Моника Маккарти

Коварный искуситель

Monica McCarty

THE VIPER

© Monica McCarty, 2011

© Перевод. Е.Ю. Елистратова, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Предисловие

Период с марта 1306 года, когда Роберт Брюс совершил отчаянную попытку заполучить шотландскую корону, до конца лета 1308-го, когда разгромил клан Макдугаллов в битве на перевале Брандер, являет собой пример одного из самых драматичных в истории падений с последующим взлетом.

Брюс проиграл уже к сентябрю 1306-го, через шесть месяцев после того, как был коронован в местечке Скун руками Изабеллы Макдуфф, графини Бьюкен. Король был вынужден бежать из своего королевства в поисках убежища за пеленой мрачных туманов Западных островов, но спустя полгода, преодолев мертвую хватку несомненного разгрома, с помощью тайного отряда лучших воинов, известного как Шотландская гвардия, Брюс вернулся в Шотландию и расправился не только с англичанами, но и с шотландскими лордами, которые восстали против него.

Однако не все сторонники Брюса сумели избежать гнева самого могущественного в христианском мире короля Эдуарда Плантагенета, самопровозглашенного «молотом шотландцев». Многим пришлось заплатить самую высокую цену, другие до конца дней страдали в застенках.

В это жестокое время, когда черта между жизнью и смертью зачастую была иллюзорна как тень, Брюс вновь призвал под свои знамена легендарных воинов Шотландской гвардии в надежде вернуть себе свободу.

Пролог

«Поскольку не сокрушила она мечом, то и не умрет от меча, но вследствие незаконной коронации, которую совершила, да будет она заточена в тесное обиталище из железа и камня в форме креста и да будет подвешена за стеной под открытом небом в Берувике, при жизни и после ее смерти, дабы была она выставлена напоказ и вечное порицание проезжающих путников».

Приказ Эдуарда I о заключении Изабеллы Макдуфф, графини Бьюкен

Замок Берувик, Берувик-апон-Твид, Английская Марка близ шотландской границы, конец сентября 1306 года

Они пришли за ней.

Белла услышала, как открылась дверь, и увидела констебля в сопровождении нескольких стражников. Но ее ум по-прежнему отказывался принимать правду.

Это происходит не наяву. Этого просто не может быть.

В те недели, пока для нее строили особую тюрьму, Белла твердила себе, что кто-то непременно вмешается и положит конец этому варварству под маской правосудия.

Ее обязательно спасут.

Вдруг Эдуард I все-таки смягчится, как было в случае с дочерью и супругой Брюса, и отправит ее в монастырь? Или, может статься, бывший супруг Беллы, граф Бьюкен, смирит свою ненависть и будет умолять о милосердии от ее имени?

Пусть враги ее ничего не сделают. Но ведь она может рассчитывать на помощь друзей? Брат мог бы употребить свое влияние, ведь он любимчик сына короля, или Роберт… Роберт должен что-нибудь сделать. Не может он бросить ее в несчастье после всего, чем она рискнула ради того, чтобы возложить на его голову корону.

В минуты слабости она даже твердила себе, что, возможно, заблуждается насчет Лахлана Макруайри: может, прослышав о том, что придумал для нее Эдуард, он вернется и найдет способ ее освободить.

Ну не могут эти мужчины бросить ее на произвол судьбы.

Увы, никто так и не пришел, никто не вмешался. Эдуард вознамерился наказать ее так, чтобы другим неповадно было; муж ее презирал; а брат и сам был узником, пусть и привилегированным; Брюс сражался за собственную жизнь, а Лахлан… был одним из тех, кто засадил ее сюда.

Белла была совсем одна, если не считать кузину Маргарет, которой предстояло стать ее служанкой, – единственная уступка ее благородному происхождению, на которую расщедрился Эдуард.

Комендант замка Берувик, сэр Джон де Сигрейв, один из полководцев Эдуарда в военной кампании против Шотландии, смущенно откашлялся, избегая встречаться с ней глазами. Похоже, даже приспешник Эдуарда не одобряет чинимое своим королем «правосудие».

– Час настал, миледи.

Приступ ужаса мгновенно сковал Беллу так, что сердце, казалось, перестало биться. Она застыла, как лань при виде охотника, затем включился инстинкт, запуская безумный ток крови в жилах. Она почувствовала неодолимое желание бежать куда глаза глядят, прочь от стрелы, нацеленной прямо в сердце.

Похоже, один из стражников угадал ее мысли, потому что выступил вперед, схватил за руку и потянул, заставляя встать. От его прикосновения Беллу передернуло. Ее бросало в дрожь при одном виде сэра Саймона Фитцхью, жестокого капитана гвардии, с его красным, вечно потеющим лицом, зловонным дыханием и похотливыми взглядами.

Он потащил ее к двери, но она вздумала было сопротивляться: отпрянула назад, упираясь ногами в каменный пол, отказываясь двигаться, – пока не увидела его ухмылку. Злорадные огоньки в его глазах сказали ей, что именно этого он и ждал: сопротивления, чтобы видеть ее страх. Хотел протащить ее через весь замковый двор, на глазах у всех, чтобы унизить и опозорить.

Осознание этого ослабило ее сопротивление. Белла окинула мучителя ледяным взглядом и жестко потребовала:

– Убери руки!

В глазах его вспыхнул гнев, и Белла поняла, что совершила ошибку, выказав высокомерное презрение. Позже, когда окажется всецело в его власти, ей придется сполна заплатить за свои слова: негодяй не совершит над нею насилия – пусть ее заклеймили как мятежницу и признали виновной в предательстве, но она все еще графиня, – зато отыщет другие способы наказать ее и превратить жизнь в ад в следующие…

Новый приступ панического ужаса сковал сердце Беллы. Дни? Месяцы? Она пыталась проглотить ком в горле. О господи – а что, если годы?

Она почувствовала горечь желчи во рту. Желудок скрутило судорогой, когда вслед за комендантом Белла вышла из комнатки при караулке, что служила ей временной тюрьмой.

Первое, что заметила она, шагнув наружу после месяца заточения, был вовсе не яркий дневной свет, и не свежий воздух, и не огромная толпа, которая собралась, чтобы смотреть на ее мучения, а пронзительный ветер и резкий холод, пробирающий до костей. Тяжелые шерстяные одеяния, в которые она закуталась, вмиг показались ей невесомыми, точно тоненькая нижняя сорочка.

Такой жуткий холод – в сентябре. А что же будет в декабре или в январе, когда ее подвесят на вершине башни, где защитой от жестоких восточных ветров будут лишь железные прутья клетки-тюрьмы? Ее пронзила дрожь.

И это не укрылось от ее тюремщика.

– Кажется, зима в этом году ранняя, не так ли, графиня? – Ее титул мерзавец произнес с издевкой, а потом ткнул пальцем вверх, в направлении башни, наклонился ближе, опаляя ее кожу зловонным дыханием. – Гадаете, уютно ли будет в вашей клетке в снег и ледяной дождь? Я готов вас согреть, если попросите полюбезнее!

Он буквально ощупывал глазами ее грудь, и она почувствовала себя нечистой, хотя была закутана в толстые шерстяные одежды до самого подбородка. Похоть в его взгляде ощущалась буквально физически, и эту вонючую мерзость не смыть, сколько ни три себя мочалкой.

От отвращения Белла вздрогнула, запретив себе смотреть в том направлении, куда указывала его рука, иначе им придется тащить ее волоком через двор замка. Нельзя, чтобы он видел ее страх: уж лучше замерзнуть до смерти, чем дать ему возможность испытать триумф.

Глаза Фитцхью вспыхнули злобой – мучитель понял, что она не лукавит, и сплюнул на пол буквально в дюйме от шитого золотом подола ее дорогого платья.

– Надменная сука! Через недельку-другую у тебя поубавится спеси!

Тут он ошибался: гордость – это все, что у нее осталось, что придаст ей сил и поможет выжить. Ведь она Макдуфф, представительница древнего рода мормэров Файфских – высочайшего в Шотландии, дочь графа, сестра графа да еще и жена графа, пусть и нарушившая супружеские обеты.

У английского короля нет никакого права ее судить, и тем не менее он приговорил ее, да еще с небывалым варварством, в назидание: чтобы охладить пыл мятежников, осмелившихся поддержать притязания Роберта Брюса на шотландский престол.

Ни благородная кровь, ни принадлежность к женскому полу не стали для нее защитой: Эдуарду Плантагенету, королю Англии, до этого не было дела. Ведь она посмела короновать мятежника, и за это преступление ее подвесят в клетке на самой высокой башне замка Берувик, открытой всем стихиям и любопытным взглядам, чтобы каждый мог увидеть ее и содрогнуться от страха.

Белла и представить не могла, чего будет стоить ей один безрассудный поступок. Дочь. Свобода. А теперь… это.

Она хотела совершить что-то очень важное: помочь родной стране, исполнить свой долг, – но вовсе не в назидание кому бы то ни было.

Этого не должно было случиться.

Господи, какой наивной дурой она была! Именно так сказал Лахлан, обвиняя ее в самоуверенности, бескомпромиссности и непоколебимом максимализме.

А теперь посмотрите-ка на нее!

И все же не могла она согласиться с Лахланом: не может он быть прав. Иначе ради чего все это?

Нет, не стоит думать об этом негодяе: слишком уж больно. Как он мог так поступить? Возможно, потом – у нее ведь будет достаточно времени, чтобы проклясть Лахлана Макруайри. Чтоб ему провалиться в преисподнюю, откуда он, несомненно, и появился!

Руки сами собой сжались в кулаки. Нет, она не должна показывать им свой страх. Они не смогут сломить ее. Так твердил ей разум, но сердце испуганно трепетало, когда она медленно шла через замковый двор.

Но что происходит? Толпа, которую собрали, чтобы орать, свистеть, улюлюкать, называть ее грязными словами и швырять в нее гнилыми яблоками и объедками, безмолвствовала: вокруг царила гробовая тишина.

Жители прославленного ярмарочного городка, когда-то принадлежавшего Шотландии, не понаслышке знали о неумолимой жестокости английского короля. Десятью годами раньше Берувик пал, а его жители были перебиты, что стало актом величайшей жестокости, совершенным в ходе долгой и опустошительной войны между Англией и Шотландией. Ни женщинам, ни детям, ни старикам – никому не было пощады в той бойне, которая продолжалась двое суток и унесла тысячи жизней.

Безмолвие толпы было протестом, знаком осуждения, предостережением королю Эдуарду и свидетельством чудовищной несправедливости.

От нахлынувших чувств Белла ощутила стеснение в груди, глаза жгло от подступивших слез. Нежданно-негаданно она поняла, что вовсе не одинока: у нее все-таки есть поддержка. Не все покинули ее! И все же тонкие нити гордости, которые не давали ей пасть духом и телом, угрожающе натянулись.

Что-то мелькнуло в воздухе: она уловила движение краешком глаза и инстинктивно отпрянула, опасаясь, что кто-нибудь все-таки чем-нибудь в нее запустит, – но вместо гнилого яблока или тухлого яйца увидела у своих ног бутон алой розы.

Один из стражей попытался остановить ее, когда она нагнулась поднять цветок, но она остановила его взмахом руки и громко произнесла:

– Это всего лишь роза! Неужели воины Эдуарда боятся даже цветов?

Издевка в ее голосе была услышана, и толпа отреагировала смешками и язвительными замечаниями. Рыцарям Эдуарда полагалось быть образцом благородства, но ничего подобного не было в том, что совершалось в этот день.

Фитцхью хотел было вырвать розу из ее руки, но его остановил сэр Джон:

– Не стоит. Проявим милосердие: какой вред в цветке?

Белла подоткнула розу под фамильную брошь Макдуффов, скреплявшую полы подбитой мехом накидки, и склонила голову в знак признательности за безмолвную поддержку толпы.

Розовый бутон – при всей его незатейливости – придал ей сил: не все ее покинули, шотландцы с ней, – но, войдя в башню, узница оказалась в полном одиночестве. Мрак внезапно окутал ее, как могильное нутро. Мысли о безрадостном будущем уже не отпускали Беллу. Каждый шаг становился медленнее и тяжелее предыдущего, давался с большим трудом, пока ее вели вверх по узкой лестнице, похожей на колодец. Ей казалось, что она погружается в трясину, глубже и глубже, и беспомощно тонет, не в силах выбраться.

