Джона Лерер

Книга о любви

JONAH LEHRER

A BOOK ABOUT LOVE

© Jonah Lehrer, 2016

© Нат Аллунан, перевод на русский язык, 2020

© ООО “Издательство АСТ”, 2020

Издательство CORPUS ®

* * *

У Джоны Лерера есть что предложить миру…

The New York Times

Идея его новой интригующей книги заключается в том, что два противоположных психологических закона – любовь и привычка – формируют значительную часть человеческого опыта. Лерер – это талант…

UsA TodAY

Тайна любви – это тайна нашей жизни: над нами властвует сила, которой нам не измерить, нами правят желания, которые невозможно игнорировать. О каком противлении можно говорить, когда само наше существование зависит от любви. По крайней мере, так мне кажется. В самые лучшие дни я смотрю на тех, кто рядом со мной, тех, кто в сердце моем, и думаю: “Да. Это любовь”.

Джона Лерер

От автора

В начале августа 2012 года моя книга “Вообрази!” была снята с печати и изъята из магазинов. Это произошло из-за того, что я допустил в тексте несколько серьезных ошибок. Самой худшей из них была фальшивая цитата из Боба Дилана. Кроме того, в некоторых рассуждениях я опирался на вторичные источники, не ссылаясь на них.

В последующие месяцы всплыли и другие недочеты. В одном случае я украл слова другого автора в своем блоге. Позже и тираж моей второй книги “Как мы принимаем решения” был отменен, поскольку в ней обнаружились искажения фактов и цитат.

Я нарушил основополагающие законы профессии. Мне стыдно. Я буду сожалеть о содеянном до конца жизни.

Чтобы не повторять своих ошибок, при написании этой книги я следовал нескольким простым правилам. Все цитаты и ссылки на тексты необходимо отсылать авторам на одобрение. То же относится и к исследованиям, которые я описываю в книге: я старался, по возможности, консультироваться с учеными, чтобы убедиться в точности данных. Кроме того, книга прошла независимую проверку на наличие фактических ошибок.

Вступление

Привыкание

Любовь должна быть придумана заново, это известно.

Артюр Рембо[1]

1

Человеческой жизнью по большей части правят два противонаправленных психологических закона.

2

Первый закон – привыкание. Он до неприличия прост. Когда человек много раз подряд подвергается воздействию одного и того же стимула – неважно какого, – он со временем обращает на него все меньше внимания. Мы становимся невосприимчивыми к раздражителю, если он повторяется. Взять хоть нательное белье. Вы чувствуете, что оно на вас надето? Помните о нем? Конечно нет. Предметы одежды трутся о некоторые весьма чувствительные участки кожи, но вы давно научились автоматически сбавлять громкость этого сигнала до нуля. Хлопковая ткань превратилась для вас в нечто невидимое и незаметное, как воздух.

Самый важный эффект привыкания возникает, когда речь заходит об удовольствии. В животных природой заложено стремление к вознаграждению своих усилий, так называемому подкреплению, но с каждым разом удовольствие от подкрепления ослабевает. Первый кусочек шоколадного торта, который вы кладете в рот, всегда вкуснее второго, а второй – вкуснее третьего. Новый гаджет поначалу приводит в восторг при каждом прикосновении к экрану, но вскоре присоединяется к другим пылесборникам в углу. Радость имеет свойство блекнуть, уступая место скуке и безразличию.

Привыкание – страшная сила[2]. И это единственное психологическое свойство, присущее всему животному миру от фруктовых мошек до людей. Биологические механизмы привыкания тщательно изучались в опытах с морскими слизняками и наркозависимыми людьми. Экономисты ссылаются на это явление, пытаясь объяснить, почему деньги зачастую не приносят счастья[3]. Теорию привыкания используют даже для того, чтобы объяснить краткий век модной одежды, которая теряет всю свою привлекательность задолго до того, как сносится[4]. Привыкание – не просто одна из закономерностей в нашей жизни. Это закон всей нашей жизни. Мы живем в погоне за ускользающими радостями, за недолговечным счастьем.

3

Но привыкание не способно разрушить все в нашей жизни. Есть и второй закон, определяющий наше бытие, и он гласит о том, к чему нельзя привыкнуть. Среди мимолетных радостей есть те, что длятся и длятся. Есть счастье, которое всегда остается с нами. Есть люди, которые никогда нам не надоедают. И знаете, что мы говорим о вещах и людях, дарящих нам неиссякающую радость? Мы говорим, что любим их.

В этом и заключается основная мысль книги, которую вы держите в руках: любовь – единственное, что остается с нами всегда. Противоположность нательному белью. Антоним шоколадного торта. Не то, что удовольствие, страсть или радость. Или, точнее, это удовольствие, страсть и радость, не притупляющиеся со временем. Говоря о любви, люди обычно думают, что от прочих чувств ее отличает сила переживания, величайшая из великих, но, на самом деле, главное отличие – во времени. Любовь – это то, над чем время не властно.

Любовью мы зовем то, что никогда не стареет.

4

Такой взгляд на любовь может показаться странным. Шекспир в “Ромео и Джульетте” описывает любовь как прекраснейший вид безумия, щекочущий восторг, в порыве которого возбужденные подростки говорят романтичные слова. Как чувство, заставляющее нас вспомнить, сколь мощные импульсы способны передавать наши нервы, какая сила может течь по ним, будто ток по проводам. Раз уж нам дана жизнь, нужно жить по-настоящему, с восторгом и ликованием, чтобы все подробности навеки запечатлелись в памяти. Влюбиться – значит наконец-то познать на собственном опыте, как тело другого человека может стать самой желанной вещью в мире.

Шекспир не придумал эту историю – он всего лишь рассказал ее лучше всех. Сам сюжет встречается едва ли не в каждом великом романе о любви от истории Орфея и Эвридики до “Тристана и Изольды”. Любовь – это и то, что ощутил Парис, увидев Елену Прекрасную, и то, о чем неустанно поет с эстрады Тейлор Свифт[5].

Этот сюжет не просто художественное клише. Люди вообще склонны говорить о любви как о страсти вроде той, что овладела Ромео и Джульеттой, с какой бы стороны они ее ни рассматривали. Например, биологи-эволюционисты в определенных исследованиях утверждали, что это чувство объясняется всего лишь мощнейшим выбросом половых гормонов, который подталкивает самцов в капкан моногамной связи[6]. С другой стороны, неврологи пришли к выводу, что любовный восторг вызывается не чем иным, как всплеском гормона дофамина, когда нейромедиатор слишком задерживается в синапсе[7]. (Никакой магии, сплошная химия.) В недавних исследованиях при помощи сканирования мозга совокупляющихся пар удалось обнаружить, откуда поступает это вещество – из тех же самых участков головного мозга, которые ранее исследователи относили к так называемой системе вознаграждения. Те же самые области ответственны за формирование наркотической зависимости и пристрастие к сладкому[8]. То есть получается с научной точки зрения любовь – это всего лишь сильнейшее желание, удовольствие столь сильное, что разуму остается только отойти в сторонку.

Однако понимать любовь только как страсть, подобную страданиям Ромео и Джульетты, – значит сильно ограничивать ее понимание. Ведь с этой точки зрения возможны только два состояния: есть любовь, нет любви – без всяких полутонов. Казалось бы, все просто: достаточно влюбиться, а дальше чувство само за нас все решит. Но любовь не мгновенная вспышка. Это процесс, разворачивающийся во времени. И тут мы упираемся в то, что не может объяснить стандартный научный подход, с точки зрения которого все сводится к передаче импульсов и химических веществ: в тот факт, что любовь со временем не ослабевает. В конце концов те же самые нейромедиаторы, которые, по словам биологов, отвечают за любовное чувство, вызывают и гедонистические удовольствия, самым распрекрасным образом меркнущие из-за привыкания. Почему же любовь не меркнет? Биохимии мало, чтобы дать ответ. Она не способна сказать нам, почему любовь не перестает.

Вот почему для постижения любви мало описать гормоны Ромео или картину МРТ Джульетты. Научные исследования такого плана интересны, но не собственно своими выводами, а тем, что выходит за рамки этих выводов. (“Функция любви, – сказал как-то Э. Э. Камингс[9], – состоит в том, чтобы генерировать непознанное”[10].) В этой книге я много ссылаюсь на различные научные труды, но она посвящена не достижениям химической науки. Напротив, мы подробно остановимся на исследованиях, которые хотя бы косвенно затрагивают то, что длится день за днем и год за годом. Мы поговорим о том, как ученые надолго погружали свои любопытные носы в жизнь обычных людей и наблюдали, что происходит с любовью на протяжении многих лет.

Встретив Джульетту, Ромео подбивает ей клинья пятистопным ямбом. Прекрасная сцена. И совершенно фантастическая. Жизнь изъясняется прозой.

Эта книга не о фантазиях, а о жизни. Это попытка подробно описать весь нелегкий труд, которого требует любовь. Но не стоит воспринимать ее как мемуары или руководство к действию. Хотя написать ее меня побудили личные причины: мне хотелось разобраться в природе того чувства, что придает мне силы. Когда я пишу, что любовь поддерживает нас даже в самые трудные времена, это не просто банальность. Это выстраданное знание.

Во всех описаниях научных исследований мне больше всего нравятся те места, где ученые подчеркивают малую значимость своих выводов. Исполняя ритуал скромности, они напоминают читателю: все изложенные идеи не следует принимать как абсолютные истины, ибо мы знаем очень мало, а понимаем еще меньше. Вот и я должен предупредить вас, хотя все мои оговорки и так лежат на поверхности. Любовь – тема неисчерпаемая, а эта книга невелика. Я мог бы написать ее гораздо лучше, будь я старше и мудрее, доведись мне пережить больше любви и больше потерь. Исследования, на которые я ссылаюсь, большей частью новые, а это на самом деле означает, что их результаты могут быть опровергнуты в будущем. В этой книге подробно описываются наиболее близкие мне аспекты любви. То есть, по сути, все изложенное очень субъективно и ограничено моими воспоминаниями и опытом.

Да, главная загадка, которая занимает меня – почему любовь объединяет нас, даже когда все прочие связи рушатся? – это и есть основополагающая тайна человеческого бытия. Мы часто принимаем эту тайну как данность, проходим мимо обыкновенного чуда любви. Мы пытаемся объяснить чудо, сводя любовь к сиюминутной страсти Ромео, но тщетно. Мы не хотим воздать должное радостям повседневной близости, а превозносим до небес мимолетное счастье. Мы не обращаем внимания на то, что остается с нами надолго, а лелеем мысли о том, с чего все началось. (Выражаясь в терминах психологии: мы думаем только о желании и отрицаем привязанность.) И потому мы не замечаем истинного волшебства любви, что длится и длится.

Смысл жизни в том, что она заканчивается, пишет Кафка.

Смысл любви в том, что она не заканчивается никогда.

Глава 1

Привязанность

Если сердцу – хоть одному —

Не позволю разбиться —

Я не напрасно жила!

Эмили Дикинсон[11]

Джон Бродес Уотсон не верил в любовь. Он был одним из самых авторитетных психологов XX века[12], однако настаивал на том, что любовь всего лишь выдумка, красивая сказка, пустое слово, используемое для того, чтобы продавать губную помаду, сонеты и билеты в кино. Будь любовь реальна, утверждал он, ее можно было бы измерить, зарегистрировать ее материальные последствия. Но любовь нельзя ни потрогать, ни взвесить. Поэтому, заключал Уотсон, это всего лишь миф, штамп, столь же бесполезный, как поэзия.

Его отрицание привело к открытиям. Стоило Уотсону заявить, что любви не существует, как множество ученых вознамерились доказать обратное: любовь существует и играет важнейшую роль в нашей жизни.

Ученый

Джон Уотсон родился в 1878 году в бедной семье. Его мать Эмма была набожной прихожанкой баптистской церкви. Отец, любитель виски и бродяга, часто уходил и неделями пьянствовал где-то в глуши Южной Калифорнии[13]. Они были фермерами-арендаторами, выращивали хлопок и едва сводили концы с концами. Уотсон в воспоминаниях говорит, что работал с раннего детства: “подавал инструменты, ставил подметки, доил коров”[14]. Пока он был маленьким, ему доставалось от мальчишек-задир, а когда подрос, он сам стал драчуном и задирой[15]. Драки, особенно с афроамериканцами, были для него “одним из любимых развлечений по дороге домой”. Он не ходил в среднюю школу, потому что в графстве не было муниципальных средних школ.

Уотсон не пытался приукрасить свое детство. Создав себе образ правдоруба, он утверждал, что его жизнь может служить доказательством широчайших возможностей нового века, когда люди стали отбрасывать старые предрассудки. Проучившись пять мучительных лет в местном колледже[16], Уотсон написал письмо президенту Чикагского университета, обещая “учиться со всем возможным усердием”[17]. Это помогло. В 1900 году Уотсон отправился на север с пятьюдесятью долларами в кармане, твердо намеренный доказать, что он чего-то стоит, и изменить мир[18].

Изначально Уотсон собирался изучать в Чикаго философию, однако она “не захватила” его. (Судя по всему, он не смог сдать экзамены по трудам Канта[19].) Зато его сердце покорила еще очень молодая в те времена дисциплина – экспериментальная психология. Он почувствовал, что на этом поле сможет воплотить свои смелые мечты. Человеческая природа всегда была тайной, полной мифов и “истин”, традиционно принимавшихся на веру, а экспериментальная психология обещала сорвать покровы и показать нам наконец, кто мы есть на самом деле[20].

Как многие из свежеиспеченных психологов того времени, Уотсон начал разоблачать истинную суть человека с поиска базовых закономерностей мышления. В своем манифесте 1913 года “Психология с точки зрения бихевиориста”[21] он заявил, что психологическая наука слишком долго шла в ошибочном направлении, пытаясь изучать то, что нельзя измерить, например любовь или сознание[22]. Ученые потратили впустую многие столетия, рассуждая о чувствах, снах и прочих эфемерных и бесполезных вещах. Уотсон же с полным на то правом настаивал, что любая наука должна опираться на измерения. А значит, надо заняться изучением поведения, отслеживать взаимосвязь стимула и реакции, не обращая внимания на то, что их разделяет. “Бихевиорист <…> не признает границы между человеком и животным”, – писал Уотсон[23]. Все живые существа представляют собой не более чем резонаторы, реагирующие на такие простейшие раздражители, как пища и секс[24].

Такой жесткий подход к психологии сделал Уотсона светилом академической науки, символом прогресса и великих возможностей. (Молодые психологи превозносили Уотсона как “нового Моисея”, который выведет всю дисциплину из дикости в лоно цивилизации[25].) Вскоре он стал заведующим кафедрой психологии университета Джонса Хопкинса, а в тридцать шесть лет – самым молодым в истории президентом Американской психологической ассоциации. Но Уотсон не собирался останавливаться на достигнутом: его целью было найти применение новой науке в повседневных сферах. Наиболее известен его эксперимент с девятимесячным младенцем, “крошкой Альбертом”[26]. Вначале Альберту показывали белую крысу. Как и ожидалось, ребенок реагировал с любопытством, пытаясь потрогать зверька. Но потом появление крысы стало сопровождаться резким шумом: Уотсон бил молотком по стальной планке за спиной у младенца. После этого Альберт стал бояться всего, что покрыто мехом или волосами, включая кроликов, собак, котиковую шубу и даже накладную бороду Санта-Клауса. Вывод из этого эксперимента состоял в том, что страх, как и любая другая эмоция, представляет собой выработанный рефлекс. Дети не любят матерей. Просто лицо матери ассоциируется у них с удовольствием от грудного вскармливания, точно так же как у Альберта любые пушистые вещи ассоциировались с пережитым страхом[27]. Теория привлекла множество последователей, и работа о крошке Альберте стала самой цитируемой в американских учебниках по психологии[28].

В этих экспериментах Уотсону ассистировала молодая аспирантка по имени Розали Рейнер. За время работы между ними возникла романтическая страсть. Уотсону не повезло: его жена обнаружила их любовную переписку и предъявила ее в суде при разводе. Скандал обсуждался на первых полосах балтиморских газет. Уотсон и Рейнер активно использовали в письмах бихевиористскую терминологию в нелепой попытке описать свои чувства при помощи “объективных” понятий: “Каждая клетка моего тела и все они в совокупности принадлежат тебе, – писал он. – Мои общие реакции на тебя положительны. Равно как и все до единой реакции сердца”[29]. Когда Уотсону пришлось выбирать между наукой и любовью, он уволился из университета Джонса Хопкинса. Интересный выбор для человека, который долгие годы доказывал, что любви не существует и она никоим образом не может влиять на наше поведение.

Но Уотсон был не из тех, кто опускает руки. Спустя недолгое время он заново нашел себя как популяризатор бихевиоризма, став продажником от науки[30]. Он не потерял веры: если психология сосредоточится на объективных фактах – отбросив всяческие невидимые всплески эмоций, – то сможет преобразить общество и создать новый счастливый мир. Его первая книга представляла собой пособие по уходу за детьми. Уотсон считал, что в этом вопросе человечество погрязло в трясине “эмоционализма”, т. е. чрезмерно эмоционального подхода. (Уотсон посвятил книгу “первой матери, которая воспитывает счастливого ребенка”.) Впервые опубликованная в 1928 году книга “Психологический уход за младенцами и детьми” стала бестселлером и оставалась настольной книгой большинства родителей до 1946 года, когда вышел знаменитый труд доктора Спока “Ребенок и уход за ним”. Сам Бертран Рассел вскоре после выхода книги Уотсона превозносил его методы ухода за детьми, и даже критики признавали, что “подход Уотсона стал катехизисом детских и гостиных по всей Америке”[31]. Чем же книга так очаровала американских читателей? Секрет был прост: Уотсон преподносил ее как практическое руководство для родителей, основанное на внимательном изучении “более чем пятисот детей” в больнице при университете Джонса Хопкинса.

Какие же познания предлагала родителям его наука? Основополагающая мысль Уотсона заключалась в том, что любовь не только не заслуживает сложившегося к ней отношения, но и влечет опасность. В главе “Опасности чрезмерной материнской любви” Уотсон утверждает, что все родительские поцелуи и нежности лишь закрепляют у ребенка нежелательное поведение. Так, когда ребенок плачет, мать обычно бросается успокоить его, тем самым лишь поощряет плач: материнская нежность служит положительным подкреплением. В результате, писал Уотсон, ребенок вырастет “инвалидом” и “сын или дочь не смогут достичь ни профессиональных успехов, ни счастья в браке”.

Уотсон советует родителям не окружать детей любовью, но обращаться с ними, как с коллегами. “Пожимайте друг другу руки по утрам – пишет он. – Спустя неделю вы почувствуете, как это на самом деле просто – обращаться с ребенком абсолютно непредвзято и в то же время хорошо. Вам станет стыдно за то, как вы сюсюкали и носились с ребенком раньше”[32]. Уотсон мечтал вовсе покончить с родительской заботой. В картине светлого будущего, которую он рисовал, дети по всей Америке должны расти в специальных яслях, где подкованные наукой специалисты скупо раздают положительное и отрицательное подкрепление (награды и наказания) с целью выработать определенное поведение. Предвидя возражения со стороны некоторых матерей, что любовь – это природный инстинкт, Уотсон парировал: “Реакцию любви в ребенке может вызвать только одно: поглаживание и прикосновение к его коже, губам, половым органам и прочему. Именно из этого теста сделана любовь, будь то любовь матери, отца, жены или мужа. Трудно поверить? Однако это факт”[33].

Наука о воспитании детей, разработанная Уотсоном, теперь уже выглядит ненаучной. Да, его представления о любви продолжают сказываться в нашей жизни. Его теории выжили в виде приемов обращения с детьми: именно Уотсона следует благодарить за изобретение “тайм-аута” как формы наказания[34], – а также убеждения, что дети нуждаются в ограничениях, а не в безграничном принятии. Более того, экспериментальные методы, разработанные при участии Уотсона – а он был сам не свой до лабиринтов с крысами, подкрепления и внезапных изменений поведения, – продолжают оставаться основными методами психологии и сегодня. Если явление нельзя взвесить, препарировать или свести к списку химических соединений, его как бы и не существует. Изучение разума сводится к изучению того, что можно измерить в лаборатории.

Но больше всего популярные теории Уотсона сказались на представлениях о том, что есть человек. Бихевиористы утверждали, что любовь, воспетая поэтами, всего лишь сентиментальная ложь, придуманная, чтобы прикрыть простейшие животные удовольствия. Пора признать, говорили они, что мы всего лишь порождение естественного отбора, которыми управляет несколько простых биологических законов и основных инстинктов[35]. В жизни нет ничего романтического. Жизнь – это секс, смерть и выживание.

В циничных утверждениях Уотсона слышится отголосок правды. Наука постоянно делает открытия, развеивающие чары: оказывается, Земля всего лишь песчинка на краю Млечного Пути, человек не так уж сильно отличается от обезьяны, да и сама Вселенная состоит лишь из пыли и состарившегося звездного света. Может, и с любовью та же история? Может, и она всего лишь еще одно чудо, развенчанное наукой?

Но прав ли был Уотсон? Правда ли, что любовь – выдумка? На кону в этом споре ни больше ни меньше чем представление о самой сути человека. Если человек всего лишь набор выработанных привычек и эгоистичных генов, булькающий компьютер, работающий на дофамине и инстинктах, тогда любить и правда глупо. Получается, самые близкие отношения построены на зыбкой почве. Хуже того, любовь – опасная иллюзия, из-за нее наши дети вырастают испорченными и избалованными, наши браки рушатся, а сами мы превращаемся в невротиков, не способных справиться с окружающей реальностью без таблеток и сеансов психотерапии. Мы понапрасну тратим свои жизни в погоне за иллюзией. Неудивительно, что мы так несчастны.

Но если любовь существует, если она не просто плод фантазии художников или игра гормонов – тогда она способна послужить нам великим утешением и опорой, источником смысла в бессмысленном мире. Поэты правы. Мы не можем жить без любви.

Воришки

Джон Боулби родился 26 февраля 1907 года. Он был четвертым ребенком и вторым сыном баронета сэра Энтони Боулби, хирурга при дворе Георга V. Детство Джона было типичным для британского аристократа: всех детей в семье воспитывала череда кормилиц, нянек и гувернанток, сменявшихся в детской на последнем этаже лондонского дома[36]. Дети проводили с матерью один-единственный час в день. По воспоминаниям Боулби, по такому случаю его наряжали в шелковую рубашку и бархатные штанишки[37]. Боулби, выросшему в достатке и роскоши, больше всего запомнилось чувство одиночества. Он писал, что детство оставило по себе “глубокую скорбь, но неглубокие раны”[38]. В первые годы о нем заботилась милая молодая нянечка по имени Минни. Когда Джону было четыре года, она ушла. Он так никогда и не оправился от этой потери. “Для ребенка двух-трех или даже четырех-пяти лет лишиться единственной няни, которая заботилась о нем, почти так же нелегко, как лишиться матери”, – напишет Боулби позже[39].

Когда ему исполнилось восемь, Боулби с братом отправили учиться в закрытую школу. Это были мучительные годы. Боулби отчаянно скучал по дому[40]. Однако образование не убило его, и, поступив в Кембриджский университет, он решил изучать медицину, как и его отец[41]. Однако ни хирургия, ни королевский двор Джона Боулби не привлекали. Он решил посвятить себя изучению психоанализа, еще очень молодого на тот момент направления. Боулби верил, что, используя теорию Фрейда, можно помочь напуганным и тревожным детям. Закончив обучение на психиатра, Боулби стал работать в детской психиатрической клинике в Северном Лондоне[42]. Он работал с детьми, страдающими всевозможными отклонениями, от истерии до склонности к насилию. Однако больше всего Боулби заинтересовали юные пациенты, которых отправляли в клинику за “пристрастие к воровству”[43]. Этих детей регулярно ловили на краже или порче чужого имущества. В дополнение к пространному набору тестов, Боулби и социальные работники расспрашивали таких пациентов об их родителях, братьях и сестрах[44]. Дети рассказывали страшное: мать Фреда кричала на детей и запугивала их, Уинни часто бил отец. Мать Сирила прямо сказала: “Лучше бы умер ты, а не малыш”. У матери Кэтлин были “странные сексуальные идеи насчет детей, и люди видели, как она избивает собаку с садистской жестокостью”[45].

Подобные печальные истории рассказывали не только юные воришки – работники клиники слышали нечто подобное почти ото всех своих пациентов. Но Боулби удалось вычленить особенности в жизни ребенка, которые, как ему казалось, были связаны с привычкой воровать. Гипотеза появилась у него после общения с юным Дереком, отправленным в клинику за воровство и прогулы в школе[46]. На первый взгляд, детство Дерека было вполне благополучным: он рос в семье любящих родителей из среднего класса, и его старший брат не страдал отклонениями в поведении. Однако в медицинской карте Дерека обнаружился интересный факт: в возрасте восемнадцати месяцев он перенес дифтерию и девять месяцев провел в больнице. Там он был полностью оторван от семьи, ото всех, кого он любил. По словам матери Дерека, после возвращения он очень изменился: постоянно звал “медсестру” и отказывался есть. “Как будто моего ребенка подменили”, – сказала мать[47].

Случай с Дереком заставил Боулби перечитать истории болезни других пациентов, страдающих склонностью к воровству. Согласно записям, 85 % “страдающих от недостатка любви” детей-воришек, как и Дерек, в раннем детстве перенесли долгую разлуку с близкими. Это травмирующее переживание надолго определило их жизнь. Дети воруют сладости и игрушки, утверждал Боулби, пытаясь заполнить эмоциональную пустоту. “Под маской их безразличия, – писал он, – кроется глубочайшее горе”[48].

Боулби был одержим идеей о том, что между разлукой с близкими и эмоциональным расстройством есть очевидная связь. Он возражал против плана операции “Крысолов”, когда британское правительство предприняло амбициозную попытку превентивно эвакуировать из городов всех детей, чтобы защитить их от немецких бомб. (За четыре дня в сентябре 1939 года почти три миллиона человек – преимущественно детей – были вывезены из городов на автобусах и поездах в сельскую местность, где им предстояло жить с чужими людьми[49].) В письме, опубликованном в British Medical Journal, Боулби и соавторы предупреждали, что операция, хотя и преследующая благородные цели, будем иметь негативные побочные последствия. Разлучать с родителями детей в возрасте пяти лет и младше, писали они, чревато “серьезными психологическими расстройствами” и последующим ростом молодежной преступности[50][51].

Пока шла война, Боулби изучал медицинские записи маленьких пациентов, потерявших родителей. Анна Фрейд, младшая дочь Зигмунда Фрейда и основательница Хемпстедской детской военной клиники, описывала ему расстройства своих пациентов. (Она тоже выступала против операции “Крысолов”: “Любовь к родителям так велика, что внезапная разлука с матерью будет более тяжким потрясением для маленького ребенка, чем если бы дом обрушился ему на голову”[52].) Во многих случаях малыши, только-только вышедшие из младенческого возраста и оказавшиеся в Хемпстедской клинике, просто не могли смириться с неожиданным исчезновением всех родных. Например, мать трехлетнего Патрика была вынуждена работать на расположенной далеко от дома военной фабрике. Мальчик был совершенно раздавлен ее отсутствием, но сдерживал слезы, потому что родители сказали, что перестанут его навещать, если он будет плакать. И Патрик придумал для себя ритуал, повторяя снова и снова, что “мама придет за ним, наденет курточку и заберет его домой”. Разлука затягивалась, дни складывались в месяцы. И история, которую рассказывал Патрик, становилась все подробнее: “Она наденет на меня курточку и рейтузы, застегнет молнию, наденет мне шапочку”. Когда сиделки просили Патрика замолчать, он уходил в дальний угол и продолжал повторять эту историю про себя, беззвучно двигая губами[53].

Эти трагические рассказы подтолкнули Боулби сосредоточить исследования на том, как продолжительная разлука с родителями влияет на детскую психику. Он изучал пациентов детских отделений различных больниц. Британские врачи ограничивали число посещений, считая, что частые визиты родных ведут к распространению инфекций и эмоциональному истощению. Во многих лондонских больницах родителям разрешалось навещать детей лишь по воскресеньям, и визит не должен был продолжаться более часа, а к детям младше трех лет посетители вообще не допускались[54].

Довольно быстро Боулби обнаружил, что разлука с семьей оказывает травматическое воздействие на психику ребенка, причем график этого воздействия представляет собой кривую, напоминающую развитие физического заболевания. (Позже Боулби напишет, что разлуку можно сравнить с дефицитом витаминов, когда отсутствие необходимых питательных веществ наносит непоправимый вред[55].) Очутившись в больнице, дети заходятся в рыданиях и не доверяют незнакомцам в белых халатах. Вскоре бурные протесты сменяются угрюмой замкнутостью, особенно если разлука длится больше недели. Дети больше не плачут, но выглядят отстраненными, безразличными, словно вообще забыли своих родителей[56]. Больничные работники в таких случаях говорят, что “ребенок успокоился”[57]. Боулби называл это состояние отчаянием[58]. В 1951 году он подготовил доклад для Всемирной организации здравоохранения, имевший большой резонанс. В этом докладе на основании своих наблюдений в больницах Боулби утверждал, что, вопреки тезисам Уотсона и прочих бихевиористов, “младенцам и маленьким детям необходимо постоянно чувствовать тепло и близость матери (или человека, заменившего им мать), равно приятное и радостное для них обоих”[59].

Несмотря на уверенность Боулби в выводах о том, что одиночество наносит неизлечимые травмы, ученое сообщество раскритиковало его работу. Многие утверждали, что его доказательства смехотворны и нелепы. Боулби использовал слишком малые выборки, говорили они, и не учитывал многие факторы, способные повлиять на результат, например заболевания детей и недостаточное питание. Почему он так уверен, что именно недостаток материнской любви вызывает поведенческие отклонения? А может, этим маленьким воришкам не хватает вовне не любви, а дисциплины? Скептическое отношение к любви пустило глубокие корни.

Тогда Боулби решил добыть новые доказательства своей теории. Он нашел их в работе Гарри Харлоу, ученого из Висконсинского университета. В начале 1950-х Харлоу решил разводить обезьян – он изучал обучение приматов, и ему требовались испытуемые. Он растил детенышей по последнему слову науки: кормил их молочной смесью из бутылочки, давал витамины, антибиотики и препараты железа[60]. Чтобы не допустить распространения инфекций, Харлоу держал животных в одиночных клетках вдали от родителей, братьев и сестер (ненароком смоделировав “ферму по выращиванию детей” из хрустальной мечты Уотсона.) В результате детеныши выросли более крепкими и здоровыми на вид, чем их дикие ровесники.

Но за цветущим внешним видом этих юных обезьян скрывалось отчаянное одиночество. Из-за того, что всю свою недолгую жизнь они находились в полной изоляции, они оказались неспособны даже к простейшему социальному взаимодействию с себе подобными. Оказавшись в обществе других приматов, они уходили в себя и съеживались, неотрывно глядя в пол. “Мы хотели получить саморазмножающуюся колонию, а получили самосозерцающую”, – говорил Харлоу[61]. Следовательно, решили висконсинские ученые, для формирования нормальной психики требуется нечто большее, чем правильное кормление. Но что?

Первая подсказка обнаружилась в пеленках, которыми выстилали клетки. Харлоу заметил, что обезьяны души не чаяли в этих тряпках, они стискивали их в кулачках и прижимали к груди, как ребенок тискает любимое одеяльце. (Когда пеленки отбирали, животные впадали в ярость.) Это трогательное поведение натолкнуло Харлоу на мысль провести эксперимент. Он решил растить следующее поколение обезьян, дав каждому детенышу по две искусственных матери. Одна “мать” была сделана из проволочной сетки, лампочка внутри обеспечивала тепло. Другая “мать” была деревянная, обтянутая резиновой губкой, а поверх губки – ворсистой тканью. В некоторых клетках проволочная имитация матери была снабжена бутылочкой с соской, в других обезьянки могли кормиться, лаская матерчатую куклу матери. Если скептики правы и связь между матерью и ребенком всего лишь зависимость от источника пищи, то детеныши вскоре предпочтут тут “мать”, которая их кормит.

Но вышло иначе. Не важно, к какой из “матерей” была приделана соска с молоком, обезьянки все равно предпочитали “мать”, мягкую, обитую резиной и тканью[62]. К тому времени, когда им исполнилось по пять месяцев, детеныши проводили с облюбованной “матерью”, тычась в нее носом, в среднем по пятнадцать часов в сутки. На проволочную “мать” они забирались, только чтобы поесть[63]. Вывод, с точки зрения Харлоу, был очевиден: развивающаяся психика отчаянно нуждается в удовольствии от физической близости. “Психологи, – по крайней мере, авторы учебников по психологии, – не только не выказывают никакого интереса к механизмам любви и привязанности, но словно бы и не знают об их существовании”, – сказал Харлоу в своем докладе Американской психологической ассоциации, посвященном экспериментам с обезьянами[64]. Но психологи жестоко ошибались. “Наблюдая за обезьянами, мы поняли одно – напишет он позже, – мы учимся любви даже раньше, чем жизни”[65].

Боулби немедленно ухватился за результаты экспериментов Харлоу. Обезьянки с их проволочными матерями были совсем как малыши в больницах: им требовалось не что иное, как близость. Любовь. Чувство, которое нельзя измерить в унциях и калориях, но без которого остается неудовлетворенным более глубокая потребность. Следовательно, заключил Боулби, любовь – это не роскошь, а часть более масштабного механизма, который позволяет детям справляться с трудностями в жизни. Он назвал этот механизм привязанностью.

Непривычная ситуация

Мэри Айнсворт выросла на американском Среднем Западе, отличалась жизнелюбием, любила баскетбол, настольные игры и званые обеды. Летом 1950 года она приехала в Лондон[66] вслед за своим мужем Леонардом, который прибыл туда, чтобы завершить образование и получить докторскую степень. До этого Мэри работала в университете Торонто, и ее последнее исследование касалось восприятия пятен Роршаха. Однако найти работу по специальности в Англии для нее оказалось нелегко. Промаявшись несколько месяцев, она пришла на собеседование в больницу, где один врач искал помощника, чтобы анализировать результаты анкетирования детей[67]. Звали врача Джон Боулби.

Он взял Айнсворт на работу. Следующие три с половиной года они в тесном сотрудничестве изучали долговременные последствия разлуки с близкими, пережитой в детском возрасте[68]. Недостатка в объектах для исследования не было: в послевоенной Британии хватало сирот и беженцев. Результаты интервью представляли собой печальную картину – отсутствие заботы и любви уже сказывалось на жизнях детей, – но именно они убедили Айнсворт в правоте Боулби. Привязанность – базовая потребность, заложенная в саму природу человека.

В 1954 году Айнсворт покинула Лондон, поскольку ее муж получил работу в Уганде. Не имея официальной исследовательской должности, располагая лишь ограниченным финансированием, она, тем не менее, отважно приступила к собственному исследованию, избрав предметом поведение младенцев[69]. Айнсворт уговорила участвовать в проекте двадцать шесть семей с маленькими детьми и навещала их каждые две недели, проводя в их домах, точнее земляных хижинах, по два часа[70]. (Чтобы заинтересовать испытуемых, Мэри предлагала местным семьям бесплатные поездки в клинику неподалеку и возможность купить сухое молоко по оптовой цене[71].) Памятуя опыт работы с Боулби, Мэри прежде всего хотела отследить формирование связи между матерью и ребенком, но подошла к проблеме с другой стороны. Если Боулби изучал опустошающее воздействие недостатка любви, то Мэри стремилась изучить, как зарождается любовь в нормальных условиях.

Ключевую роль сыграл исследовательский метод Айнсворт. Поскольку она была во всех отношениях посторонней – уроженка Среднего Запада в Африке, бездетная женщина среди семей, – то могла наблюдать матерей с младенцами совершенно непредвзято[72]. В книге “Раннее детство в Уганде: уход за младенцами и формирование любви”, написанной по итогам исследования, она приводит свои доводы, опираясь не на теорию или измышления, а на подробное описание сцен семейной жизни. Например, она рассказывает о младенце по имени Сулаимани и о том, как мать пыталась заботиться о нем:

Мать Сулаимани была худенькая девочка-подросток. Это был ее первый ребенок, и оба они были несчастны. Ей приходилось ухаживать за садом и огородом, но ей не на кого было оставить ребенка. Его плач так сильно действовал ей на нервы, что бедная мать не могла следовать какой-либо одной модели поведения. То она была с ним ласкова и все прощала, то злилась и резко подхватывала на руки, чтобы укачать. Иногда она просто ничего не делала, чтобы он перестал плакать[73].

Даже описывая неудачные примеры материнства, Айнсворт воздерживается от осуждения. Она постоянно напоминает себе, что эти женщины живут в тяжелейших условиях. Если они не проявляют внимания к детям, то зачастую потому, что им приходится работать в поле; если они раздражительны, то это потому, что им не хватает пищи. Самое ужасное, что чем хуже им удавалось заботиться о детях, тем хуже становилась их жизнь. Женщины, которым жилось труднее всего, имели меньше всех времени на уход за детьми, дети от этого больше плакали, усугубляя стресс матери.

Исследования, проведенные Айнсворт в Уганде, существенно дополнили выводы Боулби, но она понимала, что одних наблюдений недостаточно. Чтобы по-настоящему понять связь между матерью и ребенком, надо придумать, как оценить силу этой связи. Проработав два года в Африке, Айнсворт в последний раз отправилась вместе с мужем на новое место – в Балтимор (в 1960-м она с ним разведется). Там она стала читать лекции в университете Джонса Хопкинса на той самой кафедре, которой некогда заведовал Уотсон.

В 1965 году Айнсворт и ее помощница Барбара Уиттиг впервые провели эксперимент, получивший название “Процедура непривычной ситуации”[74]. Процедура представляла собой сценарий двадцатиминутной научно-исследовательской драмы, участники которой последовательно разыгрывали восемь различных сцен. В первой сцене мать и ее годовалый малыш попадают в незнакомую комнату, полную игрушек. Большинство детей быстро начинают исследовать помещение, играть с мячиком или тряпичными куклами. Во второй сцене в комнату входит незнакомка и заговаривает с матерью. В третьей сцене мать и дитя впервые расстаются: мать внезапно выходит из комнаты, оставив ребенка с чужой женщиной. Проходят несколько долгих минут. За ребенком наблюдают через зеркало с односторонней прозрачностью. Четвертая сцена: первое воссоединение – мать возвращается, незнакомка уходит. Далее все выжидают, пока ребенок увлечется игрой (обычно на это уходит какое-то время), после чего следует пятая сцена: мать снова уходит, оставляя ребенка одного на три минуты (если только он не раскричится так, что придется прервать опыт раньше), а потом возвращается незнакомая женщина и пытается играть с ребенком. В последней сцене приходит мама и успокаивает малыша.

Неудивительно, что поначалу “Процедура непривычной ситуации” вызвала много споров. Коллеги упрекали Айнсворт в бесчувственности, утверждая, что эксперимент излишне жестокий и не позволяет узнать ничего нового о связи между родителем и ребенком. Но Айнсворт сохраняла спокойствие. Она верила, что ее построенный по четкому сценарию эксперимент позволит раскрыть самую сокровенную тайну жизни. Только в драматических условиях, когда ребенок теряет и вновь обретает мать, можно изучать механизмы и типы привязанности.

Первый вывод из эксперимента говорил о том, что теория Боулби верна: разлука с матерью является стрессом для ребенка[75]. Именно поэтому подавляющее большинство малышей плачут, когда мама уходит, и льнут к ней, когда она возвращается. Но Айнсворт не интересовали обобщения – она стремилась понять каждого ребенка, включая тех, кто вел себя наперекор ее предположениям. Поэтому она стала изучать детей, которые стали исключением из правила: не плакали, оставшись одни, или не могли успокоиться по окончании эксперимента[76].

Трудность заключалась именно в том, что эти дети были не такие, как все. Айнсворт приходилось повторять эксперимент снова и снова, детский плач стал постоянным звуковым сопровождением в ее лаборатории. Ей понадобилось несколько лет, однако в конце концов в потоке слез и объятий стали проступать основные закономерности. Если приблизительно 66 % детей успокаивались от ласки вернувшейся матери – Айнсворт назвала это безопасной или надежной привязанностью, – то остальные 34 % многократно демонстрировали тип поведения, который исследовательница отнесла к “ненадежной” привязанности[77]. В большинстве случаев эта ненадежная привязанность проявлялась как видимое безразличие детей, как будто уход матери вовсе не имел для них никакого значения. (Последующие исследования показали, что в действительности такие дети все же испытывают стресс, у них резко учащается пульс и увеличивается уровень гормона кортизола в крови, когда они остаются одни[78].) Когда мать возвращается, такие дети отворачиваются от нее, не проявляя никого желания приблизиться. Айнсворт описала такую модель поведения как “избегающую привязанность”. Однако около трети детей с ненадежной привязанностью, или приблизительно 12 % от общего числа детей, вели себя противоположным образом. Некоторые из этих младенцев не могли успокоиться, оказавшись в незнакомой комнате, и отказывались играть с незнакомыми игрушками. Другие оставались в смятении даже после того, как мать возвращалась, и либо вцеплялись в нее мертвой хваткой, либо отталкивали. (Если мать брала такого ребенка на руки, он все равно оставался напряженным[79].) Такой тип привязанности Айнсворт назвала сопротивляющимся, поскольку дети активно отвергали попытки их утешить со стороны человека, заботящегося о них. Когда мать возвращалась, в ее общении с ребенком проявлялась не взаимная любовь, а “совершенно очевидная злость”[80].

Эти отклонения были вполне ожидаемы. Варианты человеческого поведения на графике всегда ложатся на гауссову кривую: большинство попадает в средний интервал, но всегда есть некоторое число испытуемых, демонстрирующих крайности в поведении. Однако Айнсворт сумела доказать, что данные отклонения не случайны, а связаны со стилем поведения родителей. Чтобы установить это, потребовалось подолгу навещать семьи испытуемых каждые три недели[81]. “Мы успели близко познакомиться с нашими подопытными семьями”, – пишет Айнсворт, отмечая, что близость знакомства позволяла матерям вести себя естественно, не вспоминая, что за ними наблюдают[82]. У детей с надежной привязанностью матери обычно набирали много баллов по шкале “родительской восприимчивости”[83]. Такие мамы постоянно говорили со своими малышами и проявляли большой интерес к их мышлению. Когда их расспрашивали о детях, ответы мам были подробными, увлекательными и эмоциональными. Восприимчивая мать “способна взглянуть на вещи глазами ребенка, – пишет Айнсворт. – Она воспринимает его знаки и попытки общения напрямую, не через призму собственных потребностей и защитных механизмов”[84].

Это не означает, что восприимчивые матери носятся с ребенком, как с писаной торбой, и выполняют все его капризы. Айнсворт особо подчеркивала, что истинная восприимчивость подразумевает множество ограничений для ребенка. Наиболее успешные родители знают, когда сказать “нет”. “Когда мать решает не удовлетворять требования ребенка – например, если он слишком возбужден, пытается ею командовать или хочет получить нечто, чего ему нельзя, – она мягко и тактично дает понять, что услышала его, и предлагает ребенку что-нибудь взамен”, – пишет Айнсворт[85]. Если Уотсон и его последователи отвергали “сюсюканье” родителей и утверждали, что такое поведение вредно и разрушает волю ребенка, Айнсворт указывала, что даже приучение к дисциплине невозможно без ласки. Не случайно дети самых заботливых и любящих матерей меньше плачут.

Труды Айнсворт часто воспринимают как пособие для родителей, однако главный ее вклад в науку лежит в области количественного измерения. Джон Уотсон и его последователи отвергали любовь, потому что ее нельзя измерить. Однако разработанная Айнсворт “Процедура непривычной ситуации” позволяет оценить крепость родственных уз. Современная психология зациклилась на свойствах личности – тесты на интеллект, личностные опросники и т. д. Но Айнсворт изобрела способ измерить невероятное по силе влияние отношений. Самое важное – по крайней мере, для младенцев – происходит не в одном человеке, а между людьми.

В последующие годы Айнсворт и ее коллеги доказали, что надежная или ненадежная привязанность позволяет предсказать многие, на первый взгляд, не связанные особенности поведения детей. Одним из самых важных ее открытий стала зависимость между восприимчивостью родителей и готовностью ребенка исследовать новое окружение, будь то незнакомая комната или новая игрушка. Боулби объяснял это явление при помощи сложной метафоры: чтобы совершать “рискованные вылазки” на новые территории, говорил он, армия нуждается в “крепком тыле”[86]. То же и с детьми: если у ребенка не будет дома крепкого тыла, т. е. любящего родителя, к которому можно вернуться, если случится что-нибудь неприятное или страшное, ребенок не сможет наслаждаться самостоятельной жизнью[87].

Эта закономерность позже стала известна как “парадокс зависимости[88]”. Парадокс тут вот в чем: чтобы быть независимыми, нам нужен кто-то, на кого можно положиться. Дети проявляют интерес к новому не потому, что им чего-то не хватает. Они тянутся к новому, потому что у них есть все необходимое[89]. Не зря в Первом послании от Иоанна сказано: “Совершенная любовь изгоняет страх” (1 Иоан. 4:18).

Как и Боулби, Айнсворт столкнулась с жесткой критикой со стороны научного сообщества. Ее высмеивали за исходную посылку эксперимента – разве не очевидно, что ребенок расплачется, оставшись один в незнакомом месте? – и “ненаучные” термины “нежность” и “чувствительность”. (С позиций сегодняшнего дня видно, что эти нападки имели уклон в женоненавистничество: Айнсворт якобы была не способна рассматривать любовь объективно просто потому, что она женщина и, следовательно, в ней говорит материнский инстинкт.) Поток критики был таким мощным, что статьи Айнсворт раз за разом получали отрицательные рецензии в научных журналах, и ей пришлось написать несколько книг, чтобы опубликовать результаты своей работы[90].

Нападки противников заставляли Айнсворт сомневаться в себе. В хорошие дни она представляла себя в одном ряду с Боулби – упорным ученым, стремящимся сломать устоявшиеся подходы. Но бывали и плохие дни, когда ей казалось, что оппоненты правы и любовь не может быть предметом научного исследования. Однако в такие дни ей на помощь приходила стойкая убежденность, что наши привязанности сказываются на поведении и то, как они сказываются, можно измерить. Правда, чтобы доказать это, понадобилось еще множество экспериментов, где детей оставляли одних в комнате, и несколько десятилетий работы.

Вылизывание и уход

В 1975 году Байрон Эгеланн, психолог из университета Миннесоты приступил к исследованию людей, обойденных вниманием современной науки, – беременных женщин, живущих в бедности. Он привлек в качестве испытуемых 267 будущих матерей, наблюдавшихся в многопрофильной больнице округа Хеннепин, расположенной в Миннеаполисе. Их демографические данные выглядели как список факторов риска неблагополучного будущего. Мало того что они страдали от бедности, многие из беременных были подростками, не получили надлежащего образования (41 % испытуемых не доучились в средней школе) и плохо питались (37 % не получали необходимых продуктов в достаточном количестве). Кроме того, многие жаловались на недостаточную социальную поддержку[91]. Например, Вероника сбежала из родительского дома, где с ней дурно обращались, в возрасте двенадцати лет. Несколько лет спустя она забеременела, возможно, от своего поставщика наркотиков. Когда он попал в тюрьму, Вероника и ее сын Том вынуждены были переселиться в приют для бездомных[92]. Она страдала от депрессии и наркотической зависимости.

В начале исследования Эгеланн ставил перед собой узкую цель: он хотел выявить факторы, которые могли бы служить признаком будущего плохого обращения с детьми, чтобы социальные работники могли предложить таким матерям консультации заранее, до того как психике ребенка будет нанесен вред. Однако в самом скором времени ему, как и в свое время Айнсворт в Уганде, пришлось убедиться, что родители ведут себя очень и очень по-разному. Некоторые из новоиспеченных матерей обращались с детьми заботливо и ласково, невзирая на все трудности жизни. Другим с трудом удавалось держать себя в руках во время приступов гнева. Та же Вероника часто “сердито отталкивала” сына[93].

Чтобы разобраться в том, как все эти варианты поведения сказываются на детях, Эгеланн объединился с Аланом Шруфом, еще одним психологом из Миннесоты. Шруф был одним из первых последователей теории привязанности. Сначала они протестировали всех младенцев в возрасте двенадцати месяцев по “Процедуре непривычной ситуации”. Результаты подтвердили связь между родительской восприимчивостью и надежной привязанностью. Но Эгеланн и Шруф решили не останавливаться на достигнутом, и краткосрочный проект по выявлению факторов риска превратился в легендарное по продолжительности исследование, растянувшееся на десятилетия и охватившее несколько поколений испытуемых: “Мы плохо представляли себе, во что ввязываемся, – вспоминает Шруф. – Но стоит один раз увидеть, как начинают вырисовываться закономерности, как поведенческие модели повторяются снова и снова, и остановиться уже невозможно”[94].

Первый этап масштабного мониторинга они предприняли, когда детям исполнилось четыре-пять лет. Чтобы отследить все детские проблемы, Эгеланн и Шруф открыли собственный детский сад, который сорок испытуемых детей могли посещать бесплатно. Двадцать прошедших специальное обучение сотрудников подробно фиксировали особенности поведения в группах. Кроме того, ученые отсняли сотни часов видеозаписей, которые позже были проиндексированы и подвергнуты анализу[95].

Результаты получились убедительные. Дети с надежным типом привязанности вели себя в детском саду более независимо и общительно, легче завоевывали друзей, чем их сверстники с небезопасным типом привязанности. Они были меньше склонны задирать других детей и сами реже становились мишенями для задир. Они отличались более высоким уровнем самоконтроля, показывали лучшие результаты в тестах на интеллект, самооценку и устойчивость психики[96], а также проявляли больше сочувствия к окружающим детям[97]. (Все тесты проводились вслепую: исследователи не знали, к какой группе относились испытуемые по результатам исследований в годовалом возрасте.) В “Тесте с запечатанным ящиком”, например, в распоряжение детей предоставляли огромный выбор игрушек: “Лего”, фигурки супергероев, куклы и т. п. Несколько минут дети играли с ними, потом входил исследователь и объявлял, что эти игрушки попали сюда по ошибке из другой комнаты и их нужно вернуть. А дети могут выбрать себе новые из прозрачного пластикового ящика. Однако открыть ящик было невозможно. Таким образом моделировалась фрустрирующая ситуация. Но то, как дети справлялись с разочарованием, могло рассказать очень о многом. Большинство дошкольников либо быстро отказывались от попыток открыть ящик, либо старались расколотить его и злились, однако некоторые демонстрировали необычное поведение. Сосредоточенно, упорно, терпеливо они пробовали различные стратегии, чтобы открыть ящик (хоть это никому из них и не удалось). Через десять минут в комнату снова входил исследователь, открывал ящик и позволял детям играть в свое удовольствие.

Чем же объясняется такая разница в поведении? Судя по всему, типом привязанности. Около 40 % детей с надежной привязанностью показали наилучшие результаты в “Тесте с запечатанным ящиком”, при этом ни один дошкольник с небезопасной привязанностью не смог столь же эффективно действовать в смоделированной ситуации. Более того, 75 % испытуемых, показавших наихудшие результаты, были дети с ненадежной привязанностью, то есть, хотя трудная ситуация, созданная исследователями, была никак не связана с тем, какие отношения сложились в семье ребенка, эти отношения влияли на его поведение. Это фактор, который нельзя не учитывать[98].

Прошло пять лет. Детей пригласили в летний лагерь в кампусе университета Миннесоты. Как и в случае с дошкольниками, исследователям удалось создать естественные условия для наблюдения за детьми и собрать беспрецедентный объем данных, пока дети играли в футбол и софтбол, плавали в бассейне, совместно рисовали и мастерили. И вновь результаты наблюдений однозначно показали, что тип привязанности, сложившийся в раннем детстве, имеет долговременные последствия. Дети с надежной привязанностью в целом демонстрировали более развитые социальные навыки, им лучше удавалось завязывать и поддерживать отношения со сверстниками. Они проводили в среднем на 40 % больше времени в обществе друзей. Когда исследователи ставили перед десятилетними детьми различные сложные задачи – например, преодолеть полосу препятствий, – “испытуемые с надежным типом привязанности отличались лучшей организацией, не пытались винить других в своих неудачах и выполняли упражнение намного эффективнее”[99].

Продолжив исследование на этапе раннего взросления, Эгеланн и Шруф сделали неожиданное открытие: со временем зависимость между сложившейся в младенчестве привязанностью и поведением становится только сильнее! У подростков тип младенческой привязанности еще заметнее сказывался на их поступках и стратегиях, чем в пятилетнем и десятилетнем возрасте. “Показательно, не правда ли? – пишет Шруф. – Внешне эти ребята уже почти взрослые, и в то же время мы видим четкую корреляцию их поведения с типом привязанности, диагностированным в годовалом возрасте!” Ученые из Миннесоты обнаружили, что юноши и девушки, у которых в младенчестве сформировалась надежная привязанность, лучше успевают по школьным предметам и показывают более высокие результаты стандартизированных экзаменационных тестов. Кроме того, наблюдалась обратная зависимость между надежностью привязанности и нарушениями дисциплины. Присутствие в жизни ребенка в возрасте до трех с половиной лет восприимчивого и готового поддержать взрослого оказалось более верным залогом успешного окончания школы, чем высокие показатели теста на интеллект (IQ)[100].

Почему же поведение подростков так сильно зависит от ранней привязанности? Как и младенцы, дети переходного возраста заняты формированием отношений с окружающими людьми, они все больше и больше времени проводят с друзьями. “Они [подростки] стремятся к достаточно близким отношениям, – пишет Шруф. – Но для этого необходимо доверять людям. Нужно уметь говорить им о своих чувствах. Нужно открыться. А способность к этому опирается на навыки эмоционального взаимодействия, которые очень сильно зависят от того, какая привязанность сформировалась у человека в первые месяцы его жизни”[101]. Точно так же как младенцы учатся демонстрировать свою незащищенность (обычно они пытаются донести эту информацию до объекта привязанности при помощи плача), подросткам приходится учиться идти навстречу сверстникам и заводить друзей. Быть уязвимым не признак слабости. Это способ подпустить человека к себе.

Испытуемым из этого эксперимента уже перевалило за сорок, у них самих есть семьи и дети. Однако закономерность прослеживается и сейчас. Любовь передается от поколения к поколению[102]. Ученые обнаружили, что тип привязанности, сформировавшийся в первый год жизни человека, позволяет предсказать, насколько крепким будет его здоровье во взрослом возрасте. Так, дети с сопротивляющимся типом привязанности – те, кто отказывался позволить вернувшейся матери их утешить, даже если плакали, когда она ушла, – в возрасте 32 лет в 2,85 раза чаще страдают хроническими заболеваниями, чем их ровесники с надежной привязанностью[103][104]. В недавней статье психолога Ли Рэби и его соавторов говорится, что ученые обнаружили зависимость между типом привязанности у миннесотских испытуемых и их романтическим поведением. В частности, у тех, чьи матери проявляли наименьшую чувствительность, ученые регистрировали резкие изменения электропроводности кожи во время обсуждения причин, по которым испытуемые вступали в конфликты с родителями и супругами. Возможно, скачки объяснялись тем, что испытуемые пытались скрыть свои чувства – такие реакции, как считается, связаны со страхом и подавлением эмоций, эта закономерность используется в детекторах лжи. Поскольку родители таких людей с трудом удовлетворяли их эмоциональные потребности в раннем детстве, они привыкли скрывать волнение[105]. Близкие отношения требуют откровенности, готовности показать свои слабые места, однако людям, у которых в детстве сформировался ненадежный тип привязанности, это трудно.

Со временем неспособность обсуждать проблемы отношений может разрушить сами отношения. Поэтому те, у его в детстве сложилась ненадежная привязанность, став взрослыми, тоже испытывают трудности с привязанностями: их союзы рано распадаются и приносят меньше радости[106]. При сепаратном анализе миннесотские исследователи просматривали видеозаписи опытов с теми же испытуемыми в возрасте двух лет. Перед матерью ставили задачу привить малышу новый навык. Те, у кого этот процесс не складывался – мать оказывала слишком слабую поддержку или ребенок отказывался принимать помощь, – став взрослыми, с большей вероятностью заслуживали характеристику “слабого звена” со стороны своих партнеров. Спустя тридцать лет им все еще было трудно подпустить к себе других людей[107].

Описывая свою работу, ученые из Миннесоты не раз обращались к истории мальчика по имени Тони: его непростая жизнь хорошо отражает непростые темы, поднятые в исследовании. В 1977 году, когда ученые тестировали его по “Процедуре непривычной ситуации”, Тони вел себя, как ребенок с надежной привязанностью, счастливый малыш, сын любящих родителей. В детском саду он был одним из самых способных детей. Все тесты в дошкольном возрасте от “Запечатанного ящика” до проверки грамотности тоже показали отличные результаты. Но когда Тони было шесть лет, его родители решили развестись. Это был долгий и мучительный процесс. С тех пор Тони стал редко видеть отца. Когда ему было тринадцать, мать Тони погибла в автокатастрофе. Потом его отец решил перебраться в другой штат и взять Тони вместе с его братьями и сестрами с собой. Тони пришлось жить в доме тети и дяди, людей уже немолодых[108].

Неудивительно, с учетом этой затянувшейся черной полосы в его жизни, что в подростковом возрасте дела Тони шли все хуже и хуже. Он не мог сдать экзамены по итогам учебного года, почти не имел постоянных друзей и состоял “на административной должности” в шайке воров-домушников. (Как и воришки, которых исследовал Боулби, Тони пытался утолить свое горе при помощи украденных вещей.) По итогам интервью – Тони было пятнадцать лет – психологи констатировали: “Свет в его глазах потух. Он выглядит подавленным, одиноким и замкнутым”.

Но на этом история Тони не заканчивается. Когда ему было двадцать с небольшим, он повстречал в местном колледже девушку. Ей понравилось, что “он тихий и сердце у него доброе”. Несколько лет спустя они поженились, и у них родилась дочь. Наблюдая за Тони в роли отца малышки, ученые были потрясены, как трогательно он заботился о дочери. Уроки надежной привязанности не прошли для него даром. “Он оказался удивительно заботливым отцом, – пишут они. – Он терпелив, разговаривает с ребенком участливо и ласково, всегда готов прийти на помощь. Он служит дочери надежной опорой, устанавливает необходимые ограничения и подбадривает ее, т. е. делает все, что нужно ребенку”. Хотя в подростковом возрасте Тони отказывался говорить о смерти матери, утверждая, будто эта потеря “не так уж много и значит”, став взрослым, он был способен делиться своими чувствами и рассуждать, как ее любовь сделала его тем, кем он стал[109]. В работе “Развитие личности” ученые из Миннесоты сравнивают опыт ранней привязанности с фундаментом дома. Хотя фундамент сам по себе не может служить убежищем – нужны еще прочные балки и крепкая крыша, – “невозможно построить надежный дом на ненадежном фундаменте”. Вот что закладывается в нас в раннем детстве – фундамент привязанности. Основание, на котором будет строиться все остальное[110].

Все это всего лишь истории из жизни. Они ничего не доказывают, пока нет значительной выборки. Мы никогда не узнаем, правда ли, именно детская привязанность помогла Тони наладить взрослую жизни или на его устойчивость, способность к восстановлению повлияла любовь, испытанная в раннем детстве. Важно, что все эти закономерности не приговор. Множество детей с ненадежной привязанностью, став взрослыми, сделались заботливыми супругами, а многие дети с надежной привязанностью вылетели из школы и жили потом в нужде. Еще Боулби заметил, что система человеческих привязанностей реагирует на внешние условия. А значит, мы можем научиться любить, даже если наше детство было омрачено утратами и отсутствием чувства безопасности. Привязанность – это не устойчивое свойство, не диагноз, который ставится раз и навсегда. Это процесс, действующая модель отношений, которую никогда не поздно пересмотреть.

Миннесотское исследование рассматривает жизнь издали, как бы в телескоп. Наблюдая за испытуемыми многие годы, ученые смогли выявить наши жизненные опоры, тонкие структуры, поддерживающие нас. Но некоторые предметы лучше рассматривать в микроскоп. Если мы хотим разобраться, как именно любовь меняет нас, как она делает нас сильнее, повышает нашу устойчивость к ударам судьбы, не дает сломить нас, – то нужно применить большое увеличение. Потому что это чувство не нечто ускользающее и ничтожное. Любовь в прямом смысле определяет, какой будет наша жизнь.

Майкла Мини, невролога из университета Макгилла, подтолкнуло к изучению привязанности случайно сделанное наблюдение. Он обратил внимание, что, когда крысят возвращали в плексигласовые террариумы, где ждали их матери, одни самки быстрее успокаивали своих детенышей, чем другие. Такие крысы вылизывали детенышей и чистили им шерстку, пока пульс крысят не приходил в норму. Мини заинтересовался этим своеобразным материнским поведением. Он и его аспиранты стали вести наблюдение за семействами крыс по восемь часов в день. И разумеется, вскоре они установили, что отдельные самки тратят примерно на 50 % больше времени на вылизывание и уход за шерсткой своих детенышей, чем другие крысы. Когда крысятам исполнилось сто дней от роду – по крысиному счету это юношеский возраст, – с ними провели ряд тестов на стрессоустойчивость и интеллект[111].

Результаты были ошеломляющие. Одна из основных измерительных методик Мини носит название “тест открытого поля”. Она достаточно проста. Крыс помещали в круглый ящик на пять минут. Нервные крысы жались к стенкам, как подростки на школьной дискотеке. Более спокойные животные отправлялись исследовать ящик и не боялись выйти на середину в поисках еды. По данным Мини, детеныши наиболее ласковых матерей, тех, кто больше других вылизывал и чистил своих крысят (он называл это “высокий показатель ВУ” – вылизывания и ухода), проводили в центре ящика в среднем по 35 секунд. С другой стороны, детеныши с низким ВУ выдерживали там не более пяти секунд[112]. Мини и его коллеги применили еще множество разнообразных методик тестирования и оценки, и все они дали сходные результаты. Крысы с высоким ВУ были менее агрессивны с себе подобными[113]. Если их изолировали, то уровень гормонов стресса у них в крови был ниже[114]. Они быстрее проходили лабиринты[115]. Быстрее перенимали навыки у братьев и сестер[116]. Они уделяли больше внимания и ласки собственному потомству.

Совсем недавно Мини удалось показать, каким образом любовь и ласка воздействуют на мозг. В мозге крысят с высоким ВУ оказалось меньше рецепторов гормонов стресса и больше рецепторов веществ, которые смягчают реакцию на стресс. Те области коры, которые, как считается, отвечают за страх и тревожность, например амигдала, у них менее активны. У них быстрее образуются синаптические связи в гиппокампе – области коры, связанной с обучением и памятью[117]. Даже их ДНК отличается от ДНК других грызунов: благодаря материнской заботе срабатывает генетический триггер, предупреждающий состояние хронического стресса[118]. Эти неврологические и генетические изменения заставляют предположить, что детеныши самых заботливых крыс лучше справляются с тяготами жизни, будь то новая клетка или незнакомый исследователь.

То же самое можно сказать и о людях. Во время Второй мировой войны тысячи финских детей были эвакуированы в Данию и Швецию, где жили во временных приемных семьях[119]. Жизнь детей, оставшихся в Финляндии, была полна сильных потрясений: постоянные бомбардировки, вторжение русских и немецких войск. Однако эвакуированные дети, оторванные от родителей, продолжали испытывать стресс, даже оказавшись в безопасности. Им не хватало того, в чем они больше всего нуждались.

Потрясения, пережитые в раннем возрасте, сказывались всю жизнь. Исследование, проведенное в 2009 году, показало, что финны, которые из-за эвакуации с 1939 по 1944 год пережили разлуку с родителями, на 86 % чаще умирали от сердечно-сосудистых заболеваний, чем те, кто остался дома[120]. Хотя после войны прошло больше шестидесяти лет, эти люди, почувствовавшие себя сиротами в детстве, гораздо чаще страдали от повышенного давления и диабета второго типа. Другие исследования доказали повышенный уровень гормона стресса[121] и высокий риск развития депрессивных состояний у переживших эвакуацию[122].

Любовь – это не просто приятное чувство. Это защита[123].

Адаптация к жизни

В конце 1930-х Арли Бок, профессор гигиены и заведующий кафедрой здравоохранения Гарвардского университета, получил от владельца сети супермаркетов У. Т. Гранта финансирование на долговременное исследование студентов, отличавшихся крепким здоровьем. Бок считал, что наука напрасно занимается исключительно исследованием болезней и пора “провести серьезное исследование людей, которые хорошо себя чувствуют и успешны в жизни”[124]. Грант поддержал идею ученого, выразив надежду, что результаты исследования помогут ему выявлять среди соискателей хороших управляющих для его магазинов.

Первыми испытуемыми стали выпускники Гарвардского колледжа 1939 года, и в течение следующих пяти лет ученые продолжали отбирать для участия в исследовании здоровых студентов – юношей, “способных самостоятельно управлять своей жизнью”, как писал Бок[125]. В итоге профессор набрал когорту из 268 гарвардцев[126]. Испытуемых прогоняли через множество медицинских и психологических тестов от анализа почерка до пятен Роршаха. Их подробно расспрашивали о биографии и здоровье: в каком возрасте они перестали мочиться в постель? Сколько сахара они кладут в кофе? Занимаются ли онанизмом?[127] Кроме того, были и бесконечные тесты на интеллект, в основном позаимствованные из армейской системы. Врачи измеряли величину надбровных дуг, окружность грудной клетки и размер мошонки[128]. Испытуемых просили рассказать, что они видят в чернильных пятнах, и пять минут пробежать на тренажере.

Результаты разочаровали исследователей: Бок и его коллеги надеялись доказать связь между медицинскими показателями и успешностью испытуемых, однако таких закономерностей обнаружить не удалось. Не нашлось ничего общего между “мужественностью” фигуры испытуемого и званием, до которого он дослужился на Второй мировой войне. Интерпретация пятен Роршаха и будущая сексуальная жизнь юношей тоже оказались не связаны. Уровень интеллекта не зависел от формы лба, а заработок не зависел напрямую от уровня интеллекта[129].

Несмотря на все это, исследование Гранта – официально оно называется “Гарвардское исследование развития взрослых” – продолжалось. Испытуемые были обследованы по достижении среднего возраста. Их расспрашивали об отношении к алкоголю, политических предпочтениях, любимых видах спорта, о жизни во время войны и опыте службы в армии. В интервью был даже длинный список вопросов о курении и сигаретах. (После того как Грант прекратил финансирование, исследование поддержал Филипп Моррис[130].) Учитывая, что все испытуемые вышли из Гарварда, неудивительно, что многие из них достигли успеха и высокого общественного положения. Один сделался губернатором. Четверо избирались в Сенат. Один стал президентом. (Хотя участие в эксперименте было анонимным, данные о Джоне Кеннеди ученым пришлось закрыть до 2040 года, тем самым подтвердив, что он был одним из испытуемых[131].) С годами гарвардское исследование стало притчей во языцех, так растянулся список того, чего его авторам не удалось обнаружить. Они собрали огромный массив информации – папка с данными каждого испытуемого была толщиной с толковый словарь[132], – но так ничего и не добились, по крайней мере в плане выявления факторов будущего успеха. Закономерности, которые они предполагали найти, так и не проявились. Секрет успеха остался секретом.

