием греха, производят ложно одностороннее впечатление и представляют… А впрочем, пускай остаются мои дневники, как они есть. Из них видно, по крайней мере, то, что, несмотря на всю пошлость и дрянность моей молодости, я всё-таки не был оставлен богом и хоть под старость стал хоть немного понимать и любить его.

Из остальных бумаг моих прошу тех, которые займутся разбором их, печатать не всё, а то только, что может быть полезно людям.

Всё это пишу я не потому, чтобы, приписывая большую или какую-либо важность моим бумагам, но потому, что вперёд знаю, что в первое время после моей смерти будут печатать мои сочинения и рассуждать о них, приписывая им важность. Если уже это так сделалось, то пускай мои писания не будут служить всем людям.

4) Право на издание моих сочинений прежних: десяти томов и “Азбуки” прошу моих наследников передать обществу, т. е. отказаться от авторского права. Но только прошу об этом и никак не завещаю. Сделаете это – хорошо. Хорошо будет это и для вас, не сделаете – это ваше дело. Значит, вы не могли этого сделать. То, что сочинения мои продавались эти последние 10 лет, было самым тяжёлым для меня делом в жизни…» (Толстой Л.Н. Дневниковая запись от 27 марта 1895 года).

Софья Андреевна на такое оригинальное изложение завещательного распоряжения своим супругом реагирует спокойно – оно не имеет юридической силы.

Впоследствии история официального оформления Львом Николаевичем Толстым своей посмертной воли стала почти детективной и была в деталях описана в воспоминаниях и мемуарах практически всех участников этого увлекательного действа. Как известно, непосредственное участие в этом процессе принимали ближайший помощник Льва Николаевича В.Г. Чертков, присяжный поверенный Н.К. Муравьёв, Ф.А. Страхов, пианист А.Б. Гольденвейзер и А. Сергеенко.

При этом Виктор Борисович Шкловский утверждал, что отношение к Толстому при оформлении им своего завещания со стороны его соратников было просто безжалостным.

Российское гражданское законодательство XIX века довольно скрупулёзно исследовало порядок оформления и исполнения последней воли завещателя. Благо, что судебная практика по этому поводу была огромной, – соответственно, и порядок подтверждения законности таких документов был достаточно чётко прописан. В силу своей универсальности он сумеет просуществовать в течение более 200 лет истории российской юриспруденции, войдя некоторыми своими неизменными положениями в Гражданский кодекс Российской Федерации (ГК РФ ч. 3. Редакция 26 ноября 2001 г.).

Университетский наставник Льва Николаевича профессор Д.И. Мейер понимал под духовным завещанием удовлетворяющее требованиям закона изъявление воли лица относительно судьбы его имущественных отношений в случае смерти и, в отличие от оригинальных идей своего ставшего всемирно знаменитым ученика, считал, что для «законодательства представляется необходимость определить судьбу юридических отношений, переживающих своего субъекта, установить, кто вправе вступить в эти отношения. И вот это-то и составляет право наследования». (Мейер Д.И. Русское гражданское право. под ред. А. Вицына. СПб.: 1861).

В свою очередь, в ст. 1104 Свода законов давалось определение наследства, под которым понималась «совокупность имуществ, прав и обязательств, оставшихся после умершего», при этом наследование, которое, как уже указывалось, осуществлялось по закону или по завещанию, открывалось либо смертью, либо лишением всех прав состояния, а также пострижением в монашество или безвестным отсутствием в течение установленного законом периода.

Как известно наследование по закону имело место в тех случаях, когда в состав наследуемого имущества входило родовое имение и, кроме того, когда умерший не оставил после себя завещания либо оно было признано судом недействительным. Здесь будет важным напомнить читателям о том, что 1 октября 1831 года было принято Положение о духовных завещаниях (Т. Х Свода законов Российской империи). Его целью как раз и было установление эффективных норм, определяющих форму, содержание, порядок хранения и исполнения завещаний, с тем чтобы устранить противоречия, существовавшие в гражданском законодательстве.

К.П. Победоносцев по этому поводу писал: «Русский закон наследования развивался органически и в полноте лишь относительно порядка, в коем родственники призываются к наследованию, и относительно ограничений наследственного права для некоторых лиц и по некоторым имуществам. Во всём прочем русское наследственное учреждение отличается отсутствием или крайней скудостью определений, и определения, какие есть, имеют вид отрывочный, случайный, без связи с ясно сознаваемой идеей, к которой должны примыкать все определения, возникшие путём органического роста или развития. Эта скудость, впрочем, становится понятной, когда подумаем, что наш наследственный закон возник в крайней простоте и скудости хозяйственного быта, в коем земледелие преобладает над промышленностью, капиталов образуется немного и обращение их медленно… Нынешний наш закон о наследовании есть по началу своему учреждение для высшего владеющего сословия, и ныне имеет практическую важность почти исключительно для меньшинства, по числу незначительного в сравнении с миллионным большинством, для коего закон этот почти не имеет практического значения» (Победоносцев К.П. Курс гражданского права. Ч.2. СПб.: 1873).

По объективным причинам из-за имевшихся на практике несовершенства гражданского закона и «скудости» формулировок в нём важнейшим источником для регулирования завещательных отношений становятся кассационные решения Правительствующего Сената, которые обеспечивали необходимое единообразие судебной практики.

Таким образом, в соответствии со ст. 815 Устава гражданского судопроизводства сенатские прецеденты приобретали обязательный характер для всех аналогичных дел, рассматриваемых в судах.

Указанное Положение устанавливало в качестве основных две формы завещаний – крепостные, совершавшиеся при участии публичных властей (в уездном суде, магистрате, гражданской палате и т. п.), и домашние, которые завещатель подписывал по месту своего жительства по строго установленной процедуре.

Формально крепостное завещание отличалось от домашнего не только тем, что писалось на гербовой бумаге, но и обязательным порядком его представления в официальные органы: лично завещателем в окружной суд. Именно такую форму будет использовать Л.Н. Толстой.

Завещание епископа Пензенского и Саранского Павла. 1905.

В соответствии со ст. 1010 Свода законов духовным завещанием считалось «законное объявление воли владельца о его имуществе на случай его смерти». «Законность» последней воли завещателя обусловливалась, во-первых, тем, что на момент его совершения он должен был находиться «в здравом уме и твёрдой памяти», чего требовала ст. 1016 Свода (в силу этого же, на основании ст. 365 признавались недействительными завещания безумных, как не имеющих здравого рассудка с самого их младенчества), сумасшедших, то есть тех, «коих безумие происходит от случайных причин и, составляя болезнь, доводящую иногда до бешенства, может наносить обоюдный вред обществу и им самим» (ст. 366) и умалишённых, составленные ими во время помешательства. К таким же недействительным закон относил и последнюю волю самоубийц (ст. 1017).

Во-вторых, составить завещание могло только то лицо, которое имело право распоряжаться завещаемым имуществом. Соответственно, не имели силы завещания лиц, не достигших возраста 21 года, а также лишённых всех прав состояния, но только после того, как приговор в отношении них вступал в законную силу (ст. ст. 1018, 1019)[97].

Естественно, что лишены были такого права лица, принявшие монашеский постриг, так как по церковным канонам монашествующие формально не должны были иметь никакого имущества.

В-третьих, завещание имело силу лишь тогда, когда оно совершалось в установленной законом форме – в том же виде нотариального или домашнего завещания (ст. 1012 Свода).

Ст. 1023 Свода были прямо запрещены устные («словесные») завещания, как и содержащие в одном документе волю двух лиц (ст. 1032), так как это, по мнению законодателя, ограничивало свободу завещателя по изменению или отмене своих распоряжений.

Нотариальное завещание совершалось при участии нотариуса и личном присутствии завещателя и трёх (в некоторых случаях – двух) свидетелей. Его текст полностью заносился в актовую книгу и подписывался завещателем, которому выдавалась соответствующая выписка, имевшая силу подлинного завещания (ст. 1036–1040).

Домашнее завещание совершалось при двух свидетелях, один из которых должен был быть известен местному суду, которые подписывали (ст. 1051) его вместе с завещателем; если же подпись ставил рукоприкладчик, то свидетелей должно было быть три.

По общему правилу домашние завещания писались в том месте, где пребывал завещатель, на бумаге любого формата и размера с тем лишь ограничением, что документ должен был писаться на полном листе, а не на клочках или обрывках бумаги (такое исключение делалось только для жителей Кавказа).

К. П. Победоносцев обращал внимание на то, что «несоблюдение этой формальности может обессилить содержание завещания в соответственных распоряжениях, но не обессиливает подлинности целого акта. Завещание и с такими неисправностями может быть принято к явке, но в самом свидетельстве обозначается, какие именно приписки и поправки в подписи не оговорены; те из них, которые сделаны рукой завещателя, почитаются действительными, а те, кои учинены постороннею рукой без оговорки, не имеют силы (1034 ст. см. ст. 708, прил. I, ст. 26 и 61). Следует, кажется, отсюда, что поправки, сделанные рукой рукоприкладчика, но не оговоренные в подписи, тоже лишается силы» (Победоносцев К.П. Курс гражданского права. Ч. 2 СПб.: 1873).

Текст завещания мог быть написан как самим завещателем, так и по его просьбе или с его слов другим лицом – рукоприкладчиком (ст. 1053), что было достаточно частым явлением по банальной причине неграмотности наследодателя.

Кассационный департамент Сената периодически рассматривал дела по поводу подписей не только неграмотного завещателя, но и неграмотных свидетелей, которые его подпись заверяли. Такие завещания, несмотря на то что их форма была соблюдена, признавались недействительными на основании правила 397 ст. 2 части Х (ст. 224 Зак. Суд. Гражд., 1892), где помимо показания необходимы были ещё и подписи свидетелей.

В своё время, рассматривая жалобу по делу о наследстве Бедржинского, Правительствующий Сенат исследовал вопрос о подлинности подписи наследодателя, который поставил её без указания своего имени и отчества, что дало истцам возможность утверждать, что Бедржинский в этот момент был в состоянии «слабости физических сил и расстройства умственных способностей». Кассационная инстанция отказала в жалобе, так как все формальности при подписании завещания были соблюдены, присутствовали свидетели, чьи личности и незаинтересованность не вызывали сомнений (Сборник Сенатских решений. Т. II. № 1031). В 1873 году другим своим решением Сенат признал завещание Феодосьевой не подлежащим засвидетельствованию, так как в нём были указаны только её имя и отчество, но не указана фамилия и т. д.

Документ мог храниться как непосредственно у завещателя, так и передаваться на хранение в органы или должностным лицам, указанным в законе (например, нотариусу).

После открытия наследства завещание представлялось в окружной суд по месту жительства завещателя или по месту нахождения наследственного имущества в течение года или двух лет; такая «льгота» предоставлялась только лицам, находящимся за пределами империи. По истечении этих сроков завещания считались ничтожными и к исполнению уже не принимались (ст. 1060, 1063, 1065 Свода).

Впрочем, существовала возможность продления установленных сроков: в качестве исключения из этих правил Свод устанавливал, что «ежели наследник по завещанию может представить неопровержимые доказательства, что срок для утверждения к исполнению пропущен или по неизвестности о существовании завещания, или по другой законной причине, в таком случае оставляется ему право иска до истечения общей земской давности, считая оную также со дня смерти завещателя» (ст. 1066 Свода).

Наследникам принадлежало право принять наследство или отказаться («отречься») от него. Принятие могло осуществляться как путём соответствующего заявления в уполномоченные органы, так и путём совершения таких действий, «когда наследники ни отзыва о неплатеже долгов не учинили, ни доходов с имения умершего не сохранили, а владели и пользовались имуществом в личную себе прибыль» (ст. 1261).

Отречение от наследства, напротив, могло осуществляться только лишь на основании «заявления о том наследников в надлежащем присутственном месте» (ст. 1266).

В целях сохранения наследственного имущества после открытия наследства принимались такие меры, как опись наследственного имущества (ст. 1226–1238) и вызов наследников (ст. 1239–1253).

Как и сегодня, в случае если наследник принял наследство, то к нему переходили «не только наличное имущество и капиталы, но и следующие к получению долги, заслуженное жалованье и тому подобное, по службе умершему законно принадлежавшее» (ст. 1258), а также титулы, звания и связанные с ними привилегии вместе с обязанностями «платить долги умершего соразмерно наследственной доле и ответствовать, в случае недостатка имения, даже собственным капиталом и имуществом; выполнять обязательства по договорам с казною и частными лицами и удовлетворять открывшиеся на умершем казённые начёты и взыскания; вносить судебные пошлины и штрафы, которые при жизни внесены им не были, и вообще ответствовать в исках по имуществу» (ст. 1259).

При этом либеральный законодатель XIX века особо оговаривал, что «дети не обязаны платить долгов за родителей, если по смерти их никакого наследства не получили, хотя бы по праву представления и досталось им потом наследство от дедов и других родственников» (ст. 1262) (…где-то заулыбались юристы СБЕРа). Во многом такой подход объяснялся не только существовавшей правовой традицией, но и тем, что тогда российский гражданский закон вообще не оперировал понятием «имущественный комплекс», понимаемый как совокупностью материальных и нематериальных активов. Наследственное имущество делилось на наличное и долговое, то есть завещание как акт объявления воли обо всём имуществе наследодателя охватывало, таким образом, все имеющиеся в наличии активы и пассивы.

Тем не менее на момент смерти Льва Николаевича в наследственную массу должно было войти его имущество в виде:

– родового имения Ясная Поляна с самым большим в Европе яблоневым садом (6500 деревьев) площадью в 62 десятины и вековым парком в 110 десятин;

– участка пахотной земли на Волге площадью 4,028 тысячи десятин пахотной земли, с годовым доходом от продажи собранной на нём пшеницы около 3000 рублей;

– земельного участка пахотной земли площадью 1,8 тысяч десятин в Самарской губернии[98];

– 800 десятин пашни в Чернском уезде Тульской губернии;

– «Арнаутовки» – усадьбы в Москве в Долго-Хамовническом переулке, 15, состоявшей из трёхэтажного 16-комнатного дома, с хозяйственными постройками и фруктовым садом на земельном участке площадью 1 га. Усадьба эта была приобретена у коллежского секретаря И.А. Арнаутова за 27 000 рублей и полностью реконструирована Толстыми. Купчая крепость на неё была оформлена старшим нотариусом Московского Окружного Суда, а затраты по приведению усадьбы в порядок составили более 10 000 рублей. Несмотря на то что недвижимость находилась в промышленном районе, её окружали различные заводские сооружения, в том числе фабрика шёлковых изделий Жиро и пивоварня, её рыночная стоимость была существенно выше понесённых писателем затрат на её приобретение[99].

– коммерческого предприятия «Контора изданий», которое размещалось в нижнем этаже Хамовнического флигеля и управлялось артельщиком Матвеем Румянцевым, созданного для хранения и реализации изданных произведений Толстого, сбора авторских гонораров и заключения издательских договоров. Издательство приносило 15 000–18 000 рублей годового дохода.

Л.Н. Толстой и В. Чертков в кабинете. 11 сентября 1908 г. © РИА «Новости»

Были и другие активы.

Правда, заработки от издательской деятельности имели тенденцию закончиваться, так как благодаря В.Г. Черткову, его жене Анне Дитерихс, П.И. Бирюкову и И.И. Горбунову-Посадову появилось новое некоммерческое издательство «Посредник», располагавшееся в Москве на Арбате, которое стало активно публиковать работы Л.Н. Толстого, написанные им после 1881 года, то есть de facto уже находившиеся в статусе общественного достояния. Более того, В.Г. Чертков открыто конкурировал с Софьей Андреевной за право первого издания таких, ранее не публиковавшихся, произведений. Конфликт интересов был очевиден. В это же время Лев Николаевич предпринимает странные попытки ограничить получение собственной семьёй авторских выплат, например, решает не печатать повесть «Хаджи Мурат», при этом понимая, что произведение это в силу своего отменного качества могло стать настоящим бестселлером. Такая же судьба на определённом этапе постигла повести «Дьявол», «Отец Сергий», «Фальшивый купон».

Графиня Толстая взваливает на себя в прямом смысле слова героический труд по подготовке 12-томного собрания сочинений, выступая в роли и издателя, и бухгалтера, и корректора. При этом Софья Андреевна использует современный коммерческий ход: двенадцатый том[100] собрания можно купить только при условии подписки на новое собрание сочинений Толстого.

На счастье, деньги на бумагу и набор издателям занимает Стахович, при этом отказываясь от причитающихся ему 8 % годовых. Первый тираж в 3000 экземпляров был благополучно распродан, да ещё удалось получить дополнительные заказы на 20 000 томов.

В соответствии с хозяйственными записями Софьи Андреевны, сохранившимися в архивах, расходный годовой бюджет семьи по Москве и Ясной Поляне (конечно, с учётом средних затрат на издательство, бумагу и печать произведений Льва Николаевича в сумме 5638 рублей) составлял 27 476,43 рубля. То есть на самом деле денег было впритык, но и их вполне хватало на достойную (по масштабам того времени, конечно), жизнь.

Принимая во внимание, что очередного, уже имевшего место судебного разбирательства длиною в 14 лет семья Толстых точно бы не пережила, в 1883 году Лев Николаевич выдаёт супруге доверенность на ведение всех имущественных дел, а затем в 1891 году вообще отказывается от всего принадлежащего ему недвижимого имущества и доходов от него в пользу Софьи Андреевны и их детей.

Лев Николаевич писал по этому поводу Н.Н. Ге 17 апреля 1891 года: «Теперь все собрались дети. Илья всё хозяйничает и живёт распущенно, и денежные столкновения с матерью, и решили все делить именье. Илья рад, остальные спокойно равнодушны. Маша озабочена тем, как бы отказаться так, чтобы её часть не была её. Я должен буду подписать бумагу, дарственную, которая меня избавит от собственности, но подписка которой будет отступлением от принципа. И всё-таки подпишу, потому что, не поступив так, я бы вызвал зло…» (Шкловский В.Б. Лев Толстой).

То есть формально эта часть имущества в его духовное завещание входить уже не могла.

По раздельному акту члены семьи получили свои доли:

Сергей Львович – 800 десятин земли при селе Никольском-Вяземском, с условием оплатить в продолжение года Татьяне Львовне 28 000 рублей, а матери в продолжение 15 лет 55 000 рублей, с уплатой 4 % годовых с этой суммы.

Татьяна Львовна получила Овсянниково и 38 000 рублей;

Илья Львович – Гринёвку и 368 десятин пашни при селе Никольском-Вяземском;

Лев Львович – дом в Москве, 394 десятины пашни в Самарской губернии при селе Бобровня и 5000 рублей в продолжение 5 лет;

Михаил – 2105 десятин земли в Самарской губернии с обязательством выплатить 5000 рублей Льву;

Андрей и Александра – 4022 десятины земли в Самарской губернии (пополам), с обязательством уплатить 9000 рублей Татьяне Львовне;

Иван – 370 десятин Ясной Поляны;

Софья Андреевна – оставшуюся часть Ясной Поляны и 55 000 рублей, долю Марьи Львовны.

Относительное неравенство долей наследников, как мы видим, было устранено денежными выплатами.

К чести членов семьи Толстых, раздел имущества происходил без судебных разбирательств и ссор. Для этого все земельные активы общим собранием оценили в 550 000 рублей, затем подготовили девять жребиев: каждый из наследников вытянул свой.

Впоследствии только одни самарские земли были проданы ими за 450 000 рублей.

Учитывая огромный общественный интерес к произведениям Толстого, его всемирную известность и количество созданных им произведений (только рукописное наследие составляло 180 000 листов, а юбилейное издание собрания сочинений писателя с 1928 года выходило в 90 томах), главной составляющей в наследственной массе, конечно, должны были являться авторские права на огромное литературное наследие великого писателя, состоявшее из романов «Семейное счастье», «Декабристы», «Анна Каренина», «Воскресение», эпопеи «Война и мир», трилогии «Детство», «Отрочество» и «Юность», 15 повестей, включая общепризнанные шедевры «Казаки», «Крейцерова соната», «Смерть Ивана Ильича», «Отец Сергий», «Хаджи Мурат», 42 рассказов, 11 пьес, детских произведений, сказок, стихов, переводов, литературных хрестоматий, публицистических статей.

В соответствии со специальным законом 1911 года авторское право после смерти автора переходило к его наследникам по закону или по завещанию (ст. 6), при этом на основании общих гражданских законов (ПСЗРИ т. Х ч. 1) устанавливались следующие изъятия для наследующих авторские права:

– к супругу, оказывающемуся единственным наследником в отношении авторского права, оно переходит не в указанной доле, а в полном объёме;

– к родителям, оказывающимся единственными наследниками в отношении авторского права, оно переходит не в пожизненное владение, а в собственность;

– в случае, когда остались супруг и родители, но нет других наследников в отношении авторского права, применяются правила об общей собственности, при этом оставшийся супруг и родители наследуют их в равных долях.

В соответствии с ч. 3 статьи 1265 авторское право могло быть уступлено автором вполне или в его части другому лицу, но после смерти автора оно переходит к его наследникам по завещанию или закону. Если же он не распорядился при жизни своим авторским правом и после него не осталось наследников по завещанию или закону, то «всякий был вправе издавать его сочинения».

При этом в обоих законах, о которых ведётся разговор, неизменным оставалось положение о том, что у прав автора после его смерти в обязательном порядке должен быть наследник, конкретно указанный в завещании.

Присяжный поверенный и издатель популярных юридических журналов Я.А. Канторович упоминает в своей книге «Авторское право на литературные, музыкальные, художественные и фотографические произведения» о том, что Государственная Дума рассматривала поправку к закону от 1911 года о том, что «авторское право, если оно при жизни не было уступлено третьему лицу, переходит к наследникам автора по завещанию, а если автор не оставил завещания, то к его жене (мужу, если автор женщина) и детям, а при их отсутствии – к родителям, братьям, сёстрам и их детям». Эта поправка, как мы видим, имела целью ограничить дальних родственников автора в правах на наследование его авторских прав. Идея принадлежала Комиссии Санкт-Петербургского Литературного общества, которая была всерьёз озабочена возможностью перехода исключительного права на литературные произведения к людям не только чужим автору, но и «враждебных ему». Такие прецеденты были, и о них тоже пишет Яков Абрамович: после гибели М.Ю. Лермонтова на дуэли права на его произведения перешли к его тёткам, которые проживали в Тульской губернии и оказались его единственными наследницами по закону. Прочитав в газетах о том, что издатель «Отечественных записок» А.А. Краевский и книгопродавец А.Д. Киреев печатают стихи их племянника и готовят к изданию его собрание сочинений, не имея на то никаких прав и распоряжений, они через присяжного поверенного Г.В. Алямзина взыскали с нарушителей 15 000 рублей, а затем выгодно продали свои права известному книгопродавцу И.И. Глазунову[101], в результате чего в течение 50 лет, предусмотренных законом, стихи и проза Михаила Лермонтова были практически недоступны массовому читателю из-за чрезмерной стоимости изданий.

По другим источникам, наследником М.Ю. Лермонтова, который, как известно, не был женат и не имел потомства, был его двоюродный дядя Алексей Аркадьевич Столыпин, успевший опередить ещё одно дальнего родственника – кузена М.А. Пожогина-Отрашкевича. А.А. Столыпин (Монго) – друг и одноклассник поэта по юнкерскому училищу – присутствовал на дуэли, Михаил Лермонтов был убит на его глазах. Любимая бабушка поэта Е.А. Арсентьева (Столыпина) в тяжбе не участвовала. На самом деле история эта похожа на детектив, и мы о ней обязательно поговорим в новой книге «Судебная защита авторских прав в России в 1820–1930 годах», которая готовится к печати.

Думская комиссия во главе с депутатом от Одесского округа Осипом Яковлевичем Пергаментом (это фамилия. – Авт.) посчитала чрезмерным сужение круга лиц, претендующих на наследство, исключительно для соблюдения общественного интереса в вопросах авторских прав на литературные произведения. Таким образом, на основании ст. 6 специального закона авторское право после смерти правообладателя переходило к его наследникам на общих основаниях перехода имущества по закону или по завещанию. Однако, согласно ст. 1148 (ч. 1 Т. X Свода), «законная жена после мужа, как при живых детях, так и без оных, получает из недвижимаго имения седьмую часть, а из движимаго четвёртую», и большинство цивилистов считали вполне справедливым применение этого же принципа и по отношению к авторским правам, то есть супруга, пережившая своего мужа, при наличии других наследников автора получает четвёртую часть в авторском, как и имущественном праве, остальные ¾ переходили к другим наследникам. При этом возникала серьёзная проблема в том случае, если вдова является единственной наследницей авторских прав, – кому в этом случае должны были отойти оставшиеся три четвёртые доли? Государственная Дума в этом случае также предусмотрела необходимые изъятия из закона: в случае если супруга единственная наследует авторские права, они переходят к ней в полном объёме. При этом Государственный Совет ещё в 1861 году обращал внимание на необходимость пересмотра постановлений о выморочном имуществе при жизни одного из супругов, если после умерших не осталось наследников. При этом личные права автора (как право на имя, право запрещать изменения в произведениях, право первой публикации, право публикации частной переписки и др.) продолжали существовать в лице его наследников.

Л.Н. Толстой был абсолютно убеждён в том, что государство не может вмешиваться в его право на его же последнюю волю в его же собственной интерпретации. Своё понимание собственности исключительно как явления, разрушающего человека, он продемонстрировал даже там, где от него этого никто не ожидал, например в удивительно тонком и печальном рассказе «Холстомер», где его главный герой – старый мерин по кличке Мужик Первый – прекрасно понимает, что такое христианская душа, но никак не может понять, что значит «моё» и как это «принадлежать кому-то»: «То, что они говорили о сечении и о христианстве, я хорошо понял, но для меня совершенно было темно тогда, когда, что значили слова: своего, его жеребёнка, из которых я увидел, что люди предполагали какую-то связь между мной и конюшим. В чём состояла эта связь, я никак не мог понять тогда. (…) Слова: моя лошадь, относимые ко мне, живой лошади, казались мне так же странны, как слова: моя земля, мой воздух, моя вода» (Толстой Л.Н. Холстомер. История лошади. М.: Художественная литература, 1936).

Кстати сказать, исключительное право могло распространяться только на официально изданные, то есть прошедшие цензуру, произведения Льва Толстого. Закон делал различия между литературными трудами, допущенные цензурным комитетом к публикации, и самиздатом. Профессор Г.Ф. Шершеневич настаивал на том, что нельзя ставить частное право в зависимость от цензурных постановлений или требований морали, и то и другое имеет тенденцию к изменению: «то, что сегодня запрещалось, завтра может быть разрешено и наоборот». Автор повести «Крейцерова соната»[102], признанной опасной для общественной нравственности, не должен был терять в результате этого неоднозначного решения своих прав на него по цензурным соображениям, однако с точки зрения действующего закона авторское право сохраняется за Львом Толстым и его наследниками только в случае соблюдения цензурного законодательства. «Напечатавший книгу без наблюдения правил цензурного устава лишается всех прав на оную» (ст. 21 прил. к ст. 420. Т. Х. ч. 1).

Лев Николаевич по примеру «солнца русской поэзии» А.С. Пушкина был чрезвычайно требователен к издателям в вопросах оценки собственного труда и, по его же выражению, стремился «драть сколь можно больше» с книгопродавцев. Своё первое произведение – повесть «Детство» – молодой писатель предлагает издателю самого популярного в стране журнала «Современник» Н. Некрасову, а после её одобрения редакцией и последовавших затем восторженных отзывов потребовал от редактора аванса за свои следующие, ещё не написанные произведения. Некрасов в ответ обещает лучшую цену в 50 рублей серебром за печатный лист, и за рассказ «Записки маркёра» гонорар Льва Николаевича уже составлял 75 рублей, за «Набег» и «Святочную ночь» – 100, за публикации статей на педагогическую тему – сначала 150, а совсем скоро размеры авторского вознаграждения составят 250 рублей за печатный лист плюс процент от доходов издания.

Ещё в феврале 1856 года Лев Николаевич вместе с Тургеневым, Гончаровым, Островским, Григоровичем и Дружининым подписали четырёхлетний контракт, согласно которому все его новые произведения должны были публиковаться только в «Современнике». О чём его издатели И.И. Панаев и Н.А. Некрасов не преминули немедленно сообщить читателям через «Прибавление к “Московским ведомостям”». Сотрудничество продолжится в течение шести лет и будет прекращено по финансовым соображениям.

В дальнейшем при публикации своих самых популярных произведений в различных сборниках типа «Для лёгкого чтения» Толстой уже требовал по 10 % от выручки от продаж. Как известно, одной из проблем получения справедливого гонорара за публикации в дайджестах как раз и было общее нежелание издателей этого делать. «Работники печатного станка» ссылались на то, что такой сборник, по их мнению, не является самостоятельной публикацией произведения одного автора, – соответственно, и гонорар ему не полагается.

Для сравнения, Ф.М. Достоевскому, при всей его впечатляющей популярности, с большим трудом удавалось вытребовать себе авторское вознаграждение в 150–250 рублей за лист при сопоставимых с Толстым тиражах. Правда, своим издателем Фёдор Михайлович выбрал феерического мерзавца Ф.Т. Стелловского, ставшего скандально известным после приобретения всего творческого наследия композитора Михаила Глинки у его сестры за 25 рублей.

А.Ф. Кони, комментируя возможность публикации писем Фёдора Михайловича, писал о том, что они, к сожалению, представляют из себя одну длинную жалобу на мизерность получаемых гонораров.

Шикарный русский барин Иван Сергеевич Тургенев[103], владевший 2000 крепостных и получавший по 400 рублей за лист от своего издателя, смело утверждал, что настоящий, подлинный художник не способен заниматься материальными вопросами.