Она попыталась прогнать страх, но он вгрызался в нее как стая голодных волков.

Наконец они дошли до самого верха и остановились на запруженной людьми лестнице, пока комендант возился с новеньким замком на двери, ведущей к зубчатому навершию башни. Здесь будет выставлена охрана, чтобы исключить любую возможность побега узницы.

Наконец дверь распахнулась, и порывом ветра Беллу чуть не сбило с ног.

Боже правый! Она и представить себе не могла, что будет так холодно! Белла инстинктивно отпрянула, отказываясь сделать шаг вперед, но стражники за ее спиной сомкнули строй, вынуждая выйти на крышу.

Ветер хлестал так, что едва не сорвал с плеч накидку, и ей пришлось вцепиться в полы руками и выйти к башенным зубцам. Похоже, от неизбежной расправы не уйти. Она медленно подняла глаза, чтобы рассмотреть наконец то, к чему приговорил ее Эдуард, и с губ ее слетел испуганный вскрик. Белла знала, чего ожидать, но ноги все равно подкосились при виде встроенной в парапет клетки из железа и камня, имевшей форму креста.

Крест! Рассматривая это чудовищное сооружение, Белла меньше всего думала о христианстве. Деревянные решетчатые стены перекрещивались железными прутьями и удерживались между зубцами парапета посредством камня и металлических скоб. Клетка больше напоминала склеп – не более шести футов в длину и четырех в ширину. Господи, да она не сможет там повернуться! Не было даже кровати, лишь соломенный тюфяк, на котором ей предстояло спать. Маленькая жаровня была слабым спасением от пронизывающего холода. В один из углов был вделан грубый табурет, а в другом стоял деревянный ящик с крышкой…

Ее затошнило, когда она поняла, что это такое. Ей не позволят даже выходить в уборную: нужду придется справлять в этот ящик, – ее хваленая сила воли начала давать сбой.

Белла инстинктивно попятилась, но тюремщик был начеку:

– Передумали, графиня? Как по мне, так слишком поздно. Надо было думать головой, прежде чем бросать вызов величайшему королю всего христианского мира!

Так стояла она на башне и разглядывала жуткую клетку, понимая, что придется в нее войти. Вот только получится ли из нее выйти? И Белла, к собственному стыду, вынуждена была признаться себе: ее решимость дрогнула. Может, негодяй прав? В этот момент ее убеждения и вера в правоту собственного поступка дрогнули под напором ужаса… но всего на одно мгновение.

Это просто клетка, сказала она себе. Ей выпадали испытания и похуже: когда обвинял и подозревал муж; когда ее гнали по всей Шотландии, точно собаку; когда предал мужчина, которому доверилась; но самым страшным была разлука с дочерью.

Мысль о дочери придавала Белле сил. Она должна все вынести, чтобы вновь увидеть Джоан.

– Он мне не король.

Изабелла Макдуфф, посмотрев своему грязному мучителю прямо в глаза, с высоко поднятой головой вошла в железную дверь своей клетки.

Глава 1

Замок Балвени, графство Мори, шестью месяцами раньше

Белла не видела ничего вокруг. Мысли метались – столько всего нужно было сделать перед отъездом. Брошь! Фамильную драгоценность Макдуффов нужно непременно надеть на церемонию.

Вот и отсутствие в дверях стражи она заметила лишь тогда, когда было слишком поздно. Ее застали врасплох, напав сзади, когда она входила в свою спальню. Это было так неожиданно и страшно, что сердце ее чуть не выпрыгнуло из груди. Нежданный гость прямо-таки излучал опасность: громила, гора мышц – сопротивляться такому все равно что сражаться со скалой.

Но Белла не собиралась сдаваться без боя: пытаясь освободиться, лягнула его ногой, но он лишь сильнее стиснул ее своими ручищами. Закричать не позволила его ладонь, зажавшая рот.

– Не дергайтесь! – хрипло сказали ей на ухо. – Я не сделаю вам ничего дурного. Я здесь, чтобы отвезти вас в Скун.

Она замерла, впитывая его слова сквозь пелену страха. Скун? Но ей надлежит ехать в Скун только завтра. Люди Роберта должны разыскать ее в лесу, когда она будет возвращаться из церкви, а не похищать из замка.

Ее сердце бешено стучало, пока она пыталась уразуметь, что к чему, и решить, можно ли доверять незнакомцу. Но сильная рука, затянутая в кожу, вдруг сдавила ее плечи. Боже правый, этот грубиян мог бы переломить ее надвое, стоило только нажать посильнее.

Так они стояли в полутьме, не двигаясь, пока он ждал, когда его слова дойдут до ее сознания.

– Вы понимаете?

Грубый голос не способствовал тому, чтобы она успокоилась, но разве у нее был выбор? Она едва ли не задыхалась, когда его рука так плотно зажимала рот. Кроме того, он мог бы давно ее прикончить, если бы это входило в его планы. Это немного успокоило, и Белла кивнула, а как только он отпустил ее – медленно и очень осторожно, – и воздух вновь наполнил ее легкие, обернулась к нему с яростью и негодованием:

– Что все это значит? Кто…

Слова застряли в горле, стоило рассмотреть нападавшего. Даже того тусклого света, что пропускало окошко башни, было достаточно, чтобы понять: он очень опасен и явно не из тех, с кем захотелось бы остаться наедине не то что в темноте, но даже при свете дня. Сердце Беллы сжалось от страха.

Господь всемилостивый на небесах! Неужели Роберт действительно послал к ней этого человека?

Своим телосложением он мог внушить робость кому угодно: высокий и широкоплечий – сплошь мускулы, просто гора мускулов, могучий воин до кончиков ногтей, крепкий, сильный, опасный. Но ей хватило одного взгляда, чтобы понять: он не рыцарь. У него был вид воина, рожденного для битв, даже скорее варвара, способного драться даже в сточной канаве.

Кажется, того оружия, что было приторочено к его поясу, хватило бы для снаряжения небольшой армии. А еще она заметила рукояти двух мечей, расположенных на спине крест-накрест. Брони на нем не было: только черная кожаная стеганая куртка-акетон и поножи, утыканные маленькими стальными заклепками. Кольчужное оплечье черненого металла прикрывало шею.

Беллу поразили глаза незнакомца. Под устрашающего вида шлемом, снабженным носовой пластиной, они казались неестественно живыми и столь яркими, что они, казалось, горели, пронзая темноту.

Ни разу в жизни не доводилось ей видеть таких глаз. По спине пополз холодок, разбегаясь по коже точно ледяные колючие иглы.

«Кошачьи глаза, – подумала она. – Глаза хищника, под пристальным взглядом которых цепенеешь».

– Лахлан Макруайри, – сказал он, отвечая на незаданный вопрос. – Прошу прощения, графиня, что напугал вас, однако ничего не поделаешь: времени у нас мало.

Второй раз за вечер Белла лишилась дара речи. Лахлан Макруайри? Ее глаза стали похожи на блюдца. Так этого человека Роберт отправил к ней, чтобы благополучно переправить в Скун? Наемника? Да не просто наемника, а человека, чьи подвиги на Западных островах снискали ему самую зловещую во всей Шотландии славу? Грозы морей в царстве пиратов?

Тут наверняка какая-то ошибка. Лахлан Макруайри продал бы мать родную тому, кто больше даст (если нашлась бы женщина, которая добровольно признала бы себя его матерью). Незаконнорожденный, по крови он был наследником одного из крупнейших владений на Западных островах. Земли клана отошли к законной наследнице, его сводной сестре Кристине, однако номинально он все равно числился вождем клана. Вот только долг и ответственность были для этого разбойника пустым звуком; когда-то он бросил своих людей на произвол судьбы ради собственной выгоды.

Варвар с черным сердцем – если у него вообще было сердце. Ходили слухи, будто он убил собственную жену.

Белла не знала, что и думать. Столько было поставлено на кон! Как можно поверить, чтобы Роберт послал к ней этого… этого лесного разбойника!

Белла всматривалась в темноту, силясь рассмотреть то, чего не заметила сразу. Святые угодники, только полюбуйтесь на него! Он и выглядел как настоящий головорез. Она могла бы биться об заклад, что его подбородок не видел бритвы добрую неделю, а вдоль линии челюсти змеился шрам. Его пронзительный взгляд обладал такой силой, что мог бы резать камень. Из-под шлема торчали густые спутанные темные волосы, давно не стриженные и скорее всего не мытые, а лицо, насколько она могла видеть, было словно высечено из холодного сурового гранита. С некоторым удивлением она признала, что его взгляд исподлобья, квадратный подбородок, высокие скулы и крупный рот можно было бы счесть красивыми – нет, исключительно красивыми, – если бы не исходившее от всего его облика ощущение угрозы. Как жаль, что к такому лицу прилагалось черное сердце!

Их глаза встретились, и Белла поняла, что не только она здесь любопытный наблюдатель: он рассматривал ее с не меньшим интересом. Она физически ощущала, как, затаившись во мраке сумерек, он ощупывает ее своим взглядом.

Вдруг в его глазах зажегся огонек, отчего Белла вдруг смутилась, сама не зная почему. Ведь она привыкла к тому, что мужчины смотрят на нее горящими глазами.

Ей едва сравнялось тринадцать, когда это началось. Как раз в это время у нее налилась грудь и округлились бедра, а личико утратило детскую пухлость. С тех пор мужчины стали смотреть на нее по-новому, так, будто хотели от нее только одного.

Она научилась не обращать внимания на такие взгляды, но сейчас все было по-другому. Над ней словно нависла угроза – подобных ощущений она никогда не испытывала. Пульс участился, по коже разлился странный жар.

Она инстинктивно отшатнулась. Он заметил ее испуг, и взгляд его сделался жестче.

– Лахлан Макруайри, – повторил он, не скрывая раздражения. – Меня послал Брюс.

– Я знаю, кто вы, – буркнула Белла, не в силах скрыть отвращение.

Грубиян процедил сквозь плотно сжатые зубы:

– Понимаю, что вы не ожидали увидеть меня, но планы поменялись.

Белла едва не рассмеялась – это же бессмыслица какая-то! Сказать, что она не ожидала его увидеть – значит, не сказать ничего. О чем только думал Роберт, посылая к ней этого негодяя?

Она рисковала всем, чтобы отправиться в Скун и возложить на голову Роберта корону, – исполнить долг, которого не смог исполнить ее брат, фактически узник Эдуарда при английском дворе.

Когда примерно неделю назад ее мать, Джоан де Клер, впервые пришла к ней с этим предложением, Белла просто онемела: возложить корону на голову Роберта Брюса – мятежника, объявленного вне закона! Да это же вызов не только могущественнейшему в христианском мире королю Эдуарду Английскому, но также и ее супругу!

Джон Комин, граф Бьюкен, был отпрыском одного из могущественнейших семейств Шотландии, заклятых врагов и соперников Брюса. Соперничество это несколько недель назад принесло им смерть, когда Роберт заколол кузена ее мужа, лорда Баденоха, перед высоким алтарем монастыря Грейфрайерс в Дамфрисе.

Даже сейчас ее супруг пребывал в Англии, требуя у короля Эдуарда справедливого суда над убийцей двоюродного брата. Бьюкен презирал Брюса и скорее предпочел бы признать своим господином Эдуарда, нежели видеть на шотландском троне Роберта Брюса. Бьюкен не слышал доводов разума. Благо для родной Шотландии отступало перед силой его ненависти.

Если она это сделает, муж никогда ее не простит. С его точки зрения, это не долг, а предательство. Ее поступок станет концом их супружества – пусть даже несчастливого.

Однако семье Макдуфф принадлежало наследственное право короновать шотландских королей, и без их участия в церемонии люди стали бы сомневаться в ее законности. Многие знатные аристократы Шотландии стали бы оспаривать притязания Роберта на трон – в их числе и ее супруг. Брюсу, дабы его королевская власть стала в глазах остальных законной, понадобится доказать приверженность древним традициям и символам.

И даже в этом случае дело еще не выиграно! Роберт выбрал тропу – борьбы долгой и трудной. Его права были отнюдь не бесспорны. Белла не хотела себя обманывать: публично объявив себя сторонницей Брюса, она ставила под сомнение заодно и собственное будущее. Английский король, претендовавший на владение Шотландией, заклеймит ее как мятежницу.