Возможно, самым неприятным оказалось то, что исходная посылка исследования – изучение здоровых людей – со временем перестала соответствовать действительности. К пятидесяти годам около 30 % гарвардцев страдали от алкоголизма, маниакально-депрессивного синдрома и других психических расстройств[133]. Три процента были госпитализированы с серьезными психическими заболеваниями[134]. “Должно быть, это вы, психиатры, их испортили, – писал позже Бок. – Когда я их обследовал, у них не было никаких проблем!”[135]

Если бы не молодой врач по имени Джордж Эман Вейллант, исследование Гранта вполне могло бы закончиться грандиозным провалом. Этот проект остался бы в памяти человечества разве что как напоминание о странных теориях середины двадцатого века. Но Вейллант сумел понять, что это долговременное исследование может принести много пользы, если задавать правильные вопросы. В отличие от предшественников, он не верил, что успех зависит от размеров грудной клетки или что здоровые люди вообще существуют. “Я на собственном опыте знал, что даже у гарвардцев бывают проблемы”, – говорил он[136].

* * *

Я познакомился с Джорджем Вейллантом жарким летнем днем у него дома в городе Ориндж, штат Калифорния. Он и его нынешняя жена, тоже закончившая обучение в Гарварде по специальности “психиатрия”, живут в обшитом вагонкой доме с большими воротами. Дом стоит на тихой улице, обсаженной деревьями, которые остались еще с тех времен, когда там был частный парк, окруженный цитрусовыми рощами. После Великой депрессии парк поделили на участки и продали местным врачам, где они и построили себе дома.

Вейллант предложил расположиться на крыльце перед домом, чтобы наслаждаться ветерком и пением птиц. Но ветерок вскоре сменился полным штилем, и было слышно только ворон, пререкавшихся высоко в кронах деревьев. Через несколько минут наши рубашки были мокры от пота, а стаканы с водой почти опустели.

Вейллант очень бодр для своих восьмидесяти лет. Его седые волосы ничуть не поредели и лежат безупречно, видно, он много десятилетий укладывал их одинаково, вот они и привыкли. Он говорит медленно, с расстановкой, задумчиво умолкает посреди каждой фразы, даже отвечая на вопросы, которые ему наверняка задавали уже сотни раз. Порой он уклоняется от темы, сколь бы конкретен ни был вопрос, и срывается на длинные лекции о Фрейде или томографических исследованиях. При этом Вейллант прикрывает глаза и мягко проводит пальцами по векам, будто молится.

Вейллант – старший сын дочери банкира. Семья была состоятельная, но детство его пришлось на времена Великой депрессии. Его мать, с горечью признался он, “воспитывала детей по заветам Джона Уотсона”, и маленький Джордж отчаянно страдал от нехватки родительского тепла и участия. Когда ему было десять лет, отец отправился на задний двор их особняка в округе Честер, штат Пенсильвания, и застрелился из револьвера. Джордж был последним, кто видел его живым.

Самоубийство отца определило последующие юные годы Вейлланта. Мать немедленно увезла детей в Аризону. Они даже не остались на похороны. Спустя несколько лет Джорджа отправили в школу-интернат в Новой Англии. Дальше был Гарвард-колледж, где он изучал литературу. Джордж решил остаться в Кембридже и продолжил обучение в медицинской школе Гарварда. “Я смутно чувствовал, что хочу помогать людям. Наверное, поэтому я и стал врачом”, – сказал он в нашей беседе. Специализацией он выбрал психиатрию. Когда я спросил почему, он вытянул вперед трясущиеся руки: “Посмотрите, как они дрожат. Я бы никогда не смог управиться со скальпелем”.

Во время стажировки Вейллант заинтересовался пациентами, у которых диагностировали шизофрению, но симптомы исчезли и более не проявлялись. “Помните, считалось, что шизофрения неизлечима, – сказал он. – По мнению врачей, такие люди должны были слышать голоса до конца своих дней”. В стремлении выяснить причину таких изменений к лучшему, он стал тщательно изучать протяженные истории болезни своих пациентов, отмечая все случаи, когда симптомы усиливались или ослабевали из-за внешних обстоятельств, лечения и даже перемен в личной жизни. “Может показаться, мысль лежит на поверхности, но я был захвачен идеей о том, что для понимания состояния психики нужно прослеживать историю пациента годами. Нельзя просто взять срез текущего состояния и утверждать, будто вы что-то поняли. Понимание требует времени”.

Именно тогда Вейллант и подключился к работе в рамках исследования Гранта. Сама протяженность исследования вызывала у него большие надежды. “Получить возможность изучать прошлое испытуемых за много десятилетий, все равно что заглянуть в телескоп Паломарской обсерватории”, – сказал он в 2009 году в интервью Джошуа Вольфу Шенку для журнала Atlantic. Но в то же время испытуемые его разочаровали, по крайней мере в начале работы. “Я не понимал, какой смысл изучать здоровых людей, – сказал он. – Мне казалось, что норма не представляет интереса”. Однако, просмотрев истории испытуемых, Вейллант понял, что, несмотря на принадлежность к высшему классу, жизни этих людей полны тревог, страхов и болезней. В этом у него было с ними много общего. Их отобрали для исследования за то, что они выглядели здоровыми и счастливыми – самыми благополучными молодыми людьми самой благополучной страны в мире. Но вскоре Вейллант понял, что никто из них не был в жизни безоблачно счастлив. “Читать их истории было все равно, что читать Толстого или пьесы Юджина О’Нила[137], – объяснял он мне. – Что ни жизнь, то драма. Я не мог оторваться от этого занятия”.

Вейллант не случайно обратился к литературе, чтобы описать свои впечатления. Исследование Гранта изначально ставило перед собой цель поверить пестроту жизни алгеброй строгих измерений, найти биологические факторы, которые определяют, будет ли человек здоров, богат и счастлив. Но никаких формул для предсказания будущего благополучия вывести не удалось, и Вейллант понял, что пора менять подход. “Человек не сводится к дырочкам в перфокарте для IBM”, – заметил он, подразумевая способ хранения данных, использовавшийся на заре исследования Гранта. Вместо того чтобы пытаться втиснуть испытуемых в рамки строгих формул, измеряя их черепа, мошонки и давление, Вейллант рассматривал их как сложных литературных персонажей. Ему было интересно услышать их истории, поэтому его интервью с испытуемыми начинались с длинного списка открытых вопросов. Он расспрашивал их о женах и любовницах, о детях и коктейлях, о любимых развлечениях и о том, как они справляются с горем и отчаянием.

Эти интервью перевернули всю работу в рамках исследования Гранта. Если раньше обследования представляли собой рутинные замеры физических параметров – ведь предполагалось, что судьбу человека определяет его тело, – то Вейллант превратил их в психотерапевтические сеансы. Испытуемые почти всегда отвечали откровенно, радуясь возможности излить душу и одновременно внести свой вклад в науку. Ответы подтвердили предположения Вейлланта: испытуемые средних лет признавались, что ни деньги, ни успех не сделали их счастливыми, не помогли им обрести смысл жизни. В одном из ранних пространных описаний своей работы по программе Гранта Вейллант с одобрением цитирует выводы из другого многолетнего исследования. “В ходе оценки не было выявлено ни одного человека, чья жизнь была бы совершенно безоблачна, – писал он. – Даже тем, кому повезло больше других, приходилось в жизни преодолевать трудности и отчаяние”[138].

Печальная истина – всем приходится бороться и страдать – подвела Вейлланта к его первому открытию: психическое здоровье человека зависит от того, как он справляется с трудностями. У тела есть механизмы самозащиты: при кровотечении кровь сворачивается, порезы заживают, образуя шрамы. Вейллант предположил, что аналогичные защитные механизмы есть и у психики: они помогают справляться со стрессом или травмирующими переживаниями. В психоанализе такие механизмы называются адаптационными защитными механизмами. Среди таких механизмов он выделяет психотические, например паранойя или галлюцинации, инфантильные и невротические, которые способствуют развитию ипохондрии или наркотической зависимости. Но есть и здоровые механизмы адаптации, которые Вейллант окрестил “зрелыми”, например юмор, сублимация, альтруизм[139]. Вместо того чтобы топить печаль в вине, можно вернуть себе бодрость духа, помогая другим, или излить свои переживания в грустных стихах. “Основной признак, позволяющий отличить такие механизмы, лежит на поверхности, – утверждает Вейллант. – Зрелые механизмы защиты всегда обращены на других людей. Они помогают вам помогать другим. Незрелая же защита, напротив, приносит сиюминутное удовлетворение, но пускает под откос всю вашу жизнь и портит отношения с окружающими. – Тут он ненадолго замолкает и произносит фразу, будто приготовленную специально для меня: – Суть любви в понимании, что благо другого человека превыше вашего собственного. В ближней перспективе это самое трудное. В дальней – самое интересное”.

Из этой теории душевной жизни вытекает очевидный вопрос: если психическое здоровье зависит от механизмов адаптации, от чего зависит, какие механизмы мы выбираем? Почему одни люди стремятся отвечать ударом на удар, а другие творят искусство? Почему одни заводят интрижки на стороне, а другие находят утешение в семье? И вот тут пригодилось исследование Вейлланта, которое дало целый пласт новых данных в доказательство теории привязанности. Если Фрейд утверждает, что наши защитные механизмы связаны с детскими сексуальными влечениями, то Вейллант пришел к выводу, что в действительности эти механизмы формируются отношениями с окружающими людьми. По его словам, то, как мы поведем себя в трудную минуту, зависит от того, как складывались наши отношения с теми, кого мы любили, и теми, кто любил нас. Привязанности – основной источник внутренних сил. “Семьдесят пять лет и двадцать миллионов долларов, потраченные на программу Гранта, привели, по крайней мере с моей точки зрения, к выводу из трех слов, – пишет Вейллант. – Счастье в любви. Точка”[140][141].

На первый взгляд, это звучит слишком романтично, чтобы быть правдой. Однако у Вейлланта есть доказательства – цифры, с которыми не поспоришь. В начале своей работы по программе Гранта он был едва знаком с работами Боулби и Айнсворт. “Я думал, что он [Боулби] изучает малолетних преступников, – признается Вейллант. – И только когда меня попросили написать биографию Боулби [для American Journal of Psychiatry], я понял, что его занимали те же вопросы, что и меня. Мне кажется, мы оба пришли к одному и тому же выводу: без любви человек ни на что не способен”.

Сила любви берет исток в самом начале жизни, как и предполагали Боулби и Айнсворт. На основе первоначальных интервью с гарвардскими испытуемыми Вейллант смог оценить, насколько теплыми были их отношения с близкими в раннем детстве. Чувствовали ли они, что отец и мать любят их? Как часто вся семья собиралась за одним столом? Поддерживали ли они отношения с братьями и сестрами? Ответы на эти вопросы произвели настоящий переворот в психологии, пусть и десятилетия спустя. Вейллант смог разделить испытуемых на две категории: “обласканных” (тех, у кого сложились наиболее надежные привязанности) и “нелюбимых”. Когда он сравнил данные по этим двум группам, оказалось, что среди “нелюбимых” в три раза больше страдающих душевными заболеваниями, они в пять раз больше подвержены приступам “чрезмерной тревоги” и в четыре раза чаще прибегают к незрелым механизмам защиты, столкнувшись с трудностями[142]. Каждый третий из испытуемых, не имевших теплых отношений с матерью, в старости страдал от слабоумия, причем у “обласканных” этот показатель был в 2,5 раза ниже[143]. (Любопытно, что материнская любовь гораздо лучше защищает от склероза, чем отсутствие “факторов риска сердечно-сосудистых заболеваний”, например низкий уровень холестерина в крови[144].) Отношения в семье сказываются даже на карьере: испытуемые из самых любящих семей зарабатывали в среднем на 50 % больше, чем их сверстники, выросшие в равнодушных семьях[145]. Данные о ранних привязанностях позволяют лучше предсказать жизненные успехи, чем огромное множество показателей, замерявшихся в ходе исследования Гранта, включая индекс интеллекта[146].

Но любовь имеет значение не только в первые месяцы жизни. Потребность в привязанности свойственна не какому-то одному этапу развития человека. Когда испытуемым пошел шестой десяток, Вейллант сделал основной темой интервью их наиболее близкие отношения. (Он любит сравнивать многолетние исследования с хорошим вином, которое от времени становится только лучше.) Он расспрашивал их об отношениях с супругами и “любимых развлечениях”, о старых друзьях и о том, как они воспитывают детей. Накопленные данные позволили Вейлланту разделить испытуемых на категории в зависимости от того, как складывались у них отношения с близкими в зрелом возрасте. Как оказалось, ничто так сильно не сказывается на благополучии человека, как его привязанности. Связь с другими показателями была намного слабее. Самые одинокие испытуемые в десять раз чаще страдали от хронических заболеваний в возрасте до 42 лет, у них в пять раз чаще диагностировали психические заболевания, и в восемь раз чаще они прибегали к незрелым видам психологической защиты. Эти люди зачастую делают вид, что им никто не нужен, однако Вейллант обнаружил, что на самом деле они всю жизнь страдают от потаенного ужаса. Вероятность алкоголизма или зависимости от транквилизаторов для таких людей в три раза выше[147].

Эти цифры всего лишь сухой остаток, научный итог жизни неизвестных людей. Но за ними стоит множество реальных историй. (Как замечает Вейллант, “Ветхий Завет до сих пор читают не потому, что в нем много полезной статистики”.) Хотя в работах Вейлланта отслежено множество статистических связей, он описывает и жизни конкретных людей, и читать о них чрезвычайно увлекательно. Изучая эти краткие биографии, понимаешь истинный размах программы Гранта. “Я узнал этих людей как облупленных, – говорит Вейллант. – Я ел с ними за одним столом. Я знаком с их детьми. Я задавал им вопросы на протяжении сорока лет. И знаете что? Они не перестают удивлять меня”.

Возьмем, к примеру, историю испытуемого по имени Оливер Кейн. Его детство было омрачено утратой: отец умер, когда мальчику исполнился год, а четырнадцать лет спустя умерла и мать. Однако Кейн обладал выдающимися интеллектуальными способностями (Вейллант говорит о нем как о “возможно, самом умном испытуемом в исследовании Гранта”). Он успешно окончил Гарвард и сделал блестящую карьеру консультанта по управлению. В начале 1960-х Кейн зарабатывал более 70 000 долларов, что соответствует более чем полумиллиону долларов на сегодняшний день. Но деньги не принесли ему счастья[148]. Кейн так и не обзавелся собственным домом, предпочитая жить в съемных апартаментах. Письма ему доставляли на адрес закрытого клуба. Он постоянно разъезжал по работе – его последнее интервью с Вейллантом состоялось в зале ожидания “Адмирал” аэропорта О’Хара – и редко подолгу поддерживал с кем-то отношения[149]. “В конце концов я решил для себя, что этот человек пытается прожить без любви, – говорит Вейллант. – Не знаю, что тому причиной – паршивое детство или ему просто лень. Но я с интересом наблюдал за его жизнью, как за экспериментом”.

Эксперимент окончился трагически. Кейну пришлось понять – увы, слишком поздно, – что успех ничто, если вам не с кем поделиться радостью от своих достижений. В возрасте пятидесяти лет Кейн врезался на своем маленьком самолете в горный склон. Расследование не смогло установить, было ли это самоубийство, однако Вейллант обратил внимание, что перед последним полетом Кейн несколько дней пересматривал свое завещание. А кроме того, за год до смерти он в последний раз участвовал в опросе для исследования Гранта, и в его досье остались слова, проникнутые горечью: “Парадокс, но с каждым новым карьерным достижением я все больше задаюсь вопросом, правильный ли путь я выбрал в жизни”[150].

В своих записях Вейллант приводит пример, противоположный печальной истории Оливера Кейна, – жизнь женщины по имени Анна, участвовавшей в исследовании под названием “Генетический анализ одаренности”. Психолог Льюис Терман начал эту работу в 1921 году с целью выяснить, как интеллектуальные способности, проявившиеся в школьном возрасте, сказываются на дальнейшей жизни людей. Объектом исследования стали 1528 школьников с наивысшим значением IQ. Первоначально ученый предполагал закончить проект спустя несколько лет, однако наблюдение за испытуемыми так захватило его, что он продолжал эту работу до конца своих дней.

Когда испытуемым Термана исполнилось 50 лет, Вейллант попросил разрешения проинтервьюировать 90 женщин из этой выборки. Все гарвардские испытуемые были мужчинами, и он хотел выяснить, распространяются ли обнаруженные им закономерности и на женщин. Так он познакомился с Анной, у которой были “коротко стриженные седые волосы, слабеющее зрение, лишний вес и скрюченные артритом руки[151]”. Анна родилась в бедной семье в сельской местности штата Колорадо и всю жизнь проработала учительницей математики в муниципальной школе. Она любила преподавание, но ей трудно было совмещать работу с воспитанием четверых детей. (Муж Анны не мог работать из-за регулярных приступов болезни, и кормить семью приходилось в основном ей.) Вечером, уложив детей спать, Анна наливала себе большую чашку кофе и садилась проверять работы по геометрии. Она сидела над ними, пока у нее не начинало отказывать зрение. К тому времени, когда состоялось интервью с Вейллантом, Анна жила одна в маленькой квартирке – ее муж несколько лет как умер. “Глядя на нее, можно было подумать: да, ей нелегко пришлось в жизни”, – говорит Вейллант.

Однако Анна вовсе не печалилась из-за своей непростой судьбы, и трудности не сломили ее. Она настояла на том, чтобы рассказать исследователю о своей семейной жизни: они прожили с мужем много лет, и с каждым годом их отношения становились “ближе и ближе”. Она рассказывала, какое утешение находит в вере, как ей нравится ездить за покупками на ярко-желтом фургончике “фольксваген-рэббит”. Она вновь и вновь возвращалась в разговоре к своим детям и внукам, показывая их фотографии. Она хвасталась их успехами, но потом спохватилась: “Церковь говорит, что гордыня – грех”. Впрочем, пишет Вейллант, “вскоре у нее снова сделался гордый вид”[152].

Какие уроки можно извлечь из всех этих аккуратно запротоколированных жизней? На вопрос, в чем заключается самый главный вывод его многолетнего исследования, Вейллант ответил, что важнее всего – это близкие отношения[153]. Чтобы пояснить свою мысль, он рассказал об исследовании, которым руководил. В нем сравнивался уровень счастья среди людей, только что выигравших в лотерею и парализованных. Как оказалось, новоиспеченные богачи ничуть не счастливее паралитиков. Человек рано или поздно привыкает к своему состоянию. Деньги – самая мимолетная радость. Но когда испытуемые по программе Гранта подошли к девяностолетнему рубежу (почти половина из них еще живы), Вейллант обнаружил, что их удовлетворенность прожитой жизнью зависит лишь от одного: способен человек любить и быть любимым или нет. “Я как-то написал, что на склоне лет в сухом остатке жизни остаются лишь те, кого мы любили, – говорит он. – И сейчас я как никогда прежде верю, что так и есть”.

Вейлланту было нелегко следовать своей вере. С первой женой, от которой у него четверо детей, он развелся в 1970-м. Вскоре он женился снова, у него родился ребенок, а двадцать лет спустя Вейллант оставил вторую жену ради женщины, с которой познакомился на работе. Пять лет спустя он пришел ко второй жене с просьбой дать ему второй шанс. Она простила его, но это не помогло. Его пятой женой стала психиатр Диана Хайем. В старых интервью Вейллант утверждал, что он как король Лир: отец, которого вечно нет, и глава семьи, где не все ладно[154]. (Ему подолгу не удавалось видеться с некоторыми детьми.) Казалось бы, личная жизнь Вейлланта противоречит его научным воззрениям: как он может говорить о великой роли любви, когда сам не может сохранить брак? Однако я пришел к выводу, что именно неудачи, как ни странно, способствовали его вовлеченности в работу. Он погрузился в изучение гарвардцев в надежде разобраться, что с ним было и что его ждет; понять себя и определить свои слабые места. “Но мне часто приходило в голову, что моя «Адаптация» [ «Адаптация к жизни», первая книга Вейлланта об испытуемых в исследовании Гранта] была мольбой о помощи. Что я как бы прошу на ее страницах: «Кто-нибудь, подарите мне настоящую привязанность!» Наверное, можно сказать, что, наблюдая за жизнями испытуемых, я осознал, какую огромную роль играет привязанность в моей собственной жизни”.

Звучит удручающе: получается, что все это исследование, подтверждающее значение любви, на самом деле было криком отчаяния человека, которому любви не хватало, что Вейллант наблюдал воздействие любви лишь со стороны, как статистические графики, очищенные от чужих жизней. А гарвардцы, участвовавшие в программе Гранта, один за другим умирают, и скоро все будет кончено. Хотел бы я знать, что тогда станет делать Вейллант? Трудно, наверное, возглавлять исследование, результаты которого так безжалостны к тебе самому, когда тебе так и не удалось воплотить в жизнь плоды собственных открытий.

Однако к концу жизни ему это все же удалось. Я связался с Вейллантом два года спустя после нашего интервью, чтобы убедиться, что все понял правильно. Он прочитал черновик этой главы и сказал, что должен добавить нечто очень важное к ее безрадостному завершению. Оказалось, что за эти два года его жена успела подружиться со всеми его детьми и помогла им восстановить отношения. Человек, некогда сравнивавший себя с королем Лиром, превратился в патриарха “крепкой ячейки общества”. По случаю восьмидесятилетия Вейлланта вся его семья, пятнадцать человек: дети, внуки, первая жена, нынешняя жена, падчерица – отправилась в пятидневный круиз по Бермудским островам. Я спросил, что он чувствует теперь, когда ему удалось воскресить связь с близкими людьми. “Я обнаружил, что термины теории привязанности подобраны очень удачно, – сказал он. – Отношения с родными наполняют меня чувством безопасности. Надежности. Безмятежности. Даже умиротворения”.

Вейллант сказал, что подобный неожиданный поворот случился и в жизни некоторых из его подопечных. В своем последнем отчете по программе Гранта он описывает несколько случаев, когда испытуемые нашли счастье и утешение в позднем браке. Как и Вейллант, они всю жизнь пытались завести крепкую семью и надежных друзей, но что-то заставляло их сопротивляться сближению, и они раз за разом терпели неудачу. Однако на склоне лет, зачастую благодаря упрямству жены, которая отказывалась мириться с их неудачами, они наконец открывали для себя счастье надежной привязанности. “Это стало возможным лишь благодаря ей [жене Вейлланта Диане], – сказал он. – Благодаря ее доброте, ее неизменно теплому отношению. Я всем обязан ей”.

Такова наша единственная надежда. Вейллант знал все о статистических связях. Он так красноречиво говорил о великой роли любви. Но одних слов было мало. Цифры не изменили его жизнь. Это мог сделать только близкий человек.

Наша последняя беседа была короткой. Вейллант, судя по всему, торопился. Я был счастлив за него, пусть даже он нашел свое счастье только на закате дней. Никогда не бывает слишком поздно: любовь может преобразить нашу жизнь в любом возрасте. Последние данные по программе Гранта это подтверждают. Из тех, у кого так и не сложилось близких отношений, восьмидесятипятилетний рубеж преодолели около 13 %. Но среди тех, кто лучше умел обзаводиться привязанностями, до такого возраста дожили уже 40 %[155]. “Способность любить и быть любимым – самый верный залог долгой жизни, – сказал Вейллант в нашем разговоре. – Не знаю, почему так. Но это правда”.

* * *

Даже Джон Уотсон вынужден был признать силу любви. В 1935 году его молодая жена Розали умерла от воспаления легких. Уотсон был совершенно раздавлен этой потерей. По воспоминаниям его сына Джеймса, Уотсон плакал всю ночь. В первый и последний раз дети видели, чтобы он плакал[156]. Он не смог найти в себе силы сказать им, что мама умерла, – они узнали это от кухарки. Уотсон остановился в дверях и мягко обнял сыновей за плечи. “Это был единственный миг, когда Уотсон дал детям почувствовать свою любовь”, – пишет Керри Бакли в биографии ученого[157].

После смерти Розали Уотсон начал много пить, по словам его друга, он выпивал по литру виски в день. Проработав в рекламном агентстве еще десять лет – он так и не растерял таланта продажника, – он перебрался в огромный дом в холмах на западе Коннектикута. Там он ухаживал за своими яблонями и собаками, но редко принимал гостей. Он отказывался говорить о покойной жене с кем-либо, включая собственных детей[158].

В 1957 году Американская психологическая ассоциация решила воздать почести Уотсону за “революционный вклад в психологию”. Хотя Уотсон ушел из науки много лет назад, его идеи по-прежнему властвовали в умах ученых. (Боулби тогда был известен лишь в узком кругу детских психиатров.) Уотсон приехал в Нью-Йорк на вручение награды, но в последний момент отказался войти в зал. Он испугался, что расплачется на сцене. Что он, “апостол контролируемого поведения”, не сможет сдержать чувств[159].

На следующий год здоровье Уотсона начало ухудшаться. Когда до его смерти оставались считанные дни, он из последних сил собрал все свои бумаги: рукописи, написанные за долгую жизнь, письма, исследовательские заметки, – принес их к камину и стал бросать в огонь. Секретарь спросил, что он делает. Уотсон ответил загадочно: “Когда ты мертв, ты мертв весь”, – и стал дальше смотреть, как горит его работа[160].

Интерлюдия

Лимеренция

Это романтическая сцена оставила самый яркий след из всех, когда-либо написанных. Юноша отправляется на вечеринку. Видит в толпе ее. Видит – и сразу все понимает. Он подходит к ней и совершает отчаянную штуку (вы бы на его месте могли и струсить): касается руки девушки и обращается к ней стихами. Они говорят. Они флиртуют. А прежде чем уйти, он наклоняется и целует ее прямо в губы. Его звали Ромео. Ее – Джульетта.

Шекспир написал “Ромео и Джульетту” в начале 1590-х. Прошло совсем немного времени, и эта злосчастная пара превратилась в архетип влюбленных. Чтобы понять, насколько сильны наши чувства, мы соотносим их с неистовой страстью Ромео и Джульетты. Мы смотрим на разгоряченного Ромео, одержимого своей прекрасной незнакомкой, и думаем: “Это ведь оно, да? Это – то, что зовется любовью?”

Бытует мнение, что вот такие случайные встречи и есть начало настоящей любви. В целом мы почему-то верим, что наше первое впечатление, чувства, которые мы испытываем, впервые увидев потенциального партнера, позволяют судить, как сложатся отношения. Истории о мгновенно вспыхнувшей страсти лежат в основе почти всех любовных романов от “Пятидесяти оттенков серого” до книг Даниэлы Стил; подобные сцены непременно присутствуют и играют ключевую роль в сюжете большинства фильмов о любви, мыльных опер и диснеевских мультфильмов. Анализ американской поп-музыки конца 1970-х показал, что в 45 % песен, транслирующихся по радио, речь идет о сильной эротической притягательности[161].

В науке существует термин для обозначения состояния психики, подобного состоянию Ромео и Джульетты, – лимеренция. По словам психолога Дороти Теннов, это очень распространенное состояние, когда человек испытывает страстную увлеченность, одержимость другим человеком, обычно после мимолетной встречи. Зрачки одержимого расширяются, кровяное давление подскакивает; все мысли крутятся вокруг объекта увлечения, эротические надежды сменяются опасениями оказаться отвергнутым, и так снова и снова. Когда предмет страсти отвечает отказом, влюбленный испытывает самую настоящую боль в области сердца. Если же отвечают взаимностью, это вызывает невероятный душевный подъем: счастливый влюбленный “порхает, не чуя ног под собой”, как пишет Теннов[162]. Получается, мы решаем, что в нашей жизни случилась настоящая любовь, еще до того, как толком познакомимся с тем, кто вызывает в нас это влечение.

Теннов приводит историю мужчины средних лет. Она называет его “доктор Вестерой”[163]. На первый взгляд, он кажется человеком практичным и уравновешенным: занимает должность профессора и почти двадцать лет состоит в браке. Однако за невозмутимой наружностью скрывается буря страстей: доктор Вестерой тайно влюблен (пребывая в состоянии лимеренции) в свою коллегу, доктора Эштон. Он помнит, как все началось. В его кабинете проходил педсовет. Когда совещание закончилось, профессора стали собираться, чтобы уйти, одна только доктор Эштон все еще сидела и что-то писала в блокноте. “Потом вдруг доктор Эштон – ее зовут Елена, – подняла глаза, – вспоминает доктор Вестерой, – и обнаружила, что все уже ушли, а она осталась. Она чуть покраснела и стала поспешно собирать свои вещи, извиняясь, что задержалась. А прежде чем уйти, вдруг посмотрела на меня – и улыбнулась! Вот с этой-то улыбки, с этого взгляда все и началось”[164]. С того дня доктор Вестерой весь год, вопреки своему семейному положению, был одержим любовным томлением. Он постоянно думал о том, как красива доктор Эштон, какая у нее чудесная улыбка, как сияют ее глаза. “Я просто с ума сходил от любви, иначе не скажешь, – рассказывал он Дороти Теннов. – Все мои мысли были о ней, а стоило мне увидеть ее, как колени начинали дрожать”[165]. Профессор понимал, что его одержимость идет наперекор голосу разума, но “ничего не мог поделать со своими чувствами”.

Увы, подобная пылкая страсть, лимеренция, почти всегда заканчивается разочарованием. Подробно опросив более пятисот американцев, испытывавших состояние лимеренции, Теннов пришла к выводу, что любовный пыл по своей природе состояние нестабильное и неизбежно рано или поздно сходит на нет. Если вы испытываете страстное влечение к человеку, это не означает, что между вами может зародиться глубокая, длительная привязанность. Даже те пары, которые испытывают равно неодолимую тягу друг к другу, редко остаются вместе дольше, чем несколько лет. Как пишет Теннов, “лимеренция – это состояние, в котором мы чувствуем себя «без ума от любви», и именно ее Голливуд преподносит нам как любовь. <…> [Но] в действительности лимеренция так же отличается от настоящей привязанности, как цирконы отличаются от бриллиантов”[166].

В чем опасность лимеренции? В том, что это чувство так убедительно выдает себя за настоящую любовь, хотя в действительности возникает буквально на пустом месте. (“Лимеренция может тлеть очень долго, подпитываясь крохами внимания со стороны объекта, – пишет Теннов. – А самый верный способ избавиться от нее – это накормить сполна”[167][168].) Охваченные любовным томлением, когда сердце несется вскачь и щеки пылают, мы забываем, что это всего лишь мимолетное чувство, биохимическая иллюзия, почти ни на чем не основанная.

Шекспир-то это понимал. Да, он изобрел канон романтической любви, живущий и поныне, однако в то же время он настаивал, что все не так просто, он старался посеять в нас и сомнения. Пока одержимые страстью подростки лихорадочно предаются своим чувствам: “О, если бы я был ее перчаткой, / Чтобы коснуться мне ее щеки!” – Шекспир заставляет нас задуматься: возможно, юные влюбленные принимают за истинную любовь мимолетное помрачение и ничего хорошего из этого не выйдет. В день свадьбы брат Лоренцо предупреждает молодых:

Таких страстей конец бывает страшен,

И смерть их ждет в разгаре торжества.

Так пламя с порохом в лобзанье жгучем

Взаимно гибнут, и сладчайший мед

Нам от избытка сладости противен…[169]

Смысл предостережения очевиден. Монах пытается объяснить Ромео и Джульетте, что их пламенная страсть перегорит, что она – из тех удовольствий, которые притупляются от привыкания. Пройдет немного времени, и ничего не останется.

Глава 2

Принцип Авраама

я несу твое сердце (твое сердце несу я в своем)

Э. Э. Каммингс[170]

Любовь придумали не люди. Точнее, не только люди. История происхождения любви, как и всякого чувства, восходит к другим биологическим видам. Слоны оплакивают своих умерших. Императорские пингвины хранят верность семье, пока растят птенцов. Собаки известны преданностью хозяевам. Джейн Гудолл описала случай с детенышем шимпанзе по кличке Мел. Его мать умерла во время вспышки пневмонии, и исследовательница предполагала, что и Мел не выживет. Но сложилось иначе: малыша усыновил Спиндл, самец-подросток, тоже осиротевший из-за эпидемии[171]. “Спиндл возил Мела на спине, – рассказывала Джейн Гудолл в недавнем интервью. – Если малыш мерз или пугался, Спиндл, будто мать-шимпанзе, позволял ему прижиматься к своему животу. Когда Мел после наступления темноты карабкался к гнезду Спиндла и жалобно поскуливал, Спиндл протягивал лапу и помогал ему забраться внутрь[172]”. Они спали в гнезде в обнимку. Спиндл делился с малышом едой и позволял ему есть первым, он защищал его от альфа-самцов, хотя из-за этого ему от них крепко доставалось. Чем еще можно объяснить такую самоотверженную преданность, как не любовью? Что еще могло заставить Спиндла терпеть боль ради малыша? Что еще могло заставить его рисковать жизнью? “Не будем забывать, – пишет Джейн Гудолл, – что человеческая любовь и сопереживание корнями уходят глубоко в прошлое: мы унаследовали способность к этим чувствам от наших предков-приматов[173]”.

И приматами дело не ограничивается. Инстинкты, лежащие в основе любви, свойственны всему миру животных. В начале 1930-х Конрад Лоренц приступил к серии экспериментов с гусятами[174]. Его интересовал так называемый импринтинг: первый движущийся объект, попавшийся на глаза птенцу после появления на свет, запечатлевается в его памяти и в дальнейшем имеет для него огромное значение. (Позже Гарри Харлоу наблюдал проявление подобного инстинкта у детенышей обезьян, которые льнули к “мамам”, обшитым мягкой тканью.) В естественных условиях механизм запечатления срабатывает так, что птенцы привязываются к матери. Однако Лоренц показал, что этот инстинкт легко обмануть: в его экспериментах объектом привязанности гусят становились игрушечный паровозик, куклы и даже сам исследователь. Эта привязанность не связана с заботой о пропитании, по крайней мере непосредственно, поскольку запечатление срабатывало до того, как гусята получали пищу. Скорее в ее основе лежит потребность в безопасности и принятии, так же как и в основе привязанности между людьми.

Эти исследования Лоренца вдохновили Джона Боулби и подтолкнули его расширить толкование собственных исследований детей в больницах[175][176]. “Все – и утята в пруду, и ягнята на лугу, и маленький ребенок во дворе – мгновенно пугаются, если им случается отбиться от родителей, – писал Боулби. – А стоит им увидеть нечто страшное, они кидаются к матери”[177]. Боулби считал, что эти эксперименты доказывают глубокую биологическую подоплеку любви[178]. Все животные хотят быть с себе подобными. Это желание – их неотъемлемое свойство.

Однако Боулби понимал, что детям свойственно стремление к близости особого рода, что людям необходима некая связь сверх той, что существует в мире животных. Пусть все животные испытывают сильные привязанности, но только люди ощущают необходимость в этих привязанностях всю свою жизнь, “от первого до последнего вздоха”. И это загадочное чувство, узы, которые невозможно взвесить или измерить, каким-то образом стали главной движущей силой человеческого бытия. Джейн Гудолл десятилетиями вела и записывала свои наблюдения об удивительных проявлениях интеллекта шимпанзе, о том, как они ловят термитов или щекочут друг дружку ради забавы. Однако и она признает, что представители вида Homo sapiens sapiens испытывают чувства, несравнимые по масштабам с привязанностями животных: “Человеческая любовь в высшем своем проявлении, величайший восторг, возникающий в совершенном союзе на уровне разума и тела, порождает страсть, нежность и понимание, недоступные для шимпанзе”, – наших ближайших родственников среди животных[179].

Почему любовь так важна для нас? Каким образом наш вид приобрел способность к сердечному влечению, превосходящую подобные способности прочих видов? История нашей эволюции всегда будет окутана тайной. Мы можем только строить теории о нашем далеком прошлом. Однако у нас есть определенные догадки или, по крайней мере, убедительная гипотеза. Теоретические построения отталкиваются от того факта, что около двух миллионов лет назад человеческий мозг начал увеличиться в объеме и со временем мы опередили в развитии мозга другие виды. Развитая кора головного мозга дала очевидные преимущества в плане интеллекта, однако вызвала сложности при прохождении ребенка через родовые пути (биологи называют это “акушерской дилеммой”[180]). Естественный отбор, как обычно, нашел гениальное решение этой дилеммы: человеческие дети появляются на свет недоразвитыми, когда их головной мозг еще не способен контролировать тело. (Как пишет Дэвид Бьёрклунд, чтобы человеческие дети рождались с такой же зрелой нервной системой, как у детенышей приматов, беременность должна длиться 21 месяц[181].) Плюс такого положения дел в том, что, согласно исследованиям некоторых ученых, преждевременное родоразрешение снижает риск для матери и плода. Минус же в том, что нам приходится постоянно заботиться о нашем потомстве на протяжении более чем десяти лет, тогда как у обезьян этот срок вдвое короче.

Уход за детьми – занятие утомительное. Нет смысла делать вид, будто это не так. Хиллард Каплан, антрополог из университета Нью-Мехико, подсчитал: с момента рождения до совершеннолетия ребенка мы тратим на него около 13 миллионов калорий (а это прорва еды и горы подгузников[182]). Но главное, что необходимость постоянно заботиться о ребенке становится тяжким бременем для родителей. Мы недосыпаем. Мы не можем выкроить время для встреч с друзьями – неудивительно, что 58 % новоиспеченных матерей жалуются на одиночество[183]. Подавляющее большинство супружеских пар при опросах утверждают, что после рождения ребенка вынуждены были ограничить свое общение в пределах “от незначительной до средней степени[184]”. Однако самое неприятное – это повседневная жизнь родителей. В исследовании 2004 года изучались настроение и занятия 909 работающих матерей из США. Женщины определили 16 видов деятельности как менее приятные, чем еда, готовка, покупки, дневной сон, занятия спортом и разговоры по телефону, – и 12 из этих 16 неприятных дел были связаны с уходом за детьми[185]. Это внушающее тревогу открытие с тех пор было подтверждено множество раз. И отцы, взявшие отпуск по уходу за детьми, и матери-одиночки, и британские супружеские пары, и родители в Коламбусе, штат Огайо, – все без исключения демонстрируют общую закономерность: чем меньше детей, тем счастливее родители. А больше всех счастливы те, в чьем доме вообще нет детей. “Единственный симптом синдрома пустого гнезда – это никогда не сходящая с лица улыбка”, – сказал психолог Гарвардского университета Дэниел Гилберт на лекции в 2012 году[186].

Бремя родительских забот создает непростую эволюционную проблему: если дети приносят нам столько трудностей, зачем вообще терпеть их? Почему мы не убегаем, куда глаза глядят, после первой же детской истерики, почему продолжаем пестовать детей, когда они не дают нам спать? Что удерживает нас подле этих невыносимых маленьких человечков?

Любовь. Поскольку человеческие дети так долго нуждаются в уходе, естественный отбор сформировал и развил в нас новый, неизвестный другим животным вид отношений. Для выживания нашему виду требовалась связь, достаточно прочная, чтобы удерживать родителей рядом с детьми, даже когда те испытывают родительское терпение или съедают последние крошки. В результате природа создала самую прочную эмоциональную привязанность, какую знал мир, чувство, не меркнущее даже перед лицом всех трудностей, связанных с необходимостью заботиться о маленьком человеке, которому нужно много-много лет, чтобы стать самостоятельным.

В этих эволюционных теориях сокрыт и другой, более широкий смысл. Из них следует, что привязанность зиждется на тяжестях родительской доли. Думая о счастье иметь детей, мы в первую очередь вспоминаем те редкие моменты, когда малыш радует нас, а подросток не грубит, т. е. те моменты, когда нам не приходится прилагать усилий. Однако логика биологического развития говорит, что в основе нашей любви лежит преодоление. Мы любим детей не вопреки всему, что они от нас требуют. Мы любим их как раз поэтому. Необходимость ухаживать за детьми пробуждает в нас заботливость.

Это старая истина, которая нашла отражение во многих древних языках. В иврите слово “корбан”, т. е. “жертва”, имеет общий корень с глаголом, означающим “делать близким”. Как заметил Давид Уолп, раввин храма Синая в Лос-Анджелесе, первое упоминание любви в Ветхом Завете встречается в описании невыразимо ужасной сцены, когда Бог велит Аврааму принести в жертву своего единственного сына Исаака, “которого ты любишь[187]”. Уолп настаивает, что момент выбран не случайно: Авраам только тогда понимает, как сильно он любит сына, когда Бог требует отдать его. И Божье требование становится уроком: Авраам узнает, сколь требовательна любовь и что жертвенность неотделима от любви.

В книге воспоминаний Генри Дэвида Торо “Уолден, или Жизнь в лесу” есть примечательный эпизод[188]. Значительное место в книге отведено размышлениям о классической литературе и добродетелях одинокой жизни, но мой любимый отрывок – глава “Бобовое поле”, где Торо методично описывает свои опыты по выращиванию обычных белых кустовых бобов. (Биограф Брэдли Дин подсчитал, что Торо высадил на поле площадью два с половиной акра в общей сложности двадцать пять тысяч бобовых кустов[189].) Эти бобы, должно быть, надоели великому трансценденталисту хуже горькой редьки, его наверняка уже тошнило от бобового супа, бобового рагу и печеных бобов. Однако он неизменно берёг свои растения, не давал им завянуть, ругал червей и сурков, покушавшихся на урожай. Хотя глава, посвященная фермерству, полна юмора и насмешек над собой, Торо становится абсолютно серьезен, когда говорит, чему научил его этот “гераклов труд в миниатюре”. Растения преподали ему тот же урок, что получил Авраам. “Я полюбил мои бобы, – пишет Торо. – Я хожу за ними, окучиваю их мотыгой и весь день оберегаю их; это составляет мой дневной труд”[190][191].

Тонкости подстройки

На моей совести есть пятно: первые шестнадцать месяцев жизни дочери я не укладывал ее спать. Ни разу. Даже близко не подходил. Даже днем.

Я старался обернуть это в шутку. Я делал вид, что мой ребенок и так отлично засыпает, что достаточно от случая к случаю менять ей пеленки, чтобы быть хорошим папой. Однажды эти отговорки перестали работать: оказалось, что я не умею заботиться о дочери, потому что меня никогда не было рядом. Но и тогда я не одумался, а решил, что ничего страшного, она ведь все забудет. А я как-нибудь потом, когда будет время, исправлюсь и наверстаю упущенное.

Как же я ошибался![192] Отец очень много значит для новорожденного и младенца. Исследуя поведение детей, появившихся на свет через кесарево сечение, ученые обнаружили, что младенцы, которых в первые же часы жизни отцы берут на руки, плачут значительно меньше, чем те, кто лежит в кроватке возле родителей. И засыпают вдвое быстрее[193]. Другое исследование показало тесную связь умственного развития младенцев с тем, насколько активно отцы участвуют в уходе за ребенком: меняют пеленки, кормят из бутылочки, укладывают спать. Дети, окруженные вниманием отцов, раньше начинают гулить и играть с игрушками[194]. Этот положительный эффект длится долго: по результатам еще одного исследования оказалось, что если биологический отец много заботится о ребенке, это на 43 % повышает вероятность того, что в школе ребенок станет отличником[195][196].

Вторая причина, заставившая меня сожалеть о том, что я так мало внимания уделял дочери в первые месяцы ее жизни, – личная. Потеряв работу, я столкнулся с последствиями своего легкомыслия. Горькая правда заключалась в том, что я не знал, как быть, когда мы с дочкой оставались дома одни, а она не хотела быть со мной вдвоем. Однажды жене пришлось задержаться на работе допоздна, и я стал укладывать дочку спать. Я сказал: все нормально, у меня получится. Я отлично знал, что нужно делать. Я в точности воспроизвел ежевечерний ритуал: просмотр “Улицы Сезам”, стакан молока, чтение целой стопки книжек в кроватке. Но ничего не вышло. Я просил и умолял. Я пытался объяснить, что мама скоро придет. Но дочь не слушала. Да и с чего бы ей слушать? Когда я почувствовал, что внутри закипает злость, я выставил себя в коридор. Я сидел под дверью детской и слушал, как моя дочь плачет, чтобы заснуть. Она плакала, потому что я был для нее чужим. Потому что она не чувствовала себя в тепле и безопасности, оставшись наедине со мной. И тогда я тоже заплакал.

В такие минуты жизнь испытывает нас, заставляя осознать, какое же это нелегкое дело – безусловная любовь. Я хотел стать хорошим отцом. Я хотел стать им прямо сейчас, не сходя с места. А вместо этого увидел, что между взаимной привязанностью, о которой я мечтал, и реальностью лежит пропасть.

Перемены не происходят мгновенно. Мне отчаянно не хватало родительского опыта. Но в том-то и штука, что нельзя научиться быть родителем, кроме как путем проб и ошибок. И каждую мою ошибку дочь замечала и чувствовала. Что еще хуже, двухлетние дети не лгут: дочь бесстрашно сообщала мне обо всех моих промахах. Мои сказки были скучные, я целую вечность возился, пристегивая детское кресло в машине, и забыл дома еду и плюшевую игрушку, которую дочь хотела взять с собой на качели. Когда я делал что-то не так: неосторожно попадал ей в глаз, размазывая крем от солнца, забывал срезать корочки с хлеба, – она плакала, а я терял терпение. Я мог и накричать. Дочь, должно быть, думала, что я сержусь на нее. Но на самом деле я злился на себя.

Однако детям свойственно прощать. Никто так не умеет прощать, как они. Со временем наши отношения стали меняться, поначалу в мелочах. Когда мы шли гулять в парк, дочери стало важно всегда знать, где я. Столкнувшись с чем-то незнакомым или пугающим, она оглядывалась на меня, чтобы убедиться, что я тоже это заметил. (Выражаясь в терминах теории привязанности, я наконец стал для дочери “надежным тылом”.) Мы постепенно отобрали новые книжки для чтения. То, как я изображаю голоса персонажей, перестало раздражать малышку. Мы стали вместе смотреть ее любимые телепередачи. Досмотрев, дочка внимательно слушала придуманные мной продолжения смешных монологов Элмо из “Улицы Сезам” и серий My Little Pony. Я научился смешить ее, не прибегая к щекотке. Научился замечать, как она мнется, когда ей надо в туалет. Понял, как легче всего помочь ей успокоиться, если у нее случается истерика. На бумаге все эти умения выглядят такими примитивными, что читать смешно, но без них невозможно растить детей. Ты либо умеешь все это, либо нет, и я стал учиться.

То, что происходит с нами, когда мы проводим с детьми бесконечно много времени и постепенно находим общий язык, по-научному называется эмоциональной подстройкой. В конце 1970-х психолог Эд Троник и его коллеги приступили к серии экспериментов, чтобы лучше понять механизмы взаимодействия детей и родителей. В то время большинство ученых считало, что суть этого взаимодействия лежит на поверхности: ребенок старается привлечь внимание, родители реагируют. Однако Троник полагал, что все гораздо сложнее и интереснее. В одном своем эксперименте он просил мать с младенцем сесть в кресло и общаться с ребенком, как обычно. Матери говорили с малышами на всем знакомом “мамском” языке, растягивая гласные и “сюсюкая”. Малыши показывали пальчиками на предметы, которые привлекали их внимание, но находились слишком далеко, и мамы откликались: пытались догадаться, что малыш имеет в виду, и подсказать, как это называется. Потом ученый просил маму сделать “каменное лицо”. Что бы ни делал ребенок, она не должна была никак реагировать. Результат не заставил себя долго ждать. Сначала дети начинали пуще прежнего размахивать ручками, тыкать пальчиком, улыбаться и гулить[197]. Когда это не помогало, они пытались теребить мам, а когда и тут терпели неудачу, то меньше чем через минуту впадали в “истерику”: теряли способность сидеть или стоять ровно, ложились и принимались молотить руками-ногами. Кто эта чужая тетя? Куда подевалась мама?[198]

Психиатр Дэниел Стерн в книге “Межличностный мир ребенка”[199] описывает другой пример подстройки и того, как ее можно сбить. Девятимесячный малыш ползет от матери к новой игрушке. Добравшись до нее, хватает и начинает увлеченно трясти. Мама подходит сзади, оставаясь вне поля его зрения, и несколько раз ласково похлопывает ребенка по попке. Но похлопывает не как попало – ритм и интенсивность ее движений соответствуют ритму движений малыша и степени его возбуждения от игрушки. То, как мать отражала в похлопываниях действия ребенка, и было, по словам Стерна, моментом подстройки[200].

Потом экспериментаторы попросили мать этого младенца делать то же, что и обычно, но намеренно “недооценивать” или “переоценивать” степень его возбуждения, т. е. похлопывать слишком медленно или слишком быстро. Малыш тут же перестал играть и в растерянности обернулся к маме: что случилось? И только когда она вновь подстроила похлопывания под его ритм, он успокоился и вернулся к игре[201].

Самое удивительное, что подстройка происходит как бы сама собой. Матерей не нужно учить, в каком ритме и с какой интенсивностью поглаживать ребенка, как отыскивать глазами, что привлекло его внимание, – эти проявления любви случаются сами собой, будто бы рефлекторно. Малыш, со своей стороны, ждет, что мама в ответ на его действия будет строить определенные гримасы или касаться его в определенном темпе, но пока действительность соответствует его ожиданиям, он не осознает своих ожиданий. Только когда что-то идет не так, он поднимает глаза на мать. А пока все хорошо, он принимает это как данность. Троник утверждает, что мать и ребенок постоянно взаимодействуют при помощи подобной сложной системы сигналов. То, что кажется обычной игрой, на самом деле осмысленное общение на тончайшем языке ласковых слов, гуления, прикосновений и взглядов.

Психиатры Томас Льюис, Фари Амини и Ричард Ланнон считают, что подстройка – это проявление так называемого лимбического резонанса, когда наши чувства синхронизируются с чувствами наших близких[202]. Мы привыкли считать человека замкнутой системой, сосредоточенной на удовлетворении собственных нужд. Однако тонкости подстройки доказывают, что на самом деле человек – система открытая, предназначенная улавливать чувства окружающих и откликаться на них. Когда мы подстраиваемся под кого-то, наши тела тоже подстраиваются: мы начинаем, сами того не замечая, дышать в одном ритме, наше сердцебиение выравнивается в соответствии с пульсом близкого человека, даже биохимический состав крови становится похожим. А дети – наиболее открытые системы. Вот почему отсутствие подстройки в первые несколько лет жизни может самым печальным образом сказаться на человеческой психике.

Воздействие общения с близкими на развивающийся мозг можно измерить. Недавно в журнале Psychological Science была опубликована работа группы ученых под руководством Дилана Ги, Лорел Габард-Дернэм и Ним Тоттенхем. Они провели функциональную магниторезонансную томографию мозга пятидесяти трех детей и подростков. (Чтобы младшие дети не пугались томографа, с ними провели “репетицию”, прежде чем приступать к эксперименту, кроме того, использовались надувные подушки под голову.) Пока томограф сканировал мозг ребенка, испытуемому показывали фотографии его родителей и незнакомых людей той же расы. Детей просили нажимать кнопку всякий раз, когда они видят улыбающееся лицо.

Анализируя результаты функциональной томографии, ученые обращали особое внимание на отображение таких зон, как амигдала правого полушария и префронтальная кора головного мозга. Обе эти зоны отвечают за обучение и решение задач, к какой бы области эти задачи не относились. Однако ученые давно заметили, что амигдала правого полушария реагирует преимущественно на стресс и угрозы. Это хранилище негативных эмоций. Префронтальная кора, напротив, помогает регулировать неприятные ощущения, позволяя нам взять себя в руки и успокоиться. К несчастью родителей, префронтальная кора относится к тем областям мозга, которые развиваются позже всех, поэтому у детей часто доминирует амигдала. Когда малыш с криком катается по полу, потому что не желает надевать ботинки, идти спать или есть брокколи, можете винить во всем его незрелые фронтальные доли. Внутренний мир ребенка – это еще большей частью то, что в психоанализе называют “оно”, или “id”. В этом все дело.

У детей старше десяти лет не наблюдалось существенной разницы между активностью амигдалы и префронтальной коры, независимо от того, показывали им фотографии родителей или незнакомцев. Однако для детей помладше имело большое значение, кого им показывают. Когда они видели маму, их мозг реагировал практически так же, как у старших детей: префронтальная кора гасила активность амигдалы. Более того, насколько зрело реагировали дети, зависело от их отношений с родителями: дети, у которых сформировалась надежная привязанность к отцу или матери, демонстрировали более зрелую реакцию при виде родительской фотографии. Ученые утверждают, что это доказывает “смягчающее воздействие” родителей. Присутствие любящего родителя существенно влияет на то, как ребенок справляется со своими чувствами.

Детский психиатр Дональд Уинникот в эссе “Умение быть одному” пишет, что родители должны стремиться привить ребенку способность быть самому по себе в присутствии родителей. Звучит странно, не правда ли? Однако, по словам Уинникота, противоречия тут нет, ведь одно из прекраснейших свойств любви заключается в том, что мы воспринимаем ее как данность и не нуждаемся в постоянных ее подтверждениях. С точки зрения Уинникота, суть процесса взросления заключается в том, что внешние привязанности проецируются внутрь, интернализируются, и в результате ребенок обретает способность “не думать, присутствует ли рядом мать или фигура, замещающая мать”[203]. Уинникот, разумеется, понимал: чтобы научить ребенка быть одному, надо сначала бесконечно долго пробыть с ним вместе. Ребенок только потому перестает беспокоиться, есть ли рядом мама или “фигура матери”, что привыкает к ее постоянному присутствию: она всегда с ним, всегда подстраивается по него, снижает действие амигдалы и в прямом смысле слова делает мир менее страшным.

Возможно, после моего описания вам показалось, что подстройка – дело сугубо практическое, всего лишь еще один способ успокоить хнычущего малыша, или поддержать развитие его умения различать эмоции, или вообще ускорить развитие его нервной системы. Но в действительности подстройка – процесс куда более глубокий. Когда мы подстраиваемся под объект привязанности, мы учимся преодолевать разделяющее нас расстояние, учимся слушать и смотреть с таким вниманием и вовлеченностью, что уже не важно, где кончается один человек и начинается другой[204]. Это ярчайшее проявление эмпатии – способности к сопереживанию. Как пишет Дэниел Стерн, “от этого зависит нечто очень важное: какой частью своего внутреннего мира ребенок сможет когда-либо поделиться с другим человеком”[205].

Кроме того, подстройка – единственный общий язык, который мы можем найти с маленькими детьми. Долгие умные разговоры тут не подходят, ребенка невозможно убедить стройными аргументами. У комика Луи Си Кея есть известный монолог, где он говорит, что его четырехлетняя дочь “тот еще засранец”. Зал взрывается хохотом. Далее следует история о том, как отец пытается выйти с дочерью из дома и снова и снова велит ей обуться. Она будто и не слышит. “Нет, ну правда же… Когда несколько человек пытаются пойти куда-то вместе, но не могут, потому что один из них не желает обуваться – этот человек тот еще засранец, верно?”

Подобные родительские трудности связаны с одной из особенностей детского мышления: маленькие дети живут почти целиком и полностью настоящим моментом. Будущего для них все равно что не существует, поэтому они часто и ведут себя так безответственно. Эта особенность мышления имеет совершенно конкретную физиологическую подоплеку: у детей еще не развиты лобные доли. Вот в чем причина всех этих бесконечных пререканий из-за печенья, обуви или отхода ко сну, когда родительские нервы подвергаются жестокому испытанию на прочность. (Согласно одному недавнему исследованию “конфликтные взаимодействия” между мамами и детьми в возрасте 1–3 лет происходят в среднем каждые две с половиной минуты[206].)

Подстройка помогает превратить детскую непосредственность, способность малышей жить исключительно текущим моментом, из затруднения в радость. Мы начинаем ценить, как они всецело отдаются каждому занятию, как не беспокоятся по поводу электронной почты, состояния банковского счета или угрозы на несколько минут опоздать к стоматологу. Их заботит только ритм наших поглаживаний, насколько внимательно мы на них смотрим и, возможно, чудесные тактильные ощущения от размазывания пластилина по ковру. Взрослому человеку непросто заставить себя остановиться, забыть о времени и взглянуть на мир глазами ребенка. Но зато, когда нам удается это сделать, мы начинаем замечать такие важные вещи, как цепочку деловитых муравьев, радужные переливы мазутной пленки в луже, жужжание миксера. С этой точки зрения моменты подстройки дают нам шанс ненадолго сбежать от стрессов взрослой жизни и увидеть внутреннюю красоту мира. Перестать метаться между прошлым и будущим и погрузиться в настоящее, где и следует жить человеку.

Когда я только начал по-настоящему заботиться о дочери, я постоянно искал простых путей. Мне казалось, что я должен постигать своего ребенка во время ее регулярных “истерик” или наблюдать, как она смотрит телевизор. Но простых и быстрых путей не существует. По крайней мере, мне их найти не удалось. Я пришел к выводу, что для подстройки нужно просто проводить очень много времени с ребенком. И прилагать немало усилий[207]. Есть одна известная дзенская притча. Вот как она изложена в книге “Три столпа дзен”.

Однажды человек из народа обратился к учителю дзен Иккю: “Учитель, напишите мне, пожалуйста, несколько изречений величайшей мудрости”.

Иккю сразу же взял кисточку и написал слово “внимание”.

“Это все? – спросил тот человек. – И вы не добавите что-нибудь еще?”

Иккю написал тогда два раза подряд: “Внимание. Внимание”.

“Ей-богу, – произнес тот человек с заметным раздражением, – я не вижу особой глубины или остроты в том, что вы написали”.

Тогда Иккю написал то же слово трижды подряд: “Внимание. Внимание. Внимание”.

Почти в гневе человек потребовал объяснить: “Что все-таки означает это слово «внимание»”?

На что Иккю мягко ответил: “Внимание означает внимание”[208].

Вопрос о важнейшей роли внимания возвращает нас к парадоксу родительской любви. Когда я только начинал заботиться о дочери каждый день, я чувствовал, что буквально кладу себя на алтарь семьи. Я действительно приносил себя в жертву родительским обязанностям. Я отчаянно тосковал, но пытался не подавать виду. Дни мои тянулись мучительно, лишь бы дожить до вечера. Я злился из-за заляпанного ковра и деталек “Лего”, на которые наступал в потемках. Я пытался убедить себя, что, лишившись работы, найду утешение в воспитании дочери, но бывали дни, когда я чувствовал себя последним ничтожеством. Я забыл ее курточку в магазине, мы потеряли туфельку в парке. Дочка отказывалась спать днем, а однажды проглотила монетку, и потом я всю неделю ковырялся в содержимом ее горшка, чтобы убедиться, что инородное тело вышло естественным путем.

Но деваться мне было некуда, так что я продолжал тянуть лямку и учиться. Я осваивал практическое значение глаголов, которые составляют суть родительских хлопот и выглядят такими простыми со стороны: успокаивать, играть, кормить, убаюкивать. Месяц за месяцем мы с дочерью все лучше узнавали друг друга, и постепенно я начал понимать, что проводить время с ребенком можно весело и интересно. Иногда в моменты подстройки я на несколько драгоценных часов полностью растворялся в ритмах ее мира. И то, что это был мир детских площадок и сырных палочек, даже радовало меня – там я мог забыть о своих взрослых тревогах.

Одной из первых наших совместных игр была игра в доктора. Дочке тогда страшно нравился диснеевский сериал “Доктор Плюшева”, где маленькая девочка лечит свои игрушки. В нашей версии игрушкой был я. В начале игры дочка расспрашивала, что у меня болит. Она осматривала мои руки и ноги и требовала объяснить происхождение каждого шрама или синяка. Вот тут я порезал колено, и мне наложили шов. Вот тут я ударился голенью о дверцу машины. Этот палец у меня кривой с тех пор, как я упал с велосипеда и получил перелом. Потом она доставала свой игрушечный докторский чемоданчик и приступала к лечению при помощи волшебного фиолетового стетоскопа и мягких прикосновений. При этом дочка проявляла недюжинное терпение, какого я от нее совсем не ожидал. В итоге я оказывался по уши в пластыре, бинтах и скотче.

Так шли день за днем. Я думал, что забочусь о своей дочери. Только много позже я понял, что это она заботилась обо мне.

Противоречивые чувства

В 1963 году Шэрон Розиа, беременная своим первым ребенком, вернулась домой и обнаружила на крыльце двух агентов ФБР. Представившись, они объяснили, что ее муж не тот, за кого себя выдавал. Он жил под вымышленным именем и находился в розыске в семи других штатах по обвинению в растратах и мошенничестве. Шэрон была не единственной его женой.

Новость потрясла ее. Родственники настаивали, чтобы она отдала ребенка на усыновление. Они убеждали ее полностью порвать с прошлым. Но Шэрон не согласилась. Ей был всего двадцать один год, у нее не было источника дохода, и ресурсы ее были ограничены, однако она твердо решила оставить ребенка.

Следующие несколько лет были для них тяжелым временем. Шэрон подала на развод, оформила банкротство и устроилась на работу, чтобы прокормить себя и дочку. Позже она снова вышла замуж, переехала в округ Ориндж и стала социальным консультантом по вопросам усыновления. Но воспоминания о внезапном исчезновении первого мужа продолжали преследовать ее всю жизнь. “Я знаю, о чем говорю, когда утверждаю, что утрата близкого человека сказывается на всей дальнейшей жизни, – рассказывала она в интервью в 1995 году. – Я отдаю себе отчет в том, что все, чему я учу, вся моя работа – прямое следствие моего собственного опыта”[209].

Сегодня Шэрон Розиа – один из ведущих мировых экспертов по усыновлению. Ее книги имеют большой резонанс, ей было вручено несколько наград, и сотни семей воспользовались ее консультациями в вопросах усыновления. Но самую большую известность ей принесла готовность честно и открыто говорить, как трудно быть родителем. (“Даже самые малые трудности в этом деле огромны”, – утверждает она.) В середине 1980-х Шэрон опубликовала важную статью, где привела собственную модель усыновления как “социального института, в основе которого лежит потеря близкого человека”. Вместе с соавтором Деборой Сильверштейн она описала семь основных проблем, возникающих при усыновлении, включая чувство неприятия и страх близких отношений. У этой модели нашлись свои критики: многие организации по усыновлению утверждали, что Шэрон Розиа “подает усыновление как патологию” и запугивает потенциальных приемных родителей. Однако Шэрон убеждена, что она всего лишь говорит правду, что глупо и опасно скрывать трудности, которые могут возникнуть в приемной семье. “Я не торговый агент, – говорит она. – Моя цель – помогать людям, и они должны понимать, что такое растить ребенка в семье”.

Шэрон говорит на основании собственного непростого опыта. Во втором браке, когда ее родной дочери было шесть лет, Шэрон взяла в семью мальчика и девочку, брата и сестру. Им выпала незавидная судьба: их мать умерла от передозировки наркотика, отец исчез в неизвестном направлении. Мальчик страшно заикался, девочка боялась мужчин. Возможно, детям давали наркотики, чтобы утихомирить их. Девочка видела, как умирала ее мать. “Я занималась консультированием приемных родителей для детей с непростым прошлым, поэтому решила, что справлюсь, – сказала Шэрон в нашей беседе. – Кроме того, у этих детей не было никакой другой надежды. Я знала, что будет трудно, но верила, что готова ко всему”[210].

Она ошиблась. Очень скоро Шэрон поняла, что не справляется. Дети постоянно устраивали скандалы и “истерики”. Они отвергали все ее попытки сблизиться, и ей стоило немалого труда удовлетворять их эмоциональные потребности. “Теперь-то я понимаю, что вела себя с ними совершенно неправильно. И еще очень долгое время я не могла себе этого простить”, – говорит она.

Шэрон рассказала мне, как однажды приемный сын сломал ей нос игрушечным грузовиком. “Это было спустя всего несколько месяцев, как он поселился с нами. В тот день все шло чудесно. Он позволил мне взять его на руки и покачать. Потом мы играли с его игрушками, и мне казалось, что все наконец-то хорошо, что у меня получается. Потом он ненадолго вышел в туалет, вернулся и окликнул меня. Я подняла голову – и он запустил металлической машинкой мне прямо в лицо. Да так, что сбил меня с ног”.

Шэрон страшно разозлилась. “Кажется, я накричала на него и отобрала что-то. С тех пор так и пошло: дети как-нибудь пакостили, я сердилась и отсылала их в детскую. А ведь вместо того, чтобы отталкивать их, надо было идти навстречу”. Но игрушечный грузовик и правда сломал Шэрон нос. Как прикажете идти навстречу, когда кровь заливает вам лицо? “Честно скажите ребенку, что вы чувствуете. Скажите: «Мне обидно, я зла, но я не сделаю тебе больно». Возьмите свой гнев и станьте вместе с ним маленькими, как дети. Опуститесь до их уровня, посмотрите на ситуацию их глазами. Они ведь наверняка напуганы. Они не знают, что такое привязанность, не умеют быть вместе – так покажите им это на собственном примере”.

Сейчас Шэнон все это понимает. А тогда она просто барахталась, изо всех сил пытаясь сдерживать свой гнев. “Однажды я ворвалась домой к подруге и сказала, что чувствую себя обманщицей. Что я не могу любить всех своих детей одинаково. Что родную дочь я люблю больше. И при этом я ведь была консультантом по вопросам усыновления, вот что самое страшное”. Подруга выслушала Шэрон, а потом обняла ее и сказала, что все родители проходят через это. “Я никогда не забуду ее слова. Она сказала: «Я тоже не люблю всех своих детей одинаково. А бывают дни, когда я вообще никого из них видеть не могу»”.

Трудности, с которыми столкнулась Шэрон, заставили ее пересмотреть подход к своей работе консультанта. Обычно ее коллеги уверяют пары, решившиеся на усыновление, что их приемный сын или дочь будут чувствовать себя в семье так, будто родились в ней, особенно если их усыновят в младенчестве. Однако Шэрон поняла, что пора открыть правду: “Вам может быть нелегко принять, что ребенок не похож на вас. Или что он пахнет иначе. Или что ему не нравятся блюда, которые вы готовите по семейным рецептам. Возможно, это звучит глупо, однако подобные «глупости» могут серьезно усложнить жизнь”. Даже родные дети не во всем похожи на своих родителей, а с приемными детьми различия особенно бросаются в глаза. “Я бы сказала, что, когда воспитываешь приемных детей, все краски как бы чуть сгущаются. Поэтому, если что-то удается, вы парите на седьмом небе от счастья (когда подстройка наконец происходит, это кажется настоящим чудом), но в случае неудачи падать с небес гораздо больнее. Надо быть готовым к этому”.

Вместе со своим вторым мужем Шэрон продолжала заботиться по системе патронажа о двенадцати детях разного возраста, от совсем малышей до подростков. “У нас были дети всех рас и религий. И чернокожие, и вьетнамцы – кого только не было”. Шэрон не боится говорить о сложностях, с которыми столкнулась. Она рассказывает, как всякий раз с ужасом ждала Дня матери, потому что в этот праздник как нарочно всплывали все проблемы: дети дрались из-за игрушек, а ее саму одолевали сомнения и обида. “Когда в семье растут приемные дети, все по-другому. Если ребенок закатил истерику два раза за день, а не десять – уже повод для радости. Удалось благополучно пережить праздники – счастье”. Конечно, все так говорят, замечает Шэрон, но в семьях с приемными детьми это особенно верно. Приходится радоваться мелочам, ведь чтобы в такой семье случилась радость побольше, нужны годы труда. Или даже вся жизнь.

Шэрон потому так хорошо удается помогать советом людям, которые решились на усыновление, что она не боится говорить обо всех этих сложностях, о том, как смешиваются в душе родителя любовь, злость и чувство вины, гнев и угрызения совести. Она не пытается делать вид, будто воспитание детей – сплошное удовольствие и трогательные моменты, которые так хорошо смотрятся в инстаграме. Она не скрывает, что привязанность состоит не только из добрых и нежных чувств. Ненависть – слишком сильное слово, говорит Шэрон, однако все дети порой выводят родителей из себя. “Однажды дочь забралась в мою шкатулку с украшениями и спутала все цепочки и бусы в узлы. Я застала ее за этим занятием и тут увидела в зеркале себя. Никогда не забуду, какое у меня было лицо в эту минуту. Как будто я вот-вот придушу дочь. Иногда злость так и брызжет из нас. Но это тоже часть жизни родителей. Это то, с чем надо научиться справляться, особенно если дети пережили эмоциональную травму в раннем возрасте”.