Лев Николаевич возражал своему коллеге: «Нет человека, который мог бы обойти материальную сторону жизни» и «выколачивал» по 500 рублей (!) за печатный лист эпопеи «Война и мир» в «Русском вестнике», оставляя за собой права издания романа отдельной книгой.

Он лично ведёт учёт расходов на печать в типографии, продажу книг и их дистрибуцию по книжным лавкам и подписчикам. Согласно этой калькуляции, писатель получал 10 % с издания, книгопродавцы – до 20 % (Тройная бухгалтерия Льва Толстого. Коммерсант. № 36 (391) от 17.09.2002). Продажа прав на публикацию своих сочинений в 11 томах принесла писателю дополнительный доход в 25 000 рублей. При этом нельзя забывать и о том, что многие произведения Толстого, отчасти благодаря «бархатному» И.С. Тургеневу, были переведены на все европейские языки, а он сам пять раз был номинирован на Нобелевскую премию по литературе, от получения которой отказался в итоге в 1906 году. Всё это естественным образом стимулировало постоянный интерес к его произведениям за рубежом.

Однако такая сугубо материальная позиция Льва Николаевича, названная Н.Ф. Фёдоровым «литературной алчностью», была продиктована отнюдь не стяжательством, как могло бы показаться на первый взгляд: личные расходы графа составляли не более 170–200 рублей в год, но большое хозяйство и не менее большая семья требовали значительных доходов, особенно учитывая подчёркнуто заботливое отношение Льва Николаевича к своим крестьянам, прислуге, домашним учителям и др., а также его непобедимую страсть к провальным сельскохозяйственным экспериментам в Ясной Поляне: пчёлы, английские свиньи уникальной породы, винокуренный завод и т. д. Ко всем прочим напастям граф как-то снисходительно относился и к непобедимому стремлению своих мужиков растаскивать барское добро. Осенью 1890 года местные жители были пойманы за незаконной рубкой леса. Они просили Софью Андреевну простить их, но, в отличие от супруга, графиня была хозяйкой строгой – каждого из крестьян осудили на шесть недель тюремного заключения.

Тем не менее многие из пожилых людей, бывших когда-то крепостными Толстых, продолжали жить в Ясной Поляне и соседних деревнях, и хотя уже не работали, но получали от графа пенсию по старости.

В.Б. Шкловский в своей книге «Лев Толстой» в этом смысле достаточно объективно пишет о Софье Андреевне: «Она была в этом доме послом от действительности, напоминала о том, что дети должны жить “как все”, нужно иметь деньги, надо выдавать дочерей замуж, надо, чтобы сыновья кончили гимназии и университет. Нельзя ссориться с правительством, иначе могут сослать. Надо быть знаменитым писателем, надо написать ещё книгу, как “Анна Каренина”, самой издавать книги, как издаёт их жена Достоевского, и, кроме того, быть в “свете”, а не среди “тёмных”, странных людей. Она была представительницей тогдашнего здравого смысла, сосредоточием предрассудков времени, была она и такой, какой её создал Толстой, старше её на шестнадцать лет. Она любила горестно, завистливо и тщеславно. В ней Толстой воспитал много своих недостатков, отдав их ей, как передают ключи» (Шкловский В.Б. Лев Толстой. ЖЗЛ). По-моему, сказано блестяще!

Журналист и телеведущий И.Н. Толстой в одной из своих программ оценил стоимость всего литературного наследия великого писателя на тот период времени в 10 миллионов золотых рублей. Цифра, конечно, очень красивая! Правда, она существенно меньше состояния олигарха Н.А. Второва, «стоившего» 60 миллионов золотых рублей, но всё-таки находится где-то на уровне капиталов, принадлежавших нефтяникам А.И. Мантышеву, С.Г. Лианозову, промышленнику А.И. Путилову, семье сахарозаводчиков Бродских или торговца знаменитой одноимённой водкой П.А. Смирнова. Учитывая всё это, действительная стоимость авторских прав была, конечно же, существенно ниже, но и в этом смысле сумма выходила огромная.

В итоге состоявшегося перераспределения имущества между членами семьи Толстых за собой Лев Николаевич оставляет только доходы по авторскому договору, заключённому им с дирекцией Императорских театров, по которому он получал от 600 до 1200 рублей в год за постановку пьес «Плоды просвещения»[104] и «Власть тьмы, или Коготок увяз – всей птичке пропасть»[105], да ещё личный неприкосновенный денежный запас в сумме 2000 рублей, который хранился у него в ящике рабочего стола.

По одним архивным источникам, великим писателем было написано шесть различных и довольно спорных с точки зрения гражданского закона вариантов завещания, по некоторым другим, таких документов было всего три.

Мы уже упоминали о дневниковой записи от 27 марта 1895 года, где Лев Николаевич призывал своих наследников отказаться от всех прав на его произведения. 11 августа 1908 года появилась новая запись с пожеланием семье самим передать его авторские права в общее достояние.

В Крекшине Л.Н. Толстым подписывается первый чистовой вариант завещания, подготовленный В.Г. Чертковым, после чего присяжный поверенный Муравьёв проводит аж три совещания, в результате которых приходит к выводу, что всё сделано через… не как положено по закону.

4 февраля 1909 года в дневнике мы находим очередную просьбу Льва Николаевича к наследникам передать земельные угодья, принадлежавшие ему, крестьянам, а его произведения «не только те, которые отданы …но и все, все в общее пользование».

Ко Льву Николаевичу вновь приезжает Ф.А. Страхов с очередным текстом завещания, составленным уже при участии присяжного поверенного, но затем граф неожиданно принимает новое решение о передаче в общественное достояние не только своих произведений, написанных после 1881 года, но и вообще всего своего литературного наследия. Только после этого появляется более-менее похожий на духовное завещание вариант следующего содержания:

«Заявляю, что желаю, чтобы все мои сочинения, литературные произведения и писания всякого рода, как уже напечатанные, так ещё не изданные, написанные или впервые напечатанные с 1 января 1881 года, а равно и все написанные мною до этого срока, но ещё не напечатанные не составляли бы после моей смерти ничьей частной собственности, а могли бы быть безвозмездно издаваемы и перепечатываемы всеми, кто этого захочет. Желаю, чтобы все рукописи и бумаги, которые останутся после меня, были бы переданы Владимиру Григорьевичу Черткову, с тем чтобы он и после моей смерти распоряжался ими теперь, для того чтобы все мои писания были безвозмездно доступны всем желающим ими пользоваться для издания. Прошу Владимира Григорьевича Черткова выбрать такое же лицо или лица, которым бы он передал это уполномочие на случай своей смерти».

1 ноября 1909 года А.Б. Гольденвейзер вместе с Страховым Ф.А. привозят, как им казалось, окончательный вариант последней воли Толстого: «Лев Николаевич закрыл двери, прочёл текст завещания очень внимательно, удивился мёртвому юридическому языку документа. Текст его он переписал сам, без помарок, что ему вполне удалось. В качестве свидетелей подписались Гольденвейзер и потом – Страхов, который приехал через несколько минут. Всё время боялись, что может войти Софья Андреевна. Но, наконец, завещание подписано и спрятано Гольденвейзером в портфель» (Шкловский В.Б. Лев Толстой).

Однако Толстой решил обязательно упомянуть в своём завещании, что в случае смерти Александры Львовны он назначает своей наследницей свою дочь Татьяну Львовну (Сухотину), поэтому 17 июля 1910 года завещание переписали снова. Но и в этот раз не обошлось без досадных ошибок: последние строки о свидетелях были написаны не рукой завещателя – таким образом, в соответствии с законом текст завещания не соответствовал утверждённой форме, так как не был весь написан одной рукой и содержал дополнительные пометки, что, конечно же, не допускалось законом.

Лев Николаевич и Софья Андреевна Толстые. 1 августа 1903 г. © РИА «Новости»

Только 22 июля 1910 года, во время конной прогулки в лесу недалеко от деревни Грумант, Лев Николаевич Толстой на большом пне под диктовку А.Б. Сергеенко, который держал перед ним черновик, собственноручно написал и подписал английским самопишущим пером окончательный вариант завещания, который и был впоследствии утверждён Тульским окружным судом к исполнению 16 ноября 1910 года:

«Тысяча девятьсот десятого года, июля (22) дватцать второго дня я[106], нижеподписавшийся, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, на случай моей смерти делаю следующее распоряжение: все мои литературные произведения, когда-либо написанные по сие время и какие будут написаны мною до моей смерти, как уже изданные, так и неизданные, как художественные, так и всякие другие, оконченные и неоконченные, драматические и во всякой иной форме, переводы, переделки, дневники, частные письма, черновые наброски, отдельные мысли и заметки – словом, всё без исключения мною написанное по день моей смерти, где бы таковое ни находилось и у кого бы ни хранилось, как в рукописях, так равно напечатанное и при том, как право литературной собственности на все без исключения мои произведения, так и сами рукописи и все оставшиеся после меня бумаги завещаю в полную собственность дочери моей Александре Львовне Толстой. В случае же, если дочь моя Александра Львовна Толстая умрёт раньше меня, всё означенное завещаю в полную собственность дочери моей Татьяне Львовне Сухотиной.

Лев Николаевич Толстой

Сим свидетельствую, что настоящее завещание действительно составлено, собственноручно написано и подписано графом Львом Николаевичем Толстым, находящимся в здравом уме и твёрдой памяти. Свободный художник Александр Борисович Гольденвейзер. В том же свидетельствую, мещанин Алексей Петрович Сергеенко. В том же свидетельствую, сын подполковника Анатолий Дионисьевич Радынский».[107]

Этот вариант и был исполнен после кончины великого писателя, к крайнему неудовольствию Софьи Андреевны. Во-первых, графиня затеяла новое издание собрания сочинений Толстого, на которое очень рассчитывала в денежном отношении, а отказ Льва Николаевича от авторских прав создавал крайне неблагоприятную финансовую ситуацию для всей семьи. Во-вторых, Софья Толстая опрометчиво отказалась от предложения владельца крупнейшего российского издательства «Просвещение» Натана Сергеевича Цетлина, который планировал «купить издание на вечное владение за миллион рублей»[108].

При новых условиях смысл возобновления этих переговоров вообще терялся.

Как мы видим, основная интрига здесь заключалась в постоянно тлеющем конфликте между Софьей Андреевной и Львом Николаевичем именно по поводу посмертной судьбы его литературных и публицистических произведений, да и части его дневников, которые, очевидно, не предназначались для публикации по вполне понятным причинам.

В 1891 году Толстой направляет письма в редакции популярных журналов «Русские ведомости» и «Новая жизнь» следующего содержания:

«Милостивый государь, вследствие часто получаемых мною запросов о разрешении издавать, переводить и ставить на сцене мои сочинения прошу вас поместить в издаваемой вами газете следующее моё заявление:

Предоставляю всем желающим право безвозмездно издавать в России и за границей[109], по-русски и в переводах, а равно ставить на сценах все те из моих сочинений, которые были написаны мною с 1881 года и напечатаны в XII томе моих полных сочинений издания 1886 года, и в XIII томе, изданном в нынешнем 1891 году, равно и все мои не изданные в России и могущие вновь появляться после нынешнего дня сочинения», а затем просит супругу опубликовать её публичный отказ от авторских прав на его произведения.

Толстой пишет в дневнике: «И вчера же был разговор с женой о напечатании письма в газетах, об отказе от права авторской собственности. Трудно вспомнить, а главное – описать всё, что тут было» и далее «Начал же я разговор потому, что она сказала как-то вечером, когда мы уже засыпать собирались, что она согласна. Мне её жалко».

Как-то приехавшая в гости в Ясную Поляну мудрейшая Александра Андреевна Толстая – камер-фрейлина и ближайшая подруга императрицы – заметила Льву Николаевичу: «Подумали ли вы когда-нибудь серьёзно об ответственности перед вашими детьми? Все они производят на меня впечатление блуждающих среди сомнений. Что вы дадите им взамен верований, вероятно отнятых у них вами?» (Шкловский В.Б. Лев Толстой. ЖЗЛ).

Графиня Софья Толстая, в свою очередь, вполне справедливо полагала, что «отдать сочинения Л.Н. в общую собственность я считаю дурным и бессмысленным. Я люблю свою семью и желаю ей лучшего благосостояния, а передав сочинения в общественное достояние, мы наградим богатые фирмы издательские, вроде Маркса, Цетлина и другие. Я сказала Л.Н., что если он умрёт раньше меня, я не исполню его желания и не откажусь от прав на сочинения; и если б я считала это хорошим и справедливым, я при жизни его доставила бы ему эту радость отказа от прав, а после смерти это не имеет смысла для него».

«Не понимает она, не понимают дети, расходуя деньги, что каждый рубль, проживаемый ими и наживаемый книгами, есть страдание, позор мой. Позор пускай, но за что ослабление того действия, которое могло бы иметь проповедь истины», – запишет в дневнике по этому поводу Толстой.

Правовая ситуация, связанная с публичным отказом автора от своего исключительного права на свои литературные труды, то есть предоставление всем желающим издавать его произведения, вызывала особый интерес у юристов. Конечно, во многом это было связано с появлением многочисленных публикаций по поводу только что принятого закона «Об авторском праве». Цивилисты исследовали вопрос сохранения за автором, в этом случае, его личных прав. На него отвечала статья 20 этого закона, которая определяла, что даже в случае отказа от авторских прав личные права автора сохраняются за ним в полном объёме. Адвокат и издатель популярных юридических журналов Я.А. Канторович заключал: «за автором всё-таки остаётся право запрещать изменения в произведении без его согласия (…) и другия посягательства на личные права, связанные с авторским (напр. опубликование под другим именем), дают авторам право преследования, несмотря на то что они отчудили своё авторское право или отреклись от него. Право преследования может иметь место только в отношении произведений, на которыя существует авторское право» (Канторович Я.А. Авторское право на литературные, музыкальные, художественные и фотографические произведения. Петроград. 1916).

В результате, в соответствии с окончательной редакцией завещания, распорядительницей литературного наследия отца становилась Александра Львовна Толстая. Владимир Чертков от этой почётной миссии по понятным причинам отказался. С точки зрения права назначение наследника являлось существенной частью завещания – в его отсутствие весь (!) акт терял силу. Кстати, многие цивилисты с такой позицией не соглашались. 31 июля Толстой дополнил и подписал объяснительную записку к завещанию, согласно которой после его смерти все рукописи и бумаги должны были быть отданы именно Владимиру Григорьевичу Черткову для пересмотра, выборки и подготовки к отдельному изданию. Александра Толстая также посчитала необходимым дополнительно заверить волю отца подписями свидетелей и объявить её его сыновьям при участии наследодателя, но это вполне разумное предложение вызвало серьёзную озабоченность Бирюкова и Черткова – те боялись очевидной реакции на это известие Софьи Андреевны. В ходе жаркой эпистолярной дискуссии решили не травмировать графиню заранее и завещания ей не объявлять. Лев Николаевич как-то высказался по этому поводу: «Чертков вовлёк меня в борьбу, и борьба эта очень и тяжела, и противна мне (…) В теперешнем положении моём едва ли не главное нужное – это недоделание, неговорение. Сегодня живо понял, что мне нужно только не портить своего положения и живо помнить, что мне ничего, ничего не нужно». Была в дневнике ещё и такая запись: «Вчера вечером было тяжело от разговоров С.А. о печатании и преследовании судом. Если бы она знала и поняла, как она отравляет мои последние часы, дни, месяцы жизни. А сказать и не умею, и не надеюсь ни на какое воздействие на неё каких бы то ни было слов».

На однозначность позиции великого писателя вполне очевидно влияла его неготовность отказаться от собственной позиции в вопросах собственности вообще и авторских прав в частности, чему в немалой степени способствовал самый преданный и последовательный толстовец – Владимир Чертков, который по примеру своего кумира, будучи выходцем из очень богатой аристократической семьи, сам осуждает роскошь, живёт в комнатёнке в ремесленной школе, перемещается в вагонах 3-го класса и т. д., видел в таком шаге огромное общественное событие и реальное условие для того, чтобы сделать доступными для широких читательских масс произведения Учителя. НО… на стороне графини – закон!

Д.И. Мейер в своё время утверждал, что право наследников, приобретающих право наследования в имуществе наследодателя, «открывается двояко: на основании духовного завещания наследодателя или непосредственно по определению закона. Однако нередко оба этих основания в одном и том же случае конкурируют, так что право наследования отчасти открывается по духовному завещанию, отчасти – по закону, притом по воле самого наследодателя или независимо от её, в пользу одного и того же лица или так, что по одному основанию право наследования открывается для одного лица, а по-другому – для другого» (Мейер Д.И. Русское гражданское право). Поэтому юридические советники Толстого предпринимали попытки привести его последнюю волю хоть в какое-то соответствие с действующим гражданским законом; по этой же причине некоторые варианты завещания были просто отвергнуты. По свидетельству очевидцев происходящего, сложность законодательных формулировок, о которых они раз за разом напоминали Льву Николаевичу, абсолютно верящему в собственное право самому распоряжаться своим имуществом без посредничества государственной бюрократии, просто выводила его из себя.

По странному стечению обстоятельств, юридические советники Толстого не предлагали ему вполне законных вариантов, связанных, например, с «суспензивным условием» или с «отлагательным сроком». Ведь существовавшей юридической практикой вполне допускалось составление завещаний под условием: например, завещательных распоряжений имуществом во временное пользование по истечении определённого срока, на который приобреталось право собственности. Как минимум наследникам могло было быть предложено условие пользования авторскими правами в течение ограниченного срока – 5 или 10 лет, например, – после которого они должны будут передать их в общее пользование.

Конечно, никто не запрещал Льву Николаевичу передать права на публикацию своих сочинений Академии наук, членом которой он состоял.

Довольно частным явлением было завещание своего имущества церковным приходам, причтам, монастырям, по поводу чего, естественно, была обширная судебная практика не согласных с таким решением родственников усопших. Правительствующий Сенат в 1871 году рассматривал дело Иванова, который завещал своё имущество, оценённое в 821 000 рублей, Императорскому Человеколюбивому обществу. В решении было сказано: «По смерти его оказались ещё банковские билеты, не поименованные в завещании. Эти билеты Человек. общество стало присваивать себе, ссылаясь на то, что из прочего имения не выручено всей показанной в завещании суммы 821 000 р., и доказывая частными письмами завещателя, что он пожертвовал всё своё имение в пользу Человек. общества». Кассационная инстанция специально указала на то, что основанием для наследования может быть только духовное завещание, оформленное в соответствии с законом, а не частные письма наследодателя, но во исполнение воли завещателя обязала наследников доплатить императорскому обществу до полной суммы, указанной в завещании.

Так что закон вполне себе одобрял такие специальные завещательные распоряжения, в том числе ограничивающие наследников или обязывающие их направлять денежные средства, например, от авторских отчислений на благотворительность, помощь малоимущим и другие благородные цели.

Одно такое завещательное распоряжение в прямом смысле привело к банкротству некого Василия Курносова, унаследовавшего по завещанию после своего отца Ивана его дом. По каким причинам – неизвестно, но Иван Курносов разрешил наследнику только пожизненное владение имуществом: жить, пользоваться, сдавать внаём, но не отчуждать. В 1866 году Курносов умер в несостоятельности, кредиторы потребовали включить недвижимость в конкурсную массу, против чего выступили наследники должника, утверждавшие, что временное владение не означает права собственности, а следовательно, законными наследниками имущества Ивана Курносова является не его сын, а его внуки.

Как видим, этот незатихающий внутренний конфликт между нравственным законом и обязанностью соблюдения проформы (в противном случае завещание было бы недействительным) в буквальном смысле сжигал великого писателя изнутри. На момент написания Л.Н. Толстым завещания в окончательном его виде ещё действует Устав об авторском праве в редакции 1887 года, в котором авторское право развивается из законодательства о цензуре, но в 1897 году Государственный Совет начал подготовку Закона об авторском праве, который должен был отвечать современным требованиям – прежде всего изменению цензурного законодательства и принципам изоляционистской политики правительства, которая, как обычно, проявлялась в системном отказе России от участия в международных соглашениях и конвенциях: Парижской и Бернской.

С момента обнародования Высочайшего манифеста от 17 октября 1905 года «Об усовершенствовании государственного порядка», одним из авторов которого являлся граф С.Ю. Витте, в практику вводилось новое правило, в соответствии с которым «никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы, и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от нас властей». Это обстоятельство очевидно позволило сделать процесс законотворчества более профессиональным, с активным привлечением всех заинтересованных сторон.

В числе законов, требовавших достаточно серьёзных изменений, был и законопроект об авторском праве. Он был внесён министром юстиции И.Г. Щегловитовым в комиссию по судебным реформам Государственной Думы. Иван Григорьевич был действительно выдающимся специалистом в области уголовного права, инициатором расширения практики применения судов присяжных и в то же время – убеждённым антисемитом и патроном «Союза русского народа».

Тем не менее работа над законопроектом была достаточно открытой и тщательной, он неоднократно обсуждается на заседаниях в парламенте, к работе привлечены общественные организации и профессиональные объединения, Санкт-Петербургские литературное, музыкальное и юридические общества. Свои заключения к проекту дали фотографы и художники.

Исключительно важной новеллой при обсуждении закона стал вопрос о превалировании общественного интереса в контексте исключительных прав автора.

В пояснительной записке министра к проекту указывалось, что «невозможно обсуждать авторское право исключительно с точки зрения имущественных интересов автора. Автор – прежде всего общественный деятель. Произведения его, являющиеся, в сущности, отражением общественных идеалов и среды, имеют главной целью широкое распространение в обществе идей автора. Пользование литературными произведениями составляет необходимое условие для правильного развития культуры и просвещения. Наряду с имущественными интересами, сам собой выдвигается, таким образом, интерес общественный, и в правильном сочетании этих двух элементов и заключается главная задача законодателя».

В основном позиция министерства юстиции была поддержана Государственной Думой. Комиссия по судебным реформам особенно внимание уделяет трём вопросам:

– срокам охраны авторского права;

– праву перевода на другие языки;

– авторскому праву на газетные публикации, телеграфные корреспонденции и иные сведения, печатаемые в газетах, – газетной собственности.

С.А. Беляцкин писал по поводу нового авторского закона, положения которого: «явилось в области нашей гражданско-правовой жизни событием первостепенной важности. На смену отжившим постановлениям Х т. I ч. о праве собственности на произведения науки, словесности, художества и искусств (прил. к ст. 420), вышедшим из цензурного Устава, смешавшим начала полицейские с началами цивильными, отражавшим старинные взгляды на существо авторского права и защиту последнего, казуистичным, дробным, формальным и схематичным стал закон, впитавший в себя современные принципы права вообще и авторского права в частности, блещущий цветами новейших правовоззрений Запада. Все области авторского права преобразованы, объединены и подчинены общим принципам. Права автора, моральные и материальные, признаются новым законом и вместе с тем согласуются с интересами и правами общества и общественными требованиями» (Беляцкин С.А. Новое авторское право в его основных принципах. СПб., 1912. С. 3).

Утверждённый закон внёс изменения в действующее законодательство. В частности, были внесены изменения в ст. 31 Устава гражданского судопроизводства, в части отказа от практики рассмотрения мировыми судьями дел о предоставлении прав переложения музыкальных произведений для механических музыкальных инструментов. Были внесены изменения в Уголовное уложение, устанавливавшее, что дела о нарушении чужого авторского права должны начинаться только по жалобе потерпевшего, и т. д.

Закон об авторском праве (довольно современный и прогрессивный документ) был принят 28 марта 1911 года, поэтому логично было бы рассматривать дальнейшую ситуацию с авторскими правами на творческое наследие Л.Н. Толстого, исходя из его положений.

При подготовке и обсуждении проекта закона в докладе министерства юстиции, направленном в профильную комиссию Государственной Думы, указывалось на то, что «коренное улучшение действующих ныне узаконений об авторском праве» невозможно без приведения в соответствие с современными условиями и потребностями законов о печати. Далее министр юстиции Н.В. Муравьёв указывал на то, что «невозможно обсуждать авторское право исключительно с точки зрения имущественных интересов автора». По мнению идеологов законопроекта, автор – прежде всего общественный деятель (мы к этой мысли ещё вернёмся). Произведения его, являющиеся, в сущности, отражением существующих общественных идеалов, имеют своей главной целью широкое распространение в этом обществе идей автора. Пользование литературными произведениями составляет необходимое условие для правильного развития культуры и просвещения. «Наряду с имущественными интересами автора сам собой выдвигается, таким образом, интерес общественный, и в правильном сочетании этих двух элементов и заключается главная задача законодателя» (Канторович Я.А. Авторское право на литературные, музыкальные, художественные и фотографические произведения. Систематический комментарий к закону 20-го марта 1911 г. с историческим очерком и объяснениями, основанными на законодательных мотивах, литературных источниках, иностранных законодательствах и судебной практике. Пг., 1916).

Тема общественного интереса при реализации авторами и их наследниками исключительного права, которая, как оказалось, имела принципиальное значение не только для Льва Николаевича, с самого первого момента принятия нового закона начала активно обсуждаться ведущими российскими цивилистами.

Присяжный поверенный Санкт-Петербургской судебной палаты С.А. Беляцкин одним из первых подготовил к закону развёрнутый комментарий «Новое авторское право в его основных принципах», где специально указывал на это важное свойство авторского права и солидаризировался с его авторами: «До момента опубликования произведения интерес общества заключается лишь в том, чтобы произведение существовало и было опубликовано, однако общество не может истребовать произведение от автора, как не может адресат истребовать от адресата письмо, написанное, но ещё не посланное, сколь бы важно и существенно ни было ещё для адресата получение этого письма. Но с того времени, как произведение предано гласности, общество имеет реальный правовой интерес к сохранению произведения. (…) Притязания общества покоятся на том, а). что в духовном порыве автора, родившем на свет произведение искусства, доля участия принадлежит обществу (или даже человечеству), в). что, опубликовав своё произведение, автор фактически присоединил общество к предмету своего творчества и с). что общество имеет особый, специфический интерес к творению духа, обуславливающий культурное существование человека. (…) Автор, субъект права в первую очередь, безраздельно осуществляет и защищает своё право, извлекая из произведения все личные и материальные выгоды, в течение своей жизни. Но как личность с физической смертью её носителя не исчезает окончательно и как бы переходит ещё на некоторое время в домашний круг семьи и близких, то авторское право, в ограниченном размере, остаётся в среде приближённых автора после его смерти столько, сколько может примерно существовать одно поколение. (…) предоставление экономической выгоды наследникам как вечного права противоречит правам общества…».

Об этом же мы читаем в книге профессора Г.Ф. Шершеневича «Авторское право на литературные произведения»: «Общество, заботящееся о распространении в своей среде просвещения, должно желать, чтобы цена книги была по возможности ниже, доступна даже для самых бедных слоёв его. (…) Но в цену книги входит, как мы видели, ещё один элемент – авторский гонорар, – и здесь-то именно происходит столкновение интересов автора с общественным интересом. (…) со своей частной точки зрения, авторы склонны к безграничному расширению пределов юридической защиты своих имущественных интересов» (Шершеневич Г.Ф. Авторское право на литературные произведения»).

Он же ссылается на американского экономиста Кэрри, отстаивавшего взгляды о том, что единственным вознаграждением автора может быть слава и распространение его сочинений, и указывал, в свою очередь, на Гумбольдта, Ламарка, Кювье, Франклина, которые вообще не пользовались материальными результатами своих открытий (возможно, потому, что большинство из них были масонами?). Хотя самые жёсткие оценки чрезмерной защиты прав автором принадлежали первому европейскому анархисту Пьеру-Жозефу Прудону, который приравнивал авторские гонорары к доходам проститутки, при этом часто повторяя слова Жака-Пьера Бриссо: «La propriete c’est le vol»[110].

Мысли Льва Николаевича о безнравственности авторского права как права искусственного во многом поддерживает глубокий религиозный философ и один из родоначальников русского космизма Николай Фёдорович Фёдоров (Гагарин). Они довольно тесно общались до 1892 года, когда между мыслителями произошёл разрыв из-за антиклерикальных статей Толстого. Н.Ф. Фёдоров изложил своё видение актуальной проблемы в статье «Авторское право и авторская обязанность, или долг»[111], в которой писал: «При существовании права литературной собственности, допускающей торговлю произведениями мысли, эти произведения не заслуживают уже названия творений, а должны называться просто товаром и должны быть уравнены во всём с произведениями ремёсел, а самые производители этих товаров должны быть подчинены общему со всеми ремесленниками управлению, т. е. ремесленной управе (…) Право авторское основывается на приравнивании произведений ума и души к произведениям рук, к произведениям ремесленным, которые подлежат свободной торговле, имея меновую, рыночную ценность, – основывается, следовательно, на отрицании в слове священного значения и на признании нравственности только знанием, ни к чему не обязывающим» (Фёдоров Н.Ф. Авторское право и авторская обязанность, или долг. К вопросу о литературной конвенции. Газета «Дон» № 106, от 6.10.1896).

А в своей статье «Плата за цитаты, или Великая будущность литературной собственности, литературного товара и авторского права» по поводу требования французских литераторов оплачивать им при издании книг любое цитирование их произведений тот же Николай Фёдорович саркастически утверждал, что скоро придёт такое время, когда «…великий писатель, сидя в своём роскошном дворце, после каждой написанной им фразы будет назначать продажную ей цену (…) а под конец страницы подводить итог; окончив же всё сочинение, он может помечтать о том, что его праправнуки и даже самые дальние потомки, свято храня завет отеческий, не уступят ни одного сантима с назначенной им цены, и прибавят – отчего же не быть прогрессу в этом отношении?!»