Если Брюс проиграет, если не сумеет заручиться поддержкой шотландских аристократов, то против Эдуарда ему не устоять, а бросить вызов Эдуарду Плантагенету – это подписать себе смертный приговор.

Белла всегда спрашивала совета у матери. Недавно Джоан де Клер вышла замуж за одного из соратников Брюса, но это явно не единственная причина, отчего она просила Беллу поддержать Роберта. Как и Белла, она хотела видеть Шотландию свободной от английской тирании; и они обе были уверены, что тот, кому под силу этого добиться, именно Роберт Брюс. Мать верила в правоту его дела почти так же истово, как сама Белла. Эдуард Плантагенет железной рукой сжал горло Шотландии, а Роберт Брюс был ее последним дыханием.

Ей пришлось пойти на риск, ведь этого момента – шанса совершить что-то по-настоящему важное – она ждала всю жизнь. Наконец-то она исполнит свой долг, докажет преданность стране, сможет защитить то, во что верит, за что стоит сражаться.

И это вовсе не тот долг, что так долго удерживал ее подле супруга. Бьюкен оказался недостоин ее преданности, и только ради дочери терпела она вспышки его злобной ревности, подозрения и всепоглощающую похоть. Она могла бы еще сомневаться – ради благополучия дочери, – не обмолвись он как-то раз, что подумывает о помолвке двенадцатилетней Джоан с одним из своих друзей, который вчетверо старше ее.

Белла скорее умерла бы, чем допустила такое, поэтому сразу дала согласие, как только мать сумела убедить ее, что Джоан лучше уехать с ней.

Увидев громилу, которого послал к ней Брюс, Белла встревожилась: во что же такое она ввязалась? Если Роберт полагается на таких головорезов, как Лахлан Макруайри, то мятеж обречен, не успев начаться.

Сколько, интересно, ему заплатили? Да и у кого хватит золота, чтобы купить преданность таких, как Макруайри?

А Макруайри тем временем, сложив руки на груди, скрежетал зубами от нетерпения. Ее опять поразили его габариты. Ну и ручищи! Такие мускулы можно нарастить, только если махать мечом на полях бесчисленных сражений.

– Что-то не так?

– Я ждала…

Она уставилась в темноту, словно надеялась увидеть отряд рыцарей в сверкающей броне.

Его глаза превратились в щелки, как будто он сумел прочитать ее мысли.

– Где же остальные? – спросила, запинаясь, Белла.

Похоже, ее вопрос его развеселил, если кривое подергивание губ можно принять за улыбку.

– Дожидаются внизу.

– Как вы вошли сюда? И что стало со стражей?

Он усмехнулся и, проигнорировав вопрос, окинул ее пристальным взглядом.

– Надеюсь, Бьюкен ни о чем не подозревает?

Белла чуть не рассмеялась. Ее супруг всю жизнь только тем и занимался, что подозревал всех вокруг. Впрочем, теперь ей нет до него дела. Но она поняла, что Лахлан имел в виду ее намерение поддержать Брюса.

– Меня стерегут вовсе не из-за этого.

Он вопросительно взглянул на нее, однако не спросил, что она имеет в виду. Впрочем, она бы все равно не сказала.

Разбойник истощил запас любезностей – если это были любезности, – и теперь ему явно не терпелось покончить с делом, ради которого явился. Он подошел к окну, стараясь держаться вне поля зрения кого-то находившегося во дворе.

– Идемте. – Он взял ее за локоть, и в ответ на его прикосновение каждый нерв ее тела вспыхнул искрами. – Нам нужно спешить. Времени нет. Возьмите накидку и что там еще вам понадобится, только поживее.

О чем это он? Отъезд предполагался не раньше завтрашнего дня, так что ничего не готово. Она как раз собиралась этим заняться – даже с ужина ушла пораньше.

Белла вырвала у него свою руку.

– Никуда я не пойду, пока не объясните, в чем дело.

Ей казалось, более угрожающей физиономии ей видеть не приходилось, но когда незнакомец нагнулся к ней, его жуткий, пронизывающий взгляд буквально пригвоздил ее к месту. Даже в темноте его глаза сверкали зеленым огнем, как два изумруда на солнце.

– Хотите знать, в чем дело? – Схватив за плечи, он толкнул Беллу к окну. – А вон в тех знаменах вдали, за лесом. Минут через десять ваш муженек со своими людьми будет у ворот замка, и на вашем месте я бы предпочел оказаться как можно дальше отсюда, когда он сюда явится.

Она ахнула, и кровь отлила от ее лица. Поймав его враждебный безжалостный взгляд, она прочла ответ на свой вопрос: каким-то образом Бьюкен узнал про ее план.

И если он найдет ее – точно убьет.

Лахлан заметил, как она побледнела, и пожалел бы, что был груб с ней, если бы не манеры этой заносчивой графини. Как она на него смотрела: того и гляди испепелит взглядом. Было видно, что ей были противны его прикосновения.

Это почему-то злило его, хотя видит Бог, ему это не впервой, и вполне заслуженно: бастард, безжалостный убийца, беспринципный пират. Были и другие, не менее «лестные» титулы, которыми его награждали. Даже в недавно созванной Шотландской гвардии к нему относились с подозрением.

Впрочем, ему было плевать, кто и что о нем думал, но презрение, которое он видел в этих огромных синих глазах, его просто взбесило, как и многое другое в Белле Макдуфф, по правде говоря.

Помоги ему Господь, но его до сих пор трясло от вожделения. Ничего подобного с ним не случалось с тех пор, как…

Он стиснул зубы. Только не с тех пор, как впервые увидел Джулиану. Если что-то и могло наверняка заморозить его пыл, так это мысль об этой лживой суке, его жене. Но Джулиана вот уже восемь благословенных лет не его печаль. Она там, где ей самое место: в аду, дает жару самому дьяволу.

Внешне Белла Макдуфф ничем не напоминала его покойную жену. Джулиана была высокой и тоненькой, точно тростинка, с нежным личиком и черными как смоль, как ее сердце волосами. Графиня же обладала белой кожей, волосами цвета льна и яркими чертами лица. При среднем росте она имела роскошные формы: полную высокую грудь и крутые бедра.

Обе женщины были привлекательны – даже скорее красивы, – но не это сближало их, а та самая не поддающаяся определению особенность, чертовщинка, как говорят французы, от которой вскипает кровь: манера бросать взгляд, как бы вскользь, изгиб губ, неприкрытая чувственность, которая буквально хватала мужчину за причинное место и не отпускала.

Они обе были из таких, кого побыстрее хочется затащить в постель.

Если бы с Джулианой он ограничился именно этим, избавил бы себя от многих бед, но похоть так затуманила взор, что правду о своей жене он узнал лишь тогда, когда стало слишком поздно. Вожделение сыграло с ним злую шутку, выставив полным идиотом. Больше он ничего подобного не допустит.

– Осторожнее с графиней, – предупредил его Брюс, загадочно улыбаясь. – Она может… отвлечь.

Теперь, по крайней мере, он понял суть предостережения Брюса. Но королю не о чем беспокоиться: похоть – последнее, чему Лахлан был готов дать волю во время выполнения важного поручения. У него и так забот полон рот. Примерно час назад их прекрасный, выверенный план встретил осложнение, когда Маккей перехватил двух гвардейцев Бьюкена: их отрядили скакать в замок, чтобы предупредить о приезде графа.

Само по себе прибытие Бьюкена не было такой уж большой бедой. Они все равно могли действовать как было условлено: похитить графиню с дочерью по дороге с воскресной службы – только ради церкви ей и дозволялось покидать замок, – но Лахлан лучше, чем кто бы то ни было, знал, что важные поручения редко идут по плану. Из допроса пленников Маккею стало известно, что кто-то нашептал графу и о коронации, и о роли во всем этом его собственной жены.

Это меняло все. Как только граф вернется, замок будет наглухо закрыт, как женский монастырь, и графиня вряд ли покинет его пределы в ближайшие месяцы, хотя бы даже и ради церковной службы. Маккей рассчитал, что у них примерно час времени.

Лахлану понадобилась четверть этого часа, чтобы пробиться сквозь замковые ворота, и почти вдвое больше, чтобы разыскать графиню, что оставляло ему всего минут пять до того, как Гордон начнет заварушку. Так что, видит Бог, у него не было времени убеждать свою надменную подельницу поневоле в том, что он вполне подходящая для нее компания.

Похоже, однако, что суровость его слов произвела в ней чудесную перемену. Страх – отличный побудительный мотив. Она бросилась к гардеробу, выхватила темную накидку и поспешно накинула на плечи, а потом сняла с полки маленькую деревянную шкатулку, покрытую искусной резьбой.

Догадка Лахлана, что в шкатулке лежат драгоценности, подтвердилась, едва она откинула крышку. Кровь Христова! Да эти сокровища достойны султана!

Он ожидал, что графиня переложит содержимое шкатулки в вышитую сумочку, висевшую у нее на поясе, но лишь что-то разыскав, она опустила крышку и вернула ее на полку.

– Я готова.

Лахлан взглянул на шкатулку.

– А ее вы что, не берете с собой?

Она прищурилась, явно ожидая, что он решил прихватить шкатулку. Да он и правда едва противился соблазну! Такие драгоценности решили бы все его проблемы с долгами.

– Все это принадлежит моему мужу, а для меня имеет значение всего один предмет.

Так мог бы говорить тот, кто прожил в богатстве всю жизнь. Легко лицемерить, если носишь роскошную одежду, вкушаешь тонкие яства и не думаешь о завтрашнем дне. Он окинул взглядом массивный золотой ободок, стягивавший блестящие длинные волосы, затем богато вышитое золотом платье, подбитую мехом накидку, тяжелое ожерелье из сапфиров и жемчуга, кольца, украшавшие тонкие пальцы, и, наконец, изящные шелковые туфельки.

Ее щеки порозовели, и Лахлан понял, что она догадалась, какие мысли пришли ему в голову. Графиня вскинула подбородок.

– Если у вас больше нет вопросов, мы можем идти за моей дочерью.

Ах да, он забыл про девчонку, хотя не понимал, зачем тащить ребенка через половину Шотландии, где идет война. Впрочем, это не его дело.

Три года Лахлан выполнял поручения Брюса: самые разные, как приятные, так и неприятные, – и, как он подозревал, именно последние обеспечили ему авторитет среди воинов секретной гвардии Брюса. Мог он похвастать и другими качествами: беспощадностью в бою, искусным владением мечом, – делал все, что требовалось, и война щедро его вознаграждала, как и других мужчин, лишенных особой щепетильности.

Война как помойная яма: замараны все без исключения, – а разница между людьми заключалась лишь в том, что одни притворяются, оправдывая себя благородными лозунгами или любовью к родине, а другие – нет.

Лахлан был честен перед собой, политику ни во что не ставил, воину-наемнику незачем и некогда рассуждать об идеалах – так проще. На стороне Брюса он согласился воевать по одной простой причине: долги. Договор с Брюсом решал все его проблемы.

Лахлан устал делать грязную работу за других. Если дело выгорит, он больше не станет воевать: заберет обещанную награду, выплатит долги, и у него останется достаточно денег, чтобы отправиться куда-нибудь подальше – например, на остров на западе, – чтобы никому не подчиняться и жить так, как хочется.

Но для того, чтобы это благословенное время наступило, Брюс должен стать королем, и если Изабелла Макдуфф может тому способствовать, Лахлан притащит ее куда угодно вместе с дочерью.

– Где она?

Графиня прикусила губу, и этот совершенно невинный жест показался ему таким эротичным, что он почувствовал тяжесть в паху и быстро отвел взгляд, раздосадованный этим редким для себя приступом слабости.

– Я оставила ее в большом зале. – Ее голос буквально звенел от волнения. – Я думала, у нас еще есть время – до завтра, вот и не торопила ее за ужином. Мы не можем уехать без нее! – воскликнула Белла, схватив его за руку.

Лахлан вздрогнул всем телом, каждый мускул живо откликнулся на ее прикосновение. Его как будто пронзила молния. Впервые графиня сама прикоснулась к нему, но, похоже, сама не сознавала, что делает. Ею владел только страх за дочь. Ее прекрасное лицо было исполнено отчаяния и надежды найти отклик в его душе. Огромные синие глаза, темные брови вразлет, угольно-черные ресницы, прямой нос, безупречная кремовая кожа, чувственный изгиб губ, которым позавидовала бы куртизанка… Кто бы устоял перед такой красоткой?