О таких противоречивых чувствах много писал Фрейд. Хотя родители, как правило, скрывают гнев и раздражение по отношению к детям, он утверждал, что подобные переживания – нормальная составляющая жизни людей, воспитывающих ребенка. “Можно сказать, что самыми чудесными проявлениями любви мы обязаны своей реакции на враждебность, которую ощущаем в глубине души, – писал он. – Эти две противоположности [любовь и ненависть] – способ, изобретенный природой, чтобы любовь не притуплялась”[211].

Много лет спустя Джон Боулби продолжил эту мысль Фрейда: каждая мать испытывает негативные эмоции по отношению к ребенку. (Это совершенно естественно, когда приходится заботиться о маленьком человеке, который все время плачет.) Боулби даже высказывал предположение, что родителям стоит иногда давать волю своим чувствам – тогда дети увидят, что и взрослым порой бывает нелегко совладать с собой[212]. Мы тоже можем злиться, грустить и пугаться. И взрослые и дети всего лишь люди.

Смешанные в правильной пропорции, эти двойственные переживания могут стать важной составляющей отношений между родителями и детьми. Сильные чувства по отношению к детям – разве есть на свете родители, которым не случалось проклинать расплакавшегося среди ночи ребенка, а через несколько минут, когда он уснет, глотать слезы умиления, глядя на его кроткую мордашку, – порождают в нас стремление лучше их понимать. “Когда вас рвут на части противоречивые чувства, это заставляет задуматься, – пишет феминистка и психотерапевт Роззика Паркер в своей полной глубоких мыслей книге «Материнская любовь, материнская ненависть». – А вдумчивый подход к детям, возможно, самое важное в материнстве”[213]. Чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, Роззика Паркер предлагает читателю представить себе мать, которой знакома лишь “безоблачная любовь”. С чего бы такой матери задумываться над проблемой воспитания детей? Что заставит ее размышлять, как стать лучшей матерью, и не упускает ли она чего-то важного? По мнению Паркер, двойственные чувства лишь углубляют наши привязанности, служат им дополнительным стимулом. Мы задумываемся о том, что сломалось, потому что хотим починить это. Мы обращаем внимание на то, какие мы разные, потому что хотим преодолеть эти различия и сблизиться. И даже если противоречивые чувства останутся с вами навсегда – двойственность чувств, или, как это называют психологи, амбивалентность, не болезнь, которую можно вылечить, – это ничего, потому что они заставляют вас думать о тех, кого вы любите.

Это напомнило мне о замечательной книге Мориса Сендака “Там, где живут чудовища”[214]. В этой книге говорится о многом: о полете фантазии, о ночных кошмарах, о наказании. Но еще там очень точно описано противоречивое поведение родителей. Все начинается с того, что мама (которую мы не видим), разозлившись на мальчика по имени Макс, называет его чудовищем. Он злится в ответ и говорит ей: “Я тебя съем!”, и его отправляют спать без ужина. Потом детская превращается в лес, и Макс знакомится с племенем зубастых чудищ, любителей танцевать при луне. В конце концов Макс возвращается домой, в свою комнату, где его ждет ужин.

В том-то и секрет книги: Сендак показывает нашу темную сторону – только поглядите, как далеко она может нас увести! – а потом возвращает домой, где нас простили, где всегда тепло. Эта книга вселяет в нас надежду, потому что говорит: смотрите, в каждом живет чудовище, но мы все равно любим друг друга.

Это вдохновляющая книга. И в то же время сказка для детей. В жизни все куда сложнее, куда неприятнее, ее уроки не такие ясные. Я понял это, выслушав историю Шэрон. Когда она говорила о своих первых приемных детях, мальчике и девочке, чья мать умерла от передозировки, ее голос дрожал от горя: “Я не сумела помочь им. Они пошли по стопам своих биологических родителей”. Девочка в семнадцать лет сбежала из дома, пристрастилась к наркотикам. Оказалась в тюрьме за проституцию, вышла, снова села и т. д. У мальчика дела шли не лучше, Шэрон много лет отказывалась говорить о нем. Но когда я спросил ее, не жалеет ли она, что приняла их в семью, она ответила не задумываясь: “Нисколько не жалею. Все пошло далеко не так, как я мечтала, но я сделала все, что было в моих силах исходя из того, что знала”. И она рассказала мне о своих внучках.

Все началось в 1994 году. Шэрон выступала с лекцией по открытому усыновлению в городе Бойсе, Айдахо. Ей было известно, что ее приемная дочь родила двух девочек, но отказалась от них из-за того, что была наркоманкой. Несколько лет назад Шэрон узнала, что девочек удочерила семья из Айдахо. После лекции в разговоре с директором местного центра опеки она спросила, не слышал ли он случайно о ее внучках. Директор ответил, что помнит их, и познакомил Шэрон с социальным работником, курирующим приемную семью, – так уж вышло, что эта сотрудница опеки тоже присутствовала на лекции.

Шесть месяцев спустя в доме Шэрон зазвонил телефон. Звонила социальный работник: внучки Шэрон хотят с ней познакомиться. В первый момент Шэрон испугалась: “А если они примут меня в штыки? А вдруг приемная семья хочет перепоручить их мне или им нужны деньги?” Но она взяла себя в руки и набрала номер. Трубку взяла старшая внучка. Шэрон могла бы принять ее за свою приемную дочь: тот же голос, те же интонации, те же грубоватые манеры. “Я назвала свое имя, и она крикнула куда-то в сторону: «Это наконец-то бабушка Шэрон из Калифорнии!»”

Так они и познакомились. Шэрон отправилась в Айдахо, и приемная семья с радостью пригласила ее в дом. Ей пришлось отвечать на много непростых вопросов: младшая внучка хотела узнать все о своей матери и допытывалась, почему Шэрон не смогла помочь ей. Но потом все наладилось, и между ними сложились крепкие отношения, которые продолжаются и по сей день. Они оказались очень разные, но эти три женщины сумели найти общий язык, несмотря на различия. “Я иудейка, а мои внучки принадлежат к консервативной баптистской церкви, – рассказывает Шэрон. – Я социальный работник, а они ненавидят социальных работников за то, что те всюду суют свой нос. Наверное, можно сказать, что наши взгляды на жизнь прямо противоположны. Но знаете что? От этого нам только интереснее общаться друг с другом”. Внучки катали Шэрон “по грязюке” в кузове грузовика и поили ее своим любимым коктейлем из томатного сока с темным пивом. Теперь, когда артрит не дает Шэрон много путешествовать, они каждую неделю общаются по скайпу.

“Наше воссоединение заставило меня уже не в первый раз осознать, что принять в семью чужого ребенка означает связать себя странными родственными отношениями, – пишет о своих внучках Шэрон в недавно опубликованном эссе. – Что в усыновлениях и воссоединениях важную роль играет умение приспосабливаться. Что наследственность – великая сила. Что родственные отношения всегда приносят нам благо, неважно, как они выглядят. Что жить можно по-разному, и любой образ жизни по-своему ценен, и нам всегда будет чему поучиться друг у друга”[215].

Когда мы закончили интервью, Шэрон показала мне свой дом. Мы словно изучали выставку семейных фотографий. Я запутался в этом множестве улыбающихся лиц. Но вскоре понял одну важную вещь. Шэрон воплотила в своей жизни модель, которую она сама называет “расширенной версией семьи”. В этой модели степень родства определяется не генами, а близостью отношений, тем, как много люди дают и получают друг от друга. “Родственные чувства в конечном счете сводятся к признательности и благодарности между членами семьи”, – говорит она. Потому что, посвятив своему делу всю жизнь и многому научившись, Шэрон поняла главное: больше всего на свете она любит тех, кого вырастила, и жертвы, на которые приходится идти ради детей, всегда сдобрены радостями. Если вы решили стать родителем, вам неизбежно придется мучиться противоречивыми чувствами. Вас ждут долгие периоды сожалений. Вы будете обзывать детей чудовищами, а то и кем похуже. Но самое главное останется за пределами сомнений.

В то утро, когда я пришел поговорить с Шэрон, у нее разрывался телефон. Ее родная дочь позвонила, чтобы рассказать, что у нее умирает кошка. Потом внучка, живущая в Бойсе, оставила сообщение на автоответчике. Прислала смс племянница. “Когда-то мне бы и в голову не пришло сказать такое, но с годами общество детей и внуков стало для меня милее любого другого, – призналась Шэрон. – Они мои духовные наставники. Я стала совершенно другим человеком благодаря им. И пусть мой жизненный путь принес мне немало горя, я не променяю его ни на что. Моя семья – лучшее, что дала мне жизнь”.

Уроки родительского мастерства

Любовь не требует теоретической подготовки. Она определяет нашу жизнь, неважно, сознаем мы это или нет. Да, ужасные трудности в поисках общего языка с детьми, подобные тем, через которые пришлось пройти Шэрон (а кому удавалось вырастить детей легко и без проблем?), заставляют задуматься, что неплохо было бы побольше узнать о любви. Может быть, если мы будем знать о ней чуть больше, то сможем любить чуть лучше. Может быть, если мы поймем, как работает сердце, никто не сможет его нам разбить.

Наука о любви – это вам не арифметика. Это сплошная путаница, неясности и загадочные переменные. Наука о любви во многих отношениях и не наука вовсе. Однако человечество постепенно накапливает данные, и из них уже начинает вырисовываться знание. Конечно, до практического руководства еще далеко, да и вряд ли его когда-нибудь удастся написать, однако, предприняв небольшое исследование, я начал понимать самое важное в отношениях с детьми.

Долгое время среди ученых шли споры о младенцах, которые не плачут, по крайней мере в тесте по “Процедуре непривычной ситуации”. Мать выходит из комнаты, а ребенок остается спокоен и невозмутим. А когда она возвращается, малыш выражает куда меньше радости по этому поводу, чем плачущие дети. Со стороны это выглядит так, будто ему и одному играть хорошо.

С точки зрения Джона Уотсона, такие дети просто идеальны. Они уже научились быть независимыми! В столь раннем возрасте! А вот Мэри Айнсворт видела в подобном поведении проявление ненадежной привязанности – такой тип она назвала “избегающим”. Она утверждала, что здоровый десятимесячный ребенок должен испытывать тревогу, оставшись без мамы. Если он не плачет, когда мама ушла, значит, что-то не так. В этом Айнсворт и другие приверженцы теории привязанности наиболее резко расходились во мнениях с Уотсоном и его последователями, которые утверждали, что задача родителя – научить ребенка не быть уязвимым. Пусть растет сильным и утешается самостоятельно, считали они.

Может показаться, что ученые раздули теоретический спор на пустом месте: исходных данных очень мало, так ли важно, как их интерпретировать? Однако этот спор имеет серьезные практические последствия. По сути, он упирается в вопрос, насколько мы, люди, автономные существа. Если нам никто не нужен и зависимость от других есть лишь проявление слабости, то ребенка необходимо приучать быть одному. Дети должны учиться справляться с трудностями самостоятельно уже с первого года жизни. Однако если мы устроены так, чтобы полагаться на окружающих, то ребенку нужно уметь просить о помощи, даже если эта просьба поначалу звучит как младенческий плач.

Дискуссия разгорелась особенно жарко в 1980-х, когда авторитетный специалист по психологии развития Джером Каган из Гарварда решительно отринул теорию привязанности, которая к тому времени набирала популярность. Вслед за Уотсоном он заявил, что стоическая сдержанность “избегающих” младенцев не признак проблем, а преимущество. “Если внимательная и заботливая мать сумела приучить ребенка полагаться на собственные силы и контролировать страх, такой ребенок с меньшей вероятностью расплачется, оставшись один, – писал Каган в своей работе «Природа ребенка». – Хотя некоторые ученые [в частности, Айнсворт] считают таких матерей недостаточно заботливыми, в действительности их поведение может объясняться желанием привить ребенку умение не поддаваться страху и уверенность в своих силах. Возможно, отнюдь не случайно такие дети лучше справлялись с непривычной ситуацией, когда мать выходит из комнаты, оставляя их в одиночестве”[216]. Иными словами, то, в чем Айнсворт видела ошибку, Каган рассматривал как достижение. По его мнению, мать не должна бояться покинуть ребенка хотя бы на минуту, а то, что ребенок не плачет, оставшись один, не является свидетельством ненадежной привязанности.

Как же понять, кто прав в этом научном споре? Одна из первых попыток была предпринята в городе Билефельд, промышленном центре Северной Германии. В 1976 году ученые супруги Клаус и Карин Гроссман начали отслеживать развитие сорока пяти младенцев, родившихся в полных семьях. Наблюдение начиналось с самого рождения – Карин делала первые записи прямо в родильном отделении. Когда Гроссманы приступали к своему многолетнему исследованию, они предполагали повторить эксперименты Айнсворт. Однако они столкнулись с неожиданным поворотом в своем эксперименте: в тесте по процедуре “Непривычной ситуации” немецкие дети вели себя совершенно иначе, чем испытуемые Айнсворт. Если в ее экспериментах примерно две трети младенцев демонстрировали надежную привязанность, а оставшаяся треть – избегающий либо сопротивляющийся тип, то у Гроссманов результаты распределились строго наоборот: две трети детей имели ненадежный тип привязанности. Что еще более интересно, такое отклонение произошло преимущественно за счет детей, которые не плакали, когда мать уходила. В немецком эксперименте почти половина испытуемых была отнесена к избегающему типу, что в два с половиной раза больше, чем доля таких детей в экспериментах Айнсворт с участием американских семей из среднего класса[217].

Каган увидел в таких результатах доказательство своей правоты: в избегающем поведении нет ничего плохого. “Можно ли заключить на основании этих данных, что среди немецких детей гораздо больше тех, кто имеет «ненадежную» привязанность, чем среди американских? – спрашивал он. – А может быть, немецкие дети просто лучше умеют контролировать страх?”[218] Он считал, что правильный ответ очевиден: детей надо учить справляться со страхом. Гроссманы поначалу согласились с такими выводами, предположив, что столь высокий процент избегающего поведения – следствие традиционного немецкого подхода к воспитанию. “Немецкие матери ценят умение обходиться своими силами, поэтому они не столь отзывчиво реагируют на детский плач, особенно если не видят серьезной причины, – говорила Карин Гроссман в интервью психологу Роберту Карену для его книги «Истоки привязанности». – Думаю, в старые времена в Пруссии абсолютный самоконтроль считался высшей добродетелью. В идеале человек не должен был ни при каких обстоятельствах беспокоить окружающих своими проблемами”[219].

Однако когда испытуемые подросли, Гроссманы были вынуждены пересмотреть свои взгляды. Дети, которые в младенчестве вели себя сдержанно, с возрастом стали испытывать трудности. В пятилетнем возрасте дети с надежной привязанностью показали себя лучше. Они более сосредоточенно играли, легче переносили конфликты со сверстниками, а когда расстраивались, чаще обращались за утешением. (Избегающие дети, напротив, по-прежнему полагались только на себя, даже если рядом был кто-то, кто мог им помочь.) Эти поведенческие модели сохранялись и дальше – в подростковом возрасте и ранней юности. В шестнадцать лет избегающие дети с трудом обзаводились новыми друзьями. К двадцати двум годам мало кто из них мог сказать, что пережил или переживает надежную романтическую привязанность. В итоге Гроссманы признали правоту Боулби: существует “четкая зависимость между опытом отношений с родителями и способностью к крепким привязанностям в зрелом возрасте”[220].

В чем же причина того, что у людей формируются такие разные модели поведения? По мнению Гроссманов, все дело в том, как ребенок реагирует на неприятные обстоятельства. Когда испытуемые достигли старшего подросткового возраста, ученые опросили их, какие наиболее близкие отношения у них сложились и какой самый тяжелый опыт им довелось пережить. Потом Гроссманы проанализировали расшифровки интервью по типам психологической адаптации, выведенным Джорджем Вейллантом на материале программы Гранта. Оказалось, что те испытуемые, кто в тесте “Непривычной ситуации” продемонстрировал надежную привязанность, гораздо лучше справлялись с жизненными трудностями, реагировали на них более здоровым образом, в том числе обращаясь за помощью к близким[221]. У них сложились более крепкие отношения с близкими, потому что они не боялись показать свою слабость.

Если в начале исследования Гроссманы утверждали, что преобладание избегающего типа объясняется “традиционным немецким подходом к воспитанию”, позже они поняли: дело не в этом. После серии наблюдений за семьями в домашней обстановке стало ясно, что во многих случаях избегающая привязанность формировалась, потому что в таких семьях “матери ведут себя менее отзывчиво и проявляют меньше желания помочь, родители проявляют меньше ласки при физическом контакте, с меньшей готовностью реагируют на плач ребенка, более резко и грубо берут детей на руки”[222]. Это не культурная традиция – это существенный недостаток местной культуры, влекущий за собой серьезные последствия[223]. “Мы пытаемся противостоять распространенной идее, что на детский плач не стоит обращать внимания, потому что он только укрепляет легкие, – говорит Карин Гроссман в интервью Роберту Карену. – Что детей надо приучать к независимости, что лучшее наказание – отстраниться от ребенка, не давать ему чувствовать свою любовь. Нам вновь и вновь приходится объяснять, что именно те дети, чьи матери наиболее отзывчивы, вырастают наиболее независимыми”[224].

Хорошая новость заключается в том, что наша культура воспитания, похоже, развивается в правильном направлении. Трудно уследить за изменениями, если они происходят в семьях, вдали от посторонних глаз, однако практика показывает, что наши родители становятся лучше. Надежные привязанности все больше преобладают в нашем обществе. Первый признак прогресса – американские родители стали больше времени проводить с детьми. В 1965 году матери в среднем заботились о детях 10,2 часа в неделю. К 2008 году этот показатель вырос до 13,9 часа. Время, которое отцы посвящают детям, увеличилось с 2,5 часа в неделю (т. е. 21 минуту в день) в 1960-х до 7,8 часов, т. е. более чем в три раза[225].

И внимание, проявленное к детям, похоже, начинает приносить плоды. Чтобы разобраться, почему это происходит, можно вспомнить классический эксперимент Майкла Мини, в котором крыс заставляли проходить сложный лабиринт с водой[226]. (Это стандартный тест для оценки интеллекта крыс.) Долгое время считалось, что крысы, которым это упражнение дается лучше, умнее от природы, т. е. их интеллектуальные успехи объясняются наследственностью. Однако Мини и его коллеги заметили, что лучше всего лабиринт проходят крысы, чьи матери проявляли к ним больше внимания, больше времени посвящали вылизыванию и уходу. Крысята, которым достались менее заботливые родительницы, как правило, проходили лабиринт дольше. Чтобы проверить, насколько значительную роль играет родительская забота, Мини провел эксперимент с новым поколением крысят: “подбросил” детенышей менее заботливых самок тем, кто уделял вылизыванию больше внимания. Если бы все зависело только от генов, такая подмена не повлияла бы на результаты: крысы проходили бы лабиринт одинаково хорошо или плохо, независимо от того, кто их вырастил.

Но эксперимент показал обратное: детеныши “глупых” крыс, выращенные заботливыми самками, показывали хорошие результаты теста. Кроме того, оказалось, что у них образовалось больше NMDA-рецепторов, которые, как считается, отвечают за память и обучаемость. Получается, что в развитии когнитивных, т. е. познавательных способностей важнейшую роль играет отзывчивость родителей, особенно если детеныши изначально находятся в группе наибольшего риска.

Вы можете спросить: какое отношение развитие крысят имеет к человеческому интеллекту? Между тем с 1940-х годов зафиксирован стабильный рост индекса IQ у людей, в среднем на три балла за десять лет. Эта закономерность носит название эффекта Флинна. Эффект особенно выражен для малых значений на графике нормального распределения, т. е. с годами сокращается доля “умственно отсталых” людей. Если у человека, родившегося в середине прошлого века, был IQ 100 баллов, то у его внуков индекс интеллекта составит около 118, что превышает стандартное квадратичное отклонение.

Существуют разные гипотезы, объясняющие эффект Флинна. Одни ученые ссылаются на усовершенствование системы образования, другие – на то, что люди стали лучше питаться. Однако эксперименты Мини доказывают, что и родительская забота может самым решительным образом повлиять на интеллектуальные успехи. По мнению Джеймса Флинна (в честь которого назвали эффект), важным фактором стало сокращение среднего размера семьи, происходившее все эти годы. В маленьких семьях родители могут уделять детям больше внимания и вести себя с ними более “либерально”, т. е. подолгу беседовать и “всерьез отвечать на вопросы вроде: «А что будет, если…»”[227]. Подтверждением этой теории могут служить данные о быстром росте средних показателей умственного развития у младенцев. Получается, эффект Флинна начинает проявляться уже в первые годы жизни, когда развитие детей зависит преимущественно от родителей[228]. (Если бы причина была в педагогике, улучшение показателей начиналось бы со школьного возраста.) Возможно, нынешние дети умнее, потому что нынешние родители лучше о них заботятся.

Только не нужно думать, что все повышенное внимание современных родителей сводится к тому, что они восторженно подстраиваются под своих детей. Вовсе нет. Похоже, современный подход к воспитанию отражает общую смену приоритетов: люди начали понимать, что ничто на свете не заменит времени, проведенного с ребенком, и что близкая привязанность, сложившаяся в детстве, определяет дальнейшую жизнь человека. Дженнифер Сениор в книге “Родительский парадокс. Море радости в океане проблем”[229] цитирует социолога, который говорит, что когда-то дети в Америке были всего лишь рабочей силой: они должны были помогать семье зарабатывать на хлеб. Сегодня же “они обуза для кошелька, но сокровище для души”[230].

Но ведь с этим не поспоришь, верно? Что может быть дороже детей? Многолетние исследования, такие как программа Гранта, позволяют увидеть, что родительские обязанности и заботы, которые для нас нечто само собой разумеющееся, на самом деле стали частью нашей культуры относительно недавно. Это и есть главное отличие современной семьи. Испытуемые из исследования Гранта росли в обеспеченных семьях, их детство пришлось 1920–1930-е годы. Их ранние воспоминания – бесконечное перечисление того, как родители отвергали их попытки сблизиться. Эти родители, следуя “научному” подходу Джона Уотсона, изо всех сил старались не баловать детей вниманием. Долгое время наука не принимала любовь всерьез – и вот результат: ученые наставили родителей на ложный путь, который принес много бед. “Мне кажется, множества личных трагедий можно было бы избежать, если бы в нашем обществе существовали более сложные представления о роли привязанности, – говорит Шэрон Розиа, консультант по усыновлению. – Не всех, но многих трагедий”.

В этом и заключалась благородная цель Джона Боулби: предотвратить трагедии, сделать так, чтобы люди не разбивали друг другу сердца. Пытаясь постичь природу любви, он прежде всего стремился найти способ помогать людям решать их проблемы. К сожалению, лишь спустя полвека теория привязанности оформилась достаточно, чтобы превратиться в методику, которую психотерапевты применяют, работая с семьями, нуждающимися в помощи. Один из наиболее ранних шагов в этом направлении сделала Димфна ван ден Бум из Лейденского университета[231].

Объектом ее исследования стали сто “легковозбудимых” младенцев из семей с низким уровнем дохода. Уровень возбудимости и раздражительности она определяла по тому, как часто, громко и долго ребенок плачет. Более ранние исследования показали, что такие дети наиболее подвержены риску формирования ненадежной привязанности, так как у их родителей не хватает сил выносить постоянный плач.

Ван ден Бум случайным образом разделила детей на экспериментальную и контрольную группы. Родителям экспериментальной группы на протяжении шести часов рассказывали, как обращаться с детьми, чтобы у них сформировалась надежная привязанность. Акцент в этих наставлениях делался на важности “восприимчивого и заботливого отношения к детям”. За три коротких занятия матери узнали, как можно определить причину плача, и научились эффективным методикам, позволяющим утешить ребенка. (Ван ден Бум описывает мать, которая включала радио на полную громкость, чтобы заглушить крики младенца. На занятии она узнала, как можно успокоить его[232].) Кроме того, матерей учили способам весело проводить время с детьми, чтобы их общение не сводилось к слезам, крикам и грязным пеленкам. (“Матерям, в числе прочего, рекомендовали играть с детьми, используя игрушки и простые приемы”.) Спустя год семьи снова исследовали, определяя тип привязанности при помощи различных методик[233].

Результаты были поразительные. В контрольной группе, не посещавшей занятий, только у 28 % младенцев к 12 месяцам сформировалась надежная привязанность. В экспериментальной группе этот показатель был более чем вдвое выше – 64 % детей продемонстрировали надежную привязанность к матери[234]. Они не просто успешно прошли тест по процедуре “Непривычной ситуации” – Ван ден Бум отмечала многочисленные улучшения, произошедшие в семьях. По ее данным, матери в экспериментальной группе стали более ответственными и ласковыми, а их дети легче переносили неприятные ситуации и охотнее играли с новыми игрушками. Родительские хлопоты не превратились в удовольствие, однако несколько часов занятий научили женщин, как свести проблемы, связанные с темпераментом детей, к минимуму.

В последние годы многие исследователи сумели доказать огромную пользу терапии, основанной на теории привязанности. Данте Чиккетти, психолог из университета Миннесоты, одним из первых стал применять на практике психотерапию “ребенок – родитель” (ПРР). В основе этого метода терапии лежит идея о том, что родители, которые применяют неудачные подходы к воспитанию, на самом деле почти всегда осведомлены о правильных подходах и искренне хотят воплотить их на практике. Дело не в незнании или дурных намерениях. Дело в ненадежном стиле привязанности самих родителей, “который выработался у них в ответ на опыт, полученный в детстве”. Так беспомощность в любви передается от поколения к поколению, словно роковое наследство.

Цель психотерапии “ребенок – родитель” состоит в том, чтобы помочь родителям преодолеть собственное прошлое и осознать, что их печальный опыт влияет на то, как они ведут себя с детьми. Одновременно применяются и другие новые подходы, например, родителей учат по-настоящему слышать своих детей. В совокупности это помогает родителю найти общий язык с ребенком. “ПРР стремится не помочь матери или младенцу, а скорее исправить отношения между ними”, – пишет Чикетти[235].

Эффект этой несложной терапии многократно оценивали в ходе различных тестов, и всякий раз результат оказывался впечатляющим. Так, в 2006 году Чиккетти провел исследование, объектом которого стали 137 младенцев из семей, известных плохим обращением с детьми, выражавшемся в том, что “родители не могли удовлетворить базовые потребности детей в пище, одежде, безопасности и медицинском уходе”. Конечно же, эти печальные обстоятельства отразились на стиле привязанности, сформировавшемся у детей: только у одного ребенка тесты выявили надежную привязанности к матери[236]. Эти семьи случайным образом были разделены на экспериментальную и контрольную группы. Родители из экспериментальной группы раз в неделю посещали сеансы ПРР, семьи из контрольной группы получали “обычные услуги, доступные в обществе для семей, где выявлено плохое обращение с детьми”. Кроме того, была сформирована и вторая контрольная группа из семей примерно того же уровня образования и достатка, где с детьми обращались нормально.

Через год тест на привязанность провели снова, и эффект ПРР оказался поразительным. В семьях, посещавших сеансы терапии, у 61 % детей сформировалась надежная привязанность к матери – среди благополучных семей из того же социального слоя этот показатель был в два раза ниже. Что же касается контрольной группы из семей, где плохо обращались с детьми, то там надежная привязанность сформировалась менее чем у 2 % детей[237]. Таким образом, Чиккетти доказал, что даже при самых неблагоприятных исходных обстоятельствах отношения детей и родителей можно наладить, если немного позаниматься с родителями[238]. И общество от этого много выиграет. По данным исследования, проведенного в 2013 году Ричардом Ривзом и Кимберли Говард, если “навыки эмоциональной поддержки” наименее успешных родителей повысить хотя бы до среднего уровня – а современные методики вполне это позволяют, – то число беременностей среди несовершеннолетних упадет на 12,5 %, число судимостей молодых людей в возрасте до 19 лет понизится на 8,3 %, а успеваемость в школе повысится на 4,3 %[239]. Другие исследования показывают, что люди, которых в детстве унижали или игнорировали, часто становятся алкоголиками или наркоманами[240]. Ученые из центров контроля заболеваемости утверждают, что неблагоприятный опыт, полученный в детстве, “является причиной формирования наркотической зависимости в двух третях случаев”[241], поэтому основой борьбы с наркоманией, по мнению исследователей, должна стать работа с родителями. Ральф Уолдо Эмерсон был прав: “Души не спасают пачками”[242]. Изменить мир можно лишь постепенно, возвращая способность к привязанности одного человеку за другим.

Все успехи терапии не означают, что наука достигла пределов знания. Любые попытки разложить человеческие отношения по полочкам всегда будут иметь серьезную погрешность. Не стоит думать, что мы теперь знаем, как правильно общаться с детьми или как восстановить отношения с ребенком. Родительская стезя – вновь и вновь осознавать свое невежество. Все наше знание немногого стоит, когда не удается успокоить плачущего младенца. В такие минуты нам мало дела до революционной теории Боулби или результатов многолетних наблюдений за немецкими детьми. Мы просто отчаянно барахтаемся, пытаясь не утонуть.

Наука не дает простых рецептов. Она не помогает мне уложить спать капризного сына или уговорить дочку почистить зубы. Однако данные об успехах терапии в помощи людям с небезопасной привязанностью помогают мне понять, что важно, а что нет, дают мне опору в хаосе семейной жизни. Многое в наших детях нам изменить не под силу: наследственность накладывает свои ограничения. Однако только от нас зависит, какой тип привязанности сформируется у ребенка, а тип привязанности во многом определит его жизнь. Мы можем научиться отзывчивости и подстройке[243]. Можем попытаться усовершенствовать свою любовь.

Ключевое слово тут – “попытаться”. Я бы очень хотел сказать, что освоил искусство быть идеальным родителем, что у меня больше не лопается терпение, когда дети отказываются спать, и я не скриплю зубами, когда они устраивают свару из-за пластмассовой игрушки. Хотел бы я сказать, что я больше не хватаюсь за планшет, как за палочку-выручалочку, чтобы занять детей, если день не задался. Хотел бы я сказать, что теперь я провожу время с детьми с удовольствием, мне хорошо уже просто оттого, что они рядом, и я не мечтаю потратить это время как-нибудь иначе.

Ничего этого я сказать не могу. Но не очень переживаю по этому поводу, потому что теперь я знаю простую истину: невозможно, да и не нужно быть идеальным родителем. Когда мы растим детей, главное – это привязанность. И это единственное научное открытие, из которого родители могут извлечь пользу. Остальное не имеет значения[244]. Большинство умений наши дети освоят и сами. Наше дело – научить их любить и показать, как быть рядом с любимыми, даже если не хочется. Мы должны объяснить, как многого требует любовь, хотя порой она требует нас всех без остатка.

Любовь, как писал поэт Рэндалл Джаррелл, “не помогает нам избавиться от противоречий, однако, добавляя к ним еще одно, заставляет смириться с ними[245]”. То же и с детьми. От них столько хлопот. Им все время что-то нужно от нас: дай, дай, дай… Они забирают все наши силы и приносят сплошные разочарования. Своими слезами они доводят нас до слез. Сколько ни старайся, родительский долг потребует большего.

И мы любим их больше всего на свете.

Глава 3

Долго и счастливо

Я не способна на половинчатое чувство – мне это не свойственно. Привязанности мои необыкновенно сильны.

Джейн Остин. Нортенгерское аббатство[246]

В июле 1838 года Чарльз Дарвин раздумывал, стоит ли ему заводить семью или лучше остаться холостяком. Перед ним лежал черновик письма, и Дарвин набросал на его обороте список аргументов в пользу того, чтобы “жениться” или “не жениться” (“вот в чем вопрос”, написал он наверху листа). Преимущества женитьбы были очевидны: дети (“если будет на то Божья воля”), польза для здоровья от того, что есть близкий человек, чистота в доме, да и хорошо, что рядом будет постоянная спутница жизни (“а в старости друг”). Возможно, написал он на этой половине листа, “жена все же лучше, чем собака”[247].

Список минусов, однако, выглядел более убедительно. Дарвин пять лет провел в своих научных экспедициях на борту “Бигля” и привык ни от кого не зависеть. Мысль о том, чтобы ограничить свою свободу, претила ему. Дарвин перечисляет такие преимущества холостяцкой жизни, как “возможность идти куда вздумается” или читать вечерами сколько захочется, свободу от большей части “суеты и ответственности” и вообще от отягощающих обязательств. На обороте листа с этой сравнительной таблицей Дарвин прямо написал то, что думает: “Как мне управиться со всеми делами, если придется каждый Божий день отправляться на прогулку с женой? Увы! Никогда мне не выучить французский, не повидать Европу, не съездить в Америку, не подняться в небо на воздушном шаре, не отправиться в одиночку в Уэльс”[248]. Лучшее, на что может надеяться женатый человек, считал Дарвин, это жизнь “счастливого раба”, смирившегося со своими оковами.

Но вот что удивительно: Дарвин все-таки женился! Спустя всего несколько месяцев, после того как взвесил доводы “за” и “против” семейной жизни, он сделал предложение своей двоюродной сестре Эмме Веджвуд. И хотя это предложение стало неожиданностью для Эммы – в ее письме к тете говорится, что она “весь день пребывала в таком ошеломлении, что не могла ощутить радость”, она сразу же приняла его, что стало для Дарвина даже бо́льшим потрясением. Их родные были не столь сильно удивлены – сестра Чарльза и брат Эммы поженились за год до описываемых событий.

Почему же Дарвин решил жениться? Почему сделал предложение вопреки всем доводам в пользу холостяцкой жизни? Никто не знает. Возможно, Дарвин и сам этого не понимал. Но, быть может, молодой ученый осознал, что, кроме “бесконечного множества проблем и трат”, семейные узы приносят и бесценные радости, такие как годы, прожитые в любви: “милая добрая женушка, сидящая на кушетке, огонь в камине, книги и, возможно, музыка”, – так описывал он эту картину. Игра стоила свеч, ведь на кону стояла возможность “простого человеческого счастья”, пусть ради него и придется поступиться независимостью.

Так ли это?

Больше чем дружба

Прежде чем углубляться в размышления, давайте рассмотрим один малоизвестный факт: никогда еще длительные близкие отношения не ценились так высоко, как в наше время. Казалось бы, спорное заявление, ведь мы живем в эпоху легких разводов, сайтов знакомств и случайных связей. Но это правда. По одной простой причине: число наших социальных связей, за исключением отношений с любимыми, постоянно уменьшается. (То, что круг общения современного человека сужается, несмотря на “друзей” в социальных сетях, заставляет задуматься, много ли добра приносит нам жизнь онлайн.) Миллер Макферсон, социолог из университета Аризоны и университета Дюка, изучает изменение социальных привычек человечества много лет[249]. В частности, он предпринял попытку повторить исследование 1985 года, в котором интервьюеры лично опросили 1531 американца. Среди прочих им задавали и такой вопрос: “Время от времени люди обсуждают важные темы с другими людьми. С кем вы обсуждали вопросы, имеющие для вас большую важность, за последние шесть месяцев?”

В 2004 году Макферсон и его сотрудники задали тот же вопрос новой выборке испытуемых. Результаты потрясли их: почти по всем категориям число людей, с которыми люди готовы обсуждать важные вопросы, уменьшилось. Если в 1985 году 26,1 % опрошенных говорили на существенные темы с “членами свой группы”, например церковного прихода, то в 2004-м это делали уже всего 11,8 %; 18,5 % испытуемых в 1985 году беседовали о важном с соседями – двадцать лет спустя доля таких людей сократилась до 7,9 %. Даже дружба, похоже, постепенно обесценивается, поскольку доля людей, обсуждающих важные для них вопросы с друзьями, упала примерно на 23 %[250]. Эти данные подтверждаются и другими исследованиями. Например, социолог Роберт Патнэм использовал данные опросов о стиле жизни, которые регулярно проводит рекламное агентство DDB Needham. Результаты опросов говорят, что в 1970-х супружеские пары принимали друзей у себя дома в среднем 15 раз в год. К концу 1990-х число таких встреч сократилось до восьми в году, что означает “падение на 45 % всего за два десятилетия”[251].

Как же нам удается обходиться почти без друзей? Очень просто: мы перекладываем их “функции” на своих партнеров. При том что по результатам опроса американцы все меньше говорят на важные темы с друзьями, коллегами, братьями, сестрами, родителями и членами сообществ, они все больше говорят об этом с супругами. (По сравнению с 1985 годом в 2004 году почти вдвое больше респондентов заявили, что могут обсуждать серьезные вопросы только со своим мужем или женой.) По мнению социологов, мы все чаще обращаемся за советом и поддержкой к своим спутникам жизни. Наша “дискуссионная сеть для обсуждения важнейших вопросов” зачастую состоит из единственной ячейки.

Такое истончение социальных связей ставит нас в рискованное положение, ведь получается, что, когда нам требуется любовь и поддержка, мы всецело зависим от одного человека. Учитывая высокий процент разводов – в последние 13 лет он колеблется в пределах от 35 до 45 % – такая зависимость выглядит весьма опрометчивой[252]. Разве не лучше в таком случае жить одному? Привыкнуть полагаться только на себя? Монтень сравнивал брачные узы с клетками: “Птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу”[253].

Но у этой зависимости есть и положительная сторона: в семьях, которые вопреки всему не распались, отношения между супругами более близкие, чем когда-либо в истории. Каким-то образом им удается сохранить любовь: они регулярно занимаются сексом с лучшим другом. (Тот же Монтень позже признал: “Если вступать в него [в брак] обдуманно и соответственно относиться к нему, то в нашем обществе не найдется, пожалуй, лучшего установления”[254].) Конечно, трудно определить, сколько людей счастливы в браке; авторы одного исследования, проведенного в последние годы, утверждают, что около 40 % супружеских пар, живущих вместе больше десяти лет, “все еще испытывают друг к другу сильные нежные чувства”[255], – но можно сказать наверняка: такой близости, какая сегодня существует в семьях со стажем, не существовало за всю историю человечества. Психолог Кристин Прулкс из университета Миссури недавно провела метаанализ девяноста трех исследований и установила, что за последние десятилетия преимущества счастливого брака стали более ощутимыми: любовь в семье теперь даже больше способствует “личному благополучию” супругов[256]. С конца 1970-х роль счастливого брака в общей удовлетворенности жизнью возросла вдвое[257]. Романтическая любовь по-прежнему дело рискованное, можно поставить на карту все и проиграть, но зато выигрыш по-настоящему бесценен.

* * *

26 июля 1985 года психологи Синди Хазан и Филипп Шейвер, работавшие на тот момент в Денверском университете, опубликовали в газете Rocky Mountain News анкету, которая навсегда изменила научное представление о любви[258]. Анкета состояла из девяноста пяти вопросов, касающихся “самых важных” для человека отношений. Многие вопросы были об интимных деталях: “Ощущали ли вы сексуальное влечение к своему партнеру?”, “Как часто вам доводилось испытывать сильную ревность?” Но в самой важной части анкеты участников опроса просили ответить, какое из трех утверждений лучше всего описывает их отношение к любви:

1. Я довольно легко схожусь с людьми, и мне комфортно в ситуации, когда я завишу от партнера или партнер зависит от меня. Я не боюсь, что меня бросят или что наши отношения станут слишком близкими.

* * *

2. Я не люблю подпускать людей к себе слишком близко. Мне трудно полностью доверять им, полагаться на них. Когда отношения становятся слишком тесными, я начинаю нервничать. Мои партнеры часто жалуются, что я не подпускаю их к себе так близко, как им бы хотелось.

* * *

3. Я чувствую, что люди отвергают мои попытки сблизиться с ними в той мере, в какой мне бы хотелось. Я часто боюсь, что мой партнер не любит меня или готов бросить. Мне хотелось бы полностью раствориться в другом человеке, но это мое желание отпугивает людей от меня.

Этот простой опрос был составлен, чтобы проверить революционную гипотезу: Хазан и Шейвер задумали изучить отношения между взрослыми людьми с позиций теории привязанности. Выбирая одно из утверждений, читатели газеты на самом деле отвечали на вопрос, какой тип привязанности сформировался у них. Это позволяло ученым отнести их к одной из трех категорий, первоначально разработанных для классификации поведения годовалых младенцев. Первое утверждение соответствует надежной привязанности. Второе – избегающей. Третий вариант выбирают люди с сопротивляющимся типом привязанности, для которого Хазан и Шейвер подобрали новое название – тревожный / противоречивый. Проанализировав 620 анкет, Хазан и Шейвер обнаружили, что по типу привязанности взрослые делятся примерно в той же пропорции, что и годовалые младенцы в первых экспериментах Айнсворт. И среди детей, и среди взрослых чуть больше половины имели надежный тип привязанности, остальные – либо избегающий, либо тревожный. И это не просто статистическое совпадение. Хазан и Шейвер утверждали, что тип привязанности отражает свойственный людям стиль поведения в отношениях с близкими, что и то и другое определяется одними и теми же противоречиями и тенденциями. Большинство взрослых, состоящих в долговременных отношениях, утверждали, что благодаря этим отношениям они чувствуют себя спокойнее и увереннее, что партнеры поддерживают их в трудных обстоятельствах. (Это обычно является признаком надежной привязанности.) Другие отвечали, что стараются избегать тесных отношений и бегут без оглядки, стоит кому-то нарушить их границы. (Избегающий тип.) А есть люди, которые не признают никаких границ, прилипчивые и ревнивые, живущие в постоянном страхе оказаться брошенными. (Это симптомы сопротивляющейся или тревожной привязанности. Среди женщин такой тип чуть более распространен, чем среди мужчин[259].) Каждый раз, когда мы испытываем подобные трудности, нам кажется, что наша трагедия единственная и неповторимая. Но теория привязанностей позволяет обнаружить истинную подоплеку всех любовных неудач. В делах любви взрослые – те же младенцы, только выучившееся говорить и пользоваться кредитками.

Стоит взглянуть на романтические отношения с точки зрения теории привязанности, как параллели становятся очевидны. Точно так же, как новоиспеченная мать не может оторваться от своего малыша, влюбленные в начале отношений часами воркуют наедине, не разжимая объятий. (Боулби звал это стремлением к близости; у взрослых это называется свиданиями.) Они держатся за руки, смотрят в глаза друг другу и чрезмерно сюсюкают: “ты мой сладкий”, “крошка” и т. п. Даже биохимия частично совпадает: гормон окситоцин, который, как считается, отвечает за формирование близких связей, в больших количествах поступает в кровь и во время кормления грудью, и во время секса.

Но наиболее убедительно гипотеза подтвердилась, когда Шейвер и его коллеги стали изучать, как тип привязанности сказывается на реальных отношениях у взрослых. Оказалось, что люди с надежной привязанностью, как правило, счастливы в браке[260]. Как следствие, их отношения длятся дольше, в среднем около десяти лет, тогда как у людей с ненадежной привязанностью этот показатель составляет от 4,9 до 6 лет – и среди них гораздо реже случаются разводы[261]. Они испытывают бо́льшую близость с партнером, чаще занимаются сексом и реже ссорятся в моменты “кризиса в отношениях”[262].

В последующие годы ученые стали более детально анализировать механизмы, благодаря которым пары с надежным типом привязанности более счастливы в браке и менее склонны расставаться. Психологи Джеффри Симпсон, Уильям Роулс и Джулия Неллиган исследовали 83 пары, встречавшиеся в среднем около восемнадцати месяцев[263]. Сначала их просили ответить на вопросы расширенной и переработанной версии анкеты Хазан и Шейвера. После чего женщину приглашали перейти в комнату ожидания. Там экспериментатор притворялся, будто измеряет ей кровяное давление (чтобы повысить уровень тревоги), и объяснял, что будет происходить дальше. Вот что он говорил: “Через несколько минут с вами будет проведен ряд экспериментальных опытов, которые у большинства людей вызывают тревогу и страх. В силу природы этих опытов я не могу сказать вам ничего больше”.

Потом ученый вел женщину по длинному коридору к большой и крепкой двери. За дверью оказывалась мрачная комната без окон, напоминающая одиночную камеру. Комната была битком набита непонятной аппаратурой; экспериментатор пояснял, что эти приборы будут фиксировать уровень стресса у испытуемой. Однако оказывалось, что аппаратура не готова, и ученый провожал женщину обратно в комнату, где ждал ее партнер.

Дальше начиналось самое главное. Пара оставалась наедине, но Симпсон и его коллеги тайно записывали ее поведение на видео. Ученых интересовало, как поведет себя напуганная женщина: станет ли рассказывать другу о страшном агрегате? Сумеет ли признаться, какой напуганной и уязвимой она себя чувствует? И как поведет себя ее партнер? Попытается ли успокоить ее?

Во многих отношениях этот эксперимент можно называть версией теста “Непривычной ситуации” для взрослых[264]. Точно так же, как опыты Айнсворт, он предназначен для того, чтобы проверить отношения на прочность, искусственно создав стрессовую ситуацию. Как и ожидали авторы исследования, результаты показали, что поведение испытуемых зависит от типа их привязанности. Женщины с надежной привязанностью гораздо более откровенно говорили о своих тревогах: например, они могли описать страшную комнату в конце коридора и высказать предположение, что может там с ними произойти. Если мужчина тоже обладал надежной привязанностью, он успокаивал партнершу словами и прикосновениями. Женщины с избегающей привязанностью, напротив, чаще всего скрывали свой страх и ничего не рассказывали партнеру. Чем страшнее им было, тем меньше они искали поддержки.

Из подобных эпизодов и складываются отношения. Если партнеры поддерживают друг друга в трудные минуты, связь между ними крепнет, если поддержки не хватает – связь рассыпается. Как писал Боулби: “Все мы, независимо от возраста, хотели бы всю жизнь совершать отважные вылазки и вновь возвращаться в безопасную крепость, под защиту того (или тех), к кому мы испытываем привязанность”[265].

Казалось бы, довольно странный взгляд на романтические отношения. Большинство из нас, когда думает о любви – когда подпевает лирическим песенкам в стиле “кантри”, читает любовные романы или даже обдумывает возможность связать себя узами брака, – думает о чем угодно, только не о потребностях, которые мы испытывали в раннем детстве. Для детей любовь – это забота и уход. Для взрослых – обольщение и страсть. Мы хотим окунуться с головой в любовные переживания и никогда больше не выныривать из этой сладкой пучины, чтобы страсть длилась вечно.

Но суровая правда в том, что страсть не длится вечно. Она меркнет. Этого не избежать. Взгляните, например, на график, выстроенный Хазан и Шейвером, иллюстрирующий развитие близких отношений, каким оно выглядит по итогам исследования[266]:

* * *

* * *

Обратите внимание, как сильно колеблется со временем интенсивность желания. Как правило, страсть сильна, когда люди только начали встречаться: если партнеры подходят друг другу в физическом смысле, то желание подстегивает дальнейшее развитие отношений. Но со временем и само желание, и его значимость ослабевают. Мы набираем вес, обрастаем волосами не там, где надо, перестаем сдерживать метеоризм. Части тела, которые раньше сводили нас с ума, становятся не более чем источником умеренного удовольствия, да и то, когда мы в настроении. Как сухо отмечают Хазан и Шейвер: “Половое влечение часто служит изначальной причиной образования пар, однако со временем неизбежно снижается”[267].

Причина очевидна – привыкание. Даже плотские радости со временем приедаются. Эксперименты с новыми позами в сексе могут замедлить этот процесс, однако рано или поздно все варианты будут исчерпаны, все возможности тела испробованы. Вот почему, чтобы отношения продолжались, страстная любовь должна со временем уступать место чувству, которое принято называть “товарищеская любовь”, или “любовь-дружба”[268]. Впервые этот термин ввели в научных обиход психологи Элейн Хэтфилд и Уильям Уолстер как “чувство, которое мы испытываем по отношению к людям, чья жизнь тесно переплетена с нашей”[269]. Любви-дружбе часто предшествует любовь-страсть, однако эти два чувства запускают совершенно разные психологические процессы. Страсть захлестывает нас с головой. Дружба окутывает нас.

Механизмы этих процессов очень сложны. Товарищеская любовь и по сей день остается одной из неразгаданных тайн человеческой природы. Но тщательные исследования при помощи функциональной МРТ головного мозга позволяют кое-что понять. Бьянка Ацеведо из университета Стоуни-Брук недавно провела эксперимент с участием семнадцати испытуемых, которые пребывали в “длительных любовных отношениях”, т. е. состояли в счастливом браке в среднем 21,4 года. Пока испытуемые находились в камере томографа, им показывали фотографии их супругов, друзей и знакомых. Исследование выявило реакцию, свойственную только тем, кто испытывает товарищескую любовь: активность в области бледного шара и черной субстанции – зон мозга, отвечающих за привязанность к матери. Что удивительно, эта реакция наблюдалась, когда испытуемым показывали фотографии их супруга или супруги, а вовсе не матери[270]. По мнению ученых, это свидетельствует, что “существует некая базовая «система привязанности», отвечающая за стремление к близости, причем за формирование связи в парах взрослых людей и между матерью и младенцем отвечают одни и те же участки мозга”. Оба вида непреходящей любви “живут” в одних и тех же нервных клетках.

И в обоих случаях любовь создает предельно близкие отношения. Когда родители подстраиваются к детям, они становятся почти что единым существом, в игре они неразделимы. Нечто очень похожее происходит в парах со стажем. Недавно ученые обнаружили удивительное сходство иммунной системы у женатых пар: у них было выявлено на 50 % меньше различий в составе клеток, чем в среднем между людьми одной социально-демографической группы[271]. Это может показаться невероятным: любовь меняет нас в самом прямом, физическом смысле! Однако, если подумать, ничего странного в этом нет, ведь при десятисекундном поцелуе от человека к человеку передается от 10 миллионов до миллиарда бактерий, принадлежащих к 278 видам[272]. (Такой значительный разброс объясняется, по-видимому, тем, французский это поцелуй или обычный.) Со временем эффект поцелуев накапливается, превращая пару в единую биологическую систему, существ, наделенных общими биологическими свойствами, присущими во всем мире только им двоим, как если бы они были единственными обитателями острова в океане.

Но есть и плохая новость: продолжать любить друг друга, оставаясь на этом острове, нелегко. Угроза привыкания существует и в долгом благополучном браке. Это может произойти случайно или по небрежности – ведь привязанность существует, только пока оба партнера поддерживают ее. Не случайно английское слово wedlock – брачный союз – происходит от староанглийских wedd – обязательство и lac – действие. То есть, вступая в брак, мы обязуемся не сидеть сложа руки. Эрих Фромм в первых же строках своей книги “Искусство любви” предупреждает: “Чтение этой книги принесет разочарование тому, кто ожидает доступной инструкции в искусстве любви”[273]. Далее он перечисляет качества, необходимые для того, чтобы научиться любить: дисциплина, сосредоточенность, терпение, вера и умение превозмочь нарциссизм. Любовь, утверждает Фромм, “это не искусство, а практика”[274].

В чем же заключается практика любви? Во множестве малых дел. Иногда любовь требует нежного прикосновения или слова: люди, состоящие в счастливом браке, в среднем в пять раз чаще выражают свою приязнь к супругу – например, легким поцелуем или комплементом, – чем проявляют неприязнь. В парах, находящихся на грани развода, это соотношение примерно один к одному[275].

Иногда любить – означает взять на себя половину обязанностей по дому: женщины, в одиночку несущие всю ответственность за домашнее хозяйство, менее довольны браком и более склонны к депрессии[276]. Порой нужно в разгар ссоры встать или сесть так, чтобы оказаться лицом к лицу с супругом: ученые в течение шести лет наблюдали за множеством супружеских пар и обнаружили, что супруги, которым удалось сохранить семью, в 2,5 раза чаще поворачивались друг к другу, чем те, кто в итоге расстался. Положение лицом к лицу помогает смягчить накал страстей[277]. А порой, чтобы поддержать любовь, достаточно выкроить время для близости: пусть другие дела подождут, пока мы спокойно поужинаем вдвоем, погуляем вместе или пошепчемся в постели. По данным многолетнего исследования Массачусетского университета в Амхерсте, опубликованного в 2008 году, то, насколько люди довольны своим браком, прямо пропорционально тому, “сколько часов досуга супруги проводят вместе”[278].

Все это кажется незначительным и банальным: психологи опять кормят нас очевидностями, скажете вы. Однако именно в этих простых повседневных действиях и заключена самая суть зрелой привязанности. Это будничная работа, которую надо делать, если вы хотите сохранить любовь. Как пишет психотерапевт Дэниел Уайл, “выбирая спутника жизни, мы выбираем пакет проблем”[279]. Уайл утверждает, что в большинстве семей все вертится вокруг ряда спорных вопросов, по которым супруги никогда не придут к согласию. (По данным одного из исследований о спорах между супругами, меньше трети конфликтов имеют практическое решение. Остальные 69 % – “следствие противоречий между личностными особенностями или потребностями, без которых супруги себя не представляют”[280].) Да, это сизифов труд, победителей не бывает. И все же сдаваться нельзя: вступая в брак, мы обещаем до последнего вздоха любить свой пакет проблем.

Секс

Теория привязанности придерживается сухих научных терминов. Никакой романтики. Никаких освященных временем клише. Когда психологи описывают любовь между взрослыми людьми как проявление привязанности, получается, что страсть не более чем прелюдия. Вместо разговоров о чувственности – сплошные “стремление к близости” и “беспокойство из-за разлуки”. Вы не встретите в научных статьях неутолимого желания, как в голливудских фильмах или романах Николаса Спаркса. С точки зрения науки любовь всего лишь функция. При чтении ученых трудов воображение рисует скорее фланелевые пижамы, чем эротическое белье.

Но пусть научный язык не вводит вас в заблуждение. Теория привязанности тем и хороша, что, рассуждая о комфорте и безопасности, помогает понять, откуда черпает силу страсть. Секрет кроется в парадоксе, который первым описал еще Боулби: дети с надежной привязанностью охотнее исследуют мир, легче идут на риск и больше открыты новшествам. Когда у человека есть крепкий тыл, он лучше чувствует себя в небезопасных обстоятельствах.

И как ни странно, это относится не только к детям, но и к взрослым. Если у нас сформировалась надежная привязанность, мы охотнее исследуем мир рука об руку с партнерами, бесстрашно позволяя им показывать нам его с новой стороны. Мы соглашаемся пойти на урок бальных танцев, попробовать новое блюдо, приготовленное близким человеком, или слушаем рассуждения о достоинствах комиксов Marvel. Не важно, что именно это будет. Важно, что надежная привязанность дает нам силы идти навстречу новым впечатлениям.

То же самое происходит и в постели: исследования показывают, что люди с надежной привязанностью значительно меньше времени переживают из-за секса и значительно больше предаются его радостям. В 1994 году Хазан и ее коллеги провели опрос, результаты которого так и не были опубликованы. Исследователи пришли к выводу, что “между типом привязанности и сексуальной жизнью существует сильная и систематическая зависимость: люди с надежной привязанностью ведут более разнообразную сексуальную жизнь”[281]. Когда между любовниками существует надежная привязанность, они смелее экспериментируют и следуют своим желаниям. В 2012 году был опубликован обзор пятнадцати научных исследований, где говорилось, что по данным опросов люди с надежной привязанностью чаще занимаются сексом и получают от него больше удовольствия[282]. Другие исследования показали, что избегающие личности меньше занимаются сексом, но больше мастурбируют, а женщины с ненадежным типом привязанности гораздо реже положительно отвечают на вопрос, случалось ли им переживать оргазм[283].

В чем же дело? В том, уверена пара в своих чувствах или нет. Без этой уверенности, вместо того чтобы получать удовольствие, человек терзается обычными для интимной обстановки тревогами: “Как я выгляжу в этом освещении? Я делают это слишком быстро? Или слишком медленно? Куда положить руку? Сюда? Или лучше сюда?” Как пишут Филипп Шейвер и Марио Микулинсер: “Благодаря положительным психическим представлениям взрослые с надежной привязанностью способны ослабить защиту и меньше задумываться о том, что и как они делают в постели. В совокупности с радостью, испытываемой от близости, это позволяет им расслабиться и получать наибольшее удовольствие от секса”[284]. Для многих людей секс всего лишь физический акт, процесс, где важны только нервные окончания и возвратно-поступательные движения – как чесать, где чешется. Но страсть устроена гораздо сложнее, желание всегда переплетается с нашими самыми глубокими потребностями и ассоциациями. Мозг тоже участвует.

Эмоциональная подоплека сексуального удовольствия также позволяет понять, почему секс сам по себе не способствует налаживанию отношений в паре. Это недавно наглядно доказали ученые из университета Карнеги – Меллон[285]. Они разделили шестьдесят четыре гетеросексуальные пары на две группы. Одна группа не получила никаких особых инструкций или советов, другую группу попросили заниматься сексом в два раза чаще обычного. Увы, это не сделало их совместную жизнь лучше. Хуже того, испытуемые рассказали, что их желание даже несколько ослабло, удовольствия от секса они стали получать меньше и вообще почувствовали себя менее счастливыми.

Результаты этого эксперимента противоречат давно известному факту: существует связь между общей удовлетворенностью человека и активной сексуальной жизнью. (По данным одного исследования, например, если человек начинает заниматься сексом раз в неделю вместо одного раза в месяц, это делает его настолько же счастливее, насколько сделали бы дополнительные 50 000 долларов сбережений[286].) Но что именно в сексе делает нас счастливыми? Уж точно не оргазм, которого вполне можно достичь и самостоятельно. Все дело в ощущении предельной близости, которую он дает, тем самым укрепляя отношения с партнером.

Тесная связь между плотскими утехами и эмоциональной близостью – ключ к еще одной причине, по которой людям с надежной привязанностью сексуальная жизнь приносит больше удовлетворения: они искренне хотят доставить друг другу удовольствие. По крайней мере, именно к такому выводу пришла в 2013 году Эми Мьюз из университета Торонто, обследовав сорок четыре пары с многолетним стажем совместной жизни. В течение трех недель ученые просили испытуемых оценить степень полученного удовольствия от занятий любовью. Наиболее “качественная” сексуальная жизнь оказалась у тех, кто стремился прежде всего удовлетворить партнера. Эти же испытуемые получали от секса “наибольшее удовлетворение в личностном плане”[287]. Казалось бы, как так: люди получают больше удовольствия, когда думают о том, как доставить удовольствие партнеру, а не себе? Но именно на таких взаимных уступках и держится не гаснущая со временем любовь. Лучший секс – тот, которым занимаются не ради секса, а ради того, чтобы стать как можно ближе друг к другу, в буквально смысле слиться воедино[288].

Чем надежнее привязанность – тем лучше секс. Но верно и обратное: когда привязанность ослаблена, страсть со временем сходит на нет. Как отмечает семейный психотерапевт Сью Джонсон, проблемы в постели часто служат индикатором проблем в отношениях, отражая выгорание эмоций. Счастливые пары при опросах утверждают, что секс составляет 15–20 % их совместных занятий. Несчастливые пары, напротив, говорят, что 50–70 % их проблем так или иначе коренится в сексуальной жизни[289]. Многие пациенты доктора Джонсон настаивают, что их отношения терпят крах в первую очередь из-за того, что они слишком мало занимаются сексом. Однако, с ее точки зрения, все наоборот: нарушения сексуальной жизни – это побочный эффект ненадежной привязанности. “На самом деле проблема в том, что между партнерами распадается эмоциональная связь, – пишет Джонсон. – Они не чувствуют себя в безопасности, когда находятся рядом”[290]. Со временем возникает порочный круг: слабая привязанность вызывает угасание желания, что, в свою очередь, еще больше ослабляет привязанность.

Чтобы помочь людям вырваться из этого заколдованного круга, Сью Джонсон и ее коллега Лес Гринберг разработали форму психологической помощи для супружеских пар, известную как эмоционально-фокусированная терапия (ЭФТ). В основе метода лежат принципы взрослой привязанности. По словам Джонсон, “привязанность и зависимость, которую мы испытываем к своим партнерам, сродни привязанности и зависимости ребенка от матери: мы также нуждаемся в заботе, утешении и защите”. Прежде семейные психотерапевты рассматривали брак как взаимовыгодную сделку и учили супругов вести переговоры по условиям этого соглашения. Доктор Джонсон, напротив, исходит из того, что в основе супружеских отношений лежит базовая потребность – потребность в любви, поэтому подход переговоров и уступок не работает. На своих сеансах она старается помочь супругам понять и укрепить существующую между ними связь, учит их быть отзывчивыми и подстраиваться друг под друга, как хороший родитель подстраивается под ребенка. Она не пытается делать вид, будто человек не нуждается в утешении и комфорте, а старается создавать ситуации, когда супруги открыто обсуждают свои страхи и признают, что им нужно, чтобы рядом был близкий человек. “На сеансах ЭФТ мы не учим побеждать в спорах, анализировать детские переживания, завоевывать любовь романтическими подарками или экспериментировать с новыми позициями в постели”, – говорит Джонсон. Цель терапии – укрепить связь между партнерами[291].

Звучит замечательно, но помогает ли это? Имеющиеся на данный момент результаты говорят, что да. В контролируемом исследовании методом случайной выборки примерно у 90 % пар после двадцати сеансов ЭФТ отношения значительно улучшились. И что самое главное, эффект терапии оказался долговременным. Джонсон и ее коллеги наблюдали пациентов на протяжении нескольких месяцев после окончания терапии, и с течением времени процент супругов, утверждавших, что их отношения “стали лучше” или “налаживаются”, только возрастал.

Это не означает, что хороший секс – побочный эффект надежной привязанности или что всякий партнер, отношения с которым построены на такой привязанности, знает, как довести вас до экстаза. Страсть – это шифр, и требуется время, чтобы взломать его. Хотя ученые до сих пор спорят, стоит ли рассматривать сексуальную жизнь пары отдельно от межличностных отношений, все сходятся в одном: важно, чтобы супруги могли откровенно говорить о том, что происходит в постели[292]. Во время секса наши чувства достигают такой интенсивности, что их невозможно описать словами, только восторженными междометиями. Но чтобы ощутить эти чувства, лучше все-таки выразить словами, чего мы хотим.

Любовь – это труд. Даже ради хорошего секса нужно приложить усилия. Если отношения остаются крепкими, это не потому, что пламя страсти не гаснет. Просто его разжигают снова и снова.

Уговор

Перед свадьбой, которая состоялась в канун нового 1989 года в городе Вишакхапатнам на юго-востоке Индии, Фарахад и Самира Зама провели вместе целых сорок пять минут. Они никогда не целовались, не обнимали друг друга, не разговаривали наедине. Они не знали друг о друге практически ничего. Проще перечислить, что они знали. Самира приходилась племянницей человеку, жившему по соседству с родителями Фарахада. Она была симпатичная и отлично умела готовить халву. Фарахад работал в Мумбаи, его специальность была как-то связана с компьютерами. Оба знали английский. Остальное было окутано тайной[293].

Тем не менее Фарахад и Самира связали себя священными узами брака на глазах у сотен гостей, собравшихся, чтобы поучаствовать в древнем ритуале свадьбы, устроенной по договоренности между родителями жениха и невесты. “У меня не было каких-то особенных ожиданий, – рассказывает Самира. – Я верила, что мой жених – хороший человек и что наши семьи подходят друг другу. Но и только”. Обратите внимание, какая неромантическая история: ни трагедии несчастной любви, ни удивительного первого свидания, ни козней судьбы. Фарахад и Самира рассуждают о своем браке по-деловому, перечисляя обстоятельства, заставившие их родителей принять решение о свадьбе. Самире надо было торопиться с замужеством. “Мне исполнилось двадцать, считалось, что мой срок годности истекает”, – шутливо говорит она. А мать Фарахада хотела, чтобы его жена непременно была местная, иначе они бы проводили половину отпуска в другом городе. Когда я спросил Фарахада и Самиру, как они чувствовали себя в первые дни после свадьбы – каково это, делить кров с незнакомым человеком? – они только отмахнулись и стали перечислять все обязанности молодоженов: по традиции, им пришлось несколько недель принимать в гостях родственников. “Когда надо накормить столько народа, думать о таких вещах просто некогда”, – сказала Самира.

Когда-то подход Фарахада и Самиры был самым распространенным. Создание семьи было делом скорее экономическим, чем романтическим. “Удачно породниться с другой семьей, обеспечить свою семью дополнительной рабочей силой и обрести спутника жизни – все это имело одинаковое значение при вступлении в брак”, – пишет Стефани Кунц в книге “История брака”[294]. Браки по любви, утверждает она, “рассматривались как серьезная угроза общественным устоям”. Лишь в шестидесятых годах XVIII века люди стали рассматривать любовь как серьезный повод, чтобы заключить брачный союз[295].

В XXI веке абсурдной кажется уже идея жениться не по любви, по крайней мере для большинства жителей развитых стран. Нам труднее понять Фарахада и Самиру, чем обезумевшую от страсти парочку, сбежавшую в Лас-Вегас после нескольких пылких свиданий. И как же я был удивлен, узнав статистику: 80 % народов, живущих в Восточном полушарии, практикуют ту или иную форму браков по договоренности между родителями[296]. (В некоторых странах, например в той же Индии, родители решают все в 90 % случаев, и мало кому из молодых людей приходит в голову протестовать[297].) Я-то наивно полагал, что сватовство осталось в далеком прошлом, однако, как выясняется, современный институт брака куда более разнообразен, чем нам кажется.

Но чем дольше я беседовал с Фарахадом и Самирой, тем меньше я думал о том, с чего начались их отношения. (Вообще-то их постоянное добродушное подшучивание напомнило мне моих собственных родителей.) “Я никогда не переживала из-за того, окажется Фарахад мужчиной моей мечты или нет. Мечты у всех примерно одинаковые и не слишком интересные, – говорит Самира. – То, что существует между нами, – гораздо больше, чем любая мечта”. Как всегда бывает, когда отношения длятся много лет, история Фарахада и Самиры – это история любви, крепнущей день ото дня, история бесконечных усилий и того, как эти усилия вознаграждались. Я спросил Самиру, сколько времени прошло после свадьбы, прежде чем она почувствовала, что вот теперь-то наконец хорошо узнала Фарахада. “Не знаю, – сказала она. – Никогда об этом не задумывалась”. Полгода? Год? Пять лет? “Это не очень удачный вопрос, – наконец тактично сказала Самира. – Понимаете, я никогда не думала, что вот однажды наступит день, когда я буду знать о моем муже все. Я понимаю, что мне придется познавать его всю мою жизнь”.

Такой изящный грамматический фокус – немудрено, что я тогда проглядел его и заметил, лишь когда разбирал свои записи. Самира перевела мой вопрос, заданный в прошедшем времени, в настоящее время. Очень показательная деталь. Браки, устроенные родителями, начинаются с малого: за спиной у молодоженов нет никакого общего прошлого, никаких моментов близости, никаких объединяющих страстей. Именно поэтому они не рассматривают отношения как нечто сложившееся раз и навсегда, они строят их всю жизнь. Они не могут сказать, что они однажды взяли и полюбили друг друга. Они продолжают влюбляться год за годом.