Никак не соглашался оценить труд автора как результат деятельности общественной А.Ф. Кони, резонно считая, что «называть автора всегда и во всяком случае общественным деятелем – значит слишком широко толковать понятие авторской деятельности. Автор может употреблять силу своего таланта на возбуждение низменных страстей, на загрязнение воображения своих читателей, на растление вкусов и фантазий будущих поколений. (…) Какой же в этом случае он общественный деятель? Там, где трудно установить точную границу между работой на служение общественным задачам и безнравственностью и даже преступностью, которые лишь по особым условиям общественной жизни не подходят под действие уголовного закона, можно весьма усомниться в том, чтобы право называться общественным деятелем принадлежало каждому автору» (Кони А.Ф. Некоторые вопросы авторского права).

В этом смысле оценка общественного значения творчества Льва Толстого, его публицистики, подвижничества, благотворительности и т. д. не вызывает никакого сомнения. В числе его сторонников становится всё больше представителей аристократии, военных, промышленников: князь Д.А. Хилков, П.И. Бирюков, В.В. Еропкин, братья Анохины и др. Для абсолютного большинства его современников, а уж тем более – последователей Толстой принадлежит всей России, а не, простите, его многочисленному семейству. Как грибы после дождя распространяются не только идеи Толстого, но и открываются школы, курсы, создаются коммуны. Известная толстовская колония «Криница», находившаяся около современного Геленджика, просуществовала несколько десятилетий, притом что её члены категорически отказывались «эксплуатировать» животных при сельскохозяйственных работах.

Идеи Льва Николаевича, как это обычно бывает, благодаря его последователям-толстовцам приобретают самые эксцентрические формы в виде радикального вегетарианства, пацифизма, сектантства. Выходцы из обеспеченных семей «идут в народ», для того чтобы работать на земле, и делают это ужасно. Для крестьян наблюдать за бывшим студентом университета или слушательницей Бестужевских курсов на пашне или молотьбе – одно удовольствие…

Один из адептов нового мировоззрения – Иван Трегубов – основывает секту «Община свободных христиан», а известный журналист Тенеромо (Исаак Фейнерман) тщательно сохраняет и записывает за Львом Николаевичем его высказывания, собирая их в некое подобие священной книги.

К.П. Победоносцев замечал по этому поводу: «Как более свежее и богатое умственными силами учение, толстовство начинает подчинять себе все другие сектантские лжеучения, мало-помалу теряющие под влиянием его свою самостоятельность и оригинальность».

Такая общественно – политическая активность великого писателя не могла не сказаться на его отношении к «мирскому».

Как известно, Л.Н. Толстой в последние годы своей жизни полностью отказался от положенных ему авторских гонораров. Он только однажды изменил этому своему правилу, получив 21 915 рублей (более 50 млн рублей по сегодняшней шкале цен) за роман «Воскресение» и полностью направив их на спасение членов христианской секты духоборов-постников, подвергавшихся гонениям. Пожертвован не только авторский гонорар, но и вознаграждение за его переводы для английских, американских и французских изданий. Для оплаты переезда требовалось около 100 рублей на каждую семью, за исключением мужчин призывного возраста, – их не отпускали. Была предпринята попытка собрать деньги для сектантов путём общественной подписки, но она не удалась – тем газетам, которые опубликовали объявление, на два месяца запретили розничные продажи. Толстой отчаянно торгуется с Адольфом Марксом, который приобретает право первой публикации романа для своего популярного журнала «Нива», также после длительных переговоров о цене он передаёт права иностранным издательствам. Парижская газета Echo de Paris адаптирует роман под своего читателя, существенно сокращая его для придания динамики действию. И это тоже юридическая проблема права перевода.

Категорически против Софья Андреевна: «Не могу вместить в свою голову и сердце, что эту повесть, после того как Л.Н. отказался от авторских прав, напечатав об этом в газете, теперь почему-то надо за огромную цену продать в “Ниву” Марксу и отдать эти деньги не внукам, у которых белого хлеба нет, и не бедствующим детям, а совершенно чужим духоборам, которых я никак не могу полюбить больше своих детей. Но зато всему миру будет известно участие Толстого в помощи духоборам, и газеты, и история будут об этом писать. А внуки и дети чёрного хлеба поедят». Как мы с вами понимаем, отсутствие белого хлеба – это метафора.

Благодаря Льву Николаевичу и поддержавшим его в этом деле князю П.А. Кропоткину, Максиму Горькому и Ф.И. Шаляпину удалось собрать необходимую сумму. В результате общих усилий около 8000 сектантов наконец-то получили возможность эмигрировать из Тифлиса в канадские провинции Квебек и Галифакс. В качестве сопровождающих (а дело это было действительно трудное) Лев Николаевич отправляет своего сына Сергея и талантливого и жизнелюбивого художника Леопольда Сулержицкого (Сулера). Им удалось нанять и оборудовать два парохода и успешно перевезти через океан тысячи людей[112].

Постановления, содержащиеся в приложении к ст. 420 т. Х Свода законов Российской империи, демонстрировали связь между признанием, а следовательно – и защитой имущественных прав автора и его обязанностью соблюдать цензурное законодательство. Законодатель пытался некоторым образом абсорбировать постоянно возникающее противоречие между общественным интересом и личными имущественными интересами автора. Как мы уже говорили, специальный закон устанавливал чёткий порядок наследования прав автора его наследниками после его физической смерти.

В нашем случае была ещё одна сложность, связанная с правовой возможностью публикации многочисленных личных дневников и черновых записей Толстого (фонд составляет не менее 4700 листов).

Как известно, практически всю свою сознательную жизнь Лев Николаевич скрупулёзно записывает свои впечатления и описывает ежедневные события, с ним происходившие. Порой делает это с предельной откровенностью: эти записи просто шокировали неокрепшую душу 18-летней Софьи Берс – его невесты, – когда молодой граф решил быть с ней честным и открыться во всех своих прегрешениях, в том числе интимного свойства.

В своих заметках от 27 марта 1895 года Лев Николаевич по этому поводу написал: «Дневники моей прежней холостой жизни, выбрав из них то, что стоит того, я прошу уничтожить, точно так же и в дневниках моей женатой жизни прошу уничтожить всё то, обнародование чего могло бы быть неприятно кому-нибудь. Чертков обещал мне при жизни моей сделать это. И при его незаслуженной мною большой любви ко мне и большой нравственной чуткости я уверен, что он сделает это прекрасно. Дневники моей холостой жизни я прошу уничтожить не потому, что я хотел бы скрыть от людей свою дурную жизнь: жизнь моя была обычная дрянная, с мирской точки зрения (…)

А впрочем, пускай остаются мои дневники, как они есть. Из них видно, по крайней мере, то, что, несмотря на всю пошлость и дрянность моей молодости, я всё-таки не был оставлен богом и хоть под старость стал немного понимать и любить его».

Лев Николаевич принимает довольно спорное решение передать свои личные записи В.Г. Черткову на хранение. По всей видимости, Софья Андреевна была в курсе положений ст. 29 авторского закона: «Дневники и всякие частные записки, не предназначавшиеся к напечатанию, могут быть изданы после смерти автора лишь с согласия лиц, имеющих после него право наследования по закону, если по сему предмету умершим не было сделано особого распоряжения. По истечении пятидесяти лет со времени смерти автора для издания требуется согласие лишь переживших супруга и детей». То есть формально, в случае передачи всех авторских прав в общественную собственность, в соответствии с завещанием Толстого, какие-либо препятствия для публикации дневников и личных писем отсутствуют. Для Владимира Черткова ежедневные записи Льва Николаевича – это ключ к пониманию духовного наследия наставника (во всяком случае, хочется в это верить), а для Софьи Андреевны – предание гласности более чем неоднозначных оценок как её личной жизни, так и личности Льва Николаевича. Тем более что часть дневниковых записей Лев Николаевич считает важными только для него самого. Не случайно записи, относящиеся к лету 1910 года, названы им самим «Дневник для одного себя».

17 июля 1910 года графиня Софья Андреевнаа после долгих препирательств добилась возвращения рукописей: «Пока победила я, но прямо и правдиво говорю, я выкупила дневники ценою жизни, и впредь будет то же. А Черткова за это я возненавидела».

А.Ф. Кони, в свою очередь, считает дневники, личные письма и заметки особым результатом литературного творчества авторского права, так как они в буквальном смысле не являются литературными произведениями, относятся к личной переписке и могут существенно повлиять на репутацию их написавшего: «Главное содержание писем и дневников – события личной жизни и данные, почерпнутые из текущей деятельности и притом по большей части интересные лишь для пишущего или его корреспондента». В подтверждение своей позиции он приводит судебные решения по процессам 50-х годов XIX века в Германии, во Франции и Великобритании, в результате которых суд признал лиц, к которым перешли письма Гёте к Шарлотте Кестнер, Бенжамина Константа к госпоже Рекамье, лорда Честерфильда к своему сыну, не имеющими права их печатать без получения на то согласия писавших их или их правопреемников.

Я.А. Канторович, наоборот, относил дневники и личную переписку автора к особым объектам авторского права: «автор письма, пересылая его другому лицу, тем не лишается своего авторского права на письмо, как на вещь – всё равно, как покупатель экземпляра отпечатанной книги, имеет лишь вещное право на содержание книги, которое принадлежит только автору. Но частные письма имеют одну особенность (…) частные письма автор пишет в сознании, что содержание их будет известно только адресату, обыкновенно близкому, доверенному человеку (…) словом, в частных письмах автор, не рассчитывая на их опубликование, может не предъявлять к себе тех требований литературной и общежитейской ответственности за содержание своего писания, какими каждый автор должен руководствоваться и обыкновенно руководствуется, отдавая своё произведение на суд публики».

Сам же Лев Николаевич Толстой называет свои дневники главным из всего того, что он написал.

Тем не менее, несмотря на позицию большинства членов семьи, дневники великого писателя всё-таки были опубликованы в его полном собрании сочинений.

Несмотря на формальный отказ Льва Николаевича от исключительных прав на свои произведения, обойти интересы Софьи Андреевны Толстой в этом сложном вопросе не представлялось возможным. Это хорошо понимали два крупнейших издательства России – «Товарищество И.Д. Сытина» и «Товарищество А.Ф. Маркса», – которые развернули настоящую войну за приобретение прав на издание полного собрания сочинений Л.Н. Толстого. При этом тем же самым занимается назначенный душеприказчиком писателя В.Г. Чертков.

Ожесточённые переговоры между издательствами продолжались более года: обе компании планировали публиковать сочинения Толстого как приложения к своим популярным журналам «Вокруг света» и «Нива». В январе 1912 года Иван Дмитриевич предложил заплатить за авторские права 250 000 рублей, из которых 50 000 рублей должны были отойти вдове писателя Софье Андреевне. Однако её такая сумма не устроила, поэтому она была увеличена до устроивших обе стороны 100 000 рублей. Издательство А. Маркса[113], получившее эту информацию от своего агента, телеграммой уведомило графиню Толстую, что готово заплатить по договору 300 000 рублей, позднее на эти условия согласился и И.Д. Сытин. Пользуясь тем, что он находится в Москве, а конкуренты – в столице, Иван Дмитриевич решил опередить события и, тайно встретившись с Софьей Андреевной, передал ей в качестве аванса 100 000 рублей без каких-либо обязательств, что и решило дело. Вскоре «Товарищество И.Д. Сытина» получило полные права на издание всех произведений Льва Николаевича Толстого сроком на два года.

И.Д. Сытин выпустил собрание сочинений Льва Толстого в двух вариантах: первый – 20-томный, в роскошном кожаном переплёте, с подробными примечаниями и цветными иллюстрациями тиражом 10 тысяч экземпляров (по розничной цене в 50 рублей за том), и дешёвый – в 24-х томах, тиражом 100 тысяч экземпляров, который, хоть и стоил в пять раз дешевле, но продавался исключительно по подписке как приложение к газете «Русское слово» и журналу «Вокруг света», что позволило увеличить их тиражи в три раза.

В письме к пайщикам своего товарищества И. Сытин предполагал, что в результате приобретения исключительных прав на публикацию произведений Толстого стоимость рекламы в периодических изданиях издательства существенно возрастёт и «принесёт больше результатов, чем все русские журналы вместе взятые», поскольку «наплыв подписчиков колоссальный».

Этот расчёт оказался верным, как и сотрудничество с правительством П.А. Столыпина, чья идея о массовом открытии изб-читален для развития программ грамотности и просвещения населения была поддержана предпринимателем и позволила в буквальном смысле наводнить страну дешёвыми книжками для чтения.

В затянувшемся спектакле под названием «Наследование авторских прав Л.Н. Толстого» занавес опустится только после того, как последователи великого писателя вместе с революционными массами трудящихся исполнят свою вековую мечту – разрушат великую империю.

В числе первых законов молодой республики будет декрет Совнаркома РСФСР от 26 ноября 1918 года «О признании научных, литературных, музыкальных и художественных произведений государственным достоянием», предоставивший право Народному комиссариату просвещения объявлять достоянием государства любое произведение, вне зависимости от того, было оно опубликовано ранее или нет, принадлежит или нет кому-либо помимо его автора, и т. д. Это право отчуждения теперь предоставлялось в отношении любого произведения по усмотрению специальной народной комиссии, а 29 июля 1919 года Революционное правительство объявляет о государственной монополии на все ранее не опубликованные работы умерших авторов. Таким незатейливым способом Наркомпрос республики своим постановлением от 18 января 1923 года, на основании декрета СНК от 26 ноября 1918 года, объявил национализированными произведения 47 писателей и 17 композиторов, в том числе А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Л.Н. Толстого, М.Ю. Лермонтова, И.А. Крылова, Н.С. Лескова, А.Н. Островского, И.С. Тургенева и других с оставлением их наследникам права на вознаграждение, которое всё-таки было предусмотрено п. 4 этого постановления: «наследники произведений национализированных авторов вознаграждаются согласно существующим законам».

С тех пор произведения Льва Николаевича Толстого издавались невиданными доселе тиражами. После выхода юбилейного 90-томного собрания сочинений в 1928-1958 годах многотомные собрания сочинений писателя выходили ещё семь раз (последнее, в 12 томах, – в 1987 году. Оно было напечатано немыслимым сегодня тиражом в 1,5 миллиона экземпляров.).

В итоге общий тираж 3199 изданий произведений, написанных Л.Н. Толстым, составил 436 261 000 томов, переведённых на 114 языков, что сделало его самым издаваемым в СССР писателем.

Вместо заключения

Иногда мне кажется, что понимание того, о чём писал Лев Николаевич Толстой, приходит с возрастом. Слишком буквальное восприятие текста современным читателем неизбежно приводит к утратам его глубоких смыслов. В подтверждение тому – такой вполне очевидный пример, как блистательный рассказ Льва Николаевича «Отец Сергий».

На первый взгляд, само его содержание довольно противоречиво: командир лейб-гвардии эскадрона кирасирского полка и любимец императора Николая I князь Степан Касатский довольно странно реагирует на сообщение своей невесты графини Марьи Коротковой о её интимной связи с самодержцем. Простите, но явление это было настолько заурядным, что не вызывало практически никакой общественной реакции, кроме зависти. Позволю себе ещё раз процитировать французский источник Ach. Gallet de Kultur. Le tzar Nicolas et la sainte: «Царь – самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках; если он отличает женщину на прогулке, в театре, в свете, он говорит одно слово дежурному адъютанту. Особа, привлекшая внимание божества, попадает под надзор. Предупреждают супруга, если она замужем; родителей, если она девушка, – о чести, которая им выпала. Нет примеров, чтобы это отличие было принято иначе, как с изъявлением почтительнейшей признательности. Равным образом нет ещё примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекали прибыли из своего бесчестия. “Неужели же царь никогда не встречает сопротивления со стороны жертвы его прихоти?” – спросил я даму любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. – “Никогда!” – ответила она с выражением крайнего изумления. – “Как это возможно?” – “Но берегитесь, ваш ответ даёт мне право обратить вопрос к вам”. – “Объяснение затруднит меня гораздо меньше, чем вы думаете; я поступлю, как все. Сверх того, мой муж никогда не простил бы мне, если бы я ответила отказом». (Солод В.Ю. Литературное наследие А.С. Пушкина и авторское право в России первой половины XIX века. М.: Книжный мир, 2019. С. 202–203).

Более того, Мэри сама честно рассказывает жениху о случившемся мезальянсе: «отношения эти были мимолётными, и они уже в прошлом». Последовавшие после объяснений крайнее изумление жениха и отказ по таким «нелепым» основаниям от объявленной свадьбы с фрейлиной императрицы для человека, который хочет и власти, и славы, и флигель-адъютантства, означает для него в прямом смысле слова смертный приговор: государь такой дерзости не простит, даже своему любимцу.

Да и Вы, Ваше сиятельство, если так любите невесту, как о том говорите, то и любите её со всеми её грехами и не безоблачным прошлым…

В такой тупиковой ситуации решение гвардейского офицера отказаться от мирского в монастырской келье в этом смысле выглядит для него как путь вполне рациональный: за вспыльчивость, как и за собственные убеждения, как известно, надо платить дорогую цену, а в этом случае есть надежда, что хотя бы под черкесские пули не отправят.

Далее Лев Николаевич описывает эпизод о том, как уже принявший монашеский постриг Сергий воспринимает новости о кончине его матери и свадьбе бывшей невесты: «Оба известия он принял равнодушно. Всё внимание, все интересы его были сосредоточены на своей внутренней жизни». А это, простите, как? Новость о замужестве Мэри – дело, конечно, житейское, хотя в этом случае речь идёт о женщине, репутацию которой вы, отче, когда-то мимоходом уничтожили. Но вот как нам, людям обыкновенным, кажется, что человек монашествующий никак не может равнодушно воспринимать известие об отошедшей ко Господу душе человеческой, тем более своей матери, скорее – с глубокой скорбью о том, что исчерпала она свой земной путь, но с искренней молитвой и с надеждой о том, что ждёт её Царствие небесное.

Основные духовные силы отец Сергий тратит не на молитвы и послушание, а на борьбу с неприятием постоянно раздражающих его богомольцев, местного игумена, бывшего полкового командира в генеральском мундире, который, несмотря на подпитие, присутствует на божественной литургии, да ещё отчаянное «сражение» с собственной похотью, которая постоянно одолевает его. «Не потухла в нём гордость светская». От этого наваждения не спасает монаха ни многолетняя схима, ни жизнь в пещере схимника Иллариона в диком лесу, да и вынужденное членовредительство выглядит не проявлением святости и силы духа, а внутренней слабостью от собственного неверия. Возможно, потому и зреет у монаха план уйти от лукавого, вернувшись к обычной жизни, – вот уже и мужицкая рубаха с кафтаном и шапкой для этого приготовлены…

Но вот, по воле Льва Николаевича, старец с репутацией святого, провидца и искупителя остаётся один на один в монашеской келье с двадцатидвухлетней дочерью купца Марией, которую её отец слёзно просит отмолить от душевной болезни, случившейся с девицей после скоропостижной смерти её матери. Откровенно говоря, келья для такого общения никак не предназначена, тем более у затворника. Мог ли предугадать монах, как будут развиваться события дальше? Мог ли не допустить греха и не предаться похоти? Для автора это не так важно, а у нас нет ответа…

Популярный софизм о том, что, согрешив с умалишённой, отец Сергий избавил себя от ещё большего греха – гордыни – и ещё большего искушения людской славой, как-то плохо вписывается в ткань повествования: цена слишком велика, а выбранный путь выглядит уж больно замысловатым…

А теперь о законе: в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года была представлена система норм, целью которых была уголовно-правовая охрана половой свободы и половой неприкосновенности, которые не были достаточно классифицированы, поэтому содержали различные разделы, отделения и главы, в том числе отд. 1 «О преступлении против чести и целомудрия женщины» главы VI «Об оскорблении чести» раздела Х «О преступлениях против жизни, свободы и чести частного лица» и др. Большинство этих норм носили казуальный характер. В соответствии с действовавшими тогда правовыми подходами, событие, произошедшее между монахом Сергием и девицей Марией, с достаточной долей вероятности, могло быть классифицировано как её изнасилование. Профессор Н.С. Таганцев писал по этому поводу: «Лицо, воспользовавшееся беспомощным и изнурённым состоянием жертвы преступления, чтобы против её воли и с употреблением насилия лишить её невинности, совершает деяние, вполне соответствующее понятию изнасилования. При этом совершенно безразлично: лишалась ли жертва возможности сопротивляться в силу самой борьбы с насилующим или в силу каких-либо обстоятельств, предшествующих акту изнасилования (…) Понятие изнасилования (…) не предполагает непрерывного сопротивления со стороны жертвы – напротив того, под это понятие вполне подходят и те случаи, когда жертва насилия сначала оборонялась, но затем пришла в беспамятство, т. е. одно из состояний, при котором невозможно требовать сопротивления. Совокупление с заведомо сумасшедшею, а потому не могшею оказать сопротивление… подходит под понятие “изнасилование”».

Так что, буквально понимая написанное и принимая во внимание последующее бегство монаха Сергия (в миру Степана Касатского) из монастыря после лишения им невинности девицы Марии, находившейся под опекой отца в силу её сумасшествия, и дальнейшее его нахождение как беспаспортного имеют все признаки уголовного преступления, ответственность за которое была предусмотрена в разделе Х Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года, да и Духовная консистория от этого дела в стороне не осталась бы.

Не уверен, что великий писатель предполагал подобную трепанацию своих героев посредством уголовного закона…

Хочется верить, что в этот момент Лев Николаевич думал о нас, жалел нас, пытался объяснить нам, что такое искупление и покаяние, настаивал на том, что не так страшно само преступление, как вечная мука раскаяния за него: «Суди о других, как о себе же. Ведь это же ты. И потому будь в их дурных делах так же снисходителен, как ты бывал и бываешь к себе. И так же, как в своих грехах, надейся на их раскаяние и исправление» (Толстой Л.Н. Дневник. 13 февраля 1907 года).

И это мучительное чувство пустоты, как будто внутри тебя лопнула натянутая струна, напомнило о себе, когда по необходимости надо было вернуться к давно забытому мной рассказу Юрия Нагибина «Терпение», из-за публикации которого в «Новом мире» в 1982 году писатель был лишён Государственной премии.

Случайная встреча его героини Анны с единственным в её жизни любимым человеком Павлом – пропавшим героем войны, потерявшим на фронте ноги и теперь живущим на острове Валаам, где собраны такие же, как он, калеки-«самовары», подводит своеобразный итог её по-советски роскошной жизни, где есть докторская степень, состоявшийся муж, внешне благополучные дети и промельки памяти о несостоявшейся любви, которые, как оказалось, и есть единственный смысл её существования.

«… его измена в тысячу раз подлее и злее, не смерть его забрала, а самолюбивая дурь, нищий мужской гонор и, что ещё глупее и ничтожнее, неверие в её любовь… Загубил две судьбы. Человек – частица общей жизни мира, он не смеет бездумно распоряжаться даже самим собой, тем паче решать за двоих. Он обобрал её до нитки, оставил без мужа, уложив ей в постель бледнокожую ящерицу, убил настоящих детей, подсунув вместо них каких-то ублюдков. За что он так её обесчестил? Неужели мстил за свои потерянные ноги? Господи, он так и ничего и не понял в ней…» (Нагибин Ю.М. Терпение. М.: АСТ, 2005).

Вот оно какое – это странное ощущение греховности и искупления греха одновременно. Герои Юрия Нагибина, как и Льва Толстого, в своей спонтанной плотской измене забираются на такую недосягаемую нравственную высоту, где их уже никто ни в чём не сможет обвинить и где безумно жаль прошлого, но уже нет и не будет будущего.

Приложения

Впервые полностью опубликовано в т. 5 Полного собрания сочинений Л.Н. Толстого (текст письма записан в «Дневнике помещика» 7 июня 1856 года).

Д. Н. Блудову. Председателю департамента законов государственного совета. Неотправленное

1856 г. Июня 9. Я. П.

Ваше Сиятельство,

Граф Дмитрий Николаевич!

Уезжая из Петерб[урга], я, кажется, имел честь сообщать Вам цель моей поездки в деревню. Я хотел разрешить для себя в частности вопрос об освобождении крестьян, занимавший меня вообще Перед отъездом моим я даже подавал докладную записку Т[оварищу] М[инистра] В[нутренних] Д[ел], в которой излагал те основания, не совсем подходящие к законам о вольных хлеб[опашцах] и обяз[анных] крест[ьянах], на кот[орых] я намерен б[ыл] сделать это. Г-н М[инистр] передал мне словесно через своего товарища, что он одабривает мой план, рассмотрит и постарается утвердить подробный проект, к[оторый] я обещал прислать из деревни. – Приехав в деревню, я предложил крестьянам итти вместо барщины на оброк вдвое меньший, чем оброк в соседних деревнях. Сходка отвечала, что оброк велик, и они не в состоянии будут уплатить его. Я предлагал заработки – несогласие. Я предложил им выйти в обяза[нные] кр[естьяне] работой по 3 дня в неделю, с прибавком земли, с тем, чтобы, по истечении 24 лет, срока выкупа именья из залога, они получили вольную с полной собственностью на землю. К удивлению моему они отказались и еще, как бы подтрунивая, спрашивали, не отдам ли я им еще всю и свою землю. – Я не отчаявался и продолжал почти месяц каждый день беседовать на сходках и отдельно. Наконец я узнал причину отказа, прежде для меня непостижимого. Крестьяне, по своей всегдашней привычке к лжи, обману и лицемерию, внушенной многолетним попечительным управлением помещиков, говоря, что они за мной счастливы, в моих словах и предложениях видели одно желание обмануть, обокрасть их. Именно: они твердо убеждены, что в коронацию все крепостные получат свободу, и смутно воображают, что с землей, может быть, даже и со всей – помещичьей; в моем предложении они видят желание связать их подпиской, которая будет действительна даже и на время свободы.

Всё это я пишу для того только, чтобы сообщить вам два факта, чрезвычайно важные и опасные: 1) что убеждение в том, что в коронацию последует общее освобождение, твердо вкоренилось во всем народе, даже в самых глухих местах, и 2) главное, что вопрос о том, чья собственность – помещичья земля, населенная крестьянами, чрезвычайно запутано в народе и большей частью решается в пользу крестьян, и даже со всей землею помещичьею. Мы ваши, а земля наша. Деспотизм всегда рождает деспотизм рабства. Деспотизм корол[евской] власти породил деспотизм власти черни. Де[с]потизм помещ[иков] породил уже деспотизм крестьян; когда мне говорили на сходке, чтобы отдать им всю землю, и я говорил, что тогда я останусь без рубашки, они посмеивались, и нельзя обвинять их, так должно было быть. Виновато правительство, обходя везде вопрос, первый стоящий на очереди. Оно теряет свое достоинство (dignité) и порождает те деспотические толкования народа, которые теперь укоренились. Инвентари. Пускай только Прав[ительство] скажет, кому принадлежит земля. Я не говорю, чтобы непременно должно было признать эту собственность за помещиком (хотя того требует историческая справедливость), пускай признают ее часть за крестьянами или всю даже. Теперь не время думать о исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать всё здание от пожара, к[оторый] с минуты на минуту обнимет. Для меня ясно, что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля. И признаюсь, я никогда не понимал, почему невозможно определение собственности земли за помещиком и освобождение крестьянина без земли? Пролетариат! Да разве теперь он не хуже, когда пролетарий спрятан и умирает с голоду на своей земле, к[оторая] его не прокормит, да и к[оторую] ему обработать нечем, а не имеет возможности кричать и плакать на площади: дайте мне хлеба и работы. У нас почему-то все радуются, что мы будто доросли до мысли, что освобождение без земли невозможно, и что история Европы показала нам пагубные примеры, к[оторым] мы не последуем. Еще те явления истории, к[оторые] произвел пролетариат, произведший революции и Наполеонов, не сказал свое последнее слово, и мы не можем судить о нем как о законченном историческом явлении. (Б[ог] знает, не основа ли он возрождения мира к миру и свободе). Но главное, в Европе не могли иначе обойти вопроса, исключая Пруссии, где он был подготовлен. У нас же надо печалиться тому общему убеждению, хотя и вполне справедливому, что освобождение необходимо с землей. Печалиться потому, что с землей оно никогда не решится. Кто ответит на эти вопросы, необходимые для решения общего вопроса, по скольку земли? или какую часть земли помещичьей? Чем вознаградить помещика? В какое время? Кто вознаградит. его? Это вопросы неразрешимые или разрешимые 10 лет[ними] трудами и изысканиями по обширной России.

А время не терпит, не терпит потому, что оно пришло исторически, политически и случайно. Прекрасные, истинные слова Г[осударя], сказанные, в М[оскве], облетели всё Государство, все слои, и запомнились всем, во-первых, потому что они сказаны были не о параде и живых картинах, а о деле, близком сердцу каждого, во-вторых, что они откровенно-прямо-истинны. – Невозможно отречься от них, опять потому что они истинны, или надо уронять в грязь prestige трона, нельзя откладывать их исполнения, потому что его дожидают люди страдающие.

Пусть только объявят ясно, внятно, законом обнародованным: кому принадлежит земля, наход[ящаяся] в владении крепостных, и пусть объявят всех вольными, с условием оставаться в продолжение 6 м[есяцев] на прежних условиях, и пусть под надсмотром чин[овников], назначен[ных] для этого, прикажут составить условия, на к[оторых] останутся отношения крест[ьян] с помещ[иками], пусть допустят даже свободное переселение с земель и определят по губерниям minimum его. Нет другого выхода, а выход необходим. – Ежели в 6 месяцев креп[остные] не будут свободны – пожар. Всё уже готово к нему, не достает изменнической руки, к[отор]ая бы подложила огонь бунта, и тогда пожар везде. Мы все говорили: это много труда, обдумыванья, времени. Нет! время приспело. Есть 3 выхода: деньги! Их нет. Расчетом уплатой – время нет. И 3 – без земли. Можно после утвердить. Первая пригото[вительная] мера – объявление, нечего скрываться, все знают.