Лахлан стиснул зубы. Не привыкший говорить обиняками, он должен был прямо ей сказать, что отвлекающий маневр задуман как раз по пути отсюда в большой зал и вот-вот начнется стычка, что у них один шанс из двадцати успеть добраться до девочки до того, как разверзнется ад, но отчаяние в ее голосе заставило его промолчать.

Если Изабелла Макдуфф и собиралась предать супруга и способствовать коронации его врага, то к дочери это никак не относилось: ее графиня, вне всякого сомнения, любила. Поскольку Лахлан был не из тех, кто теряет голову от хорошенького личика и пары восхитительных грудок, да и мольбы на него не действовали, он знал, что есть и другой резон придержать язык: его миссия. Инстинкт подсказывал: открой он ей правду, и она начнет брыкаться, – а это недопустимо. Промедление смерти подобно: у них и так фора – меньше некуда.

– Ее приведет кто-нибудь из моих людей, – сказал Лахлан, припомнив, как страстно графине хотелось разглядеть в темноте кого-нибудь – все равно кого – другого, кто мог бы стать ее провожатым.

Интересно, подумалось ему, что она скажет, когда узнает, что их тут всего трое.

Он даже поверил было собственным словам: на мгновение, – но едва они успели покинуть башню, как в ночном воздухе гулко ухнул громовой раскат.

Время истекло.

Белла проклинала себя за то, что оставила Джоан в большом зале и вернулась в свои покои собраться к завтрашнему отъезду. Хоть она и твердила себе, что не могла заранее знать, как изменится ситуация, но это было слабым утешением против тревоги и страха, сжимавших материнское сердце.

Она изо всех сил старалась, чтобы любопытная девочка ничего не заподозрила: так было безопаснее и для Джоан, и для нее самой. Нечаянная оговорка дочери могла привести к трагедии.

Но несмотря на ее старания, муж все-таки узнал. Как это произошло? Да какая теперь разница? В своей ярости Бьюкен не ведал границ. Наконец-то, после стольких лет безосновательных обвинений и подозрений Белла действительно предала мужа, его гнев был оправдан.

Содрогнувшись от леденящего холода, внезапно ее охватившего, она поспешила за презренным наемником Брюса по освещенному факелами коридору на лестницу главной башни, а затем и во двор замка. Белла не спросила, куда исчезла охрана, которую муж к ней приставил, не хотела знать, но была благодарна ему за то, что им удалось выйти из башни без происшествий.

Едва успели они ступить на вымощенный булыжником двор, как грянул гром, от которого заложило уши и содрогнулась земля под ногами. Через минуту раздался второй громовой раскат, и стремительно темневшее небо озарили языки адского пламени.

Началось светопреставление. Из зданий, подпиравших стены замка, во двор высыпали люди. Отовсюду слышались вопли женщин, крики мужчин, громовые раскаты…

– Берегитесь! – крикнул Макруайри, увлекая ее в сторону, потому что на них неслись охваченные безумным страхом лошади.

…Копыта! Ее сердце сжалось – они едва не погибли!

Конюшни, догадалась Белла. Они подпалили конюшни, и деревянные строения, набитые соломой, вспыхнули, точно вязанка хвороста.

Казалось, пламя пожирает ночь. В воздухе висел дым.

Джоан! Господь всемогущий, ее дочь!

Она рванулась было в сторону большого зала, но Лахлан, который ожидал чего-то в этом роде, удержал ее на месте.

– О девочке позаботятся, а нам нужно уходить. Стража скоро опомнится.

Холодный приступ паники сжал ее сердце в своем ледяном кулаке. Белла попыталась вырваться, но рука Лахлана держала так крепко, что она не сумела даже пошевелиться.

– Я не уйду без дочери.

Он резко повернул ее лицом к себе. Сжатые в нитку губы побелели. И Белла ахнула, потому что только сейчас поняла, какой это опасный человек – именно такой, как о нем говорили: грозный и способный на все.

Ей следовало ужаснуться, но отчего-то по коже разлился странный покалывающий жар. Посреди суеты и полной неразберихи на нее нежданно-негаданно снизошло некое озарение. Она почти перестала дышать, ощущала лишь запах его кожаного акетона, его дыхание, но главное – жар и мощь тела воина, которое прижималось к ней и было твердым, как скала.

Тревога пронзила все ее существо, щеки вспыхнули. Да что с ней происходит? Долгие годы ее чувства были мертвы, а вот теперь надумали восстать к жизни? Из-за кого? Стыд и позор!

К суровой действительности ее вернул его хриплый недовольный голос:

– Послушайте, графиня, если желаете выбраться отсюда прежде, чем явится ваш муженек, нам лучше поторопиться. Ваша дочь вне опасности: горит далеко от большого зала. Когда мы вышли из башни, я дал знак своим людям, так что девочку уже ведут сюда.

– Но…

Он не стал слушать.

– Решайте скорее: если вы уходите отсюда, то прямо сейчас. Времени больше нет. Так да или нет?

Белла беспомощно оглянулась назад в надежде увидеть дочь. Всем существом она рвалась туда, где царил хаос, чтобы разыскать Джоан, но теперь, когда паника немного улеглась, увидела, что Лахлан прав: пожар был совсем не такой страшный, как ей показалось, и горело довольно далеко от большого зала.

Она обернулась к Лахлану.

– Вы уверены, что ваши люди приведут ее?

Его лицо ничего не выражало, он спокойно встретил ее взгляд.

– Да.

«Разве у меня есть причины ему доверять?» – думала Белла, глядя на него. Скорее наоборот, судя по тому, что она слышала об этом человеке. Но выбора не было. Она все решила еще тогда, когда согласилась короновать Роберта.

Белла кивнула. Даст Бог, это решение не станет самой страшной ошибкой в ее жизни.

Лахлан вывел Беллу за ворота замка, и они смешались с потоком напуганных беженцев. Стражники если и взглянули на них, то лишь мельком: полно было более важных дел – потушить пожар и изловить породистых хозяйских лошадей, пока они не разбежались по окрестным полям.

Лахлан тянул ее к лесу, а она все время оглядывалась в надежде увидеть, не мелькнет ли в толпе Джоан. В тот день на девочке было платье цвета граната, затканное золотой нитью и жемчугом.

– Где же она? – не выдержала Белла. – Я ее не вижу.

Он не ответил, увлекая ее все дальше в лес. Еще немного, и замок совсем скроется из виду.

– Стойте! – вскрикнула Белла, отпрянув назад и упершись в землю каблучками туфель. – Где ваши люди? Где моя…

Пронзительный свист за спиной заставил ее замолчать. Лахлан свистнул в ответ, и через минуту из-за деревьев показались два всадника, которые вели в поводу двух лошадей. Одну из них она узнала – лошадь из конюшни ее мужа.

– Она с тобой? – спросил один из всадников.

Как и Лахлан, эти двое тоже не носили рыцарских доспехов – только потемневшие шлемы с носовой пластиной, черные кожаные акетоны, утыканные стальными пластинами, и пледы неизвестной ей расцветки.

– Да.

– Все нормально прошло?

– Да, не было ничего такого, с чем бы я не справился.

Лахлан взял поводья лошади, и Белла оглянулась – не подъезжают ли к ним остальные.

– Где же весь ваш отряд?

Один из всадников – тот, кто заговорил первым, – усмехнулся:

– Мы и есть весь отряд, миледи.

Она гневно воззрилась на Лахлана.

– Тогда кто же приведет мою дочь?

Ни один мускул не дрогнул в его лице. Ничто не выдавало ни малейшего смущения. Перед ней стоял обыкновенный бесчувственный мужлан, и не больше.

– Не было ни возможности, ни времени. – Лахлан безразлично пожал плечами. – Вот смотрите: они уже потушили пожар, стражники опять у ворот.

Белла не хотела смотреть. По мере того как до сознания доходил смысл его слов и поступка, ее охватывал ужас. Она вперила в него гневный взгляд.

– Вы мне солгали!

Ее гнев не произвел на него никакого впечатления: ни извинений, ни сожаления.

– Я сделал все, чтобы мы оттуда выбрались. А девчонке лучше оставаться в замке. Там, куда мы направляемся, детям не место.

– Это не вам решать! – вне себя от ярости, воскликнула Белла.

– Ошибаетесь – как раз мне. Моим долгом было привезти вас в Скун.

– Не только меня, но и мою дочь!

Его лицо оставалось бесстрастным – разве что губы чуть сжались, – зато ее сердце, казалось, разрывалось на тысячу крошечных частиц.

Оглянувшись на замок, она увидела толпившихся в воротах стражников. Каждой косточкой, каждой жилкой своего существа стремилась она назад, пусть это глупо и безрассудно. В целом мире не было для нее живого существа важнее Джоан. Как же она может бросить дочь? Это немыслимо! Как без нее жить?

Белла перевела взгляд на всадников, ожидая помощи, но увидела лишь сочувствие в их глазах.

Лахлану надоело ждать.

– Ну как, графиня? Вы готовы отправиться с нами в Скун и выполнить то, что обещали Брюсу, или предпочтете остаться здесь, с дочерью и супругом?

Очевидно, ему было совершенно безразлично, какое решение она примет.

Никого и никогда Белла так не презирала, как сейчас этого негодяя. Она уловила издевку в его голосе. Он знал, что она в ловушке! Она не сможет вернуться, даже если забудет свой долг, отвернется от Брюса и Шотландии. Если муж схватит ее, то в живых не оставит.

Буря чувств выжигала ей горло, глаза, грудь. Какой же дурой нужно было быть, чтобы поверить словам этого лжеца! Ей хотелось осыпать его бранью, ударить, наброситься на него и растерзать, а еще – упасть на землю и рыдать от отчаяния.

Однако Белла многому научилась за тем годы, когда вынуждена была скрывать чувства, и в первую очередь никогда не выказывать слабость и не давать повода причинить ей боль.

Усилием воли подавив гнев, Белла дала себе клятву, что в один прекрасный день сотрет эту самодовольную усмешку с красивого и жестокого лица Лахлана Макруайри – лица, на котором ясно читалось: «Мне плевать на все!»

Не сказав больше ни слова, Белла приняла протянутые поводья и позволила Макруайри помочь ей сесть на коня. Они пустились в путь, и Белла, чтобы никто не догадался, какие горькие чувства разрывали ее изнутри, держала спину так гордо и прямо, будто внутри у нее стальная пластина.

Ждать недолго, сказала она себе. Как только станет королем, Роберт сумеет завоевать сердца шотландцев, как уже завоевал ее сердце.

Но ей не видать покоя, пока дочь не окажется в ее заботливых руках.

Глава 2

Лахлан сидел на плоском камне рядом с Маккеем и Гордоном и с аппетитом уплетал вяленую говядину с овсяной лепешкой. Женщина, сидевшая в глубине пещеры, метала гневные взгляды, которые вонзались ему в спину, как кинжалы, но вкуса еды, слава богу, не портили.

Ему было плевать, что она там думает. Он сделал все возможное, чтобы вытащить ее из чертова замка, и не важно, что пришлось прибегнуть к обману. Ложь, воровство, предательство – все это обычное дело на войне. И графине давно пора смириться с этим фактом, учитывая, какие маховики она собирается привести в движение.

Разве она вправе судить? Помилосердствуйте! Эта женщина только что сбежала от мужа, чтобы возложить корону на голову его злейшего врага.

Бьюкен, конечно, редкостная скотина, в противном случае Лахлан мог бы даже посочувствовать бедняге. Ему, как никому другому, было хорошо известно, что нельзя рассчитывать ни на чью преданность, и меньше всего собственной жены. Если Лахлану и требовалось подтверждение его твердой уверенности больше никогда не жениться, то вот вам еще один вопиющий пример.

Пусть катится к черту. Он сделал то, что должен был сделать, для спасения миссии. Нечего было и думать, чтобы вовремя добраться до ее дочери. Они унесли ноги едва ли не за минуту до того, как услышали грохот копыт приближающейся армии. Он ни в чем не виноват: просто выполнил задание, а уж как – не имеет значения. Никаких угрызений совести он не испытывал, а если понадобится, опять поступит так же, черт возьми, только не станет смотреть ей в лицо. Она надела маску гордости, но глаза-то не скроешь. Как она смотрела на него! Они неслись во весь опор, оставив ее дочь в замке…

Слишком хорошо Лахлан понимал значение этого взгляда, потому что много раз видел, как пытают и мучают людей. Это была агония – чистая, неприкрытая, бесконечная агония.