Я не собираюсь романтизировать эту традицию. Взять двух незнакомых между собой людей, поселить их в одном доме и сказать, что они не имеют права уйти, – это больше похоже на дурацкое реалити-шоу, чем на рецепт непреходящей любви. Однако доказательства налицо: романтика, которую зачастую приписывают бракам по договоренности, зачастую приносит свои плоды. Хотя сложно сравнивать, насколько довольны своим браком люди разных культур, исследователи раз за разом приходят к выводу, что те, кого поженили родители, не менее, а то и более счастливы, чем те, кто сам выбрал спутника жизни[298][299]. Более того, со временем это становится только заметнее. Психолог Роберт Эпштейн приводит данные исследователей Уши Гупты и Пушпы Сингха из университета Раджастана: в начале совместной жизни супруги, заключившие брак по решению родителей, испытывали в среднем меньше любви друг к другу, чем пары, сделавшие выбор самостоятельно. (И неудивительно, ведь в первом случае супруги едва знали друг друга.) Однако десять лет спустя все стало наоборот: супруги, заключившие брак по договоренности родителей, показали вдвое более высокие результаты по шкале любви Рубина[300], чем те, кто “женился по любви”[301]. Это удивительное открытие было подтверждено совсем недавно, в 2012 году, исследованием под руководством психолога Памелы Реган из университета штата Калифорния в Лос-Анджелесе. Опросив индийские семьи, живущие в США, Реган обнаружила, что супруги, заключившие брак по настоянию старших родственников, и те, кто сам выбрал спутника жизни, примерно с одинаковой вероятностью будут любить друг друга[302].

Почему же в браках, устроенных родителями, царит совет да любовь, а семьи, созданные влюбленными по собственному усмотрению, то и дело распадаются? В поисках ответа на этот вопрос Роберт Эпштейн опросил семейные пары из девяти разных стран, исповедующие пять различных религий. Он выделил одиннадцать факторов, ответственных за благополучие браков, заключенных по уговору родителей, по сравнению с западными семьями, образованными по любви. Два фактора из этого списка кажутся мне чрезвычайно важными. Первый – это “непоколебимая приверженность” как партнеру, так и отношениям. (Как замечает Самира, в семьях, образованных по договоренности родителей, развод – практически табу, поскольку это означало бы навлечь позор на весь свой род.) Второй фактор – готовность супругов в таких семьях приспосабливаться друг к другу: по словам Эпштейна, они “добровольно пересматривают свое поведение, учитывая потребности партнера”[303]. Эти люди не ждут, что их семья срастется сама собой. Подобно Фарахаду и Самире, они понимают, что привязанность возникает только с течением времени и требует постоянных усилий. Ее все время надо восстанавливать, когда она рушится. День за днем уступать друг другу. Преимущества семей, созданных по уговору, в том, что они понимают это с самого начала.

Когда мы беседовали с Самирой, она в какой-то момент вдруг испугалась, что ее рассуждения о браке звучат слишком уж деловито, словно все сводится к исполнению семейных обязанностей. “Если ты вначале не ждешь от брака ничего особенного, это не означает, что ты всю жизнь от него ничего не ждешь, – сказала она. – Наверное, всем хочется, чтобы в их семье царила любовь, не только тем, кто влюбился до свадьбы”. С ее слов выходило, что постепенно узнавать своего мужа, постигать тайну его личности, – очень увлекательное занятие. “Я постоянно подмечаю какие-то мелочи: что он сказал, что сделал. В такие моменты я очень благодарна ему. Понимаю, это звучит сентиментально, но с каждым разом я все больше и больше люблю его”.

* * *

Я узнал о существовании Фарахада благодаря его книгам. Главный герой его первого романа, “Брачное агентство для богатых”, господин Гидер Али живет в Вишакхапатнаме и работает на госслужбе. Его увольняют, и Али начинает страдать от скуки. Жена говорит ему, что он “как тот парикмахер, который, оставшись без работы, от нечего делать бреет свою кошку”. Чтобы развлечься, Али решает открыть брачное агентство. Вскоре он нанимает хорошенькую юную помощницу по имени Аруна. Девушка всегда готова дать совет относительно семейной жизни, хотя родители не позволяют ей выйти замуж. Как нетрудно догадаться, в финале Аруна становится счастливой невестой, а любовь господина и госпожи Али переживает второе рождение.

Почему Фарахад решил стать писателем? И почему выбрал сюжет о брачном агентстве? Он говорит, что его навели на эту мысль английские друзья: они постоянно расспрашивали его, каково это жениться на незнакомой девушке? “Они очень удивлялись, что мы поженились «не по любви», как они это называли, – рассказывает Фарахад. – Наверное, потому что со стороны мы выглядим счастливой парой. Или, может, потому что Самира не помалкивает, и мы вместе смеемся над шутками друг друга. Вот я и решил: а что если написать книгу об этом?”

Так и случилось, что Фарахад мягко встал на защиту браков по уговору. Нет, он не считает, что этот обычай подходит всем или что в XXI веке родители должны устраивать большинство браков в мире. (Как и его герой, господин Али, Фарахад придерживается весьма либеральных взглядов, в частности на эмансипацию женщин.) Скорее, личный опыт семейной жизни помог ему увидеть в этой традиции хорошие стороны, ведь она позволяет трезво смотреть на отношения и тем самым поддерживать любовь в семье. “Когда родители спланировали наш брак, они думали о другом, но, поженившись, мы прошли долгий путь от знакомства к любви и стали крепкой семьей, – говорится в эссе, которое Фарахад опубликовал в 2009 году. – Теперь мы считаем, что идеально подходим друг другу. И уверен, люди могут извлечь полезные уроки из нашего опыта”[304].

Оставаясь верным себе, Фарахад промолчал о том, какие именно уроки тут можно извлечь, и тем более не стал делать обобщений на основании собственной жизни. (“Я верю в статистику, – говорит он. – Не представляю, чему может научить наша маленькая история”.) Более того, Фарахад и Самира подчеркивают, что далеко не все браки по уговору такие же счастливые и современные, как их. Во многих случаях та же самая традиция ставит женщину в подчиненное положение. Например, в Бангладеш примерно 25 % девушек заставляют выходить замуж, когда им еще не исполнилось и пятнадцати. А в Пакистане, по оценкам ООН, каждый год десятки тысяч девушек отдают в замужество в качестве уплаты семейного долга.

Однако эти ужасные примеры зачастую заслоняют собой факт, что обычно старшие родственники старательно и с умом подыскивают пару своим отпрыскам. “Это как при приеме на работу, – говорит Самира. – Первым делом смотрят рекомендации”. После того как обе стороны соглашаются, что молодые люди походят друг другу, будущих жениха и невесту знакомят. Иногда это всего лишь короткая встреча – Фарахад и Самира попили чаю в присутствии ее дяди, – другие семьи устраивают так, чтобы молодые люди провели вместе выходные. И только если после этого жених и невеста дают согласие на брак, назначается день свадьбы. Именно это отличает брак по уговору от насильственной женитьбы. “Всегда есть возможность сказать «нет», – подчеркивает Самира. – Только то, что жениха выбрали родители, не означает, что девушка не может отказаться выходить за него”.

Сейчас Фарахад и Самира живут в Южном Лондоне. Он работает менеджером по информационным технологиям в инвестиционном банке, а в свободное время (т. е. в поезде по дороге на работу и пока Самира смотрит телевизор) пишет популярные романы. Как и во всех счастливых семьях, мелкие перепалки у них не редкость. Поводом служат привычки Фарахада (он признает, что забывает где попало грязные носки и разбрасывает диванные подушки) или вопрос, что есть на обед (ему нравятся суши, а ей – рыба, тушенная на медленном огне в соусе карри). У них двое сыновей-подростков, и оба настаивают, что женятся, на ком захотят, когда придет время. “Когда я предлагаю подобрать им невест, они только смеются, – говорит Самира. – Они считают, что мы с мужем ужасно старомодные”.

Но хотя сыновья и не хотят, чтобы родители решали, на ком им жениться, Фарахад и Самира надеются, что мальчики многому научатся, глядя на родителей. “Хорошо бы, они поняли, что пылкая любовь – это прекрасно, но рано или поздно она выдыхается”, – говорит Самира.

“Надеюсь, они поймут, как важно уступать друг другу и искать компромисс”, – добавляет Фарахад.

Тут его жена напоминает нам, что слово “компромисс” звучит не слишком заманчиво: “Надо придумать, как назвать это очень важное умение получше”.

“Может быть, «изменять себя»?”

“Вот это другое дело”.

“Тогда я надеюсь, что они поймут, как важно меняться друг ради друга”.

Идеальная пара

Романическая любовь существует на стыке биологии и культуры[305][306]. Это глубинная потребность, которую воспитывают в нас поэты и драматурги. В результате история любви обычного человека неотделима от других историй любви. Мы воруем у них сюжеты, заимствуем ритуалы, повторяем ходы. Все уже было до нас.

Вот почему невозможно понять любовь, существующую в современном обществе, без изучения ее истории сквозь века. Хорошей точкой отсчета тут может послужить “Пир” Платона, написанный между 385 и 360 годами до нашей эры. В этом произведении древнегреческие интеллектуалы, собравшись за столом с обильными возлияниями, разглагольствуют о природе любви. Самый интересный монолог один из гостей произносит в разгар вечеринки, когда все уже основательно набрались. Платон дает слово сочинителю комедий Аристофану. Тот, конечно, вставляет в свою речь множество шуток, но между дурацкими остротами высказывает и серьезные мысли. Изначально, говорит он, у каждого человека было по четыре руки и четыре ноги, голова одна, но лиц опять же два. Но, увы, эти совершенные создания затеяли заговор против богов, Зевс оскорбился и, по размышлении, решил разрезать каждое существо пополам.

По словам Аристофана, последствия этой катастрофы сказываются и поныне. В человеческую природу была тогда заложена неполнота – вот почему мы всю жизнь ищем свою недостающую половину. Любовное влечение – это всего лишь стремление “сделать из двух одно и тем самым исцелить человеческую природу”[307], отчаянное желание преодолеть последствия божественной кары[308]. Когда мы находим свою половину, нас переполняет блаженство: наконец-то отыскался человек, к которому мы всегда стремились. Такие влюбленные забывают о еде и питье, их мир сжимается до размера их тел. (Напоследок Аристофан снова отпускает шуточку: мол, за то, что мы способны совокупляться, надо благодарить Зевса, который после рассечения “переместил срамные части” соответствующим образом. Когда же мы были двуедиными, то изливали семя “в землю, как цикады”.)

Все это забавный анекдот, философская шутка. Тем не менее притча Аристофана продолжает руководить нами в любовных делах и сегодня. Она определяет то, как мы представляем себе зарождение любви. Встретив Джульетту, Ромео преисполняется желанием слиться с любимой воедино: “О, если бы я был ее перчаткой, / Чтобы коснуться мне ее щеки!” Фрейд же объясняет наши “океанические чувства”, стремление к единению возвращением психики к инфантильной стадии развития. Даже на эстраде слышны отголоски платоновской идеи: исполнители зачастую распевают о любви к своей второй половинке.

Увы, эти философские идеи и модные песенки увели нас с пути истинного. Подобные представления о любви построены на череде иллюзий. Первая иллюзия заключается в том, что любовь возможна лишь между “родственными душами” и что найти такую родную душу чрезвычайно сложно, потому что она должна обладать редчайшими качествами. Если хотите быть счастливыми до конца дней своих, утверждает Аристофан, найдите своего единственного человека, который подойдет вам идеально[309].

Но настоящая любовь вовсе не такая большая редкость. Ученые зачем-то пытаются подсчитать шансы найти подходящего партнера для длительных отношений, например, математик Питер Бэкус, использовав уравнение Дрейка, вычислил, что во всем Лондоне есть всего двадцать шесть женщин, с которыми он может создать прочный и счастливый союз[310]. Но тем временем благополучные браки, устроенные родителями, подтверждают, что супруги не должны идеально соответствовать друг другу по всем параметрам, чтобы между ними сформировалась надежная привязанность. Более того, исследование Реймонда Ни доказывает, что вера в “родственную душу” снижает шансы встретить свою любовь: как только в отношениях что-то идет хоть немного не так, эта вера заставляет нас думать: “Нет, это не моя судьба”[311][312]. Любовь по Аристофану предполагает вечный поиск, отчаянную погоню за своим двойником. Но реальность такова, что идеального возлюбленного или возлюбленной не существует. Чем скорее мы оставим бесплодные поиски, тем раньше встретим свое счастье[313].

В концепции Аристофана есть и другой подвох. Когда по сценарию любовь ограничена поиском второй половинки, это заставляет человека искать себе спутника жизни, который будет в точности таким же, как он: с теми же интересами, с похожей судьбой, с близкими предпочтениями. (Половинки ведь должны быть очень похожи, раз у них когда-то была одна душа на двоих, верно?) В результате, пишет консультант по семейным отношениям Харвилл Хендрикс, люди путают привлекательность с “феноменом узнавания”: “Да, мы только познакомились, но у меня такое чувство, будто мы с тобой знакомы всю жизнь”[314].

Вам кажется, будто вы знаете его или ее всю жизнь, потому что вы один и тот же человек в двух лицах.

Но в действительности поиски своего точного подобия – ложный путь. Стараясь найти того, кто будет похож на нас, мы рано или поздно начинаем ставить на первое место вовсе не те человеческие качества, которые по-настоящему важны. Пол Иствик, Эли Финкель и Эллис Игли в работе, опубликованной в 2011 году, показали, что влечение к партнеру у людей, которые основывают свой выбор на определенных характеристиках, не зависит напрямую от того, в какой степени партнер этими характеристиками обладает[315]. В другой статье авторы, изучив результаты 313 независимых исследований, утверждают, что сходство личностных качеств и предпочтений (например, оба любят фильмы Джадда Апатоу и не любят Вуди Аллена) никак не влияет на успех отношений[316]. Между тем в 2010 году было проведено грандиозное исследование, в котором ученые изучали отношения двадцати трех тысяч семей. И оказалось, что общие личностные характеристики супругов способствуют счастливой семейной жизни лишь в 0,5 % случаев[317]. Короче говоря, нам кажется, будто нам нужен кто-то, во всем похожий на нас, а на деле нам требуется от человека совсем другое.

Эта проблема стала особенно явной с появлением сайтов знакомств: теперь 38 % людей, находящихся “в поиске”, пытаются найти партнера в интернете[318]. Впервые за всю историю человечества у нас появилась возможность выбирать возлюбленных по каталогу, будто книги или фильмы. Вместо того чтобы положиться на советы родных и друзей, мы доверяем поиск того, кто будет для нас подходящей парой, программным алгоритмам.

На первый взгляд, такой подход кажется абсолютно правильным. Большие данные помогут найти родственную душу! Загрузи приложение и обрети настоящую любовь! Однако нет оснований полагать, что благодаря программным решениям из каждого свидания вырастут серьезные отношения. Наоборот, по данным недавно проведенного исследования ученых из пяти университетов, такие решения меняют ситуацию в худшую сторону[319]. В статье “Свидания, назначенные в сети: критический анализ с точки зрения психологической науки” рассматриваются алгоритмы подбора партнеров, используемые большинством сайтов знакомств. В основе всех этих алгоритмов лежит предположение, что для счастливых отношений нужно, чтобы люди были похожи или дополняли друг друга. Например, сайт Chemistry.com подбирает пары путем наложения нейрохимических профилей (среди ваших гормонов преобладает серотонин или тестостерон?), а eHarmony.com пытается оценивать “соискателей” по двадцати девяти личностным характеристикам от “духовности” до “артистизма”.

Увы, вся эта информация чаще всего бесполезна. Как пишут авторы упомянутого исследования: “По имеющимся данным, математические алгоритмы сайтов знакомств дают лишь незначительно лучший результат, чем поиск партнера случайным образом”[320]. Сколько бы мы ни придерживались теории родственных душ, которые во всем похожи, наука говорит, что Аристофан был неправ. Мы не хотим любить свою точную копию.

Не стоит оценивать потенциального партнера по тому, насколько он похож на вас. Прежде всего, люди со временем меняются. Даже самые стойкие предпочтения – любимое мороженое, хобби выходного дня, видеотека – и то непостоянны. Наше “я” все время обновляется, мы отбрасываем старые привычки, как змея сбрасывает кожу. Психологи Джорди Квойбах, Дэниел Гилберт и Тимоти Уилсон называют это “конец иллюзорной истории”. Люди, утверждают они, склонны недооценивать, как сильно меняются со временем их ценности, предпочтения и занятия[321]. “Человеку свойственно считать, что в каждый конкретный момент он достиг предела в своем развитии и теперь до конца жизни будет оставаться именно таким, каков он сейчас”, – пишут ученые. Но пределов не существует. Если полагаться только на текущее поверхностное сходство, можно в один прекрасный миг обнаружить рядом совсем не того человека, какого хотелось бы. Вы изменитесь. И ваш спутник тоже. Но каждый будет меняться сам по себе, а для счастья меняться надо вместе.

Так кого же искать? Как найти настоящую любовь?

* * *

Почти все романы Джейн Остин развиваются одинаково[322]. Милая девушка – непременно умница и красавица – живет себе тихо и скромно в маленьком симпатичном городке. Поначалу ничего особенного не происходит. Танцевальные вечера, званые ужины, письма, поездки в Лондон. Но потом вдруг объявляется молодой и состоятельный (но ни в коем случае не женатый) джентльмен, и тихая жизнь летит кувырком в свете открывающихся перед героиней возможностей. Конечно, между ними возникают недоразумения (например, гордость принимают за предубеждение), но в конце концов барышня и кавалер, хорошенько подумав, осознают свои ошибки и играют свадьбу.

Формально такой пересказ не грешит против истины, но с таким же успехом можно сказать, что “Гамлет” – это история одного нерешительного принца, а “Лолита” – роман о любви и путешествиях. Джейн Остин понимала, что ее величайший талант заключается в умении создавать точные слепки человеческих душ, которые она прописывает “тонкой кисточкой на крохотных (дюйма два шириной) пластинках слоновой кости”[323]. Она всегда писала о брачных хлопотах лишь потому, что выбор спутника жизни был наиважнейшим вопросом, который выводил на первый план все тонкости человеческой натуры. В Англии XIX века разводов не существовало. Ошибиться в выборе мужа означало разрушить свою жизнь.

В своем четвертом романе, “Эмма”, Джейн Остин доводит эти девичьи сомнения до предельного накала: он целиком и полностью посвящен поиску подходящей партии. Главная героиня – “красавица, умница, богачка”[324], а значит, ей больше не о чем тревожиться, кроме как о любви. Но штука в том, что Эмма не хочет думать о замужестве. Как и Дарвин, она прекрасно отдает себе отчет во всех недостатках такого шага. “Сколько я могу судить о себе самой, – говорит она своей подруге Гарриет, – я обладаю умом живым, деятельным, чрезвычайно изобретательным”. Кроме того, Эмма заявляет: “Я никогда не любила и уже вряд ли полюблю, это не в моем обычае и не в моем характере”[325].

Сюжетообразующая линия романа – то, как Эмма постепенно познает саму себя. Когда она в самом начале книги говорит, будто никогда не полюбит, мы уже знаем, что ей суждено полюбить. Однако Эмме это понимание дается тяжким трудом. Она приходит к нему ценой множества ошибок, когда пытается подбирать партии своим знакомым. Сначала она уговаривает Гарриет отвергнуть ухаживания доброго фермера и предпочесть ему мистера Элтона, деревенского викария, но викарий оказывается далеко не таким благородным, каким его считала Эмма, – выясняется, что он способен любить только деньги. Вторую ошибку Эмма совершает на протяжении всей второй части романа: она питает интерес к Фрэнку Черчиллу, веселому повесе, который может запросто съездить в Лондон только для того, чтобы подстричься. Очарованная его остроумием, Эмма полагает, что “ежели все же ей привелось бы выйти замуж, то по годам, по званию, по состоянию никто не подошел бы ей более его”[326]. Но это увлечение ни к чему хорошему ее не приводит: Фрэнк тайно влюблен в другую женщину. Последнюю свою ошибку Эмма все же сумела исправить. Мистер Найтли-старший был для нее чем-то вроде чудаковатого дядюшки, всегда готового помочь советом. Эмма не задумывалась о нем, как о потенциальной партии. Но в конце концов она поняла, что всегда любила только его. “Чем дольше размышляла она о предложении мистера Найтли – об этой его идее обосноваться после свадьбы в Хартфилде, – тем больше оно ей нравилось”. “Мистер Найтли, неизменно добрый, чуткий, по-настоящему внимательный к другим, будет всегда достоин обожания”, – пишет Остин[327].

Но “Эмма” – это гораздо больше, чем просто история о том, как жизнь заставляет богатую и взбалмошную девицу признать свои ошибки. Гораздо важнее в книге мысль о том, как трудно вообще одному человеку понять другого. Невозможно с первого взгляда составить полное и верное представление о человеке. Узнать кого-нибудь можно только со временем, продираясь сквозь вихри чувств, мешающие пониманию. Эта мысль красной нитью проходит через все произведения Джейн Остин, но яснее всего она выражена именно в “Эмме”, где писательница вновь и вновь показывает нам, как предубеждения и предрассудки мешают нам разглядеть душу тех, кто рядом. Прежние авторы воспевали любовь с первого взгляда (вспомните тех же Ромео и Джульетту или Тристана и Изольду), но Остин находит нелепой мысль о том, что можно мгновенно узнать в незнакомце свою судьбу. Ее герои не испытывают внезапных выбросов дофамина или адреналина. Точнее, порой их охватывает такая одержимость, но автор не призывает нас ей доверять.

Такой скептицизм заставляет задуматься: если чужая душа – потемки, если невозможно, глядя со стороны, составить верное представление о человеке, то как же нам искать себе пару? Существует ли вообще способ не попасть впросак в этом важном деле? Ответ Джейн Остин сдержанно оптимистичен. В своих героях она выделяет единственную черту, на которую стоит обращать внимание: то, как люди владеют своими чувствами. Она называет это свойство темпераментом. Эмма – девушка “счастливого нрава”, не упускающая возможности воспользоваться “излишней свободой поступать своевольно”, тогда как Гарриет обладает “легким, покладистым, благодарным нравом[328]” и мягким характером[329]. Отец Эммы – “человек слабонервный, легко впадал в хандру”. Фрэнк Черчилл испытывает “непрестанный зуд чем-то занять себя”, мистер Найтли – “рассудительный”, “близкий”, отличающийся “бодрым обращением”. По мере того как сюжет развивается и Эмма потихоньку набирается ума, становится все более ясным, что именно эти свойства характера, а вовсе не глупости, которыми забивает себе голову героиня, имеют первостепенное значение при выборе партии. Остин отнюдь не утверждает, что следует слушать разум, а не чувства или что тонкая нервная организация до добра не доведет. Это было бы слишком просто. Однако она предполагает, что сходство темперамента может стать хорошей основой для отношений, что нам нужен такой спутник в жизни, который сможет понять наши эмоциональные привычки. Как заметила одна из сестер в другом романе Джейн Остин, “Разум и чувство”, “не время и не обстоятельства определяют близость между людьми, а общность характеров”[330].

Эта истина наиболее наглядно проиллюстрирована в описании отношений Эммы и мистера Найтли. Поначалу кажется, что они совсем не пара: она юная и порывистая, он немолодой и серьезный. Но постепенно, по мере того как Эмма учится на своих ошибках, а мистер Найтли понемногу осознает чувства, которые имеет привычку подавлять (благодаря чему он до тех пор и не женился), мы начинаем понимать, что этих двоих связывает определенная “общность характеров”. Например, оба стараются сдерживать эмоции, скрывая страхи и любовное влечение к тем, к кому, как им кажется, испытывать влечение не следует. Подавление эмоций вообще-то не способствует душевному благополучию, но Эмме и мистеру Найтли это помогает: благодаря этой общей черте, они могут преодолевать свои недостатки и промахи. Эмма понимает это, когда направляется на прогулку по Донуэлльскому аббатству, обширному поместью мистера Найтли. Впервые на протяжении книги она решает тщательно изучить имение, “оглядеть все вокруг, освежить и пополнить свои воспоминания об этом доме, этом поместье”[331].

Она обнаруживает, что дом мистера Найтли небезупречен – он “неправильной формы”, однако это внешнее несовершенство позволило устроить внутри множество уютных комнат. И Эмма понимает, что только здесь и чувствует себя дома[332].

В письме к своей любимой племяннице Фанни Найтли Джейн Остин дает девушке совет, перекликающийся с выводами, к которым подводит читателя в “Эмме”. Фанни мучилась, не в силах решить, стоит ли ей выходить замуж за Джона Пламптра. Девушка не испытывала к нему пылких чувств: он хороший человек, но немного слишком чопорный и благочестивый, считала она. Письмо Остин выглядит так, словно его написала добрая тетушка, сошедшая со страниц одного из ее романов:

Ах, моя милая Фанни, чем больше я пишу о нем [имеется в виду Джон Пламптр], чем больше теплеют мои чувства к этому юноше, тем очевиднее становятся для меня его достоинства, тем больше я понимаю, сколь хорошо было бы, если бы ты вновь смогла взрастить в себе любовь к нему. Возможно, на земле и встречаются совершенные на наш с тобой взгляд мужчины, в ком соединились все достоинства: учтивые манеры, обходительность, твердость духа, душевные качества и способность понимать людей. Но таких людей очень мало, возможно, один на тысячу, и ты можешь так и не встретить подобное совершенство на своем пути.

Как пишет литературный критик Уильям Дересиуикс, смысл совета Остин в том, что главное в человеке – это характер[333]. Учтивые манеры и обходительность – это прекрасно, но гораздо важнее свойства души, благодаря которым со временем между супругами может вырасти сильное чувство. И поскольку Пламптр таким свойством души обладал, Джейн заверяла племянницу, что та “скоро полюбит его достаточно, чтобы они оба были счастливы”. Пусть ему и “не хватает воспитания” и он слишком уж строго следует “заповедям Нового Завета”, общность их характеров послужит залогом счастливой семейной жизни, если только Фанни готова к такому важному шагу, как замужество.

Остин не кривила в своих романах душой: она делилась с родными теми же соображениями в выборе спутника жизни, к каким приходили ее герои. (“Она подкрепляла свои слова делами”, – пишет Дересиуикс касательно писем к Фанни[334].) Она легко могла бы поддаться влиянию мифов о любви, но предпочла написать о другом – о том, что наши привязанности строятся на чем-то более глубоком, подлинном и непреходящем. Вместо того чтобы обойтись поверхностным взглядом на людей, Остин пыталась осмыслить, что происходит в глубине человеческой души. Именно поэтому в ее книгах так часто упоминается темперамент и его синонимы[335].

Если смотреть шире, Джейн Остин опровергала аристофановский взгляд на любовь, согласно которому человек с первого взгляда понимает, что встретил свою половину. В своих романах она вновь и вновь говорила, что первое впечатление часто ошибочно. Люди – сложно устроенные существа. Чтобы познать и понять человека, требуется время.

Чувства о чувствительности

Джейн Остин так и не вышла замуж. Но однажды была очень близка к этому. В декабре 1802 Гаррис Бигг-Визер, младший брат ее подруги, сделал Джейн предложение наедине в одной из комнат хэмпширской усадьбы Мэнидаун-хаус. Об этом человеке мало что известно; Клэр Томалин, биограф Джейн Остин, пишет[336], что он сильно заикался, однако это замужество сделало бы Джейн хозяйкой огромного поместья и помогло бы ей “обеспечить достойную жизнь своим родителям” до конца их дней. Джейн приняла приглашение, и в тот вечер все поместье ликовало.

На следующее утро она передумала и сообщила Гаррису, что не может стать его женой. Что же произошло? Никто не знает. Даже ее родственники в переписке расходились во мнениях: одни утверждали, что Джейн не любила его (“Он слишком уж простоватый человек – неуклюжий и даже неотесанный”, – писала племянница писательницы), другие считали, что это была прекрасная партия и Джейн жестоко просчиталась[337]. Томалин полагает, что, скорее всего, Джейн была слишком увлечена творчеством, чтобы думать о семье. Хотя замужество обеспечило бы ей безбедную жизнь, она была твердо намерена реализовать свои писательские амбиции. В 1803 году, вскоре после того, как Джейн Остин отвергла предложение Бигг-Визера, пришло известие, что “Сьюзан”, ее первый законченный роман, одобрен к публикации. Авторский гонорар составил десять фунтов[338].

Получается, Джейн Остин писала о брачных узах с позиции инопланетного антрополога, описывая подводные камни и преимущества, которые не испытала на собственном опыте. Возможно, взгляд со стороны помог ей увидеть то, что большинство людей не замечали и продолжают не замечать. Именно поэтому ее книги и по сей день остаются такими актуальными. Современная наука подтверждает: писательница не зря настаивала, что при выборе супруга стоит обратить внимание на темперамент. Свойство характера, подразумеваемое Остин под этим словом, ученые обозначили термином “метаэмоции”[339]. Все человечество испытывает одну и ту же гамму эмоций от тоски до восторга. Весь фокус в том, как мы относимся к нашим чувствам. Любите ли вы делиться своим настроением? Как реагируете на похвалу и критику? В стрессовой ситуации вам хочется, чтобы вас утешили или оставили в покое? И если наши хобби и предпочтения непостоянны – и потому их не стоит принимать в расчет при выборе пары, – то метаэмоции остаются с нами всю жизнь, они отражают те привычки, которые у взрослых людей почти не меняются. (У детей метаэмоции очень податливы и зависят от поведения родителей.)

Первопроходцем в изучении метаэмоций является Джон Готтман, авторитетный специалист по семейной психологии из Вашингтонского университета. Он заинтересовался этим явлением, поскольку в его клинической практике хватало неудачных попыток помочь парам восстановить отношения. “Я вновь и вновь упирался в тот факт, что партнеры часто по-разному воспринимают собственные чувства, по-разному на них реагируют, – пишет он. – Из-за этого они не понимают друга друга и не могут сочувствовать”[340]. Готтман рассказал мне, как много лет пытался помочь одной паре: “Над женой, когда ей был восемь лет, надругался ее отец. Поэтому всю жизнь она очень много злилась. Причем она не видела в своих вспышках ярости ничего плохого: гнев давал ей силы, она чувствовала себя героем, сражающимся за справедливость”. Муж, напротив, боялся гнева как огня, потому что его родители постоянно ругались, и их крики в детстве не давали ему спать. “И когда эти супруги обсуждают какую-то проблему, он повторяет: «Прекрати орать на меня, прекрати!» А она в ответ: «Я не ору, я говорю, что не так! Когда я вообще орала?» А он: «Вот сейчас, например, орешь». И я понял: все дело в том, что они по-разному смотрят на то, как следует обращаться со своими чувствами и как их выражать”.

Чтобы лучше понять, как эта разница во взглядах влияет на отношения, Готтман разработал технику интервьюирования пациентов, позволяющую оценить метаэмоции. Первый вопрос звучит так: “Какие чувства вызывают у вас сюрпризы, неожиданные ситуации, удивление?” “Я поставил этот вопрос в начале, потому что он звучит вполне невинно, – рассказывает Готтман. – Он ведь не про гнев или депрессию. Однако даже по такому обыденному поводу люди часто испытывают очень сильные чувства. Одни говорят, что любят сами устраивать сюрпризы своим супругам, например, привозят им их любимый готовый ужин с курицей из супермаркета. Другие жалуются: «Ненавижу сюрпризы. Когда мне устроили вечеринку-сюрприз на день рождения, я чувствовал себя очень несчастным». Это позволяет мне разговорить человека”.

Дальше Готтман расспрашивает пациентов о других чувствах начиная от злости и заканчивая сексуальным влечением. Он просит их рассказать, как это выглядит, когда им грустно, и что они ощущают, когда их ребенок ударяется в слезы. Он старается выяснить, какие чувства им больше всего нравится испытывать, а какие нет и что они делают, чтобы прогнать плохое настроение[341]. “Это непростая работа, – говорит Готтман. – Бывало, спросишь человека о темпераменте, а он начинает рассказывать о своем отце-алкоголике и его пьяных приступах ярости”.

По окончании интервью психологи анализируют ответы супругов в соответствии с инструкцией, уделяя особое внимание тому, какие сравнения и прилагательные те используют, говоря о своих чувствах. В результате анализа каждое чувство относят к одной из трех категорий метаэмоций: “эмоции, которые человеку нравится выражать, эмоции, которые он в себе не любит, и нечто среднее между этими двумя крайностями[342]”.

Отработав свою технику оценки метаэмоций, Готтман приступил к амбициозному многолетнему проекту по исследованию нескольких десятков супружеских пар. Каждый из супругов проходил полное обследование на метаэмоции. По результатам интервью испытуемых определяли в одну из трех основных категорий. “Конечно, эти категории не истина в последней инстанции, – говорит Готтман. – Человеческая личность всегда будет довольно расплывчатым предметом. Однако они позволяют понять кое-что очень важное”. После этого ученый отслеживал отношения между супругами на протяжении восьми лет, отмечая хорошие и плохие периоды, беды и радости.

Готтман обнаружил, что метаэмоциональная совместимость, когда супруги обладают схожим темпераментом, – самый верный признак будущего семейного счастья, позволяющий “предсказать развод с точностью до 80 %[343]”. (“Это основная движущая сила, от которой зависит, сложатся отношения или нет”, – говорится в книге, написанной Готтманом совместно с Линн Файнзильбер Кац и Кэрол Хувен[344].) Это не означает, что существует какой-то идеальный метаэмоциональный фон – каким бы ни был ваш темперамент, вы можете найти свое счастье. Однако Готтман настаивает, что при выборе спутника жизни лучше предпочесть того, кто разделяет ваши взгляды на эмоции.

Почему же метаэмоции – “основная движущая сила” супружеских отношений? Ответ лежит на поверхности: все люди разные. Аристофан утверждал, что любовь зиждется на отсутствии различий: родственная душа – это потерянный близнец. Но древнегреческий драматург ошибался. Джейн Остин разглядела его промах и построила на тех самых различиях множество комических ситуаций. Самое интересное в ее героях, что в начале отношений они очень разные[345]. В начале романа “Гордость и предубеждение” Элизабет Беннет и Фицуильям Дарси – враги. Единственное, что их объединяет, – это взаимное отвращение. Он не танцует, любит употреблять длинные слова в письмах и витиевато рассуждать на отвлеченные темы. Элизабет, напротив, обожает деревенские танцевальные вечера, говорит коротко и прямо.

Но Джейн Остин заставляет нас понять, что эти внешние различия – вовсе не преграда. Хотя Дарси и Элизабет кажутся полными противоположностями, постепенно они осознают, что в глубине души они по характеру очень похожи. Они обнаруживают, что под внешними различиями, из-за которых они поначалу ссорились, скрывается внутренняя схожесть. Автор показывает нам их сближение через разговоры: постепенно Дарси и Элизабет начинают говорить в удивительно близкой манере – “в одном языковом регистре”, по выражению Патриции Мейер Спэкс[346]. (Спэкс также замечает, стиль речи, на который переходят герои, изобретен автором: говорить о любви – значит говорить языком Джейн Остин.) Дарси становится менее претенциозным в выборе слов, а Элизабет – менее категоричной в своих замечаниях.

Это сближение речевых характеристик – литературное отражение концепции любви-дружбы. Хотя Джейн Остин никогда не показывает нам своих героев в зрелом возрасте – она описывает ухаживания и флирт, а не семейные перебранки – между ее романтическими героями в каждом случае вырастает сопереживание, которое не смогут разрушить оставшиеся разногласия[347]. А разногласия будут. Нетрудно представить, как бранятся постаревшие Элизабет и мистер Дарси или Эмма и мистер Найтли – никто из этих персонажей не отличается смирением. “В любой семье бывают ссоры, – утверждает Готтман. – У всех бывают минуты, когда хочется крикнуть: «Да катись ты к черту!» Вопрос в том, что происходит дальше. Способны ли партнеры понять, что чувствует их вторая половина и почему?”

Многие работы Готтмана посвящены процессу понимания партнерами друг друга. В одном исследовании он совместно с математиком Джеймсом Мюрреем использует нелинейные дифференциальные уравнения, чтобы предсказать вероятность развода между супругами. Уравнения очень сложные: изначально они предназначались для прогнозирования поведения стран-соперниц в гонке вооружений, однако позволяют понять и некоторые важные показатели супружеских отношений[348]. В частности, уравнения выявили очень важное и неожиданное условие взаимопонимания между супругами: регулярное выказывание недовольства. Готтман назвал это явление “низкий порог терпимости к негативу”. Ученые утверждают, что именно те супруги, кто чаще других жалуется друг другу, в том числе по самым ничтожным поводам, образуют наиболее крепкие союзы. И наоборот, пары с высоким порогом терпимости к негативу, т. е. те, кто жалуется лишь на серьезные проблемы, в итоге чаще разводятся.

Чем объяснить это удивительное открытие? Дело в том, говорят ученые, что, если регулярно высказывать претензии, проблемы не накапливаются как снежный ком. Это дает возможность разобраться с ними на ранних стадиях. (Если проводить аналогию с геополитикой, то страны, между которыми налажены неофициальные дипломатические контакты, с меньшей вероятностью объявят друг другу войну.) Так что в следующий раз, когда ваш муж оставит обрезки ногтей на диване или ваша жена забудет положить миску из-под каши в посудомоечную машину, не молчите. Начните брюзжать. И может быть, однажды ваши жалобы помогут достигнуть взаимоприемлемого соглашения.

Хорошая и в то же время не самая приятная новость, которая следует из этого открытия, – семейное счастье напрямую зависит от того, насколько мы готовы иметь дело с семейными проблемами, с этими досадными раздражителями, которые всегда есть и всегда будут. Решение не в полном слиянии душ и не в превращении в подобие друг друга – нужно просто найти правильный подход к проблемам, которые возникают из-за различий между нами. Вступая в близкие отношения, мы среди прочего делаем важное открытие: оказывается, жить с нами далеко не так просто, как нам казалось. Семейная жизнь – зеркало, показывающее те наши стороны, о которых мы и не подозреваем, пока живем сами по себе. У нас бывают скачки настроения по пустякам, у нас дурные привычки. Мы ковыряем в носу за рулем и стрижем ногти на диване. Чтобы отношения сложились, надо подмечать все недостатки другого и бороться с собственными.

Готтман любит рассказывать историю из собственной семейной жизни, хорошо иллюстрирующую его концепцию: “Как-то я зачитался допоздна детективным романом. Я уже догадывался, кто убийца, но очень хотелось узнать наверняка”. Но ему все-таки пришлось прерваться, чтобы пойти в туалет. Жена расчесывала волосы в ванной. Она делала это каждый вечер, он мог бы пройти мимо и не обратить внимания. Но он заметил, что глаза у нее грустные. “У меня был выбор. Я мог прошмыгнуть мимо, сказав себе: «Не хочу разбираться с ее проблемами сегодня. Меня ждет мой недочитанный детектив». Но вместо этого… Я вернулся в ванную, отобрал у жены щетку для волос и спросил: «В чем дело, малыш?» И она рассказала мне, что ее расстроило”[349].

Казалось бы, такая обыденная история – короткий разговор у зеркала в ванной комнате. Но Готтман приводит ее как пример того, насколько важно проявлять сочувствие в серьезных отношениях. Даже если это требует от вас пожертвовать чем-то. У самого Готтмана в тот вечер было хорошее настроение и интересное занятие, однако от него не укрылось, что жена грустит. А поскольку у них был одинаковый метаэмоциональный стиль, он понял, что она уязвима в этот момент, и попытался ей помочь, дал ей выговориться, излить свою печаль, прежде чем идти спать. В благополучном браке, утверждает Готтман, такое случается сплошь и рядом. Важно чувствовать, что чувствует ваша вторая половина, даже если вам не хочется. Может, ей надо поговорить, а может быть, просто немного посмотреть телевизор и лечь спать. Может быть, надо поцеловать ее или взять на себя заботу о ребенке на вечер, чтобы ваша жена могла сходить в спортзал. Детали не имеют значения. Важно сочувствие. Потому что мало услышать жалобу, надо еще понять ее причину.

Но, увы, супруги, метаэмоции которых сильно отличаются, испытывают трудности в общении друг с другом. Они не замечают уязвимого состояния своих партнеров в трудные минуты, их волнуют только различия: их раздражает в партнере все, что в нем не так, как в них самих. Пустяковая бытовая ссора или спор, кому присматривать за детьми, может перерасти в скандал с криками и затронуть куда более глубокие вопросы: “Он вообще меня слушает?”, или: “Она что, не понимает?”, или: “Может, ему наплевать?”. “Браки между людьми, имеющими разную структуру метаэмоций, имеют тенденцию распадаться. Общение в таких парах характеризуется чувством разочарования, негативными эмоциями, взаимными нападками, неуважением, оборонительной позицией, что в итоге приводит к эмоциональной разобщенности”, – пишут Готтман и его соавторы. Если ваши отношения развиваются по такой нисходящей спирали, развод будет наименьшим из зол. “Дело в том, что супругам [конфликтующим на метаэмоциональном уровне] очень трудно прийти в себя после очередного скандала с криками «Катись к черту!», – поясняет Готтаман. – То, что начинается как череда неприятных стычек, со временем становится нормальным положением вещей. Отношения заходят в тупик”.

Это не означает, что совпадение метаэмоций – ключ к семейному счастью. Безотказного рецепта счастливых браков не существует. Кроме того, в мире полно исключений из этого правила. Готтман отдает себе отчет в том, что его исследование строится только на вероятностях и что в каждых отношениях имеется собственная внутренняя логика. Как напоминает нам Эмма, “редко, очень редко раскрывается полная правда при выяснении отношений – что-нибудь да останется скрытым, неверно истолкованным”, особенно правда о таком сложном чувстве, как любовь.

Но исследование Готтмана, по крайне мере, наводит на мысль, что не стоит слишком уж доверять любой “науке” поиска спутника жизни. Хоть сайты знакомств наперебой обещают подыскать нам родственную душу при помощи цифровых алгоритмов, они не помогут вам на аналоговом свидании. Как пишет психолог Эли Финкель, “просмотр профилей практически бесполезен, поскольку не позволяет выявить информацию, по-настоящему важную для создания благополучных отношений. Тщательно составленный текст и несколько фотографий не помогут понять, сложится ли у вас разговор на первом же свидании, захочется ли вам узнать этого человека ближе”[350]. Лучший способ понять, нравится нам кто-то или нет, и единственный путь, чтобы определить, сходятся ли ваши метаэмоции, это проводить время вместе, наживать общий опыт, идти по жизни бок о бок[351]. Лишь так можно разглядеть все “маленькие частности”, как называет это Эмма, и понять темперамент своего избранника.

Готтман рассказывает по этому поводу забавную историю про пару в каноэ. “Однажды я плыл по реке на байдарке и увидел каноэ, где сидели мужчина и женщина. И сначала подумал: «Вот здорово, у них общее хобби!» Я подплыл ближе и услышал, что они ругаются. Он явно был перфекционист и пытался научить свою спутницу, как сделать правильный прямой гребок, а она отвечала: «Да какая разница! Здесь так красиво – давай поплаваем кругами и полюбуемся», отчего он, разумеется, только больше злился”. Мораль истории в том, что общность интересов эту пару совершенно не спасала. “Возможно, сайт знакомств свел их вместе, потому что оба любят активный отдых на воде, но важно не само занятие, а то, как люди к нему подходят, как они понимают отдых, – добавляет Готтман. – Это имеет огромное значение, но, чтобы узнать, совпадает ваше понимание отдыха или нет, надо вместе сплавиться по реке”.

Залог здоровья

Почему люди до сих пор читают книги Джейн Остин? Она жила в девятнадцатом веке и писала милые сказки о том, как девушки выходят замуж. Сказки совершенно чарующие. И столь же далекие от реальности, по крайней мере сегодняшней. В мире равенства полов, однополых браков и разводов по обоюдному согласию кажется странным и безнадежно устарелым то, как героини Джейн Остин кропотливо выстраивают отношения. Как пишет Джеффри Евгенидис: “Если бы после свадьбы Эмма могла подать в суд, потребовав решения о раздельном жительстве супругов, так ли было бы важно, за кого она выйдет замуж?”[352]

И все же книги о замужестве остаются популярны. Джейн Остин сегодня читают даже больше, чем когда-либо в истории. А все потому, что, пусть мы уже и не кокетничаем на балах и не почитаем за грех секс до свадьбы, истина, лежащая в основе всех ее романов, не теряет актуальности: главное – чего хочет сердце. Подобно Элизабет, Эмме и Фанни большинство из нас верит, что нельзя быть полностью счастливым в одиночестве и что выбор спутника жизни – самое важное решение в жизни. “Лучше вытерпеть любые превратности, чем связать себя браком без любви”, – пишет Джейн Остин своей племяннице и добавляет, что есть все же и большее зло – прожить жизнь, так и не познав любви[353].

Современная наука подтверждает, что любовь – великая сила. Как сказала бы Джейн Остин, мир наконец признал важнейшую роль, которую играет романтическая привязанность в жизни людей. Первые данные в этом отношении были получены спустя несколько десятилетий после безвременной смерти писательницы. В 1839 году врачу Уильяму Фару было поручено составить ряд статистических отчетов для Управления записи актов гражданского состояния, британской бюрократической организации, которая вела учет передачи земли среди поместного дворянства. Но Фарр был человеком любознательным и вскоре стал пользоваться доступом к архивам, чтобы найти ответы на многие загадки, весьма далекие от недвижимости состоятельных джентльменов. Например, он проанализировал уровень смертности среди представителей различных профессий и обнаружил, что определенного рода работы значительно укорачивают жизнь. (Мясники, скажем, обычно умирали молодыми, что Фарр объяснял “элементами разлагающейся материи, кои на бойне присутствуют всегда в изобилии”[354].) Однако самое важное открытие Фарр сделал в 1858 году, проанализировав, как семейная жизнь влияет на здоровье. Изучив статистику смертей среди взрослых французов, он убедительно показал, что среди семейных людей уровень смертности значительно ниже, чем среди “целомудренных” или овдовевших. “Брак – залог здоровья, – писал Фарр. – Неженатый человек с большей вероятностью попадет в аварию, нежели двое, связанные узами брака”[355].

Время доказало правоту Фарра. За последние десятилетия множество исследований подтвердили, что семейные люди намного реже страдают от рака, вирусных инфекций, психических заболеваний, воспаления легких и слабоумия. Им реже требуется хирургическое вмешательство, они меньше попадают в аварии, у них реже случаются сердечные приступы[356]. Эта закономерность еще более заметна, если речь идет о парах с надежной привязанностью. В частности, в одном исследовании мужчин, страдающих застойной сердечной недостаточностью, разделили на две категории, в зависимости от качества отношений в семье. Ученые обнаружили, что благополучие в браке влияет на продолжительность жизни таких больных не меньше, чем тяжесть заболевания: те, у кого в семье были проблемы, умирали значительно раньше[357].

В том, что любовь помогает нам выжить, нет ничего удивительного: ведь когда мы любим и любимы, мы счастливы, а значит, легче переносим невзгоды[358]. “Возможно, самый неоспоримый факт о семейной жизни, выявленный по данным многочисленных опросов, состоит в том, что семейные люди в целом счастливее, чем одинокие, – пишет психолог Мартин Селигман. – Это верно для всех изученных этнических групп и семнадцати стран, где психологи проводили опросы. Брак – более значимый фактор счастья, чем работа, деньги или общество”[359]. Преимущества семейной жизни становятся особенно заметны в трудные годы. Хотя, как давно выяснили ученые, в среднем возрасте, когда работа и семья доставляют больше всего проблем и наш уровень счастья обычно падает, у людей, состоящих в благополучном браке, он снижается не так значительно[360].

То, как любовь делает нас сильнее, помогая справляться с трудностями, подтверждается наблюдениями за биохимическими ритмами нашего тела. В последние годы ученые проявляют все больший интерес к изучению гормона кортизола, который влияет на многие процессы в организме. Обычно уровень кортизола достигает максимума вскоре после пробуждения и постепенно падает в течение дня, снижаясь до минимума, когда пора спать. Эта кривая выглядит примерно одинаково у всех, однако существуют и важные индивидуальные отличия. У одних людей этот пик на графике высокий и узкий: они испытывают резкий всплеск содержания гормона в крови в начале дня и столь же резкий спад после. У других кривая более плавная, уровень кортизола с утра не очень высок и медленно падает в течение дня. Считается, что плавный график уровня кортизола в крови встречается у людей, испытывающих серьезные проблемы со здоровьем, такие как диабет, депрессия и сердечные заболевания[361].

Отчего же зависит наш кортизоловый график? Согласно исследованию Ричарда Слетчера, Эмре Селчука и Энтони Онга, важную роль в этом играет “отзывчивость партнера в восприятии испытуемого”[362] (т. е. “насколько человек уверен, что партнер поймет и поддержит его, что его проблемы не безразличны партнеру”). Ученые собрали данные по 1078 взрослым испытуемым дважды с интервалом примерно в десять лет. Данные включали в себя и анализ на уровень кортизола, что позволило исследователям доказать зависимость между всплесками гормона и отношениями испытуемых с их самыми близкими людьми.

И вот что получилось: у тех, чьи партнеры более отзывчивы, уровень кортизола в крови понижается резче, что является признаком здоровья. Более того, уровень кортизола падал быстрее у тех, кто, испытывал меньше негативных эмоций. Эта работа только первый шаг на большом пути, исследование еще необходимо подтвердить на испытуемых из других стран и социальных слоев, но начало положено: наука подступилась к описанию цепной реакции благотворного влияния любви на все сферы нашей жизни. Имея отзывчивого спутника жизни, мы легче справляемся с самыми неприятными эмоциями, что, в свою очередь, снижает выработку кортизола и помогает преодолевать стресс. А это продлевает жизнь.

Влияние теплых семейных отношений можно также измерить, когда они заканчиваются. Существует такое явление, как “эффект вдовца”: известно, что люди, недавно потерявшие супругов, умирают чаще. Термин был предложен еще в 1960-х, но подтвердить гипотезу удалось лишь недавно. Наиболее убедительные доказательства получила группа ученых под руководством врача Николаса Кристакиса из Гарвардского университета. Они отслеживали 518 240 супружеских пар в возрасте от 65 лет и старше на протяжении 9 лет. (Кристакис брал данные о здоровье испытуемых из отчетов страховой системы Medicare.) За это время умерло 252 557 мужчин и 156 004 женщины из экспериментальной выборки. Эти смерти имели самые печальные последствия для здоровья овдовевших: в течение 30 дней после смерти супруга риск летального исхода составлял 53 % для мужчин и 61 % для женщин. (По данным других исследований, повышенная смертность среди вдовцов и вдов составляет от 30 до 90 % на протяжении трех месяцев после кончины супруга.) Причины смерти самые разные: потеря супруга увеличивает вероятность смерти овдовевшего человека от рака, болезней почек, инсульта, несчастных случаев и инфекционных заболеваний. “Эффект вдовца” сказывается и на сердце: такие люди гораздо больше подвержены риску многих сердечных заболеваний. Иными словами, когда сердце разбито, оно может разорваться и в прямом смысле[363].

* * *

Для Чарльза Дарвина женитьба на Эмме оказалась одним из самых трудных и важных решений в жизни. Невзирая на все предшествующие сомнения, он полюбил семейную жизнь и в течение семнадцати лет стал отцом десяти детей. В Даун-хаусе все время звенели детские голоса. Когда Эмма не была занята с детьми, она помогала Чарльзу в его работе. Она читала черновики его рукописей, и, увидев ее скептическое замечание “большое допущение” на полях, он переписывал весь пассаж. (Жена также исправляла за ним орфографические и пунктуационные ошибки.) Но, пожалуй, еще более важно, что между супругами существовала глубокая и прочная привязанность, которая помогла им преодолеть религиозные разногласия и семейные трагедии. Когда умерла их десятилетняя дочь Энни, Эмма написала Чарльзу несколько коротких строк: “Помни, что ты мне дороже всего на свете (и так было всегда). Единственное, что сможет утешить меня, это если ты вернешься домой живым и здоровым, чтобы мы могли вместе оплакать утрату”[364].

С годами Дарвин понял, что в своих рационалистических рассуждениях о преимуществах и недостатках семейной жизни упустил нечто важное. Если в молодости ему казалось, что необходимость проводить время с женой будет тяготить его (отрывая от “бесед с умными джентльменами в мужских клубах”), то со временем он полюбил маленькие семейные ритуалы на двоих. Одним из этих ритуалов было чтение друг другу вслух любимых книг после обеда. Чарльз любил, чтобы в книге все заканчивалось хорошо, поэтому он вновь и вновь перечитывал с женой романы Джейн Остин, “пока не зачитывал их до дыр”[365].

В конце жизни Дарвин до одержимости увлекся земляными червями. Этим беспозвоночным посвящен его последний труд “Образование растительного слоя земли деятельностью дождевых червей и наблюдения над их образом жизни”. К собственному удивлению, Эмма обнаружила, что интерес мужа захватил и ее. Пожилые супруги часами просиживали в саду, наблюдая за копошением червей[366].

В 1882 году Дарвин умирал от сердечной недостаточности, страдая от страшной боли. Лекарства, прописанные его врачом, вызывали лишь помутнение сознания. Он позвал Эмму[367]. Многие утверждают, что на смертном одре Дарвин обратился к Богу, что страх перед вечным проклятием заставил его принять веру Эммы. Но все было не так. Последние силы он приберег для разговора с женой. “Я ничуть не боюсь смерти, – сказал он. – Помни, что ты всегда была мне хорошей женой”. А потом, по словам многочисленных биографов, он посмотрел на нее и едва слышно произнес: “Любовь моя, моя драгоценная. Скажи всем нашим детям, чтобы помнили: я всегда любил их”[368].

Интерлюдия

Развод

Нас надолго переживет все то, что мы видим вокруг.

Джон Апдайк.

Трубопровод[369]

“Маплы думали и говорили о разводе так долго, что его, казалось, вообще никогда не будет”[370]. Так начинается рассказ Джона Апдайка “Два спальных места в Риме”. Семейная пара балансирует на грани развода. Название рассказа можно понимать буквально: заселившись в отель, Ричард и Джоан Маплы обнаруживают, что вместо одной двуспальной кровати в их номере стоят две односпальные. Ричард видит в этом дурной знак, напоминание, что разлад в отношениях зашел слишком далеко и уже ничего не исправить.

Апдайк написал этот рассказ вскоре после того, как съездил с семьей в Европу. Поездка была задумана как отдых, но больше походила на изгнание: Апдайки спешно покинули город, после того как стало известно, что Джон изменял жене[371]. Но Апдайк, как всегда, не удержался, чтобы не переработать собственную жизнь в литературу. Он писал о том, что хорошо знал, т. е. о нелегких испытаниях любви в Америке двадцатого века[372]. Поэтому он описал измену и поездку в Рим как бегство, попытки улучшить что-нибудь в доме, от которых лучше не становится (Маплы устроили теннисный корт на заднем дворе), и мелкие обиды, которые разрастаются, как трещины в штукатурке. В другом рассказе Джоан и Ричард ужинают в ресторане, обсуждая, как их распавшийся брак отразится на детях. И вдруг Джоан, взглянув на свой опустевший бокал, восклицает: “Просто поразительно, что двоим людям перестало хватать целой бутылки вина!”

Временами Апдайк перегибал палку в погоне за реализмом. Порой, написав рассказ, он понимал, что его не опубликуют, по крайней мере в обозримом будущем. (Как позже признал сам Апдайк, он “пил женские слезы и сплевывал их мелким шрифтом, прямым и курсивом”[373].)

Но чаще его проза создавала у читателя ощущение, будто он подслушивает самые интимные, не предназначенные для чужих ушей сцены семейной жизни. Эта откровенность достигает предела в рассказе “Врозь”, где Маплы сообщают детям, что разводятся. (По словам Адама Бегли, биографа писателя, Апдайк написал этот рассказ “спустя всего две недели после событий, которые с такой достоверностью описал. Это подлинная история о том, как говорят правду – и как ее скрывают”[374].)

Ричард и Джоан условились, что поговорят с каждым из детей отдельно, но, когда семья собирается за столом, Ричард не может сдержать слез, и Джоан приходится все рассказать прямо во время ужина. Дети воспринимают новость плохо. “Кто мы для вас? – возмущается сын. – Так, мелюзга, народилась, и все тут”[375]. Тяжело читать последнюю сцену, где Ричард со старшим сыном обсуждают развод, и отец признается сыну: “Я чувствовал себя отвратительно, отвратительно. Мой отец умер бы, но так бы со мной не поступил”[376]. Поначалу кажется, что сын относится к новости спокойно. Но когда Ричард возвращается в его комнату, чтобы пожелать спокойной ночи, он видит, что щеки мальчика мокры от слез. Больнее всего читать последние строки рассказа: “В отцовское ухо он простонал одно слово – ключевое, отчетливое: «Почему?». Ричард забыл почему”[377].

Рассказы о Маплах пробирают своей беспощадной неопределенностью. Развод неизбежен. Брак трещал по швам уже много лет. Но когда решение наконец принято, потеря семьи все равно очень болезненна. В рассказе “Нижеозначенные Маплы”, который Апдайк написал спустя две недели после собственного развода, нелепая церемония расторжения брака предстает чем-то вроде свадьбы наоборот. (Апдайки одними из первых в штате Массачусетс получили развод по обоюдному согласию[378].) Вместо священника и родителей – судьи и юристы. Вместо поцелуев и улыбок – гнев и чувство вины. Обещания вечной любви уступили место официальным переговорам. И нельзя забывать о детях – не все из них переносят церемонию спокойно.

В то время когда Апдайк писал эти рассказы в пригороде Массачусетса, пребывая в “блаженном состоянии после курса таблеток”[379], в Америке резко росло число разводов. С 1960-го по 1975 год оно удвоилось[380]. Частично этот рост можно объяснить принятием законов о разводе по обоюдному согласию – в 1969 году Калифорния, где тогда был губернатором Рональд Рейган, стала первым штатом, в котором узаконили развод на основании “неразрешимых разногласий”. Но Апдайк в своих рассказах отразил и более общее культурное явление: институт брака становился все более гибким. Это были годы, когда мир познал свободную любовь и дешевые способы контроля рождаемости; все больше женщин шли работать, а развод перестал быть чем-то постыдным.

За этими социальными тенденциями скрывались человеческие трагедии. Хотя рассказы о Маплах сами по себе можно рассматривать как многолетнее исследование – читатель наблюдает, как год за годом распадается семья, – наблюдения писателя совпадают с результатами научных исследований, касающихся разводов. В 1972 году Э. Мэвис Хезерингтон из университета Вирджинии начала изучать несколько сотен недавно распавшихся семей с маленькими детьми. Она наблюдала за испытуемыми на протяжении десятков лет: навещала их дома, присылала анкеты для заполнения, проводила длинные интервью.

Результаты во многом оказались неожиданными. Так, Хезерингтон установила, что инициаторами развода чаще выступают женщины. Четверть мужчин утверждали, что “понятия не имеют, почему жена решила уйти”[381]. Многие мужчины после расторжения брака переживают стадию “загула”, когда часто заводят случайные связи[382]. Однако спустя где-то около года эти похождения становятся им неприятны, и они начинают искать женщину для более серьезных отношений. Хезерингтон также обнаружила, что мужчины редко женятся на своих любовницах, ставших причиной развода, и что даже те, кто утверждает, будто им лучше без семьи, еще долгие годы размышляют, правильное ли решение приняли[383].

Но самый важный вывод исследования Хезерингтон касается детей. По ее данным, около 75 % детей из распавшихся семей благополучно переживают развод родителей[384]: “Я не хочу преуменьшать значение стресса, который испытывают дети при разводе, – сказала она в интервью 2000 года. – Даже когда детям, пережившим развод родителей, исполнилось 24 года, они все равно говорили, что это событие было одним из самых болезненных в их жизни. Но этот опыт не наносит непоправимого ущерба. Дети восстанавливаются после травмы[385]”.

Однако остаются еще 25 %. Для этих детей развод родителей имеет самые тяжелые последствия: их успеваемость падает, они скандалят и кричат, у них начинаются серьезные эмоциональные проблемы. И хотя многие из них в конце концов справляются с травмой, среди испытуемых Хезерингтон было много таких, кто не справился. “После сорока лет исследований у меня не осталось иллюзий относительно разрушительного эффекта развода, – говорит она. – Он может сломать жизнь, и зачастую так и происходит”[386]. В жизни многих детей из этой группы развод родителей вызвал цепную реакцию. Многие из них бросили школу, начали курить, а когда выросли, то и их браки оказались недолговечными[387]. Со временем могут проявиться самые печальные последствия. Льюис Терман, исследовавший с 1920-х годов более 500 людей с высоким IQ, называл развод родителей “сильнейшим фактором риска ранней смерти” среди его испытуемых[388]. В среднем продолжительность жизни людей, чьи родители развелись, на пять лет короче, чем у тех, кто рос в полной семье.

Близкие темы затрагивает и исследование Джудит Уоллерстайн, психолога из Калифорнийского университета в Беркли. Она в течение двадцати пяти лет наблюдала за 131 ребенком из распавшихся семей калифорнийского округа Марин. По ее данным, примерно треть детей благополучно пережили развод родителей и впоследствии поддерживали хорошие отношения как с отцом, так и с матерью[389]. У другой трети испытуемых наблюдались “значительные ухудшения по сравнению с периодом до развода” и даже признаки клинической депрессии[390]. Оставшаяся треть показала ухудшение, но не столь значительное, ее состояние можно описать как нечто среднее между первыми двумя группами[391]. Даже спустя много лет после распада семьи большинство детей говорят, что хотели бы, чтобы родители снова стали жить вместе.

Наука о разводах ушла в своих выводах не дальше, чем проза Апдайка: простых ответов не существует, мы можем только изучать характеры и статистические закономерности. Люди клянутся любить и беречь друг друга до конца жизни, но 40 % браков в Америке заканчиваются разводом (т. е. сыграть свадьбу – все равно, что бросить монетку.) Современная история любви – это история о том, как мы постепенно вынуждены признать, что даже любовь не в силах противостоять разрушительной силе времени и энтропии. В книге “История брака” Стефания Кунц исследует эволюцию этого института начиная со Средних веков, когда семейное насилие происходило повсеместно[392], и заканчивая нынешней эпохой, когда разрешили однополые браки. В целом из ее обзора видно, что семья развивается в сторону более либеральной, гибкой модели, где многое прощается. Признавая, что эта модель несет в себе определенные опасности, автор настаивает, что преимущества современного взгляда на семью стоят того, чтобы терпеть его недостатки.

Развод означает крах семейных отношений, но в то же время и шанс начать все с начала. Приняв руководство многолетней программой Гранта, Джордж Вейллант, проведя серию интервью с испытуемыми гарвардцами, сначала предположил, что “развод является признаком психологического неблагополучия”[393]. Если человек разводится, это говорит о его нежелании брать на себя ответственность или поддерживать близкие отношения. Браки испытуемых распадались не потому, что это были плохие браки. Просто сами они оказались плохими мужьями[394].

Однако время, как это бывает, расставило все по своим местам. Когда испытуемым программы Гранта исполнилось семьдесят – восемьдесят лет, Вейллант провел с ними серию интервью и подробно расспросил о семейной жизни. Как и ожидалось, больше 90 % тех, кто всегда был счастлив в браке, были по-прежнему счастливы[395]. То же самое относилось и к тем, у кого отношения в семье всю жизнь были плохими: эти люди все так же чувствовали себя несчастными и подумывали о разводе. А вот те, кто развелся и потом женился снова, оказались сюрпризом для исследователя: приблизительно 85 % из них “сказали, что счастливы в браке, причем их новые семейные отношения продолжаются в среднем 35 лет”[396]. Эти данные заставили Вейлланта пересмотреть свои взгляды на природу разводов. Если раньше он полагал, что семьи распадаются из-за недостатков в характере супругов, то теперь считает, что это “зачастую еще и симптом чего-то иного”, и развод может быть необходимым шагом, чтобы обрести счастье с другим человеком. (Сам Вейллант был женат пять раз и лишь недавно восстановил отношения с четырьмя детьми от первого брака.) “Развод обостряет все тревоги, которые человек испытывает по поводу надежности отношений, – пишет он. – Развод подвергает серьезному испытанию веру в нерушимость семьи и клятв у алтаря. И как правило, делает детей несчастными. Но в то же время это способ вырваться за рамки устаревших социальных норм, положить конец постоянному насилию в семье или просто исправить ошибку прошлого”[397].

Так что придется смириться с не самым приятным фактом: крепость семейных уз в наши дни зависит от их хрупкости. Именно потому, что брак можно расторгнуть, когда угодно, решение сохранить его так драгоценно. Поэтому сегодня счастливая семья значит гораздо больше, чем когда-либо в истории человечества. То, что теперь разрешены разводы по обоюдному согласию, всего лишь признание неоспоримых фактов о человеческой природе: мы непостоянны, несовершенны в любви, ревнивы, эгоистичны и грешны. (Но не следует казнить себя за это, потому что тогда казнить пришлось бы всех.) Печально, что люди так часто разводятся, но это служит нам напоминанием, как непросто обрести любовь, и заставляет больше ценить ее.

Эта мысль была одним из основных мотивов прозы Апдайка. Многие годы он изливал на страницы книг свои семейные проблемы, преображая рухнувшие отношения в такую форму, где им не грозит разрушение. В коротком рассказе “Трубопровод” в доме Маплов прохудились трубы, и водопроводчик предлагает заменить их. Старые трубы в подвале износились. Новость повергает Ричарда в отчаяние: “Нас надолго переживет все то, что мы видим вокруг”, – думает он[398]. Трубы начинают течь. Насосы ломаются. Браки распадаются. Никто не знает, чему суждено уцелеть. Все, что нам остается, это чинить сломавшееся и держаться по мере сил.

Глава 4

Благодать с небес

Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем.

1 Ин. 4:16

Вера прозревает лучшее во мраке.

Сёрен Кьеркегор

В начале Гражданской войны в США никто не думал, что это будет война. Разве что битва. Какая там война! Как северяне, так и южане были уверены, что у противника не хватит духу на серьезное сопротивление. Сенатор от Южной Каролины обещал выпить всю кровь, что прольется из-за выхода южных штатов из Союза – этой крови, мол, наберется с наперсток, – а генерал северян уверял, что мятеж будет подавлен уже к вечеру дня битвы при Булл-Ран.

И те и другие ошибались. С 1861 по 1865 год в Америке бушевала смерть. Погибло множество молодых людей. Около 750 000 солдат умерло на полях сражений и в госпиталях от пуль, дизентерии, пушечной шрапнели и штыков[399]. Это больше, чем погибло американцев во всех остальных войнах, вместе взятых. Если бы сегодня в Америке разразилась война и унесла такую же долю жизней – 2 % от всего населения и около 10 % белых молодых мужчин – мы потеряли бы семь миллионов жизней.

Как пишет историк Дрю Джилпин Фауст в книге “Эта республика страданий”, посвященной смертности во время Гражданской войны, масштабы убийства были столь велики, что навсегда изменили американские традиции, связанные с похоронами[400]. Было много и практических изменений: федеральное правительство ввело пенсионную систему для солдатских вдов, были найдены новые способы транспортировки тел на родину. (Например, одна фирма, занимавшаяся такими перевозками, выпустила на рынок катафалк-холодильник.) С другой стороны, в моду вошли новые похоронные ритуалы, новые стихи о смерти, новые песни, оплакивающие умерших, появились новые способы бальзамирования. Но все эти новшества, пишет Джилпин Фауст, не могли дать ответа на вопрос, терзавший выживших: “Где сейчас все эти мертвые юноши?”[401]

Казалось, ответ очевиден: они отправились на небеса. Но беда в том, что традиционные описания рая слишком абстрактны и не греют душу – сплошь порхающие ангелы и чтение Библии. (Как писала Эмили Дикинсон, “И рай я не люблю, там праздник вечный”.) Поэтому в разгар Гражданской войны верующие начали пересматривать свои представления о загробной жизни. Это происходило по всей стране, вопрос обсуждался в церквях, на страницах комментариев к Библии, в письмах священнослужителей. Религиозные деятели пытались создать новый образ рая, сделать его менее загадочным местом, местом, где обитают покинувшие нас близкие люди, и тем самым дать возможность людям чуть больше утешения.