В. П. Боткину. 1857 г. марта 24–25/апреля 5–6. Париж

К 1857 году относятся 10 писем Л.Н. Толстого В.П. Боткину – литературному критику, переводчику, очеркисту, автору ставшей знаменитой книги «Письма об Испании».

«Современник», 1847

5 Апреля. Париж.

Это очень нехорошо, что вы больны, дорогой Василий Петрович: я боюсь, как бы это не расстроило ваш план поездки за границу. Мне и в Петербурге казалось и по письму вашему кажется, что вам не хочется ехать. Приезжайте, милейший и мудрейший друг, разумеется мы бы съехались с вами; а я алкаю вас видеть и беседовать с вами. – Я живу всё в Париже, вот скоро 2 месяца и не предвижу того времени, когда этот город потеряет для меня интерес и эта жизнь свою прелесть. Я круглая невежда; нигде я не почувствовал этого так сильно, как здесь. Стало быть, уж за одно это я могу быть доволен и счастлив моей жизнью тут; тем более, что здесь тоже я чувствую, что это невежество не безнадежно. Потом наслаждения искусствами, Лувр, Versailles, консерватория, квартеты, театры, лекции в Collège de Fr[ance] и Сорбон, а главное социальной свободой, о которой я в России не имел даже понятия, всё это делает то, что я не раньше 2-х месяцев, времени, когда начнется курс на водах, уеду из Парижа или из деревни около Парижа, где я на днях хочу поселиться. У Тургенева кажется действительно сперматорея, он едет на воды, когда и куда, еще не решено. Он жалок ужасно. Страдает морально так, как может только страдать человек с его воображением. Только очень недавно я успел устроиться так, что несколько часов в день работаю. Ужасно грязна сфера Кизиветтера, и это немножко охлаждает меня, но все-таки работаю с удовольствием.

Это я написал вчера, меня оторвали и нынче пишу совсем в другом настроении. Я имел глупость и жестокость ездить нынче утром смотреть на казнь. Кроме того, что погода стоит здесь две недели отвратительная и мне очень нездоровится, я был в гадком нервическом расположении, и это зрелище мне сделало такое впечатление, от которого я долго не опомнюсь. Я видел много ужасов на войне и на Кавказе, но ежели бы при мне изорвали в куски человека, это не было бы так отвратительно, как эта искусная и элегантная машина, посредством которой в одно мгновение убили сильного, свежего, здорового человека. Там есть не разумная [воля], но человеческое чувство страсти, а здесь до тонкости доведенное спокойствие и удобство в убийстве и ничего величественного. Наглое, дерзкое желание исполнять справедливость, закон Бога. Справедливость, которая решается адвокатами, которые каждый, основываясь на чести, религии и правде, говорят противуположное. С теми же формальностями убили короля, и Шенье, и республиканцов, и аристократов, и (забыл, как его зовут) господина, кот[орого] года 2 тому назад признали невинным в убийстве, за которое его убили. А толпа отвратительная, отец, который толкует дочери, каким искусным удобным механизмом это делается, и т. п. Закон человеческой – вздор! Правда, что государство есть заговор не только для эксплуатаций, но главное для развращения граждан. А все-таки государства существуют и еще в таком несовершенном виде. – И из этого порядка в социализм перейти они не могут. Так что же делать? тем, которым это кажется таким, как мне? Есть другие люди, Наполеон III, например, которым, потому что они умнее или глупее меня, в этой путанице всё кажется ясным, они верят, что в этой лжи может быть более или менее зла, и действуют сообразно с этим. И прекрасно, верно нужно такие люди. Я же во всей этой отвратительной лжи вижу одну мерзость, зло и не хочу и не могу разбирать, где ее больше, где меньше. Я понимаю законы нравственные, законы морали и религии, необязательные ни для кого, ведущие вперед и обещающие гармоническую будущность, я чувствую законы искусства, дающие счастие всегда; но политические законы для меня такая ужасная ложь, что я не вижу в них ни лучшего, ни худшего. Это я почувствовал, понял и сознал нынче. И это сознание хоть немного выкупает для меня тяжесть впечатления. Здесь на-днях сделано пропасть арестаций, открыт заговор, хотели убить Нап[олеона] в театре; тоже будут убивать на-днях, но уже верно с нынешнего дня я не только никогда не пойду смотреть этого, никогда не буду служить нигде никакому правительству. Много бы еще хотелось вам рассказать про то, что я здесь вижу, как н[а]п[ример] за заставой клуб народных стихотворцев, в кот[ором] я бываю по воскресеньям. – Правду писал Тур[генев], что поэзии в этом народе il n’y a pas. Есть одна поэзия – политическая, а она и всегда была мне противна, а теперь особенно. Вообще жизнь французская и народ мне нравятся, но человека ни из общества, ни из народа, ни одного не встретил путного. Прощайте, дорогой Василий Петрович, извините за нелепость письма, я нынче совсем больнёшенек.

Ваш гр. Л. Толстой.

Адрес мой всё Rue de Rivoli^12, 206.

О военно-уголовном законодательстве

Дневниковые записки Л.Н. Толстого «О военно-уголовном законодательстве» относятся к 1856 году.

Печатаются по Полному собранию сочинений Л.Н. Толстого в 90 томах. М.: Государственное издательство Художественная литература, 1935.

Я хочу разсмотреть существующее русское военно-уголовное законодательство. – Военное общество нельзя разсматривать какъ гражданское общество. Цель гражд[анскаго] общества, т. е. союза, въ себе самомъ – осуществленiе идеаловъ вечной правды, добра и общаго счастья; цель воен[наго] общества – внешняя. Воен[ное] общ[ество] есть одно изъ орудiй, которымъ осуществляется современная правда, цель его есть убiйство. Оно ненормально: то, что есть преступленье в гражд[анскомъ] общ[естве], не таково въ военномъ, и наоборотъ. (Чемъ ненормальнее общество, темъ сильнее должна быть связь). Связь того и другаго – законы. Цель законовъ гражданск[аго] общ[ества] – справедливость. Цель в[оеннаго] о[бщества] – сила. Силу военн[аго] общ[ества] составляетъ единство всехъ членовъ въ одномъ целомъ. Единство всехъ въ одномъ, дисциплина, отличается отъ единства всехъ членовъ г[ражданскаго] о[бщества] въ государстве [темъ], что въ последнемъ случае, она разумна и не стесняетъ произвола, въ последнемъ же механически и исключаетъ произволъ личный. Духъ войска отличается отъ духа общества темъ, что въ последнемъ онъ только следствiе законодательст[ва], въ первомъ же – цель, такъ какъ цель в[оеннаго] о[бщества] есть сила, a сознанiе силы есть первое условiе силы. (Воен. дела решаются не огнемъ и мечемъ, а духомъ). Во всехъ векахъ главнымъ способомъ достиженiя дисциплины, механической покорности, была привычка и непоколебимость уголовнаго закона (не страхъ, ибо страхъ смерти больше, чемъ палки, но 1-е можетъ быть, 2-е верно).

Р[усское] в[оенно]-у[головное] з[аконодательство] допускаетъ следующiе роды наказанiй за преступленiе: арестъ, удаленiе отъ службы, переводы въ арм[iю] и т. д., разжалованье, переводы въ арестантскiя роты, продолженiе срока службы, прогнанье на смерть сквозь шпицрутены, известн[ое] число шпицрутеновъ и наказанiе розгами. Приговоръ надъ преступниками совершается различно въ мирное и военное время, смотря по чину и по преступленiю. Въ большей части случаевъ приговоръ зависитъ отъ произвола ближайшаго начальника.

Разсмотримъ некоторыя изъ этихъ наказанiй и способъ приложенiя ихъ.

Прежде считаю нужнымъ войти въ некоторыя соображенiя о особенностяхъ в[оеннаго] о[бщества], о различiи его отъ гр[ажданскаго] и о вытек[ающаго] изъ того различiя цели и влiянiя уголовныхъ законовъ. Цель уг[оловныхъ] г[ражданскихъ] з[аконовъ] есть общая справед[ливость], цель в[оеннаго] общества – дисциплина. Кроме того духъ войска.

1) Переводъ въ армiю. Влiянiе на дисциплину и духъ. Примеръ аристократ[ическаго] развращ[енiя] армiи.

2) Разжал[ованiе] – о солдате, составляющемъ преимущ[ественно] духъ войска. Взглядъ на него, и въ продолженiи срока.[205] Развращенi[е] классами [?] жестоко[е].

3) Прогнанiе сквозь строй. а) Невозможность, признанная закономъ.[206] Палачи все. Развращенiе. Нецелесообразность. Ужасъ только въ зрителяхъ. Кто решилъ, что мало простой смерти?

4) Наказанiе розгами. Произволъ. Противуположное дисциплине. Недостиженiе цели. Палачи судьи. Судья и подсудимый, начальникъ части. Ни исправленья, ни угрозы. Чемъ заменить, скажутъ? Да докажит[е] еще необходимость варвар[скаго] обычая. – Примеръ Франц[узское] лучшее войско. Примеры есть въ нашемъ. –

[Б]

Въ русскомъ военно-уголовномъ законодательстве существуютъ между прочимъ следующiе роды наказанiя:

1) Переводы, изъ гвардiи въ армiю и изъ армiи въ линейные батальоны и гарнизоны.

2) разжалованiе въ солдаты.

3) продолженiе срока службы.

4) <отчисленiе>.

4) Прогнанiе сквозь строй. и 5) наказанiе розгами.

Присужденiе этихъ наказанiй, смотря по тому въ мирное или военное время совершено преступление, смотря по важности преступленiя и по чину и званiю преступника, зависитъ отъ суда или отъ произвола начальника.

Желая разсмотреть справедливость и целесообразность этихъ существующихъ между прочими пяти родовъ наказанiй, мы видимъ необходимость разъяснить предварительно различiе уголовныхъ законовъ войска – отъ общихъ уголовныхъ законовъ государства. – Военное общество нельзя разсматривать, какъ часть однаго целаго – государства, и нельзя подводить его подъ общiя законы; ибо права и обязанности членовъ этаго общества совершенно различны и часто противуположны правамъ и обязанностямъ членовъ гражданскаго общества.

Убiйство, по законамъ общей справедливости, есть преступленiе для гражданина, для воина во многихъ случаяхъ оно есть обязанность. Причина такого различiя лежитъ въ связи того и другаго общества. – Цель гражданскаго общества есть общая справедливость и благо всехъ гражданъ и лежитъ въ себе самой.

Чемъ больше приближаются законы этаго общества къ общему и вечному идеалу, темъ они совершеннее. Цель военнаго общества – есть убiйство, насилiе, однимъ словомъ, сила, и следовательно, лежитъ вне его. Чемъ ближе законы его приближаются къ осуществленiю власти, темъ они совершеннее.

(Я полагаю излишнимъ говорить о законности существованiя военнаго общества, несмотря на несправедливость его. Ни одно общество не осуществляетъ вполне и прямо общихъ целей вечной справедливости, а путемъ современной несправедливости все идутъ къ общей и вечной правде).

[В]

<Какiе роды военнаго наказанiя существуютъ въ Россiи. Какiе существуютъ въ другихъ Европ. Державахъ.

Какой общiй духъ этаго законодательства.

Какой общiй духъ Европейскихъ законодательствъ? – Какъ выражается въ действительности Рус[ское] военно-уголовное законодательство (несообразность действ[ительности] съ законами) (обычай преступленiя зак[оновъ], причины тому. – )>

Цель угол[овнаго] законод[ательства] вообще <и военнаго въ частности – нравственность и духъ> угрозъ отстраненiе, исправленiе возмездiе единственно приложимыя угроз и отстр.

Какой долженъ быть духъ воен[наго] законодательства? возможность движенiя впередъ въ существующей форме къ нравствен[ности] и высот[е] дух[а], и въ этомъ различiе отъ гражданскаго законодательства. Какую изъ целей достигаетъ Русс[кое] зак[онодательство] (угрозы) и какъ въ какой степени.

Какой духъ его? признанiе солдатъ на низшей ступени. Сравненiе съ Европейскимъ (Исторической взглядъ случайность на то и другое).

Возможно ли улучшенiе нравственности и духа Русскаго войска при существу[ющемъ] закон[одательстве].

Что определяется преступленiемъ. Не дисциплина, а средства къ угнетенiю.

Сравненiе. – Какъ определяется преступленiе и назначается наказанiе. (Домашнее исправленiе). – Какiя наказанiя. – Выраженiе ихъ въ действительности, необходимыя и случайныя, историческiя – <Какъ они прилагаются> потребность солдата. Случайныхъ наказанiй 1) Безчеловечность 2) Непоня[т]ность 3) недостиженiе цели 4) несправедливость 5) вредное влiянiе на наказуемыхъ и наказывающихъ 6) истекающее изъ нихъ невозможность уваженiя къ законамъ и упадокъ духа (угнетенные). Относительно всего – факты, случаи, лица, характеры.

Есть ли возможность заменить ихъ. Штрафомъ? лишенiемъ правъ? продолженiемъ срока? – Нетъ. Заключенiемъ съ <вычитанiемъ> незачетомъ въ срокъ службы. –

Позорными наказанiями. –

Духъ войска при телесныхъ наказанiяхъ и безъ оныхъ. – Невозможность сравненiя съ общимъ уголовнымъ законодательствомъ; ибо цель военнаго – кроме нравственности есть духъ. –

Офицерская памятка

Написана Л.Н. Толстым 7 декабря 1901 года в Гаспре. Печатается по Полному собранию сочинений в 90 томах. Т. 34. Серия первая. Произведения. М.: Художественная литература, 1952.

А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской.

Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам, но горе тому человеку, через которого соблазн приходит.

(Мф. XVIII, 6, 7).

Во всех солдатских помещениях висит прибитая к стене так называемая «Солдатская памятка», составленная генералом Драгомировым. Памятка эта есть набор мнимо солдатских народных (совершенно чуждых всякому солдату) глупо-ухарских слов, перемешанных с кощунственными цитатами из евангелия. Евангельские изречения приведены в подтверждение того, что солдаты должны убивать, зубами грызть своих врагов: «сломился штык, бей кулаками, отказались кулаки, вцепись зубами». В заключение же «Памятки» сказано, что бог есть генерал солдат: «Бог ваш генерал».

Ничто очевиднее этой «Памятки» не доказывает ту ужасную степень невежества, рабской покорности и озверения, до которых дошли в наше время русские люди. С тех пор, как появилось это ужаснейшее кощунство и было вывешено во всех казармах, а это уж очень давно, ни один начальник, ни священник, которых, казалось, прямо касается извращение смысла евангельских текстов, не выразил осуждения этому отвратительному произведению, и оно продолжает печататься в миллионах экземпляров и читаться миллионами солдат, принимающих это ужасное сочинение за руководство их деятельности.

Памятка эта давно возмущала меня, и теперь, боясь, что я не успею до смерти сделать это, я написал обращение к солдатам, в котором стараюсь напомнить им о том, что они, как люди и христиане, имеют совсем другие обязанности перед богом, чем те, которые выставляются в этой памятке. Такое напоминание, я думаю, нужно не одним солдатам, но еще более офицерству (под офицерством я разумею всё военное начальство от прапорщика до генерала), которое поступает в военную службу или остается в ней не по принуждению, как солдаты, а по собственной охоте. Напоминание это, мне кажется, особенно нужно в наше время.

Ведь хорошо было лет 100 или 50 тому назад, когда война считалась неизбежным условием жизни народов, когда люди того народа, с которым велась война, считались варварами, неверными или злодеями и когда и в голову не приходило военным, чтобы они были нужны для подавления и усмирения своего народа, – хорошо было тогда, надев пестрый, обшитый галунами, мундирчик, ходить, гремя саблей и позванивая шпорами, или гарцовать перед полком, воображая себя героем, если еще и не пожертвовавшим, то все-таки готовым жертвовать жизнью для защиты своего отечества. Но теперь, когда частые международные сношения – торговые, общественные, научные, художественные – так сблизили народы между собой, что всякая война между европейскими народами представляется чем-то в роде семейного раздора, нарушающего самые священные связи людей, когда сотни обществ мира и тысячи статей, не только специальных, но и общих газет, не переставая, на все лады разъясняют безумие милитаризма и возможность и даже необходимость уничтожить войну; теперь, когда – и это самое главное – всё чаще и чаще приходится военным выступать не против внешних врагов для защиты от нападающих завоевателей или для увеличения славы и могущества своего отечества, а против безоружных фабричных или крестьян, – гарцование на лошадке в украшенном галунами мундирчике и щегольское выступание перед ротами уже становится не пустым, но простительным тщеславием, как это было прежде, а чем-то совсем другим.

В старину, хотя бы при Николае I, никому и в голову не приходило, что войска нужны преимущественно для того, чтобы стрелять по безоружным жителям. Теперь же в столицах и фабричных местах постоянно расположены войска с целью быть готовыми разогнать собирающихся рабочих, и редкий месяц проходит без того, чтобы войска не выводили из казарм с боевыми патронами и не ставили в скрытом месте с тем, чтобы они всякую минуту были готовы стрелять по народу.

Употребление войск против народа сделалось не только обычным явлением, но войска уже вперед формируются так, чтобы быть готовыми для этого своего употребления. Правительство не скрывает того, что распределение рекрутов по частям делается умышленно такое, чтобы солдаты никогда не были взяты из тех мест, где они стоят. Делается это с тою целью, чтобы солдатам не пришлось стрелять в своих родных.

Германский император прямо, при всяком наборе рекрутов, говорил и говорит (речь 23 мая 1901 г.), что присягнувшие ему солдаты принадлежат ему и телом и душой, что у них только один враг – это его враг, и что враг этот социалисты (т. е. рабочие), которых солдаты должны, если он велит им, застрелить (niederschiessen), хотя бы это были их родные братья или даже родители.

Кроме того в прежние времена, если войска и употреблялись против людей из народа, то те, против кого они употреблялись, были, или по крайней мере считались, злодеями, готовыми убивать и разорять мирных жителей, и поэтому для общего блага полагалось нужным уничтожать их. Теперь же все знают, что те, против кого высылаются войска, большей частью смирные, трудолюбивые люди, желающие только беспрепятственно пользоваться плодами своих трудов. Так что главное и постоянное употребление войск в наше время состоит уже не в воображаемой защите от неверных и вообще внешних врагов и не от злодеев бунтовщиков, врагов внутренних, а в том, чтобы убивать своих безоружных братьев, которые вовсе не злодеи, а смирные, трудолюбивые люди, желающие только, чтобы у них не отнимали то, что они зарабатывают. Так что военная служба в наше время, когда главное назначение ее в том, чтобы угрозой убийства и убийством удерживать порабощенных людей в тех несправедливых условиях, в которых они находятся, – уже не только не благородное, но прямо подлое дело.

И потому офицерам, служащим теперь, необходимо подумать о том, кому они служат, и спросить себя, хорошо или дурно то, что они делают?

Знаю я, что есть много офицеров, в особенности из высших чинов, которые разными рассуждениями на тему о православии, самодержавии, целости государства, неизбежности всегдашней войны, необходимости порядка, несостоятельности социалистических бредней и т. п. стараются доказать самим себе, что деятельность их разумна, полезна и не имеет в себе ничего безнравственного. Но они в глубине души сами не верят в то, что говорят, и чем они умнее и чем старше делаются, тем меньше верят в это.

Помню, как радостно поразил меня мой приятель и сослуживец, очень честолюбивый человек, всю жизнь свою посвятивший военной службе и достигший высших чинов и отличий (генерал-адъютанта и генерала артиллерии), когда он сказал мне, что сжег свои записки о войнах, в которых участвовал, потому что изменил свой взгляд на военное дело и всякую войну считает теперь дурным делом, которое надо не поощрять, занимаясь им, а, напротив, всячески дискредитировать. Многие офицеры думают так же, хотя и не говорят этого, пока служат. В сущности же, всякому мыслящему офицеру и нельзя думать иначе. Ведь стоит только подумать о том, что́, начиная с младших чинов и до самых старших, до корпусного командира, составляет занятие всех офицеров? От начала и до конца их службы – я говорю про фронтовых офицеров – деятельность их, за исключением редких и коротких периодов, когда они идут на войну и заняты убийством, – состоит в достижении двух целей: в обучении солдат умению наилучшим образом убивать людей и приучении их к такому послушанию, при котором они механически, без рассуждений делали бы всё то, что им прикажет начальник. Встарину говорили: «двух запори, одного выучи» и так и делали. Если теперь процент забитых меньше, то принцип остается тот же. Нельзя довести людей до того не животного, но машинного состояния, в котором они делали бы самое противное природе человека и исповедуемой ими вере дело, именно убийство, по приказанию всякого начальника, без того, чтобы не были произведены над этими людьми, кроме хитрых обманов, еще и самые жестокие насилия. Так это и делается.

Недавно во французской прессе наделало шуму изобличение журналистом тех ужасных мучений, которым подвергаются солдаты в дисциплинарных батальонах, на острове Oleron, в шести часах езды от Парижа. Наказываемым связывали руки с ногами на спине и так бросали на землю, надевали на большие пальцы закинутых за спину рук винты, завинчивая их до того, что каждое движение производило ужаснейшую боль, подвешивали ногами кверху и т. п.

Когда мы видим обученных зверей, которые исполняют противное их природе: собаки ходят на передних лапах, слоны вертят бочки, тигры играют с львами и т. п., – мы знаем, что всё это достигнуто мучениями голода, арапника и раскаленного железа. То же самое мы знаем, когда видим людей, которые в мундирах с ружьями замирают в неподвижности или делают в раз одно и то же движение: бегают, прыгают, стреляют, кричат и т. п., вообще производят те красивые смотры и маневры, которыми так любуются и хвастаются друг перед другом императоры и короли. Нельзя вытравить из человека всё человеческое и довести его до состояния машины, не мучая его и мучая не просто, а самым утонченным, жестоким образом, вместе мучая и обманывая.

И это всё делаете вы – офицеры. В этом, кроме редких случаев, когда вы идете на настоящую войну, состоит вся ваша служба, от высших чинов до низших.

К вам приходит из семьи переселенный на другой конец света юноша, которому внушено, что та обманная, запрещенная евангелием, присяга, которую он принял, бесповоротно связывает его в роде того, как положенный на пол петух с проведенной от носа чертой думает, что он связан этой чертой. Он приходит к вам с полной покорностью и надеждой, что вы, старшие, более умные и ученые, чем он, люди, научите его всему хорошему. Вы же, вместо того, чтобы освободить его от тех суеверий, которые он принес с собою, прививаете ему еще новые, самые бессмысленные, грубые и вредные суеверия о святости знамени, о почти божеском значении царя, об обязательности безотговорочного во всем подчинения начальству. И когда вы с помощью выработанных в вашем деле приемов одурения людей доводите его до положения ниже животного, такого, в котором он готов убивать всех, кого велят, даже своих безоружных братьев, – вы с гордостью показываете его начальству и получаете за это благодарности и награды. Самому быть убийцей ужасно, но хитрыми и жестокими приемами довести до этого своих, доверившихся вам, братьев – есть самое страшное преступление. И его-то вы совершаете, и в этом состоит вся ваша служба.

Неудивительно поэтому, что среди вас, больше чем во всякой другой среде, процветает всё то, что может заглушить совесть: курение, карты, пьянство, разврат, и чаще всего бывают самоубийства.

«Соблазны должны войти в мир, но горе тем, через кого они входят».

Вы говорите часто, что служите потому, что если вы бы не служили, то нарушился бы существующий порядок и произошли бы смуты и всякого рода бедствия.

Но, во-первых, неправда то, что вы озабочены поддержанием существующего порядка: вы озабочены только своими выгодами.

Во-вторых, если бы даже воздержание ваше от военной службы и нарушало существующий порядок, то это никак бы не доказывало, что вам надо продолжать делать дурное дело, а только то, что порядок, разрушающийся от вашего воздержания, – должен быть уничтожен.

Если бы существовали самые полезные учреждения: больницы, школы, богадельни, содержимые на доходы с домов терпимости, то вся польза, приносимая этими благотворительными учреждениями, никак не могла бы удержать в ее положении женщину, желающую освободиться от своего постыдного ремесла.

«Я не виновата, – скажет женщина, – что вы устроили свои благодетельные учреждения на разврате. Я не хочу более быть развратной, а до ваших учреждений мне дела нет». То же должен сказать и всякий военный, если ему будут говорить о необходимости поддерживать существующий порядок, основанный на его готовности к убийству. «Устройте общий порядок так, чтобы для него не нужно было убийства, – должен сказать военный, – и я не буду нарушать его. Я только не хочу и не могу быть убийцей»

Говорят еще многие из вас: «Я был воспитан так, я связан своим положением и не могу выйти из него». Но и это неправда.

Вы всегда можете выйти из вашего положения. Если же вы не выходите из него, то только потому, что предпочитаете жить и действовать против своей совести, чем лишиться некоторых мирских выгод, которые вам дает ваша бесчестная служба. Только забудьте, что вы офицер, а вспомните, что вы человек, и выход из вашего положения сейчас же откроется вам. Выход этот, самый лучший и честный, состоит в том, чтобы, собрав часть, которой вы командуете, выйти перед нею и попросить у солдат прощения за всё то зло, которое вы им сделали, обманывая их, и перестать быть военным. Поступок этот кажется очень смелым и требующим большого мужества, а между тем для такого поступка нужно гораздо меньше мужества, чем для того, чтобы итти на штурм или вызвать на дуэль за оскорбление мундира, – то, что вы, как военный, всегда готовы сделать и делаете.

Но и не будучи в состоянии поступить так, вы всегда можете, если поняли преступность военной службы, уйти из нее и предпочесть ей всякую другую, хотя и менее выгодную, деятельность.

Если же вы не можете и этого сделать, то решение для вас вопроса о том, будете ли вы продолжать служить или нет, отложится до того времени, – а это для всякого скоро наступит, – когда вы будете стоять лицом к лицу с безоружной толпой крестьян или фабричных и вам приказано будет стрелять в них. И тогда, если в вас еще осталось что-либо человеческое, вы должны будете отказаться повиноваться и вследствие этого уже оставить службу.

Я знаю, что много еще есть офицеров от высших до низших чинов, которые так невежественны или загипнотизированы, что не видят необходимости ни в том, ни в другом, ни в третьем выходе и спокойно продолжают служить и при теперешних условиях, готовы стрелять по своим братьям и даже гордятся этим; но, к счастью, общественное мнение всё более и более отвращением и презрением казнит таких людей, и число их становится всё меньше и меньше.

Так что в наше время, когда братоубийственное назначение войска стало очевидным, нельзя уже офицерам не только продолжать старинные предания военного самодовольного молодечества, но нельзя уже без сознания своего человеческого унижения и стыда продолжать преступное дело обучения убийству простых, доверяющих им людей и самим готовиться к участию в убийстве безоружных жителей.

Вот это должен понимать и помнить всякий мыслящий и совестливый офицер нашего времени.

1901. 7 декабря. Гаспра.

Воспоминания о суде над солдатом

Воспоминания об участии в 1866 году Л.Н. Толстого в защите рядового 65-го Московского пехотного полка В. Шабурина были написаны в мае 1908 года в форме письма П.И. Бирюкову, работавшему над вторым томом биографии писателя.

Печатается по книге Павел Бирюков. Биография Л.Н. Толстого Т.2. Издательство Нобель Пресс, 2011.

Милый друг Павел Иванович.

Очень рад исполнить ваше желание и сообщить вам более подробно то, что было передумано и перечувствовано мною в связи с тем случаем моей защиты солдата, о котором вы пишете в своей книге. Случай этот имел на всю мою жизнь гораздо более влияния, чем все кажущиеся более важными события жизни: потеря или поправление состояния, успехи или неуспехи в литературе, даже потеря близких людей.

Расскажу, как всё это было, а потом уже постараюсь высказать те мысли и чувства, которые тогда вызвало во мне это событие и теперь воспоминание о нем.

Чем особенно я занимался и увлекался в это время, я не помню, вы это лучше меня знаете; знаю только, что жил я в это время спокойной, самодовольной и вполне эгоистической жизнью. Летом 1866 года нас посетил совершенно неожиданно Гриша Колокольцов, кадетом еще ходивший в дом Берсов и знакомый моей жены. Оказалось, что он служил в пехотном полку, расположенном в нашем соседстве. Это был веселый, добродушный мальчик, особенно занятый в это время своей верховой, казачьей лошадкой, на которой он любил гарцовать, и часто приезжал к нам.

Благодаря ему мы познакомились и с его полковым командиром, полковником Юношей, и с разжалованным или отданным в солдаты по политическим делам (не помню) А. М. Стасюлевичем, родным братом известного редактора, служившем в этом же полку. Стасюлевич был уже немолодой человек. Он только недавно из солдат был произведен в прапорщики и поступил в полк к бывшему своему товарищу Юноше, теперь его главному начальнику. И тот и другой, Юноша и Стасюлевич, тоже изредка езжали к нам. Юноша был толстый, румяный, добродушный, холостой еще человек. Он был один из тех так часто встречающихся людей, в которых человеческого совсем не видно из-за тех условных положений, в которых они находятся и сохранение которых они ставят высшей целью своей жизни. Для полковника Юноши условное положение это было положение полкового командира. Про таких людей, судя по-человечески, нельзя сказать, добрый ли, разумный ли он человек, так как неизвестно еще, каким бы он был, если стал бы человеком и перестал бы быть полковником, профессором, министром, судьей, журналистом. Так это было и с полковником Юношей. Он был исполнительный полковой командир, приличный посетитель, но какой он был человек – нельзя было знать. Я думаю, не знал и он сам, да и не интересовался этим. Стасюлевич же был живой человек, хотя и изуродованный с разных сторон, более же всего теми несчастьями и унижениями, которые он, как честолюбивый и самолюбивый человек, тяжело переживал. Так мне казалось, но я недостаточно знал его, чтобы поглубже вникнуть в его душевное состояние. Одно знаю, что общение с ним было приятно и вызывало смешанное чувство сострадания и уважения. Стасюлевича я потом потерял из виду, но недолго после этого, когда полк их стоял уже в другом месте, я узнал, что он без всяких, как говорили, личных причин лишил себя жизни, и сделал это самым странным образом. Он рано утром надел в рукава ваточную тяжелую шинель и в этой шинели вошел в реку и утонул, когда дошел до глубокого места, так как не умел плавать.