Лахлан отхватил основательный кусок говядины, пытаясь заглушить стеснение в груди, хотя вряд ли это было чувство голода, болезненно поморщился и потянулся к бурдюку в надежде запить отвратительный привкус во рту. Гордон, наблюдавший за ним, спросил:

– Что-то не так?

– Чертово мясо, похоже, протухло.

– А по-моему, оно превосходно.

Пожав плечами, Лахлан сделал второй глоток: виски, жидкий огонь, выжигал любые вкусовые ощущения. Маккей тоже уставился на него, но предпочел промолчать. Да это было и ни к чему: неодобрение было написано на лбу неистового горца.

Магнус Маккей был родом с севера Шотландии. Высокий богатырь силой едва ли уступал легендарному Робби Бойду и славился умением выживать в любых, даже самых жестоких условиях. Единственное, с чем у него были нелады, это верховая езда. Не самый искусный из наездников даже в спокойной обстановке, в критический момент он, похоже, держался на спине лошади только силой воли. После мучительной скачки всю ночь, причем половину под проливным дождем, отдых потребовался не только графине.

Маккей не любил Лахлана, но это, в общем, дело обычное. Они могли отлично ладить, лишь бы один не вздумал встать на пути у другого. Меньше всего искал он товарищества и дружбы, когда согласился вступить в ряды воинов-призраков, тайного отряда Роберта Брюса.

Нельзя не признать, что замысел был интригующий: собрать вместе самых лучших в каждом из воинских искусств. Лахлан уже видел, на что способны гвардейцы, но в одиночку им войны не выиграть. Он здорово сомневался, что вояки вроде Роберта Брюса, помешанные на рыцарском кодексе, смогут принять коварные приемы горцев.

Без сомнения, это лучшие воины, с которыми Лахлану приходилось сражаться бок о бок, но это не значило, что они могут на него рассчитывать, да и сам он не думал полагаться на них. Неверная жена преподала Лахлану жестокий урок по части доверия; в результате соратники его мертвы, сам он несправедливо обвинен, а имения его конфискованы. И Лахлан вернулся к тому, от чего ушел: жестокий убийца, война для которого – смысл жизни.

– Есть что сказать, Святой? – поддразнил он, назвав Маккея прозвищем, которое Максорли придумал для этого здоровяка, но не потому, что тот отличался набожностью.

В отличие от других солдат, Магнус никогда не говорил о женщинах. На войне, в походах, вдали от дома, сидя у костра, воины, как правило, только об этом и болтали. Лахлан намеревался выяснить, почему эта тема не привлекала горца.

– Графиня права, – сказал Маккей, откладывая в сторону странного вида оружие, над которым трудился, пытаясь что-то усовершенствовать, то есть сделать более смертоносным. – Мы ведь должны были забрать и ее, и девочку.

– Он же объяснил, как это вышло, – вмешался Гордон прежде, чем Лахлан успел посоветовать ему заткнуться. – На это не было времени.

Уильям Гордон принадлежал к числу тех немногих, кому нравился Лахлан, и обладал уникальным даром вызывать гром и летучий огонь с помощью секретного состава на основе черного порошка, который его дед вывез из Святой земли.

– Может, и не было, но мы могли бы попытаться, если бы он нам сказал, – возразил упрямый горец.

– Каким образом? – парировал Лахлан. – Что бы вы ни сделали, это ничего бы не изменило. Моей задачей было провести вас в замок и найти женщину, а вы с Гордоном обеспечивали прикрытие, чтобы никто не торчал у меня за спиной.

Маккей кивнул, глядя на него в упор:

– Да, я бы тоже на твоем месте поостерегся поворачиваться кое к кому спиной.

Ну хоть здесь они пришли к согласию.

Гордон сбросил плед, которым укутывал плечи, чтобы стать незаметным в темноте, и, скатав наподобие валика, выжал дождевую воду на грязный пол пещеры.

– Ты был прав и в другом: ребенку здесь не место, – тихо сказал он Лахлану и поежился. – Проклятье! Жаль, что нельзя развести костер.

Они не могли рисковать. Лахлан, конечно, надеялся, что им удалось оторваться от Бьюкена на приличное расстояние, но как скоро граф обнаружит, что его жена сбежала?

Осознав, что никто больше не прожигает две дырки в его спине, Лахлан украдкой бросил взгляд в угол пещеры и увидел, что графиня последовала его совету отдохнуть, пока можно. Они здесь не задержатся.

Гордон проследил за его взглядом и сказал с явным восхищением:

– Она очень храбрая. Хотел бы я знать, зачем ей все это. Поразительная женщина.

Тем же вопросом задавался и Лахлан, поэтому фыркнул:

– Думаю, ее муж другого мнения.

– Бьюкен – поддонок, почти такой же, как этот презренный тиран Эдуард. По возрасту он в отцы ей годится…

Гордон умолк, а Лахлана вдруг охватило странное раздражение. Он отлично понимал, куда устремились его мысли: туда же, что и его собственные, каждый раз, когда смотрел на нее. Вот оттого-то он старательно отводил взгляд в сторону. Есть в ней что-то такое, чего не выразить словами.

Гордон пожал плечами и добавил:

– Такая красавица только зря пропадает с этим стариком.

Лахлан повел бровью.

– Значит, молодость и красота оправдывают предательство? Надеюсь, ты столь же снисходителен по отношению к собственной жене. – Обращаясь к Гордону, он тем не менее внимательно наблюдал за Маккеем и заметил, как замер горец. – Еще не поздно взять назад брачные обеты, знаешь ли. А то не успеешь жениться, как…

– День еще не назначен, – перебил его Гордон. – Наша помолвка состоялась как раз перед тем, как я уехал на Скай.

Маккей не двинулся с места, хотя обычно он немедленно вставал и уходил, стоило кому-нибудь заговорить на подобные темы. Похоже, Лахлан ошибся в своих предположениях.

– Значит, у тебя еще есть время одуматься, – продолжил Лахлан. – Помяни мое слово: брак – все равно что «черная смерть» для души. Жены делают нас слабыми и уязвимыми.

Но вывести Гордона из себя ему не удалось: тот лишь улыбнулся.

– Одна гнилая виноградина не испортит вкуса вина в бочонке. Не все женщины такие, как твоя жена.

– И слава богу, – с содроганием произнес Лахлан.

Надо признать, Гордон прав: у каждого бывает черная полоса. Он не терзался из-за предательства Джулианы, но заплатил слишком дорого, чтобы быстро забыть. И уж точно он не прыгнет в эту сточную канаву еще раз.

Улыбнувшись, Гордон покачал головой.

– Кроме того, мне уже не отвертеться, даже если бы захотел. Контракт при помолвке связывает не хуже брачного. Теперь это дело чести.

– Честь не имеет никакого отношения к браку! – усмехнулся Лахман и опять взглянул на Маккея. – Какая она, твоя нареченная? Безобразная и толстая, как свинья или красавица вроде нашей графинюшки?

Гордон пожал плечами.

– Я не знаю.

Вот это поворот!

– Ты никогда ее не видел?

Гордон покачал головой:

– Нет, брак устроили наши отцы, – и добавил, будто это что-то объясняло: – Я воспитывался вместе с ее братом.

Насколько знал Лахлан, и старший Гордон, и Сазерленд были противниками Брюса.

– Ты ведь дружен с Сазерлендами, да, Святой? – саркастически спросил он у Маккея, заметив, что тот начал подниматься. – Ведь нареченная Гордона, Хелен Морийская, – дочь графа Сазерленда, и не было междоусобиц дольше и яростнее, чем между семьями Маккей и Сазерленд. Ты же видел ее?

Ладонь Маккея сжала рукоять ножа, которым он резал мясо и все еще держал в руке. Интересно!

– Да, – ответил он с воодушевлением пациента дантиста.

– Ты никогда ничего не говорил, – удивился Гордон.

Маккей равнодушно пожал плечами, хотя, как подозревал Лахлан, разговор задел его за живое.

– Мне казалось, это неважно.

Итак, Лахлан нащупал уязвимое место и намеревался вонзить туда отравленное копье.

– Так что же ты думаешь, Святой? Не придется ли Гордону выдуть бочонок виски, чтобы набраться храбрости перед тем, как вставить своей невесте? Или он будет счастлив вонзить своего дружка промеж ее мягких бархатных ляжек?

Похоже, это перебор, забеспокоился Лахлан: Маккей аж побледнел от гнева. Однако ничего не произошло: может, привиделось?

Нет, не привиделось.

– Ты, Макруайри, злобный ублюдок. Не знаю, какого дьявола Брюс решил, что ты нужен в отряде. Ядовитая гадюка ты, а не человек.

Лахлан улыбнулся.

– Именно этим я и ценен: более совершенного оружия просто не существует.

Он хотел было еще что-то добавить, однако встревоженное лицо Гордона заставило его прикусить язык.

Проснувшись, Белла вздрогнула и огляделась, а увидев незнакомые каменные стены, даже не сразу поняла, где находится. А когда память пробудилась, отчаяние и сердечная боль прошлой ночи обрушились на нее сокрушительной тяжестью. «Господи, молю тебя: защити мою дочь, спаси и сохрани!»

Бьюкен не сделает ей ничего дурного, по крайней мере в физическом смысле. Джоан – единственное, что связывало ее с мужем. Его злобные тирады, ревность и беспочвенные подозрения никогда не касались их дочери.

Бьюкен любил эту тихую девочку с большими задумчивыми глазами, если вообще был способен на это чувство. Джоан пошла в отца своими темными волосами, голубыми глазами и классическими чертами лица. И слава богу, а то среди множества ужасных обвинений, что за годы брака супруг предъявил Белле, было бы еще рождение внебрачного ребенка.

Когда родилась Джоан, Белле исполнилось всего шестнадцать – сама еще ребенок! Она помнила, как сидела на огромной деревянной кровати с младенцем на руках и ждала, когда придет муж посмотреть на это крошечное сокровище.

В эту минуту она могла бы простить ему все, даже жестокость и грубость в их первую брачную ночь, когда он забрал ее невинность. В пятнадцать лет Белла была слишком юна для постельных утех, но граф вел себя как животное в брачный период: сгорая от нетерпения, сорвал с нее одежду, опрокинул на кровать, силой раздвинул ноги и вонзился в нее, нисколько не заботясь ни о ее возрасте, ни о невинности.

Подумать только: до свадьбы она считала его очень привлекательным: темные волосы, голубые глаза. Да, он был намного старше, но это ничуть не умаляло его мужской силы. Он был посвящен в рыцари самим королем Александром в возрасте двадцати одного года. Он не выделялся ростом, но был силен, с плотным мускулистым телом воина.

Но очень скоро она возненавидела его физическую силу, которая поначалу казалась столь привлекательной, и его полную власть над ней.

С рождением дочери многое изменилось, и Белла могла бы забыть о разочаровании первого года брака, прояви муж к ней хоть чуточку доброты. Хватило бы одного ласкового слова, одной ободряющей фразы. Ей бы увидеть хоть немного любви в его взгляде вместо привычных вожделения и властности.

Но Бьюкен лишь мельком взглянул на нее и брезгливо проговорил:

– Наверное, надо почаще делать тебе детей: разжирела, как старая корова, – такой тебя точно никто не захочет.

Его слова убили всякую надежду на счастье, иллюзий не осталось: она для него лишь шлюха, а он ее ревнивый повелитель.

Она платила ему единственной монетой, что была в ее распоряжении: уступала его притязаниям со стоическим безразличием, только выполняя долг. Чем больше старался он ее унизить – пытался спровоцировать на резкость, чтобы подвергнуть избиению, – тем холоднее она становилась, а потом ее чувства и вовсе умерли.

Страшнее всего были его подозрения и ревность. Кто же виноват, что мужчины смотрят на нее! Одевалась Белла более чем скромно, тщательно зачесывала и приглаживала волосы, как монашка, но муж продолжал обвинять ее. Якобы она строит мужчинам глазки и призывно улыбается.