В этом хоре религиозных рассуждений выделялся один голос. Жених Элизабет Стюарт Фелпс погиб в сражении при Энтитеме, когда ей было всего восемнадцать. Через два года она начала писать свой первый роман, “Приоткрытые врата”. Она говорила, что писала его для собственного утешения и для женщин, “чье горе переполнило землю”[402]. Роман написан как дневник женщины по имени Мэри Кэбот. Первая запись сделана вскоре после того, как Мэри узнает о гибели брата на войне. Ее горе невыносимо, даже священник не может утешить Мэри. Но когда девушка уже собирается покончить с собой, к ней в гости приезжает вдовая тетушка, Уинфрид Форсайт. Остальная часть книги сводится к разговорам Мэри и ее тети о рае и загробной жизни. Если религия традиционно описывает рай как место, где непрерывно “играют на арфах и молятся”[403], то Уинфрид говорит о нем, как о далеком доме. Там все, как на земле, утверждает она, там есть цветы, еда и книги, с одним только отличием: там мы воссоединимся с нашими умершими близкими. (В ее трактовке рай – это по большей части воссоединение с семьей.) А значит, брат Мэри не умер, он просто “так далеко, что его не видно”.

Такое представление о рае нашло отклик в стране, измученной горем[404]. Погибшие солдаты не остались лежать на полях сражений или в безымянных могилах, они веселятся на небесах со своими родными и друзьями. Узы любви остаются крепки даже после гибели тела. “Приоткрытые врата” стали вторым в списке американских бестселлеров XIX века, уступив только “Хижине дяди Тома”[405]. Вскоре на волне успеха книги у автора появились и многочисленные подражатели. По словам историка Филиппа Шоу Полудана, в следующие десять лет после выхода “Приоткрытых врат” в стране произошел всплеск интереса к загробной жизни, в печати появилось около ста книг о рае: “В этих сочинениях детально описывался рай. И, как нетрудно догадаться, он выглядел почти в точности, как наш мир”[406].

Такое художественное изображение рая изменило взгляды многих американцев на загробную жизнь. Люди отказались от представления о рае как о благочестивом Новом Иерусалиме, который Мэри Кэбот описывала так: “…блистающая и безжизненная банальность, где все смутное, ненастоящее, где Бог и уготованное мне будущее, в котором я буду сидеть, сжавшись в комочек”[407]. Вместо этого они с готовностью уверовали, что смерть всего лишь временная разлука и остаток вечности нам предстоит провести с теми, кого мы больше всего любили.

Большинство таких романов XIX века – дешевое чтиво, представляющее интерес лишь в историческом плане[408]. “Приоткрытые врата”, не говоря уже о продолжениях – книгах “По ту сторону врат” и “Врата на полпути”, – очень странное чтение, заставляющее погрузиться в атмосферу Америки странных былых времен, когда людей занимали такие практические вопросы, как смогут ли они на небесах носить любимую одежду (да) и отрастут ли там утраченные конечности (возможно). Однако не стоит недооценивать целительный эффект, который эти книги оказали на современников: это как раз тот случай, когда искусство приходит на помощь, чтобы залечить травмы в массовом сознании. В годы после Гражданской войны подобные “духовидческие” романы помогали людям вновь обрести почву под ногами. Образ вечности в этих книгах служил соломинкой, за которую цеплялись люди, столкнувшиеся с пиршеством смерти. С одной стороны, трагедия Гражданской войны посеяла сомнения: как Бог мог допустить такое? Но, с другой, потеря близких пробудила основную движущую силу веры, понятие божественного стало тесно связано с участью близких людей, религиозные понятия перестали быть общими и переплелись с мыслями о любимых.

Мысль о том, что любовь и религия взаимосвязаны, остается для многих странным предположением, но на самом деле она очень стара. О любви говорится и в “Песни песней Соломоновой”, великой библейской эротической поэме, и в “Божественной комедии” Данте, где любовь между людьми есть проявление божественной любви. Данте считал, что полюбить всем сердцем человека – наилучший способ испытать высшее духовное переживание, которое и составляет суть веры. Точно так же все нервы будто оживают, кожа электризуется – нам хорошо знакомо это ощущение невидимой связи, хотя его невозможно описать, только познать на собственном опыте.

Подлинный источник такого опыта всегда будет покрыт тайной. Никто не знает, есть ли Бог. Никто не знает, существует ли рай. Никто не знает, сколько в Священном Писании правды и какому священному писанию верить. Каждый решает сам, я – так, кто-то – иначе. Но хотя познать Бога невозможно, Он все равно служит утешением великому множеству людей. Говоря о вере, они сплошь и рядом переходят на разговоры о том, как они любят Бога и как Бог любит их в ответ.

Как и любая другая, эта любовь может изменить жизнь.

Паранормальные явления

В книге “Многообразие религиозного опыта” философ и психолог Уильям Джеймс пытается осмыслить религиозные верования в Америке после потрясений Гражданской войны. В его работе нашли отражение “благовестные” настроения того времени: там приводится множество примеров внезапных обращений в веру и мистических озарений. Люди общались с мертвыми и становились проводниками гласа Божьего. Однако Джеймс принимает все эти случаи всерьез: с его точки зрения, религиозный опыт всего лишь часть жизненного опыта человека. “Бог существует, так как Он производит реальные действия[409]”, – пишет Джеймс.

Джеймс не призывал верить в чудеса. Скорее, он пытался понять естественные мотивы, заложенные в основе веры в сверхъестественное. Возьмем для примера историю Чарльза Финнея, лидера религиозного движения “Второе великое пробуждение” и президента Оберлинского колледжа. В своей книге Джеймс несколько раз возвращается к записям Финнея, показывая, как корни его веры уходят в пережитое чувство связанности, сопричастности божественному. “Дух Святой снизошел на меня и овладел моей душой и телом, – пишет Финней. – Волны любви затопляли меня одна за другой, – не умею иначе выразить того чувства. <…> Я громко плакал от радости и любви”[410].

Джеймс обнаружил, что этот мотив любви встречается в бесчисленном множестве подобных рассказов о религиозных откровениях. Во многих отношениях любовь и есть самое главное в этих историях, единственное, что объединяет их при всем многообразии. Именно она лежала в основе движений религиозного возрождения и поддерживала средневековых монахинь. Именно она заставляла святых идти на смерть во имя веры, а простых верующих – молиться в трудную минуту[411].

Джеймс считал, что эти истории обращения к вере позволяют понять саму ее природу. Люди приходят к Богу не логическим путем – Он вторгается в их жизнь посредством сильного, но смутного чувства. (То, что Китс говорил о философских аксиомах, еще более верно для религиозных верований: они “проверены биением нашего пульса”.) Духовный опыт, писал Джеймс, это “перемещение центра эмоциональной жизни по направлению к чувствам, исполненным любви и гармонии”, ощущение “безграничного подъема”, так похожее на восторг пылкой влюбленности[412]. В одном из наиболее известных фрагментов книги Джеймс настаивает, что “чувство есть глубочайший источник религии, а философские и богословские построения являются только вторичной надстройкой, подобной переводу подлинника на чужой язык”[413].

Со временем наука подтвердила правоту Джеймса. В последние годы ученые находят все новые доказательства его психологической теории: религиозный опыт часто зиждется на чувстве необъяснимой любви. Как бы ни было абстрактно понятие Бога, верующие наделяют Его качествами самого близкого существа. (“Бог любит каждого из нас как единственное дитя Свое”, – пишет Блаженный Августин.) Ли Киркпатрик, психолог из колледжа Вильгельма и Марии, сумел научно подтвердить сходство механизмов привязанности человека к человеку и человека к Богу[414]. Как отмечает Киркпатрик, чувство связи с божественным, как правило, удовлетворяет пяти условиям, сформулированным в теории привязанности. Первое условие – стремление к близости: люди хотят ощутить себя ближе к Богу, поэтому они молятся, поют церковные гимны и отправляют религиозные обряды. Второе условие – объект привязанности дает чувство защищенности: библейский Бог часто выступает как Всевышний отец, оберегающий людей от превратностей земной жизни. Третье условие – объект привязанности является “надежным тылом”: верующие находят в Боге утешение и поддержку, чтобы познавать мир. (Как указывает Киркпатрик, в Священном Писании Бог очень часто именуется “щитом”, “опорой” и “крепостью”[415].) Четвертое и пятое условие, для того чтобы отношения можно было считать привязанностью, утверждают, что разлука с предметом привязанности вызывает тревогу и печаль. Киркпатрик приводит множество рассказов людей, разочаровавшихся в Боге; их слова доказывают, что потеря веры часто бывает очень болезненной. Гордон Кауфман, теолог из Гарвардской школы богословия, сформулировал это следующим образом: “Образ Бога является образом идеального объекта привязанности”[416].

Идеальный. Кауфман замечает, что именно таким всегда предстает Бог: некто, заменяющий отца, и при этом “готовый прийти на помощь [Своим] детям в любой момент, когда это понадобится”[417]. Это не случайная метафора. В повседневной жизни верующие обращаются к Богу в моменты стресса и напряжения, точно так же, как маленькие дети бросаются за утешением к родителям. Это почти рефлекс. В исследовании психологов Андреаса Биргегорда и Пера Гранквиста группе религиозных шведских студентов показывали компьютерный экран, на котором мелькала надпись “мать умерла[418]”. Надпись появлялась и исчезала слишком быстро, чтобы студенты могли воспринять ее сознательно, поэтому воздействовала на подсознание напрямую. Они видели что-то, но не понимали что. (Контрольной группе показывали нейтральное утверждение: “Люди ходят”.) После этого студентов просили ответить на вопросы анкеты, с помощью которой оценивалось их стремление к близости с Богом и в какой степени Бог являлся объектом их привязанности. Обращаются ли они к Богу в поисках утешения? Хочется ли им поведать Богу о своих чувствах? Верующие, испытавшие воздействие угрозы для близкого человека, продемонстрировали значительно более сильное стремление к Богу, чем испытуемые в контрольной группе. В другом исследовании Гранквиста маленьким детям при помощи пластилина рассказывали истории о том, как с детьми случались разные неприятности, когда ребенок обычно нуждается в утешении: как у одного мальчика умерла собака, как девочка заболела и попала в больницу, как мальчик упал с велосипеда и т. д. При этом дети обычно старались расположить фигурку Бога ближе к фигурке ребенка, чем в случаях, когда им рассказывали нейтральные истории. Особенно это было заметно у детей с надежной привязанностью. Следовательно, за формирование первых представлений о Боге отчасти отвечает та же система, которая отвечает за формирование отношений с самыми близкими людьми[419].

Та же закономерность проявилась при тестировании 110 студентов-иудеев в Израиле[420]. Каждому испытуемому демонстрировали одно из трех слов. (Как и в предыдущем исследовании, экспозиция длилась всего 12 миллисекунд, поэтому слова воздействовали только на подсознание.) Первое слово было нейтральным – в переводе с иврита оно означало “шляпа”. Второе соответствовало “средней степени угрозы” – “неудача”. Третье – “серьезная угроза” – “смерть”. Потом испытуемым показывали последовательности букв и просили как можно быстрее ответить, является эта последовательность осмысленным словом или нет. Некоторые слова не означали ничего особенного – “ноутбук”, “окно” и т. д. Другие имели то или иное отношение к Богу – “молитва”, “спасение”. Как и ожидалось, те испытуемые, которым подсознательно демонстрировали “серьезную угрозу”, значительно быстрее реагировали на понятия, связанные с Богом. Особенно это было заметно у испытуемых с надежной привязанностью. Это доказывает, пишут ученые, что верующие, “даже если сами того не сознают, обращаются к Богу в поисках защиты”, что любые тревоги заставляют нас искать у Него утешения. Одно лишь ощущение смутной угрозы делает нас более религиозными людьми.

Это исследование отчасти объясняет привлекательность религии. Поскольку Бог повсюду, верующий никогда не бывает одинок. А поскольку люди страшатся одиночества, Бог являет собой чудесный источник утешения. Исследователь Николас Эпли из Чикагского университета недавно доказал, что даже мимолетное чувство одиночества способствует тому, что люди начинают больше верить в “агентов не из мира людей” – вездесущих богов, восприимчивых домашних питомцев и умные гаджеты[421]. В “Потерянном рае” Джона Мильтона Бог создает Еву, потому что Адаму нужна “любовь, которой ему не хватает”. Возможно, Мильтон намекает, что Адам обращался к Богу, пытаясь удовлетворить душевное стремление любить и быть любимым.

Великая утешающая сила веры, которая особенно сильно проявляется в трудные времена, объясняет религиозные перемены в жизни американцев во время Гражданской войны. Война оказалась страшным ударом для Америки. Над бескрайними полями витал запах смерти. Едва ли не каждая семья потеряла кого-то из близких. Сердца людей разрывались от горя. Неудивительно, что страна, оплакивающая своих мертвецов, изобрела новый миф о загробной жизни или что на Юге, где война унесла 15 % мужчин в возрасте от 10 до 44 лет, возник всплеск интереса к тем формам христианства, где приветствовался личный опыт переживания божественной любви[422]. Люди потеряли так много, но Бог не оставил их, Он рядом и готов дарить любовь, которой им не хватает.

Эта вера беззащитна перед скептиками, ведь очевидно, что люди обращаются к ней в попытке исцелить душевные раны. Кроме того, если Бог непостижим, то откуда нам знать, что Он нас любит или что рай похож на наш мир? (“Если ты думаешь, что познал Бога, это не Бог”, – писал Блаженный Августин[423].) Но способность находить утешение в вере – важное свойство, одна из определяющих черт человеческой природы. Наши боги не отвечают нам. Они не приходят пожелать нам доброго утра и не спорят с нами по ночам. Тем не менее многие из нас все равно питают к ним привязанность. Они поддерживают нас, упорядочивают нашу жизнь и приносят утешение в трудные времена. И хотя наши чувства к этим умозрительным существам, вне всяких сомнений, отличаются от чувств, которые мы питаем к родным и близким, у той и другой любви общие корни: они растут из одного и того же места, их прибежищем служат одни и те же нервные центры, и они нужны, чтобы удовлетворять одни и те же человеческие потребности. Как писал Уильям Джеймс, не важно, существуют боги или нет. Достаточно того, что мы воспринимаем их так, будто они существуют.

Гипотеза о компенсации

Годфри Мино Камиль родился в 1919 году в богатом пригороде Бостона. Он был единственным ребенком в семье, учился в лучших частных школах, а домашняя прислуга была готова исполнить любой его каприз. Но за всем этим внешним благополучием скрывалась страшная трагедия: Камиль никогда не знал любви. Его мать была женщиной холодной и исполненной подозрительности. Она запрещала ему играть с соседскими детьми. Его отца мало что волновало, кроме собственного места в иерархии бостонского высшего света. Позже Камиль скажет, что его родители были из тех людей, кто ставит в гостиную рояль “Стейнвей”, но даже не пытается научиться играть. Если не считать горничных, которые обедали вместе с ним, Камиль почти все время в родительском доме проводил в одиночестве.

Одинокое детство не прошло бесследно. Когда он учился в колледже, психиатр диагностировал у него эмоционально неустойчивое расстройство личности. Камиль постоянно жаловался на физическое здоровье, однако врачи уверяли, что он страдает лишь он трудноизлечимой ипохондрии. Они пришли к выводу, что “юноша превращается в обычного психоневротика”. В том же году социальный работник посоветовал ему: “Если сползешь по веревке до конца, завяжи узел и держись”. Камиль ответил ему словами, полными отчаяния и жалости к себе: “Но этот узел уже так туго затянулся, ведь я цепляюсь за него давным-давно”[424].

Дальше – хуже. Камиля стали преследовать фантазии, в которых он вел себя агрессивно по отношению к другим, и он поставил себе диагноз “шизофрения”. Он кое-как закончил медицинскую школу, сражался на Второй мировой, но вернулся с фронта рядовым, а его помолвка распалась. Вскоре после окончания медицинской школы Камиль пытался покончить с собой. Все считали, что он “не подходит для работы в медицине”[425]. На следующий год он заразился туберкулезом легких и четырнадцать месяцев провел в больнице[426].

Но жизнь – странная штука: бывает, возьмет и сделает самый неожиданный поворот. Совершенно отчаявшийся, страдающий от болезни, ставшей воплощением страхов всей его жизни, Камиль пережил опыт, который стал для него толчком к возрождению. Все началось с того, что он позже назовет “духовным пробуждением”. В больничной палате Камилю явился Христос, взирающий на него с любовью[427]. Много лет спустя он так опишет это видение в письме: “В тишине и неподвижности сумерек в углу комнаты вдруг вспыхнул ослепительный свет, будто там зажглась сверхновая звезда. Я безотчетно выбрался из кровати и упал на колени, понимая, что сподобился Божественного явления, будто ветхозаветный пророк. Я не слышал голоса, однако ясно почувствовал, что мне повелевают: «Следуй за мной». Слабый, весь в слезах, я медленно лег обратно в постель”. А вот как он рассказывал о том, какое воздействие оказало это на его психику: “Я понял, что некто на букву «С» заботится обо мне. И может быть, меня пока считают чокнутым, но католическая церковь зовет это Благодатью Божьей”[428].

Последствия видения не заставили себя долго ждать. Лекарства наконец подействовали, и Камиля выписали из больницы. Постепенно ему удалось побороть депрессию. Он стал успешным психиатром, специализирующимся на лечении детей с серьезными заболеваниями. И хотя Камиль по-прежнему страдал от своих недугов, миг духовного пробуждения всегда оставался для него важнейшим поворотным моментом в жизни. “У меня хватало проблем, и впереди ждали новые проблемы, – говорил он. – Но теперь я радуюсь, когда люди приходят ко мне”[429].

Годфри Мино Камиль был одним из испытуемых в многолетнем исследовании Гранта, в рамках которого ученые наблюдали за гарвардскими выпускниками с 1938 года. И хотя он умер десять лет назад от сердечного приступа во время восхождения в Альпах, Джордж Вейллант, возглавляющий программу уже долгие годы, продолжает изучать его данные в поисках новых открытий. В частности, его заинтересовало воздействие божественного явления: как видение Христа стало первым проявлением любви в жизни Камиля. (Эта история об обращении в веру как будто сошла со страниц знаменитого труда Уильяма Джеймса.) К божественной природе явления Вейллант относится скептически: “Лично я в сорок лет был склонен считать, что решающую роль [в выздоровлении Камиля] сыграла искренняя забота медсестер и сиделок”, – пишет он[430]. Однако Вейллант отдает себе отчет в том, что по большому счету это не важно. “Мне понадобилось много лет наблюдений и еще больше лет личностного роста, чтобы понять: любовь нельзя сбрасывать со счетов, – пишет Вейллант. – К каждому она приходит в своем обличье, будь то Бог, сиделка, ребенок, добрый самаритянин или кто-нибудь еще. Но любовь всегда остается любовью”[431].

В более широком смысле Вейллант указывает, что божественную благодать, конечно, можно подвергать сомнениям, но благотворное воздействие озарений, которые она влечет, сомнений не вызывает. Порой эти откровения оказываются разрушительны: в истории полно примеров религиозных войн. Тем не менее гарвардские исследования доказывают, что чувство близости, возникшее на почве веры, может стать мощным импульсом в жизни. Видение в больничной палате не только помогло Камилю излечиться, но и позволило стать заботливым мужем и отцом, дало ему понимание, что семья важнее всего в его жизни. Когда Камилю было семьдесят два, он написал Вейлланту письмо. “Тогда еще не знали термина «дисфункциональная семья», однако я вырос именно в такой семье, – говорилось в нем. – Пусть другие описывают свои достижения в большом мире, я же больше всего рад и горжусь своим внутренним нелегким преображением. Не то чтобы у меня не сложилась профессиональная жизнь, но настоящее удовлетворение мне приносит мысль о том, как я постепенно смог сделаться приятным для окружающих, веселым человеком, хорошим другом и семьянином, полезным членом общества”. Камиль был уже не так уверен, правда ли в больнице ему явился Христос, однако он по-прежнему не сомневался, что это духовное пробуждение стало его спасением: помогло преодолеть последствия несчастного детства и стать любящим мужем и отцом[432]. На Вейлланта произвело глубокое впечатление общение с дочерью Камиля: “Я проводил интервью со многими детьми наших испытуемых, но все же был потрясен тем, с какой любовью эта женщина говорила о своем отце”[433].

Все началось с мимолетного ощущения божественной любви. Это видение в больничной палате научило Камиля любви, которой он не знал. Он никогда прежде не испытывал привязанности и не знал, каково это[434]. Ученые объясняют такие явления “теорией компенсации”: люди используют веру в Бога, чтобы компенсировать свои травмы и неудачи, связанные с привязанностями. Иногда этот процесс запускается со смертью близкого человека: очень многие люди становятся более религиозными после потери любимых[435]. Но чаще всего, насколько нам известно, причиной становится недостаток любви, от которого человек страдал в первые годы жизни. Пер Гранквист и Ли Киркпатрик, проведя метаанализ одиннадцати различных исследований, пришли к выводу, что, если в детстве у человека сформировался ненадежный тип привязанности, это почти вдвое увеличивает вероятность того, что в зрелом возрасте он обратится в религию[436]. Подобно Камилю, эти люди приходят к Богу в поисках “замещающей привязанности”, которая помогает им “справляться с трудностями и чувствовать себя в безопасности”[437]. В результате, пишут ученые, уверовавшие “обретают способность больше доверять миру, их самооценка повышается, они испытывают ярко выраженное чувство восторга, а сила негативных переживаний, напротив, уменьшается”[438].

Любая религия строится на той же схеме: ритуалы и церемонии помогают верующим ощутить близость божества как объекта привязанности. Антрополог из Стэнфорда Т. М. Лурманн провела несколько лет, погрузившись в жизнь религиозного движения “Виноградник”, “харизматических христиан”, которые, по словам Лурманн, стремятся “на собственном опыте ощутить, что Бог существует”. Фундаментальное допущение, лежащее в основе их доктрины, заключается в том, что Бог хочет быть другом людям, и если человеку удастся построить отношения с Богом, обращаясь к нему в молитвах, то “Бог начнет отвечать посредством мыслей и образов, возникающих в голове, а также телесных ощущений”[439]. Самое сложное тут не в том, чтобы дождаться ответа от Бога – Бог постоянно разговаривает с нами, считают последователи движения. Проблема в том, чтобы научиться его слышать. Лурманн сравнивает это с обучением специалиста по УЗИ, который должен уметь разгадать смысл “мерцающего зеленоватого пятна на экране”[440].

В 2013 году Лурманн и ее коллеги провели эксперимент, чтобы показать, как это происходит[441]. Студентов-христиан из Стэнфорда случайным образом разделили на две группы. Первым сказали слушать лекции теолога Люка Тимоти Джонсона по Евангелию тридцать минут в день шесть дней в неделю (аудиозаписи лекций загрузили на айподы студентов). Второй группе выдали записи с призывами “чувствовать Бога напрямую”. Вот, например, что слышали эти студенты, медитируя под двадцать второй псалом: “Господь пастырь мой… Узри пастыря перед собой… его лицо… свет, исходящий от него… его походку… Огляди холм, на который он ведет тебя… ощути дуновение ветра, колышущего травы… вдохни их аромат… Прислушайся к пению птиц… прислушайся к своим ощущениям, следуя за пастырем…”. Указания перемежались длинными паузами, во время которых слушающий должен был “продолжать разговор” с Иисусом.

Результаты выглядели впечатляюще. У тех испытуемых, кого просили почувствовать божественное присутствие, развилась тесная привязанность к Богу. (В религии, утверждает Лурманн, как и в любом другом деле, повторение – мать учения.) Более того, новообретенная духовность принесла им ощутимую пользу: студенты меньше страдали от стресса и одиночества, и у них меньше проявлялись симптомы психических расстройств, чем у испытуемых, которые слушали лекции по теологии. Это подтверждают и данные исследования Линн Андервуд: чем больше человек согласен с утверждением “Я непосредственно чувствую, как Бог любит меня”, тем лучше его психическое состояние. В трудных жизненных обстоятельствах этот эффект становится еще более выраженным. По данным Андервуд, существует статистическая зависимость между частотой духовного опыта и подавленной депрессией среди жертв домашнего насилия, больных, переживших сердечный приступ, и пациентов с хроническими заболеваниями[442]. Для этих верующих Бог не абстрактная гипотеза, объясняющая существование Вселенной. Для них Он – то, чего им больше всего не хватает: объект привязанности, источник утешения и любви. В другой работе Ли Киркпатрик и Филипп Шейвер показали четкую зависимость между надежной привязанностью к Богу и уровнем различных показателей физического и психического здоровья. Обобщая, можно сказать, что люди с такой привязанностью меньше страдают от одиночества, депрессии и психосоматических расстройств и больше удовлетворены жизнью[443]. Как заметил Киркпатрик, те же самые признаки характерны и для испытуемых, чьи отношения с любимыми людьми строятся на надежной привязанности[444].

Все эти исследования доказывают практическую пользу веры. Но мне кажется, тут важно избежать ошибочного толкования научных данных. Ведь глядя на них, так легко прийти к выводу, что Бог всего лишь побочный эффект наших психических процессов, воображаемый друг, без которого люди никак не научатся обходиться. Исходя из того, что вера дает определенные преимущества – предотвращает депрессию, успокаивает нервы, – можно подумать, будто за ней и не стоит ничего, кроме этой пользы, что Бог – просто способ помочь себе.

Эта мысль не нова. Уильям Джеймс испытывал подобные сомнения, работая над “Многообразием религиозного опыта”. К моменту, когда он приступил к написанию своего труда, его вера была слаба. “Я не видел смысла общения с Богом, – писал он в письме. – Завидую тем, кто видит”. Несмотря на это, Джеймс настаивал, что наука должна принимать религиозный опыт всерьез и что она не может отбросить такой универсальный элемент любой человеческой культуры. (Слишком часто, говорил он, ученые скатываются в “медицинский материализм”, который “воображает, что покончил со св. Павлом, объяснив его видение на пути в Дамаск эпилептическим припадком”.) В главе “Страждущие души” Джеймс приводит историю одного француза в состоянии “сильного нервного расстройства”: молодой человек писал, что “превратился в дрожащую массу страха” и страдал от “чувства беззащитности и беспомощности, которого не знал раньше и никогда не испытывал впоследствии”.

Однако юноша не покончил с собой и не погрузился в депрессию. В разгар экзистенциального кризиса, когда его “болезненные ощущения” достигли высшей точки, он открыл для себя религию и обрел в ней спасение: “Я хочу сказать, что страх мой был так велик, что если бы я не нашел некоторой поддержки в таких текстах Священного Писания, как: «Бог – мое прибежище»… «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные»… «Я – воскресение и жизнь», – то я бы, вероятно, совсем лишился рассудка”.

В 1904 году, два года спустя после выхода книги, переводчик, работавший над французским изданием, написал Джеймсу с просьбой прислать ему оригинал письма этого юноши. Джеймс ответил, что прислать его не может, потому что никакого юноши француза не было – он описал свой собственный опыт. Это он находился в плачевнейшем состоянии, и только Священное Писание помогло ему уцелеть. И хотя Джеймс страдал от меланхолии до конца своих дней и его вера впоследствии пошатнулась, он не забыл урок, который получил в те ужасные дни. Бог имеет значение, потому что Он меняет нашу жизнь. И это правда, даже если Бога не существует.

Высшая сила

Зимой 1934 года обанкротившийся брокер с Уолл-стрит по имени Уильям Гриффит Уилсон лежал в модном центре реабилитации на Манхэттене, то приходя в сознание, то проваливаясь в беспамятство в тисках белой горячки. Уилсон проходил так называемый курс лечения белладонной – программу детоксикации, разработанную доктором Александром Ламбертом, профессором медицины в Корнеллском университете и личным врачом Теодора Рузвельта. Основой программы были инъекции яда – экстракта белладонны, растения, известного также как красавка обыкновенная, вкупе с другими “вытяжками”. В больших дозах белладонна смертельна, а в малых вызывает сильные галлюцинации[445].

Яд бродил в крови Уилсона, пока тот пытался выжить в первые дни после отказа от алкоголя. (Он и раньше много раз пытался завязать, но всякий раз срывался, часто уходил в запои, и в итоге выпивка едва не свела его в могилу.) Уилсон по опыту уже знал, что попытки преодолеть зависимость бывают очень болезненны: дрожь, лихорадка, кошмарные сны и припадки сменяют друг друга в диком биохимическом кошмаре. Но в этот раз дело шло особенно тяжело: то ли виновата была белладонна, то ли успокоительные средства, которые ему кололи вместе с ней, но Уилсон опасался, что не выдержит. Если в ближайшее время голова у него не прояснится, придется пропустить стаканчик, просто чтобы выжить.

На вторую или третью ночь лечения, во время особенно острого приступа горячки, его “депрессия сделалась совершенно невыносимой”. Он чувствовал себя так, “будто оказался на самом дне”. И вот, находясь уже на пределе отчаяния и почти решив вернуться к алкоголю, он воззвал в темноте: “Если Бог есть, пусть покажется! Я готов на все, на все!” И вот что, по словам самого Уилсона, произошло потом.

Внезапно комната озарилась ярким белым светом. Неописуемый экстаз охватил меня. Внутренним взором я видел, как стою на вершине горы, и меня обдувает ветер, вызванный не движением воздуха, но движением духа. А потом я вдруг остро осознал, что я свободен. Блаженство, переполнявшее меня, постепенно угасло. Я по-прежнему лежал на кровати, но находился теперь в ином мире, мире, где я осознавал главное. Все вокруг меня звенело от восхитительного ощущения Присутствия, и в голове крутилось: “Так вот Он, Бог, о котором толкуют священники!” Великий покой снизошел на меня, и я подумал: “Не важно, если кажется, что все плохо, – все хорошо. Все хорошо с Богом и его миром”[446].

Важно заметить, что Уилсон не был набожным человеком. Он считал себя вежливым агностиком, т. е. готов был признать существование высшей силы, но традиционные религии с презрением отвергал. (“Когда они говорили со мной о Боге, <…> я испытывал лишь раздражение, и мой разум отказывался принимать такую теорию”, – говорил он[447].) И вдруг он обрел опыт общения с Богом в тесной больничной палате[448].

Уилсон испугался, что сходит с ума. Он позвал врача и рассказал ему о своем видении, опасаясь, что начинают сказываться разрушительные последствия алкоголя на мозг. Врач заверил Уилсона, что волноваться нет причин – при отказе от спиртного случается и не такое. Однако, уже покидая палату, врач обернулся и дал ему последний совет: “Что бы это ни было, держись за него. Держись за него крепче, парень”[449].

И Уилсон стал держаться. На следующий день он начал читать книгу, которую принес ему друг[450]. В голове у него так толком и не прояснилось, а в тексте оказалось полно незнакомых слов. Но главное ему понять удалось: обращение к вере – “почти как внезапный дар небес”. Книга была “Многообразие религиозного опыта” Уильяма Джеймса.

Книга Джеймса перевернула жизнь Уилсона. Прочитав многочисленные истории об обращении в веру, он понял, что не сошел с ума – Бог является и трезвенникам. Что еще более важно, он заметил общую закономерность: почти во всех этих рассказах “упоминалось одно и то же – боль, страдания, горе”. Как и Уилсон, эти люди познали Бога в минуты глубочайшего отчаяния. “Чтобы человек был готов принять послание, почти всегда требуется лишиться всякой надежды и сил, когда тебя будто выкачали досуха, – позже напишет Уилсон. – Я внезапно понял, как это важно. Оказаться на грани смерти, выкачанным досуха – да, в этом все дело. Именно это произошло со мной”[451].

“Выкачанный досуха” – интересный способ описать состояние, когда ниже падать уже некуда. Это был мучительный опыт, но Уилсон верил, что более легких путей не существует. Алкоголик, утверждал он, должен почувствовать, что его никто не любит, чтобы ощутить спасительную силу Божьей любви[452]. Конечно, спасение не исцеляет от алкоголизма раз и навсегда – оно лишь знаменует начало борьбы, которую придется продолжать всю жизнь. Даже встретившись с Богом в больнице, Уилсон был вынужден бороться с пагубной привычкой. Искушение достигло высшего предела во время деловой поездки в город Акрон. Уилсон стоял в гостиничном вестибюле, и внезапно его охватила паника. Из бара доносился гул голосов, и он вдруг почувствовал, что во рту пересохло. Он подумал о жене, которая оставалась ему верна и заслуживала лучшего. Вспомнил отца, который бросил семью, когда Уилсон был еще маленьким. Эти печальные мысли крутились в голове снова и снова, и заставить их замолчать мог только хороший глоток виски. (В такие минуты алкоголь кажется единственным средством от алкоголизма.) Уилсон огляделся вокруг. Бога в отеле не было. Тогда он решил обойтись тем, что есть, и позвонил священнику. А тот познакомил его с молодой женщиной по имени Генриетта Сейберлинг.

Генриетта не понаслышке знала, что такое алкоголизм: последние несколько лет она пыталась отучить от этой привычки мужа своей близкой подруги, доктора Боба Смита. Все ее усилия были напрасны – Смит пил только больше. Но вот ей позвонил незнакомец по имени Билл и заявил, что он алкоголик и хочет поговорить с другими такими же, как он. На следующий день Генриетта договорилась о встрече и познакомила его со Смитами.

С первого взгляда на Смита Уилсон понял: дела доктора плохи. Все признаки налицо: трясущиеся руки, капельки пота на верхней губе, бледный и изможденный вид. Перед Уилсоном стоял человек, которого выпивка превратила в развалину. Уилсон увел Смита в соседнюю комнату и стал рассказывать ему свою историю. Он поведал доктору о своем детстве (Уилсон, что примечательно, родился в подсобном помещении бара в городке Ист-Дорсет, штат Вермонт), о том, каково было потерять все из-за краха на бирже в 1929 году. Он рассказал, как много раз тщетно пытался завязать с выпивкой и как от отчаяния решил попробовать лечение белладонной. Он описал свой опыт общения с Богом. И вот тут произошло самое главное: Уилсон заявил, что пришел не для того, чтобы спасти доктора. Он пришел, чтобы спастись самому. Он сказал: “Я позвонил Генриетте, потому что мне требовалось поговорить с другим алкоголиком. Мне нужен был ты, Боб, возможно, куда больше, чем я когда-нибудь буду нужен тебе. Спасибо, что выслушал меня. Теперь я знаю, что не стану пить, и я благодарен тебе”[453].

Из этого разговора на грани отчаяния родилось “Общество анонимных алкоголиков”. Тогда, в Акроне, Уилсон понял: одной веры недостаточно. Чтобы помочь себе, он должен помогать другим. Последний источник силы, оставшийся ему, – возможность рассказать о своей слабости. Весь следующий месяц Уилсон и Смит несли свою благую весть таким же, как они, проповедуя в больничных палатах и церквях, на перекрестках и в гостиничных фойе. Несколько лет спустя Уилсон опишет двенадцать шагов, благодаря которым история его жизни стала историей о возрождении. (Он не случайно выбрал это число – столько же апостолов было у Иисуса.) Если первый шаг – это признание собственного бессилия, шесть из оставшихся шагов связаны с высшей силой или, как это формулирует Уилсон, “Богом, как мы Его понимаем”. Смысл этих шагов – продержаться до последнего шага: достигнув “духовного пробуждения”, отправляться спасать других зависимых. Это путь от пьянства – к ясности, от отчаяния – к вовлеченности. Это борьба за трезвый образ жизни, говорил Уилсон. Но это и борьба за жизнь как таковую.

* * *

С тех пор как Билл Уилсон написал свои двенадцать шагов, без зазрения совести позаимствовав многое из книги Уильяма Джеймса и Нового Завета, они стали самой популярной программой избавления от алкогольной зависимости в мире. На сегодняшний день более двух миллионов человек посещают встречи 115 000 групп в более чем 170 странах. Эти встречи проходят независимо, никакого общего центра у организации нет, словно ее суть сводится к провозглашению самой миссии. У нее нет лидеров или представителей для прессы, она не собирает пожертвования и членские взносы, правил в организации очень мало, а иерархии еще меньше. Но, несмотря на такую слабую структуру, программа “Анонимных алкоголиков” спасла от разрушения бесчисленное множество жизней. Двенадцать шагов Билла Уилсона помогают не всем, но доказали свою полезность в качестве средства от алкоголизма[454].

Тем не менее надо иметь в виду, что наши знания об “Анонимных алкоголиках” во многом ограничены[455]. Отчасти это объясняется тем, что строжайшая анонимность членов организации крайне затрудняет сбор данных по ней. Да и членство в ней весьма условное, поскольку анонимные алкоголики вольны посещать собрания “по мере необходимости”. Как следствие, трудно оценить практическую эффективность программы, как и понять, какие именно ее составляющие являются ключевыми для избавления от зависимости. Кроме того, подход требует дальнейшего изучения, и нам следует экспериментировать с различными методами реабилитации, поскольку точно известно, что двенадцать шагов помогают не всем[456].

Однако, невзирая на все трудности, ученые пытаются изучать положительный эффект групп анонимных алкоголиков. В одном из наиболее часто цитируемых исследований в течение пятнадцати лет отслеживалось поведение 628 членов общества. Ученые пришли к выводу, что между участием в собраниях и избавлением от зависимости существует выраженная статистическая связь[457]. Если среди людей, не состоявших в обществе анонимных алкоголиков, только 34 % не вернулись к вредной привычке в течение первого года воздержания, то среди тех, кто посещал собрания шесть месяцев или больше, доля таких людей составила 67 %. Такой результат нельзя назвать странным – метаанализ семидесяти четырех исследований, посвященных обществу анонимных алкоголиков, выявил отчетливую зависимость между посещением собраний и возвращением к трезвости[458].

Почему группы анонимных алкоголиков помогают людям избавиться от зависимости? Что такого особенного в двенадцати шагах Билла Уилсона, особенно по сравнению с множеством альтернативных методик? Джордж Вейллант, руководитель исследования Гранта, был доверенным членом “Общества анонимных алкоголиков” (так называют тех, кто не страдает зависимостью, но входит в общество) с 1998 года. Его интерес к этой организации изначально был связан с работой по программе, поскольку многие из его испытуемых теряли семьи из-за зависимости[459]. Однако жизнь зачастую подбрасывает нам не только проблему, но и ее решение: более половины испытуемых пришли к трезвому образу жизни при помощи групп анонимных алкоголиков или других методик, аналогичных двенадцати шагам. Те, кто достиг состояния “стабильного воздержания”, посещали собрания анонимных алкоголиков примерно в двадцать раз чаще, чем те, кто вновь возвращался к алкоголю[460]. Из тех, кто участвовал как минимум в тридцати таких собраниях, около 80 % достигли успеха в борьбе с зависимостью[461]. “Те, кто сам не присутствовал [на собраниях анонимных алкоголиков], могут думать, что эффект этих групп сильно преувеличен, – говорит Вейллант. – Но они помогают. А мне нравится то, что помогает”.

Вейллант считает, что в значительной степени эффект анонимных алкоголиков объясняется обращением к высшей силе. “В известном афоризме Карла Маркса «Религия – опиум для народа» скрыт важный терапевтический принцип, актуальный при лечении зависимости, – пишет Вейллант в работе «Естественная история алкоголизма», основанной на данных по испытуемым программы Гранта и других исследованиях[462]. – Религия способна принести человеку облегчение, которое наркотики только обещают”. Это предположение подтверждается исследованием под руководством Дж. Скотта Тонигана, профессора психологии в университете Нью-Мехико. Тониган и его коллеги в течение девяти месяцев наблюдали за 130 членами групп анонимных алкоголиков. Ученые пришли к выводу, что изменения в поведении напрямую зависят от изменений в религиозной сфере: те, кто с наибольшим энтузиазмом заявлял, что уверовал в Бога, гораздо реже возвращались к своей дурной привычке[463]. Сам Уилсон так объяснял, почему обращение в веру помогло ему надолго излечиться: “На самом деле я хотел сказать вот что. Благодаря духовному переживанию, которое я испытал, я смог потом всегда и везде чувствовать, что Бог рядом, что Он любит меня, что Он всемогущ. И главное, что Он всегда готов услышать меня”[464]. С тех пор Уилсон больше никогда не терял веры в Бога, даже в самые трудные времена[465].

Но Вейллант также замечает, что одного религиозного рвения недостаточно. Да, вера в Бога может вселить уверенность, однако большинству алкоголиков нужно больше, чем вера, чтобы оставаться трезвыми[466]. Даже сам Билл Уилсон не поборол зависимость раз и навсегда после видения, посетившего его в больнице. Это был только первый шаг. Уилсон лишь тогда пришел к трезвому образу жизни, когда встретил доктора Боба, исповедался ему и обрел настоящего друга в своем собрате-алкоголике.

Эти новые дружеские связи играют большую роль в программе анонимных алкоголиков. Недавно было проведено исследование с участием 1726 человек, посещавших собрания анонимных алкоголиков. Оказалось, что те участники, кто больше помогал другим – обычно выступая поручителем, – примерно вдвое чаще отказывались от вредной привычки[467]. “Когда человек бросает пить, в его душе образуется зияющая пустота, – говорит Вейллант. – Дружба между членами общества помогает ее заполнить. Как и любая другая привязанность, она означает, что человеку есть, о ком заботиться, и есть, кому заботиться о нем”. Анонимные алкоголики пытаются заменить зависимость от веществ зависимостью от людей.

Дэвид Фостер Уоллес[468] как-то заметил, что об анонимных алкоголиках и других аналогичных программах двенадцати шагов очень трудно писать, не прибегая к штампам. (Когда Уоллесу было около тридцати, он сам лечился от алкогольной и наркотической зависимости.) Это правда: Уилсон и его последователи пишут о Боге с детской наивностью, многие их афоризмы годятся только на приторные рождественские открытки. Если вы не готовы уверовать в высшую силу, их писания, скорее всего, покажутся вам чепухой. (“Иронично настроенный человек <…> на собрании анонимных алкоголиков – все равно что ведьма в церкви”, – пишет Уоллес в романе “Бесконечная шутка”[469].) Однако Уоллес признает: совершенно не важно, если при избавлении от зависимости используются банальности и штампы. Это не великие мысли, которые надлежит обдумывать в одиночестве, учить, как Талмуд, или пристально анализировать. Двенадцать шагов просты и безыскусны. Однако порой важны не сами слова, а то, что скрывается за ними. Уоллес часто повторял слова седого алкоголика, годами посещавшего собрания, с которым познакомился в лечебнице для зависимых: “Дело не в том, чтоб поверить, кретин, дело в том, чтоб встать на колени и попросить”[470].

Достучаться до небес

Философ Симона Вейль приводит историю о двух заключенных, сидевших в соседних одиночных камерах. За долгие годы они разработали собственный код и стали перестукиваться через стену. “Стена разделяла их, но она же была и средством коммуникации, – пишет Вейль. – То же и с Богом. Все, что разделяет, соединяет”[471].

Впервые я наткнулся на эту притчу в работе Кристиана Уимана[472]. Он начинал как поэт, позже стал эссеистом и утверждал, что метафора Вейль глубоко тронула его. Спасение так близко, надежда есть, но это “пустая и тщетная надежда”: мы можем перестукиваться через стену, но стена от этого никуда не денется. Эта горечь пронизывает все работы Уимана. Снова и снова он возвращается к образу “сияющей бездны”, бездонного провала, откуда исходит ослепительный свет. Совсем как жизнь. Вот так провал. Вот так свет.

Уиман родился в Техасе, в “плоском, выскобленном песком городишке” посреди Западных прерий. Город назывался Снайдер. Его воспитывали строго в духе Южной Баптистской конвенции, и он с детства принимал веру как нечто само собой разумеющееся. Все, кого он знал, были верующие. И только поступив в колледж на Восточном побережье, он познакомился с первым в своей жизни атеистом – “устрашающе крутым” старшекурсником, который заявил, что не верит в Бога, таким тоном, будто заказывал пиццу. Уиман ждал, что наглеца немедленно поразит гром небесный. Но ничего не произошло, а за время учебы в колледже Уиман узнал многое из области научных теорий и набрался скептицизма, так что и его собственная вера начала слабеть. Он увлекся модернистами, стал зачитываться “Бесплодной землей”[473] и решил тоже стать поэтом. Двадцать лет поэзия была смыслом жизни Уимана, а потом он перестал писать стихи. “Любые связи между словом и миром, которые я когда-либо ощущал, умерли, – пишет он. – Мне казалось, что я не живу, а смотрю кино о своей жизни. Старое немое кино – ни цвета, ни звука, и единственный зритель – я”[474].

Прошли годы. Хотя Уиман больше не писал стихов, он стал главным редактором самого влиятельного в мире поэтического журнала – Poetry. А потом, рассказывает Уиман, случилось нечто удивительное – он влюбился. “Я помню крохотное кафе «У Альберта» на Эльм-стрит в Чикаго, где мы познакомились, – описывает он встречу со своей будущей женой Даниэль. – Витрина с пирожными, будто картина Поллока на краю поля зрения, солнечный блик на пустой тарелке, вдруг заживший собственной жизнью, серебряная вилочка”[475]. Он никогда еще не чувствовал себя таким живым, таким “одержимым собственным бытием”. Он перестал думать о перестукивающихся узниках, его захватила другая фраза Вейль: “Радость – это переполняющее сознание реальности”. Впервые в жизни Уиман ощутил нечто подобное[476].

Они поженились. А примерно восемь месяцев спустя[477], в свой тридцать девятый день рождения, Уиман пришел к врачу и услышал страшный диагноз. У него обнаружили макроглобулинемию Вальденстрема, неизлечимый рак крови. Вскоре болезнь взяла в свои руки бразды правления его жизнью: огромные опухоли, толстые иглы химиотерапии, пересадки костного мозга в отчаянной надежде на чудо.

Как справляться с таким ужасом? Поэзия не поможет – боль слишком материальна. По словам Уимана, от того, что в его жизни была любовь, делалось только больнее: “Если бы я узнал диагноз несколько лет назад, уверен, я перенес бы этот удар стоически, я был бы сильным. Болезнь показалась бы мне фатальным подтверждением моих взглядов на жизнь в этом мире, и я отнесся бы к ней фаталистически”[478]. Но теперь ему было, что терять. Он оплакивал не только себя, но и свою жену, их любовь, счастливые годы, отнятые у них судьбой.

Радость и горе, любовь и страх ее потерять – эти переживания заставили Уимана вновь обратиться к Богу. Одним воскресным утром, вскоре после того как стал известен диагноз, Уиман с женой отложили газеты и направились в церковь. Это была маленькая часовня, битком набитая немецкими иммигрантами и юными парочками[479]. Уиман не запомнил толком ни службы, ни проповеди, зато в его памяти осталось, как они шли домой. Пели птицы, гудели поезда метро. Белые цветы на деревьях катальпа, озеро, “такое неподвижное, будто застыло”.

Эта картина может рассказать о многом: Уиман воссоединился с Богом, но не церковь помогла ему восстановить эту связь. Ему помог сам мир. Город, озеро, метро. Женщина, шедшая рядом. Чувства, которые он питал к ней. В своих эссе и интервью Уиман утверждает, что к Богу его заставила обратиться не болезнь, а любовь. Любовь “пополнила запасы доступной действительности”. Уиман воспрянул духом. Завеса стала приподниматься. Его наполнили чувства, которые заставляют обратиться к гипотезе о Боге – по крайней мере, так было с Уиманом. “Люди обычно думают, что любовь делает мир меньше – ты перестаешь замечать что-либо, кроме лица любимого человека, – говорил он в интервью Кристе Типпет. – Все прочее умолкает и меркнет. Но в те дни я остро ощутил – и вновь ощутил это позже с детьми, – что любовь требует от нас совсем другого. Она требует, чтобы ее изливали вовне, на посторонних людей. И знаете, со временем она требует все больше и больше. Эта сила, эта избыточная энергия, наверное, и есть Бог, и мне кажется, так Бог хочет вернуться к своему истоку”[480].

Избыточная энергия – эти слова поэт использует, чтобы описать неописуемое. Любовь вторглась в жизнь Уимана с неизъяснимой мощью, расколола рамки его жизни и заново привела к мистическому духу, который пребывает в центре всего. И именно тогда, в “это прекрасное и страшное время, когда рассудок, путь ненадолго, ослабил хватку”, Уиман ощутил, что его душа тянется к Христу. В эссе о вере он приводит слова ирландской писательницы Элизабен Боуэн: “Отвернуться от всего сущего, чтобы вглядеться в одно-единственное лицо, означает заглянуть в лицо всему сущему”[481].

Все в этом мире смертно, и смерть подбиралась к Уиману, его тело, его кровь были заражены ею. Вера помогла ему противостоять боли, она стала его “маяком и бастионом”[482]. Нет, ему не приходили божественные видения. Он признает, что может лишь догадываться, что ждет его за порогом: глухая тьма или сияющий свет. В настоящее время его рак пребывает в стадии ремиссии. И Уиман согласен с утверждением, что его возвращение в лоно церкви выглядит подозрительно: “Многие считают, что если человек обратился в веру во время или после великих потрясений, особенно потрясений трагических, это свидетельствует не в пользу такой веры. Страдалец сам не понимал, что делает. Когда разум балансирует над бездной отчаяния или смерти, он шарахается назад, ища прибежища в простоте. Ему нужно хоть какое-то доступное объяснение, и в поисках его он обращается к Богу”[483].

Но Уимана не волнует, что думают скептики. Вера, говорит он, как и любовь – это очень личное переживание, и только тот, кто любит или верит, знает, что он чувствует. И Уиман благодарит судьбу за то, что ему пришлось пережить. “Мне с детства внушали злокачественную мысль, что нужно отказаться от земной любви, чтобы обрести любовь Бога, – пишет он. – Мой опыт доказывает обратное”. Благодаря религии больше людей стали сочувствовать Уиману, он обрел надежду, а близкие стали ему еще ближе.

История Уимана, его уход от религии и возвращение к ней, кажется мне прекрасной иллюстрацией того, как тесно переплетены вера и привязанность. Она заставляет вспомнить, что стрежень религии – это потребность в любви, не зря в Первом послании от Иоанна 4:16 сказано: “И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем”.

Эти строки – загадка. И всегда будут загадкой. Но мне кажется, они указывают на корни религии: вера в невыразимое берет начало в том же инстинктивном стремлении, что заставляет нас тянуться к родным и друзьям. Даже если мы никогда не поймем механизмов этого, нельзя не признать с удивлением и восторгом чудеса, которые творит вера, когда общение с Богом меняет жизнь людей.

Это не означает, что только вера может заставить сердце открыться. Это не означает, что Бог лучше помогает от душевных страданий или зависимостей, чем когнитивная терапия, трансцендентальная медитация или любой другой мирской способ. Как заметил еще Уильям Джеймс, верит человек в Бога или нет, зависит от того, довелось ли ему ощутить любовь Бога. Можно ощутить его присутствие, можно не ощущать, но нельзя прийти к Богу путем логики, в обход бездонной пропасти веры. “Бывают мгновения мистического опыта, которые <…> приносят с собой мощное чувство внутренней достоверности и духовной просветленности, – пишет Джеймс в лекции 1902 года «Религия и невроз», открывающей его знаменитый труд. – Но они редки и доступны немногим; причем и у этих немногих вся остальная жизнь остается вне отношений к ним и скорее противоречит им, чем их подтверждает. Тем не менее есть люди, которые доверяются этим минутам просветления, тогда как другие предпочитают руководиться практическими результатами их. Отсюда такое разногласие в суждениях о ценности человеческой жизни”.

Уиман, судя по его работам, сам удивился, что, подобно многим, последовал “велению момента”. Вскоре после того, как у него нашли рак, он вновь стал писать стихи. В одном из первых стихотворений были такие строчки:

И вновь я подхожу к изведанного грани,

И, ни во что не веря, верю:[484]

На этом стихотворение и заканчивается – обрывается двоеточием. Ведь во что он на самом деле верил? Что знал наверняка? Религия Уимана не такая, как у всех, его вера зародилась из беседы в чикагском кафе и прогулки по пути из церкви. Все началось с любви, с отчаянного желания быть с любимой женой. А потом, поскольку наши нервные волокна переплетены самым причудливым образом, это чувство пробудило веру в нечто иное. Уиман внезапно услышал, как Бог стучит с той стороны стены. И теперь поэт вслушивается в этот стук изо всех своих сил.

Интерлюдия

Утраченная любовь

Спалите сердце мне в своем огне,

Исхитьте из дрожащей твари тленной

Усталый дух…

Уильям Йейтс.

Плавание в Византию[485]

Любовь не вечна. Печально, но правда: наша жизнь коротка. “Либо любовь умрет, либо влюбленные, – пишет Гарольд Блум. – Этим варианты на практике и исчерпываются”[486]. Любовь сама по себе – счастье, но ее неизбежный конец влечет самые страшные страдания. Больше всего болят раны, невидимые глазу и нанесенные тем, кого больше нет.

Это раны на сердце. Жуткая метафора: сильное чувство способно сокрушить маленький орган у нас в груди, мышцу, благодаря которой в нашем теле пульсирует жизнь. Почти в каждом языке есть аналог выражения “разбитое сердце” для обозначения горя от любви[487]. Эта метафора имеет биологическое происхождение. В науке есть теория: когда человек страдает от разбитого сердца, у него одновременно активируется симпатическая нервная система, отвечающая за адреналиновую реакцию на стресс (этот механизм еще называется “бей или беги”), и парасимпатическая нервная система, которая обычно “включается” в состоянии покоя[488]. Другими словами, горечь утраченной любви так велика и разрушительна для нашего мира, что мозг реагирует сразу обоими известными ему способами. Это все равно, что запивать снотворное двойным эспрессо. Разбитое сердце – это когда вас рвет на части.

Разбитое сердце многих сводит с ума, по крайней мере на время. Одна группа ученых исследовала 114 человек, страдающих от несчастной любви. Больше чем у 40 % из них были обнаружены признаки клинической депрессии[489]. Но это еще не самое страшное: примерно у 1–2 % людей подобные эмоциональные травмы вызывают заболевание под названием кардиомиопатия такоцубо, при котором сердечные мышцы слабеют и дегенерируют[490]. Это состояние так и называют – синдром разбитого сердца. Для таких больных метафора – никакая не метафора. Их сердца страдают в самом прямом смысле.

Когда рана от утраты любимого человека свежа, кажется, что боль будет длиться вечно, что мы всегда будем ощущать эту пустоту. Мы пьем лекарства, но со временем они перестают помогать. Посещаем психоаналитика, но и слова не помогают. Ничто не помогает. Кажется, что боль не утихнет никогда. Утрата всегда будет с нами.

Но потом происходит удивительное: сердце исцеляется. Рана заживает. Оказывается, мы способны восстанавливаться. В последние годы ученые стали наблюдать за такими случаями исцеления, исследуя состояние людей, переживших серьезную эмоциональную травму. (По оценкам ученых, примерно 20 % людей каждый год оказываются в ситуации, потенциально способной нанести тяжелую психологическую травму. Чаще всего это потеря любимого человека[491].) Раньше наука считала, что такие события всегда разрушительны для психики: в лучшем случае человек просто продолжает жить дальше, в худшем страдает от посттравматического стрессового расстройства. Однако теперь все больше исследователей приходят к выводу, что боль и страдания могут также и приносить пользу. Ницше, возможно, и преувеличивал ради красного словца – то, что нас не убивает, не обязательно делает нас сильнее, – но, по сути, был прав.

По-научному это называется посттравматический личностный рост. Этот феномен был открыт случайно, в процессе исследования последствий стресса у людей, переживших кораблекрушение. В книге “Что нас не убивает” Стивен Джозе[492] подробно описывает механизм посттравматического роста. Шестого марта 1987 года из бельгийского порта вышел паром “Herald of Free Enterprise”. Судно направлялось в Дувр через Ла-Манш, на борту его было пятьсот пассажиров и восемьдесят членов экипажа. Увы, один из этих членов экипажа заснул в каюте, вместо того чтобы проверить, закрыты ли носовые ворота грузового отсека. Ворота остались распахнуты настежь, и вода хлынула внутрь, едва паром вышел из гавани. Он стал тонуть очень быстро. Всего через полторы минуты судно накренилось на тридцать градусов. Стивен Джозеф, профессор социологии из Ноттингемского университета, много лет наблюдал за состоянием выживших в этой катастрофе. Он пишет: “Все произошло так быстро, что сигнал тревоги не успел сработать. Люди, автомобили, мебель – все полетело к левому борту. Люди бились друга о друга и о стены, тонули в ледяной воде, когда лопнули иллюминаторы и вода хлынула в каюты и коридоры. Электричество отключилось. Темнота звенела от криков боли и ужаса. Вокруг в холодной воде плавали трупы, многие люди думали, что тоже вот-вот умрут, многие потеряли своих близких, многие стали свидетелями кошмарных сцен”[493]. Катастрофа “Herald” стала одной из самых страшных в истории морского судоходства XX века: 193 человека погибли в тот день в водах гавани Зебрюгге.

Вскоре после несчастья Джозеф и его коллеги начали работать с выжившими, стараясь найти способ помочь им справиться с последствиями трагедии и потерей близких. Изначальной целью Джозефа было определить факторы риска посттравматического стрессового расстройства (признаки этого расстройства наблюдались у 25 % пострадавших), однако, к его удивлению, многие выжившие, отвечая на его вопросы, почти невзначай упоминали, что пережитое несчастье помогло им стать лучше. Тогда он дополнил план интервью и стал спрашивать у пострадавших, изменились ли их взгляды на жизнь после катастрофы и если да, то в положительную или отрицательную сторону.

Результаты, как пишет Джезеф, ошеломили исследователей: 43 % выживших утверждали, что так или иначе выиграли от случившегося. Трагедия была для них ужасным потрясением, но она сделала их добрее, сильнее, и с тех пор они меньше переживают по поводу мелких неприятностей. Катастрофа вторглась в их повседневность, заставив остановиться и задуматься о главном: “Какой жизнью я живу? Кем я хочу быть?”

И так действуют на людей не только морские катастрофы. После того как Джозеф и его коллеги опубликовали данные о положительных изменениях личности, вызванных пережитым несчастьем, другие исследователи стали разрабатывать эту тему дальше. Ричард Тедески и Лоуренс Калун из университета Северной Королины в городе Шарлотт многократно доказали, что значительная часть людей, переживших “серьезные потрясения”, со временем приходит к выводу, что эти события заставили их больше полюбить жизнь. (Хотя наука по-прежнему больше сосредоточена на исследовании посттравматического стрессового расстройства – согласно одному исследованию, статей, посвященных ему, вышло в двадцать пять раз больше, чем на тему посттравматического роста[494] – рост является более распространенным последствием катастроф[495].) “Посттравматический личностный рост – это не просто возвращение к исходному состоянию, – пишут Тедески и Калун. – Это улучшение, причем в некоторых случаях весьма значительное”[496]. При этом почти не имеет значения, какое именно несчастье случилось с человеком: исследователи обнаруживали посттравматический рост у людей, переживших развод, у военных, вернувшихся из плена после войны во Вьетнаме, у студентов, имевших проблемы с успеваемостью, у ВИЧ-инфицированных, у излечившихся от рака, у родителей, потерявших детей, и овдовевших супругов[497]. Это явление часто сравнивают с тем, как заново отстраиваются города после серьезных землетрясений. Хотя само по себе землетрясение в буквальном смысле заставляет пошатнуться наши фундаментальные представления о мире – оказывается, земная твердь далеко не так надежна, как кажется, – восстановленная городская инфраструктура часто оказывается лучше старой. Катастрофа позволяет понять, что было хрупким, а что крепким, что выстояло, а что разрушилось при первом же толчке. Отстроенный заново город будет более устойчивым к потрясениям, как и психика человека, пережившего психологическую травму[498].

Но вовсе не страдание как таковое дает нам новые силы – горькие переживания бесполезны и ничего не могут сообщить. Не стоит романтизировать горе. Наука говорит, что трудности помогают стать лучше, если мы используем их как возможность заново оценить свою жизнь, как редкий шанс пересмотреть основные ориентиры. (Кроме того, очень важно, чтобы рядом были друзья и близкие, которые помогут справиться с несчастьем.) Боль становится движущей силой для переосмысления жизни: пережив несчастье, мы часто понимаем, что наш век короток и самое важное в жизни – это те, кого мы любим. Казалось бы, это давно известно, однако горе заставляет прочувствовать эту истину. “Люди [выжившие после катастроф] начинают по-новому смотреть на отношения с близкими, – пишет Джозеф. – Ощутив на собственном опыте, сколь хрупка человеческая жизнь, они понимают, что человеческие отношения важнее всего в этом мире, и начинают гораздо больше ценить свою семью и друзей”. Боль от утраты привязанности заставляет нас крепче привязываться к людям.

Казалось бы, это глупо. Познав весь ужас утраты, логично было бы начать избегать привязанностей, чтобы не пережить ее снова. Быть одному гораздо безопаснее.

Но мы не ценим безопасность. Когда дело касается любви, мы становимся совершенно бесшабашными. Трагедия неизбежна, это понимает каждый: все, кого мы любим, умрут, если только мы не умрем прежде. Но мы живем, закрывая глаза на эту истину, потому что только так и можно жить по-настоящему.

Слава богу, жизнь нас ничему не учит.

Глава 5

На память

Быть может, я не всегда его любила так, как сейчас. Но хорошая память при таких обстоятельствах непростительна.

Джейн Остин. Гордость и предубеждение[499]

Столь коротка любовь и столь длинно забвенье.

Пабло Неруда[500]

Двое мужчин познакомились на деревенском празднике и полюбили друг друга. Один из них был на несколько лет старше, имел семью, считался признанным поэтом и состоял советником Бордосского парламента. Его юный друг только недавно закончил учебу в колледже и происходил из очень состоятельной семьи. Старший был уродлив, молодой – красив. Никто не знает, о чем они говорили при первой встрече, однако вскоре их беседы сделались самыми задушевными. Младший из друзей потом писал об этом: “Мы почувствовали себя настолько очарованными друг другом, настолько знакомыми, настолько связанными между собой, что никогда с той поры не было для нас ничего ближе, чем он – мне, а я – ему”[501].

Все происходило на юго-западе Франции в конце 1550-х годов. Король недавно был убит на рыцарском турнире. Страна катилась к затяжной религиозной войне. Но этим двоим почти не было дела ни до чего, кроме охватившего их чувства. “Наша дружба не знала иных помыслов, кроме как о себе, и опору искала только в себе[502], – напишет потом младший. – Если бы у меня настойчиво требовали ответа, почему я любил моего друга, я чувствую, что не мог бы выразить этого иначе, чем сказав: «Потому, что это был он, и потому, что это был я»”[503].

Они подолгу бродили сельскими дорогами. Прогуливались верхом в Аквитанском лесу. Они говорили обо всем: о политике, о винах, о прекрасном Новом Свете, о Сократе и о том, чувствует ли боль человек, пребывающий в коме (молодой считал, что чувствует, а старший – что нет). Они писали друг другу стихи – по большей части, не слишком хорошие, – и длинные напыщенные письма, где пели хвалу связавшей их дружбе. “Наши души смешиваются и сливаются в нечто до такой степени единое, что скреплявшие их когда-то швы стираются начисто и они сами больше не в состоянии отыскать их следы”[504], – писал молодой. Старший соглашался, добавляя: “Нет нужды опасаться, что наши потомки, если только судьба позволит нам ими обзавестись, откажутся причислить наши имена к списку прославленных друзей семьи”[505].

А потом совершенно неожиданно все закончилось. Юноша пригласил своего старшего друга на обед. Тот отказался, написав, что ему нездоровится – мучают боли в животе и понос. На следующий день стало только хуже, он уже не мог удержать в желудке ничего, даже воды. Юноша поспешил навестить друга. Тот велел ему идти домой, опасаясь, что постигшая его болезнь – это чума. Но юноша уходить отказался.

Кошмар продлился несколько дней. Больного мучили ужасные галлюцинации, “не лучше самой смерти”, по его собственным словам. Он метался в лихорадке, его то рвало, то пробивал “смертный пот”[506]. Спустя несколько дней мучений больной испустил дух. Было три часа утра, среда. Старший из двоих, Этьен де ла Боэси, прожил на этом свете тридцать два года, девять месяцев и семнадцать дней[507]. Его друг проживет еще три десятка лет. Но так никогда и не оправится от утраты.

Юношу звали Мишель Эйкем де Монтень. О его отношениях с Ла Боэси мы знаем из его же сочинений – Монтень не мог перестать писать о своем друге до конца дней. Наиболее известна глава его “Опытов”, которую он посвятил Ла Боэси, но эхо близкой дружбы то и дело звучит также в его дневниках и письмах. Двадцать лет спустя после смерти Ла Боэси, путешествуя по Италии, он постоянно вспоминал своего покойного друга. В путевом дневнике Монтель писал: “[Я] был настолько переполнен печальными воспоминаниями о мсье де ла Боэси, и столь долго не покидала меня эта печаль, что приносила великие страдания”. Позже Монтень посвятит все свои сочинения Ла Боэси и напишет, что со дня его смерти чувствует себя “не более чем половиною человеческого существа”[508].

Гений Монтеня проявился в том, что он сумел превратить душевные страдания в источник вдохновения. Горе стало для него родом искусства, ведь именно память о Ла Боэси помогла Монтеню найти собственный жанр философской литературы[509]. Лишившись возможности беседовать со своим любимым другом, Монтень стал вести беседы сам с собой. Из этих мысленных разговоров с собой и родились “Опыты”[510]. Дональд Фрейм в биографии Монтеня замечает, что его сочинения помогали заполнить пустоту утраты: “Читатель заменяет ему ушедшего друга”. Со смертью Ла Боэси Монтень потерял любимого человека, но нашел свой философский подход. “Он один, – писал Монтень, – рад был видеть меня таким, каков я на самом деле, и он унес этот мой истинный образ с собой. Вот почему сам я с таким трудом себя понимаю”[511].

“Опыты” и есть попытка понять себя. Монтень не мог изменить прошлое. Ла Боэси ушел навсегда. Врата смерти закрылись за ним. Но неустанные поиски себя, раскопки в кладовых памяти, помогли Монтеню сохранить образ друга живым. “Вот я, – взывают его сочинения между строк, – и покуда я жив, жив и ты”.

Изменчивые воспоминания

Всю жизнь оплакивать безвременно ушедшего друга, свою “вторую половину” – бесспорно, незавидная судьба. Однако, невзирая на все свое горе, Монтень в “Опытах” ни разу не опускается до жалости к себе. Он не сетует на судьбу, не упрекает Бога, что тот так обошелся с ним. Монтень предстает перед нами как человек, который не устает поражаться тому, сколь сильна оказалась его любовь, тому, как спустя столько лет после смерти его лучший друг “все еще живет в [его] душе”. Монтеню остались одни лишь воспоминания, но ему и этого было довольно. Его любовь продолжала жить даже после смерти любимого.

Такая преданность может показаться чрезмерной, однако она доказывает простую истину: память не дает любви угаснуть. Даже когда мы говорим о любви в настоящем, сила ее коренится в прошлом, в историях и сценах, навсегда запечатлевшихся в воспоминаниях. Привязанности складываются постепенно. А пока они растут, мы укрепляем эти побеги, перебирая в памяти дни, проведенные вместе, минуты, благодаря которым мы сблизились. Близость всегда опирается на историю, потому что любовь наполовину состоит из текущих переживаний, а наполовину – из воспоминаний.

Почему любовь и память так тесно связаны? Чтобы узнать ответ, надо понять, как работает человеческая память, и принять один не самый приятный факт: процесс вспоминания меняет сами воспоминания[512]. Этот процесс называется “реконсолидация памяти”. Его открытие заставило пересмотреть наши представления о механизмах памяти. Со времен Платона люди считали, что события прошлого хранятся в памяти неизменными. Мозг – что-то вроде огромного жесткого диска, куда записывается все подряд[513]. Все, что один раз запечатлелось, так и хранится в голове неизменным файлом.

Но это заблуждение. Все, что вы можете вспомнить, меняется в тот миг, когда вы его вспоминаете. Нам кажется, что наши воспоминания надежны и рассортированы по полочкам, но мы постоянно пересматриваем их, переписываем заново, переделываем. Эта коротенькая приставка “пере-” меняет все.