Не помню, кто из двух, Колокольцов или Стасюлевич, в один день летом приехав к нам, рассказал про случившееся у них для военных людей самое ужасное и необыкновенное событие: солдат ударил по лицу ротного командира, капитана, академика. Стасюлевич особенно горячо, с сочувствием к участи солдата, которого ожидала, по словам Стасюлевича, смертная казнь, рассказывал про это и предложил мне быть защитником на военном суде солдата.

Должен сказать, что приговоры одними людьми других к смерти и еще других к совершению этого поступка: смертная казнь, всегда не только возмущала меня, но представлялась мне чем-то невозможным, выдуманным, одним из тех поступков, в совершение которых отказываешься верить, несмотря на то, что знаешь, что поступки эти совершались и совершаются людьми. Смертная казнь, как была, так и осталась для меня одним из тех людских поступков, сведения о совершении которых в действительности не разрушают во мне сознания невозможности их совершения.

Я понимал и понимаю, что под влиянием минуты раздражения, злобы, мести, потери сознания своей человечности человек может убить, защищая близкого человека, даже себя, может под влиянием патриотического, стадного внушения, подвергая себя опасности смерти, участвовать в совокупном убийстве на войне. Но то, чтобы люди спокойно, в полном обладании своих человеческих свойств могли обдуманно признавать необходимость убийства такого же, как они, человека и могли бы заставлять совершать это противное человеческой природе дело других людей – этого я никогда не понимал. Не понимал и тогда, когда в 1866 году жил своей ограниченной, эгоистической жизнью, и потому я, как это ни было странно, с надеждой на успех взялся за это дело.

Помню, что, приехав в деревню Озерки, где содержался подсудимый (не помню хорошенько, было ли это в особом помещении, или в том самом, в котором и совершился поступок), и войдя в кирпичную низкую избу, я был встречен маленьким скуластым, скорее толстым, чем худым, что очень редко в солдате, человеком с самым простым, не переменяющимся выражением лица. Не помню, с кем я был, кажется, что с Колокольцовым. Когда мы вошли, он встал по-солдатски. Я объяснил ему, что хочу быть его защитником, и просил рассказать, как было дело. Он от себя мало говорил и только на мои вопросы неохотно, по-солдатски отвечал: «так точно». Смысл его ответов был тот, что ему очень скучно было и что ротный был требователен к нему. «Уж очень он на меня налегал», сказал он.

Дело было так, как описано у вас, но то, что он тут же выпил, чтобы придать себе храбрости, едва ли справедливо.

Как я понял тогда причину его поступка, она была в том, что ротный командир его, человек всегда внешне спокойный, в продолжение нескольких месяцев своим тихим, ровным голосом, требующим беспрекословного повиновения и повторения тех работ, которые писарь считал правильно исполненными, довел его до высшей степени раздражения. Сущность дела, как я понял его тогда, была в том, что, кроме служебных отношений, между этими людьми установились очень тяжелые отношения человека к человеку: отношения взаимной ненависти. Ротный командир, как это часто бывает, испытывал антипатию к подсудимому, усиленную еще догадкой о ненависти к себе этого человека за то, что офицер был поляк, ненавидел своего подчиненного и, пользуясь своим положением, находил удовольствие быть всегда недовольным всем, что бы ни делал писарь, и заставлял его переделывать по нескольку раз то, что писарь считал безукоризненно хорошо сделанным. Писарь же, с своей стороны, ненавидел ротного и за то, что он поляк, и за то, что он оскорблял его, не признавая за ним знания его писарского дела, и, главное, за его спокойствие и за неприступность его положения. И ненависть эта, не находя себе исхода, всё больше и больше с каждым новым упреком разгоралась. И когда она дошла до высшей степени, она разразилась самым для него же самого неожиданным образом. У вас сказано, что взрыв был вызван тем, что ротный командир сказал, что накажет его розгами. Это неверно. Ротный просто вернул ему бумагу и наказал, исправив, опять переписать.

Суд скоро состоялся. Председателем был Юноша, двумя членами были Колокольцов и Стасюлевич. Привели подсудимого. После не помню каких-то формальностей я прочел свою речь, которую мне не скажу странно, но просто стыдно читать теперь. Судьи с очевидно скрываемой только приличием скукой слушали все те пошлости, которые я говорил, ссылаясь на такие-то и такие-то статьи такогото тома, и когда всё было выслушано, ушли совещаться. На совещании, как я после узнал, один Стасюлевич стоял за применение той глупой статьи, которую я приводил, то есть за оправдание подсудимого вследствие признания его невменяемым. Колокольцов же, добрый, хороший мальчик, хотя и наверное желал сделать мне приятное, все-таки подчинился Юноше, и его голос решил вопрос. И был прочтен приговор смертной казни через расстреляние. Тотчас же после суда я написал, как это у вас и написано, письмо близкой мне и близкой ко двору фрейлине Александре Андреевне Толстой, прося ее ходатайствовать перед государем – государем тогда был Александр II – о помиловании Шибунина. Я написал Толстой, но по рассеянности не написал имени полка, в котором происходило дело. Толстая обратилась к военному министру Милютину, но он сказал, что нельзя просить государя, не указав, какого полка был подсудимый. Она написала это мне, я поторопился ответить, но полковое начальство поторопилось, и когда не было уже препятствий для подачи прошения государю, казнь уже была совершена.

Все остальные подробности в вашей книге и христианское отношение народа к казненному совершенно верны.

Да, ужасно, возмутительно мне было перечесть теперь эту напечатанную у вас мою жалкую, отвратительную защитительную речь. Говоря о самом явном преступлении всех законов божеских и человеческих, которое одни люди готовились совершить над своим братом, я ничего не нашел лучшего, как ссылаться на какие-то кем-то написанные глупые слова, называемые законами.

Да, стыдно мне теперь читать эту жалкую, глупую защиту. Ведь если только человек понимает то, что собираются делать люди, севшие в своих мундирах с трех сторон стола, воображая себе, что, вследствие того, что они так сели, и что на них мундиры, и что в разных книгах напечатаны и на разных листах бумаги с печатным заголовком написаны известные слова, и что, вследствие всего этого, они могут нарушить вечный, общий закон, записанный не в книгах, а во всех сердцах человеческих, – то ведь одно, что можно и должно сказать таким людям, – это то, чтобы умолять их вспомнить о том, кто они и что они хотят делать. А никак не доказывать разными хитростями, основанными на тех лживых и глупых словах, называемых законами, что можно и не убивать этого человека. Ведь доказывать то, что жизнь каждого человека священна, что не может быть права одного человека лишить жизни другого – это знают все люди, и этого доказывать нельзя, потому что не нужно, а можно и нужно и должно только одно: постараться освободить людей-судей от того одурения, которое могло привести их к такому дикому, нечеловеческому намерению. Ведь доказывать это – всё равно, что доказывать человеку, что ему не надо делать то, что противно, несвойственно его природе: не надо зимою ходить голому, не надо питаться содержимым помойной ямы, не надо ходить на четвереньках. То, что это несвойственно, противно природе человеческой, давно уже показано людям в рассказе о женщине, подлежащей избиению камнями.

Неужели с тех пор появились люди настолько праведные: полковник Юноша и Гриша Колокольцов с своей лошадкой, что уже им не страшно бросить первый камень?

Я не понимал этого тогда. Не понимал я этого и тогда, когда через Толстую ходатайствовал у государя о помиловании Шибунина. Не могу не удивляться теперь на то заблуждение, в котором я был, – о том, что всё, что совершалось над Шибуниным, было вполне нормально и что также нормально было и участие, хотя и не прямое, в этом деле того человека, которого называли государем. И я просил этого человека помиловать другого человека, как будто такое помилование от смерти могло быть в чьей-нибудь власти. Если бы я был свободен от всеобщей одури, то одно, что я мог сделать по отношению Александра второго и Шибунина, это то, чтобы просить Александра не о том, чтобы он помиловал Шибунина, а о том, чтобы он помиловал себя, ушел бы из того ужасного, постыдного положения, в котором он находился, невольно участвуя во всех совершающихся преступлениях (по «закону») уже тем, что, будучи в состоянии прекратить их, он не прекращал их.

Тогда я еще ничего не понимал этого. Я только смутно чувствовал, что совершилось что-то такое, чего не должно быть, не может быть, и что это дело не случайное явление, а в глубокой связи со всеми другими заблуждениями и бедствиями человечества, и что оно-то и лежит в основе всех заблуждений и бедствий человечества.

Я смутно чувствовал еще тогда, что смертная казнь, сознательно рассчитанное, преднамеренное убийство, есть дело прямо противоположное тому закону христианскому, который мы будто бы исповедуем, и дело, явно нарушающее возможность и разумной жизни [и] какой бы то ни было нравственности, потому что ясно, что если один человек или собрание людей может решить, что необходимо убить одного или многих людей, то нет никакой причины, по какой другой человек или другие люди не найдут той же необходимости для убийства других людей. А какая же может быть разумная жизнь и нравственность среди людей, которые могут по своим решениям убивать друг друга. Я смутно чувствовал тогда уже, что оправдание убийства церковью и наукою, вместо достижения своей цели: оправдания, напротив того, показывает лживость церкви и лживость науки. В первый раз я смутно почувствовал это в Париже, когда видел издалека смертную казнь; яснее, гораздо яснее почувствовал это теперь, когда принимал участие в этом деле. Но мне всё еще было страшно верить себе и разойтись с суждениями всего мира. Только гораздо позднее я был приведен к необходимости веры себе и к отрицанию тех двух страшных обманов, держащих людей нашего времени в своей власти и производящих все те бедствия, от которых страдает человечество: обман церковный и обман научный.

Только гораздо позднее, когда уже я стал внимательно исследовать те доводы, которыми церковь и наука стараются поддерживать и оправдывать существование государства, я увидал те явные и грубые обманы, которыми и церковь и наука скрывают от людей злодеяния, совершаемые государством. Я увидал те рассуждения в катехизисах и научных книгах, распространяемых миллионами, которыми объясняется необходимость и законность убийства одних людей по воле других.

Так, в катехизисе, по случаю шестой заповеди – не убий – люди с первых же строк научаются убивать.

«В. Что запрещается в шестой заповеди?

О. Убийство или отнятие жизни у ближнего каким бы то ни было образом.

В. Всякое ли отнятие жизни есть законопреступное убийство?

О. Не есть беззаконное убийство, когда отнимают жизнь по должности, как-то: 1) когда преступника наказывают по правосудию, 2) когда убивают неприятеля на войне за государя и отечество».

И дальше:

«В. Какие случаи относиться могут к законопреступному убийству?

О. Когда кто укрывает или освобождает убийцу».

В «научных» же сочинениях двух сортов: в сочинениях, называемых юриспруденцией с своим уголовным правом, и в сочинениях, называемых чисто научными, доказывается то же самое еще с большей ограниченностью и смелостью. Об уголовном праве нечего и говорить: оно всё есть ряд самых очевидных софизмов, имеющих целью оправдать всякое насилие человека над человеком и самое убийство. В научных же сочинениях, начиная с Дарвина, ставящего закон борьбы за существование в основу прогресса жизни, это самое подразумевается. Некоторые же enfants terribles этого учения, как знаменитый профессор Иенского университета Эрнст Геккель в своем знаменитом сочинении: «Естественная история миротворения», евангелии для неверующих, прямо высказывает это:

«Искусственный подбор оказывал весьма благоприятное влияние на культурную жизнь человечества. Как велико в сложном ходе цивилизации, например, влияние хорошего школьного образования и воспитания. Как искусственный подбор, и смертная казнь оказывает такое же благодетельное влияние, хотя в настоящее время многими горячо защищается, как «либеральная мера», отмена смертной казни, и во имя ложной гуманности приводится ряд вздорных аргументов. Однако на самом деле смертная казнь для громадного большинства неисправимых преступников и негодяев является не только справедливым возмездием для них, но и великим благодеянием для лучшей части человечества, подобно тому, как для успешного разведения хорошо культивируемого сада требуется истребить вредные сорные травы. И точно так же, как тщательное удаление зарослей принесет полевым растениям больше света, воздуха и места, неослабное истребление всех закоренелых преступников не только облегчит лучшей части человечества «борьбу за существование», но и произведет выгодный для него искусственный подбор, так как таким образом будет отнята у этих выродившихся отбросов человечества возможность наследственно передать человечеству их дурные качества».

И люди читают это, учат, называя это наукой, и никому в голову не приходит сделать естественно представляющийся вопрос о том, что если убивать дурных полезно, то кто решит: кто вредный. Я, например, считаю, что хуже и вреднее г-на Геккеля я не знаю никого. Неужели мне и людям одних со мною убеждений приговорить г-на Геккеля к повешению? Напротив, чем грубее заблуждения г-на Геккеля, тем больше я желаю ему образумиться и ни в каком случае не хотел бы лишить [его] этой возможности.

Вот эти-то лжи церкви и науки и довели нас теперь до того положения, в котором мы находимся. Уже не месяца, а годы проходят, во время которых нет ни одного дня без казней и убийств, и одни люди радуются, когда убийств правительственных больше, чем убийств революционных, другие же люди радуются, когда больше убито генералов, помещиков, купцов, полицейских. С одной стороны раздаются награды за убийства по 10 и по 25 рублей, с другой стороны революционеры чествуют убийц, экспроприаторов и восхваляют их, как великих подвижников. Вольным палачам платят по 50 рублей за казнь. Я знаю случай, когда к председателю суда, в котором к казни было приговорено 5 человек, пришел человек с просьбой передать ему дело исполнения казни, так как он возьмется сделать это дешевле: по 15 рублей с человека. Не знаю, согласилось ли, или не согласилось начальство на предложение.

Да, не бойтесь тех, кто губит тело, а тех, кто губит и тело и душу…

Всё это я понял гораздо позже, но смутно чувствовал уже тогда, когда так глупо и постыдно защищал этого несчастного солдата. От этого-то я и сказал, что случай этот имел на меня очень сильное и важное для моей жизни влияние.

Да, случай этот имел на меня огромное, самое благодетельное влияние. На этом случае я первый раз почувствовал, первое – то, что каждое насилие для своего исполнения предполагает убийство или угрозу его и что поэтому всякое насилие неизбежно связано с убийством. Второе – то, что государственное устройство, немыслимое без убийств, несовместимо с христианством. И третье, что то, что у нас называется наукой, есть только такое же лживое оправдание существующего зла, каким было прежде церковное учение.

Теперь это для меня ясно, тогда же это было только смутное сознание той неправды, среди которой шла моя жизнь.

Письмо к фельдфебелю

Письмо написано Л.Н. Толстым в 1898 году в ответ на обращение М.П. Шалагинова – фельдфебеля в отставке о том, совместимо ли христианское учение с военной службой и войной.

Печатается по Л.Н. Толстой «О войне и военном деле». Изд. Гуго Штейница, Берлин. 1902.

Вы удивляетесь на то, что солдат учат тому, что людей можно убивать в известных случаях и на войне, тогда как в том писании, которое признается священным теми, которые так учат, – нет ничего подобного на такое разрешение, а есть обратное: запрещение не только всякого убийства людей, но и всякого оскорбления других людей, запрещение делать другим то, чего себе не хочешь. Вы спрашиваете: не обман ли это, и если это обман, то в угоду кого он сделан?

Да, это обман, сделанный в угоду тех, которые привыкли жить потом и кровью других людей и которые для этой цели извратили и извращают учение Христа, данное людям для их блага, теперь же, в своем извращенном положении, сделавшееся главным источником всех бедствий людей.

Произошло это таким образом.

Правительству и всем тем лицам высших сословий, примыкающих к правительству и живущим чужими трудами, нужно иметь средство для властвования над рабочим народом; средство для этого есть войско. Защита от внешних врагов – только отговорка. Немецкое правительство пугает свой народ русскими и французами, французское – пугает свой народ немцами, русское правительство пугает свой – французами и немцами, и так все правительства; а ни немцы, ни русские, ни французы не только не желают воевать с соседями и другими народами, а, живя с ними в мире, пуще всего на свете боятся войны. Правительства же и высшие праздные классы для того, чтобы иметь отговорку в своем властвовании над рабочим народом, поступают, как цыган, который нахлещет за углом лошадь и потом делает вид, что не может удержать ее. Они раздразнят свой народ и другое правительство, а потом делают вид, что для блага или для защиты своего народа не могут не объявить войны, которая опять-таки выгодна бывает только для генералов, офицеров, чиновников, купцов и вообще богатых классов. В сущности же война только неизбежное последствие существования войск; войска же нужны правительствам только для властвования над своим рабочим народом.

Дело это преступное, но хуже всего в нем то, что правительства для того, чтобы иметь разумное основание своей власти над народом, должны делать вид, что они исповедуют самое высшее, известное людям религиозное учение, т. е. христианское, и в этом учении воспитывают своих подданных. Учение это, по существу своему, противно не только убийству, но и всякому насилию, и потому правительствам для того, чтобы властвовать над народом и считаться христианскими, нужно было извратить христианство и скрыть истинный смысл его от народа и тем лишить людей того блага, которое принес им Христос.

Извращение это христианства сделано давно, еще при причисленном за это к лику святых злодее царе Константине, Все последующие же правительства, особенно наше, стараются всеми силами удержать это извращение и не дать народу увидать истинный смысл христианства, потому что, увидав истинный смысл христианства, народ понял бы, что правительства с своими податями, солдатами, острогами, виселицами и обманщиками-жрецами суть не только не столпы христианства, какими они себя выставляют, а величайшие враги его.

Вследствие этого извращения и происходят те обманы, которые поразили вас, и все те страшные бедствия, от которых страдает народ.

Народ задавлен, ограблен, нищ, невежествен, вымирает. Отчего? Оттого, что земля в руках богачей, народ закабален на фабриках, заводах, в заработках, потому что с него дерут подати и сбивают цену с его работы и набивают цену на то, что ему нужно. Как избавиться от этого? Отнять землю у богачей? Но если сделать это, – то придут солдаты, перебьют бунтовщиков и посадят в тюрьмы. Отнять фабрики, заводы? Будет то же. Выдержать стачку? Но это никогда не удастся. Богачи дольше выдержат, чем рабочие, войска будут всегда на стороне капиталистов. Народ никогда не выкрутится из той нужды, в которой его держат, до тех пор, пока войска будут во власти правящих классов.

Но кто же такие те войска, которые держат народ в этом порабощении? Кто те солдаты, которые будут стрелять по крестьянам, завладевшим землей, и по стачечникам, если они не расходятся, и по контрабандистам, привозящим товары без подати, – которые будут сажать в остроги и держать там тех, которые откажутся платить? Солдаты – это те самые крестьяне, у которых отобрана земля, те самые стачечники, которые хотят повысить свой заработок, те самые плательщики податей, которые хотят избавиться от этих платежей.

Зачем же стреляют эти люди по своим братьям? А затем, что им внушено, что для них обязательна та присяга, которую их заставляли принимать при поступлении на службу, и что убивать нельзя людей вообще, но можно по приказанию начальства, т. е. над ними производится тот же самый обман, который поразил вас. Но тут является вопрос: каким образом могут здравомыслящие люди, часто грамотные и даже образованные, верить такой очевидной лжи? Как бы мало ни был образован человек, он все-таки не может не знать, что Христос, во имя которого его учат убийству, не только не разрешал убийства, но учил кротости, смирению, прощению обид, любви к врагам; не может не видеть того, что поэтому он не может, на основании христианского учения, обещаться вперед убивать всех тех, кого ему велят.

Вопрос в том, как могут здравомыслящие люди верить, как верили и верят все, теперь служащие в военной службе, такому очевидному обману? Ответ на этот вопрос в том, что обманываются люди не одним этим обманом, а с детства подготовляются к этому целым рядом обманов, целой системой обманов, которая называется православною верою и которая есть не что иное, как самое грубое идолопоклонство. По этой вере люди обучаются тому, что бог тройной, что, кроме этого тройного бога, есть еще царица небесная, и, кроме этой царицы, еще угодники разные, тела которых не сгнили, и, кроме угодников, еще иконы богов и царицы небесной, которым надо ставить свечи и молиться руками, и что самое важное и святое на свете – эта та мурцовка, которую из вина и булки делает поп по воскресеньям за перегородкой, – что после того, как поп над этим пошепчет, то вино будет не вино и булка – не булка, а кровь и тело одного из тройных богов и т. п. Всё это так глупо, бессмысленно, что нет никакой возможности понять, что всё это значит, да и те, которые преподают эту веру, не велят понимать, а велят только верить; и приученные к этому с детства люди [верят] во всякую бессмыслицу, которую им скажут. Когда же люди так одурачены, что верят в то, что бог висит в углу или сидит в кусочке мурцовки, которую им поп дает на ложечке, что целовать доску или мощи и ставить к ним свечи бывает полезно и для этой жизни и для будущей, – тогда их зовут на службу и там уж обманывают, как хотят, уверяя их, что по закону Христа можно убивать, и заставляя их прежде всего клясться на Евангелии (в котором запрещено клясться), что они будут делать то самое, что запрещено в этом Евангелии, и потом обучая их тому, что убивать людей по приказанию начальства не грех, а грех не повиноваться начальству и т. п.

Так что обман солдат в том, что им внушается то, что можно без греха убивать людей по приказанию начальства, не стоит отдельно, а связан с целой системой обманов, без которых этот обман был бы недействителен.

Только человек, который совсем одурен той ложной, называемой православною верой, которая выдается ему за христианскую, может поверить тому, что для христианина нет греха в том, чтобы поступать в военную службу, обещая слепо повиноваться всякому человеку, который будет считаться выше чином, и, по воле другого человека, обучаться убийству и совершать это самое страшное запрещенное всеми законами, преступление.

Человек, свободный от обмана так называемой православной ложной христианской веры, никогда не поверит этому.

Оттого и происходит то, что так называемые сектанты, т. е. христиане, отвергающие учение православия и признающие учение Христа, как оно изложено в Евангелиях и в особенности в нагорной проповеди, никогда не попадают на этот обман, и всегда отказывались и отказываются от солдатства, признавая его не совместимым с христианством и предпочитая нести всякого рода истязания, как это и теперь делают сотни и тысячи людей в России (духоборы, молокане), в Австрии (назарены), в Швеции, Швейцарии и Германии (евангелики). Правительство знает это и потому ни за чем не следит с таким страхом и вниманием, как за тем, чтобы общий церковный обман, без которого невозможна его власть, совершался бы с самого детства над всеми детьми и непрестанно поддерживался бы так, чтобы ни один человек не миновал его. Правительство всё допускает: и пьянство, и разврат (и не только допускает, но поощряет пьянство и разврат: это помогает одурению), но всеми силами противится тому, чтобы люди, освободившиеся от обмана, освобождали и других.

Русское правительство особенно жестоко и коварно совершает этот обман. Оно предписывает всем своим подданным, в противном случае угрожая за это наказанием, крестить в младенческом возрасте своих детей в лживую, так называемую православную веру. Когда же дети окрещены, т. е. считаются православными, тогда под страхом уголовного наказания им запрещается обсуждать ту веру, в которую они, помимо своей воли, были окрещены, и за такое обсуждение этой веры так же, как за отступление от нее и переход в другую, они подвергаются наказаниям. Так что про русских людей нельзя сказать, что они верят в православную веру, – они не знают, верят ли они, или не верят, потому что обращены все в эту веру тогда, когда они были младенцами; держатся же этой насильно навязанной им веры страхом наказания. Все русские люди пойманы в православие коварным обманом и жестоким насилием удерживаются в нем.

Пользуясь той властью, которую оно имеет, правительство распространяет и поддерживает обман, обман же поддерживает его власть.

И потому единственное средство избавления людей от всех его бедствий состоит в освобождении их от ложной веры, внушаемой им правительством, и усвоении того истинного христианского учения, которое скрыто этим ложным учением. Истинное христианское учение это – очень просто, ясно и всем доступно, как и сказал это Христос. Но просто оно и и доступно только тогда, когда человек свободен от той лжи, в которой мы все воспитаны и которую нам выдают за божескую истину.

Нельзя влить ничего нужного в сосуд, который полон ненужным. Надо прежде вылить из него ненужное. Так и в усвоении истинного христианского учения. Надо прежде понять, что все рассказы о том, как бог будто бы 6000 лет тому назад сотворял мир, и как Адам согрешил, и как пал род человеческий, и сын бога и бог, родившись от девы, пришел в мир и искупил его, и все басни Библии и Евангелия, и все жития святых и рассказы о чудесах, иконах и мощах – суть не что иное, как грубое смешение суеверий еврейского народа с обманами духовенства. Только человеку, совершенно освободившемуся от этих обманов, может быть доступно и понятно простое и ясное учение Христа, которое не требует никаких толкований и которое нельзя не понять.

Учение это ничего не говорит ни о начале, ни о конце мира, ни о боге и об его замыслах, вообще о том, чего мы знать не можем, да нам и не нужно знать, а говорит только о том, что нужно делать человеку для того, чтобы спастись, т. е. прожить наилучшим образом ту жизнь от рождений до смерти, в которую он пришел в этот мир. Для этого нужно поступать с другими так, как мы хотим, чтобы поступали с нами. В этом весь закон и пророки, как сказал Христос. Для того же, чтобы нам поступать так, нам не нужно ни икон, ни мощей, ни церковных служб, ни попов, ни священных историй, ни катехизисов, ни правительств, а, напротив, нужна совершенная свобода от всего этого; потому что поступать с другими, как хочешь, чтобы поступали с тобою, может только человек, свободный от тех басен, которые жрецы выдают ему за единую истину, и не связанный с другими людьми обещаниями поступать так, как они велят ему. Только тогда будет человек в состоянии исполнять волю не свою и не других людей, а волю бога.

Воля же бога состоит не в том, чтобы мы воевали и угнетали слабых, а в том, чтобы признавали всех людей братьями и служили друг другу.

Вот те мысли, которые во мне вызвало ваше письмо. Очень рад буду, если они будут содействовать уяснению занимающих вас вопросов.

Письмо студенту о праве

Статья написана 18-27 апреля 1909 года в Ясной Поляне в форме ответа на письмо студента Петербургского университета Ис. Крутика Л.Н. Толстому по поводу книги профессора Л.И. Петражицкого «Теория права».

Впервые напечатано в «Русско-французском журнале» № 26 от 9 января 1910 года, который издавался в Женеве.

Получил ваше письмо и с удовольствием отвечаю на него. То, что вы выписываете из книги г-на Петражицкого, – «Существенное значение этических переживаний и нравственного и правового типа в человеческой жизни состоит в том, что они

1) действуют в качестве мотивов поведения (мотивационное действие этических переживаний);

2) производят известные изменения в самой психике индивидов (педагогическое, воспитательное действие этических переживании)»…

«Чисто моральная, беспритязательная психика – очень высокая и идеальная психика, но она требует для нормального и здорового развития характера еще другой, притязательной, правовой психики. Без такого дополнения, или, правильнее, без такого (императивно-атрибутивного) фундамента нет здоровой этики, а существует почва для разных, подчас отвратительных, уродливостей»… «В обществе принято относиться к праву, как к чему-то низшему по сравнению с нравственностью, менее ценному, менее достойному уважения. А есть учения (напр. учение Л. Толстого, разные анархические учения), которые относятся к праву прямо отрицательно. В основе этих воззрений. как видно из всего вышеизложенного, лежит незнание природы и значение и той и другой ветви человеческой этики» – показалось мне, с одной стороны, в высшей степени забавным своими императивными, атрибутивными, этическими и какими-то еще переживаниями, особенно, когда я живо представил себе ту важность, с которой все это преподается почтенными, часто старыми уже людьми, и то подобострастное уважение, с которым все это воспринимается и заучивается тысячами не глупых и считающихся просвещенными молодых людей. Но, кроме этой комической стороны, есть в этом деле и сторона серьезная и очень серьезная. И про нее-то мне и хочется сказать то, что я о ней думаю. Серьезная сторона эта в том, что вся эта удивительная так называемая наука о праве, в сущности величайшая чепуха, придумана и распространяема не с легким сердцем, как говорят французы, а с очень определенной и очень нехорошей целью: оправдать дурные поступки, постоянно совершаемые людьми нерабочих сословий. Серьезная сторона этого дела еще и в том, что ни на чем нельзя с большей очевидность увидать ту низкую степень истинного просвещения людей нашего времени, как на том удивительном явлении, что собрание таких самых запутанных, неясных рассуждений, выражаемых выдуманными, ничего не значащими, смешными словами, признается в нашем мире «наукой» и серьезно преподается в университетах и в академиях.

Право? Право естественное, право государственное, гражданское, уголовное право, церковное, право войны, право международное, das Recht, le Droit, право (по английски слово право, das Recht, le droit, передается словом law. Англичане совершенно основательно соединили в одно-два искусственно разделенных понятия, так как правом называется только то, что утверждено законом.).