Она перестала появляться при дворе короля, пряталась в задних комнатах, когда приезжали гости, но он считал, что это всего лишь хитрые уловки, и обвинял ее в том, что она сбегает из дому для встречи с любовниками. Поскольку оскорблениям и обвинениям не было конца, она перестала оправдываться и взывать к его разуму и мало-помалу стала одеваться так, как ей хотелось, причесываться так, как нравилось, и общаться с окружающими, в том числе и с мужчинами, как нормальный человек, а обвинения пропускала мимо ушей. Научившись жить в тюрьме, выстроенной из подозрений, Белла мечтала когда-нибудь освободиться от мужа, но даже представить себе не могла, что это произойдет подобным образом.

Единственное утешение Белла находила в мысли, что супруг, какую бы ненависть ни питал к ней, не станет вымещать ее на Джоан. Только вот что подумает ее дочь, когда узнает, что мать сбежала, не сказав ни словечка на прощание? Бьюкен умел быть жестоким, расчетливым и очень мстительным. Что, если он попытается настроить девочку против матери? Как жаль, что она не посвятила Джоан в свои планы! Тогда бы дочь знала, что мама вовсе не сбежала от нее.

Белла села, пытаясь сбросить усталость. За короткий сон ей вряд ли удалось набраться сил, да и как расслабиться, если знаешь, что муж рыщет по окрестностям, надеясь ее отыскать? С тех пор как они покинули Балвени, постоянным спутником Беллы стал панический страх, от которого все внутренности буквально стягивало тугим узлом.

Бьюкен наверняка обезумел от ярости, а то, что она сбежала из-за Роберта Брюса, лишь усугубляло его гнев. На этот раз его ничто не остановит – даже если пригрозить оскопить во время сна, если он еще хоть раз ее ударит.

Оглянувшись, Белла увидела Уильяма Гордона, который явно прятался за стеной у самого выхода из пещеры. Проследив за его взглядом, она замерла, поняв, что послужило тому причиной. Неподалеку на полянке между деревьями Лахлан Макруайри и Магнус Маккей, похоже, о чем-то спорили. То есть говорил Маккей, а на лице Макруайри блуждала ленивая ухмылка, будто ему все было безразлично.

Ее гнев ничуть не ослаб за время долгой мучительной скачки предыдущей ночью. Рассвет также не принес облегчения. Господи, когда же она от него избавится? Ей долго не выдержать. Мужчины сказали, что до Скуна два дня быстрой езды; они должны прибыть на место вечером накануне коронации.

Белла направилась к Гордону и, присев на камень, заметила:

– Похоже, вашему другу Макруайри не очень нравится.

Молодой воин ответил ей приветливой улыбкой. Он был по-мальчишески красив: с мягкими русыми волосами, веселыми голубыми глазами и ровными белыми зубами. В обычных обстоятельствах она даже сочла бы его физически внушительным, но по сравнению с Макруайри и Маккеем парень не производил впечатления верзилы. Он казался приветливым и добродушным: такие готовы любить всех вокруг, – и это впечатление подтвердилось, стоило ему заговорить:

– Макруайри? Ну, он не такой злодей, каким кажется.

Белла едва сдержалась, чтобы не фыркнуть совсем не по-дамски. По ней, так он отъявленный негодяй.

– Боюсь, у него не было возможности произвести хорошее первое впечатление. У него, так сказать, были связаны руки.

Белла пренебрежительно махнула рукой.

– Вам не нужно за него извиняться. Просто мне непонятно, зачем Роберт связался с человеком такого пошиба. Взять в союзники флибустьера и лицемера вроде Лахлана Макруайри значит оттолкнуть людей благородных. Интересно, сколько пришлось заплатить, чтобы купить его преданность – то есть преданность на некоторое время.

Белла вдруг осеклась. На коже выступил жаркий румянец, кровь ускорила свой бег по жилам. Инстинкт подсказывал ей, что он у нее за спиной.

– Не очень много, – бесстрастным голосом произнес Макруайри и повернулся к Гордону: – Готовь лошадей. Мы тронемся, как только вернется Маккей.

Молодой воин умчался выполнять поручение.

Она встала, разглядывая его лицо. Ничего, кроме искренности.

– Значит, вы не отрицаете?

Он выдержал ее взгляд. Без шлема, в холодном свете раннего утра он, надо признать, выглядел впечатляюще – если вам по душе смуглые пираты, от которых исходит ощущение опасности и мужской силы. Ей, похоже, это как раз нравилось – к собственному стыду. Темные волнистые волосы, поразительные зеленые глаза, чеканные, правильные черты – он был непозволительно хорош собой.

Даже смотреть на него было грешно. Как бы ни убеждала она себя в обратном, это было не отвлеченное наблюдение вроде тех, что случались за эти годы, когда ей дозволялось видеть привлекательных мужчин. Учащенный пульс, неровное дыхание, дрожь во всем теле – все признаки налицо!

Боже правый, что с ней не так?

Похоже, муж был прав. Прошла всего ночь, как Белла вырвалась из тюрьмы, а уже, точно юная девица, едва не потеряла дар речи, словно впервые в жизни повстречала красавца рыцаря. Вот только Лахлан Макруайри отнюдь не рыцарь, а она – взрослая женщина с богатым жизненным опытом.

Смущало то, что ее тело оказалось столь неразборчивым: действительно, внешне Лахлан Макруайри весьма привлекателен, зато как человек отвратителен.

– С чего бы? – Он равнодушно пожал плечами. – Деньги – хороший повод пойти на войну, куда лучше прочих.

Похоже, этот человек – циник до мозга костей.

– И то, что происходит вокруг, вас нисколько не трогает?

Он криво усмехнулся.

– О нет, не все: кое-что меня очень даже занимает.

Она презрительно вскинула подбородок:

– И это, конечно, не золото и не серебро?

– Я также не прочь получить землю.

Его ухмылка приводила ее в бешенство, хотя она не понимала почему. Да и как можно понять того, кто заботится исключительно о собственном кошельке…

– Неужели нет ничего такого, за что бы вы стали бороться? Могли пожертвовать собой? Как же вера и честь? Долг и ответственность? Благоденствие вашего клана и Шотландии?

Он рассмеялся так оскорбительно, что она почувствовала себя едва ли не воспитанницей монастыря.

– Господи, графиня, вы неподражаемы! Какая страсть, какая убежденность! Посмотрим, однако, что станется с вашими высокими идеалами через пару месяцев.

Белла стиснула кулаки, чтобы не поддаться соблазну дать пощечину этому мерзавцу и стереть снисходительную ухмылку с его наглого лица.

– Вы озабочены лишь собственным благополучием, не верите в дело Брюса и думаете, что он не победит?

– Если все пойдет как надо, у Брюса будет шанс, – без всякого выражения заметил Макруайри. – Но мы играем против очень сильного противника. Эдуард не будет особо церемониться с теми, кто выступил против него. – Его холодный взгляд скользнул по ее фигуре, и Беллу вдруг бросило в жар. – Даже с красавицей графиней.

Она вспыхнула.

– Я знаю, чем рискую.

Если она сама не будет сражаться за свои убеждения, то как можно требовать этого от других? Если все начнут рассуждать, как Макруайри, у них никогда не будет шанса избавить Шотландию от железной хватки Эдуарда. Есть кое-что поважнее собственной жизни. Вот тому пример. Она верила в Роберта Брюса. Верила, что Шотландия будет свободна от английского владычества и что Брюс как раз тот человек, кто сможет избавить ее от гнета.

Она поступила правильно.

– Вот как? – Он смерил ее долгим взглядом. – Посмотрим.

Лахлан обернулся на стук копыт: подъехал Маккей, – и по хмурому выражению его лица Белла поняла, что дело плохо.

– Беда, – буркнул горец.

Не столь сурового вида, как Макруайри, этот могучий воин тем не менее производил впечатление, хотя и не внушал страха. И это был один из немногих мужчин, кто смотрел на Беллу без вожделения в глазах. Лахлан выругался.

– Бьюкен?

Всадник угрюмо кивнул.

– Да.

– У нас на хвосте? – уточнил Гордон, подходя к ним с лошадьми на поводу.

– Не только, впереди тоже: устроил засаду на дороге в полумиле отсюда.

Белла пыталась унять внезапный приступ страха, от которого затрепетало сердце.

– Но как же он нас нашел?

Ее вопрос был обращен к Маккею, но ответил Макруайри:

– Ему было известно, по какой дороге мы поскачем в Скун, так что выследить нас не составило труда. А я-то надеялся, что дождь скроет следы! – Он оглянулся на спутников. – Должно быть, он сразу же обнаружил исчезновение жены.

Ледяные иглы вонзились ей в позвоночник.

– Значит, ему известно, где мы?

– Он уверен, что мы не могли уйти далеко, – ответил Маккей.

– Тогда можно съехать с дороги и направиться другим путем…

Мужчины промолчали, и ее сердце вновь вздрогнуло от страха.

– В чем дело?

Макруайри заговорил первым:

– Не все так просто. К югу от нас река, а к северу – болота. После такого дождя и думать нечего проехать там на лошадях.

– Значит, мы в ловушке?

Она задала вопрос Лахлану, которого считала среди них главным, но ни один мускул не дрогнул у него на лице. Она поняла, что разозлила его, по опасному блеску золотисто-зеленых пиратских глаз.

– Я остановился здесь, потому что лошадям требовался отдых, да и вы, казалось, того и гляди вывалитесь из седла. Эту пещеру трудно обнаружить, и я знал, что это единственное место, где мы будем в безопасности. А еще здесь сухо, и я полагал, что вас это обрадует.

Ее щеки вспыхнули: тут он, конечно, прав, – но как можно сохранять такое спокойствие, когда она того и гляди забьется в истерике?

– И что же вы намерены предпринять?

Он улыбнулся: по-настоящему, без издевки! – и если бы она не злилась так, то могла бы заметить веселые лучинки в уголках глаз.

– Ничего. Оставаться на месте и ждать.

– И как долго? До коронации осталось два дня.

– До тех пор, пока не надоест ему, ждать или… – Он замолк.

– Что, «или»? – в тревоге спросила она, боясь услышать ответ.

– Или когда он подберется поближе.

Глава 3

Уже смеркалось, когда Лахлан подошел к пещере. День выдался долгим: нужно было убедиться, что им удалось пересидеть людей Бьюкена и они в самом деле уходят. Ему полагалось валиться с ног от усталости, но его почему-то переполняло странное возбуждение.

Было глупо пытаться убежать от Бьюкена с такой обузой, как графиня, да еще без запасных лошадей, но после двух дней ожидания он чувствовал себя одним из львов в зверинце короля Эдуарда, которого держат в тесной клетке. Уже в который раз он пожалел, что отправил предупредить Брюса о задержке Гордона, – надо было отправиться самому!

О том, чтобы послать Маккея, не было и речи: только искусный наездник смог бы проскочить мимо постов Бьюкена. Лахлан прекрасно бы с этим справился, если бы Брюс не назначил его ответственным за эту миссию.

И что прикажете делать? Коронация назначена на завтра, а они по-прежнему в двух днях пути, в этой пещере.

Недооценил он силы и упорство Бьюкена! Наверняка отрядил половину своих солдат обшаривать округу в поисках жены. Временами они находились в опасной близости, но Лахлан выбрал укрытие очень умело, так что, похоже, наконец-то Бьюкен убрался восвояси.

Нужно выждать еще пару часов, просто на всякий случай, и можно трогаться в путь.

Дело почти сладилось – и слава богу! Поскорее бы все это закончилось!

Прошедшие два дня он жил, словно в аду, и его личным демоном была Белла Макдуфф. Хотел бы он объяснить это тем, что она настоящая язва: непомерные требования, критика или стенания по поводу сложившегося положения, – однако ничего подобного. Лахлан был вынужден признать, что графиня отлично приспособилась к жизни, далекой от роскоши. Те благородные дамы, которых он знал, на ее месте принялись бы ныть и жаловаться на злосчастную судьбу, а надменная графиня взвалила на себя обязанность следить за чистотой пещеры и скудной утвари для еды, то и дело предлагала свою помощь Маккею.

Внешне эта дамочка была такой нежной и ранимой, зато крепости ее духа позавидовал бы и мужчина. Сильную, гордую и отважную Беллу Макдуфф не так-то просто сломить. Видит Бог, эти качества ей понадобятся, учитывая то, что ей предстояло совершить.