Вот вам пример того, как работает реконсолидация. Я помню, как впервые поцеловал свою жену. Эта сцена предстает у меня перед глазами, как кадр из слащавого кинофильма. Мы лежали на ковре в моей спальне, негромко играла группа “Astral Weeks”. Я наклонился над тарелкой с недоеденными спагетти и вдруг набрался смелости – и поцеловал свою будущую жену. Моя рука ласкала ее шею. Я до сих пор помню запах мыла на ее коже.

Эта сцена хранится в коре моего мозга, в цепочке нейронов, которую я буду беречь до гроба. Но наука утверждает, что это воспоминание, каким бы прочным и неизменным оно мне ни казалось, меняется всякий раз, когда я думаю о нем. Каждый раз, вспоминая тот поцелуй, я воссоздаю всю сцену заново, и она заново записывается в нейронных связях. Одни детали при этом запечатлеваются еще крепче: я помню, что мы начали целоваться под песню “Cyprus Avenue”, другие утрачиваются, а третьи и вовсе додумываются, то есть воспоминания похожи не на кино, где они засняты раз и навсегда, а на пьесу, которую актеры всякий раз разыгрывают чуть-чуть иначе.

Одним из первых эту гипотезу механизмов памяти выдвинул психолог из Кембриджского университета Фредерик Барлетт. Его открытие стало возможным, когда он слегка изменил условия эксперимента. Обычно при изучении памяти испытуемых просят запоминать длинные бессмысленные последовательности, чаще всего числовые. Барлетт же стал использовать в качестве материала связные истории. В одном гениальном эксперименте, впервые поставленном в 1917 году, он просил студентов прочитать короткую сказку о битве на реке с участием индейцев из селения под названием Эгулак, а пятнадцать минут спустя – пересказать ее. К удивлению исследователя, пересказы очень сильно отличались от оригинала. Незначительные детали студенты, как и положено, забывали, но при этом подпускали в повествование драматизма и добавляли мораль[514]. Основываясь на этих опытах, Барлетт пришел к выводу, что традиционное представление о механизмах памяти неверно. “Вспоминание не есть активизация множества безжизненных, накрепко зафиксированных и обрывочных отпечатков, – писал он. – Это реконструкция с участием воображения”[515].

Какое отношение это имеет к любви? Самое прямое. Если бы наши воспоминания всегда оставались неизменными, они бы быстро приедались и переставали нас радовать. Мы бы не воскрешали перед мысленным взором с таким удовольствием лучшие моменты нашей жизни или сцены с участием других людей. Мне бы прискучило вспоминать тот первый поцелуй или первую улыбку моего сына. (Ему было всего две недели от роду, и на самом деле ту гримаску вызвали “газики”.) Но наши воспоминания не достоверны и не высечены в камне. Мы постоянно заново интерпретируем их в свете того, что успели узнать за это время, в свете недавних разговоров, переживаний или ненароком посетивших нас мыслей.

Обычно это открытие вызывает у людей неприятие: как же так, оказывается, даже собственной памяти нельзя верить, на самом деле все было совсем не так; оказывается, когда мы воссоздаем прошлое, мы постоянно все путаем. А вот Монтень, хоть и жаловался на “скверную память”, научился ценить положительные стороны ее неверности. Ведь благодаря этому свойству воспоминания всегда радовали его “свежестью новизны”[516]. Отсутствие привыкания спасало его, когда он вспоминал своего покойного друга. Поскольку Монтень больше не мог беседовать с Ла Боэси во время долгих прогулок, он стал продолжать эти беседы мысленно и, если только память его не обманывала, с тех пор никогда не страдал от одиночества.

Но польза от изменчивости нашей памяти не исчерпывается одной лишь способностью предаваться ностальгии. При правильном подходе такая пластичность воспоминаний помогает нам исцеляться от душевных ран и прощать обиды. Мы пересказываем свою историю так, чтобы неприятные переживания прошлого стали менее травмирующими. Именно благодаря тому, что наши воспоминания постоянно пребывают в движении, мы можем изменять их к лучшему, переосмысливая то, что мы не в силах изменить.

Благотворная сила логики

Прошлое никогда не уходит в прошлое. Фрейд в трактате “Недовольство культурой” сравнивал человеческий разум с Римом, утверждая, что наше “я” состоит как бы из множества культурных пластов. Хотя большинство этих слоев уже невозможно увидеть – поверх древнейших руин построены романские здания, современные автострады протянулись над акведуками, католические церкви воздвиглись на фундаментах языческих храмов, – устройство древнего города по сей день определяет жизнь современного мегаполиса: расположение его улиц, устройство парков. “Ничто, раз возникнув, не исчезает, все каким-то образом сохраняется, и при известных условиях, например, в случае далеко зашедшей регрессии, может вновь всплыть на поверхность”[517], – писал Фрейд[518].

Полагая, что прошлое играет в нашей жизни огромную роль, Фрейд верил в эффективность терапевтических бесед. Когда психиатр говорит с пациентом на сеансах, он, словно археолог, поднимает напластования воспоминаний, обнажая при помощи слов глубинные пласты. Большая часть того, что обнаруживают эти раскопки, бессмысленный мусор минувших дней. Но порой попадаются и ценные находки. То, что, как нам казалось, мы давно забыли, на самом деле сохранилось в глубинах памяти. Смысл терапии не в том, чтобы зарыть это поглубже; прошлое не дверь, которую можно запереть на замок. По мысли Фрейда врач должен помочь пациенту измениться, построить нечто новое на старых руинах.

Почему для того, чтобы избавиться от психологических проблем, важно погрузиться в воспоминания? Логика Фрейда очень проста. Забыть что-то намеренно невозможно[519]. Следовательно, причина исчезновения события из памяти в том, что воспоминание вызывало неприятие и было вытеснено в подсознание. Но там, в подсознании, оно сохранилось. Позже Фрейд напишет: “Учение о вытеснении – фундамент, на котором зиждется все здание психоанализа”[520]. Люди не выбирают, что помнить, а что забыть, им приходится жить с тем, что сохранилось в памяти, и тут могут выручить беседы с психотерапевтом. По мере оттачивания техники психоанализа Фрейд пришел к выводу, что осмысливание своего прошлого – одна из главных задач, стоящих перед человеком в этой жизни; человек, не осознающий, что с ним было, окажется не способен справиться с трудностями в близких отношениях. Прежде чем научиться любить, надо научиться вспоминать.

Фрейд ошибался во многом, но, что касается роли памяти, он был прав. Давайте вспомним хотя бы многолетнее миннесотское исследование проблем риска и адаптации – мы рассматривали некоторые из основных выводов этой работы в первой главе. Исследование отслеживало 267 детей, родившихся у матерей-одиночек в середине 1970-х годов. В одной из статей Алан Шруф, Глен Ройзман, Елена Падрон и Байрон Эгеланд описывают, как провели испытуемых через так называемое “Интервью для оценки привязанности” (Adult Attachment Interview, AAI[521]). Интервью представляет собой свободную беседу о том, что человек помнит об отношениях с самыми близкими людьми в своем детстве. (И далеко не случайно, что это напоминает беседу с психоаналитиком.) Испытуемым задают примерно такие вопросы:

– Пожалуйста, вернитесь мысленно так далеко в прошлое, насколько это возможно, и назовите пять прилагательных или любых слов, которые отражают ваши отношения с матерью в то время.

– Когда вы впервые разлучились с родителями?

– Доводилось ли вам пережить потерю одного из родителей или другого близкого человека в раннем детстве?

Интервью были записаны на пленку, потом расшифрованы. Диалог зачастую протекал достаточно напряженно, поскольку в ходе ответов на вопросы всплывали детские травмы и семейные проблемы. На основе этих ответов Шруф и его коллеги разделили испытуемых на три группы, предложенные в свое время Айнсворт: надежные, избегающие и тревожно-сопротивляющиеся. Неудивительно, что у взрослых с надежным стилем привязанности такая привязанность установилась и в детстве. Они делились счастливыми воспоминаниями – о празднованиях дней рождения, Рождества или свадьбы – и обычно упоминали, как хорошо на них влияли члены семьи. Жизнь несовершенна, но любовь делает ее лучше.

Другое дело – люди с проблемным стилем привязанности. Избегающие почти ничего не могли припомнить о своем детстве, а то немногое, что они рассказывали, звучало банально и не содержало подробностей. У тревожных наблюдалась противоположная проблема: их описания детства грешили избыточными деталями, они переходили от одной перегруженной подробностями сцены к другой, зачастую без всякой логики. Во многих отношениях, они оставались эмоционально привязанными к событиям прошлого.

Казалось бы, ничего неожиданного: наши ранние привязанности определяют всю дальнейшую жизнь. Однако ученых из Миннесоты больше всего интересовали дети, поведение которых со временем изменилось. В частности, они сосредоточились на изучении тех испытуемых, кто при неблагоприятных обстоятельствах первых лет жизни сумел вырасти эмоционально благополучными взрослыми. Эти люди сумели каким-то образом перерасти печальный опыт и небезопасные привязанности детства. Как замечают исследователи, именно к такому эффекту стремится психотерапия, пытаясь помочь пациентам преодолеть проблемное прошлое.

Каким образом эти дети смогли обрести безопасную привязанность? Исследование показало, что рассказы большинства из них в ходе интервью имели одну общую черту – связность. “Не сами по себе воспоминания, но их связность, внутренняя логичность их изложения позволяла составить целостную картину их психического состояния в прошлом”, – пишут ученые. Больше того, то, как эти взрослые обсуждали свои детские травмы, то, насколько им удалось “интегрировать” эти травмы в последовательную историю своей жизни, помогало понять, как они пришли к надежному стилю привязанности. Ранние переживания будут храниться в нашем подсознании до конца жизни, но смысл этих переживаний, уроки раннего детства никогда не поздно пересмотреть.

Однако в таком случае напрашивается вопрос: откуда же взялась эта логичная последовательность воспоминаний? Где эти люди нашли силы, чтобы переосмыслить все, что с ними произошло, и связать в осмысленный сюжет? Миннесотские ученые пришли к выводу, что ключевую роль в этом сыграла поддержка окружающих – кто-то, кто был рядом, помог им справиться с тяжелыми детскими воспоминаниями. “У некоторых из них успела сформироваться надежная привязанность, прежде чем начались проблемы, – написал Алан Шруф в электронном письме. – Другие получили поддержку уже после травмы”. Однако, замечает он, у нас не хватает доказательств, чтобы утверждать, что люди способны выработать надежный стиль привязанности самостоятельно. В конце концов именно любовь, которую им довелось познать, и связывает все их воспоминания между собой, именно на этот опыт нанизываются эпизоды из памяти.

В работе психиатра Дэниела Сигела приводится рассказ пациентки о сложных отношениях с отцом: “Мой отец никак не мог найти работу и очень переживал из-за этого. Наверное, несколько лет он пребывал в депрессии. Жить с ним было не слишком весело. Он отправлялся искать работу, возвращался не солоно хлебавши и кричал на нас. Наверное, в детстве и юности это здорово портило мне жизнь. Я не чувствовала особой привязанности к нему”[522].

Но по мере продолжения интервью пациентка рассматривает своего не самого идеального родителя в более широком контексте. Она не отрицает, что это был болезненный опыт, однако объясняет, что это сделало ее сильнее: “Мне пришлось научиться обуздывать свой гнев на него, пока я не стала взрослой и у нас не сложились отношения на другом уровне. Думаю, сегодня я потому такая энергичная, что мне пришлось пережить этот трудный период в детстве”.

Анализируя расшифровку ее интервью, Сигел обращает особое внимание на структуру и эмоциональную окраску воспоминаний пациентки. Она никого не винит и ничего не идеализирует. Вместо этого она разворачивает перед интервьюером связный сюжет своей жизни, в котором есть место и хорошим и тяжелым воспоминаниям, и говорит, чему научил ее опыт близких отношений. Ее способность противостоять трудностям – а эта пациентка была одной из тех, кому удалось развить в себе способность к надежной привязанности, – берет начало в истории о том, как эта женщина противостояла трудностям.

Вывод из этих исследований такой: то, как детские переживания сказываются на нашей дальнейшей жизни, определяют не сами события, а то, как мы эти события вспоминаем, в каком виде они хранятся у нас в памяти. Многим из тех испытуемых, кому удалось обрести надежный стиль привязанности, довелось пройти через те же самые трудности, что и их так и не излечившимся сверстникам: на кого-то родители не обращали внимания, с кем-то жестоко обращались, у кого-то родители сидели в тюрьме. Но они сумели составить из своих воспоминаний связную историю, в которой все их тяготы обрели смысл. С течением времени именно этот сюжет все больше определял их жизнь и позволил в итоге научиться надежной привязанности. “Мы рассказываем себе истории, чтобы жить”, – пишет Джоан Дидион[523]. Или, иначе говоря, мы рассказываем себе истории, потому что жизнь – боль, но жить-то как-то надо.

Испытуемые из миннесотского исследования очень яркий пример. Им было непросто с самого рождения. Но то же самое правило относится ко всем нам: наши отношения в будущем зависят от того, как мы описываем наши прошлые отношения. Наши воспоминания играют такую важную роль, что ученые разработали очень простой и действенный метод, позволяющий предсказать вероятность развода. Супругов приводят в комнату и просят рассказать историю их отношений с момента знакомства до первой крупной ссоры. Потом ученые оценивают результаты интервью по семи шкалам, включающим, в частности, силу привязанности и “жизненный хаос” – то, насколько человек, по его ощущениям, контролирует или не контролирует свою жизнь. Вот что рассказала пара, набравшая максимальное количество баллов по шкале хаоса.

Интервьюер. Где вы познакомились? И какие были ваши первые впечатления друг от друга?

Ленни. Мы встретились на вечеринке. Венди была хорошенькая.

Венди. Ага, мы тогда не очень много говорили.

Интервьюер. А потом?

Ленни. Неделю спустя она переехала ко мне, потому что у нее случился пожар.

Интервьюер. Ничего себе, как быстро! И как все решилось?

Венди. Просто мне негде было жить, и он сказал: “Ну о’кей, можешь пока пожить у меня”.

Интервьюер. И какое впечатление о нем у вас сложилось?

Венди. Он был ничего так. Пожалуй, даже милый.

Интервьюер. И что случилось потом?

Ленни. У мамы Венди нашли рак, и мы решили перебраться в Висконсин, чтобы ухаживать за ней.

Интервьюер. Просто потрясающе, что вы оба это решили. Сколько времени к тому моменту вы уже жили вместе?

Венди. Около года.

Интервьюер. И как получилось, что вы решили ехать вместе?

Ленни. Не помню.

Венди. Просто так вышло. Как с пожаром[524].

Обратите внимание: с контролем в жизни этой пары все плохо. Ленни и Венди описывают свои отношения так, будто все произошло само собой, помимо их воли. Они не принимали решения жить вместе или переехать в Висконсин. Трагические события все решили за них. Пожар. Рак. Просто так вышло.

А вот, напротив, интервью пары, которая набрала минимум баллов по шкале хаоса и много баллов – по шкале под названием “Восхваление усилий”, отражающей общее чувство гордости в связи с преодоленными трудностями.

Рэнди. Жонин была на пятом месяце беременности, когда мы поженились.

Интервьюер. Вы считаете, что вам пришлось пожениться, выбора не было?

Жонин. Нет, вовсе нет.

Рэнди. Мне кажется, это было скорее из уважения к Жонин. Не думаю, что это было из серии: “Так, ребятки, а теперь вы обязаны быстренько пожениться!”. [Он особенно подчеркивает, что относился к жене с уважением.]

Жонин. Ну и, наверное, ему хотелось нас вроде как защитить[525].

Позже выясняется, что их вынужденная свадьба прошла безрадостно, поскольку семьи обоих молодоженов не одобрили брак и не пришли. Тем не менее воспоминания Рэнди и Жонин отражают, что эти двое сами контролировали свою жизнь и принимали решения и что они были способны справиться с выпавшими им трудностями. Незапланированная беременность осложнила им жизнь, но они сумели все повернуть к лучшему. “Пары, которые гордятся приложенными усилиями, могут попадать в настолько же неприятные ситуации, как и пары, которые живут в хаосе, но первые воспринимают трудности совершенно иначе”, – пишут ученые. Эта разница становится очевидна в интервью. Когда Рэнди и Жонин расспрашивали об их свадьбе, оба вспоминали приятные моменты этого дня, а не проблемы. “У нас была потрясающая свадьба, – сказал Рэнди. – Мы плыли на лодке, она была вся празднично украшена”[526].

Оценив результаты интервью с пятьюдесятью двумя парами, психологи из Вашингтонского университета Ким Буэлман, Джон Готтман и Линн Кац обнаружили: то, как супруги рассказывают совместные истории, позволяет предсказать с точностью 94 %, разведутся ли они в течение ближайших трех лет[527]. Потрясающе, не правда ли: просто изучив, как люди говорят о прошлом, ученые могут предвидеть их будущее!

Что именно в этих рассказах было наиболее показательным? Один из важнейших критериев – способна ли семья представить совместные взлеты и падения как часть большей истории, истории о любви и искуплении. Самые счастливые пары говорят не только о хороших временах, но и находят положительные стороны в тех случаях, когда им приходилось преодолевать трудности. (По словам ученых, “восхваляющие” пары, такие как Рэнди и Жонин, “не останавливаются на описании травмирующих событий или тяжелого опыта, а рассказывают, как эти события помогли им стать ближе друг к другу. Поэтому в семьях с таким подходом со временем устанавливаются более теплые и крепкие отношения”.) Другой важный критерий – “мы”. Когда благополучные пары описывают свою жизнь, они чаще всего делают это в первом лице множественного числа, подчеркивая, как события повлияли на них обоих вместе, а не на каждого по отдельности: “Мы учились справляться с этим. Это были трудные времена для нас. Мы прошли через это”.

Вывод из всего этого следует такой: чтобы ваше прошлое работало, как надо, требуется постоянно его поддерживать, ухаживать за ним, проводить техобслуживание. Жизнь непредсказуема. Она полна случайностей и сюрпризов, не всегда приятных. И поэтому нам необходимо сплести для себя связную историю о собственном прошлом, аккуратно вычленяя смысл из всего, что произошло, включая близкие отношения со всей их путаницей и противоречиями. Порой для этого придется закончить спор, прежде чем идти спать, или сложить правдивую оду, “восхваляющую” трудные времена. Главное – в каждой вашей истории должен быть урок на будущее, и в каждой истории вы должны преодолевать трудности вместе со своей половиной. Не надо заставлять себя забывать какие-то события, хотя многое все равно забудется. Вместо этого найдите способ сплести воедино то, что вы помните.

Сочинения Монтеня могут послужить прекрасным образцом. Его мысль переходит с одной темы на другую, и перечень этих тем выглядит, как коллекция какой-нибудь кунсткамеры: тут и каннибалы, и большие пальцы, и Сенека, и кишечные газы, и покаяние. Например, глава об одиночестве начинается с размышлений о природе зла, затем Монтень плавно переходит на переводы Сократа, а от них – к рассуждениям о том, каким образом лучше всего защитить груз на корабле. Все эти отступления от основной темы, как обычно, заходят достаточно далеко, и вдруг на середине главы Монтень преподносит главную мысль: “Самая великая вещь на свете – это владеть собой”[528]. Как будто, чтобы написать этот афоризм, ему требовалось разгрести беспорядок в собственной голове: именно о владении собой он и пытался сказать с самого начала.

Как удалось Монтеню нащупать эту мысль? Не раз переписывая главу. Он всю жизнь правил свои сочинения. (“Я не в силах закрепить изображаемый мною предмет, – писал Монтень. – Он бредет наугад и пошатываясь, хмельной от рождения, ибо таким он создан природою”[529].) Рукописи “Опытов” хранят следы многочисленных правок: Монтень добавлял новые цитаты на полях, вычеркивал какие-то фразы, вставлял целые абзацы. Даже в отпечатанной при жизни книге на многих страницах сохранились рукописные пометки автора. Будь у Монтеня побольше времени, он мог бы повторить судьбу обезумевшего художника из рассказа Бальзака, который никак не мог остановиться, исправляя и совершенствуя свое полотно, пока от картины не осталась лишь бессмысленная мешанина красок[530].

Но участь Монтеня была иной. Конечно, местами его дополнения и отступления выходят за пределы нашего понимания, но в основном правки добавляют в сочинение мудрости. “И надо сказать, по мере того как достигают не то чтобы конца, но свободного парения эти эссе, все яснее, все отчетливее проступают контуры жизни”[531], – пишет Вирджиния Вулф в эссе, посвященном Монтеню[532]. Она очень верно заметила его приверженность жизни. Пусть критики упрекают Монтеня в нелогичности и неточностях – их нападки бьют мимо цели. Монтень и не пытался выстроить последовательную цепочку логических доводов. Он пытался выразить на бумаге работу своего ума, используя свободные ассоциации как метод философских построений.

Воспоминания как сюжетные построения требуют аналогичного подхода. Чтобы извлечь смысл из нашего прошлого, надо погрузиться в него, посетить все сентиментальные уголки и ностальгические кладовые в доме памяти. Большая часть того, что там обнаружится, интереса не представляет – это просто хлам, который с легкостью можно забыть. Вот почему сеансы психотерапии зачастую протекают так скучно. Но если не отступать, продолжать перебирать воспоминания, переписывать черновики памяти, можно откопать крупицы мудрости, в точности как это удавалось Монтеню. “Если бы и другие всматривались в себя так же пристально, как это делаю я, то и они нашли бы себя такими же, каков я, т. е. заполненными всякой тщетой и всяким вздором, – писал он. – Избавиться от этого я не могу иначе, как избавившись от себя самого. Все мы проникнуты суетой, но кто это чувствует, тот все же менее заблуждается; впрочем, может быть, я и неправ”[533].

Кроме того, а разве у нас есть другой выход? Прошлое не изменить и не запереть на замок, – значит, надо как-то научиться обращаться с ним. Джеймс Пеннебейкер, социальный психолог из Техасского университета в Остине, десятилетиями занимался изучением существенных преимуществ, которые дает осмысленное противостояние прошлому, особенно тому, что хочется забыть. В ходе этих исследований он проводил работу со студентом старших курсов по имени Уоррен[534]. Уоррен отлично учился на первом курсе, однако на следующий год его успеваемость резко упала, и вскоре он был вынужден покинуть учебное заведение. Пеннебейкер подключал Уоррена к датчику частоты пульса и задавал ему вопросы, касающиеся эмоциональной жизни. Большинство вопросов не вызывали ярко выраженной реакции. Например, на вопрос о его проблемах с девушкой Уоррен ответил, что у них “были разногласия насчет сексуальности”, но ничего серьезного. (Его пульс при этом лишь немного участился – до семидесяти семи ударов в минуту.) Та же картина наблюдалась, когда ученый задавал ему вопросы о колледже, о будущем и даже о провале на экзаменах: Уоррен отвечал холодно и равнодушно, его пульс оставался ровным. Однако когда Пеннебейкер спросил его о разводе родителей, пульс Уоррена участился почти на тридцать ударов в минуту и перевалил за сотню. При всей интенсивности физиологической реакции Уоррен настаивал, что развод родителей никак его не задел. “В этом не было ничего особенного”, – отвечал он. Будто и говорить не о чем. Когда исследователь показал Уоррену данные его пульса, тот страшно удивился. Он и не подозревал, что так переживает на этот счет. Результаты опыта убедили Уоррена разобраться в своих негативных эмоциях и попробовать отыскать их причину. И хотя самоисследование не избавило его от этих чувств, уровень тревожности, как показали измерения, существенно понизился. “Прямо взглянуть на травмирующее событие помогает понять и в конечном счете принять его, – пишет Пеннебейкер. – Проговаривая или записывая все, что мы держим в себе, мы переводим случившееся на человеческий язык. Когда событие изложено словами, становится проще понять его, а потом и оставить его в прошлом”[535]. Слова исцеляют – сама попытка описать произошедшее, выразить его в устной или письменной речи, приносит существенную пользу.

В одном из своих наиболее значимых исследований Пеннебейкер и его коллега Сандра Билл попросили группу случайным образом отобранных студентов пройти курс “психотерапии письмом”. Контрольная группа получила задание описывать несущественные вещи, например, как они расходуют свое время. Экспериментальной группе были даны примерно такие инструкции: “Последовательно опишите самые болезненные и печальные события, какие только происходили в вашей жизни. Событие может быть любым, главное – чтобы оно действительно глубоко вас затронуло. Лучше всего, если это будет что-то такое, чего вы еще ни с кем подробно не обсуждали. При этом очень важно не сдерживаться и не избегать описания самых глубоких переживаний и сокровенных мыслей”[536].

Сеансы продолжались четыре дня подряд. Участники делились своими самыми потаенными переживаниями. Одна девушка написала, как, когда ей было десять лет, мама попросила ее убрать игрушки перед приездом бабушки. Девочка не послушалась. Бабушка приехала, наступила на игрушку, упала, сломала ногу и умерла во время операции. Девушка написала, что до сих пор каждый день винит себя за это. Другие участники опивали сексуальные домогательства или последствия алкоголизма. Эти исповеди повергли исследователей в “шок и депрессию”: “Просто удивительно, сколько бед, оказывается, пришлось пережить нашим студентам. Но не менее удивительно и то, как охотно они делились с нами своими несчастьями. Мрачная ирония состояла в том, что это были восемнадцатилетние ребята из престижного колледжа для среднего класса, отличники. Они росли в условиях финансового благополучия, в безмятежной атмосфере состоятельных пригородов”[537]. Но, похоже, в жизни любого человека есть место отчаянию. У каждого нашлось, о чем поведать.

После сеансов Пеннебейкер продолжил работу со студентами. Первые результаты не обнадеживали – испытуемые утверждали, что им стало только хуже. Катарсис лег на душу камнем. Но миновали месяцы, и положительный эффект от психотерапии стал накапливаться. Спустя четыре месяца студенты из экспериментальной группы уже болели значительно реже, чем те, кого просили писать о всяких пустяках. Это касалось не только серьезных расстройств, таких как депрессии, но и обычной простуды. (Последующие исследования помогли объяснить это явление: как оказалось, письменная психотерапия способствует укреплению иммунитета – по крайне мере, число антител в крови после вакцинации у таких испытуемых значительно выше[538].) Кроме того, испытуемые из экспериментальной группы лучше учились и меньше употребляли алкоголь[539].

Почему же так помогает рассказывать о сокровенном в дневнике? Основная польза такой исповеди заключается в том, что в процессе записей мы выстраиваем из событий своей жизни новую сюжетную линию. “Те, чьи дела вследствие записей пошли на лад, создавали целостные истории, – пишет Пеннебейкер в своей книге «Открыться»[540]. – В первый день они просто описывали какой-нибудь неприятный эпизод из своей жизни. Но по мере того как они продолжали вести записи день за днем, этот эпизод становился частью большой повести, у которой были начало, середина и конец”[541]. То, что изначально было тайным списком болезненных переживаний, источников хронического стресса, подтачивающих здоровье, превратилось в жизнеутверждающий опыт, благодаря которому этим людям стало проще справляться с трудностями в дальнейшем. (Как писал Апдайк, “кристаллизируя воспоминания, составляя из них цельную композицию, мы вытесняем их”[542].) В самом худшем случае, писал Пеннебейкер, неудачи заставили студентов, упражнявшихся в записях, обратить внимание на то, что уцелело, несмотря на трагедию, понять, что важнее всего.

В этом и заключается мудрость, которую можно почерпнуть, выстроив из прошлого связную повесть. Эрик Эриксон, один из самых влиятельных психоаналитиков XX века, считал извлечение уроков из прошлого, сохранившегося в памяти, важнейшей задачей зрелого человека. Качество, обретаемое при решении этой задачи, он называл целостностью личности. С точки зрения Эриксона, цель психоаналитических сеансов заключается в том, чтобы помочь человеку составить рассказ о себе, с которым он сможет жить дальше, пусть даже в этом рассказе будут печальные моменты. (Когда человеку не удается обрести целостность, считал Эриксон, ему остаются лишь горечь и отчаяние.) “Это [целостность] принятие человеком собственной и единственной жизни и людей, которые сыграли в ней важную роль, принятие того факта, что все это должно было случиться и его следует принять, не пытаясь ни в коем случае ничем заменить, – писал он. – Таким образом, целостность требует, чтобы человек заново полюбил своих родителей, избавившись от желания, чтобы они были иными или вели себя иначе, и признал, что только он несет ответственность за свою жизнь”[543]. Хотя мы привыкли думать о воспоминаниях как о чем-то неизменном, Эриксон понимал: их всегда можно изменить. Чернила памяти никогда не высыхают, и потому мы должны вновь и вновь переписывать свою историю, пока не сможем черпать в ней умиротворение и смысл.

Ужин

Итак, мы поняли, что воспоминания важны. Но как мы учимся вспоминать? Чтобы превратить события в связный рассказ, нужен навык. А чтобы овладеть им, требуются образцы для подражания и практика.

Ответ очевиден: мы учимся этому в детстве у старших. Это подтвердили исследования психологов Маршалла Дьюка, Дженнифер Боханек и Робин Файвуш в рамках “Семейного нарративного проекта” университета Эмори. Одним из наиболее значимых прорывов этого проекта было создание опросника для детей под названием “Знаешь ли ты?”[544]. Опросник содержит двадцать вопросов об истории семьи, предполагающих варианты ответа “да” и “нет”. Например:

Знаешь ли ты, где прошло детство кого-нибудь из твоих бабушек и дедушек?

Знаешь ли ты, какой опыт извлекли твои родители из каких-либо хороших или плохих событий?

Знаешь ли ты, какую школу или школы посещала твоя мама?

Знаешь ли ты, где познакомились твои бабушка и дедушка?

Несмотря на простоту вопросов, ученые обнаружили четкую статистическую связь между количеством баллов, набранных детьми по шкале “Знаешь ли ты?”, и уровнем их психического здоровья и общего благополучия. У детей с хорошим результатом теста была высокая самооценка, они лучше контролировали свою жизнь. Они отличались меньшим уровнем тревожности, имели меньше поведенческих проблем и обладали более устойчивой психикой.

Но статистическая связь не то же самое, что причинно-следственная. Если вы расскажете детям об их родословной, их оценки в школе не улучшатся волшебным образом. Скорее, знание семейной истории – побочный эффект того, что на самом деле является причиной психического благополучия: разговоров со старшими. “Ключевую роль играют не сами знания ребенка, а процесс их приобретения, – пишет Маршалл Дьюк. – Именно в процессе, по нашему мнению, кроется причина благополучия. Чтобы ребенок узнал семейную историю, нужно, чтобы он и родитель сели рядом и сосредоточились на беседе. Один должен говорить, другой – слушать. Это разговоры должны происходить снова и снова, истории должны пересказываться годами”[545].

Во многих семьях предаваться воспоминаниям принято за ужином. В течение дня на это обычно нет времени. Это соображение подтолкнуло исследователей из университета Эмори заняться изучением “семейных застольных разговоров” в сорока семьях среднего класса из Атланты. Изучая стенограммы этих разговоров, ученые обнаружили связь между содержанием бесед и эмоциональной жизнью детей. По данным исследования, наиболее благоприятное воздействие оказывало воссоздание за столом “связной истории семьи”, при котором о прошлом говорят снова и снова, пока история не обретает смысл. “Чтобы в семье сложилась целостная семейная история, рассказчики должны пояснять каждый фрагмент этого единого сюжета, при этом другие члены семьи могут не соглашаться, задавать вопросы, добавлять что-то от себя или поправлять рассказчика, привнося свой взгляд на то, как все было на самом деле”, – пишут Боханек и соавторы в статье “Нарративное взаимодействие в семейных застольных беседах”[546]. Неважно, какие воспоминания пересказываются за ужином. Семьи, участвовавшие в исследовании, говорили обо всем подряд, от поездки в Диснейленд до событий прошлой недели. Важно, что они воскрешали события в памяти сообща и делали это каждый день.

Может показаться, что ученые предлагают нам ужасно скучное занятие, что сеансы воспоминаний надо втиснуть в семейное расписание между уборкой и уроками музыки. Но записи семейных разговоров показывают, что такие беседы лучше всего проходят, когда складываются естественно, когда тема воспоминаний всплывает в ходе обычных повседневных разговоров. Ученые заметили, что зачастую все начинается с простого вопроса: “Как прошел твой день?” Например, в беседе, запись которой приводится ниже, отец спросил свою тринадцатилетнюю дочь Бекку, как у нее обстоят дела с музыкальным конкурсом.

Бекка. Ну, мы не слышали других участников. Хотели послушать, но, знаешь, пришлось уйти.

Отец. Хмм… Помню, я, когда учился в школе, пел в хоре…

Бекка. Угу.

Отец. По правде говоря, дела у нас шли не очень-то хорошо. [Оба смеются. ] Кажется, выше третьего или четвертого места мы не поднимались.

Бекка. Ага. Но вот что мне не нравится в нашем хоре… Поют-то они хорошо, только, знаешь, так [переходит на шепот] тихонько-тихонько[547].

Обратите внимание: разговор вполне мог бы закончиться первым ответом Бекки на вопрос о конкурсе. Но отец поддержал беседу, свернув на тему своего прошлого, привел случай из собственной школьной жизни. Более того, когда он откровенно признался в неудаче (“дела у нас шли не очень-то”), Бекка решилась поделиться собственными сомнениями (“вот что мне не нравится в нашем хоре…”). Эта обыденная сценка – пример того, говорят ученые, как наши воспоминания постоянно вплетаются в семейные разговоры и как дети, опираясь на наши рассказы, учатся извлекать уроки из собственного жизненного опыта.

Такие сеансы воспоминаний приносят огромную пользу[548]. У детей, растущих в семьях, наиболее часто беседующих о прошлом, наблюдался самый высокий уровень эмоционального благополучия и наиболее четкие представления о себе (так называемая идентичность личности). Кроме того, это оказались самые крепкие семьи – дети и родители в них набрали максимум баллов по шкале теста “Оценка функциональности семьи”[549]. Последующие исследования и опросы подтвердили несомненную пользу семейных воспоминаний за столом. По данным исследования Сандры Хофферт и Джона Сэндберга, показатель, который наилучшим образом позволяет предсказать успеваемость у младших школьников, – это время, которое вся семья проводит за столом[550]. Совместные обеды и ужины оказались более четким критерием школьных успехов, чем время, проводимое детьми в школе, за приготовлением домашних заданий, в спортивных играх или в церкви. (Эта статистическая зависимость оказалась неизменной для детей любой расы, пола, достатка, при любом уровне образования родителей и размере семьи.) Другие исследования показали, что закономерность сохраняется и в более старшем возрасте: подростки, обедающие с родителями хотя бы пять раз в неделю, лучше учатся и менее склонны пробовать алкоголь и сигареты[551].

К сожалению, в последнее время семьи все реже собираются за одним столом. Сандра Хофферт, например, обнаружила, что с 1981 по 1997 год время, которое дети с родителями проводят за едой и разговорами, сократилось на 33 %[552]. Ученые из Центра изучения повседневной жизни семей им. Слоуна при университете Калифорнии в Лос-Анджелесе обнаружили, что только 17 % семей из среднего класса регулярно собираются за столом, чтобы поесть, даже когда все дома[553]. (Чаще всего члены семьи едят одно и то же, но в разное время или в разных комнатах[554].) Хотя большинство родителей утверждают, что хотели бы больше говорить за своими детьми, им трудно провести с детьми больше десяти минут, чтобы их что-нибудь не отвлекло. Новые технологии только усугубляют проблему. У нас стало слишком много проклятых гаджетов.

Вирджинии Вулф принадлежит знаменитая фраза: “В декабре 1910 или около того человек изменился”. Она написала это, защищая модернизм в литературе. Но высказывание писательницы служит также хорошим напоминанием: людям каждой эпохи кажется, что они живут на переломе эпох, что еще чуть-чуть, еще одна-две новые технологии – и настанет новая эра, мир изменится до неузнаваемости. Двадцать первый век – не исключение. Цифровые экраны, эти набитые пикселями прямоугольники, от которых мы не можем оторвать взгляд, перевернули нашу жизнь. Если бы Вирджиния Вулф жила в наше время, она могла бы написать, что человек изменился в июне 2007 года или около того, когда был выпущен в продажу первый айфон.

Но в сегодняшнем царстве хитроумных штуковин и машин как никогда важно помнить, что в человеке не изменится никогда. Потому что технология влияет не на все. Нам по-прежнему нужны привязанности, нужны близкие люди. Наши жизни по-прежнему зависят от того, какие истории мы о них рассказываем. И мы по-прежнему склонны делиться этими историями за столом. Казалось бы, такой простой и древний ритуал – преломить вместе хлеб. Однако он, похоже, лежит в основе связей, которые загадочным образом соединяют нас с окружающими. Когда стол общий, рано или поздно и прошлое становится общим. Наши личные сюжеты сплетаются, образуя одну большую семейную историю, и мы пересказываем ее снова и снова, пока не выучим наизусть.

* * *

Признаться, этот экскурс в науку о памяти я предпринял не без задней мысли. Я много думаю о том, как однажды поведаю детям историю своих ошибок. Расскажу им, что я потерял и как это вышло, как обидел их маму и множество других людей. Расскажу им, как сожалею, как горько и больно мне вспоминать об этом даже много лет спустя.

Но я надеюсь, что, возможно, мне удастся рассказать это так, чтобы получилась история о том, чему я научился на своих ошибках. Как стал хорошим отцом и мужем, хотя это оказалось гораздо труднее, чем я думал. О том, как я пересказывал мультфильмы про маленьких пони, строил что-то из “Лего” и отправлялся на долгие пешие прогулки после обеда. (А когда дети увязывались со мной, я нес их на плечах.) О том, как можно найти утешение в том простом факте, что я здесь, я дома и теперь я чуть лучше осознаю, что со мной происходит.

Вот какую историю я хочу рассказать. Можно было бы рассказать и другую, но я выбрал эту. Потому что выбор есть у каждого. Мы главные герои наших историй, но мы же и их авторы. Мы сами пишем слова, которые определяют нашу жизнь.

Монтень в этом отношении может служить великолепным образцом для подражания. Он потерял свою любовь, когда был совсем юн. Он мог бы сдаться. Мог погрузиться в меланхолию. Но вместо этого он использовал свое горе как топливо для творчества и преобразил его в пространные сочинения, запечатлев все, о чем хотел, но не мог поговорить со своим другом. Воспоминания о Ла Боэси служили ему утешением, но главный урок, который Монтень постиг благодаря своей потере, – воспоминания помогают нам понять себя.

К концу жизни, жестоко страдая от мочекаменной болезни, Монтень стал задумываться о главных вопросах бытия. Скорчившись над ночной вазой, проклиная “острый шероховатый камень, который режет и разрывает <…> ткани у входа в мочеиспускательный канал”, он предавался мрачным раздумьям. Монтень знал, что умирает, но не боялся смерти. Смерть Ла Боэси, говорил он, научила его сокровенной мудрости жизни: ничто не вечно. Когда-нибудь его замок рухнет, виноградные лозы увянут и даже вино в подвалах скиснет. Время – безжалостно острая коса. Оно не щадит ничего. И чем раньше мы смиримся с остротой его лезвия, тем скорее начнем жить. Как сказал Монтень, ссылаясь на Цицерона: “Философствовать – это значит учиться умирать”.

На первый взгляд это утверждение кажется бессмысленным. Чтобы стать трупом, не обязательно быть философом. Смерть не требует особых навыков. И все же Монтень был в восторге от этого афоризма и даже использовал его в качестве названия одной из глав своих “Опытов”. Думаю, ему пришелся по душе стоический тон этой фразы, ведь с этой точки зрения философия – способ смириться с утратами и недолговечностью всего сущего. Для Монтеня в этом заключалась наивысшая мудрость – принять правду, какой бы суровой она ни была. Будь человеческая жизнь простой и легкой, будь сердце нерушимым, наши истории не имели бы никакого значения. Мы прекрасно обходились бы без них. Но жизнь нелегка, сердца только и делают, что разбиваются, и потому истории нашей жизни так важны.

Дэн Макадамс, психолог из Северо-Западного университета в США, много лет изучал сверхъестественную силу автобиографических историй. Несколько десятков лет он исследовал людей с выраженной генеративностью – чертой характера, связанной с такими качествами, как великодушие и альтруизм. “Генеративные люди стремятся приносить пользу обществу, – пишет Макадамс в книге «Искупающее Я»[555]. – Они стараются сделать мир лучше не только для себя, но и для будущих поколений”. Такой альтруистический подход приносит пользу и тому, кто его исповедует: Макадамс обнаружил, что генеративные люди среднего возраста отличаются более крепким психическим здоровьем. В частности, люди, посвятившие свою жизнь служению окружающим, значительно реже страдают от депрессии[556].

Макадамс утверждает, что генеративность часто берет начало в особого рода автобиографических историях. Он называет такие истории “искупающим нарративом”. Начинаются они всегда с жизненных трудностей и грехов: человек страдает от зависимости, переживает развод, болеет и т. д. Однако по мере развития жизненного сюжета такие люди обретают ощущение свободы и благости; Макадамс описывает это как “переход от страданий к возвышенному состоянию”. (Интересно, что те, кто говорит о своей жизни как об истории искупления, гораздо чаще оказывается психологически благополучными людьми, чем те, кто описывает свою жизнь как безоблачно счастливую[557].) Как и в случае с посттравматическим личностным ростом, причина этого улучшения лежит не в страданиях как таковых. Скорее положительный эффект проявляется со временем, по мере того как человек извлекает урок из пережитых несчастий. Макадамс цитирует рассказ одного человека с очень высоким уровнем генеративности: “Когда я умру, мое тело разложится, и его вещества станут питательной средой для растений – ну, заколосятся злаки, в таком роде, – а мои добрые дела будут жить в моих детях и тех, кого я люблю”[558].

Рассказы об искуплении могут показаться лукавством: как будто человек ищет предлог, чтобы простить себе прошлые грехи. Но такие автобиографические истории – пусть даже предвзятые, субъективные и полные неточностей – сами по себе формируют личность человека и меняют его. Как сказано в Послании к Римлянам: “Но хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда”. Всегда ли верно это библейское логическое построение? Всегда ли страдание делает нас лучше? Конечно, нет. Но порой нам нужно верить, что это так.

Вернемся к исследованию автобиографических историй, проводившемуся в рамках “Семейного нарративного проекта” в университете Эмори. После того как ученые записали разговоры во время семейных ужинов и изучили рассказы детей о детстве их родителей, они разделили “подопытные” семьи на три основные категории[559]. Некоторые родители рассказывали детям истории успеха: как кто-то из родственников, начав с нуля, многого добился усердным трудом. Другие делали акцент на историях упадка: вот что у нас было, и вот как мы все это потеряли. Однако наиболее полезными оказались истории, в которых успехи чередовались с неудачами. Эти сюжеты развиваются как бы волнами: они повествуют о взлетах и падениях, о победах и разочарованиях, о промахах и прощении. “Персонажи таких историй, как настоящие герои, сталкиваются с огромными трудностями и преодолевают их, – сказал Маршалл Дьюк в недавнем интервью Элизабет Кьюрилоу. – И такая непрерывная цепочка взаимосвязанных взлетов и падений, судя по всему, помогает развивать в детях способность справляться с трудностями и верить в лучшее”[560].

Почему истории, развивающиеся волнообразно, оказывают столь благотворное воздействие? Отчасти потому, что это честные рассказы. Если мы хотим, чтобы наши дети научились жить и любить, надо объяснить им, что жизнь – непростая штука, а любовь требует немалых усилий. Что им придется и трудиться до седьмого пота, и злиться, и переживать поражения. Люди далеко не идеальны, и если ты хочешь чего-то добиться, тебе придется научиться жить в неидеальном мире.

В рассказывании друг другу историй взлетов и падений есть и другая польза. Вспоминая, как переменчива бывает жизнь, мы невольно вспоминаем и то, что остается неизменным. Рассказывая о внезапных поворотах судьбы, мы понимаем, что в этой жизни по-настоящему ценно, что остается с нами в любых обстоятельствах. И в итоге начинаем говорить о непреходящих чувствах, сильных привязанностях, крепких отношениях. Любая жизненная повесть становится историей любви.

Интерлюдия

Противоположность любви

Что является противоположностью любви? Казалось бы, ответ очевиден – ненависть. Если любовь – это желание быть как можно ближе, целовать, обнимать, прикасаться, то ненависть вызывает желание оказаться как можно дальше или хотя бы хорошенько врезать.

Но в данном случае очевидный ответ – неправильный. Любовь и ненависть во многом сродни друг другу, оба эти сильные чувства зарождаются в одних и тех же нервных центрах. Первые доказательства этого приводятся в серии статей Джона Долларда, Нила Миллера и их соавторов, опубликованных еще в 1930-х годах в рамках разработки теории, которая утверждала, что в основе агрессии лежит фрустрация, неудовлетворенная потребность. Ученые вводили в мозг грызунам электроды и стимулировали центр удовольствия. Животное, что неудивительно, замирало в блаженстве. Однако когда стимуляция прекращалась, грызуны часто впадали в ярость и набрасывались на провода, которые только что доставляли им такое удовольствие.

Так выглядит лабораторная модель поведения взбешенного любовника. Антрополог Хелен Фишер называет такой сидром “любовная ненависть” и утверждает, что это типичная реакция на разбитое сердце или сложности в отношениях. Так бывает, когда привязанность сошла на нет. Или наша вторая половина просто умудрилась довести нас до белого каления. Но удивительно, как легко нежная страсть превращается в праведный гнев. Это происходит так быстро, пишет Фишер, потому что “первичные центры ярости очень тесно связаны с участками префронтальной коры головного мозга, которые предчувствуют подкрепление”, а когда мы ощущаем себя любимыми – это тоже удовольствие, т. е. подкрепление[561].

Лев Толстой и его жена Софья вошли в историю как яркий пример пары, в которой любовь неразрывно сплелась с ненавистью. Они познакомились летом 1862 года, когда Соне исполнилось восемнадцать. (Вообще-то она была урожденная Софья Берс, но все звали ее Соней.) Вскоре Лев вручил ей письмо, где сделал официальное предложение. В начале письма он признавался, что изнемогает от желания, дальше жаловался, как он не может спать, как его неправильно понимают ее родные, и превозносил свои писательские труды. После этого Толстой наконец переходил к делу: “Вы, честный человек, руку на сердце, – не торопясь, ради Бога не торопясь, скажите, что мне делать. <…> Скажите, как честный человек, – хотите ли вы быть моей женой?” Соня, вне себя от счастья, ответила “да”[562].

Однако вскоре в жизнь влюбленной пары вторглись припадки гнева и отчаяния. Оба, и Софья Андреевна, и Лев Николаевич, страдали манией к ведению дневников, что позволяет отследить историю приливов и отливов в их отношениях во всех мучительных подробностях. Некоторые записи переполнены любовью. Софья Андреевна пишет, как она счастлива видеть мужа вечером, после того как он закончит свои писательские труды: “Когда он возвращается, мне всегда как-то болезненно радостно”[563][564], – и с каким удовольствием она переписывает начисто его сочинения. Лев Николаевич описывал свои чувства не менее пылко: “Люблю я ее, когда ночью или утром я проснусь и вижу – она смотрит на меня и любит <…>. Люблю, когда она девочка в желтом платье и выставит нижнюю челюсть и язык. <…> Люблю, когда…”[565] Дневниковая запись заканчивается многоточием, словно Лев Николаевич был слишком переполнен любовью, чтобы продолжать писать.

Но в дневниках запечатлен также и калейдоскоп семейных сцен, когда стены в доме дрожали от криков[566]. Супруги спорили по поводу секса: Лев Николаевич желал его, а Софья Андреевна нет – и сокрушались по поводу ее бесконечных беременностей. (За двадцать пять лет она выносила и родила тринадцать детей. Возможно, это объясняет, почему желание покинуло ее.) Лев Николаевич стал видеть в жене избалованную графиню, которую заботят лишь удобство и роскошь, без единой мысли помочь другим. Они скандалили из-за детей, из-за денег и вегетарианской диеты графа. Софья Андреевна считала мужа неряхой и хотела, чтобы он мылся почаще. Лев Николаевич ее не слушал. Их камни преткновения были большей частью преодолимы, поэтому супруги каждый раз мирились и говорили друг другу, что теперь их отношения вновь наладятся. Любовь обращалась в ненависть, а потом ненависть – в любовь.

Так оно и шло до самой трагической развязки. Перед смертью Лев Николаевич бежал из дома. Он сел в поезд, идущий на юг, но в пути ему стало плохо, и ничего не оставалось, кроме как воспользоваться гостеприимством станционного смотрителя на глухом полустанке. Софья Андреевна приехала к нему, но, как она ни умоляла пустить ее, Лев Николаевич отказывался видеть жену, утверждая, что эта встреча убьет его. (Они были женаты уже сорок восемь лет, а он по-прежнему пытался играть в эти глупые игры.) Сохранилась фотография, на которую невозможно смотреть без слез: Софья Андреевна стоит возле домика станционного смотрителя, вглядываясь в окно. Ее голова замотана белым платком, руки лежат на убеленном снегом наличнике, у ног – корзина с грязным бельем. Софья Андреевна желает только одного – в последний раз увидеть любимого мужа[567].

Отношения Толстого и его жены представляют собой предельно яркий пример распространенного явления, когда все хорошее, что происходило между супругами, сопровождалось обидами и гневом. (Как писал другой русский классик, Федор Достоевский, “любовь деятельная сравнительно с мечтательною есть дело жестокое и устрашающее”[568].) Быть вместе – значит видеть все недостатки, все мелкие несовершенства, которые замечаешь, только если вы живете в одном доме, спите в одной постели и пользуетесь одной ванной. Но что удивительно, злость, как и любовь, может жить в сердце очень долго. Все прочие чувства рано или поздно притупляются вследствие привыкания, однако любовь и ненависть остаются с нами во всей полноте. Люди, по отношению к которым мы испытываем яркие, жгучие эмоции (пусть даже это гнев и ярость), со временем только больше занимают наши мысли. Страсть не гаснет.

Это возвращает нас к вопросу, с которого мы начали: что же есть противоположность любви? На этот вопрос есть и другой ответ, нежели ненависть. Первым это предположил писатель Эли Визель[569]: антипод любви – равнодушие[570]. Безразличие, апатия, скука. Хайдеггер говорил, что скука не что иное, как осознание течения времени. Восторг любви заставляет нас забыть о нем. Чувство не может остановить время – ничто не может, – однако каким-то неизъяснимым образом оно способно время искажать. Первые, блаженные дни влюбленных тянутся бесконечно. Потом это случается снова, когда прочие порывы, желания и удовольствия уходят в прошлое, а любовь остается. Часы продолжают тикать, но истинная любовь этого не замечает. Она продолжается до скончания времен.

И даже если любовь умирает, она оставляет по себе неизгладимый след. Тот, кто однажды полюбил, навсегда утрачивает способность оставаться безразличным к этому человеку. Ваш бывший может вас бесить, ваша бывшая может вызывать у вас припадки ревности, но скучно вам с ним или с ней точно не будет. Годы проходят. Вы меняетесь. Неравнодушие неизменно остается с вами. Невозможно забывать бывших возлюбленных – они всегда будут задевать какую-то струнку внутри нас. Вы начинаете заглядывать в его страницу на фейсбуке. Следить за ее жизнью в инстаграме. Он будет время от времени вам сниться. И если вы случайно увидите своего бывшего или бывшую на улице, на встрече выпускников или под ручку с другим, вы не сможете равнодушно отвести взгляд. Ваше сердце забьется чаще, выдав вас с головой.

Глава 6

Жить дальше

Что светит, то должно гореть.

Виктор Франкл[571]

Потратить осмысленно – значит сохранить.

Роберт Фрост[572]

Виктор Франкл завершил обучение как специалист по психиатрии в Вене в начале 1930-х, когда теория Фрейда была на пике популярности. Франкл воспринял идеи этого великого мыслителя, в свете которых, как он напишет позже, “великие духовные творцы превращаются в невротиков или психопатов”[573]. Человеческий мозг использует энергию подсознательного и представляет собой всего лишь машину. Все, что ему требуется – это секс, немного сладкого и что-нибудь блестящее.

Позже Франкл отверг такой терапевтический подход как неэффективный. Четыре года он работал в “крыле самоубийц” венской психиатрической клиники, его пациентками были тысячи женщин на грани самоубийства. Именно в это время он усомнился в том, чему его учили[574]. Несмотря на все его усилия, пациенткам не становилось лучше, они по-прежнему хотели покончить с собой. Это заставило Франкла предположить, что принцип удовольствия не является краеугольным камнем человеческого бытия. В отчаянии этих женщин крылось нечто большее, чем извращенные подсознательные устремления.

Чего же им не хватало? Франкл пришел к выводу, что депрессия его пациенток вызвана недостатком смысла. Он намеренно сформулировал диагноз так расплывчато, поскольку знал, что универсального рецепта не существует – у каждого свой источник смысла в жизни. Для кого-то это человек, о котором можно заботиться, или стабильные отношения. Для кого-то – художественное самовыражение, вера или недописанный роман. Но смысл должен быть, ибо “цели тянут человека вперед, а внутренние побуждения – подталкивают”. Мы жаждем не радостей как таковых, считал Франкл, но того, что нас радует.

Вдохновленный этой идеей, Франкл начал разрабатывать собственное психоаналитическое учение, которое назвал логотерапией (от греческих слов “логос” – смысл и “терапия” – исцелять или возвращать целостность; т. е. логотерапия буквально означает “исцеление смыслом”). Как лечащий врач, Франкл видел свою цель не в том, чтобы избавить пациентов от страданий или тревог, а в том, чтобы помочь им отыскать в своей жизни место для смысла. Ведь как говорил Ницше, “тот, кто знает зачем жить, может вынести почти любое как”[575]. Франкл хотел помочь людям понять зачем.

Время для этого ему выпало самое неподходящее. В 1938 году, вскоре после того, как Франкл открыл свою логотерапевтическую клинику, нацисты аннексировали Австрию и вошли в Вену под аплодисменты австрийцев. Как и всех евреев, Франкла заставили взять второе имя (Исраэль) и носить на одежде желтую звезду Давида. Его уволили из престижной Штайнхоффской клиники и вынудили вести прием в крошечной квартирке, где он значился как “врач для евреев”.

Но даже в эти времена, когда над Европой сгущались тучи, жизнь продолжалась. Франкл по-прежнему работал с пациентами (теперь ему было разрешено лечить только евреев) и начал писать книгу о своем терапевтическом методе. Он полюбил медсестру по имени Тилли. Они поженились в 1941-м и стали последней еврейской парой в Вене, заключившей брак в стране под властью фашистов[576].

Несколько месяцев спустя Франкла с семьей выслали в концентрационный лагерь Терезиенштадт. Это было страшное место, где почти пятьдесят три тысячи “резидентов” теснились в бывшем гарнизонном городе, рассчитанном на четыре тысячи человек[577]. Чтобы не сидеть без дела, Франкл принимал пациентов в психиатрической клинике, помогая новоприбывшим, и читал бесплатные лекции обо всем, начиная с психологии альпинизма и заканчивая проблемой самоубийств в еврейских гетто. В одном из ранних черновиков Франкл пишет, что́ понял за время пребывания в Терезиенштадте: “Ничто на свете так не помогает преодолевать внешние трудности и внутренние проблемы, как осознание собственной миссии”[578]. Потому что смысл нацисты отнять у него не могли – он продолжал работать, продолжал писать, по-прежнему любил свою жену. Лишить его самого главного в жизни было не в их власти.

Но они продолжали отбирать, что могли. В октябре 1944-го Виктора и Тилли отправили в Освенцим. Едва они вышли из вагона для перевозки скота, лагерные охранники разлучили их, не дав времени попрощаться. Франклу велели раздеться догола и сдать одежду. Он уже привык к подобным унижениям, но не хотел отдавать пальто, потому что там был спрятан единственный экземпляр его рукописи. Франкл стал умолять оставить пальто. Поначалу охранник, казалось, сочувствовал ему. Но потом “на его лице появилась усмешка, сначала жалостливая, потом все более насмешливая, издевательская, оскорбительная, – вспоминал Франкл, – пока он не выплюнул всего одно слово – слово, постоянно присутствующее в словаре обитателей лагеря: «Дерьмо!»”[579]. На глазах у Франкла его книгу бросили в груду лохмотьев. Взамен ему выдали грязную униформу заключенного, которого только что отправили в газовую камеру.

Три дня спустя Франкла и других заключенных снова погрузили на поезд и повезли в Кауферинг-3, лагерь, входивший в систему Дахау. Поскольку Франкл был относительно здоров по сравнению с другими узниками, его назначили на самые тяжелые работы – рыть туннели. Как-то ночью эсэсовцы особенно взбесились и принялись орать на заключенных и избивать их прикладами. Франкл хотел покончить с собой – достаточно было заступить за черту, и его застрелили бы. Но одна простая мысль остановила его:

В первый раз в жизни я увидел истину, воспетую в стихах стольких поэтов и провозглашенную как конечная мудрость столькими мыслителями: любовь – это конечная и высшая цель, к которой может стремиться человек. И тогда я осознал величайший из секретов, которыми могут поделиться поэзия, мысль и вера: спасение человека происходит через любовь и в любви. Я понял, что человек, у которого ничего не осталось на этом свете, все еще может познать блаженство, хотя бы только на короткое мгновение, в мысленном общении со своими любимыми[580].

Звучит сентиментально и неразумно, но суть этой мысли не в словах. Это всего лишь клише, которое позволило человеку выжить в самых страшных обстоятельствах. Потому-то Франкл не пересек черту. Он остался жив. Мы читаем его воспоминания.

Остаток жизни Виктор Франкл посвятил поискам ответа на вопрос, почему он сумел выжить. Он стремился понять, что придало ему силы, почему мысли о жене и родителях поддерживали его, не давая умереть в лагерном аду. Психиатр обратился к исследованию самого себя, чтобы разобраться, как любовь продлила ему жизнь.

Франкл не пытался найти окончательных ответов на свои вопросы. Он понимал, что у этих вопросов может вовсе не быть ответов. Но он также понимал, что вопросы все равно необходимо задавать. Потому что иногда случаются проблески озарения. Пусть это всего лишь проблески, но они помогают нам понять себя.

Вот одно из таких озарений.

Скотские казармы

Эта история начинается на ступенях Эйзенхауэр-холла, огромного театра, стоящего на берегу Хадсон-ривер в Вест-Пойнте. Кадеты-новобранцы прибывают сюда на построение к шести тридцати утра в свой первый день службы. После короткого построения им дают полторы минуты, чтобы проститься с родными. Потом кадетов везут на базу в Тайер-холл[581], где “делают из них военных”. Их коротко стригут, нашпиговавают вакцинами и отправляют в спортзал “альфа” переодеваться в форму, состоящую из белой футболки, черных шорт, начищенных до блеска ботинок и черных носков длиной по колено. К каждому комплекту формы английской булавкой приколота книжечка с формулярами: по мере того как кадеты проходят процедуры, формуляры отрывают, так что в итоге остается один корешок. Тем же вечером кадетов выводят на просторное, засеянное травой поле на месте старого гарнизона 1778 года постройки, где они дают присягу.

На следующий день и каждый день еще шесть недель – побудка в 5:30. Двенадцатимильные марш-броски по летней жаре. Старшие по званию постоянно указывают новобранцам, что те делают не так. Кадеты учатся собирать винтовки М4 на скорость и стрелять по движущимся мишеням. Ходить строем и спать в дикой местности, не снимая мокрой формы. Они изолированы от внешнего мира, им нельзя пользоваться электронной почтой и мобильными телефонами, передачи от родителей тоже запрещены. В Вест-Пойнте этот первый, самый трудный период обучения называют “скотские казармы” или просто “скот”.

“Мы стараемся, чтобы во время начальной подготовки у них не было ни минуты перевести дух, – пояснил мне Майк Мэтьюз, профессор инженерной психологии в академии Вест-Пойнт. – Вот почему мы будим их ни свет ни заря и гоняем до поздней ночи. Можем дать десять заданий, когда времени хватает только на семь. Как они расставят приоритеты? Сумеют ли справиться со стрессом?”[582]

Не каждому солдату это по силам. Примерно 5 % кадетов вылетают во время “скотских казарм” и более двадцати – в течение следующих четырех лет. Отбор в Вест-Пойнт очень строг, а на обучение каждого кадета академия тратит сотни тысяч долларов, поэтому они ищут способ сделать так, чтобы отсеивалось меньше учащихся. Десятилетиями Вест-Пойнт оценивал вероятность будущих успехов кадета по так называемому общему баллу кандидата – статистически взвешенному показателю, учитывающему всевозможные параметры: физическую пригодность к службе, результаты личного интервью и академическую успеваемость[583].

Однако к 2003 году Мэтьюз пришел к выводу, что общий балл и другие традиционные системы отбора недостаточно эффективны. Нужны были новые методы, которые позволяли бы с большей точностью определять, выдержит ли солдат обучение. “Мне уже начинало казаться, что заранее определить в человеке уровень настойчивости и упорства невозможно, – говорит Мэтьюз. – Постоянно случалось такое, что некоторые кадеты не выдерживали, а мы понятия не имели, почему это произошло”.

Проблема встала ребром, когда война в Ираке затянулась и в армии начался дефицит кадров, особенно офицерских. Пентагон рассчитал, что, если тенденция сохранится, в течение пяти лет на 20 % должностей, соответствующих майорскому чину, будет некого назначить или придется назначать младших офицеров[584]. Этот прогноз заставил Мэтьюза с удвоенным интересом взяться за исследование настойчивости. Он обратился за советом к многим психологам, работающим с военными. Существует ли надежный тест на устойчивость? Почему одни сдаются, а другие нет? Как сделать так, чтобы больше кадетов выдерживало период “скотских казарм”?

И Мэтьюзу рассказали о последипломной студентке университета Пенсильвании Анджеле Даркуорт.

* * *

Анджела Даркуорт выросла в пригородном районе Черри-Хилл в штате Нью-Джерси, у самой границы с Филадельфией (эта граница проходит там по реке). Ее родители приехали из Китая, отец был химиком и работал в компании “Дюпон”, специализировался на красочных покрытиях для автомобильной промышленности. Родители ждали от Анджелы больших успехов в учебе. Их ожидания оправдались – Анджела стала отличницей. Она поступила в Гарвард, окончила университет с отличием, получила степень по нейробиологии и стипендию Маршалла на обучение в Оксфорде. Однако через два года последипломной учебы она устала от науки и ушла работать консультантом по управлению в компанию “Маккинзи”[585].

Работа не приносила ей удовлетворения. Анджела поняла, что не хочет всю жизнь заниматься нелюбимым делом, и решила резко изменить свою жизнь. Так у нее появилась идея стать учителем в городской школе. Она пришла на работу в школу второй ступени[586] в нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде. Школа переживала непростые времена. Анджела преподавала математику в седьмых классах, объясняя ученикам смысл простых и десятичных дробей и решение уравнений. Их успеваемость под ее руководством резко пошла вверх, однако Анджела вскоре уволилась из школы и переехала на другой конец страны.

Какое-то время она меняла работу в поисках себя: преподавала в средней школе в Сан-Франциско, участвовала в образовательном стартапе – и наконец решила попробовать нечто совершенно новое. В 2002 году, когда ей было 32 года, Анджела Даркуорт поступила на факультет психологии университета Пенсильвании.

В очередной раз начав карьеру с нуля, Анджела решила посмотреть, как идут дела у ее однокашников из Гарварда. Изучив их успехи и неудачи, она очень удивилась: между талантом ее ровесников-гарвардцев и их профессиональными достижениями не наблюдалось никакой связи. У некоторых из наиболее одаренных сокурсников Анджелы жизнь не сложилась: они меняли работы, образовательные программы и даже супругов. Некоторые, напротив, во время учебы не демонстрировали особых талантов, зато потом достигли больших успехов. Они терпеливо трудились в избранной области и к тридцати годам уже имели налаженную и даже более чем благополучную жизнь. Анджела всегда гордилась своими успехами, но тут вынуждена была признать, что оказалась среди тех одаренных выпускников, кто так и не нашел свой путь.

В университете Пенсильвании Даркуорт стала работать с профессором Мартином Селигманом, известным своими трудами в области позитивной психологии. Селигман стремился разработать научный подход к поискам счастья. Однако Даркуорт не интересовала проблема недолговечных радостей. Она пыталась разгадать загадку настойчивости: откуда человек берет силы, чтобы работать, когда работа совсем не сахар.

Даркуорт, засучив рукава, стала измерять уровень настойчивости. В своих ранних экспериментах она просила учеников средних классов решать скучные головоломки, на каждую из которых требовалось несколько минут. Результаты, однако, почти всегда получались одинаковые. Дети просто отказывались все бросить и уйти. Они могли имитировать настойчивость хоть полдня.

Даркуорт пала духом, но решила, что ради великой цели стоит постараться. Обдумав неудачные результаты, она поняла, что на самом деле в них кроется подсказка: суть настойчивости, которая ее интересовала, в том, как долго человек готов прикладывать усилия. Чтобы удержаться от сладкого в течение пятнадцати минут, требуется самоконтроль, соблюдение правил во время выполнения короткого теста – добросовестность. А что заставляет человека годами трудиться ради достижения великой цели? Даркуорт решила во что бы то ни стало это выяснить. Жизнь – это марафон, а не спринт. Что же не дает нам сойти с дистанции?

Экспериментальная психология предпочитает замеры, которые можно сделать быстро, пока испытуемому не надоели тесты или его не одолела клаустрофобия в камере томографа. К сожалению, то, что можно измерить подобным образом, мало что значит в реальной жизни. Это все равно что смотреть, за сколько секунд человек пробежит стометровку, а потом пытаться рассчитать, сколько времени ему потребуется, чтобы одолеть двадцать шесть миль.

Вот вам пример такого рода научных промахов. В начале 1980-х психолог из университета Миннесоты Пол Сэкетт по просьбе нескольких торговых сетей решил разработать метод, который позволил бы замерять скорость работы кассира в супермаркете[587]. Сэкетт недолго думая предложил использовать новые электронные сканеры, чтобы фиксировать число товаров, “пробитых” каждым сотрудником за среднюю продолжительность рабочей смены. Он произвел замеры и составил рейтинг работников по их типичной производительности, т. е. сколько они успевали “пробить” товаров в среднем за день, не зная, что за ними наблюдают.

Однако новые сканеры были установлены еще далеко не во всех супермаркетах, так что Сэкетту пришлось изобрести еще один способ. Он подошел к проблеме просто: положил в несколько тележек по двадцать пять товаров и попросил кассира пробить их как можно быстрее (рядом стоял менеджер с секундомером). Такого рода замеры называются “тест на максимум”. Название вполне отражает суть: быстрые тесты позволяют замерить максимальную производительность. Строгий взгляд непосредственного начальника служил отличной мотивацией, и кассиры старались изо всех сил.

Сэкетта очень заинтересовала разница между типичными и максимальными результатами. В обоих случаях измерялся один и тот же параметр – производительность работника, но два метода давали совершенно разные результаты. Тогда Сэкетт решил измерить скорость работы тысячи двухсот кассиров обоими способами и сравнить то, что получится. Оказалось, что типичная и максимальная производительность почти не связаны между собой. “Передо мной встала серьезная практическая проблема, – рассказал мне Сэкетт, когда я расспрашивал его об этом эксперименте. – Представьте, что у вас сеть супермаркетов и вам надо уволить 25 % кассиров. Вы хотите, чтобы это были самые медлительные сотрудники. Но в зависимости от того, какой метод вы используете для определения этого списка, вы останетесь с разными служащими[588]”.