Что же такое то, что называется этим странным словом? Если рассуждать не по «науке», т. е. не по атрибутивно-императивным переживаниям, а по общему всем людям здравому смыслу определять то, что в действительности подразумевается под словом «право», то ответ на вопрос о том, что такое право, будет очень простой и ясный: правом в действительности называется для людей, имеющих власть, разрешение, даваемое ими самим себе, заставлять людей, над которыми они имеют власть, делать то, что им – властвующим, выгодно, для подвластных же правом называется разрешение делать все то, что им не запрещено. Право государственное есть право отбирать у людей произведения их труда, послать их на убийства, называемые войнами, а для тех, у кого отбирают произведения их труда и которых посылают на войны, право пользоваться теми произведениями своего труда, которые еще не отобраны от них, и не идти на войны до тех пор, пока их не посылают. Право гражданское есть право одних людей на собственность земли, на тысячи, десятки тысяч десятин и на владение орудиями труда, и право тех, у кого нет земли и нет орудий труда, продавать свои труды и свои жизни, умирая от нужды и голода, тем, которые владеют землею и капиталами. Уголовное право есть право одних людей ссылать, заточать, вешать всех тех людей, которых они считают нужным ссылать, заточать, вешать; для людей же ссылаемых, заточаемых и вешаемых есть право не быть изгнанными, заключенными, повешенными до тех пор, пока это тем, кто имеет возможность это делать, не покажется нужным. То же самое и по международному праву: это право Польши, Индии, Боснии и Герцеговины жить независимо от чужих властей, но только до тех пор, пока люди, распоряжающиеся большими количествами войска, не решат иначе. Так это ясно для всякого человека, думающего не по атрибутивно-императивным переживаниям, а по общему всем людям здравому смыслу. Для такого человека ясно, что то, что скрывается под словом «право», есть не что иное, как только самое грубое оправдание тех насилий, которые совершаются одними людьми над другими.

Но права эти определяются законами, говорят на это «ученые». Законами? да, но законы-то эти придумываются теми самыми людьми, будь они императоры, короли, советники императоров и королей, или члены парламентов, которые живут насилиями и потому ограждают эти насилия устанавливаемыми ими законами. Они же, те же люди и приводят эти законы в исполнение, приводят же их в исполнение до тех пор, пока законы эти для них выгодны, когда же законы эти становятся невыгодны им, они придумывают новые, такие, какие им нужно.

Ведь все дело очень просто: есть насилующие и насилуемые, и насилующим хочется оправдать свое насилие. И вот свои распоряжения о том, как они в данном случае и в данное время намерены насиловать людей, они называют законами, разрешение же, которое они сами себе дают совершать свои насилия, и предписания насилуемым делать только то, что не запрещается им, называют правом.

И тысячи и тысячи молодых людей старательно изучают все эти глупости – еще не беда бы была, если бы только глупости, но гадости, на которых строится этот грубый и губительный обман, и большие миллионы простых людей, доверяя тому, что им внушают «ученые», безропотно подчиняются той неестественной подавленной жизни, которая слагается для них вследствие этого проповедуемого и признаваемого «учеными» людьми обмана.

Когда какой-нибудь шах персидский, Иоанн Грозный, Чингисхан, Нерон режут, бьют людей тысячами, это ужасно, но все-таки не так ужасно, как то, что делают г-да Петражицкие и им подобные. Эти убивают не людей, а все то святое, что есть в них.

Нехорошо суеверие и отчасти обман какой-нибудь разносимой по народу чудотворной иконы матушки царицы небесной, но в этом суеверии и обмане есть некоторая поэзия, кроме того обман этот вызывает все-таки добрые чувства в людях, но в суеверии и обмане «права» нет ничего, кроме самого гадкого мошенничества, желания не только скрыть от людей сознаваемую всеми нравственно-религиозную истину, но извратить ее, выдать за истину самые жестокие и противные нравственности поступки: грабежи, насилия, убийства.

Поразительны при этом и дерзость, и глупость, и пренебрежение к здравом смыслу, с которыми эти г-да ученые вполне спокойно и самоуверенно утверждают, что тот самый обман, который более всего другого развращает людей, нравственно воспитывает их. Ведь говорить это можно было и то с грехом пополам, когда происхождение «права» признавалось божественным, теперь же, когда то, что называется «правом», выражается в законах, придумываемых или отдельными людьми, или спорящими партиями парламентов, казалось бы уже совершенно невозможно признавать постановления «права» абсолютно справедливыми и говорить о воспитательном значении «права». Главное же говорить о воспитательном значении «права» нельзя уже потому, что решения «права» приводятся в исполнение насилиями, ссылками, тюрьмами, казнями, т. е. поступками самыми безнравственными. Говорить теперь об этическом, воспитательном значении «права» все равно, что говорить (да и говорили это) об этическом воспитательном значении для рабов власти рабовладельцев. Мы теперь в России с полной очевидностью видим это воспитательное значение «права». Видим, как на наших глазах развращается народ, благодаря тем неперестающим преступлениям, которые – вероятно, оправдываемые «правом» – совершаются русскими властями. Развращающее влияние деятельности, основанной на «праве», особенно резко заметно теперь в России, но то же самое всегда и везде есть, было и будет, где есть, – а оно везде есть – признание законности всякого рода насилий, включающих и убийство, основанных на «праве».

Да, воспитательное значение «права»!

Едва ли в каком-либо другом случае доходили до таких пределов и наглость лжи и глупость людей.

Этическое воспитательное значение «права»! Ведь это ужасно. Главная причина безнравственности людей нашего христианского мира это этот ужасный обман, который называется «правом», а они говорят о воспитательном значении «права».

Ведь никто не станет спорить о том, что самые первые, невысокие требования нравственности, не говоря уже о любви, состоят в том, чтобы не делать другому, чего не хочешь, чтоб тебе делали, сострадать бедному, голодному, прощать обиды, не грабить людей, не присваивать одним людям того, на что другие имеют одинаковое с ними право, вообще не делать того, что сознается злом всяким неиспорченным разумным человеком. И что же, как образец справедливости и исполнения нравственных требований, самым торжественным образом делается людьми, считающими сами себя учителями, руководителями людей? Охранение богатств крупных земельных собственников, фабрикантов, капиталистов, наживших свои богатства захватом земли, естественно долженствующей быть общей, или ограблением трудов рабочих, поставленных вследствие отнятия земли в полную зависимость от капиталистов; охранение такое усердное, что когда [кто] либо из ограбленных, забитых, обманутых, со всех сторон спаиваемых одуряющими напитками людей как-нибудь присвоит себе 0,0000001 предметов, которые постоянным грабежом отняты у него и его товарищей, его по «праву» судят, запирают, ссылают.

Живет владелец тысячи десятин земли, т. е. человек, противно всякой самой несомненной справедливости завладевший один естественным достоянием многих, в особенности тех, которые живут на этой земле, т. е. явно ограбивший и не перестающий грабить их. И вот один из этих огрубляемых людей, безграмотный, одуренный ложной верой, передаваемой ему из рода в род, спаиваемый правительством водкой, нуждающийся в удовлетворении самых первых жизненных потребностей, идет ночью с топором в лес и срубает дерево, необходимое ему или для постройки, или для того, чтобы на вырученные деньги купить самое необходимое. Его ловят. Он нарушил «право» владетеля 1000 десятин леса, знатоки «права» судят его и сажают в тюрьму, оставляя голодную семью без последнего работника. То же совершается везде, в сотнях, тысячах таких случаев в городах, заводах и фабриках.

Казалось бы, что не может быть нравственности без справедливости, доброты, сострадания, прощения обид. Тут все это нарушается во имя «права». И такие-то дела, совершаемые на основании «права» ежедневно повсюду тысячами, нравственно воспитывают людей!

Воспитательное, этическое влияние «права»?!

Нет ничего – даже не исключая богословия, которое так неизбежно развращало бы, не могло бы не развращать людей.

Можно только удивляться тому, как, несмотря на это постоянное и усиленное с двух сторон развращение народа, еще удержалось в нем истинное понимание справедливости, уже совершенно потерянное нерабочими сословиями.

«Если ученые господа, знающие все божеские и человеческие законы, при том ни в чем не нуждающиеся, богатые, считают, что надо бедняка, который по нужде, или даже по глупости, пьянству, невежеству срубил в лесу дерево или унес из завода на 2 рубля товару, посадить в тюрьму и не прощать, а морить с голоду его семью, то что же мне-то голому, безграмотному делать, когда у меня сведут лошадь. Судить, и не то что засудить, а убить конокрада» – Так должны бы рассуждать люди из народа, но они, несмотря на все развращение, которому подвергаются от «права» и богословия, преимущественно от «права», все-таки удерживают настоящие нравственные человеческие черты, которых нет и помину людей, устанавливающих «права» и живущих по ним.

Кант говорил, что болтовня высших учебных заведений есть большей частью соглашение уклоняться от решения трудных вопросов, придавая словам изменчивый смысл. Но мало того, что эта болтовня ученых имеет целью уклонение от решения трудных вопросов, болтовня эта, как это происходит при болтовне о «праве», имеет часто еще самую определенную безнравственную цель – оправдание существующего зла.

Так это и в нравственном отношении, но и с точки зрения разумности вера в какую-нибудь чудотворную матушку царицу небесную, или в канонизированную на днях Жанну д’Арк все-таки не так нелепа, как вера в атрибутивные, императивные переживания и т. п. Казалось бы, в наше время уже и явная неточность, софистичность самых понятий и искусственность несуществующих выдуманных слов для их выражения должны бы сразу отталкивать свежие, молодые умы от занятия такими предметами. Но по вашему письму вижу, что и теперь то же самое, что было 60 лет тому назад. Я ведь сам был юристом и помню, как на втором курсе меня заинтересовала теория права, и я не для экзамена только начал изучать ее, думая, что я найду в ней объяснение того, что мне казалось странным и неясным в устройстве жизни людей. Но помню, что чем более я вникал тогда в смысл теории права, тем все более и более убеждался, что или есть что-то неладное в этой науке, или я не в силах понять ее; проще говоря, я понемногу убеждался, что кто-то из нас двух должен быть очень глуп: или Неволин, автор энциклопедии права, которую я изучал, или я, лишенный способности понять всю мудрость этой науки. Мне было тоща 18 лет, и я не мог не признать того, что глуп я, и потому решил, что занятия юриспруденцией свыше моих умственных способностей, и оставил эти занятия. Теперь же, занятья десятками лет совсем другими интересами, я как-то забыл о науке «права», и даже мне смутно представлялось, что большинство людей нашего времени уже выросли из этого обмана. Но по вашему письму я, к сожалению, вижу, что «наука» эта все еще существует и продолжает совершать свое злотворное дело. И потому я рад случаю высказать об этой науке то, что теперь о ней думаю, и полагаю, что думаю не один я, а вместе с очень многими и многими.

Не стану советовать профессорам разных «прав», проведшим всю жизнь в изучении и преподавании этой лжи и устроившим на этом преподавании свое положение в университетах и академиях и часто наивно воображающим, что, преподавая свои мотивационные действия этических переживаний и т. п., они делают что-то очень важное и полезное, не стану таким людям советовать бросить это дурное занятие, как не стану советовать это священникам, архиереям, проведшим, как и эти господа, всю жизнь в распространении и поддерживании того, что они считают необходимым и полезным. Но вам, молодому человеку, и всем вашим товарищам не могу не советовать как можно скорее, пока голова ваша не совсем запуталась и нравственное чувство не совсем притупилось, бросить это не только пустое и одуряющее, но и вредное и развращающее занятие.

Вы пишете, что г-н Петражицкий в своих лекциях упоминает о том, что он называет моим учением. Учения у меня никакого нет и не было. Я ничего не знаю такого, чего не знали бы все люди. Знаю же я со всеми людьми, с огромным большинством людей всего мира то, что все люди свободные, разумные существа, в душу которых вложен один высший, очень простой, ясный и доступный всем закон, не имеющий ничего общего с предписаниями людей, называемыми правами и законами. Высший закон этот, самый простой и доступный всякому человеку, состоит в том, чтобы любить ближнего, как самого себя, и потому не делать другому того, чего не хочешь себе. Закон этот так близок сердцу человеческому, так разумен, исполнение его так несомненно устанавливает благо как отдельного лица, так и всего человечества и так одинаково был провозглашен закон этот всеми мудрецами мира, от Ведантистов Индии, Будды, Христа, Конфуция до Руссо, Канта и позднейших мыслителей, что если бы не те коварные и зловредные усилия, которые делали и делают богословы и правоведы для того, чтобы скрыть этот закон от людей, закон этот уже давно был бы усвоен огромным большинством людей, и нравственность людей нашего времени не стояла бы на такой низкой степени, на которой она стоит теперь.

Так вот те мысли, которые вызвало во мне ваше письмо и которые я очень рад случаю высказать.

Письмо это мне бы хотелось напечатать. Если вы разрешите это, я бы напечатал его с вашим письмом.

27 Апр. 1909 Ясная Поляна

Список имён

Бирюков Павел Иванович (1860-1931) – биограф Л.Н. Толстого, выпускник Пажеского и Морского корпусов. Руководил издательством «Посредник». Автор книги «Духоборы» (1901 г.) и первой 4-х томной биографии Л.Н. Толстого (1905 г), хранитель рукописного отдела Московского Дома-музея Льва Толстого.

Боголюбов Алексей Степанович (1854 – 1887) – революционер, член террористической организации «Земля и воля». Окончил духовную семинарию в Новочеркасске. В 1876 году был арестован за организацию массовой демонстрации молодёжи перед Казанским собором в Санкт-Петербурге, приговорён к каторжным работам. По приказу столичного градоначальника Ф.Ф. Трепова подвергнут телесному наказанию за нарушение тюремного устава. Во время пребывания в Харьковской пересыльной тюрьме сошёл с ума и был отдан на попечение своему отцу – православному священнику.

Валуев Петр Александрович (1815-1890) – министр внутренних дел, представитель древнейшего боярского рода, граф. Участник законодательных реформ М.М. Сперанского, автор законопроекта о всесловной воинской повинности, а также записки «Мысли невоенного о военных делах», поданной на Высочайшее имя. С 1879 года – Председатель совета министров. Писатель – романист.

Ге Николай Николаевич (1831-1894) – художник, признанный мастер исторических портретов и полотен на религиозную тему. Академик Императорской Академии художеств, участник «Товарищества передвижных художественных выставок». Автор портрета Л.Н. Толстого и его скульптурного бюста.

Гусев Николай Николаевич (1882-1967) – личный секретарь Л.Н. Толстого. В 1925-1931 года был директором Дома-музея писателя в Москве. Редактор его первого 90-томного собрания сочинений, автор мемуаров и материалов к биографии Л.Н. Толстого.

Давыдов Николай Васильевич (1848-1920) – председатель Московского окружного суда в 1896-1908 годах, профессор кафедры уголовного права и уголовного судопроизводства Московского университета, первый председатель «Толстовского общества».

Дурново Пётр Павлович (1845-1915) – генерал от инфантерии, флигель-адъютант. Харьковский (1866-1870), Московский (1872-1878) губернатор, член Государственного совета. С июля по ноябрь 1905 года был Московским генерал-губернатором и командующим войсками Московского военного округа.

Жиркевич Александр Владимирович (1857-1927) – генерал – майор, основоположник военной юриспруденции, общественный деятель. Выпускник Военно-юридической академии в Санкт-Петербурге. Военный защитник, прокурор, военный следователь, судья. Писатель, в своё время был крупнейшим в России коллекционером рукописей и автографов.

Засулич Вера Ивановна (1849-1919) – революционерка, участница покушений на высших должностных лиц в Российской империи. Стала известна как радикальная «народница», затем как соратница В.И. Ленина в РСДРП. Член редколлегии газеты «Искра». В марте 1919 года вошла в группу правых меньшевиков – оборонцев «Единство». Публицист, переводчик произведений Г. Уэллса и Вольтера.

Казем-Бек Александр Касимович (1802-1870) – учёный востоковед, первый декан факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета, основоположник «Казанской школы востоковедения». Автор «Грамматики турецко-татарского языка». Лауреат Демидовской премии – самой почетной российской награды для учёных. Доктор филологических наук. В конце своей жизни принял христианство просвитерианского вероисповедания.

Каракозов Дмитрий Владимирович (1840-1866) – революционер – террорист. Исполнитель и организатор первого покушения на императора Александра II 4-го апреля 1866 года. Студент юридического факультета Казанского университета, из которого был исключен за участие в студенческих волнениях. Верховным уголовным судом под председательством князя П.П. Гагарина приговорён к смертной казни как участник процесса по делу «кружка ишутинцев», повешен на Смоленском поле в Санкт-Петербурге «при большом стечении народа».

Кони Анатолий Федорович (1844-1927) – выдающийся теоретик права, публицист, председатель Санкт-Петербургского окружного суда. Обер-прокурор уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. Действительный тайный советник, член Государственного совета, почётный академик Императорской Санкт-Петербургской академии наук по разряду изящной словесности. Доктор уголовного права Харьковского университета, профессор Петербургского университета (1918-1922).

Мейер Дмитрий Иванович (1819-1856) – выдающийся теоретик гражданского права. Выпускник Главного педагогического института в Санкт-Петербурге, Берлинского университета. Профессор Императорского Казанского университета. Автор хрестоматийных книг «Русское гражданское право», «Очерки русского вексельного права».

Милютин Дмитрий Алексеевич (1816-1912) – военный министр, генерал-фельдмаршал, военный теоретик и историк. Участник Кавказской войны. Лауреат Демидовской премии за труд «Первые опыты военной статистики». Профессор Императорской военной академии. Автор радикальной военной реформы 1861 года, которая до сих пор считается самой эффективной за всю историю русской армии. Кавалер всех российских орденов. Во исполнение завещания графа Д.И. Милютина были учреждены две стипендии (мужская и женская) для детей беднейших офицеров 121 Пензенского пехотного полка, шефом которого он являлся.

Монтескье Шарль Луи (1689-1755) – французский философ эпохи Просвещения. Автор доктрины о необходимости разделения властей и знаменитого труда «О духе законов» (1748). Член Французской академии. Основоположник современной теории представительской демократии.

Орлов Николай Алексеевич (1827-1885) – генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Герой русско-турецкой войны – лично возглавил штурм форта Араб-Табия, в ходе которого получил 9 ранений. Георгиевский кавалер. Чрезвычайный посланник в Бельгии, Австрии, Великобритании, Франции, полномочный посол в Германии.

Петражицкий Лев Иосифович (1867-1931) – российский и польский ученый-правовед. Депутат I Государственной думы от партии конституционных демократов (кадетов). Основоположник психологической школы права в России, ведущий специалист в области социологии права, создатель собственной психологической теории происхождения государства.

Плевако Фёдор Никифорович (1842-1909) – знаменитый юрист, адвокат, судебный оратор. Действительный статский советник. Выпускник юридического факультета Императорского Московского университета. Состоял кандидатом на судебные должности, затем присяжным поверенным округа Московской судебной палаты.

Победоносцев Константин Петрович (1827-1907) – выдающийся русский правовед, цивилист. Действительный тайный советник. Обер-прокурор Святейшего синода, член Совета министров. Идеолог реформ императора Александра III. Автор Высочайшего манифеста от 29 апреля 1881 года, академического труда «Курс гражданского права», книги «Судебное производство». Профессор словесности Московского университета. Почетный член Российской Академии Наук. Многие годы дружил с Ф.М. Достоевским.

Покровская Мария Ивановна (1852-1919(?) – общественный деятель, феминистка. После получения диплома на звание домашней учительницы работала в начальной школе в Тамбовской губернии. В 1881 году окончила Женские врачебные курсы в Петербурге, была определена на место земского врача в Опочковском уезде Псковской губернии. Стала известна как санитарный врач – популяризатор гигиены. Одна из организаторов феминистского движения в России, борец за права проституток и легализацию проституции, создатель Женской прогрессивной партии.

Редкин Пётр Григорьевич (1808-1891) – ректор Санкт-Петербургского университета, член Государственного совета, действительный тайный советник. Председатель Педагогического общества, крупнейший специалист в области истории философии права.

Салтыков (Щедрин) Михаил Евграфович (1826-1889) – выдающийся русский писатель-сатирик, публицист, общественный и государственный деятель. Занимал государственные должности в Вятке, Туле, был вице-губернатором в Рязанской, Тверской губерниях.

Серно-Соловьевич Николай Александрович (1834-1866) – один из создателей нелегальной организации «Земля и воля», последовательный критик Великой крестьянской реформы 1861 года. За антиправительственную деятельность был арестован вместе с Н.Г. Чернышевским и помещён в Петропавловскую крепость. Находясь под стражей, вёл активную переписку с А.И. Герценом и Н.П. Огарёвым, был приговорён к каторжным работам. Летом 1866 года активно участвовал в вооружённом бунте ссыльных поляков в Прибайкалье (Кругобайкальском восстании), в ходе подавления которого был убит.

Синельников Николай Петрович (1805-1892) – сенатор, генерал от кавалерии, участник штурма Варшавы в 1831 году. Губернатор Владимирской, Волынской, Московской, Воронежской губерний. Считался одним из лучших управленцев в империи, талантливый администратор. С 1859 года генерал-интендант Первой русской армии в Царстве Польском. С 1871 года генерал-губернатор Восточной Сибири. Последовательный борец с коррупцией, пользовался заслуженным уважением сограждан.

Спасович Владимир Данилович (1829-1906) – выдающийся адвокат, польский публицист, историк польской литературы. Автор «Учебника уголовного права», «О праве литературной собственности» и многих других книг по вопросам юриспруденции. В качестве адвоката участвовал в целом ряде громких судебных процессов по делам Нечаева, Дмитриевой и Каструбо-Карицкого, партии «Пролетариат» и др.

Стахович Михаил Александрович (1861-1923) – политик, литератор. Служил судебным следователем, товарищем прокурора в Ковно, избирался Предводителем дворянства в Ельце. Камергер Двора Е.И.В. Несмотря на существовавший запрет, принял участие в Земском съезде в 1902 году, за что получил Высочайший выговор от императора Николая II. Избирался депутатом I Государственной думы от Орловской губернии, основатель партии «Союз 17 октября». Многие годы дружил с Л.Н. Толстым.

Сухозанет Николай Онуфриевич (1794-1871) – генерал-адъютант, член Государственного совета, военный министр. Герой Отечественной войны, польской кампании, георгиевский кавалер. Организатор мероприятий по оптимизации военного бюджета и сокращения русской армии, в результате которых были упразднены военные поселения.

Трепов Фёдор Фёдорович (1809-1889) – генерал-адъютант, генерал от кавалерии, градоначальник Санкт-Петербурга. Служил обер-полицмейстером в Варшаве, Санкт-Петербургским полицмейстером, начальником корпуса жандармов в Царстве Польском. Член Государственного совета.

Филарет (Василий Михайлович Дроздов) (1782-1867) – митрополит Московский и Коломенский, действительный член Императорской Российской академии, ординарный академик по отделению словесности и русского языка. В Русской православной церкви прославлен в лике святых в святительском чине. Венчал на царство императора Николая I, совершил священное коронование императора Александра II. Был инициатором перевода текста Библии на русский язык.

Фогель Густав Львович (1805-1859) – немецкий и российский правовед, доктор философии и права, статский советник. Профессор кафедры уголовных и полицейских законов Казанского университета.

Целинский Нарцыз (1817-1866) – руководитель крупнейшего восстания польских ссыльных каторжан в 1866 году, в ходе которого командовал повстанческой армией «Легион Свободных поляков». До этого участвовал в анти-правительственных бунтах в Галиции и Познани, был приговорён к 8-ми годам каторги с отбыванием в Иркутске. Бежал из мест заключения, был схвачен властями и по решению военно-полевого суда казнён.

Чернышевский Николай Гаврилович (1828-1889) – революционер, литератор. Теоретик утопического социализма, крупный философ – материалист. Идейный вдохновитель создания организации «Земля и воля». Автор романа «Что делать?», написанного им в период содержания под стражей в Петропавловской крепости. Более 20 лет пребывал на каторге и в тюрьмах. Неоднократно совершал побеги. По приговору суда был подвергнут позорящему наказанию – гражданской казни, с лишением всех прав состояния.

Шидловский Михаил Романович (1826-1880) – сенатор, генерал-майор. Выпускник Императорской военной академии. Тульский генерал-губернатор, заместитель министра внутренних дел.

Библиография

Нормативно-правовые акты, утратившие силу

1. Свод Законов Российской Империи. Санкт-Петербург, 1842 год. Типография Второго Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. /Свод законов гражданских и межевых.

2. Полное собрание законов Российской Империи // Собрание Третье.

3. Свод Законов Российской Империи. СПб. 1842. Книга I «Учреждения». Уставы о службе гражданской. Т. III.

4. Свод Законов Российской империи. СПб. 1842. Книга I. Свод учреждений государственных и губернских. Т. II.

5. Свод Законов Российской Империи, 1842. Книга I. Свод учреждений государственных и губернских. Т. III.

6. Свод Законов Российской Империи. СПб. 1835. Уставы Казенного Управления.

7. Свод законов Российской империи. СПб. Книга I «О правах и обязанностях семейных».

8. Свод законов Российской империи. СПб. Т. Х.

9. Свод законов Российской империи. СПб. Т. XXVII.

10. Свод законов Российской империи. СПб. Т. XXXV.

11. Соборное уложение от 1649 года.

12. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. СПб. Тип. 2 отделения Е.И.В. канцелярии, 1845.

13. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, 1866. М.: тип. Шюман и Глушкова. 1867.

14. Устав уголовного судопроизводства, 1864.

15. Устав духовных консисторий 1883 года. СПб. Тип. Меркушева. 1900.

16. Устав о ссыльных 1832 года. Свод законов Российской империи. СПб. Т. XIV.

17. Положение от 01 октября 1831 года «О порядке составления, хранения и явки духовных завещаний».

18. Решения Гражданского Кассационного департамента Правительствующего Сената. 1870. СПб. В типографии Правительствующего Сената.

19. Систематический свод решений кассационных департаментов Сената 1866-1873 г. с подлинным текстом решений, извлеченных из них тезисами и критическим разбором. СПб. Тип. В.С. Эттингера. 1872.

20. Устав «О предупреждении и пресечении преступлений». Свод законов Российской империи. СПб. Т. XIV.

21. Устав о паспортах и беглых. Свод законов Российской империи. Полное собрание законов Российской империи. Собр. 3. Т. XIV. № 10102.

22. Устав Благочиния или полицейской. 8 апреля 1782 года.

23. Военно-судебный устав. Составитель Н. Мартынов. 4-е издание. Варшава, 1879.

24. Устав цензурный. Гл. VII Отд. 1 Положение о правах собственности на произведения наук и словесности. Свод законов Российской империи. Т. XIV. СПб. 1887.

25. Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями. СПб.: Тип. общ-ва «Общественная польза», 1873.

26. Судебные уставы 20 ноября 1864 года (с разъяснением их по решениям кассационных департаментов Правительствующего Сената…) СПб.

27. Военно-судебный Устав. Кн. XXIV Свода Воен. Постановлений. 1869. Варшава. 1871.

28. Указ от 24 ноября 1821 года. Полный Свод законов Российской империи. № 28.814.

29. Указ от 14 мая 1832 года «Высочайше утвержденное Учреждение коммерческих судов и Устав их судопроизводства».

30. Сенатский указ, с разъяснением мнения Государственного совета «Об освидетельствовании безумных» от 08.06. 1815 г. ПСЗ. Т.XXXIII. № 25876.

31. Сборник законодательных работ по составлению военно-судебного устава. СПб: в тип. 2 Отд. Собст. Е.И.В. канцелярии, 1867.

32. Положение «О преобразовании казенных палат и изменении штатов». 23 мая 1866 г.

33. Положение об охранении воинской дисциплины и взысканиях дисциплинарных. СПб. 1864.

34. Всеподданейший отчёт о действиях Военного министерства за 1872, 1874, 1880, 1899 г. г. СПб.

Архивные материалы

35. Дело по обращению полковницы Карякиной о выдаче копий с описи имущества покойного гр. Толстого. 8 августа 1837 года. ГАТО. Ф. 90. оп. 18. д. 14370/

36. Дело Военного департамента аудиторского отделения оберъ-аудитора 1-го стола № 101 По конфирмации Командующего войсками Московского Военного Округа о рядовом 65-го пехотного Московского полка Шабунина осужденном по уголовным законам за важное нарушение воинской дисциплины. РГВИА. ф. 801, оп. 92.

37. Дело 1-й экспедиции № 230 III отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии о Графе Льве Толстом. СПб.: 1906.

38. Предварительное следствие, произведённое следователем по особо важным делам при СПб окружном суде Бурцовым по делу о насильственном лишении жизни румынской подданной Татьяны Зотовой. СПб.: Сенатская типография 1903.

Книги, монографии, научные статьи

39. Александровский Ю.В. Авторское право. Закон 20 марта 1911 г. СПб., 1911.

40. Аксельрод-Ортодокс Л. Л.Н. Толстой. – М.: Московское отд-е гос. изд-ва, 1922. – 150 с.

41. Ананьев Б.Г. Человек как предмет познания. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1968. 339 с.

42. Андреева Е.П. Толстой художник в последний период деятельности. – Воронеж: Изд-во Воронеж, ун-та, 1980. – 270 с.

43. Анненский И. Избранные произведения. – Л.: Худож. лит., 1988. – 736 с.

44. Арденс H.H. Два «воскресения» в русской литературе. // Учен. зап. Моск. пед. ин-та им. В.И.Ленина. Вопросы русской литературы. М., 1969. – № 315. – С. 163–180.

45. Алданов М.А. Загадка Толстого. Берлин: Тип. Шпамера, 1923. 128 с.

46. Анненский И.Ф. Избранное. М.: Правда, 1987. – 592 с.

47. Антонов М.Ф. Проблема русского нравственного идеала в трудах И.В. Киреевского. Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1990. – 32 с.

48. Асмус В.Д. Религиозно-философские трактаты Л.Н. Толстого: Толстой Л.Н. Полн. соб. соч. (юбилейное), т. 23. М., 1957.