Вовсе не строптивый нрав и требовательность графини раздражали его. Лахлана бесила собственная реакция на ее присутствие. Было достаточно одного взгляда на ее роскошные формы, одного слова, слетевшего с ее чувственных губ, одного дуновения сладкого женского аромата, чтобы он вспыхнул вожделением. Не обращать на это внимания с каждым разом становилось все труднее.

Пещера была слишком мала, вот беда! Однажды он случайно столкнулся с Беллой и чуть не выскочил из собственной шкуры.

Она могла презирать его сколько угодно, только его дружочку не было до этого дела. Собственная слабость приводила Лахлана в бешенство: будто вернулись все те восемь лет, пока он держал себя в узде воздержания.

Собравшись с духом, прежде чем войти в пещеру, он хотел было свистом предупредить о своем приближении, когда тихий смех заставил его замереть на месте. Нежный грудной смех порхал в темноте, распаляя его кожу, как огненная ласка. Его нервы были на пределе. Каждый мускул тела напрягся. Руки сжались в кулаки – так он пытался охладить жар, когда оказывался в пределах видимости от нее, – и это уже вошло в привычку.

– Это восхитительно! – услышал бархатный голосок, согревавший и обволакивавший, как теплые сливки.

Маккей пробормотал что-то в ответ, и Лахлан почувствовал дикий прилив злобы. Наверняка Святой вовсю распускает перед ней хвост. Вон как она с ним любезничает!

Еще несколько шагов, и Лахлан смог заглянуть внутрь. Вечерний свет запутался в светлых волосах – мягкий водопад, рассыпавшийся по спине – и озарил их золотистым сиянием. Он мысленно представил, как эти волосы щекочут кожу, точно теплый атласный покров. Ему захотелось погрузить в них пальцы, зарыться лицом, глубоко вздохнуть их благоуханный аромат.

Проклятье! В нем все кипело и бурлило, и он не знал, что с этим делать.

– Кто бы мог подумать, что сырая рыба может быть такой вкусной? – Хрупкие пальцы подцепили очередной кусочек с блюда, которое Маккей изготовил из куска дерева. Надо же, какой заботливый! – А из чего этот соус?

Маккей хихикнул, а Лахлан сильнее сжал кулаки.

– Разные травы, соль и немного вина.

– И вы отыскали все это здесь? Магнус Маккей, да вы кладезь талантов!

Лахлан еще больше разозлился. Святой нашел пару травок, а она расхваливает его так, точно он превратил воду в вино, в то время как сам он ходил по лесу под дождем, чтобы убедиться, что поблизости никого нет и ничто им не угрожает. И какова благодарность? Он удостоился лишь сердитого взгляда, когда она была вынуждена заметить его присутствие.

Ему очень не нравилось, что никак не удается справиться со злостью. Чего доброго врежет кулаком по довольной роже Маккея, просто так, без всяких причин, потому что ничего предосудительного в поведении их обоих не было. Казалось, графине просто искренне нравится этот горец-великан, чего не скажешь о нем – ему она выказывала лишь отвращение.

Впрочем, ему не впервой чувствовать себя чудовищем, так чего же тогда злиться?

– Это нетрудно, если знаешь, что искать, – пожал плечами Маккей, смущенный и польщенный.

Она опять рассмеялась.

– В этом-то все дело! Я бы попросила вас поделиться знаниями со мной, только, боюсь, я безнадежна по части растений. Вот Джоан…

Она вдруг умолкла, и Лахлан напрягся, опять ощутив ту раздражающую пустоту в груди. Будь он способен на что-то подобное, мог бы решить, что это чувство вины, но тратить время на то, чтобы бить себя кулаками в грудь из-за того, чего все равно не изменить, не стал.

– Вот моя дочь хорошо разбирается в растениях, – продолжила Белла, и в ее голосе он услышал тоску.

– Вы беспокоитесь за девочку, – с неожиданной нежностью проговорил горец.

Графиня кивнула. Лахлан не видел ее лица, но не сомневался, что глаза ее налились слезами. Она едва не плакала всякий раз, когда говорила о дочери.

– Ведь Бьюкен ее не обидит, – продолжил Маккей, и в его голосе послышались стальные нотки.

Она покачала головой.

– Нет-нет, не думаю, но она знает о моих планах. Я никогда не говорила, что собираюсь куда-то забрать ее с собой. И теперь опсаюсь, что он забьет ей голову ужасной ложью. Мне просто жаль…

Она умолкла, стиснув зубы и сжав губы, и догадаться, о чем она думает, было несложно.

– Мне он нравится ничуть не больше, чем вам, – сказал Маккей. – Но Макруайри – да и никто другой на его месте – в любом случае не смог бы добраться до вашей дочери вовремя. А тут еще взрыв и ваш муж у самых ворот. Я видел, как Лахлан выбирался из самых немыслимых ситуаций, однако выкрасть женщину с ребенком из крепости вроде Балвени, когда вокруг полно людей вашего мужа, вряд ли кому-то вообще по плечу.

Проклятье! Еще не хватало, чтобы Маккей его защищал! Решительным шагом Лахлан вошел в пещеру, не обращая внимания на Маккея с его укоризненным взглядом – почему не дал условленный сигнал? – и остановился в нескольких шагах от того места, где они сидели.

Ему захотелось вдохнуть ее благоуханный аромат, но он запретил себе даже думать об этом. Как этой женщине удается так хорошо пахнуть после двух дней в пещере? И про себя опять проклял Маккея: который дал ей это чертово мыло.

Когда графиня взглянула на него и он заметил в глазах ее слезы, чувство досады больно кольнуло в груди.

– Простите, – начал Лахлан, не вполне осознавая, зачем это говорит, – но я был вынужден оставить вашу дочь в замке.

Он мог бы поклясться, что слышал, как у Маккея отвалилась челюсть. Графиня, казалось, удивилась не меньше, судя по ее взгляду. Однако на сей раз она отвела глаза не сразу.

Она так внимательно рассматривала его лицо, что Лахлану было неловко, хотя он знал, что ничего ей увидеть не удастся.

– То есть вы извиняться за ложь не хотите? – уточнила Изабелла.

Лахлан покачал головой.

– Нет. Я должен был вытащить вас оттуда. Вы бы стали сопротивляться, а нам нельзя было терять ни минуты.

– Но что, если бы я отказалась ехать без дочери? Вы предвидели такой исход?

Он ответил ей суровым немигающим взглядом.

– Может, это вам следует поблагодарить меня за то, что не вынудил вас принять такое решение.

Она ахнула и удивленно взглянула на него, когда осознала жестокий смысл этих слов. Она так гневалась из-за его лжи, что не подумала, чем могло бы все закончиться, скажи он правду. Ей пришлось бы делать выбор между дочерью и обещанием, данным Брюсу, между долгом и материнской любовью.

Выражение лица графини подсказало ему, что она наконец-то поняла причину его поступка.

– Постарайтесь немного поспать, – буркнул Лахлан, отворачиваясь. – Последний из солдат вашего мужа уехал сегодня днем. Мы тронемся в путь через несколько часов и будем скакать без остановок. Не знаю, долго ли Брюс согласится ждать.

Кажется, она была рада сменить тему.

– Вы уверены, что Уильям добрался до Скуна?

– Да, но не думаю, что Брюс станет тянуть с коронацией: ждать слишком рискованно.

Она кивнула, затем, извинившись, покинула мужчин на несколько минут. Лахлан старался не смотреть ей вслед.

Маккей встал и начал собираться. Ему предстояло стоять на часах, пока Лахлан будет спать – по крайней мере постарается уснуть, если это возможно неподалеку от графини. Макруайри постоянно чувствовал на себе его взгляд, наконец не выдержал:

– Ну говори уже!

– Оставь ее в покое, Макруайри! Бедная женщина достаточно натерпелась. Бьюкен превратил ее жизнь в ад.

Лахлан шагнул вперед, кровавая пелена заслонила ему глаза.

– Что ты хочешь сказать? Он ее бил?

Маккей ответил ему долгим взглядом, явно недоумевая, отчего командир так взъярился.

– Не знаю, но то, что измучил, верно: все время держал под замком.

Лахлан вспомнил про караульных в дверях ее покоев и еще двоих у подножия лестницы.

– Почему?

– Тиран хотел держать жену в узде, да покрепче.

Лахлан насупился, поскольку лучше, чем кто-либо другой, знал разрушительную силу ревности, как оправданной, так и беспричинной. Интересно, был ли у ее мужа повод ревновать? Он с подозрением взглянул на Маккея.

– Почему она тебе все это рассказала?

– Она и словом не обмолвилась: просто я сам сложил два и два из того, что слышал. А насчет «почему»… я ведь не пялюсь на нее, как ты. – Маккей помолчал, устремив на него испытующий взгляд. – Почему тебя это так интересует?

– Не интересует.

У Макруайри появился повод взглянуть на ситуацию по-другому. Может, в этом причина ее разлада с мужем?

Ясно, что Маккей ему не поверил.

– Я видел, как ты на нее смотришь. Она красивая женщина – красивая, но замужняя женщина, которой придется дорого заплатить за то, что ей предстоит. А тут еще ты, со своими воздыханиями.

Лахлан не желал выслушивать мораль – ни от Маккея, ни от кого бы то ни было еще. Разумеется, он ее вожделел: нужно быть евнухом, чтобы воспринимать эту женщину иначе, – но однажды ему довелось воспылать безумной страстью, так что хватит, достаточно.

Уж кому-кому, но Маккею лучше подумать о себе.

– Если я ее захочу, неужели ты думаешь, что меня остановит брачный контракт?

Маккей взглянул на него с отвращением и буркнул, выходя из пещеры:

– Маклауд был прав: у тебя змеиная душа.

Что ж, вождю Шотландской гвардии виднее. Собственно, потому Лахлан здесь, разве не так? Выполнить задание, не задавая вопросов, – вот его метод.

Лахлан не сдержал усмешки.

– Пусть так, однако я по крайней мере не сохну по невесте лучшего друга.

Маккей вздрогнул, и он понял, что стрела попала в цель, а значит, надо внимательно наблюдать за руками воина, чтобы не попасть впросак, если тот схватится за оружие.

Охваченный яростью, Маккей тем не менее был достаточно опытен, чтобы позволить Лахлану заманить его в ловушку.

– Держись от меня подальше, Макруайри! Расточай свой яд в другом месте.

Не говоря больше ни слова, он стремительно вышел из пещеры.

Белла любила верховую езду. Только ради прогулки верхом муж отпускал ее на свободу – пусть и под бдительным присмотром дюжины солдат, призванных не столько охранять, сколько не допускать контактов с ожидавшими под каждым кустом любовниками. Но после сорока часов в седле – к тому же под дождем – ей казалось, что она больше никогда в жизни даже не посмотрит на лошадь.

Она считала себя хорошей наездницей, но, похоже, заблуждалась: после того как они были вынуждены держаться подальше от дорог и ехать через лес и прочие труднопроходимые места, тряска от быстрой скачки сделалась невыносимой. По сравнению со своими сопровождающими Белла казалась себе малым ребенком, который только учится ходить.

Время от времени они делали остановки – чтобы дать передышку и ей, и лошадям. Маккей уже начинал уставать, это было заметно, однако Макруайри, казалось, мог проскакать еще сутки без отдыха.

Как пирату удалось выучиться так замечательно сидеть в седле? «Ведь чужеземные гэлы», норвежские потомки Сомерледа, были опытными мореплавателями, про которых говорили, будто они и рождаются на своих галерах.

Она взглянула в его сторону и немедленно пожалела об этом. Пират тут же отвернулся, но она успела заметить выражение его глаз: пристальный, яростный, обжигающий взгляд – вожделение в его самом первобытном проявлении.

Он так напугал ее, что Белла с трудом подавила рвавшийся из груди вскрик и сделала вид, будто ничего не заметила, однако внутренности словно опалило огнем, живот пронзила нервная дрожь, а в совершенно недопустимом месте разлился щекочущий жар.

Ей уже случалось ловить такие горящие взгляды. Макруайри ее хотел, но не желал, чтобы она об этом знала. Он, как и другие мужчины, смотрел на нее с одной-единственной мыслью на уме, просто обладал лучшей способностью держать себя в узде.