Это различие между типичными и максимальными показателями в последние годы стало одной из самых важных проблем при измерении различных параметров человеческой психики. Мы измеряем максимальные значения, предполагая, что они позволят нам понять механизмы человеческого поведения. Но это предположение зачастую ошибочно. Нам нужно узнать, как человек будет работать день за днем, а измеряем мы его рекордную скорость работы. “Подобные тесты на скорость хороши, когда надо оценить способности человека, – говорит Сэкетт. – Но повседневная производительность зависит не только от талантов и способностей. Это талант плюс усилия”. Причем усилия, которые человек прикладывает долгое время, а не только в ходе коротенького эксперимента или в начале работы. Прав был Эмерсон: “Годы могут научить такому, о чем дни и не подозревают”.

Чтобы понять всю важность открытия Сэкетта, подумаем, что оно означает, когда дело касается близких отношений. Мы склонны придавать значение ярким вспышкам любви – жару страстей, восторгу и счастью, охватывающим нас вскоре после знакомства. Однако истинную цену отношениям можно узнать только со временем: в близости важны не сиюминутные рекорды, а повседневная работа. Неприятная правда заключается в том, что всякая любовь проходит стадию “скотских казарм”, напряженный период, когда становится ясно, насколько нам на самом деле нужны эти отношения, насколько мы готовы прикладывать усилия ради их сохранения, исправлять то, что пошло не так, двигаться дальше. Не важно, что мы говорим, когда любим. Важно, что мы готовы ради этой любви вынести.

Научный руководитель Анджелы Даркуорт, Мартин Селигман, был заинтригован ходом ее мысли, однако сомневался, стоит ли изучать особенность характера в течение долгого времени в неконтролируемых естественных условиях за пределами лаборатории. Он отказывался даже обсуждать с ней этот проект, пока она не подобрала правильное название для свойства, которое хотела изучать. Она долго не знала, как это назвать: настойчивость? Упрямство? Упорство? И наконец поняла: твердость характера. Вот что она хотела изучать.

Поиски смысла

Лагерь смерти, где держали Франкла, был освобожден американскими войсками 27 апреля 1945 года. Бывший узник долго добирался домой в Вену в кузове попутного армейского грузовика. Город лежал в руинах – почти треть его великолепных зданий была уничтожена в ходе бомбардировок. Но Франкла волновала в первую очередь судьба его жены и других родных. Его ждали печальные известия: почти все, кого он любил, погибли. Мать, отец, брат и Тилли.

Франкл был убит горем. Воспоминания о жене помогли ему выжить в аду, и вот теперь ее нет. “В лагере мы думали, что хуже, чем есть, уже быть не может. Но вот мы вернулись, и обнаружили, что ничего не осталось, все, что помогало нам держаться, уничтожено. Мы снова становились людьми, но в то же время погружались в еще более невыносимые страдания, – писал Франкл в письме, датированном сентябрем 1945 года. – Нам, считай, только и оставалось, что оплакивать утраты и листать Псалтырь”[589].

Франкл снова задумался о самоубийстве. Но, прежде чем убить себя, он решил закончить работу над книгой, рукопись которой у него отобрали в Освенциме. “Это было единственное, что я хотел сделать перед смертью, – вспоминал он десятки лет спустя. – Кроме книги ничто не удерживало меня на этом свете”[590].

Так работа заставила его задержаться среди живых. Большая часть книги, которая потом вышла под названием “Доктор и душа”, представляла собой изложение основ логотерапевтической теории. Но некоторые страницы в ней посвящены ужасам войны, поскольку Франкл пытался осмыслить “психологию концентрационных лагерей”. С беспощадной честностью, в настоящем времени он описывает мечты заключенных: “По большей части узники концлагеря мечтают о хлебе и сладком, о сигарете и славной горячей ванне”[591], – а днем “их мысли постоянно обращены к одним и тем же подробностям прошлого опыта”, к “повседневным мелочам”[592]. Франкл пришел к выводу, что самым страшным в лагерях были не страдания как таковые – к боли человек рано или поздно привыкает. Самым страшным бедствием была медленная, подспудная потеря веры в будущее, растущая убежденность, что все страдания будут впустую. “Изменение характера в концлагере происходит действительно вследствие физиологических обстоятельств (голод, недосып и т. д.) и служит выражением душевных состояний (комплекс неполноценности и т. д.), – пишет Франкл, – но последнее и главное – духовная позиция”[593]. Франкл написал эту фразу, когда его собственный дух был уже сломлен. Книга была последним, что заставляло его жить. Закончив работу, он собирался умереть.

Но этого не случилось. Его жизнь постепенно снова наполнилась смыслом. После выхода книги “Доктор и душа” друзья настояли, чтобы Франкл продолжал работать и описал пребывание в концлагере более подробно. Мир должен узнать об ужасах Холокоста, говорили они. И тогда Франкл собрал у себя в крошечной квартирке несколько секретарей и стал надиктовывать свои воспоминания[594]. Он работал в течение девяти дней, диктовал часами, правя себя на ходу. Перерывы в работе случались, только когда его начинали душить слезы[595].

Из этих диктовок сложилась книга “Человек в поисках смысла”, воспоминания Виктора Франкла о Холокосте. Описывая лагерную жизнь, он искал ответ на вопрос, что позволяло людям выживать там, где не осталось никакой надежды. И приходил к выводу, что только смысл дает силы вытерпеть все. Франкл описывает двух узников, которые хотели покончить с собой. Оба говорили одно и то же: “Мне больше нечего ждать от жизни”. Но Франкл использовал свой психотерапевтический метод, чтобы убедить их: “имеет значение не то, что мы ждем от жизни, а то, что жизнь ожидает от нас”[596]. Одного из этих узников ждала дочь, которой удалось уехать за границу, другого – незаконченная работа над серией книг. Стоило этим несчастным вспомнить, что их жизнь по-прежнему имеет смысл, и они нашли в себе силы жить дальше.

Не всем было достаточно иметь смысл жизни, чтобы продолжать жить. Франкл признает, что смысл – необходимое, но не достаточное условие выживания. Самому ему удалось уцелеть во многом благодаря удаче и хитрости. Добрый бригадир и ворованная картошка не дали ему умереть от голода в Дахау. Существовали и уловки, чтобы избежать отправки в газовую камеру – Франкл регулярно брился, даже если для этого приходилось использовать осколок стекла, – бритое лицо помогало выглядеть более здоровым, а значит, пригодным к работе. Он мог бы умереть от тифа, но тут ему просто повезло[597].

Опыт, полученный в лагерях, помог Франклу после войны разработать метод психотерапии – дерефлексию. Многие из его пациентов в Вене полностью уходили в переживание своих несчастий и не могли вернуться к нормальной жизни. Метод Франкла заключался в том, чтобы переключить внимание пациента на внешние цели. Традиционная терапия концентрировалась на внутренних проблемах человека, стремясь определить их и проанализировать. Франкл утверждал, что выход надо искать во внешнем мире, а не во внутреннем. Чтобы прожить хорошую жизнь, надо не избегать страданий, а найти то, ради чего стоит страдать[598].

Техника дерефлексии шла вразрез с существовавшими на тот момент методами терапии. Фрейд считал, что психическое здоровье – это отсутствие внутренних конфликтов. Франкл возражал, что конфликт – нормальная часть жизни, а больше всего человеку нужна труднодостижимая цель, чтобы к ней стремиться. “Если архитектор хочет укрепить обветшавшую арку, он увеличивает лежащий на ней груз, потому что тогда ее части крепче соединяются друг с другом, – писал он. – И если врач хочет укрепить душевное здоровье пациента, он не должен бояться создать значительное напряжение, переориентируя его по направлению к смыслу жизни”[599].

Одним из ученых, чьи теории оказали наибольшее влияние на мысль Франкла, был Ганс Селье, австрийско-канадский эндокринолог, который первым стал изучать стресс у животных. Он не только доказал разрушительное воздействие хронической тревоги, в том числе на организм, но и обнаружил, что в определенных пределах стресс полезен и даже необходим. (Селье посвятил одну из своих книг “тем, кто не боится испытывать стресс и жить полной жизнью”[600].) В своих работах Селье разграничивал два явления: дистресс (вредный стресс) и эустресс (полезный). Разница состоит не в биохимической реакции – практически все стресс-факторы вызывают выброс в кровь одних и тех же гормонов, – а в том, служит ли трудный опыт большой цели. Крысу, которую бьет током без всякой системы, вскоре парализует страх. Но у крысы, которая испытывает стресс, защищая детенышей, проявятся определенные побочные эффекты. Тот факт, что она страдает не просто так, а ради значимой цели, помогает ей уцелеть.

Франкл перенес эту логику на людей. Он утверждал, что современный человек неправильно понимает собственную природу. У нас сформировалось представление о себе, как о ходячем наборе инстинктов, подталкивающих нас к поиску примитивных удовольствий. Но это огромное заблуждение. “Сегодня все больше людей имеет средства к существованию, но не видит смысла продолжать существовать”, – писал он, критикуя современное общество. Франкл считал, что человеку нужно нечто большее, чем еда, одежда и секс, потому что человек – это материальный носитель нематериальных устремлений. Больше всего на свете мы хотим не какого-то запредельно огромного счастья, а непреходящих чувств. Нам нужен кто-то, кто приносил бы нам радость одним своим существованием.

Труд на благо любви

Твердость характера – понятие, придуманное давным-давно. Анджела Даркуорт отдает себе в этом отчет, недаром она постоянно цитирует мыслителей XIX века, таких как Уильям Джеймс и Фрэнсис Гальтон. Они понимали, как важны настойчивость и упорство, пишет она. (Гальтон, например, был убежден, что рвение и способность усердно трудиться – основа всякого успеха[601].) К сожалению, замечает Даркуорт, в последнее время мы перестали придавать должное значение этому свойству личности, потому что его трудно измерить, а ученые слишком увлеклись замерами максимальных показателей.

Служба образовательного тестирования когда-то выделила деньги на одно исследование, о котором уже почти все забыли. Задача заключалась в том, чтобы разработать метод, позволяющий прогнозировать успехи в учебе и работе по результатам различных тестов, принятых в системе образования. С этой целью группа психологов под руководством Уоррена Уиллингема в начале 1980-х отобрала для многолетнего исследования почти пять тысяч студентов различных учебных заведений, включая Бакнеллский университет, колледж Уильямс и колледж Кеньон[602]. Ученые оценивали успехи испытуемых, опираясь на десятки показателей от отметок по физкультуре до грамотности на письме. Они составили рейтинги подопытных студентов более чем по ста критериям, пытаясь найти те показатели, которые будут статистически связаны с успехами студентов в дальнейшем. Как и предполагалось, школьные тесты оказались достаточно хороши для предсказания успеваемости в колледже. Однако, что касается других достижений, таких как руководящие позиции и успехи на факультативных занятиях, тут связи со школьными оценками не прослеживалось. Зато эти успехи оказались связаны с другим показателем – способностью к систематической работе. Эту черту характера ученые расшифровывали как “способность настойчиво трудиться ради достижения цели”[603]. Что интересно, цель могла быть любая, от должности в студенческом совете до места в группе поддержки спортивной команды. Важно, чтобы студент проявлял упорство хоть в чем-то. Оценив важность способности к систематической работе, ученые рекомендовали Совету колледжей найти способ оценивать эту характеристику[604]. Их не услышали.

Даркуорт решила исправить эту оплошность чиновников. Она хотела изучать твердость характера в реальных условиях, когда реальные люди решают реальные задачи. В 2004 году они с Мэтьюзом приступили к разработке опросника, который позволил бы оценить твердость характера у кадетов Вест-Пойнта. В результате они подготовили анкету, требующую для заполнения всего несколько минут. Она состояла из двенадцати утверждений, например: “Новые идеи и проекты часто отвлекают меня от текущих дел” или “Мои интересы меняются от года к году”. Напротив каждого утверждения нужно отметить один из пяти вариантов ответа, означающих разную степень соответствия – от “это совсем на меня не похоже” до “это очень похоже на меня”[605]. Анкета позволяла оценить две личностные характеристики: а) насколько увлеченно человек идет к своей цели и б) готов ли он на жертвы ради достижения этой цели. Люди, обладающие сильной волей, как правило, отличаются высокими показателями по обеим шкалам. Они четко знают, чего хотят, и готовы потерпеть, чтобы этого добиться.

Опросник на твердость характера был применен в Вест-Пойнте в июле 2004 года. Руководство академии выдало его для заполнения вместе с 113 прочими тестами на интеллект и другие свойства личности кадетам-новобранцам на третий-четвертый день пребывания в “скотских казармах”. Обработав анкеты приблизительно 1200 новобранцев, Даркуорт и Мэтьюз сравнили показатели твердости характера с успехами новобранцев в академии. Результаты выглядели убедительно: кадеты, набравшие больше баллов по шкале твердости характера (выше среднего значения, по меньшей мере, на величину одного стандартного отклонения), имели на 60 % больше шансов не быть отчисленными в период “скотских казарм”, чем те, кто набрал среднее количество баллов. Кадеты с низкими показателями были самыми вероятными кандидатами на отчисление. Опрос на твердость характера оказался более точным инструментом, чтобы предсказать, выдержит ли кадет обучение, чем все показатели, учитывавшиеся при вычислении общего балла кандидата, включая школьную успеваемость[606]. “Наши результаты были в некотором смысле ударом по самолюбию армии, – говорит Мэтьюз. – Мы оттачивали наши методики тестирования десятилетиями, и тут появляется простенький опросник на три минуты, и мы видим, что он лучше помогает понять, отчислится кадет за лето или нет, чем все наши проверенные инструменты”.

После первого успешного опыта в Вест-Пойнте Даркуорт и ее аспиранты продолжали изучать влияние твердости характера на успехи человека в жизни. И убедились, что это качество имеет решающее значение в самых разных областях. Они провели множество экспериментов. Например, они доказали, что агенты по недвижимости, обладающие твердым характером, имеют лучшие показатели продаж и остаются в профессии, даже когда рынок переживает кризис. Твердость характера способствует успешному окончанию курсов подготовки в войсках специального назначения[607] и выходу в финал национального конкурса Spelling Bee[608]. Ученые проводили опросы среди учащихся государственных средних школ в Чикаго[609] и участников программы “Учитель для Америки”[610], и твердость характера оказалась залогом того, что ребенок не бросит школу, а учитель – работу по программе[611], и твердость характера оказалась залогом того, что ребенок не бросит школу, а учитель – работу по программе[612]. В одной из первых статей по этой теме Даркуорт и ее соавторы так описывают важную роль этого качества: “Мы полагаем, этим свойством личности отличаются все наиболее выдающиеся люди в мире. Человек с твердым характером рассматривает путь к цели как марафон. Его главное преимущество – выносливость. Там, где другие сходят с дистанции из-за разочарований или потери энтузиазма, он упорно продолжает двигаться к цели”[613].

* * *

В идее о твердости характера как залоге успеха есть что-то неуловимо привлекательное. Как будто положение человека в обществе определяется только его способностями, как будто каждый талант бывает востребован, и те, кто добился успеха, добились его усердным трудом. Научные данные о твердости характера подтверждает множество пословицы и поговорок. Нет ни одного распространенного убеждения, которое они бы опровергали.

Точнее, есть одно. Люди почему-то думают, что профессиональный успех требует самоотдачи и настойчивости (потому-то тут так важна твердость характера), а вот успех в любви дается сам собой, на блюдечке. Достаточно влюбиться, а дальше любовь сама обо всем позаботится. Если в любви что-то идет не так, если отношения начинают требовать упорства и самоотдачи – значит, это неправильная любовь. Если человек требует от нас усилий – ну его совсем.

Это неправильно с любой точки зрения. Самое удивительное в твердости характера – то, как она сказывается на близких отношениях. Построить хорошие отношения ничуть не легче, чем подготовиться к тотальному диктанту, научиться брать мяч в прыжке или делать марш-броски по жаре в Вест-Пойнте. Настоящая любовь – штука вовсе не романтическая: любые близкие отношения – это проверка на выносливость и упорство, показатель того, насколько мы способны продолжать идти к цели, когда хочется все бросить и убежать.

Чтобы продемонстрировать огромную роль, которую твердость характера играет в отношениях, Даркуорт и ее коллеги анкетировали 6362 человека среднего возраста. Проанализировав данные и убедившись, что другие свойства личности или демографические факторы не повлияли на статистику, ученые обнаружили, что мужчины с твердым характером на 17 % реже разводятся[614]. Слабохарактерный мужчина может обожать свою жену, но обожание рано или поздно сойдет на нет. Когда отношения начнут требовать усилий, такой человек предпочтет самоустраниться, поддастся искушению отойти в сторонку или завести любовницу. Любовь – величайшее счастье, способное оставаться с нами долгие годы, но давайте говорить начистоту: любовь – это еще и тяжелейший труд. Вот почему, чтобы отношения сложились, нужно засучить рукава.

А порой и прикусить язык. “Работой над отношениями” чаще всего стыдливо называют ссоры и конфликты. Психологи Джон Готтман и Лоуэлл Крокофф решили изучить статистическую связь между количеством “вербальных конфликтов” (т. е. перепалок) в семьях и продолжительностью отношений, а также уровнем счастья в браке. Поначалу они не открыли ничего неожиданного: супруги, которые больше ссорились, были менее удовлетворены семейными отношениями. Однако через три года ученые повторили анкетирование, и результаты оказались прямо противоположными: пары, которые меньше ссорились, чаще разводились[615]. Вот какие выводу из этого исследования делает Джон Готтман: “Чтобы отношения стали по-настоящему крепкими, надо озвучить все разногласия. Иными словами, то, что кажется неприятным в браке – гнев и разочарование, – в долгосрочной перспективе может пойти ему на пользу. Яростные стычки, происходящие время от времени, не разрушают брак, а, напротив, со временем способствуют его укреплению”[616], т. е. если вы хотите сохранить отношения, следует смотреть в лицо горькой правде и говорить вслух о своих ошибках и сожалениях. А это требует волевых качеств. Ссоры вызывают стресс, но они необходимы, чтобы сохранить семью.

С этой точки зрения настоящая любовь – это испытание на выносливость. В прямом смысле. В знаменитом многолетнем исследовании Гранта, которым долгое время руководил Джордж Вейллант, испытуемых гарвардцев еще во время учебы заставили пройти тяжелейший тест на беговом тренажере. (Они должны были бежать пять минут или столько, сколько продержатся, со скоростью семь миль в час при уклоне дорожки 5 %.) Во время бега у них измеряли частоту пульса и уровень лактата в крови[617]. К удивлению ученых, впоследствии оказалось, что уровень физической подготовки не является показателем здоровья в перспективе. Однако дальнейшие наблюдения выявили более странную закономерность: большинство испытуемых, продержавшихся на тренажере дольше других, смогли построить крепкие отношения[618]. И это относилось не только к бегу: Вейллант заметил, что между результатами всех испытаний “на выносливость и стоицизм”, которым подвергали испытуемых, и теми показателями, которые говорили о присутствии в их жизни любви, наблюдалась отчетливая зависимость[619]. “Эти испытания позволяли нам оценить упорство человека, – говорит Вейллант. – Они доказали, что упорство требуется не только в беге, но и для того, чтобы создать надежные отношения”. В одном из последних описаний исследования Гранта Вейллант утверждает, что существует всего “два столпа счастья”. “Один – это любовь, – пишет он. – Второй – это способность так справляться со всеми жизненными трудностями, чтобы не оттолкнуть любовь”[620].

Вейллант имеет в виду, что сохранить любовь, особенно в непростых жизненных обстоятельствах, нелегко – для этого нужна твердость характера. Нужны сильные мышцы и крепкий хребет, как у марафонца или курсанта на стадии начальной военной подготовки. Вопрос в том, откуда берется эта сила? Как мы растим в себе упорство, чтобы строить отношения? Что не дает нам сдаться?

Ответ звучит парадоксально, как замкнутый круг: мы учимся любить, когда нас любят. Джон Уотсон и его сторонники ошибались, считая, что любовь делает нас слабыми и избалованными. Все наоборот. Тот, о ком никогда не заботились с нежностью и любовью, не найдет в себе силы полюбить и отваги, чтобы продолжать отношения. Он просто не понимает, как много усилий для этого нужно приложить. Привязанность глубоко преображает нас, меняя все, что затрагивает. Любовь – то самое “зачем”, которое позволяет выдержать почти любое “как”.

Эта тема всплывает вновь и вновь, проходит через всю жизнь, повторяется, как тонический аккорд в симфонии. Вновь и вновь наука обнаруживает связь между присутствием в жизни человека любви и его способностью справляться с любыми трудностями, будь то ракетный обстрел, нехватка денег, хронические боли, диабет, военная подготовка или экзамены в колледже[621]. (Как сказал Эрик Берн: “Любовь – это психотерапия, созданная природой”[622].) Это благодаря любви дети с надежным типом привязанности быстрее осваиваются в детском саду. Это из-за любви дети восприимчивых родителей лучше учатся в школе. Это любовь позволяет людям, счастливым в браке, достигать большего на работе и меньше бояться неудач[623].

Жизнеутверждающая сила привязанности не ослабевает даже в самых критических обстоятельствах. Майк Мэтьюз, психолог из военной академии Вест-Пойнт, провел интервью со 116 капитанами и майорами, вернувшимися после выполнения боевой задачи в Ираке и Афганистане. Он попросил офицеров описать самый трудный опыт, пережитый ими на войне. Потом он попросил их выбрать из двадцати четырех человеческих качеств одно, наиболее полезное на войне. Больше всего голосов набрало умение работать в команде, сразу за ним шла храбрость. А вот третье по частоте качество оказалось неожиданным, по крайней мере для меня. Боевые офицеры утверждали, что способность любить – важнейшее качество для выживания на войне. Любовь к боевым товарищам позволяла им не сойти с ума[624][625].

В другом исследовании группа ученых под руководством Захавы Соломон из Тель-Авивского университета опросила 164 израильских военных, побывавших в плену в ходе Войны Судного дня[626] в 1973 году[627].

Ученые пытались понять, почему одни солдаты много лет страдают от посттравматического стресса, в то время как другие после освобождения вернулись к нормальной жизни. Они обнаружили, что большинство “самых стойких” солдат – те, кто лучше других перенес плен, – имеют надежный тип привязанности. Когда их расспрашивали, как им удалось выжить в плену, такие солдаты чаще всего говорили, что черпали силу в мыслях о родных и близких[628]. Эти “воображаемые встречи” помогали им терпеть ужасы плена. Поэтому, заключили ученые, надежный стиль привязанности способствует смягчению симптомов посттравматического расстройства.

Но любовь не анестетик. От того, что эти пленные любили кого-то и имели надежную привязанность, они страдали не меньше остальных. Им приходилось даже тяжелее, потому что они сознавали, что могут потерять. Но они знали, зачем они страдают, и это все меняло.

Все это не означает, что нужно всегда упорствовать до последнего, или что любые отношения можно наладить, или что привязанность стоит любых жертв. Скорее нужно всегда держать в голове короткий список людей, без которых мы не можем жить. Воля – слишком драгоценный ресурс, чтобы тратить его на дурные цели или второсортные привязанности, нам понадобятся все силы, чтобы достичь главного[629]. Кроме того, если только речь не идет о настоящей любви, о чувстве, которое не умирает с годами, любое терпение рано или поздно закончится. Неисчерпаемую силу невозможно имитировать. Потому что ее источник – единственное во Вселенной, что нельзя подделать.

Такое представление о любви очень далеко от страсти Ромео и Джульетты. Эти подростки делали вид, будто любовь – удовольствие столь сильное, что заглушает любые страдания. Они думали, что отношения развиваются сами собой и чтобы найти любовь всей своей жизни, достаточно просто встретить в толпе нужного человека. Но это все сказки, опаснейший миф. Любовь не захлестывает нас с головой с первого взгляда. Любовь заполняет нас постепенно, заставляя понять, кем мы можем стать и без чего мы не можем жить.

Выбор

В этой книге все время повторяется одна и та же мысль, вопрос, который объединяет франкловские поиски смысла с волевой приверженностью, описанной Даркуорт[630]. Это мысль о том, что любовь – дело непростое. То, что важнее всего в жизни, требует больше всего усилий. (Как писал Рильке, “мы должны искать трудного пути”[631]. Для Виктора Франкла это означало, что психотерапевт должен понимать цену обретения смысла человеческой жизни, ибо “что светит, то должно гореть”.)

Чтобы проиллюстрировать эту мысль, Франкл рассказывает, как однажды в его кабинет в Вене пришел американский врач. Гость попросил Франкла объяснить одним предложением разницу между психоанализом Фрейда и логотерапией. Франкл в ответ попросил заезжего доктора изложить в одном предложении суть психоанализа. “Вот его ответ: «Во время психоанализа пациент должен лежать на кушетке и рассказывать вещи, о которых иногда говорить очень неприятно»”. И правда, пациентам психоаналитиков приходится рассказывать о своих потаенных желаниях и запретных страстях. Франкл без раздумий ответил гостю: “Ну, а в логотерапии пациент может остаться в кресле, но должен выслушивать вещи, которые иногда очень неприятно услышать”[632].

Что же это за вещи, “которые неприятно услышать”? Хотя Франкл верил, что любовь придает нашей жизни смысл – и именно она помогла ему выжить в лагерях, – он понимал, что любовь – это еще и величайшее испытание. Супруг или супруга неизбежно будет скандалить и орать, дети разочаруют, друзья подведут, а родители сломают вам жизнь. Порой любовь будет казаться невыносимым мучением. Будут дни, когда мы не сможем видеть, “что светит”, останется один лишь обжигающий жар пламени[633].

Но именно в такие минуты надо обратить взор к свету, пусть он даже еле теплится или нам трудно его разглядеть. Если смысл еще остался, если мы по-прежнему любим, нельзя опускать руки. Рано сдаваться. Надо верить в то, что непреходяще, что остается с нами. Надо приложить усилия, чтобы оно осталось. В пылу семейной ссоры подумать о прощении и, возможно, о том, как вы вдруг займетесь любовью после примирения. Посреди ночи, когда малыша вытошнит вам в кровать, стоит напомнить себе, что через несколько лет даже подобные случаи вы будете вспоминать с улыбкой. Когда друг не перезванивает, а Бог так далеко и вы ломаете голову, почему вас вообще это волнует, стоит воскресить в памяти былые чувства, которые однажды вернутся. Любовь не станция назначения, а долгий путь, и в непростые дни лучше всего оглянуться и с изумлением порадоваться тому, как много вы уже прошли, как это чувство изменило вас.

Я понимаю, что на практике от моих советов мало толку. В этой книге так мало полезных инструкций. Не существует методики “Как развить твердость характера за пять шагов”. Не существует таблеток, которые помогают обрести цель в жизни. Все, что может наука, – показать нам перспективу, выделить главное среди множества незначительных вещей. Жить в браке – непростое дело, и растить детей непросто, да и верить в Бога нелегко. Жизнь вообще трудная штука, по крайней мере, если вы употребляете ее по назначению. Но выбора нет. Однажды студенты спросили Франкла, к какому главному выводу он пришел благодаря своей работе и жизненному опыту. Франкл записал ответ на бумаге и спросил, догадался ли кто-нибудь, что он написал. Один студент ответил слово в слово: “Смысл вашей жизни в том, чтобы помогать другим находить смысл”[634].

Франкл знал, что ему вряд ли поверят. Он понимал, что когда человек в солидном возрасте изрекает нечто столь идеалистичное, это звучит надуманно. Но он верил в то, что сказал. Франкл, человек, который выжил в Освенциме, до конца жизни “изо дня в день спрашивал себя, достоин ли он такой милости [Божьей]”[635]. Единственный способ быть достойным – постоянно искать смысл. Искать привязанности. Жертвовать собой ради тех, кто нам всего дороже.

Все мы рано или поздно умрем. И даже пока мы живы, большая часть того, что мы делаем, исчезает, забывается в безостановочной погоне за новыми ощущениями. Можно всю жизнь только и делать, что искать этих мимолетных удовольствий, которые вскоре приедаются и делаются неощутимыми, как нижнее белье. Можно избегать привязанностей, запросто можно запереть сердце на замок, чтобы никто не разбил его.

Поэтому перед нами стоит выбор. Можно проклинать страдание. Можно смотреть на свет и думать, как больно гореть. А можно радоваться тому, что нам удалось что-то сделать, удалось найти чувство, которое не умирает, в мире, где все чувства недолговечны.

Из праха мы вышли, и в прах возвратимся, и все, что у нас есть в промежутке, – это любовь.

* * *

Нет смысла отрицать – книга получилась сентиментальной.

Любовь исцеляет любые раны. Любовь делает нас сильными. Любовь помогает жить дальше.

Все это – клише. Но это правда.

Для Виктора Франкла это были не абстрактные истины. Они определили всю его жизнь. В 1946 году, в тот самый год, когда он написал “Человек в поисках смысла”, Франкл познакомился с операционной медсестрой по имени Элли Швиндт. Он стал ухаживать за ней, поражаясь тому, что еще способен на такие сильные чувства. Приходил на свидания в рваном пальто и женских туфлях, благо у него был маленький размер ноги, – приличной одежды он в то время не мог себе позволить. На следующий год Виктор и Элли поженились. Денег на свадьбу у них не было, поэтому они позвали гостей в свою крохотную квартирку-студию и угощали их “мороженым” из воды, сахара и пищевого красителя. “Мы были так счастливы, – вспоминала потом Элли. – У нас за душой почти ничего не было, но вы даже не представляете, как же мы были счастливы”[636].

Виктор и Элли счастливо прожили в любви и согласии пятьдесят два года. Виктор всегда говорил, что именно Элли собрала его из осколков снова в единое целое. Она стала источником смысла, необходимым ему, чтобы продолжать жить. Это преображение сказалось и в работах Франкла. Чем дальше, тем меньше он описывал ужасы концлагерей, и тем больше – простые радости, которые дарит привязанность. Выживший в Холокосте стал счастливым семьянином. В конце концов он пришел к выводу, что в природе человека заложено стремление “выйти за пределы себя”, т. е. построить близкие отношения “с кем-то другим[637]”. Этому его научила Элли.

Когда Франклу перевалило за девяносто, его сердце начало сдавать. Перед последней хирургической операцией, после которой он так и не очнулся, он позвал Элли. Хаддон Клингберг мл. в жизнеописании этой семьи “Когда жизнь взывает к нам” приводит воспоминания Элли об их последнем разговоре. “Я подписал для тебя одну из моих книг и спрятал у нас дома, – прошептал Виктор. – Найди ее”[638]. Элли потребовалось на это несколько месяцев, но наконец она все-таки отыскала книгу. Виктор выбрал наименее известную из своих публикаций – сборник лекций по терапии Homo patiens, человека страдающего, вышедший из печати в 1950 году. Его почерк был почти нечитаемый – Виктор в старости практически ослеп, но Элли удалось разобрать кривые строчки на последней чистой странице книги:

Посвящается Элли,

которой удалось превратить человека страдающего в человека любящего[639].

Последний итог хорошо прожитой жизни, доказательство великой силы любви. Именно это и делают хорошие близкие отношения: они спасают нас. Помогают жить дальше.

Жаль, что мне не выпало иного способа познать эту истину, чем тот, что я пережил. Зато я познал ее прежде, чем стало слишком поздно. Это служит мне утешением. И поэтому однажды ночью меня потянуло к мерцающему экрану компьютера. Я долго сидел в темноте и думал обо всем, что узнал, и обо всех, кого любил. А потом стал печатать то, что вы только что прочли.

Кода

Голод

1

Я писал эту книгу в непростое для меня время. В ней отразились обычная круговерть человеческой жизни[640]: как бы успеть и о маленьких детях позаботиться, и отношения в семье сберечь, и работу сделать достойно. Написать эту книгу меня подтолкнули несколько простых вопросов: как получается, что любовь не угасает? Что позволяет нам беречь ее? Почему мы не можем жить без любви?

Я нашел не так уж много ответов, зато научился постигать смысл вопросов. Я изо всех сил старался жить вопросами[641]. Чаще всего другого выбора у меня просто не было. Когда пребываешь на середине пути между чарующим рождением любви и ее трагическим завершением, в этом есть своя прелесть: я с головой погрузился в работу, которой требуют отношения в семье. Эти хлопоты и радости занимают все мои дни. Сменить подгузник, уложить спать днем, отвезти в школу – все эти милые домашние ритуалы, может, и выглядят не слишком романтично, но мне довелось узнать, что семейные хлопоты щедро пересыпаны моментами радости и всеми возможными проявлениями нежности.

Я сам не ожидал, что так будет. И эти моменты любви часто застают меня врасплох. Но такова уж семейная жизнь: зачастую просто не верится, кем ты стал, что тебя теперь смешит или где тебе больше всего на свете хочется быть. Привязанности удивительным образом преображают нас.

Люди меняются. Эта простая истина – один из главных вопросов, затронутых многолетними исследованиями, которых я касался в этой книге. Когда ученые наблюдают за человеческой душой в течение долгого времени, становится ясно, что время – важная штука, никто не остается неизменным. Люди приспосабливаются к жизни, а жизнь приспосабливается к ним. Как пишет Джордж Вейллант, “наш жизненный путь полон поворотных моментов”[642].

Хорошая новость: всю свою жизнь мы растем. “Я” – это глагол. И человеку по его природе свойственно искать среди постоянных изменений что-то постоянное, некую крупицу истины, которая не сотрется в пыль. Я свою крупицу нашел. Это то, что я познал в круговерти жизни. То, что я постараюсь помнить всегда, чтобы ни случилось.

2

Миром правит голод: нам всегда мало. Живые организмы начинают эволюционировать только при нехватке ресурсов. Наше бытие протекает под властью желания. Этот принцип пронизывает все и вся. Концепция дефицита доминирует не только в экономике, но и в психологии, которая рассматривает мозг как механизм со всеми соответствующими ограничениями. Если посмотреть на это, не увидишь то. Если задуматься о том, не подумаешь о сем. И так далее во всем. Если где-то что-то нашел, значит, в другом месте упустил.

Неудивительно, что многие думают, будто и любовь подчиняется той же унылой логике. Будто сила человеческого сердца имеет предел, а уж его размеры тем более. Оно не может вместить все, и чтобы в сердце поселилась новая любовь, надо пожертвовать старой. Привязанность – игра с нулевой суммой[643].

Но мой опыт говорит, что любовь неподвластна проклятью дефицита. Если любишь одного человека, это не значит, что ты не сможешь полюбить другого. Наоборот, когда уже знаешь, что значит любить, полюбить еще кого-то даже легче. Силы и опыт есть. Иллюзий нет. И любовь расправляет крылья, чтобы охватить еще кого-то.

Безграничность любви – великая загадка, занимающая сейчас мои мысли. Я начал эту книгу со слов о том, что любовь не иссякает со временем, а закончу тем, что любовь может расти бесконечно. Это первое, что понимаешь, когда становишься родителем. А потом забываешь – ведь так же не бывает! – и жизнь заставляет тебя понять это снова и снова. Когда мы ждали рождения сына, я был уверен, что не смогу полюбить его так же сильно, как люблю дочь. В моем сердце не хватит места. В моих сутках не хватит часов. Но вот он родился, я увидел этот рыдающий комочек потребностей, и во мне пробудились все те же чувства.

Но ведь именно так все в мире и устроено, правда? Мы влюбляемся в кого-то. Или кто-то влюбляется в нас. Если все хорошо, то пылкая страсть со временем уступает место чему-то иному – удивительному, сильному, неподвластному времени. Сердце переполнено любовью, но оно жаждет еще. Оно только вошло во вкус. И мы заводим семью. Делаем маленьких человечков и любим их. Они такие чудесные. Время идет. Все мы меняемся. Любовь остается.

Надеюсь, в моем сердце и доме поселится еще больше тех, кого я люблю. И тогда я перечитаю эти строки. Надеюсь, к тому времени я буду еще более остро чувствовать, что любви нипочем никакие мыслимые пределы, что она не стареет и не исчерпывается.

Все во Вселенной подчиняется своим законам. Для любви законы не писаны.

3

Я начал писать эту книгу, желая разгадать тайну любви. Я хотел понять ее скрытые механизмы. Но теперь я вижу, что разгадки нет. Фокус оказался подлинным чудом. Мы можем приподнять завесу тайны над силой любви, над тем, как она меняет нашу жизнь, но отчего это великое чувство возникает и не угасает, мы понять не в силах.

Тайна любви – это тайна нашей жизни: над нами властвует сила, которой нам не измерить, нами правят желания, которые невозможно игнорировать. О каком противлении можно говорить, когда само наше существование зависит от любви. По крайней мере, так мне кажется. В самые лучшие дни я смотрю на тех, кто рядом со мной, тех, кто в сердце моем, и думаю: “Да. Это любовь”.

Примечания

1

Rimbaud A. A Season in Hell, “Hallucinations 1”, цит. по: Badiou A. In Praise of Love. New York: New Press, 2012. (Цит. в переводе M. Кудинова. – Примеч. перев.)

2

Thompson R. F., Spencer W. A. Habituation: A model phenomenon for the study of neuronal substrates of behavior // Psychological Review 73.1 (1966): 16.

3

Brickman Ph., Coates D., Janoff-Bulman R. Lottery winners and accident victims: Is happiness relative? // Journal of Personality and Social Psychology 36.8 (1978): 917.

4

Thompson R. Habituation: A history // Neurobiology of Learning and Memory, 2008; Griffin M., Babin B. J., Modianos D. Shopping values of Russian consumers: The impact of habituation in a developing economy // Journal of Retailing 76.1 (2000): 33–52.

5

Тейлор Свифт (р. 1989) – американская исполнительница и автор песен в стиле кантри. – Примеч. перев.

6

Campbell L., Ellis B. J. Commitment, Love, and Mate Retention // Buss D. (ed.). The Handbook of Evolutionary Psychology. New York: John Wiley & Sons, 2005.

7

Fisher H. Why We Love: The Nature and Chemistry of Romantic Love. New York: Macmillan, 2004; Aron A. et al. Reward, motivation, and emotion systems associated with early-stage intense romantic love // Journal of Neurophysiology 94.1 (2005): 327–337.

8

Bartels A., Zeki S. The neural correlates of maternal and romantic love // NeuroImage, November 2004; Bartels A., Zeki S. The neural basis of romantic love // NeuroReport, November 2000; Fisher H., Aron A., Brown L. L. Romantic love: An fMRI study of a neural mechanism for mate choice // Journal of Comparative Neurology 493.1 (2005): 58–62.

9

Эдвард Эстлин Камингс (1894–1962) – американский поэт, писатель, художник, драматург. – Примеч. перев.

10

Cummings E. E. No Thanks. New York: Liveright, 1998. P. 61.

11

Dickinson E. The Complete Poems. Boston: Back Bay Books, 1976. P. 433. (Перевод В. Марковой. – Примеч. перев.)

12

Haggbloom S. J. et al. The 100 most eminent psychologists of the 20th century // Review of General Psychology 6.2 (2002): 139.

13

Buckley K. W. Mechanical Man: John Broadus Watson and the Beginnings of Behaviorism. New York: Guilford Press, 1989. P. 1–3.

14

Ibid. P. 5.

15

Ibid. P. 7.

16

Ibid. Pp. 10–12.

17

Ibid. P. 15.

18

Ibid. P. 39.

19

Ibid. P. 40.

20

Ibid. P. 81.

21

Бихевиоризм (букв.: наука о поведении) – направление в психологии, в котором предметом изучения считалось поведение, а не сознание. Одним из основателей бихевиоризма являлся как раз Джон Уотсон, предложивший схему “стимул – реакция” как основу для объяснения любого поведения человека и животных. – Примеч. перев.

22

Watson J. B. Psychology as the behaviorist views it // Psychological Review 20 (1913): 158–77.

23

Ibid. P. 158.

24

Buckley K. W. Mechanical Man: John Broadus Watson and the Beginnings of Behaviorism. New York: Guilford Press, 1989. P. 75.

25

Ibid. P. 86.

26

Watson J. B., Rayner R. Conditioned emotional reactions // Journal of Experimental Psychology 3.1 (1920): 1.

27

Harris B. Whatever happened to Little Albert? // American Psychologist 34.2 (1979): 151.

28

Ibid.

29

Buckley K. W. Mechanical Man: John Broadus Watson and the Beginnings of Behaviorism. New York: Guilford Press, 1989. P. 124, 128.

30

Оставив университет, Уотсон действительно сначала нашел работу специалиста по продажам, поскольку у него была мысль применить методы бихевиоризма для привлечения покупателей. Смена специализации пошла на пользу его доходам. Уотсон умел продавать вещи. Разрабатывая рекламную кампанию для Maxwell House, он изобрел понятие “кофе-брейк”. Он создал телевизионный рекламный ролик зубной пасты Pebeco. “График взлета продаж может быть не менее увлекательной картиной, чем кривая обучения”, – позже напишет Уотсон.

31

Hulbert A. Raising America. New York: Knopf, 2003. P. 125.

32

Watson J., Watson R. Psychological Care of Infant and Child. New York: W. W. Norton, 1928. P. 82.

33

Ibid. P. 43.

34

http://www.jhu.edu/jhumag/0400web/35.html.

35

Rilling M. John Watson’s paradoxical struggle to explain Freud // American Psychologist 55.3 (2000): 301, http://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/10743249.

36

Van Dijken S. John Bowlby: His Early Life. London: Free Association Books, 1998. P. 20.

37

Ibid. P. 21.

38

Ibid. P. 27.

39

Bowlby J. Can I Leave My Baby? London: National Association for Mental Health, 1958. P. 7; Van der Horst F. C. P. John Bowlby – from Psychoanalysis to Ethology: Unraveling the Roots of Attachment Theory. New York: Wiley, 2011. P. 6.

40

Karen R. Becoming Attached. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 31.

41

Ibid.

42

Van Dijken S. John Bowlby: His Early Life. London: Free Association Books, 1998. P. 85.

43

Ibid. P. 90.

44

Ibid. P. 87.

45

Ibid. P. 51.

46

Bowlby J. Forty-four juvenile thieves: Their characters and home life // International Journal of Psychoanalysis 25.19–52 (1944): 107–127.

47

Karen R. Becoming Attached. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 52.

48

См.: Bowlby J. Forty-four juvenile thieves: Their characters and home life // International Journal of Psychoanalysis 25.19–52 (1944): 107–127.

49

http://www.bbc.co.uk/history/british/britain_wwtwo/evacuees_01.html.

50

Боулби также очень интересовался больницами для подкидышей, которые создавались в XIX веке для ухода за детьми-сиротами. Хотя эти больницы и обеспечивали подкидышей достаточным пропитанием, им все же приходилось отчаянно бороться за сохранение их жизни. Так, например, в исследовании 1915 года, которое было проведено в десяти больницах для новорожденных на востоке США, было установлено, что до 75 процентов детей умирали еще до своего второго дня рождения. Лучшая больница имела уровень смертности 31,7 %. См.: Karen R. Becoming Attached. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 19.

51

Bowlby J., Miller E., Winnicott D. W. Evacuation of small children // British Medical Journal 2.4119 (1939): 1202, http://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC2178618/?page=2.

52

Field G. G. Blood, Sweat, and Toil: Remaking the British Working Class, 1939–1945. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 35.

53

Bowlby J. The Making and Breaking of Affectional Bonds. New York: Routledge Classics, 2005. P. 109.

54

Van der Horst F., Van der Veer R. Changing attitudes towards the care of children in hospital: a new assessment of the influence of the work of Bowlby and Robertson in the UK, 1940–1970 // Attachment & Human Development 11.2 (2009): 128.

55

Holmes J. John Bowlby and Attachment Theory. New York: Routledge, 1993. P. 37; Bowlby J. Maternal Care and Mental Health. Geneva: World Health Organization, 1951. P. 59, http://whqlibdoc.who.int/monograph/WHO_MONO_2_(part1).pdf.

56

Bowlby J. Maternal Care and Mental Health. Geneva: World Health Organization, 1951. P. 27.

57

Sudbery J. Human Growth and Development: An Introduction for Social Workers. New York: Routledge, 2010. P. 57.

58

Bowlby J. The Making and Breaking of Affectional Bonds. New York: Routledge, 2012. P. 61.

59

Bowlby J. Maternal Care and Mental Health. Geneva: World Health Organization, 1951. P. 11.

60

Blum D. Love at Goon Park. New York: Perseus, 2002. P. 231.

61

Ibid. P. 146.

62

Harlow H. F. The nature of love // American Psychologist 13.12 (1958).

63

Ibid.

64

Ibid.

65

Blum D. Love at Goon Park. New York: Perseus, 2002. P. 231.

66

O’Connell A. N., Russo N. F. (Eds.). Models of Achievement: Reflections of Eminent Women in Psychology. New York: Columbia University Press, 1983. P. 200–219, http://www.psychology.sunysb.edu/attachment/pdf/mda_autobio.pdf.

67

Kimble G. A., Wertheimer M. (Eds.). Portraits of Pioneersin Psychology. Vol. 5. Mahwah. NJ: Erlbaum, 2003, http://www.psychology.sunysb.edu/attachment/pdf/mda_inge.pdf.

68

Bretherton I. The origins of attachment theory: John Bowlby and Mary Ainsworth // Developmental Psychology 28.5 (1992): 759.

69

O’Connell A. N., Russo N. F. (eds.). Models of Achievement: Reflections of Eminent Women in Psychology. New York: Columbia University Press, 1983. P. 200–219.

70

Ainsworth M. The development of infant-mother interaction among the Ganda // Foss B. M. (Ed.). Determinants of Infant Behavior. New York: John Wiley & Sons. P. 67–104.

71

Karen R. Becoming Attached. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 134.

72

Salter Ainsworth M. D. Infancy in Uganda: Infant Care and the Growth of Love. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1967.

73

Main M. Mary D. Salter Ainsworth: Tribute and portrait // Psychoanalytic Inquiry 19 (1999): 682–736.

74

Ainsworth M., Wittig B. A. Attachment and exploratory behavior of one-year-olds in a strange situation // Foss B. M. (ed.). Determinants of Infant Behavior, IV. London: Methuen, 1969. P. 111–136.

75

Критики теории привязанности указывали на то, что, по крайней мере, в первые десятилетия разработки проблемы, исследователи ставили во главу угла исключительно роль матери, как будто от отца вообще ничего не зависит. Под конец своей научной карьеры Боулби счел нужным исправить эту ошибку. “Забота о младенцах и маленьких детях – слишком сложная задача для одного человека, – говорил он на лекции в 1980 году. – Чтобы справиться с этой задачей как следует, тот или та, кто осуществляет бо́льшую часть работы по уходу за ребенком, нуждается в существенной помощи. <…> В большинстве стран мира этот факт всегда и поныне принимается как данность, и устройство общества учитывает его. Парадоксально, но именно наиболее благополучные общества пытаются игнорировать эти основополагающие истины”.

76

Bretherton I. The origins of attachment theory: John Bowlby and Mary Ainsworth. // Developmental Psychology 28.5 (1992): 759.

77

Ainsworth M., Blehar M. C., Waters E., Wall S. Patterns of Attachment: A Psychological Study of the Strange Situation. New York: Psychology Press, 2014.

78

Spangler G., Grossmann K. E. Biobehavioral organization in securely and insecurely attached infants // Child Development 64.5 (1993): 1439–1450; Hill-Soderlund A. L. et al., Parasympathetic and sympathetic responses to the Strange Situation in infants and mothers from avoidant and securely attached dyads // Developmental Psychobiology 50.4 (2008): 361–376.

79

Bretherton I. Mary Ainsworth: Insightful Observer and Courageous Theoretician // Kimble G. A., Wertheimer M. (eds.). Portraits of Pioneers in Psychology. Vol. 5. Mahwah, NJ: Erlbaum, 2003, http://www.psychology.sunysb.edu/attachment/pdf/mda_inge.pdf.

80

Ainsworth M., Blehar M. C., Waters E., Wall S. Patterns of Attachment: A Psychological Study of the Strange Situation. New York: Psychology Press, 2014.

81

O’Connell A. N., Russo N. F. (eds.). Models of Achievement: Reflections of Eminent Women in Psychology. New York: Columbia University Press, 1983. P. 200–219.

82

Ibid.

83

Ainsworth M., Blehar M. C., Waters E., Wall S. Patterns of Attachment: A Psychological Study of the Strange Situation. New York: Psychology Press, 2014.

84

Ainsworth M. D. S. Maternal sensitivity scales, 1969, http://www.psychology.sunysb.edu/attachment/measures/content/maternal%20sensitivity%20scales.pdf.

85

Ibid.

86

Bowlby J. A Secure Base: Parent-Child Attachment and Healthy Human Development. New York: Basic Books, 1988. P. 11.

87

Ibid.

88

Feeney B. C. The dependency paradox in close relationships: Accepting dependence promotes independence // Journal of Personality and Social Psychology 92.2 (2007): 268.

89

В своих ранних работах по оторванности от родителей Боулби описывал ребенка как гомеостатическую систему, настроенную на поиск золотой середины между двумя взаимоисключающими целями: безопасностью и узнаванием нового. Такой подход сформировался у ученого под впечатлением от технологий, появившихся в ходе Второй мировой войны, когда военные использовали примитивные компьютеры для управления механизмами. Эти “кибернетические” устройства могли реагировать по-разному в зависимости от внешних условий. Так появились “умные бомбы” с наведением по радиосигналу и самонаводящиеся торпеды. См.: Shaver Ph., Mikulincer M. Attachment in Adulthood: Structure, Dynamics and Change. New York: Guilford Press, 2007. P. 219.

90

Bretherton I. The origins of attachment theory: John Bowlby and Mary Ainsworth. // Developmental Psychology 28.5 (1992): 759.

91

Sroufe L. A. et al. The Development of the Person: The Minnesota Study of Risk and Adaptation from Birth to Adulthood. New York: Guilford Press, 2005. P. 52.

92

Ibid. P. 8.

93

Ibid.

94

Интервью по телефону 14 августа 2013 г.

95

Karen R. Becoming Attached. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 184.

96

Itzendoorn M. et al. The relationship between quality of attachment in infancy and IQ in kindergarten // Journal of Genetic Psychology 1 (1988).

97

Arend R., Gove F., Sroufe A. Continuity of individual adaptation from infancy to kindergarten: A predictive study of ego-resiliency and curiosity in preschoolers // Child Development 4 (1979); Karen R. Becoming Attached. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 185.

98

Sroufe L. A. et al. The Development of the Person: The Minnesota Study of Risk and Adaptation from Birth to Adulthood. New York: Guilford Press, 2005. P. 126.

99

Ibid. P. 156

100

Jimerson S. et al. A prospective longitudinal study of high school dropouts examining multiple predictors across development // Journal of School Psychology 38 (December 2000); Sroufe L. A. et al. The Development of the Person: The Minnesota Study of Risk and Adaptation from Birth to Adulthood. New York: Guilford Press, 2005. P. 187.

101

Интервью по телефону, 14 августа 2013 г.

102

Raby K. L. et al. The enduring predictive significance of early maternal sensitivity: Social and academic competence through age 32 years // Child Development 86.3 (2014).

103

Точный механизм возникновения такого рода проблем со здоровьем пока не ясен. Одно из предположений заключается в том, что небезопасные типы привязанности делают человека более подверженным психосоматическим заболеваниям. Так, исследование, проведенное в 2006 году Робертом Уолдингером из Гарвардской медицинской школы, показало, что у людей с ненадежным типом младенческой привязанности в среднем возрасте имеется гораздо более выраженная склонность к “соматизации”, т. е. психологический стресс часто вызывает у них физические симптомы. См.: Waldinger R. J., Schulz M. C., Barsky A. J., Ahern D. K. Mapping the road from childhood trauma to adult somatization: The role of attachment // Psychosomatic Medicine 68.1 (2006): 129–35.

104

http://www.cehd.umn.edu/icd/research/parent-child/docs/SRA%202010/Puig_SRA_2010.pdf.

105

Raby K. L. et al. Greater maternal insensitivity in childhood predicts greater electrodermal reactivity during conflict discussions with romantic partners in adulthood // Psychological Science 26.3 (2015).

106

Raby K. L. et al. The enduring predictive significance of early maternal sensitivity: Social and academic competence through age 32 years // Child Development 86.3 (2014).

107

Simpson J. et al. The impact of early interpersonal experience on adult romantic relationship functioning: Recent findings from the Minnesota Longitudinal Study of Risk and Adaptation // Current Directions in Psychological Science 20.6 (2011), http://www.psych.uncc.edu/acann/Simpson2011.pdf.

108

Sroufe L. A. et al. Placing early attachment experiences in developmental context // Grossmann K. E., Grossman K., Waters E. (Eds.). Attachment from Infancy to Adulthood: The Major Longitudinal Studies. New York: Guilford Press, 2005. P. 63–64.

109

Ibid.

110

Sroufe L. A. et al. The Development of the Person: The Minnesota Study of Risk and Adaptation from Birth to Adulthood. New York: Guilford Press, 2005. P. 11.

111

Liu D. et al. Maternal care, hippocampal glucocorticoid receptors, and hypothalamic-pituitary-adrenal responses to stress // Science 277.5332 (1997): 1659–1662.

112

Caldji Ch. et al. Maternal care during infancy regulates the development of neural systems mediating the expression of fearfulness in the rat // Proceedings of the National Academy of Sciences 95.9 (1998): 5335–5340.

113

Parent C. I., Meaney M. J. The influence of natural variations in maternal care on play fighting in the rat // Developmental Psychobiology 50.8 (2008): 767–776.

114

Liu D. et al. Maternal care, hippocampal glucocorticoid receptors, and hypothalamic-pituitary-adrenal responses to stress. // Science 277.5332 (1997): 1659–1662.

115

Zaharia M. D. et al. The effects of early postnatal stimulation on Morris water-maze acquisition in adult mice: Genetic and maternal factors // Psychopharmacology 128.3 (1996): 227–239.

116

Lindeyer Ch. M., Meaney M. J., Reader S. M. Early maternal care predicts reliance on social learning about food in adult rats // Developmental Psychobiology 55.2 (2013): 168–175.

117

Liu D. et al. Maternal care, hippocampal synaptogenesis and cognitive development in rats // Nature Neuroscience 3.8 (2000): 799–806.

118

http://www.nature.com/neuro/journal/v7/n8/abs/nn1276.html; см. также: Franklin T. B. et al., Epigenetic transmission of the impact of early stress across generations // Biological Psychiatry 68.5 (2010): 408–415.

119

Pesonen A.-K. et al. Depressive symptoms in adults separated from their parents as children: A natural experiment during World War II // American Journal of Epidemiology 166.10 (2007): 1126–1133.

120

Alastalo H. et al. Cardiovascular health of Finnish war evacuees 60 years later // Annals of Medicine 41.1 (2009): 66–72.

121

Pesonen A.-K. et al. Childhood separation experience predicts HPA axis hormonal responses in late adulthood: A natural experiment of World War II // Psychoneuroendocrinology 35.5 (2010): 758–767.

122

Pesonen A.-K. et al. Depressive symptoms in adults separated from their parents as children: A natural experiment during World War II // American Journal of Epidemiology 166.10 (2007): 1126–1133.

123

Blair C., Raver C. C. Child development in the context of adversity: Experiential canalization of brain and behavior // American Psychologist 67.4 (2012): 309.

124

Vaillant G. Aging Well. New York: Little, Brown, 2002. Appendix A.

125

Vaillant G. Triumphs of Experience. Cambridge, MA: Belknap Press, 2012. P. 67.

126

Критерии отбора гарвардских студентов для исследования Гранта нигде не были описаны в точности.

127

Vaillant G. Triumphs of Experience. Cambridge, MA: Belknap Press, 2012. P. 65.

128

Ibid. Pp. 71–73.

129

Там же, ch. 3, p. 78.

130

Ibid. P. 76.

131

Shenk J. W. What makes us happy? // Atlantic, June 2009. P. 36–53.

132

Ibid.

133

Vaillant G. Aging Well. New York: Little, Brown, 2002. P. 97.

134

Vaillant G. Adaptation to Life. New York: Little, Brown, 1974. P. 38.

135

Vaillant G. Triumphs of Experience. Cambridge, MA: Belknap Press, 2012. P. 86.

136

Интервью с Джорджем Вейллантом у него дома, 8 июля 2013 г.

137

Юджин О’Нил (1888–1953) – американский драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе и Пулитцеровской премии. – Примеч. перев.

138

Vaillant G. Adaptation to Life. New York: Little, Brown, 1974. P. 3.

139

Vaillant G. Triumphs of Experience. Cambridge, MA: Belknap Press, 2012. P. 267–269.

140

Как замечает Вейллант, за несколько тысяч лет до того Вергилий пришел к похожему заключению, сказав: Omnia vincit amor – “любовь побеждает все”. К сожалению, у Вергилия “не было данных”, которые могли бы поддержать его поэтическое высказывание. См.: Vaillant G. Triumphs of Experience. Cambridge, MA: Belknap Press, 2012. P. 52.

141

Ibid. P. 52.

142

Ibid. P. 123.

143

Ibid. P. 134.

144

Это не значит, что отношения с отцом менее важны. Просто, к сожалению, в то время психологи упорно отказывались изучать отношения отцов и детей.

145

Ibid. P. 113.

146

Ibid. P. 41.

147

Vaillant G. Adaptation to Life. P. 306.

148

Ibid. P. 301.

149

Интервью с Джорджем Вейллантом у него дома, 8 июля 2013 г.

150

Vaillant G. Adaptation to Life. New York: Little, Brown, 1974. P. 302.

151

Vaillant G. Aging Well. New York: Little, Brown, 2002. P. 133.

152

Ibid. Pp. 133–139.

153

Vaillant G. Triumphs of Experience. Cambridge, MA: Belknap Press, 2012. P. 27.

154

Shenk J. W. What makes us happy? // Atlantic, June 2009. P. 36–53.

155

Vaillant G. Triumphs of Experience. Cambridge, MA: Belknap Press, 2012. P. 179.

156

Hannush M. J. John B. Watson remembered: An interview with James B. Watson // Journal of the History of Behavioral Science 23 (1987).

157

Buckley K. W. Mechanical Man: John Broadus Watson and the Beginnings of Behaviorism. P. 180–183.

158

Ibid.

159

Ibid.

160

Ibid.

161

Tennov D. Love and Limerence. Lanham, MD: Scarborough House, 1998. P. 82.

162

Ibid. Pp. 23–24.

163

Ibid. Pp. 19–20.

164

Ibid.

165

Ibid. P. 59.

166

Tennov D. A Scientist Looks at Love and Calls It “Limerence”: The Collected Works of Dorothy Tennov. Greenwich, CT: Great American Publishing Society, 2005.

167

Затем Теннов сравнивает лимеренцию с маниакальным поведением лабораторных крыс и голубей, которые продолжают нажимать на планку для еды, даже когда вероятность награды постепенно уменьшается. Как она отмечает, многие животные будут продолжать давить на планку, даже если шансы на выигрыш равны одному на несколько тысяч.

168

Tennov D. Love and Limerence. P. 104.

169

Перевод Т. Щепкиной-Куперник. – Примеч. перев.

170

Перевод Н. В. Семонифф. – Примеч. перев.

171

Peterson D. Jane Goodall: The Woman Who Redefined Man. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2006. P. 619–620.

172

Интервью Джейн Гудолл Андреа Миллер // Shambala Sun, July 2013.

173

Goodall J. Through a Window: My Thirty Years with the Chimpanzees of Gombe. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2010. P. 245.

174

Lorenz K. Z. The companion in the bird’s world // Auk 54.3 (1937): 245–273.

175

Однако не все коллеги поддержали Боулби: многие полагали, что выводы, сделанные Лоренцем на основании наблюдений за животными, нельзя распространять на детей. Как выразился один авторитетный психиатр: “Что толку изучать гуся?”

176

Blum D. Love at Goon Park. New York: Perseus, 2002. P. 168.

177

См.: Bowlby J. Can I Leave My Baby? London: National Association for Mental Health, 1958.

178

Van Dijken S. John Bowlby, His Early Life: A Biographical Journey into the Roots of Attachment Theory. London: Free Association Books, 1998. P. 5.

179

Goodall J. Through a Window: My Thirty Years with the Chimpanzees of Gombe. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2010. P. 245.

180

Wittman A. B., Wall L. L. The evolutionary origins of obstructed labor: Bipedalism, encephalization, and the human obstetric dilemma // Obstetrical & Gynecological Survey 62.11 (2007): 739–748.

181

Bjorklund D. F. Why Youth Is Not Wasted on the Young: Immaturity in Human Development. New York: John Wiley & Sons, 2009. P. 51.

182

Kaplan H. Evolutionary and wealth flows theories of fertility: Empirical tests and new models // Population and Development Review 20.4 (1994): 753–791.

183

Senior J. All Joy and No Fun. New York: Ecco, 2014. P. 61.

184

Doss B. D. et al. The effect of the transition to parenthood on relationship quality: An 8-year prospective study // Journal of Personality and Social Psychology 96.3 (2009): 601.

185

Kahneman D. et al. A survey method for characterizing daily life experience: The Day Reconstruction Method // Science 306.5702 (2004).

186

http://news.harvard.edu/gazette/story/2013/02/money-marriage-kids/.

187

Интервью, ноябрь 2012.

188

Cramer J. S. (ed.). Walden: A Fully Annotated Edition. New Haven, CT: Yale University Press, 2008; and http://thoreau.eserver.org/walden07.html.

189

http://www.bradleypdean.com/research_writings/Bean_Field_Article.df.

190

Перевод З. Александровой. – Примеч. перев.

191

Cramer J. S. (Ed.). Walden: A Fully Annotated Edition. New Haven, CT: Yale University Press, 2008. P.150.

192

Bowlby J. A Secure Base. New York: Basic Books, 1988. P. 2.

193

Erlandsson K. et al. Skin-to-skin care with the father after cesarean birth and its effect on newborn crying and prefeeding behavior // Birth 34.2 (2007): 105–114.

194

Tamis-LeMonda C. et al. Fathers and mothers at play with their 2 and 3 year olds: contributions to language and cognitive development // Child development 75.6 (2004): 1806–1820; Bronte-Tinkew J. et al. Involvement among resident fathers and links to infant cognitive outcomes // Journal of Family Issues (2008); Yogman M., Kindlon D., Earls F. Father involvement and cognitive /behavioral outcomes of preterm infants // Journal of the American Academy of Child & Adolescent Psychiatry 34.1 (1995): 58–66.

195

Огромную роль родительской заботы подтверждают и глубокие антропологические исследования племен, живущих охотой и собирательством. Так, Барри Хьюлетт, изучая племя ака в Центральной Африке, обнаружил, что отцы, занимающиеся собирательством, проводят приблизительно 51 % времени в лагере, “на расстоянии вытянутой руки” от младенцев. Хотя такое активное участие отцов редкость, Сара Блаффер Хрди отмечает, что “почти во всех примитивных племенах без исключения отцы проводят с маленькими детьми больше времени, чем отцы в большинстве западных стран”. См.: Hewlett B. Cultural diversity among African pygmies // Kent S. (Ed.). Cultural Diversity Among Twentieth-Century Foragers: An African Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 240.

196

Rosenberg J., Wilcox W. B. The Importance of Fathers in the Healthy Development of Children. Washington, DC: US Department of Health and Human Services, 2006. P. 11.

197

Tronick E. et al. The infant’s response to entrapment between contradictory messages in face-to-face interaction // Journal of the American Academy of Child Psychiatry 17.1 (1979): 1–13.

198

Tronick E. et al. Infant emotions in normal and perturbated interactions (paper presented at the biennial meeting of the Society for Research in Child Development, Denver, CO, April 1975).

199

Издание на русском языке: Стерн Д. Н. Межличностный мир ребенка: взгляд с точки зрения психоанализа и психологии развития / Пер. с англ. О. А. Лежиной. СПб.: Восточно-Европейский институт психоанализа, 2006 – Примеч. перев.

200

Tronick E. et al. The infant’s response to entrapment between contradictory messages in face-to-face interaction // Journal of the American Academy of Child Psychiatry 17.1 (1979): 1–13; Stern D. The Interpersonal World of the Infant. New York: Basic Books, 1985. P. 150.

201

Stern D. The Interpersonal World of the Infant. New York: Basic Books, 1985. P. 150.

202

Lewis Th., Amini F., Lannon R. A General Theory of Love. New York: Random House, 2007. P. 61.

203

Winnicott D. The capacity to be alone // International Journal of Psycho-Analysis 39 (1958): 416–420, http:The-Capacity-to-be-Alone.pdf.//icpla.edu/wp-content/uploads/2012/10/Winnicott-D.-

204

Chatel-Goldman J. et al. Touch increases autonomic coupling between romantic partners // Frontiers in Behavioral Neuroscience 8 (2014).

205

Stern D. The Interpersonal World of the Infant. New York: Basic Books, 1985. P. 152.

206

O’Brien Caughy M., Keng-Yen Huang, Lima J. Patterns of conflict interaction in mother-toddler dyads: Differences between depressed and non-depressed mothers // Journal of Child and Family Studies 18.1 (2009): 10–20.

207

В воспитании детей качество общения играет сверхважную роль. По данным исследования, проведенного в 2015 году Мелиссой Милки и ее соавторами, связь между временем, которое родители проводили со своими детьми, и эмоциональным благополучием и школьной успеваемостью ребенка либо несущественна, либо вообще отсутствует. Зато Милки и ее коллеги, как и многие ученые ранее, подчеркивали важность внимательного, чуткого отношения к ребенку, даже если на общение удается выделить всего лишь несколько часов в неделю. (Исключением из этого правила является подростковый возраст, когда время тоже имеет значение.) Моя проблема заключалась в том, что я до определенного момента вообще не уделял внимания ребенку и потому просто не знал, как быть хорошим отцом. См.: Milkie M. A., Nomaguchi K. M., Denny K. E. Does the Amount of Time Mothers Spend with Children or Adolescents Matter? // Journal of Marriage and Family 77.2 (2015): 355–372.

208

Kapleau R. P. The Three Pillars of Zen. New York: Anchor, 2013. P. 11. Перевод С. Рысева. – Примеч. перев.

209

Lachnit C. The Sunday Profile: Adopting a New Outlook: Sharon Kaplan Roszia Has Made a Career of Building Families, but Her Own Experiences Have Changed Her Approach // Los Angeles Times, May 14, 1995, http://articles.latimes.com/print/1995-05-14/news/ls-705_1_adoptive-parent.

210

Персональные интервью, 10 ноября 2013 года и 5 марта 2014 года.

211

Freud S. Reflections on War and Death. New York: Moffat, Yard, 1918.

212

Parker R. Mother Love, Mother Hate: The Power of Maternal Ambivalence. New York: Basic Books, 1996. P. 133; Bowlby J. The Making and Breaking of Affectional Bonds. New York: Routledge Classics, 2005. P. 10–15.

213

Parker R. Mother Love, Mother Hate: The Power of Maternal Ambivalence. P. 7.

214

Sendak M. Where the Wild Things Are. New York: HarperCollins, 1984. (Издание на русском языке: Сендак М. Там, где живут чудовища / Пер. Е. Канищевой. М.: Розовый жираф, 2014. – Примеч. перев.)

215

http://adoptionvoicesmagazine.com/adoptive-parents/adoption-makes-strange-relationships/#.UqjqKqSYZ74.

216

Kagan J. The Nature of the Child. New York: Basic Books, 1994. P. 60–61.

217

Karen R. Becoming Attached. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 260.

218

Kagan J. The Nature of the Child. New York: Basic Books, 1994. P. 62.

219

Karen R. Becoming Attached. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 261.

220

Grossmann K., Grossmann K., Waters E. (eds.). Attachment from Infancy to Adulthood: The Major Longitudinal Studies. New York: Guilford Press, 2005. P. 125.

221

Ibid. P. 130.

222

Grossmann K., Grossmann K. E. The impact of attachment to mother and father at an early age on children’s psychosocial development through young adulthood // Encyclopedia on Early Childhood Development, 2005. P. 1–6, http://www.child-encyclopedia.com/Pages/PDF / GrossmannANGxp rev.pdf.