49. Астафьев П.Е. Учение графа Л.Н. Толстого в его целом. М.: Тип. т-ва И.Н. Кушнерев, 1890. – 48 с.

50. Бабаев Э.Г. «Анна Каренина» Л.Н. Толстого. – М.: Худож. лит., 1978. – 175 с.

51. Белякова Е.В. Церковный суд и проблемы церковной жизни. НПКЦ Духовная библиотека.

52. Безрукова З.П. Формы психологического анализа в романах Л.Н. Толстого «Война и мир» и «Анна Каренина» // Л.Н. Толстой. Сб. ст. о творчестве. М., 1955. – С. 62 – 100.

53. Буцковский Н.А. Очерк кассационного порядка отмены решений по судебным уставам 1864 года. СПб. 1866.

54. Буцковский Н.А. О приговорах по уголовным делам, решаемым с участием присяжных заседателей. СПб.: Типография II Отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии. 1866.

55. Белый А. Трагедия творчества. Достоевский и Толстой. – М.: Мусагет, 1911. – 46 с.

56. Беляцкин С.А. Новое авторское право в его основных принципах. С приложением закона об авторском праве. СПб. 1900.

57. Бердяев H.A. Духи русской революции // Лит. Учеба. – М., 1990. – Кн. 2 – С. 123–139.

58. Бердяев H.A. Ветхий и Новый Завет в религиозном сознании Л. Толстого // О религии Толстого. М., 1912.

59. Бердяев H.A. О религиозном значении Льва Толстого // Вопросы лит. М., 1989. – № 4. – С. 269–274.

60. Бевзенко Р. Й. Колер. Шекспир с точки зрения права. Предисловие. www.zakon.ru.

61. Бондарев Т. Тожество землевладельца или Трудолюбие и Тунеядство. Издание «Посредника» № 597. М.: 1906.

62. Богучарский В. Активное народничество семидесятых годов. М.: Издание М. и С. Сабашниковых, 1912. – 384 с.

63. Бойко М.Н. «Анна Каренина» Льва Толстого и русский роман 1870 годов. Автореф. дис. канд филол. наук/ МГУ. М., 1965. – 21 с.

64. Бочаров С.Г. Характеры и обстоятельства //Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Образ, метод, характер. – М., 1962. – С. 312–451.

65. Бобровский П.О. История 13 лейб-гренадерского Эриванского Его Величества полка за 250 лет. (1642-1892) СПб. 1892-1897. Т. I V.

66. Булгаков В.Ф. Л.Н. Толстой в последний год его жизни. – М.: Правда, 1959. – 448 с.

67. Булгаков С. Л.Н. Толстой // О религии Льва Толстого. – М., 1912.

68. Бурсов Б.И. Роман «Анна Каренина» // Л.Н. Толстой. М., 1955. – С. 220–258.

69. Булгаков В.Ф. Л.Н. Толстой в последний период его жизни. М.: Правда, 1989. – 448.

70. Булгаков С.Н. Человекобог и человекозверь (по поводу посмертных произведений Л.Н. Толстого «Дьявол» и «О. Сергий»): Лики культуры (Альманах), т.1. М.: Юристъ, 1995. – С. 276 – 320.

71. Бунин И.А. Освобождение Толстого. Полн. соб. соч. в 9-ти тт., т 9. – М.: Худ. лит., 1967. – С. 7 – 165.

72. Бурсов Б.И. Лев Толстой. Идейные искания и творческий метод. 1847 – 1862. – М.: Гослитиздат, 1960. – 407 с.

73. Бирюков П.И. Лев Николаевич Толстой. Биография. T.I, II. М.: Посредник. Т. 1, 1906. – 477 е., Т. II, 1908. – 483 с.

74. Брандес Г. Россия. Наблюдения и размышления. Литературные впечатления. Собр. соч., т. 19. – СПб., 1913. – 325 с.

75. Бялый Г.А. Русский реализм конца XIX века («Вечные темы» у Достоевского и Л. Толстого. «Идиот» и «Анна Каренина»). Л.: Изд-во Ленинград, ун-та, 1973. – 168 с.

76. Владимиров Л.Е. Об отмене приговоров, вошедших в законную силу // Журнал гражданского и уголовного права. 1878. Кн. 3.

77. Васьковский Е.В. Курс гражданского судопроизводства. СПб.: 1914.

78. Гарнак А. Сущность христианства // Общая история европейской культуры. – СПб., 1910. – Т. 5.

79. Голяков И.Т. Суд и законность в художественной литературе. М.: Юридическая литература, 1959.

80. Гольденвейзер A.C. Преступление как наказание, а наказание – как преступление (Мотивы толстовского «Воскресения»). – Киев, 1911. – 75 с.

81. Голяков И.Т. Суд и законность в художественной литературе. – М.: Госюризадат, 1959. – 360 с.

82. Государственные преступления в России в XIX в. СПб. 1906. Т. 1–3.

83. Горная В.З. Мастерство создания образов Каренина, Вронского и Облонского в романе Л.Н. Толстого «Анна Каренина» // Учен. зап. Моск. обл. пед. ин-та им. Н.К. Крупской. – М., 1958. – T.LXVI. – С. 235–267.

84. Громека М.С. О Л.Н. Толстом. Критический этюд по поводу «Анна Каренина». М.: Посредник, 1914. – 268 с.

85. Гессен И.В. Раздельное жительство супругов. Закон 12 марта 1914 года. СПб. Издание Юридического книжного склада «Право». 1914.

86. Гессен И.В. История русской адвокатуры. Адвокатура, общество и государство, 1864-1914. Т.1. М.: Изд. Советов Присяж. Повер. 1914.

87. Горький М. Лев Толстой. Собр. соч. в 25-ти тт., т. 16. – М., 1973. – С. 260 – 312.

88. Граф А. Софизмы Льва Толстого по отношению к искусству и критике. Киев, 1900. – 28 с.

89. Гусев А. О браке и безбрачии. Против «Крейцеровой сонаты» и «Послесловие» к ней графа Л. Толстого. Изд. 2-е. Казань: Типография Императорского ун-та, 1891. – 160 с.

90. Гусев Н.Н. Два года с Л.Н. Толстым. М.: Худ. лит., 1973. – 464 с.

91. Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М.: АН СССР, 1954. – 720 с.

92. Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1855 по 1869 год. – М.: АН СССР, 1957. – 913 с.

93. Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1870 по 1881 год. М.: АН СССР, 1963. – 694 с.

94. Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1881 по 1885 год. – М.: АН СССР, 1970.-590 с.

95. Гусев Н.Н. Изложение и критический разбор нравственного учения Шопенгауэра, основателя современного философского пессимизма. – М.: Универс. тип., 1877. 210 с.

96. Давыдов Ю.Н. Макс Вебер и Лев Толстой (к проблеме соотношения этики убеждения и этики ответственности) // Вопросы литературы-1994. – вып. 1. – С. 77–105.

97. Джордж Г. Прогресс и бедность. СПб.: Изд-во Л.Ф. Пантелеева, – 1906. – 394 с.

98. Дрягин К.В. Лев Толстой как художник-психолог: к социологическому изучению стиля Толстого // Труды Вятского пед. ин-та им В.И. Ленина, т. I V. Вятка., 1929. – 128 с.

99. Давыдов Н.В. Уголовный процесс. Лекции. – М.: 1905.

100. Дробат Л. Крапивенские помещики Темяшевы, владельцы Пирогово. Тульский краеведческий альманах.

101. Евреинов Н. И. История телесных наказаний в России. СПб. Издание В.К. Ильинчика. 1913.

102. Жданов В.А. От «Анны Карениной» к «Воскресению». М.: Книга, 1968. – 280 с.

103. Жданов В.А. Творческая история романа Л.Н. Толстого «Воскресение». – М.: Сов. писатель, 1960. – 450 с.

104. Ивакин И. Воспоминания о Ясной Поляне Лит. Наследство. М., 1961. – Т.9. Кн. 1,2.

105. Исаев И.А. История государства и права России. – М. Юристъ, 1996.

106. Иванов А. Рядом и порознь. Урал. 2007. № 7.

107. Измозик В. Чёрные кабинеты. История российской перлюстрации XVIII – начало ХХ века. М.: Новое литературное обозрение. 2015.

109. Исаев А.А. Граф Л.Н. Толстой как мыслитель. СПб.: Тип. Шредера, 1911. – 249 с.

110. Камю А. Миф о Сизифе, Эссе об абсурде // Сумерки богов. М.: Политиздат, 1989. – 398 с.

111. Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. – М.: Политиздат, 1990. – 415 с.

112. Кант И. Критика практического разума. СПб.: Наука, 1995. 528 с.

113. 224. Кант И. Религия в пределах только разума. Трактаты и письма. – М.: Наука, 1980. – С. 78–278.

114. Карабчевский Н.П. Что глаза мои видели. Берлин. 1921. Ч.2.

115. Карякин В.Н. Московская «охранка» о Л.Н. Толстом и толстовцах. // Голос минувшего. 1918. № 4-6.

116. Квитко Д.Ю. Философия Толстого. – М.: Коммун. акад., 1928. 302 с.

117. Кирпотин В.Я. «Злободневное» в «Анне Карениной» // Вопр. лит. – М., 1960. – № 9. – С. 186–192.

118. Кирпотин В.Я. У истоков романа-трагедии. Достоевский Пушкин – Гоголь // Достоевский и русские писатели. – М.: 1971. – С. 9–86.

119. Кульчицкий В.М. Советы молодому офицеру. 3-е издание. Харьков. 1916.

120. Ключевский В.О. Неопубликованные произведения. М.: Наука, 1983. – 416 с.

121. Кони А.Ф. Воспоминания о писателях. М.: Правда, 1989. – 656 с.

122. Кони А.Ф. Собр. Соч. в 8 т. М.: 1966-1969.

123. Кони А.Ф. Новые мехи и новое вино. Книжки недели № III.1893.

124. Кони А.Ф. По поводу драматических произведений Толстого.

125. Кропоткин П.П. Этика: Избранные труды. – М.: Политиздат, 1991. – 496 с.

126. Колер Й. Шекспир с точки зрения права. СПб. Издание Я. Конторовича. 1899.

127. Козлихин И.Ю. Лев Толстой как зеркало русского правосознания. Вестник Санкт-Петербургского университета. Вып. 14. 2014.

128. Кузьминская Т.А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. – М.: Правда, 1986.560 с.

129. Керсновский А.А. История русской армии. Т.II.

130. Киркегор С. Наслаждение и долг. Спб., 1894.

131. Концевич И.М. Истоки душевной катастрофы Л.Н. Толстого. – Мюнхен, 1960. – 79 с.

132. Курляндская Г.Б. Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский. Тула: Приокское книжн. изд-во, 1986. – 256 с.

133. Леонтьев К. Два графа: Ал. Вронский и Лев Толстой. Собр. соч. в 9-ти тт., т. 7. – СПб.: Т-во «Деятель», 1913. – С. 265–284.

134. Леонтьев К. О романах гр. Л.Н. Толстого. Анализ, стиль и веяние. М. 1911. – 152 с.

135. Ломунов К.Н. Лев Толстой в современном мире. М.: Современник, 1975. – 493 с.

136. Ломунов К.Н. Над страницами «Воскресения». М.: Современник, 1979. – 381 с.

137. Леонтьев К.Н. Наши новые христиане. Ф.М. Достоевский и гр. Лев Толстой // Леонтьев К.Н. Собр. соч. – М., 1912 – т. 8.

138. Леонтьев К.Н. О романах гр. Л.Н. Толстого. Анализ, стиль и веяние. Критический этюд. – М., 1911. – 154 с.

139. Лозовская Е.Л. Проблема семьи в романах Л.Н. Толстого «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение» // Учен. зап. Ленингр. пед. ин-та, 1957. – Вып. 4. – С. 169–235.

140. Лоссовский. Забава и дело в казарме // Быт русский армии XVIII – начала ХХ века. М.: 1999.

141. Ломунов К.Н. Над страницами «Воскресения»: История создания романа Л.Н. Толстого; Проблемы, образы, характеры. Первые отклики; Наши современники о романе. – М.: Современник, 1979. – 381 с.

142. Любавский А.Д. Уголовные дела из практики Тульского окружного суда. Тула.: тип. Тул. Губ. Правл. 1874.

143. Лосев А.Ф. Страсть к диалектике: литературное размышление философа. – М.: Сов. писатель, 1990. – 320 с.

144. Лосский Н.О. Условия абсолютного добра: Основы этики; Характер русского народа. – М.: Политиздат, 1991. – 368 с.

145. Лонге Ж. Зильбер Г. Террористы и охранка. М.: Прометей 1924.

146. Малинин В.А. История русского утопического социализма второй пол. XIX начала XX вв. – М.: Наука, 1991. – 269 с.

147. Маллак ГИ де. Мудрость Льва Толстого: Изложение жизненной философии Л. Толстого и др. мыслителей. М.: АСЛАН, 1995. – 144 с.

148. Мартышкин В.Н. Юрист граф Л.Н. Толстой // Юридическая наука. № 3. 2015.

149. Мень А.В. Культура и духовное восхождение. М.: Искусство, 1992. – 405 с.

150. Мережковский Д.С. Л. Толстой и Достоевский. Вечные спутники.-М.: Сов. писатель, 1991. – С. 134–144.

51. Мережковский Д.С. Лев Толстой и церковь. Лев Толстой и революция. В кн.: В тихом омуте. – М.: Сов. писатель, 1991. – С. 134–144.

152. Муромцев С.А. О толковании духовных завещаний // Судебная газета. 1892. № 7.

153. Неизвестный Толстой в архивах России и США: Рукописи. Письма. Воспоминания. Наблюдения. Версии. М.: АО ТЕХНА-2, 1994. – и 528 с.

154. Ницше Ф. К генеологии морали. Соч. в 2-х тт., т. 2. – М.: Мысль, 1990. – С. 407–524.

155. Ницше Ф. Антихрист // Соч. в 2-х тт., т.2. М.: Мысль, 1990. – С. 631.

156. Маймин Е.А. Лев Толстой. – М.: Наука, 1978. – 192 с.

157. Мартынов В.Ф. Военно-дисциплинарное законодательство России во второй половине XIX – начале XX в. Власть. 2013, 02.

158. Манн Ю.В. В поисках живой души. М.: Книга, 1984. – 416 с.

159. Мейлах Б.С. Уход и смерть Льва Толстого. 2-е изд.-М.: Худож. лит., 1979. 334 с.

160. Мейер Д.И. Русское гражданское право. СПб. 1915.

161. Муромцев С.А. Авторское право. // Юридический вестник. 1879. Т. 1.

162. Мережковский Д.С. Акрополь. Избр. лит. – крит. Статьи. – М.: Кн. палата, 1991. – 352 с.

163. Михайловский Н.К. «Воскресение» // Михайловский Н.К. Последние сочинения. – Пб. 1905. – Т. 1. – С. 271–281.

164. Михеева И.Н. Амбивалентность личности: Морально-психологический аспект. М.: Наука, 1991. – 128 с.

165. Наполова Т.Т. Пушкинские традиции в романе Л.Толстого «Анна Каренина» // Некоторые вопросы русской и зарубежной литературы Саратов, 1969. – Вып. З, – С. 109–132.

166. Озерова A.A. Роман «Воскресение» // Л.Н.Толстой. – М., 1955. – С. 259–301.

167. Опульская Л.Д. Л.Н. Толстой: Материалы к биографии с 1886 по 1892 г. – М.: Наука, 1979. – 287 с.

168. Опульская JI.Д. Мировоззрение Л.Н. Толстого // История философии. М., 1959. – Т.4. – С. 50–61.

169. Опульская Л.Д. Позднее творчество Л.Н.Толстого // Л.Н.Толстой. – М., 1955. – С. 336–367.

170. Опульская Л.Д. Психологический анализ в романе «Воскресение» // Толстой художник. – М., 1961. – С. 314–343.

171. Паповник А.И. Герои романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина». – Тула: Кн. изд-во, 1955. – 63 с.

172. Петров Г.И. Отлучение Льва Толстого от церкви. М.: Знание, 1978. – 112с.

173. Пешков В. Вопрос о литературной собственности с точки зрения народного права // Юридические записки, изд. П. Редкиным. Т.1. 1841.

174. Перемолова Л.Ю. Шилов А.И. Эволюция норм уголовного законодательства России об ответственности за преступления, совершаемые в состоянии алкогольного опьянения. Российский медико-биологический вестник им. академика И.П. Павлова. № 3. 2013.

175. Позойский С.И. К истории отлучения Льва Толстого. – М.: Сов. Россия, 1979. – 177 с.

176. Покровский В. Лев Николаевич Толстой. Его жизнь и сочинения Изд. 3-е доп. М.: Типография Г. Лесснера и Д. Собко, 1913. – 275 с.

177. Победоносцев К.П. Письма Александру III. М. 1925. Т. 1.

178. Полянский П.Л. Герои Льва Толстого и правовые средства разрешения супружеских неурядиц в XIX веке в России. Вестник МГОУ. Серия: Юриспруденция. 2019 / № 3.

179. Полянский П.Л. Дело Шелковникова: к вопросу о разграничении компетенции российских церковных и светских органов в брачных делах в XIX веке // Вестник Московского университета. Серия 11. Право. 2015. № 2.

180. Правительственный вестник. 1871. 1(13) августа, 4(16) июля.

181. Пругавин А.С. Религиозные отщепенцы. Вып. 1. Сютаевцы.

182. Процессы 16-ти террористов. СПб. 1906.

183. Пьер Тейяр де Шарден. Феномен человека. М.: Наука, 1987. – 2 40 с.

184. Пушкин А.С. Собр. соч. в 10 т. Т. VIII М.: АН СССР. 1958.

185. Рошфор В. А. Вера Засулич и народовольцы // Голос минувшего. Пг. 1920-1921.

186. Розанов В.В. Несовместимые контрасты жития. – М.: Искусство, 1990 – 605с.

187. Розанов С.А. Толстой и Герцен. – М.: Худож. лит., 1972 – 303 с.

188. Рыгалова Л.С. Достоевский и Толстой в середине 1870-х годов («Подросток» и «Анна Каренина»). Автореф. дис. канд. филол. наук. / Ленинград пед. ин-т им. А.И.Герцена. – Л., 1984. – 18 с.

189. Русский архив. Т. 6. М.: 1995.

190. Розанов М.Н. Руссо и Толстой. Л.: Изд-во АН СССР, 1928. – 22 с.

191. Рождествин А. Лев Толстой в критической оценке Мережковского. Казань, 1901. – 29 с.

192. Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. – 704 с.

193. Рэдферн Д. Толстой. Принципы нового мирового порядка (пер. с англ.). М.: Сакура, 1993. – 204 с.

194. Салтыков (Щедрин) М.Е. Губернские очерки. Собр. соч. в 10 т. Т. 1. М.: Изд. Правда. 1988.

195. Серебряный век: Мемуары. М.: Известия, 1990. – 672 с.

196. Скатов Н.Н. Литературные очерки. М.: Современник, 1985. 365 с.

197. Современная книга по эстетике. Антология. Пер. с англ. – М.: Изд-во иностр. лит., 1957. – 603 с.

198. Соловьев B.C. Оправдание добра. Соч. в 2-х тт., т. 1. – М.: Наука, 1990 – С. 47–548.

199. Страхов Н.Н. Литературная критика. М.: Современник, 1984. – 559 с.

200. Сухотина Толстая Т.Л. Дневник (1878 – 1932). – М.: Современник, 1984. – 559 с.

201. Свительский В.А. Трагедия Анны Карениной и авторская оценка в романе Л. Толстого // Рус. лит. 1870-1890 годов. Свердловск, 1977 – С 26-45 с.

202. Скабичевский A.M. Больные герои больной литературы. Соч. Изд. 3-е. – СПб, 1903. – Т.2. – С. 589–595.

203. Скабичевский A.M. Граф Л.Н. Толстой как художник и мыслитель. Соч.: В 2-х т. Пб, 1903 – Т.1. – С. 589–650.

204. Скабичевский A.M. Мысли и заметки по поводу нравственно-философских идей графа Л.Толстого «Власть тьмы». Соч.: В 2-х т. Пб., 1903, – Т1. – С. 157–230.

205. Скабичевский A.M. Разлад художника и мыслителя (По поводу романа графа Л.Толстого «Анна Каренина»). Соч.: В 2-х т. – Пб., 1903. – Т.2. – С 1-25.

206. Соловьев B.C. Сочинения. В 2-х т. – Т.2. М.: Мысль, 1990 – 882 с.

207. Спиридович А.И. При царском режиме//Архив русской революции в 22 т. М.: 1993. Т.15

208. Сухотина-Толстая Т.Л. Воспоминания. М.: Худож. лит., 1981 – 525 с.

209. Сухотина – Толстая Т.Л. Дневник. М.: Правда, 1987 – 576 с.

210. Судебные речи известных русских юристов. Изд. третье. Гос. изд. Юридической литературы. М.: 1958.

211. Смирнов Я.С. История 65-го пехотного Московского Е.И.В. государя наследника цесаревича полка. 1642-1700-1890. Варшава, 1890.

212. Титлинов Б. «Христианство» гр. Л.Н. Толстого и христианство Евангелия. – СПб., 1907.

213. Таганцев Н.С. О преступлениях против жизни по русскому праву. СПб. 1879.

214. Таганцев Н.С. Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями. СПб.: Тип. М.М. Стасюкевича, 1885.

215. Толстой в воспоминаниях современников. В 2-х т. – М.: Худож. лит., 1978.

216. Толстой Л.Н. Круг чтения. В 2-х т. – М., 1991. – Т. 2. – 339 с.

217. Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: В 90-а т. М.: Худож. лит., 1928-1958.

218. Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22-х т. М.: Худож. лит., 1978-1985.

219. Толстой С. Очерки былого. 4-е изд. – Тула: Приок. кн. изд-во, 1975. – 472 с.

220. Троицкий Н.А. Адвокатура в России и политические процессы 1866-1904 г.г. – Тула. 2000. 128. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений (юбилейное) в 90 т. М. – Л., 1928 – 1958.

221. Толстой Л.Н. Путь жизни. Полн. соб. соч., т. 45 т. – М.:-ГИХЛ, 1956. – С. 13–498.

222. Толстой Л.Н. Холстомер. Пьесы: О жизни. Пора опомниться. – Полн. соб. соч., т. 26. М.: ГИХЛ, 1936. – 946 с.

223. Толстой Л.Н. Дневники (1В95 1899). Записные книжки (1895-1898). – Полн. соб. соч., т. 53. – М.: ГИХЛ, 1936. – 561 с.

224. Толстой Л.Н. Варианты «Анны Карениной», Полн. соб. соч., т. 20. – М.: ГИХЛ, 1939. – 686 с.

225. Толстой Л.Н. Дневник 1847 1854. – Полн. соб. соч., т. 20. – М.: ГИХЛ, 1939. – С. 1 – 242.

226. Толстой Л.Н. Дневник 1888, С:3 18, Дневник 1889, С:19 – 198, Записные книжки № 1, № 2. – Полн. соб. соч., т. 50. – М.: ГИХЛ, 1952. – 352 с.

227. Толстой Л.Н. Автобиографические записки 1847 1854. – Полн. соб. соч., т. 46. – М.: ГИХЛ, 1934. – 574 с.

228. Толстой Л.Н. Исповедь. В чем моя вера? Полн. соб. соч., т. 23. – М.: ГИХЛ, 1957. – 583 с.

229. Толстой Л.Н. Письма. Предисловие. Полн. соб. соч., т. 60. – М.: ГИХЛ, 1949. – 558 с.

230. Толстой Л.Н. Царство божие внутри вас. Полн. соб. соч., т. 28. – М.: ГИХЛ, 1957. – 3 96 с.

231. Толстой Л.Н. Фальшивый купон. Что я видел во сне. Об общественном движении России. Полн. собр. соч., т. 36. – М.: ГИХЛ, 1936. – 770 с.

232. Толстая С.А. Дневники. В 2-х тт., т. 1. 1862 – 1900 гг. – М.: Худ. лит., 1978. – 606 с.; т. 2. 1901 – 1910 гг. – М.: Худ. лит., 1978. – 669 с.

233. Толстой Л.Н. в воспоминаниях современников. В 2-х тт., т. 1. – М.: Худ. лит., 1978. – 671 е.; т. 2. – М.: Худ. лит., 1978. – 671 с.

234. Толстых В.И. Таинство духовной жизни личности // Литературная учеба. 1982. – № 4. – С. 139–149.

235. Таубер Л.Я. Уголовный приговор и частное определение и их обжалование. – СПб.: 1913.

236. У Толстого. «Яснополянские записки» Д.П. Маковицкого. Сер. Литературное наследство. Т. 90, кн. I. М.: Наука, 1979. – 544 с.

237. Фарбер Л. Два типа воскресения (Нехлюдов и Ниловна) // Рус. лит. – Л., 1966, № 3, – С. 172–178.

Флоровский Г.В. Пути русского богословия. Киев: Путь к истине, 1991. – 599 с.

238. Франк С.Л. Этика нигилизма: Сб. Вехи. Из глубины. М.: Правда, 1991 – С. 167–199.

239. Франкл В. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990. – 368 с.

240. Фромм Э. Иметь или быть? М.: Прогресс. 1986. – 579 с.

241. Федоров В. Два мира Анны Карениной // Лит. Учеба. – Л., 1978. – № 6. – С. 176–183.

242. Фельдштейн Г.С. Лекции по уголовному судопроизводству. – М.: 1915.

243. Фёдоров А.И. Очерк врачебно-полицейского надзора за проституцией в С. – Петербурге. Тип. С.-Петербургского Градоначальства. 1897.

244. Харабет К.В. Юридический мир и «антиюридизм» Л.Н. Толстого. Российская юстиция, 2008. № 7.

245. Холодова И.Л. Проблемы идеала в мировоззрении Л.Н. Толстого Автореф. дис. канд. филос. наук / Моск. обл. пед. ин-т. им. Н.Н.Крупской. М., 1970. – 20 с.

246. Хозяйство в роте, эскадроне и сотне Издатель В. Березовский. СПб. 1891.

247. Чагадаева О. Закулисная жизнь «Живого трупа». Родина. – № 9 (918).

248. Чисников В. Федя Протасов – агент Охранки?! Загадка пьесы Л.Н. Толстого «Живой труп». Нева. № 1. 2013.

249. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Собр. соч. в 5-ти тт., т. I. – М.: Московский клуб, 1992. – 395 с.

250. Шкловский В. Лев Толстой. М.: Молодая гвардия, 1967 – 665 с.

251. Шершневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права. в 2 т. М. 2005.

252. Щеглов В.Г. Граф Л.Н. Толстой и Фридрих Ницше. Ярославль, 1897 – 243 с.

253. Щетинина Г.И. Л.Н. Толстой как социальный реформатор: Основные идеи и последователи, конец XIX начало XX в. – М.: Рос. АН ИРИ, 1995 – 102 с.

254. Эйхенбаум Б. Лев Толстой. Кн. 1. 50-е годы. Л.: Прибой. 1928. – 416с.

255. Эйхенбаум Б. Лев Толстой. Кн. 2. 60-е годы. Л. – М.: ГИХЛ. 1931. – 424 с.

256. Эйхенбаум Б. Лев Толстой. Семидесятые годы. Л.: Худ. лит. 1974. – 360 с.

257. Экштут С.А. Казнь рядового Шабунина. Российская газета. 5 марта 2020.

Электронные ресурсы

1. www.cbr.ru

2. arzamas.academy.ru

3. www.polka.academy.ru

4. www.литфин.рф.

5. www.wikipedia.org

6. www.rsl.ru

7. www.ria.ru

8. www.zakon.ru.

9. www.rucont.ru

10. www.colta.ru.

11. www.tolstoymuseum.ru.

12. www.ypmuseum.ru.

13. www.yarcenter.ru.

Сноски

1

В 1887 году на юридический факультет Казанского университета поступит золотой медалист Владимир Ульянов и тоже его не окончит. Позднее В.И. Ульянов (Ленин) сдаст экстерном экзамены за курс юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета и получит диплом 1-й степени, после чего определится на работу помощником самарского присяжного поверенного Хардина. Еще одним знаменитым студентом факультета был Дмитрий Каракозов, который станет участником первого покушения на императора Александра II.

2

За публикацию этой книги Э.П. Турнелли был уволен из университета и переведён в Морской кадетский корпус в Петербурге, где осознает свои ошибки и вскоре издаст в 1855 году в Лондоне ещё одну, тоже политическую работу «Что я знаю о покойном императоре Николае и его семье» – страстный панегирик великому русскому царю.

3

Довольно высокая должность в общей структуре государственного управления. Попечитель, являясь чиновником Министерства просвещения, как правило, имел III–IV класс в табели о рангах (действительный статский или тайный советник).

4

К 1832 году, после покупки Пирогово, Н.И. Толстой имел в своём владении 793 крепостных мужского пола и 800 женского. В 1833 году к ним присоединилось наследство, полученное графом после смерти Е.В. Перовской (Горчаковой).

5

Н.И. Толстой хорошо понимает своего друга. В своё время его тесть – генерал от инфантерии князь Николай Волконский – прижитого от дворовой девки незаконнорождённого сына попросту отправил «с глаз долой» в воспитательный дом.

6

Исленьев Александр Михайлович – помещик Крапивенского уезда, адъютант генерал-майора Орлова, дед С.А. Берс-Толстой.

Языков Семён Иванович – помещик Белевского уезда, крёстный отец Л.Н. Толстого. Глебов Михаил Петрович – помещик Крапивенского уезда, дед А.В. Глебовой, жены М.Л. Толстого.

7

Практически аналогичная формулировка содержится в ст. 170 Гражданского кодекса Российской Федерации «Недействительность мнимой и притворной сделки» (ред. от 31.07.2020).