223

Grossmann K. et al. Maternal sensitivity and newborns’ orientation responses as related to quality of attachment in northern Germany // Monographs of the Society for Research in Child Development 50.1–2 (1985): 233–256.

224

Karen R. Becoming Attached. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 264.

225

Bianchi S. M. Family change and time allocation in American families // The Annals of the American Academy of Political and Social Science 638.1 (2011): 21–44.

226

Liu D. et al. Maternal care, hippocampal synaptogenesis and cognitive development in rats. // Nature Neuroscience 3.8 (2000): 799–806.

227

Flynn J. R. What Is Intelligence? Beyond the Flynn Effect. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 43, 104–105.

228

Lynn R. What has caused the Flynn effect? Secular increases in the Development Quotients of infants // Intelligence 37.1 (2009): 16–24.

229

Senior J. All Joy and No Fun: The Paradox of Modern Parenthood. New York: Ecco / HarperCollins Publishers, 2015. P. 128. (Издание на русском языке: Сениор Дж. Родительский парадокс. Море радости в океане проблем. Как быть счастливые на все 100, когда у тебя дети / Пер. Т. Новиковой. М.: Эксмо, 2015 – Примеч. перев.)

230

Во многих странах люди и сегодня не могут позволить себе растить детей в качестве “обузы для кошелька”. В интереснейшей книге “Антропология детства” Дэвид Лэнси пишет, что большинство родителей в мире рассматривают детей не как милых ангелочков, как это принято в западной культуре, но как имущество или бремя. Как следствие, и отношения между матерью и ребенком в таких семьях совершенно другие: матери меньше играют с детьми, не так охотно отвечают на их вопросы, позитивное общение в целом там менее распространено. Например, в Республике Фиджи не принято, чтобы дети смотрели взрослым в глаза. Однако, несмотря на все это, отмечает Лэнси, большинство детей в этих культурах вырастают вполне благополучными. Это заставляет предположить, что растить ребенка в любви и формировать крепкие привязанности можно разными способами. И что нам, безусловно, нет необходимости делать вид, будто дети всегда и во всем ангелы. (Сениор Дж. Родительский парадокс… – Примеч. перев.)

231

Van den Boom D. C. Neonatal irritability and the development of attachment // Kohnstamm G. A. et al. (eds.). Temperament in Childhood. New York: John Wiley & Sons, 1989. P. 299–318.

232

Karen R. Becoming Attached. Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 304.

233

Van den Boom D. C. The influence of temperament and mothering on attachment and exploration: An experimental manipulation of sensitive responsiveness among lower-class mothers with irritable infants // Child Development 65.5 (1994): 1457–1477.

234

Ibid. P. 1472.

235

Cicchetti D., Rogosch F. A., Toth S. L. Fostering secure attachment in infants in maltreating families through preventive interventions // Development and Psychopathology 18.03 (2006): 623–649.

236

Ibid. P. 636.

237

Ibid. P. 637.

238

Доктор Шири Тот из университета Рочестера исследовала 130 женщин, страдавших депрессивным расстройством после рождения ребенка. (Давно известно, что депрессия у матери является фактором риска повышенной нервозности и серьезной задержки в развитии ребенка, а также стрессогенным фактором.) Как и ожидалось, в тесте “Непривычной ситуации” у детей женщин, страдающих депрессией, ненадежная привязанность была диагностирована в значительно большем числе случаев, чем у детей из контрольной группы. Однако спустя год терапии по методу ПРР результаты изменились на противоположные: среди детей, чьи матери страдали депрессией, но посещали терапию, доля детей с надежной привязанностью оказалась больше, чем в контрольной группе.

239

Reeves R., Howard K. The parenting gap // Center on Children and Families at the Brookings Institution, 11, http://www.brookings.edu/research/papers/2013/09/09‑parenting-gap-socialmobility-wellbeing-reeves.

240

Dube S. R. et al. Adverse childhood experiences and personal alcohol abuse as an adult // Addictive Behaviors 27.5 (2002): 713–725.

241

Dube S. R. et al. Childhood abuse, neglect, and household dysfunction and the risk of illicit drug use: The adverse childhood experiences study // Pediatrics 111.3 (2003): 564–572.

242

Emerson R. W. The Spiritual Emerson: Essential Writings by Ralph Waldo Emerson. Boston: Beacon Press, 2003. P. 215.

243

Согласно исследованию близнецов, часто цитируемому в научных работах, “общая обстановка в доме”, которую создают родители, в большинстве случаев определяет поведение ребенка в тесте “Непривычной ситуации”. Случаи, когда близнецы все же реагируют по-разному, ученые объясняют “индивидуальными обстоятельствами”, а “роль наследственных факторов в нарушениях механизмов привязанности и формировании ненадежной привязанности пренебрежимо мала”. См.: Bokhorst C. et al. The importance of shared environment in mother – infant attachment security: A behavioral genetic study // Child Development 74.6 (2003): 1769–1782.

244

Например, мы с женой долго не могли решить, отдавать ли ребенка в детский сад. Что если долгое пребывание вдали от нас повредит его формирующейся привязанности? Одно из лучших и наиболее цитируемых исследований на эту тему провел Национальный институт детского здоровья и развития (National Institute of Child Health and Human Development, NICHD). Исследование, начавшееся в 1991 году и продолжавшееся пятнадцать лет, охватывало более тысячи случайно отобранных детей из США. Ученые хотели выяснить, как пребывание маленьких детей в яслях, детском саду или другом учреждении по уходу влияет на их дальнейшее развитие. Поскольку американские дети в возрасте до 4,5 лет проводят в подобных учреждениях в среднем 27 часов в неделю, эта работа имела большое практическое значение.

Результаты получились обнадеживающие, хотя они подтвердили важность отношений с родителями. Что касается силы привязанности между детьми и родителями, тут количество часов, проведенных под присмотром посторонних воспитателей, не играет роли. Не было выявлено существенных различий между детьми, за которыми присматривали няни, и детьми, посещавшими детский сад, между теми, кого отдавали под присмотр посторонних воспитателей с шести месяцев, и теми, кого отдавали с трех лет. Единственный фактор, который, по данным исследования, оказывает существенное влияние на формирование надежной привязанности и всех далеко идущих последствий, – насколько отзывчивы были родители, насколько чутко они реагировали на состояние ребенка. Вывод прост: если мы любим детей и умеем дать им почувствовать свою любовь, все будет хорошо. Нам не обязательно постоянно быть рядом. Достаточно не быть безразличными в те моменты, когда мы рядом. NICHD. The effects of infant child care on infant-mother attachment security: Results of the NICHD Study of Early Child Care // Child Development (1997): 860–879.

245

Jarrell R. No Other Book: Selected Essays. New York: HarperCollins, 2000. P. 185.

246

Пер. И. С. Маршака. – Примеч. перев.

247

http://www.darwinproject.ac.uk/darwins-notes-on-marriage.

248

Ibid.

249

http://sites.duke.edu/theatrst130s02s2011mg3/files/2011/05/McPherson-et-al-Soc-Isolation-2006.pdf.

250

По мнению ученых, причиной уменьшения числа дружеских связей стал целый ряд факторов. Так, теперь гораздо больше женщин работает, и, следовательно, у них остается меньше времени на участие в волонтерских организациях и общественных инициативах. Сыграл свою роль и интернет: “Хотя благодаря новым технологиям [социальные] связи человека могут простираться по всему миру, они также способствуют тому, что люди стали реже лично навещать родственников, друзей и соседей”.

251

Putnam R. D. Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community. Simon & Schuster, 2001. P. 98–100.

252

Miller C. C. The Divorce Surge Is Over, but the Myth Lives On // New York Times, December 2, 2014: http://nyti.ms/1rSon3Y.

253

Montaigne M. The Complete Essays of Montaigne. Palo Alto, CA: Stanford University Press, 1958. P. 647. (Мишель Монтень. Опыты. – Здесь и далее эта книга цит. в переводе А. С. Бобовича. Издание на русском языке: Монтень М. Опыты: В 3 т. / Пер. с франц. А. С. Бобовича, вступит. статьи Ф. А. Коган-Бернштейн и М. П. Баскина. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954–1960. (Литературные памятники). – Примеч. перев.).

254

Ibid

255

O’Leary K. D. et al. Is long-term love more than a rare phenomenon? If so, what are its correlates? // Social Psychological and Personality Science 3.2 (2012): 241–249.

256

Proulx C. M., Helms H. M., Buehler C. Marital quality and personal well-being: A meta-analysis // Journal of Marriage and Family 69.3 (2007): 585.

257

http://faculty.wcas.northwestern.edu/eli-finkel/FinkelAIF_AllOrNothingMarriage.mp4, на 15:45.

258

Hazan C., Shaver Ph. Romantic love conceptualized as an attachment process // Journal of Personality and Social Psychology 52.3 (1987): 511.

259

Del Giudice M. Sex differences in romantic attachment: A meta-analysis // Personality and Social Psychology Bulletin 37.2 (2011): 193–214.

260

Shaver Ph., Mikulincer M. Attachment in Adulthood: Structure, Dynamics and Change. New York: Guilford Press, 2007. P. 308.

261

Ibid. P. 314.

262

Ibid. Pp. 301–323, 350–353.

263

Simpson J. A., Rholes W. S., Nelligan J. S. Support seeking and support giving within couples in an anxiety-provoking situation: The role of attachment styles // Journal of Personality and Social Psychology 62.3 (1992): 434.

264

http://psycnet.apa.org/journals/psp/62/3/434/.

265

Bowlby J. A Secure Base. New York: Basic Books, 1988. P. 61.

266

Hazan C., Shaver Ph. R. Attachment as an organizational framework for research on close relationships // Psychological Inquiry 5.1 (1994): 1–22.

267

Ibid. P. 14.

268

Berscheid E., (Walster) Hatfield E. A little bit about love // Foundations of Interpersonal Attraction 379 (1974).

269

Hatfield E., Walster G. W. A New Look at Love. Lanham, MD: University Press of America, 1985. P. 9.

270

Acevedo B. P. et al. Neural correlates of long-term intense romantic love // Social Cognitive and Affective Neuroscience (2011).

271

Carr E. et al. The cellular composition of the human immune system is shaped by age and cohabitation // Nature Immunology (2016).

272

Alpert J. Philematology: the science of kissing // American Journal of Medicine 126.6 (2013): 466.

273

Fromm E. Art of loving. New York: Continuum, 2000. P. vii. (Перевод Л. Трубициной, А. Ярхо, А. Соловейчик. – Примеч. перев.)

274

Ibid. P. 97.

275

Parker-Pope T. For Better. New York: Plume, 2011. P. 275.

276

Coltrane S. Research on household labor // Journal of Marriage and the Family 62.4 (2000).

277

Gottman J., Silver N. What Makes Love Last? New York: Simon & Schuster, 2012. P. 101.

278

Crawford D. W. et al. Compatibility, leisure, and satisfaction in marital relationships // Journal of Marriage and Family 64.2 (2002): 433–449.

279

Wile D. After the Honeymoon: How Conflict Can Improve Your Relationship. Daniel Wile Publisher, 2008.

280

Gottman J. The Marriage Clinic. New York: W. W. Norton, 1999. P. 56.

281

Fraley R. C., Shaver Ph. R. Adult romantic attachment: Theoretical developments, emerging controversies, and unanswered questions // Review of General Psychology 4.2 (2000): 132, 148.

282

Stefanou Chr., McCabe M. Adult attachment and sexual functioning: A review of past research // Journal of Sexual Medicine 9 (2012).

283

Shaver Ph., Mikulincer M. Attachment in Adulthood: Structure, Dynamics and Change. New York: Guilford Press, 2007. P. 356.

284

Ibid. P. 350.

285

Loewenstein G. et al. Does increased sexual frequency enhance happiness? // Journal of Economic Behavior & Organization 116 (2015): 206–218.

286

Blanchflower D. G., Oswald A. J. Money, sex and happiness: An empirical study // Scandinavian Journal of Economics 106.3 (2004): 393–415; http://nyti.ms/1LlWuuw.

287

Muise A. et al. Keeping the spark alive: Being motivated to meet a partner’s sexual needs sustains sexual desire in long-term romantic relationships // Social Psychological and Personality Science, August 2012.

288

Тут интересно неопубликованное исследование Берни Зильбергельда. Опросив сто супружеских пар, ученый обнаружил: степень сексуального удовлетворения не зависит от того, как именно люди занимаются сексом, практикуют ли они, например, предварительные ласки или оральный секс. Зато огромную роль играет то, сложились ли между супругами крепкие дружеские отношения. См.: Gottman J. What Makes Love Last. New York: Simon & Schuster, 2012. P. 177. (Издание на русском языке: Готтман Дж., Сильвер Н. Как сохранить любовь в браке / Пер. И. Колотвина, И. Малкова. СПб.: Питер, 2014. – Примеч. перев.).

289

Johnson S. Hold Me Tight: Seven Conversations for a Lifetime of Love. New York: Little, Brown, 2008. P. 185–186.

290

Ibid. Pp. 186–187.

291

Ibid. P. 7.

292

Sohn A. First Comes Sex Talk with These Renegades of Couples Therapy // New York Times, July 1, 2015.

293

Интервью по телефону с Фарахадом и Самирой Зама, 7 сентября 2013 г.

294

Coontz S. Marriage, a History: How Love Conquered Marriage. New York: Penguin, 2006. P. 6.

295

Ibid. P. 147.

296

Jaiswal T. Indian Arranged Marriages: A Social Psychological Perspective. New York: Routledge, 2014. P. 1.

297

Ibid. P. 12.

298

То же самое относится и к так называемым “традиционным семьям” в США. Эти люди считают, что брачные узы священны и неразрывны, противопоставляя такую точку зрения “браку по велению сердца”. Иными словами, они считают, что главное в семье не любовь, а продолжение рода и забота о детях. Согласно опросу, в котором участвовали 1414 мужчин и женщин из Луизианы, большинство таких традиционных семей очень устойчиво, и супруги вполне довольны своим положением, при условии если они имеют обширный круг социальных связей. См.: Wilcox W. B., Dew J. Is love a flimsy foundation? Soulmate versus institutional models of marriage // Social Science Research 39.5 (2010): 687–699.

299

Yelsma P., Athappilly K. Marital satisfaction and communication practices: Comparisons among Indian and American couples // Journal of Comparative Family Studies 19.1 (1988): 37–54; Gupta U., Singh P. An exploratory study of love and liking and type of marriages // Indian Journal of Applied Psychology 2 (1982); http://www.scientificamerican.com/podcast/episode.cfm?id=arranged-marriages-can-be-real-love-10-03-11.

300

Шкала названа так в честь ее создателя, гарвардского психолога Зика Рубина. Суть метода заключается в том, что испытуемых просят оценить по девятибалльной шкале, насколько они согласны с каждым из тринадцати утверждений, касающихся их отношения к партнеру. Утверждения звучат примерно так: “Если бы он (она) чувствовал(а) себя плохо, моим первым долгом было бы приободрить его (ее)”; “Мне было бы трудно прожить без него (нее)”.

301

Epstein R. How science can help you fall in love // Scientific American Mind 20.7 (2010): 26–33.

302

Regan P. et al. Relationship outcomes in Indian-American love-based and arranged marriages // Psychological Reports 110 (2012).

303

Epstein R., Pandit M., Thakar M. How love emerges in arranged marriages: Two cross-cultural studies // Journal of Comparative Family Studies 44.3 (2013).

304

http://www.nytimes.com/2009/06/07/fashion/07love.html?pagewanted=all.

305

Согласно исследованию одной группы антропологов, им удалось обнаружить “однозначные свидетельства” существования романтической любви в 147 из 166 изученных культур – от бушменов Калахари до китайской династии Сун. В тех случаях когда таких свидетельств обнаружить не удалось, это объяснялось, как правило, отсутствием достоверных сведений о культуре, т. е. это не означает, что в этих обществах романтической любви совершенно точно не было.

306

http://www.jstor.org/discover/10.2307/3773618?uid=2&uid=4&sid=21102635755277.

307

Plato’s Symposium: A Translation by Seth Benardete with Commentaries by Allan Bloom and Seth Benardete. University of Chicago Press, 2001. P. 21. (Здесь и далее “Пир” Платона цит. в переводе С. К. Апта. – Примеч. перев.)

308

Это представление распространено преимущественно в западных странах. Психиатр Стивен Митчелл писал об антропологе Одри Ричардс, которая изучала народность бемба в Северной Родезии. Однажды она рассказала группе аборигенов “английскую народную сказку, в которой юный принц карабкался на стеклянные горы, преодолевал пропасти и сражался с драконами, только чтобы добиться руки своей прекрасной дамы”. Бемба слушали ее в изумлении, но молчали. В конце концов старый вождь выразил общее недоумение, спросив: “А почему он просто не женился на другой девушке?” См.: Mitchell S. Can Love Last? The Fate of Romance over Time. New York: W. W. Norton, 2003. P. 99.

309

http://www2.warwick.ac.uk/fac/soc/economics/staff/phd_students/backus/girlfriend/why_i_dont_have_a_girlfriend.pdf.

310

Knee C. R. Implicit theories of relationships: Assessment and prediction of romantic relationship initiation, coping, and longevity // Journal of Personality and Social Psychology 74.2 (1998): 360. http://www2.warwick.ac.uk/fac/soc/economics/staff/phd_students/backus/girlfriend/why_i_dont_have_a_girlfriend.pdf.

311

Спустя два года после того, как Питер Бэкус написал, почему он никогда не найдет подходящую женщину, он влюбился и женился. На подруге своего друга.

312

Ibid.

313

Fishbein R. Man behind ‘Why I Don’t Have a Girlfriend’ theory to marry // Today.com, May 24, 2013.

314

Hendrix H. Getting the Love You Want. New York: Macmillan, 2009. P. 50.

315

Finkel E. et al. Online dating: A critical analysis from the perspective of psychological science // Psychology Science in the Public Interest 13 (2012); Eastwick P., Finkel E. When and why do ideal partner preferences affect the process of initiating and maintaining romantic relationships? // Journal of Personality and Social Psychology 101 (2011).

316

http://nyti.ms/19twg80.

317

Dyrenforth P. et al. Predicting relationship and life satisfaction from personality in nationally representative samples from three countries // Journal of Personality and Social Psychology 99.4 (2010).

318

http://www.pewinternet.org/2013/10/21/online-dating-relationships/.

319

Finkel E. et al. Online dating: A critical analysis from the perspective of psychological science // Psychology Science in the Public Interest 13 (2012).

320

http://www.scientificamerican.com/article.cfm?id=scientific-flaws-online-dating-sites&page=2.

321

Quoidbach J., Gilbert D. T., Wilson T. D. The end of history illusion // Science 339.6115 (2013): 96–98.

322

За исключением “Мэнсфилд-парка”.

323

Jenkyns R. A Fine Brush on Ivory: An Appreciation of Jane Austen. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. Ix. Это цитата из письма Джейн Остин ее брату Эдварду. Автор, похоже, вслед за многими комментаторами верит, что это метафора, но все гораздо интереснее. В конце XVII – начале XIX века бумага стоила достаточно дорого, и многие люди среднего достатка использовали для черновиков набор из нескольких пластинок слоновой кости, скрепленных веером. Автор подбирал нужные слова, тасовал отрывки, расставлял их в наилучшем порядке и переписывал чистовой текст на бумагу, после чего стирал чернила с пластинок и использовал их заново. Такой вот текстовый редактор. – Примеч. перев.

324

Austen J. Emma. New York: W. W. Norton, 2000. P. 56. (Здесь и далее роман Джейн Остин “Эмма” цит. в переводе М. Кан. – Примеч. перев.)

325

Ibid.

326

Ibid. P. 77.

327

Ibid. Pp. 295–296.

328

Ibid. P. 15.

329

Ibid. P. 1.

330

Austen J. Sense and Sensibility: An Annotated Edition / ed. by Patricia Meyers Sparks. Cambridge, MA: Belknap Press, 2013. P. 103. (Перевод А. Флоровой. – Примеч. перев.)

331

Austen J. Emma. P. 234.

332

Ibid.

333

Deresiewicz W. A Jane Austen Education: How Six Novels Taught Me about Love, Friendship, and the Things That Really Matter. New York: Penguin, 2011. P. 225.

334

Ibid. P. 223.

335

Например, в романе “Эмма” слово temper (нрав, характер) встречается 47 раз, character (характер, темперамент) – 46 раз, disposition (нрав) – 25 раз. Сравните с романом Томаса Харди “Джуд незаметный”: хотя это сочинение намного длиннее “Эммы”, слова temper и temperament (темперамент) встречаются на всем протяжении книги 22 раза, character – тоже 22 раза и disposition – один раз.

336

Издание на русском языке: Томалин K. Жизнь Джейн Остин / Пер. А. Дериглазовой. СПб.: Азбука, 2014. – Примеч. перев.

337

Tomalin Cl. Jane Austen: A Life. New York: Knopf, 1997. P. 183.

338

Издатель Crosby & Co потом передумал печатать книгу. Роман увидел свет лишь после смерти Джейн Остин под названием “Нортенгерское аббатство”.

339

Gottman J. M., Katz L. F., Hooven C. Meta-emotion: How Families Communicate Emotionally. New York: Psychology Press, 1997. P. 45–85.

340

Интервью по телефону, 3 сентября 2013 г.

341

Gottman J. M., Katz L. F., Hooven C. Meta-emotion: How Families Communicate Emotionally. New York: Psychology Press, 1997. P. 45–85.

342

Gottman J. The Marriage Clinic. New York: W. W. Norton, 1999. P. 320.

343

Ibid. P. 307; Gottman J. et al. What Predicts Divorce? Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 1996.

344

Gottman J. M., Katz L. F., Hooven C. Meta-emotion: How Families Communicate Emotionally. New York: Psychology Press, 1997. P. 210.

345

Вопиющее исключение из этого правила – Джейн Беннет и Чарльз Бингли из “Гордости и предубеждения”, которые похожи друг на друга как две капли воды. Вот почему следить за развитием их отношений так скучно.

346

Austen J. Pride and Prejudice: An Annotated Edition. Cambridge, MA: Belknap Press, 2010. P. 22.

347

В одной из последних глав “Эммы” показано, как Эмма и мистер Найтли научились понимать друг друга. Поскольку они одинаково смотрят на чувства, им даже не нужны слова. “Время шло”, – пишет Джейн Остин, а потом передает самый обыкновенный разговор героев. “У меня для вас есть новость”, – говорит мистер Найтли. Эмма спрашивает, хорошая или плохая, но потом поднимает на него глаза и сама отвечает на свой вопрос. “А я знаю – хорошая! Видно по вашему лицу. Вы стараетесь подавить улыбку”.

348

Fry H. The Mathematics of Love. Simon & Schuster /TED Books, 2015. P. 102–106.

349

http://greatergood.berkeley.edu/article/item/john_gottman_on_trust_and_betrayal.

350

http://www.nytimes.com/2015/02/08/opinion/sunday/in-defense-oftinder.html?hp&action=click&pgtype=Homepage&module=c-column-top-span-region&region=c-column-top-span-region&WT.nav=c-column-top-span-region.

351

Как говорится, “время покажет”. Похоже, у нас есть природная способность определять, подходит нам человек или нет. Это не означает, что следует идти на поводу у первого впечатления. Это означает прислушиваться к впечатлениям и инстинктам, которые проявятся постепенно, в череде свиданий. Джастин Лавнер из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе обнаружил, что женщины, испытывавшие сомнения на этапе свиданий и ухаживания (те, кто подумывал, не отказаться ли от замужества, подобно Джейн Остин) в два с половиной раза чаще разводятся в течение первых четырех лет после свадьбы. Подобные сомнения зачастую бывают очень смутные, от них не составит труда отмахнуться. Но они могут означать, что ваш жених не тот человек, который вам нужен. Эмма в романе Джейн Остин, например, утверждает: “Я полагаю за общее правило, Гарриет, что, ежели женщина сомневается, принять ли ей предложение, ей следует, конечно же, ответить отказом. Коль скоро она не решается сказать «да», ей следует напрямик сказать «нет»”.

352

Eugenides J. The Marriage Plot. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011. P. 22.

353

http://www.pemberley.com/janeinfo/brablt15.html.

354

Farr W. Vital Statistics: A Memorial Volume of Selections from the Reports and Writings of William Farr. London: Sanitary Institute, 1885. P. 396.

355

Цит. по: Stroebe W., Stroebe M. S. Bereavement and Health: The Psychological and Physical Consequences of Partner Loss. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. P. 3.

356

http://www.nytimes.com/2010/04/18/magazine/18marriage-t.html; Johnson N. J. et al. Marital status and mortality: The national longitudinal mortality study // Annals of Epidemiology 10.4 (2000): 224–238; Kaplan R. M., Kronick R. G. Marital status and longevity in the United States population // Journal of Epidemiology and Community Health 60.9 (2006): 760–765.

357

Coyne J. et al. Prognostic importance of marital quality for survival of congestive heart failure // The American Journal of Cardiology 88 (2001): 526–529.

358

Grove W., Hughes M., Briggs Style C. Does marriage have positive effects on the psychological well-being of the individual? // Journal of Health and Social Behavior 24 (1983); http://wrap.warwick.ac.uk/315/1/WRAP_Oswald_finaljpubecwellbeingjune2002.pdf; Peterson Chr. et al. Orientations to happiness and life satisfaction: The full life versus the empty life // Journal of Happiness Studies 6 (2005).

359

Seligman M. Authentic Happiness. New York: Atria Books, 2003. P. 187; Finkel E. J. et al. A brief intervention to promote conflict reappraisal preserves marital quality over time // Psychological Science 24.8 (2013): 1595–1601.

360

Grover Sh., Helliwell J. F. How’s Life at Home? New Evidence on Marriage and the Set Point for Happiness. Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research, 2014.

361

Kumari M. et al. Association of diurnal patterns in salivary cortisol with all-cause and cardiovascular mortality: Findings from the Whitehall II study // Journal of Clinical Endocrinology & Metabolism 96.5 (2011): 1478–1485; Jarcho M. R. et al. Dysregulated diurnal cortisol pattern is associated with glucocorticoid resistance in women with major depressive disorder // Biological Psychology 93.1 (2013): 150–158; Hackett R. A., Steptoe A., Kumari M. Association of diurnal patterns in salivary cortisol with type 2 diabetes in the Whitehall II study // Journal of Clinical Endocrinology & Metabolism 99.12 (2014): 4625–4631.

362

Slatcher R. B., Selcuk E., Ong A. D. Perceived partner responsiveness predicts diurnal cortisol profiles 10 years later // Psychological Science (2015), doi:10.1177/0956797615575022.

363

Christakis N., Allison P. Mortality after the hospitalization of a spouse // New England Journal of Medicine, February 16, 2006; Elwert F., Christakis N. The effect of widowhood on mortality by the causes of death of both spouses // American Journal of Public Health 98 (2008).

364

Darwin Ch., Burkhardt Fr., Smith S. The Correspondence of Charles Darwin. Vol. 5. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 24.

365

Darwin Fr. Reminiscences of the everyday life of my father // The Autobiography of Charles Darwin. Cambridge: Icon, 2003. P. 97–98.

366

Heiligman D. Charles and Emma: The Darwins’ Leap of Faith. London: Macmillan, 2009. P. 200.

367

Desmond A., Moore J. Darwin. London: Penguin, 1991. P. 662.

368

Ibid. P. 661. Интерлюдия.

369

Updike J. The Early Stories. New York: Knopf, 2003. P. 441. (Здесь и далее рассказы Джона Апдайка цит. в переводе А. Кабалкина. – Примеч. перев.)

370

Ibid. P. 372.

371

Begley A. Updike. New York: HarperCollins, 2014. P. 236–238.

372

Updike J. Why Write? // Picked-Up Pieces. New York: Knopf, 1975. P. 31.

373

Updike J. Endpoint. New York: Knopf, 2009. P. 10.

374

Begley A. Updike. P. 351.

375

Updike J. The Early Stories. New York: Knopf, 2003. P. 792.

376

Ibid. P. 797.

377

Ibid. P. 798.

378

Begley A. Updike. New York: HarperCollins, 2014. P. 356.

379

Updike J. Couples. New York: Random House, 1996. P. 111.

380

http://www.census.gov/prod/2011pubs/11statab/vitstat.pdf.

381

Hetherington E. M., Kelly J. For Better or for Worse: Divorce Reconsidered. New York: W. W. Norton, 2003. P. 40.

382

Ibid. P. 7.

383

Ibid. P. 3

384

Wooten I. L. Hetherington’s groundbreaking work shows how families cope with divorce: http://www.virginia.edu/insideuva /2000/09/hetherington.html.

385

Ibid.

386

Hetherington E. M., Kelly J. For Better or for Worse: Divorce Reconsidered. New York: W. W. Norton, 2003. P. 5.

387

Friedman H., Martin L. The Longevity Project. New York: Hudson Street Press, 2011. P. 83.

388

Ibid. P. 80.

389

Wallerstein J. S., Blakeslee S. Second Chances: Men, Women, and Children a Decade after Divorce. Boston: Ticknor & Fields, 1989. P. xvii.

390

Ibid.

391

Чем объяснить такую разницу? Наука может только строить осторожные предположения, опираясь на статистические данные. Уоллерстайн считает одним из главных факторов риска возраст ребенка на момент развода. Тяжелее всего переживают разрыв родителей дети в раннем подростковом возрасте. “Подростки вновь и вновь говорят нам, как для них важно иметь крепкую семью, как важно им чувствовать себя защищенными”, – пишет Уоллерстайн в своей книге “Вторые шансы”. И вот их лишают этого. Зачастую такие дети чувствуют себя покинутыми, они не могут перенять опыт родителей по части романтической любви и вынуждены познавать эту сферу жизни самостоятельно. Это подтверждают и выводы Миннесотского многолетнего исследования риска и адаптации: в подростковом возрасте основные привязанности становятся особенно важны. В переломный момент развития, когда человек готовится вскоре стать взрослым и независимым и пытается нащупать собственное понимание близких отношений, ему как никогда необходимо, чтобы семья была островком безопасности. Развод родителей лишает его этого.

392

Coontz S. Marriage, a History: How Love Conquered Marriage. New York: Penguin, 2006. P. 121.

393

Vaillant G. Triumphs of Experience. Cambridge, MA: Belknap Press, 2012. P. 196.

394

По данным исследования Гранта, причиной большинства разводов был алкоголизм: 57 % разводов происходили в семьях, где “по крайней мере один из супругов злоупотреблял алкоголем” (Vaillant G. Triumphs of Experience. Cambridge, MA: Belknap Press, 2012. P. 198). Хотя эта статистика может быть характерна только для данной конкретной демографической группы, Вейллант настаивает, что “современные общественные науки напрасно недооценивают такой фактор риска, как алкоголизм”, особенно его роль в разрыве отношений.

395

Ibid. P. 197.

396

Ibid. P. 198.

397

Ibid. P. 220.

398

Updike J. The Early Stories. P. 441.

399

Hacker J. D. A census-based count of the Civil War dead // Civil War History 57.4 (2011): 307–348.

400

Faust D. G. This Republic of Suffering: Death and the American Civil War. New York: Knopf, 2008.

401

Ibid. P. 171.

402

Ibid. P. 186.

403

Phelps E. S. The Gates Ajar. Boston: Fields, Osgood, 1870. P. 49.

404

Джилпин Фауст замечает, что такие религиозные представления оказали далеко идущее влияние на солдат. “Получив широкое распространение, эти взгляды позволили смириться с высочайшей ценой, которую приходилось платить на полях сражений”, – пишет она. Возможно “уверенность в грядущем бессмертии вселяла в сердца солдат отвагу, и они с большей готовностью рисковали собственной жизнью”. См.: Faust D. G. This Republic of Suffering: Death and the American Civil War. P. 175.

405

Ibid. P. 185.

406

Miller R. M., Trout H. S., Wilson Ch. R. (Eds.). Religion and the American Civil War. Oxford: Oxford University Press, 1998. P. 31.

407

Phelps E. S. The Gates Ajar. Boston: Fields, Osgood, 1870. P. 51.

408

Среди многих авторов “Приоткрытые врата” оказали влияние и на Эмили Дикинсон. Как пишет профессор Брауновского университета Бартон Леви Сен-Арман в книге “Эмили Дикисон и ее культура”, поэтесса черпала великое утешение в книгах Фелпс. И хотя она не во всем соглашалась с идеями Фелпс (“но и они [т. е. люди] хранят секрет – бессмертие свое” – напоминает себе Дикинсон; перевод стихов В. Маркова и И. Лихачева. – Примеч. перев.), Сен-Арман убедительно доказывает, что роман “Приоткрытые врата” “помог привести в некоторый осмысленный порядок сентиментальные чувства, символизм и философию”, составляющие ее поздние стихотворения.

409

James W. The Varieties of Religious Experience. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1985. Chap. 20. (Здесь и далее книга “Многообразие религиозного опыта” Уильяма Джеймса цит. в переводе В. Г. Малахиевой-Мирович и M. B. Шик. – Примеч. перев.)

410

Ibid., ch. 14.

411

Возможно, самая знаменитая история обращения содержится в “Исповеди” Блаженного Августина, где он пытается осознать истинный смысл подобных ярких религиозных переживаний и задается вопросом: “Что же, любя Тебя, люблю я?” В поисках ответа Августин сначала перечисляет все, что он не любит: “Не телесную красоту, не временную прелесть, не сияние вот этого света, столь милого для глаз”. И так далее, пока у читателя не закрадываются подозрения, что он так никогда и не узнает предмета любви Блаженного Августина. Но тут святой переходит к описанию собственного религиозного опыта: “И, однако, я люблю некий свет и некий голос, некий аромат и некую пищу и некие объятия – когда люблю Бога моего; это свет, голос, аромат, пища, объятия внутреннего моего человека – там, где душе моей сияет свет, который не ограничен пространством, где звучит голос, который время не заставит умолкнуть, <…> где объятия не размыкаются от пресыщения. Вот что люблю я, любя Бога моего”. См.: Aug. Conf. X.vi.8 (Здесь и далее цит. в переводе М. Е. Сергеенко. – Примеч. перев.).

412

Ibid.

413

Там же, ch. 18.

414

Kirkpatrick L. A. Attachment, Evolution, and the Psychology of Religion. New York: Guilford Press, 2005.

415

Ibid. P. 67.

416

Kaufman G. D. The Theological Imagination: Constructing the Concept of God. Philadelphia: Westminster, 1981. P. 67.

417

Ibid.

418

Birgegard A., Granqvist P. The correspondence between attachment to parents and God: Three experiments using subliminal separation cues // Personality and Social Psychology Bulletin 30.9 (2004): 1122–1135.

419

Granqvist P., Ljungdahl C., Dickie J. R. God is nowhere, God is now here: Attachment activation, security of attachment, and God’s perceived closeness among 5–7-year-old children from religious and non-religious homes // Attachment & Human Development 9.1 (2007): 55–71.

420

Granqvist P. et al. Experimental findings on God as an attachment figure: Normative processes and moderating effects of internal working models // Journal of Personality and Social Psychology 103.5 (2012): 804.

421

Epley N. et al. Creating social connection through inferential reproduction loneliness and perceived agency in gadgets, gods, and greyhounds // Psychological Science 19.2 (2008): 114–120.

422

Hacker D. A census-based count of the civil war dead // Civil War History 57.4 (2011): 307–348.

423

McDermott Th. Filled with All the Fullness of God: An Introduction to Catholic Spirituality. New York: Bloomsbury, 2013. P. 15.

424

Vaillant G. E. Adaptation to Life. Boston: Little, Brown, 1977. P. 253.

425

Vaillant G. E. Triumphs of Experience: The Men of the Harvard Grant Study. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

426

Vaillant G. E. Adaptation to Life. Boston: Little, Brown, 1977. P. 251–255.

427

Vaillant G. E. Spiritual Evolution: A Scientific Defense of Faith. New York: Random House Digital, 2008. P. 83.

428

Vaillant G. E. Aging Well: Surprising Guideposts to a Happier Life from the Landmark Study of Adult Development. New York: Hachette Digital, 2008. P. 271.

429

Vaillant G. E. Adaptation to Life. Boston: Little, Brown, 1977. P. 257.

430

Vaillant G. E. Triumphs of Experience: The Men of the Harvard Grant Study. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 48.

431

Ibid.

432

Ibid. P. 49.

433

Ibid. P. 48.

434

Чтобы проиллюстрировать, насколько тесно любовь к Богу переплетается с земной любовью, Вейллант приводит такой случай: “Одна харизматичная женщина-психиатр из Аргентины однажды попросила несколько человек нарисовать Бога. Они, конечно, попытались отказаться: «Я не могу, я не знаю, как выглядит Бог». Но она настаивала, и они в итоге послушались. А потом она попросила их нарисовать свою семью. И что бы вы думали? Рисунки оказались во многом похожи!”

435

McIntosh D. N., Silver R. C., Wortman C. B. Religion’s role in adjustment to a negative life event: Coping with the loss of a child // Journal of Personality and Social Psychology 65.4 (1993): 812.

436

“Говорящие на язы́ках” – люди, преимущественно исповедующие традиции американского пятидесятнического движения в протестантизме, которые в состоянии транса произносят бессмысленные последовательности слогов и верят, что это тайный язык Бога. Одно исследование показало, что более 85 % таких людей “пережили достоверно установленный невротический приступ незадолго до того, как начали говорить на язы́ках”, но обретенная способность помогла им почувствовать себя увереннее. См.: Kirkpatrick L. A. Attachment, Evolution, and the Psychology of Religion. New York: Guilford Press, 2005. P. 62.

437

Granqvist P., Kirkpatrick L. A. Religious conversion and perceived childhood attachment: A meta-analysis // International Journal for the Psychology of Religion 14.4 (2004): 235.

438

Ibid. P. 226.

439

Luhrmann T. M. When God Talks Back: Understanding the American Evangelical Relationship with God. New York: Random House Digital, 2012. P. 41.

440

Ibid. P. 60.

441

Luhrmann T. M., Nusbaum H., Thisted R. “Lord, teach us to pray”: Prayer practice affects cognitive processing // Journal of Cognition and Culture 13.1–2 (2013): 159–177.

442

Underwood L. Spiritual Connection in Daily Life. West Conshohocken, PA: Templeton Press, 2013. P. 107–109.

443

Kirkpatrick L. A., Shaver Ph. R. An attachment-theoretical approach to romantic love and religious belief // Personality and Social Psychology Bulletin 18.3 (1992): 266–275.

444

Kirkpatrick L. A. Attachment, Evolution, and the Psychology of Religion. New York: Guilford Press, 2005. P. 69.

445

http://www.nytimes.com/2010/04/20/health/20drunk.html.

446

Thomsen R. Bill W.: The Absorbing and Deeply Moving Life Story of Bill Wilson, Co-founder of Alcoholics Anonymous. Center City, MN: Hazelden Publishing, 2010. P. 222–224.

447

The Big Book. 4th ed. Alcoholics Anonymous World Services, 2002. P. 10.

448

Kurtz E. Not God: A History of Alcoholics Anonymous. Center City, MN: Hazelden Publishing, 2013. P. 311.

449

Ibid. P. 20.

450

Ibid.

451

Ibid. P. 21.

452

Ibid. P. 23.

453

Ibid. P. 29.

454

Moos R. H., Moos B. S. Long-term influence of duration and frequency of participation in Alcoholics Anonymous on individuals with alcohol use disorders // Journal of Consulting and Clinical Psychology 72.1 (2004): 81.

455

Bebbington P. E. The efficacy of Alcoholics Anonymous: The elusiveness of hard data // British Journal of Psychiatry 128.6 (1976): 572–580; см. также: Kaskutas L. N. Alcoholics Anonymous effectiveness: Faith meets science // Journal of Addictive Diseases 28.2 (2009): 145–157.

456

Главный недостаток “Анонимных алкоголиков”, как указывают критики, это то, что они до сих пор сопротивляются принятию в свои ряды женщин. Наставления Уилсона адресованы почти исключительно мужчинам, к женщинам он обращается лишь в главе “Женам”, где просит их быть терпеливыми к сбившимся с пути истинного мужьям. Психолог Шарлотта Касл также предполагает, что двенадцать шагов могут отрицательно повлиять на пьющих женщин: они предполагают борьбу с “эгоизмом” и “нарциссизмом”, а женщины и так “винят себя во всем, что пошло не так”. См.: Kasl Ch. D. Many Roads, One Journey: Moving beyond the Twelve Steps. New York: Harper Perennial, 1992. P. 10.

457

Moos R. H., Moos B. S. Participation in treatment and Alcoholics Anonymous: A 16-year follow-up of initially untreated individuals // Journal of Clinical Psychology 62.6 (2006): 735–750.

458

Tonigan S., Toscova R., Miller W. R. Meta-analysis of the literature on Alcoholics Anonymous: sample and study characteristics moderate findings // Journal of Studies on Alcohol 57.1 (1996): 65–72.

459

Vaillant G. E. Triumphs of Experience: The Men of the Harvard Grant Study. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 315.

460

Ibid. P. 314.

461

Из личной переписки, “Positive Emotions and the Success of AA Full Draft.”

462

Vaillant G. E. The Natural History of Alcoholism Revisited. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009. P. 243.

463

Tonigan J. S., Rynes K. N., McCrady B. S. Spirituality as a change mechanism in 12-step programs: A replication, extension, and refinement // Substance Use & Misuse 48.12 (2013): 1161–1173.

464

Raphael M. J. Bill W. and Mr. Wilson: The Legend and Life of AA’s Cofounder. Amherst: University of Massachusetts Press, 2002. P. 92.

465

Ibid.

466

Vaillant G. E. The Natural History of Alcoholism Revisited. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009. P. 244.

467

Pagano M. E. et al. Helping other alcoholics in Alcoholics Anonymous and drinking outcomes: Findings from Project MATCH // Journal of Studies on Alcohol 65.6 (2004): 766.

468

Дэвид Фостер Уоллес (1962–2008) – американский писатель и публицист. – Примеч. перев.

469

Wallace D. F. Infinite Jest. Boston: Back Bay Books, 2006. P. 369.

470

Max D. T. Every Love Story Is a Ghost Story: A Life of David Foster Wallace. New York: Penguin, 2012. P. 315.

471

Weil S. Gravity and Grace. Lincoln: University of Nebraska Press, 1997. P. 200.

472

Wiman Ch. Gazing into the abyss: The sudden appearance of love and the galvanizing prospect of death lead a young poet back to poetry and a ‘hope toward God’ // American Scholar (2007): 61–65.

473

“Бесплодная земля” – самый известный сборник стихотворений американского поэта Т. С. Элиота. – Примеч. перев.

474

Wiman Ch. Ambition and Survival: Becoming a Poet. Port Townsend, WA: Copper Canyon Press, 2007. P. 241.

475

Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник, основатель абстрактного экспрессионизма. – Примеч. перев.

476

Ibid. Pp. 241–242.

477

Wiman Ch. My Bright Abyss: Meditation of a Modern Believer. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2013. P. 68.

478

Wiman Ch. Ambition and Survival: Becoming a Poet. Port Townsend, WA: Copper Canyon Press, 2007. P. 243.

479

Wiman Ch. My Bright Abyss: Meditation of a Modern Believer. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2013. P. 68.

480

http://www.onbeing.org/program/remembering-god/transcript/4537#main_content.

481

Wiman Ch. My Bright Abyss: Meditation of a Modern Believer. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2013. P. 67.

482

Ibid. P. 68.

483

Ibid. P. 146.

484

Ibid. P. 3.

485

Перевод Г. Кружкова. – Примеч. перев.

486

Bloom H. The Invention of the Human. New York: Riverhead Books, 1999. P. 88.

487

Одно из редких исключений – индонезийский язык, в котором в подобных случаях говорят “разбитая печень” (patah hati).

488

Laslocky M. The Little Book of Heartbreak. New York: Plume, 2012.

489

Mearns J. Coping with a breakup: Negative mood regulation expectancies and depression following the end of a romantic relationship // Journal of Personality and Social Psychology 60.2 (1991): 327.

490

Prasad A., Lerman A., Rihal Ch. S. Apical ballooning syndrome (takotsubo or stress cardiomyopathy): A mimic of acute myocardial infarction // American Heart Journal 155.3 (2008): 408–417.

491

Joseph S. What Doesn’t Kill Us: The New Psychology of Posttraumatic Growth. New York: Basic Books. P. 19.

492

Издание на русском языке: Джозеф C. Что нас не убивает. Новая психология посттравматического роста / Пер. И. Ющенко. М.: Карьера Пресс, 2015. – Примеч. перев.

493

Там же. С. 3.

494

Matthews M. D. Head Strong: How Psychology Is Revolutionizing War. New York: Oxford University Press, 2013. P. 74.

495

Ibid. Pp. 74–75.

496

Tedeschi R., Calhoun L. Posttraumatic growth: Conceptual foundations and empirical evidence // Psychological Inquiry 15.1 (2004): 1–18.

497

Ibid.; см. также: Calhoun L. G., Tedeschi R. G. Handbook of Posttraumatic Growth: Research and Practice. New York: Routledge, 2014.

498

Rendon J. Post-Traumatic Stress’s Surprisingly Positive Flip Side // New York Times Magazine, March 22, 2012.

499

Перевод И. Маршака. – Примеч. перев.

500

Перевод П. Грушко. – Примеч. перев.

501

Montaigne M. The Complete Essays of Montaigne. Palo Alto, CA: Stanford University Press, 1958. P. 139.

502

Frame D. M. Montaigne: A Biography. New York: Harcourt Brace, 1965. P. 74.

503

Montaigne M. The Complete Essays of Montaigne. Palo Alto, CA: Stanford University Press, 1958. P. 139.

504

Ibid.

505

Frame D. M. Montaigne: A Biography. New York: Harcourt Brace, 1965. P. 74–75.

506

Ibid. Pp. 77–80.

507

Ла Боэси известен в основном своим сочинением “Рассуждение о добровольном рабстве”, благодаря которому многие считают его предтечей анархизма. Ла Боэси верил, что любая власть порочна и единственный разумный образ действий – полное гражданское неповиновение.

508

Bakewell S. How to Live, or, A Life of Montaigne. New York: Other Press, 2010. P. 107.

509

Останься Ла Боэси жив, Монтень, по его собственному утверждению, писал бы одни лишь письма. “Опыты” так никогда бы и не вышли из-под его пера. См.: Frame D. M. Montaigne: A Biography. New York: Harcourt Brace, 1965. P. 83.

510

Bakewell S. How to Live, or, A Life of Montaigne. New York: Other Press, 2010. P. 108.

511

Montaigne M. The Complete Essays of Montaigne. Palo Alto, CA: Stanford University Press, 1958. P. 752.

512

Nader K., Hardt O. A single standard for memory: The case for reconsolidation // Nature Neuroscience Reviews, March 2009.

513

Конечно, в другие эпохи использовались другие аналогии. Платон, например, сравнивал память с восковой табличкой, на которую записываются воспоминания. Но в последние годы чаще всего прибегают к образам из мира компьютеров, как будто наши головы набиты нулями и единицами.

514

Bartlett F. C. Some experiments on the reproduction of folk-stories // Folklore 31.1 (1920): 30–47.

515

Bartlett F. C. Remembering: A Study in Experimental and Social Psychology. Vol. 14. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 213.

516

Montaigne M. Essays of Montaigne / Trans. by Charles Cotton, http:// archive.org/details/essaysofmontaign00mont, 34–37.

517

Перевод А. М. Руткевича. – Примеч. пер.

518

Freud S. Civilization and Its Discontents. New York: W. W. Norton, 2005. P. 34.

519

Как писал Монтень, “попытаться забыть что-нибудь – самый верный способ запомнить это навсегда”.

520

Freud S. On the History of the Psycho-analytic Movement. New York: W. W. Norton, 1989.

521

Roisman G. et al. Earned-secure attachment status in retrospect and prospect // Child Development, July 2002.

522

Siegel D. J. The Developing Mind. New York: Guilford Press, 1999. P. 118–120.

523

Джоан Дидион (р. 1934) – американская писательница и журналистка, много внимания уделявшая в своих работах теме социальной разобщенности. – Примеч. перев.

524

Gottman J. M., Gottman J., Silver N. What Makes Love Last?: How to Build Trust and Avoid Betrayal. New York: Simon & Schuster, 2013. P. 215.

525

Ibid. P. 216.

526

Ibid. P. 217.

527

Buehlman K. T., Gottman J. M., Katz L. F. How a couple views their past predicts their future: Predicting divorce from an oral history interview // Journal of Family Psychology 5.3–4 (1992): 295.

528

Montaigne M. The Complete Essays of Montaigne. Palo Alto, CA: Stanford University Press, 1958. P. 178.

529

Langer U. (Ed.). The Cambridge Companion to Montaigne. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 173.

530

Newkirk Th. Montaigne’s revisions // Rhetoric Review 24.3 (2005): 298–315. Имеется в виду новелла Бальзака “Неведомый шедевр”, позже включенная в цикл “Человеческая комедия”. – Примеч. перев.

531

Woolf V. The Common Reader. First Series. Boston: Mariner Books, 2002. P. 66.

532

Montaigne M. The Complete Essays of Montaigne. P. 611.

533

Bakewell S. How to Live, or, A Life of Montaigne. New York: Other Press, 2010. P. 43.

534

Pennebaker J. W. Opening Up: The Healing Power of Expressing Emotions. New York: Guilford Publications, 1997. P. 8.

535

Ibid. P. 10.

536

Ibid. P. 32.

537

Ibid. P. 33.

538

Pennebaker J. Writing about emotional experiences as a therapeutic process // Psychological Science 3 (May 1997); Petrie K. J. et al. Disclosure of trauma and immune response to a hepatitis B vaccination program // Journal of Consulting and Clinical Psychology 63.5 (1995): 787.

539

На основании этих результатов Пеннебейкер рекомендует найти время, чтобы сесть и поведать бумаге все неприятные события, которые с вами произошли. Выкраивать хотя бы по четверти часа, чтобы попытаться описать, что произошло, что вы по этому поводу чувствуете и почему вы это чувствуете. При этом, сказал мне в интервью Пеннебейкер, не обязательно записывать все по горячим следам: “Если вы чувствуете, что негативные события выбили вас из колеи и вы не в состоянии писать – не пишите. Порой лучше отойти на безопасное расстояние, прежде чем выражать свои чувства словами”. Но независимо от того, когда вы взялись за записи, пользу эта практика будет приносить вам еще долгие годы.

540

Pennebaker J. W. Opening Up: The Healing Power of Expressing Emotions. New York: Guilford Publications, 1997. P. 103.

541

Ibid.

542

Begley A. Updike. New York: HarperCollins, 2014. P. 14.

543

Erikson E. H. Identity and the Life Cycle. New York: W. W. Norton, 1980. P. 104.

544

Fivush R., Bohanek J. G., Duke M. The intergenerational self: Subjective perspective and family history // Sani F. (ed.). Self Continuity: Individual and Collective Perspectives. Mahwah, NJ: Erlbaum, 2008.

545

http://www.huffingtonpost.com/marshall-p-duke/the-stories-thatbind-us-_b_2918975.html.

546

Bohanek J., Fivush R., Zaman W., Lepore C. E., Merchant S., Duke M. P. Narrative interaction in family dinnertime conversations // Merrill-Palmer Quarterly (Wayne State University Press) 55, no. 4 (2009): 488.

547

Fivush R., Bohanek J. G., Duke M. The intergenerational self: Subjective perspective and family history // Sani F. (ed.). Self Continuity: Individual and Collective Perspectives. Mahwah, NJ: Erlbaum, 2008.

548

Fivush R. et al. The power of family history in adolescent identity and well-being // Journal of Family Life, February 2010.

549

Fivush R., Bohanek J. G., Duke M. The intergenerational self: Subjective perspective and family history // Sani F. (ed.). Self Continuity: Individual and Collective Perspectives. Mahwah, NJ: Erlbaum, 2008.

550

Hofferth S. L., Sandberg J. F. How American children spend their time // Journal of Marriage and Family 63.2 (2001): 295–308; Sandberg J. F., Hofferth S. L. Changes in children’s time with parents: United States, 1981–1997 // Demography 38.3 (2001): 423–436.

551

The importance of family dinners // National Center on Addiction and Substance Abuse at Columbia University, 2007, http:family-dinners-//www.casacolumbia.org/newsroom/press-releases/2007-4.

552

Duke M. P. et al. Of ketchup and kin: Dinnertime conversations as a major source of family knowledge, family adjustment, and family resilience // Emory Center for Myth and Ritual in American Life Working Paper no. 26 (May 2003); Hofferth S. L., Sandberg J. F. How American children spend their time; см. также: Sandberg J. F., Hofferth S. L. Changes in children’s time with parents: United States, 1981–1997.

553

Чем мы заняты вместо этого? По опросам, дети проводят время за компьютером, принимают участие в “организованных мероприятиях” вроде Малой баскетбольной лиги или делают уроки.

554

Christensen K., Schneider B. L. (eds.). Workplace Flexibility: Realigning 20th-Century Jobs for a 21st-Century Workforce. Ithaca, NY: ILR Press, 2010. Pp. 63–65.

555

McAdams D. The Redemptive Self. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 5.

556

McAdams D. P. Narrating the generative life // Psychological Science, 2015; McAdams D. P. The positive psychology of adult generativity: Caring for the next generation and constructing a redemptive life // Sinnott J. D. (Ed.). Positive Psychology. New York: Springer, 2013. P. 191–205.

557

McAdams D. P. The redemptive self: Generativity and the stories Americans live by // Research in Human Development 3.2–3 (2006): 81–100, https://www.sesp.northwestern.edu/docs/publications/954596231490a0bf9677c7.pdf, 90.

558

McAdams D. P. The redemptive self: Generativity and the stories Americans live by // Research in Human Development 3.2–3 (2006): 10.

559

Bohanek J. et al. Narrative interaction in family dinnertime conversationsc // Merrill-Palmer Quarterly 4 (2009); Fivush R., Bohanek J. G., Zaman W. Personal and intergenerational narratives in relation to adolescents’ well-being // New Directions for Child and Adolescent Development 131 (2010): 45–57.

560

Kurylo E. Profile: Marshall Duke // Emory Center for Myth and Ritual in American Life, http://web.archive.org/web/20051121090343; http://www.marial.emory.edu/faculty/profiles/duke.html.

561

Bauer-Maglin N. (ed.). Cut Loose: (Mostly) Older Women Talk about the End of (Mostly) Long-Term Relationships. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2006. P. 188.

562

Shirer W. Love and Hatred: The Stormy Marriage of Leo and Sonya Tolstoy. New York: Simon & Schuster, 1994. P. 57.

563

Как пишет Уильям Ширер в трогательном жизнеописании этой семьи, Софья Андреевна была незаменимым секретарем и редактором своего мужа. По ее собственным словам, она переписывала черновики “Войны и мира” не меньше семи раз, а это примерно двадцать одна тысяча рукописных страниц. См.: Shirer W. Love and Hatred: The Stormy Marriage of Leo and Sonya Tolstoy. New York: Simon & Schuster, 1994. P. 69.

564

Ibid. P. 33.

565

Ibid. P. 32.

566

Christian R. F. (ed.). Tolstoy’s Diaries. New York: HarperCollins, 1994. (Запись от 15 января 1863 г.).

567

Shirer W. Love and Hatred: The Stormy Marriage of Leo and Sonya Tolstoy. New York: Simon & Schuster, 1994. P. 361.

568

Dostoyevsky F. The Brothers Karamazov. Mineola, NY: Dover, 2005. P. 45.

569

Эли Визель (1928–2016) – американский и французский писатель, журналист, ученый. Лауреат Нобелевской премии мира 1986 года. – Примеч. перев.

570

Ratcliffe S. Oxford Dictionary of Quotations by Subject. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 249.

571

Цитата ошибочно приписывается Виктору Франклу. На самом деле в книге “Доктор и душа: Логотерапия и экзистенциальный анализ” Франкл приводит эту фразу, цитируя австрийского поэта Антона Вильдганса. – Примеч. перев.

572

Frost R. The Collected Prose of Robert Frost / Ed. by M. Richardson. Cambridge, MA: Belknap Press, 2008. P. 147.

573

Франкл В. Доктор и душа. Здесь и далее цит. в переводе Л. Сумм. – Примеч. перев.

574

http://www.viktorfrankl.org/e/chronology.html.

575

Frankl V. E. Man’s Search for Meaning. Boston: Beacon Press, 2006. P. 9.

576

Klingberg H. When Life Calls Out to Us: The Love and Lifework of Viktor and Elly Frankl. New York: Doubleday Books, 2001. P. 104.

577

Ibid. P. 112.

578

Ibid. P. 117.

579

Frankl V. E. Man’s Search for Meaning. New York: Simon & Schuster, 1985. P. 14. Издание на русском языке: В. Франкл. “Человек в поисках смысла”. Здесь и далее цит. в переводе М. Маркус. – Примеч. перев.

580

Ibid. P. 37.

581

Тайер-холл – один из кампусов военной академии США Вест-Пойнт. – Примеч. перев.

582

Интервью по телефону 2 апреля и 1 июня 2012.

583

Matthews M. D. Head Strong: How Psychology Is Revolutionizing War. P. 17.

584

Henning Ch. Army Officer Shortages: Background and Issues for Congress // CRS Report for Congress; http://www.fas.org/sgp/crs/natsec/RL33518.pdf.

585

Интервью при личных встречах 1–4 марта и 5 декабря 2012 года.

586

Школа второй ступени или промежуточная школа в США – школа, где обучаются дети от 9 до 13 лет. – Примеч. перев.

587

Sackett P. R., Zedeck S., Fogli L. Relations between measures of typical and maximum job performance // Journal of Applied Psychology 73.3 (1988): 482; Sackett P. R. Revisiting the origins of the typical-maximum performance distinction // Human Performance 20.3 (2007): 179–185.

588

Интервью при личной встрече, 29 марта 2012 г.

589

Frankl V. E. Man’s Search for Meaning: Gift Edition. Boston: Beacon Press, 2014. P. 159.

590

Klingberg H. When Life Calls Out to Us: The Love and Lifework of Viktor and Elly Frankl. P. 151.

591

Frankl V. E. The Doctor and the Soul: From Psychotherapy to Logotherapy. New York: Vintage, 1986. P. 95.

592

Ibid. P. 98.

593

Ibid. P. 98.

594

Klingberg H. When Life Calls Out to Us: The Love and Lifework of Viktor and Elly Frankl. New York: Doubleday Books, 2001. P. 2.

595

Ibid.

596

Frankl V. E. Man’s Search for Meaning: Gift Edition. Boston: Beacon Press, 2014. P. 79.

597

Klingberg H. When Life Calls Out to Us: The Love and Lifework of Viktor and Elly Frankl. New York: Doubleday Books, 2001. P. 238.

598

Baumeister R. F. et al. Some key differences between a happy life and a meaningful life // Journal of Positive Psychology 8.6 (2013): 505–516.

599

Frankl V. E. Man’s Search for Meaning: Gift Edition. Boston: Beacon Press, 2014. P. 105.

600

Selye H. The Stress of Life. Rev. ed. New York: McGraw-Hill, 1976.

601

Von Culin K. R., Tsukayama E., Duckworth A. L. Unpacking grit: Motivational correlates of perseverance and passion for long-term goals // Journal of Positive Psychology, ahead-of-print (2014): 1–7.

602

Willingham W. W. Success in College: The Role of Personal Qualities and Academic Ability. New York: College Board Publications, 1985.

603

Ibid. P. 90.

604

Уиллингем рекомендовал использовать для этого оценку достижений во внеклассной деятельности по пятибалльной шкале; см.: Ibid. P. 213.

605

Duckworth A. L. et al. Grit: Perseverance and passion for long-term goals // Journal of Personality and Social Psychology 92.6 (2007): 1087.

606

Ibid.

607

Eskreis-Winkler L. et al. The grit effect: Predicting retention in the military, the workplace, school and marriage // Name: Frontiers in Psychology 5 (2014): 36.

608

Spelling Bee – конкурс, в котором участники должны правильно произносить слова по буквам. Проводится среди школьников во многих странах, в США проходит в том числе на национальном уровне. – Примеч. перев.

609

Eskreis-Winkler L. et al. The grit effect: Predicting retention in the military, the workplace, school and marriage.

610

“Учитель для Америки” (Teach for America) – некоммерческая организация в США, привлекающая выпускников-педагогов к работе в социально неблагополучных районах. – Примеч. перев.

611

В книге “Крепкий орешек” (Head Strong) Майк Мэтьюз пишет, что между твердостью характера и уровнем образования существует “практически прямая зависимость”: те, кто набирает максимум баллов в опросе, как правило, имеют ученую степень. Единственное исключение – те, кто получил диплом младшего бакалавра в муниципальном колледже: они в среднем набирают почти столько же баллов по шкале твердости характера, сколько обладатели более высоких ученых степеней. “На первый взгляд это может показаться странным, – пишет Мэтьюз. – Однако не стоит забывать, что студенты двухгодичных муниципальных колледжей часто работают на полную ставку и имеют семью. Чтобы успешно совмещать работу, семью и учебу, нужно огромное желание достигнуть цели”. См.: Matthews M. D. Head Strong: How Psychology Is Revolutionizing War. New York: Oxford University Press, 2013. P. 21.

612

Презентацию в PowerPoint последних данных, полученных Даркуорт, можно найти по адресу: http://www.corpu.com/documents/Angela_Duckworth_True_Grit.pdf.

613

Duckworth A. L. et al. Grit: Perseverance and passion for long-term goals // Journal of Personality and Social Psychology 92.6 (2007): 1087.

614

Eskreis-Winkler L. et al. The grit effect: Predicting retention in the military, the workplace, school and marriage // Name: Frontiers in Psychology 5 (2014): 36.

615

Gottman J., Krokoff L. J. Marital interaction and satisfaction: a longitudinal view // Journal of Consulting and Clinical Psychology 57.1 (1989): 47.

616

Gottman J. Why Marriages Succeed or Fail. New York: Simon & Schuster, 1995. P. 66.

617

Лактат – промежуточный продукт обмена веществ. Уровень его содержания в крови резко повышается при больших физических нагрузках, когда организму начинает не хватать кислорода. – Примеч. перев.

618

Vaillant G. E. Triumphs of Experience: The Men of the Harvard Grant Study. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 73.

619

Ibid.

620

Ibid. P. 50.

621

Mikulincer M., Shaver Ph. R. Attachment in Adulthood: Structure, Dynamics, and Change. New York: Guilford Press, 2007. P. 201.

622

Цит. по: Strauss N. The Truth: An Uncomfortable Book about Relationships. New York: Dey Street Press, 2015. P. 405.

623

Hazan C., Shaver Ph. Love and work: An attachment-theoretical perspective // Journal of Personality and Social Psychology 59.2 (1990).

624

Данные любезно предоставлены профессором Мэтьюзом. “Character Strengths and Post-Adversity Growth in Combat Leaders”.

625

Мэтьюз также расспрашивал офицеров, чему они научились на войне, каким образом участие в боевых действиях помогло им стать лучше. (Его интересовали механизмы посттравматического личностного роста.) Чаще всего ему отвечали, что война научила их работать в команде. Но вторым по популярности ответом было “любить”. Звучит парадоксально, но тяготы войны помогли этим людям понять: ничто не заменит близких отношений, сам по себе ты ничего не можешь.

626

Война Судного дня – военный конфликт между Израилем и коалицией арабских государств в 1973 году. – Примеч. перев.

627

Zakin G., Solomon Z., Neria Yu. Hardiness, attachment style, and long term psychological distress among Israeli POWs and combat veterans // Personality and Individual Differences 34.5 (2003): 819–829; см. также: Solomon Z. et al. Coping with war captivity: The role of attachment style // European Journal of Personality 12.4 (1998): 271–285.

628

Solomon Z. et al. Coping with war captivity: The role of attachment style // European Journal of Personality 12.4 (1998): 271–285.

629

Твердый характер – не всегда к лучшему. Гейл Лукас из университета Южной Калифорнии обнаружил, что наиболее волевые люди часто проявляют излишнее упрямство: они так не любят отступать, что продолжают упорствовать даже в заведомо безнадежных делах. См.: Lucas G. M. et al. When the going gets tough: Grit predicts costly perseverance // Journal of Research in Personality 59 (2015): 15–22.

630

Даркуорт в своих исследованиях делала акцент прежде всего на достижении отдаленных целей, будь то окончание академии Вест-Пойнт или сохранение семьи. В одном из последних исследований она обнаружила, что волевые качества не связаны с поиском удовольствий. Волевые люди редко оказываются гедонистами, гоняющимися за выбросами дофамина за столом или в торговом центре. Зато они, как правило, ищут в жизни смысл и берут на себя серьезные обязательства, даже если в краткосрочной перспективе это доставляет им неудобства и огорчения. См.: Von Culin K. R., Tsukayama E., Duckworth A. L. Unpacking grit: Motivational correlates of perseverance and passion for long-term goals // Journal of Positive Psychology, ahead-of-print (2014): 1–7.

631

Rilke R. M. Letters to a Young Poet / Trans. by Stephen Mitchell. New York: Merchant Books, 2012. P. 41. (Из “Писем к молодому поэту”; здесь и далее цит. в переводе Г. Ратгауза. – Примеч. перев.)

632

Frankl V. E. Logotherapy in a Nutshell // Man’s Search for Meaning. Simon & Schuster, 1985. P. 103.

633

Redsand A. Viktor Frankl: A Life Worth Living. Boston: Clarion Books, 2006. P. 114.

634

Frankl V. E. Man’s Search for Meaning. Boston: Beacon Press, 2006. P. 165.

635

Klingberg H. When Life Calls Out to Us: The Love and Lifework of Viktor and Elly Frankl. New York: Doubleday Books, 2001. P. 297.

636

Ibid. P. 214.

637

Ibid. P. 288.

638

Ibid. Pp. 330–331.

639

Ibid. P. 335. Кода.

640

Я позаимствовал звучнее выражение “круговерть жизни” из речи Эндрю Соломона на вручении приза Whiting Writers’ Awards 5 марта 2015 г.

641

Р. М. Рильке писал в “Письмах к молодому поэту”: “Полюбите даже Ваши сомнения. Ваши вопросы, как комнаты, запертые на ключ, или книги, написанные на совсем чужом языке. Не отыскивайте сейчас ответов, которые Вам не могут быть даны, потому что эти ответы не могут стать Вашей жизнью. Живите сейчас вопросами. Быть может, Вы тогда понемногу, сами того не замечая, в какой-нибудь очень дальний день доживете до ответа”.

642

Vaillant G. E. Triumphs of Experience: The Men of the Harvard Grant Study. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 52.

643

Игра с нулевой суммой – разновидность игр, в которых выигрыш одного игрока или группы игроков равняется проигрышу другого (или суммарному проигрышу нескольких игроков). – Примеч. перев.

Content

Джона Лерер
Книга о любви

От автора

Вступление Привыкание

1

2

3

4

Глава 1 Привязанность

Ученый

Воришки

Непривычная ситуация

Вылизывание и уход

Адаптация к жизни

Интерлюдия Лимеренция

Глава 2 Принцип Авраама

Тонкости подстройки

Противоречивые чувства

Уроки родительского мастерства

Глава 3 Долго и счастливо

Больше чем дружба

Секс

Уговор

Идеальная пара

Чувства о чувствительности

Залог здоровья

Интерлюдия Развод

Глава 4 Благодать с небес

Паранормальные явления

Гипотеза о компенсации

Высшая сила

Достучаться до небес

Интерлюдия Утраченная любовь

Глава 5 На память

Изменчивые воспоминания

Благотворная сила логики

Ужин

Интерлюдия Противоположность любви

Глава 6 Жить дальше

Скотские казармы

Поиски смысла

Труд на благо любви

Выбор

Кода Голод

1

2

3

Примечания