8

Л. Толстой хорошо помнил рассказ о трагической гибели собственной тётки, убитой крепостным поваром.

9

Пушкин А.С. Собр. соч. в 10 т. Т. VIII.

10

Константин Дмитриевич Кавелин будет преподавать гражданское право будущему российскому императору цесаревичу Николаю Александровичу.

11

Палки в колёса (фр.).

12

21 марта 1872 года по ускоренной процедуре был избран почётным мировым судьёй Кинешемского уезда Костромской губернии знаменитый драматург и публицист А.Н. Островский.

13

Уставная грамота – обязательный документ, в котором в соответствии с Высочайше утверждёнными «Правилами о порядке приведения в действие положений о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» должны быть определены количество земли, предоставляемое крестьянам в постоянное пользование и размер повинностей, причитающихся с них в пользу помещика, как за землю, так и «за другие выгоды».

14

Съезд мировых судей был высшей апелляционной инстанцией для мировой юстиции, в кассационном порядке решения мирового суда могли быть обжалованы в Сенате.

15

Сегодня на этом месте расположен московский театр «El cetera».

16

В.А. Маклаков – член Государственной Думы трёх созывов, профессор Московского университета, автор многих теоретических работ по истории права, ученик Ф.Н. Плевако, один из ведущих «политических» адвокатов. В качестве присяжного поверенного он участвовал в деле М. Бейлиса.

17

Нам, живущим в веке XXI, остаётся только радоваться тому, что великий писатель и философ Л.Н. Толстой не дожил до советских процессов 30-х – 40-х годов, знаменитого «дела врачей», членов литературного кружка Суссаны Печуры, приговора по делу валютчиков Яна Рокотова, Владислава Файбишенко, Дмитрия Яковлева, постановленного в отношении них не советским судом, а лично Н.С. Хрущёвым. Про реалии же сегодняшнего дня мы скромно умолчим.

18

Помещик А.М. Бодянский через 2,5 месяца будет освобождён из тюрьмы.

19

В «Воинском Уставе о наказаниях» (утв. приказом по Военному ведомству № 434 от 7 мая 1910 года) была предусмотрена ст. 38 (статья 45 Уложения о наказаниях): «При необходимой обороне подчинённого против незаконного посягательства начальника не считается преступным лишь то деяние, которое совершено подчинённым в пределах необходимых для отвращения опасности, угрожавшей лишением жизни или телесным повреждением самому защищавшемуся», а также специальная глава «Отделение I V. О противозаконном обхождении начальников с подчинёнными и о злоупотреблении власти в определении наказаний».

20

Временно управляющий южными губерниями граф Пален в рапорте на Высочайшее имя от 1 октября 1827 года доносит о тайном переходе двух евреев через реку Прут во время объявленного карантина (в регионе эпидемия холеры) и предлагает в назидание прочим нарушителям казнить преступников. Как известно, за нарушение карантинных правил судили не менее сурово и военным судом. На рапорте губернатора начертана Высочайшая резолюция Николая I: «Виновных прогнать сквозь тысячу человек двенадцать раз. Слава Богу, смертной казни у нас не бывало и не мне её вводить».

21

Присутствие врача на экзекуции было строго обязательным. Когда в Гродненской губернии генерал-адъютант И.Г. Бибиков осудил шестерых грабителей на наказание шпицрутенами, приказав прогнать их через тысячу человек шесть раз, он провёл экзекуцию без медицинского освидетельствования, за что получил справедливое внушение от императора «за употребление излишней строгости» (Дневник Дубельта // Русский архив. Т. 6. М., 1995. С. 187).

22

В соответствии со статутом Военного ордена лишение военнослужащего этого самого почётного отличия могло быть произведено только на основании решения суда.

23

Как известно, император Александр I не любил награждать соединения, отличившиеся в сражениях Отечественной войны 1812 года, зато был щедр на почётные награды за доблесть, проявленную в период Заграничного похода Русской армии 1813–1814 годов.

24

Это было связано с большим количеством уклоняющихся от военной службы в районах Западной Сибири, то есть «своих» рекрутов для укомплектования частей очевидно не хватало.

25

Число поляков было достаточно большим и в самой армии – более 7 % нижних чинов призывались из Царства Польского.

26

Основная масса осуждённых участников Польского и Севастопольского восстаний 1830 года и Польского восстания 1863 года содержались в Александровской центральной каторжной тюрьме в селе Александровском Иркутского уезда и в каторжной тюрьме при Акатуйском руднике Нерчинского горнозаводского округа. В апреле 1866 года императором Александром II была объявлена амнистия польским ссыльным: им были значительно сокращены сроки каторги, а осуждённые на незначительные сроки были переведены на поселение.

27

Речь идет об имевшем место случае, когда губернатор без письменного запроса направил в Казённую палату чиновника для сверки счетов по приходу и расходу земских сборов (они велись отдельно в канцелярии Особого о земских повинностях присутствия и в Казённой палате), обнаружив которого Салтыков-Щедрин обозвал «губернаторской челядью» и приказал выгнать, причём сделал это дважды.

28

При этом часть офицеров была освобождена от залога. Такая привилегия, например, была предусмотрена для служивших в Приамурском военном округе, где разрешение на брак давал уже не командир дивизии, а командующий округом. Также могли не вносить брачный залог вдовые офицеры, имевшие малолетних детей, которые планировали повторно жениться, а также офицеры, имевшие выслугу не менее 25 лет, и которые вступали в брак с офицерскими дочерьми, оставшимися сиротами.

29

На каждого арестанта отпускались в сутки по фунту мяса (450 г), хлеб, квас, каша, сливочное масло и молоко, чай, сахар и табак.

30

Резервный батальон по своему численному составу соответствовал стрелковой бригаде и относился к самым большим по числу нижних чинов воинским частям; кроме того, ежегодно к ним прикомандировывались новобранцы для первичной подготовке к службе.

31

В описываемый период Н.П. Овсянников был юнкером.

32

Дело по обвинению террориста Каракозова по ст. 241–243 Раздела III Уложения было выделено в отдельное производство, где собранные материалы насчитывали более 6000 страниц. Оно повлекло за собой уголовное расследование в отношении почти 2000 человек.

33

Л.Н. Толстой рассчитывал, что помощь в пересмотре приговора сможет оказать его любимая тётка – камер-фрейлина двора Александра Андреевна Толстая, близкая подруга императрицы. При её посредничестве жалоба на судебное решение, к сожалению, была направлена без указания наименования полка, в котором судили солдата, и была оставлена без движения, а военный министр не пожелал отмены смертельного приговора, постановленного в назидание другим.

34

Граф Л.Н. Толстой в своей речи ошибочно называет рядового Василия Шабунина Шибуниным. Впрочем, он и о прапорщике Стасюкевиче пишет в своих дневниках как о Стасулевиче (4 ноября 1852 года).

35

Текст речи Л.Н. Толстого был напечатан в местной газете «Тульский справочный листок». 1866, № 33 от 21 августа.

36

Кузьминская Т.А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. Ч. III. Глава XVIII. Тула, 1964. С. 412.

37

Казанский заговор – попытка организации вооружённого крестьянского восстания в Поволжье весной 1863 года, предпринятая руководителями Январского восстания в царстве Польском и членами общества «Земля и воля».

38

После оглашения смертного приговора подпоручику В.Д. Дубровину неожиданно выяснилось, что в столице отсутствуют квалифицированные палачи. Последним казнённым более 12 лет назад как раз и был Д. Каракозов. Министр внутренних дел Л.С. Маков запрашивает телеграммой специалистов из Москвы и Варшавы, которых находят с большим трудом. Вместе с варшавским «душегубом» Степаном Суваловским и четырьмя добровольцами исполнял приговор уголовник Иван Фролов (за убийство, грабежи и неоднократные побеги общий срок его тюремного заключения составлял 30 лет), вошедший в историю как казнивший 26 самых знаменитых российских политических преступников: Желябова, Перовскую, Кибальчича, Квятковского, Осинского, Соловьева и др. Его персональное вознаграждение постоянно росло от 10 рублей серебром за казнь Дубовского до 40 руб. 50 коп. за казнённого Александра Ульянова, который, по слухам, был его детским товарищем.

39

Последним гильотинированным во Франции был рецидивист Хамид Джандуби – эмигрант из Туниса, казнённый за совершённое им в Марселе зверское убийство в 1977 году.

40

Надо оговориться, что здесь речь идёт о применении упрощённого порядка вынесения решений военно-окружными судами, которые были расположены на особой территории – Северном Кавказе.

41

Александр Степанович Пругавин – ведущий исследователь истории раскола Русской православной церкви, старообрядчества и сектантства.

42

Выпускник юридического факультета Александр Бакунин во время Крымской кампании будет участвовать в обороне Севастополя рядовым, за личное мужество удостоен отличия Военного ордена (Георгиевского креста), произведён в офицеры. Его родной брат – Михаил Бакунин – станет основным теоретиком анархизма и народничества в России.

43

Книга философских рассуждений крестьянина Т. Бондарева «Торжество земледельца, или Трудолюбие и Тунеядство» будет опубликована в 1906 году издательством «Посредник» с предисловием Л.Н. Толстого.

44

И.Г. Щегловитов станет особо известен как автор обвинения еврея Менахема Бейлиса в ритуальном убийстве 12-летнего Андрея Ющинского в Киеве. Лев Толстой вспомнит об этой грязной странице российского правосудия в своей повести «Смерть Ивана Ильича».

45

К концу своей жизни Дмитрий Александрович Хилков откажется от ересей и вернётся в православие. Бывший толстовец и эсер, он будет прощён императором и с началом Великой войны возвращён на военную службу в качестве войскового старшины Кубанского 3-го Хопёрского полка. Полковник погибнет во время разведрейда в Карпатах, который он лично возглавил.

46

В 1869 году М.И. Алисов изобрёл желатиновый гектограф – копировальный аппарат, позволяющий изготавливать до 100 копий печатного текста. На практике пригодными для распространения были первые 20–30 экземпляров. Изобретение прежде всего оценили различные нелегальные революционные группы и кружки, которые начали применять его для изготовления запрещённой правительством литературы.

47

Ж. Лонге и Г. Зильберт в своей книге «Террористы и охранка» так писали о французской полиции: «Франция по справедливости может считаться колыбелью современной политической полиции. Система сыска и провокаций возникла в ней с чрезвычайной пышностью и быстротой (…) Шаткость общего положения, сознание недолговечности, чувство неуверенности, тревоги, страха перед готовностью снести их революционной стихией, политическая беспринципность, всегда отличающая временную, случайную, беспочвенную власть, заставляя правящих быть не особенно разборчивыми в средствах борьбы со своими противниками» (Жан Лонге и Георгий Зильбер. Террористы и охранка. с пред. Ж. Жореса. М.: Прометей, 1924).

48

Перлюстрация корреспонденции, запрещённая в 1868 году, вновь была разрешена в соответствии с Законом от 30 октября 1878 года по решению окружных судов, следователей, министров внутренних дел и юстиции при производстве чинами Отдельного корпуса жандармов дознания в отношении лиц, подозреваемых в совершении государственных преступлений.

49

Показательна резолюция на этом рапорте: «Хорош агент, но я удивляюсь, как можно было его выбрать, – это простой сыщик для карманных воришек, которого я знаю лично и он служил при мне. 5 июня».

50

В имении Л.Н. Толстого в различные периоды действительно проживало порядка 20 студентов различных университетов, работавших учителями в сельской школе. Большинство из них находились под негласным полицейским надзором.

51

По мнению некоторых исследователей творчества Л.Н. Толстого, именно гвардии ротмистр А.К. Толстой стал прообразом графа Вронского в романе «Анна Каренина».

52

В допетровскую эпоху перечень причин для законного расторжения брака был существенно шире и в том числе включал пьянство и распутство. Тогда развод можно было получить просто по благословению духовного отца.

53

Эта упоительная норма ещё сыграет свою роль. В период советских процессов 30–40-х годов Прокурор СССР А.Я. Вышинский напишет: «”царицей доказательств” собственное признание обвиняемого становится в том случае, когда оно получено правильно, добровольно и является вполне согласным с другими установленными по делу обстоятельствами» (Вышинский А.Я. Теория судебных доказательств в советском праве. М., 1941).

54

Такая ситуация будет сохраняться вплоть до принятия Совнаркомом РСФСР декретов от 16/29 декабря 1917 года «О расторжении брака» и от 18/31 декабря 1917 года «О гражданском браке, о детях и ведении книг актов состояния», которые изымали бракоразводные дела из консисторий и передавали их в гражданские суды.

55

Признаться, с тех былинных времён ситуация в российской адвокатуре мало изменилась к лучшему. Пример тому – схватка двух популярных ТВ-адвокатов Э. Пашаева и А. Добровинского в резонансном судебном процессе по делу заслуженного артиста России М.О. Ефремова. Оба впоследствии за чрезмерный артистизм в суде были лишены статуса.

56

Генрих Хороманский специализировался на бракоразводных процессах, в его портфолио было несколько успешных дел в Петербургской духовной консистории.

57

Источник: «Купечество оренбургское»: сб. статей / науч. ред. Е.В. Бурлуцкая; Оренбургское областное региональное отделение общероссийской общественной организации «Деловая Россия»; ФГБОУ ВО «Оренбургский государственный педагогический университет». – Оренбург: Изд-во ОГПУ, 2016.

58

В завещании Инока Святого Василия Великого изложены Канонические правила православной Церкви с толкованиями (Правила святого Василия Великого).

59

В пьесе Анисья решила вопрос развода с первым мужем Петром радикально: тот был отравлен ядовитым порошком.

60

По свидетельству очевидцев художник выгнал писателя со словами: «Уходи, злой старик!»

61

Николай Николаевич Суханов (Гимер) после окончания историко-философского факультета Московского университета вступил в партию социалистов-революционеров, принимал участие в Декабрьском восстании в Москве в 1905 году, был сослан на три года в Архангельскую губернию. В 1917 году избирался членом Исполкома Петроградского совета. Состоял в группе меньшевиков-интернационалистов и избирался членом ВЦИК 2, 3 и 4-го созывов. В июле 1930 года был арестован по делу «контрреволюционной меньшевистской организации», осуждён на 10 лет тюрьмы. 29 июня 1940 года военным трибуналом Сибирского военного округа Николай Суханов был приговорён к расстрелу как немецкий шпион.

62

В мирное время предприятие, помимо красителей для тканей, осваивает выпуск опениума – вещества, необходимого для очистки нефти, а с началом Первой мировой войны по заказу военного ведомства начинает производить порох и боевые отравляющие вещества.

63

Оба чиновника – люди исключительных личных качеств и порядочности: П.В. Степанов – георгиевский кавалер и герой Русско-турецкой войны, а сенатор А.П. Протасов, хоть и был видным масоном и графом, но относился к числу помещиков, которые предпринимали усилия по предоставлению свободы своим крепостным ещё до Великой реформы. После назначения Протасова обер-прокурором 2 отделения VI (уголовного) департамента Правительствующего Сената митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов), которому чиновник писал о своих сомнениях относительно справедливости выносимых им обвинительных решений, отвечал ему в письме: «Вам неприятно рассматривать дела о преступлениях и приговаривать к наказанию. Подлинно это неприятно для всякого добраго человека. Что же хотите вы делать? Оставить службу? Так позвольте тоже сделать и всякому доброму человеку, и пусть на седалища правосудия сядут судить воры и разбойники разбойников. Да полно, будет ли это лучше?» (Летопись жизни и служения святителя Филарета (Дроздова). Т. 3. Изд. Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2012.)

64

Вопреки бытующему мнению, А.Ф. Кони никогда не был адвокатом. Каждый раз, получая предложения перейти в частную практику, он, как правило, отвечал примерно следующее: «Я человек государственный и привык служить государству».

65

Как известно, Александр II подписал Манифест 19 февраля 1861 года. Однако власти, ожидавшие крестьянских волнений при официальном оглашении исторического документа, решили его на всякий случай засекретить. Только 5 марта, в Прощённое Воскресенье, императорская воля был официально объявлена народу. Возникшая задержка, в совокупности со сложной процедурой распределения земельных участков между хозяйствами после освобождения крестьян, послужила поводом для народников для организации волнений и проведения различных провокаций.

66

9 присяжных заседателей из 12 были мелкими чиновниками, 1 – из дворянского сословия, 1 – из купцов, 1 – свободный художник. Все они уже имели опыт работы в качестве заседателей.

67

Буцковский Николай Андреевич – обер-прокурор общего собрания московских департаментов Сената, в период судебной реформы 1864 года был председателем уголовного отделения специальной комиссии при II Отделении Собственной Е.И.В. Канцелярии; во многом благодаря его позиции в России появился суд присяжных.

68

При этом наблюдается парадокс: по общему мнению, в России самое современное в мире социальное законодательство. Президент США (1909–1913) Уильям Тафт на одном из официальных приёмов с участием русских дипломатов заявил им: «Ваш император создал такое совершенное рабочее законодательство, каким ни одно демократическое государство похвастаться не может».

69

На процессе присутствуют высшие чины Министерства юстиции, сенаторы, государственный канцлер империи светлейший князь А.М. Горчаков, статс-секретарь Е.И.В. и Государственный секретарь Д.М. Сольский, многие другие высшие чиновники.

70

Здесь, конечно, трудно удержаться, чтобы не провести исторические параллели с организацией похожих show trial – показательных процессов в середине ХХ века. Например, с тремя Московскими процессами по делам «Троцкистско-зиновьевского террористического центра», «Параллельного антисоветского троцкистского центра» и «Правотроцкистского блока», где на судебных заседаниях вместо обычной публики присутствовали сотрудники ОГПУ, или так же организованными заседаниями Народного суда по делу профессора Адольфа Рейхвена в Берлине в 1944 году.

71

Примерно 7,4 % адвокатов зарабатывают от 10 до 50 000 рублей в год, ещё 84,7 % – от 2 до 10 000 рублей (годовой оклад профессора столичного университета составлял от 3000 до 5000 рублей). Возможно, кто-то скажет, что многие адвокаты выступали pro bono. Охотно поверю, особенно когда судебный процесс длится с 1 июля до 11 сентября 1871 года без перерывов, как по делу «нечаевцев».

72

Александр Аркадьевич Суворов – внук генералиссимуса А.В. Суворова, бесстрашный генерал, герой взятия Варшавы в 1830 году. По выражению Ф. Тютчева, «гуманный внук воинственного деда».

73

Первую книгу С.М. Кравчинского «Подпольная Россия», впервые изданную в Италии, довольно высоко оценивали Э. Золя, М. Твен, И.С. Тургенев и Л.Н. Толстой. На русском языке она вышла в 1893 году при содействии известного адвоката-криминалиста Льва Абрамовича Куперника.

74

Эта странная логика стала своеобразной основой для не менее странной этической конструкции: «Не убийца, а убитый виноват». Именно так называлась новелла Франца Верфеля, изданная в 1924 году и вошедшая во все учебники по виктимологии как хрестоматийный пример.

75

Текст речи И. Мышкина на суде вместе с другими нелегальными изданиями найдут у подпоручика В. Дубровина при обыске.

76

Несмотря на полученные в результате взрыва ранения, «финляндцы» продолжали нести караульную службу и отказались сдать посты вызванной смене Преображенского полка до прибытия своего разводящего фельдфебеля. Именным Указом императора все находившиеся в этом карауле гвардейцы были представлены к наградам, а семьи погибших были «зачислены на вечный пансион».

77

Казни в основном приводились в исполнение публично, в соответствии с отработанным в деталях ритуалом. Исключение закон делал для несовершеннолетних (до 21 года) и пожилых (старше 70 лет) – их казнить публично было нельзя. Эффектное зрелище привлекало внимание тысяч зрителей, а повешение цареубийц или других террористов – вообще случай особый. Так, на казни народовольца Соловьёва, по различным оценкам, присутствовали 50–60 тысяч человек, не считая сотен военных и жандармов, обеспечивавших порядок. Самые удобные с точки зрения обзора эшафота места продаются «из-под полы» от 50 коп. до 1 рубля, активно торгуются лавки, табуретки и стулья, предварительно украденные местными бродягами. В числе «гостей», имевших специальные билеты, – высокопоставленные чиновники министр юстиции Д.Н. Набоков, прокурор Санкт-Петербургской палаты А.А. Лопухин, столичный градоначальник А.Е. Зуров и др., а также множество журналистов. После казни палач И. Фролов, одетый в красную рубашку и чёрный жилет с длинной золотой цепочкой к часам, как правило, продает куски верёвки, на которой был только что повешен преступник, как амулет, приносящий удачу (Венедиктов Д.Г. Иван Фролов и его жертвы. М., 1930).

78

На самом деле Засулич и Боголюбов вообще не были знакомы.

79

В Российской Федерации за первое полугодие 2020 года 88 % оправдательных приговоров, вынесенных с участием присяжных заседателей, отменены в апелляционной инстанции.

80

Эта подпольная организация с момента своего создания находилась под полным негласным контролем III отделения Собственной Е.И.В. канцелярии.

81

Книга «Катехизис революционера» до сих пор запрещена в России как радикальная.

82

До К.И. Кесселя от обязанностей обвинителя в процессе отказались бывший костромской губернский прокурор В.И. Жуковский и товарищ прокурора Санкт-Петербургского окружного суда, ученик А.Ф. Кони С.А. Андриевский, за что оба были уволены из прокуратуры. Очень сильный адвокат В.И. Жуковский не хотел осложнять жизнь своему брату-эмигранту, проживавшему в Женеве, а Андриевский считал, что действия Ф.Ф. Трепова были неправильными, поэтому тоже категорически отказался.

83

К моменту начала процесса Ф.Ф. Трепов был уже относительно здоров, хотя, несмотря на две операции, пулю из его тела извлечь так и не смогли. М.Е. Салтыков-Щедрин, который жил с губернатором на одной лестничной площадке, ёрничал, что при встрече с генералом боится, что тот в него «выстрелит».

84

Кто придерживается лишь буквы закона, тот жесток (фр.).

85

Судебная реформа закрепляла принцип несменяемости судей. Они могли оставить свою должность только по собственной инициативе, написав прошение об отставке. Отрешить судью от должности можно было лишь на основании решения уголовного суда.

86

О насильственном лишении жизни румынской подданной Татьяны Золотовой / Под ред. А.Ю. Розенберга. СПб.: Тип. Сената, 1903.

87

«Мадам» из романа «Воскресение» говорила на суде с сильным немецким акцентом.

88

В этом деле были и талантливые совместители: будущая звезда российской сцены певица Анастасия Вяльцева на первом этапе своей головокружительной карьеры сумела организовать дополнительный заработок для участниц своего хора. Красивые девушки организовывали досуг состоятельных предпринимателей и уговаривали выкупить их из «хоровой зависимости». Любвеобильные купцы платили немалые отступные Вяльцевой, девушка получала долгожданную свободу, а через некоторое время возвращалась… на сцену.

89

Гражданский закон существенно ограничивал права незаконнорождённых детей, которые не могли наследовать имущество отца или матери, не имели отчества и фамилии своих биологических родителей. Таких старались отдать в ученики к ремесленникам либо в рекруты. Незаконнорождённые дети получали фамилию от восприемника, либо, с согласия отца своей матери, младенцу давали фамилию деда.

90

В период правления Александра II такое перемещение осуждённых от Нижнего Новгорода до Тюмени обходилось государству в 17 рублей 95 с половиной копеек за каждого арестанта. Этап по Сибирскому тракту стоил значительно дороже – 125 рублей.

91

Перед публикацией романа его текст проверяет на точность соответствия положениям уголовного закона некий юрист Сурков, специально приглашённый в Ясную Поляну.

92

Кандидатом на судебную должность называли стажёров, которые после получения юридического образования претендовали на место в системе министерства юстиции. Закон 1891 года определил срок такой стажировки в три года: полтора года – для младшего кандидата, полтора года – для старшего.

93

20 апреля 1887 года в Хамовниках состоялось знакомство Николая Лескова и Льва Толстого после прочтения им лесковской легенды «Сказание о Фёдоре-христианине и друге его Абраме-жидовине».

94

Ольга Книппер-Чехова перепутала время и место прибытия гроба с телом покойного А.П. Чехова.

95

За неимением железнодорожного рефрижератора тело А.П. Чехова для транспортировки из Петербурга на Николаевский вокзал Москвы поместили в специальный вагон с надписью «для перевозки свежих устриц».

96

Самые дешёвые похороны обходились жителю города примерно в 40–45 рублей, самые дорогие – от 1000 рублей, при средней заработной плате квалифицированного рабочего в 50 рублей в месяц.

97

Конечно, в веке XIX нотариусы не могли бы додуматься оформить свидетельство о праве на наследство на имущество, которое на момент смерти наследодателя ему не принадлежало, – это уже современное now-how Московской нотариальной палаты.

98

Л.Н. Толстой за оба участка заплатил продавцам-башкирам более 60 000 рублей; затем стоимость этих земельных наделов, с учётом их доходности, существенно возросла.

99

В 1911 году, после смерти писателя, его вдова С.А. Толстая продала усадьбу с полной обстановкой кабинета и рабочей комнаты Льва Николаевича Московской городской управе за 125 000 рублей.

100

В 12-м томе была публикована публицистическая статья Л.Н. Толстого «Так что же нам делать?», ранее запрещённая цензурой.

101

И.И. Глазунов в своё время напечатал малоформатное издание романа в стихах «Евгений Онегин». Гонорар А.С. Пушкина составил 3000 рублей, издатель сумел заработать на книге не менее 25 000 рублей.

102

По слухам, император во время аудиенции на реплику С.А. Толстой о цензурном запрете на публикацию «Крейцеровой сонаты» возразил: «Да ведь она написана так, что вы, вероятно, детям вашим не дали бы её читать» (Шкловский В.Б. Лев Толстой. ЖЗЛ).

103

Среди своих коллег-литераторов Иван Сергеевич Тургенев имел прозвище «Бархатный Плут».

104

Это соглашение тоже появилось исключительно благодаря С.А. Толстой. Директор императорских театров И.А. Всеволожский потребовал от графини, выступавшей в качестве агента Льва Николаевича, выдать специальное удостоверение о том, что пьесы Толстого не будут играться на частных сценах, что, по понятным причинам, существенно сокращало размеры гонораров. Софье Андреевне удалось отказаться от кабального условия, и договор был всё-таки подписан. Деньги, получаемые по нему, в семье всегда считались личными средствами Толстого.

105

Пьеса «Власть тьмы» впервые была поставлена на парижской театральной сцене в 1887 году. В России она была запрещена в течение нескольких лет – вплоть до 1890 года.

106

Увидев ошибку в слове «двадцать», Лев Толстой решил не переписывать заново. «Ну, пускай думают, что я был неграмотный», – сказал он Сергеенко.

107

Анализу правовых последствий завещания Л.Н. Толстого посвящена статья профессора Э.П. Гаврилова и Н. Ростовцевой «Завещания Л.Н. Толстого и ныне действующее российское наследственное право» / Э.П. Гаврилов, Н. Ростовцева // Судья. 2011. № 12. С. 37–43.(www.rucont.ru).

108

В этом проекте Н.С. Цетлин, как мы теперь понимаем, довольно сильно рисковал. По оценкам экономистов того времени, период полной продажи таких серьёзных изданий, как полное собрание сочинений, составлял не менее 10 лет. Успех Н.М. Карамзина, который не только издал свои первые 8 томов «Истории Государства Российского» за счёт казны, но и продал все напечатанные 3000 экземпляров за 25 дней, до сегодняшнего дня остаётся непостижимой мечтой каждого российского писателя.

109

Россия заключила конвенцию о защите авторских прав с Францией 25 марта 1861 года и с Бельгией 18 июня 1862 года сроком на 25 лет. Однако после окончания этого срока в 1887 году российские обязательства не были продлены. Таким образом, иностранные издательства могли свободно издавать произведения русских литераторов без выплаты им или их правопреемникам авторского вознаграждения, такая же свобода отличала деятельность российских издательств по отношению к иностранным авторам.

110

Собственность – это кража (фр.).

111

Статья написана Н.Ф. Фёдоровым сразу после того, как по правительственному распоряжению 12 экземпляров книги из каждого её тиража должны были быть предоставлены издателями в публичные библиотеки. Философ посчитал эту вполне разумную инициативу, сохранившуюся как обязательное правило до сегодняшнего дня, новым непосильным налогом на литераторов.

112

Правда, и в этом благородном деле не удалось избежать конфуза: после эмиграции духоборы, не без влияния толстовских идей, переживают раскол. Одна из групп, названная «Сыны свободы», изберёт путь борьбы с цивилизацией с помощью террора, для чего начнёт активно уничтожать сельхозтехнику, линии электропередач, жечь школы, – такое неожиданное возвращение к идеям английских луддитов столетней давности.

113

В мае 1916 года фирма «Товарищество А. Маркса» была выкуплена И.Д. Сытиным, а в ноябре 1919 года фактически прекратила своё существование.

Content

Вадим Солод
Обойтись без Бога. Лев Толстой с точки зрения российского права

Предисловие

Глава 1. Неужели это так надо?

Глава 2. Воспоминания о суде над солдатом

Глава 3. Закон насилия и закон любви

Глава 4. Бог правду видит, да не скоро скажет

Глава 5. Время пришло

Вместо заключения

Приложения

Д. Н. Блудову. Председателю департамента законов государственного совета. Неотправленное

В. П. Боткину. 1857 г. марта 24–25/апреля 5–6. Париж

О военно-уголовном законодательстве

Офицерская памятка

Воспоминания о суде над солдатом

Письмо к фельдфебелю

Письмо студенту о праве

Список имён

Библиография

Нормативно-правовые акты, утратившие силу

Архивные материалы

Книги, монографии, научные статьи

Электронные ресурсы

Сноски