Белла уже была предметом безумной страсти мужчины и повторять ей не хотелось. Мужа с самого начала злило ее равнодушие. И он, похоже, решил, что может вырвать у нее ответное чувство, требуя ласк все более низкого свойства. Но чего бы он от нее ни требовал, как бы ни мучил, ему не удавалось ее запугать: не позволяла. Бьюкену так и не довелось порадоваться ее унижению.

Гораздо позже Белла поняла, что муж думал, будто может силой заставить ее испытать удовольствие. Только она оставалась бесчувственной, и тогда он обвинил ее в холодности и отсутствии женственности.

Какая ирония! Одним пылающим взглядом Лахлан Макруайри заставил ее почувствовать больше, чем муж со всеми своими затеями.

Собственная реакция приводила Беллу в замешательство. Хорошо хоть Лахлан, кажется, тоже не горел желанием ее замечать. Не одной Белле хотелось, чтобы путешествие поскорее подошло к концу.

Они скакали еще несколько часов, мужчины по очереди ехали то впереди, то сзади, – и так продолжалось до тех пор, пока она не поняла, что больше не выдержит.

Белла покачнулась в седле, и Лахлан – должно быть, опять за ней наблюдал, – сказал:

– Мы сделаем остановку чуть дальше, чтобы напоить лошадей, а через несколько часов нам следует въехать в окрестности Скуна.

Радость при мысли, что будет передышка, а потом тяжелое испытание и вовсе подойдет к концу, заслонило для нее все остальное. Забыв, с кем говорит, Белла тяжело вздохнула и улыбнулась.

– Слава богу!

На миг Лахлан изумился, даже смутился: она впервые ему улыбнулась. Даже так: впервые в ее взгляде он не увидел ни презрения, ни злости.

Белла поняла это в ту же минуту, что и Лахлан.

Они смотрели в глаза друг другу на миг дольше, чем обычно, прежде чем она отвернулась, чувствуя странное смущение еще и оттого, что осталась с ним наедине.

Потом он заговорил – с необычной мягкостью в голосе, будто опасался нарушить временное перемирие:

– Думаю, для нас будет великой радостью, когда все закончится. – Лахлан снова поймал ее взгляд, и Белла почувствовала странную дрожь во всем теле: глаза пирата обладали… поразительной силой. Их взгляд пронзал насквозь… нет, держал и не отпускал. Прозрачные, как кристалл, менявшие цвет, эти глаза казались колдовскими. – Вы проявили завидную выдержку, миледи. Сожалею, что пришлось гнать вас вперед, однако это было необходимо, чтобы не упустить единственный шанс прибыть в Скун вовремя.

Он извиняется уже во второй раз! И опять Белла была застигнута врасплох. Лахлан Макруайри казался последним мужчиной на земле, кто стал бы извиняться за что бы то ни было, и она не совсем понимала, как к этому относиться, как вообще относиться к нему.

Белла была вынуждена признать, что кое в чем Лахлан прав. Он избавил ее от необходимости совершить страшный выбор между дочерью и долгом. Он продолжал ей лгать, и она понимала, что ему нельзя доверять. Но, может, не такой уж он бессердечный разбойник, каким она его сначала представляла?

Бессердечный разбойник не станет накрывать вас пледом ночью, когда вы спите в сухой пещере, а он часами мокнет под ледяным дождем. Вчера утром, проснувшись в тепле и уюте, она сразу же узнала плед в темно-синюю и серую клетку – он носил его, набросив на плечи. Но как – и почему – этот плед, в конце концов, оказался на ней?

А как не восхищаться тем, как умело делал он свое дело! Не считая кротких передышек, Лахлан брал на себя львиную долю дежурств, спал мало и проводил долгие часы в седле в холод и дождь. Когда отвязалась одна из лошадей и забрела в болото, именно Лахлан отправился ее искать и проторчал больше часа в промозглой вонючей болотной жиже.

Интересно, что сделало его таким циничным? Неужели ему и вправду безразлично все на свете? Тут крылась какая-то тайна, и она против собственной воли ощутила некоторое любопытство. Белла нахмурилась. Нет. Ей очень даже любопытно.

– Как по-вашему – они будут ждать? – спросила она, возвращаясь к тому, что действительно должно было ее интересовать.

Лахлан повел бровью.

– А вы хотите, чтобы они ждали?

Вопрос застиг Беллу врасплох. Подумать только, через что ей пришлось пройти, чтобы добраться в Скун! В таком случае, разумеется, ей хотелось довести дело до конца. Однако, после долгих дней, когда ее преследовали люди Бьюкена, Белла уже сомневалась, что готова к тому, что последует дальше.

Но, кажется, ее мысли приняли опасный оборот и вторят предостережениям Макруайри? Собравшись с духом, Белла храбро встретила его взгляд.

– Разумеется, хочу.

Это не просто ее долг. Она не может иначе. Роберт Брюс не только лучшая для Шотландии возможность сбросить иго английской тирании. Это единственный человек, который способен объединить страну. И Белла сделает все, что в ее силах, для того, чтобы это произошло. Это ее шанс совершить нечто важное.

Она достойна большего, нежели раздвигать ноги для удовлетворения мужской похоти.

Лахлан спешился, привязал коня к дереву и помог ей сойти на землю. Белла старалась не замечать, что его руки обнимают ее талию. Лучше бы это был Магнус: в его присутствии ей не было так… тревожно, – но Магнус смотрел на нее как друг в отличие от Макруайри. Тот, казалось, готов был сорвать с нее одежду и вылизать каждый дюйм ее тела.

Эта мысль должна была показаться ей отвратительной, но, напротив, пульс ее участился, по коже разлилась жаркая волна. Какова бы ни была природа этого чувства, оно делалось настойчивее, требовательнее, и это ей совсем не нравилось.

– Магнус знает, где нас искать? – чуть дрожавшим голосом, выдававшим ее волнение, спросила Изабелла.

При упоминании Маккея по лицу Лахлана прошла черная тень, и он резко отпустил ее. Белла покачнулась – после долгой скачки ноги были как ватные.

– Да, он нас найдет. И тогда будьте готовы ехать дальше.

Коротко кивнув, он отошел и занялся лошадьми.

Наблюдая за ним, Белла хмурилась, гадая, чем вызвана эта вспышка злости: ведь только что они разговаривали вполне дружески.

Она сняла сумку, притороченную к седлу, и пошла к озеру.

– Куда вы? – окрикнул он.

– Искупаться. – Он собирался возразить, но она перебила: – Не могу же я предстать перед новым королем Шотландии точно грязная нищенка.

Пират сощурил свои колдовские глаза.

– Будьте осторожны и постарайтесь не исчезать из виду.

Белла порадовалась, что уже повернулась к пирату спиной и он не видит, как она покраснела. Ей хотелось хорошенько вымыться и привести себя в порядок, но совсем ни к чему, чтобы он при этом на нее глазел.

Покончив с неотложными делами, Белла быстро оглянулась по сторонам, сняла одежду и, стиснув зубы, бросилась в ледяную воду озера. При помощи обмылка, что дал ей Маккей, она вымыла голову, а кусок ткани использовала как мочалку. От холода зубы начали выстукивать дробь.

– Графиня!

О господи! Только этого не хватало!

– Да, я здесь, – отозвалась Изабелла, в спешке промокая волосы полотенцем. – Дайте мне еще минуту!

Дрожа от холода, она протянула руку к сорочке, но прежде чем успела ее натянуть, кто-то схватил ее сзади.

Мимолетная мысль, что это Макруайри, исчезла, как только она почувствовала запах. Для разбойника Макруайри слишком уж чистоплотен. От него всегда приятно пахло: теплый запах кожаного акетона и легкий мужской аромат, – а от этого несло потом и прогорклым луком.

Господи, она попалась!

Кровь застыла в жилах. Беллу охватил ужас, каждый нерв кричал об опасности, и первым побуждением было бежать. Она попыталась закричать, вырваться, но негодяй зажал ей рот рукой и, обхватив другой за талию, поволок в чащу леса, прошептав на ухо:

– Не усугубляйте свое положение, миледи, оно и так хуже некуда. Графу не терпится с вами увидеться. – Он мерзко хохотнул. – Хотя, готов спорить, он не ожидает, что увидит все и сразу.

Что-то в его голосе заставило ее насторожиться, и она поняла, что не ошиблась, когда рука в перчатке скользнула вверх и сжала грудь. Белла по-настоящему запаниковала, стала вырываться, но это его, похоже, лишь распалило, и он еще сильнее стиснул грудь.

– Теперь понимаю, отчего твоему муженьку так не терпится тебя заполучить. Никогда не видел таких сисек! Не будь ты женой Бьюкена, я прямо сейчас бы тебя оседлал.

Внезапно у них за спиной раздался звук, который не спутаешь ни с чем: клацанье стали ее похититель тоже услышал.

– После того как мои люди разделаются с этим мятежником, можешь орать сколько хочешь.

Господи, Лахлан! Страх с неожиданной силой пронзил ей сердце.

Этого человека она никогда не выбрала бы себе в провожатые, но сама мысль, что в эту минуту он, возможно, сражается не на жизнь, а на смерть – или уже мертв, – была невыносима. Поразительно, но так.

Белла обмякла, будто боевой дух покинул ее. Нет, нельзя, чтобы похититель вернул ее мужу, она будет драться до последнего. Уловка удалась: он поверил, что она смирилась, да и в лесу внезапно стало тихо, и он ослабил хватку.

Возможность вскоре представилась, и Белла ее не упустила: что есть силы впилась зубами в грязную мясистую ладонь, ударила по ноге и вонзила локоть в самый центр увесистого живота. Хрюкнув, застигнутый врасплох похититель разжал руки: скорее от неожиданности, чем от боли, – и она нырнула в ближайшую прогалину между деревьями, понимая, что у нее всего несколько секунд прежде, чем он придет в себя.

– Ах ты, су…

Раздался тошнотворный звук – что-то хлюпнуло, – и он умолк, не договорив.

Белла улучила миг и бросила взгляд назад. Ее похититель пошатнулся, как огромный дуб, прежде чем рухнуть. Из горла его торчала рукоять кинжала.

Не успел он повалиться на землю, как из-за деревьев бесшумно вынырнул Макруайри, наклонился над умирающим, выдернул кинжал и хладнокровно и умело перерезал ему горло.

Его взгляд отыскал Беллу.

– Вы целы?

В его голосе было столько тревоги, что ей немедленно захотелось расплакаться, как плакала, будучи маленькой девочкой, и бежала за утешением к матери, когда что-нибудь случалось.

Не в силах вымолвить ни слова, Белла только кивнула.

– Опасности больше нет, так что можете выходить.

Ее буквально затопила радость, из глаз брызнули слезы. Пират бросил на нее один-единственный взгляд, когда она вышла из зарослей, и окаменел, а она совсем забыла, что не успела одеться. Он не отрываясь смотрел ей в глаза, и она наконец сообразила, что показала ему всю себя. Только это вовсе ее не смутило: будь ее воля, она бросилась бы к нему, пусть это и глупо. Как же ей хотелось оказаться в надежном убежище его теплых рук, почувствовать себя в безопасности! Но выражение его глаз остановило Беллу.

Ей казалось, что уже знает, каков он в гневе, но она явно ошибалась. Побелевшие губы, сжатый в нитку рот, холодный колючий взгляд и глаза как два осколка зеленого льда, рука, сжимавшая рукоять кинжала, ужаснут кого угодно. Подобравшись каждым мускулом, Лахлан дрожал от ярости, а она не сводила взгляда с его челюсти, где зловеще перекатывались желваки, и тело ее сотрясала дрожь, но не гнева, а страха. Его холодная расчетливая ярость приводила ее в ужас. Уж лучше бы сыпал ругательствами – таким она его уже знала и не боялась.

Что с ним такое?

Белла отпрянула, но в два длинных шага он очутился рядом, схватил за локоть, и она оказалась прижатой к его твердой мускулистой груди. Помоги ей боже! Она ощущала каждый бугор, каждую плоскость, каждый тугой узел этой стены мышц. Ее сердце гулко стучало, и теперь уже не только от страха.

– Если вы хотели, чтобы вам помогли искупаться, нужно было просто попросить. Я же велел вам быть на виду. – Он начал ее трясти. – Зачем вы ушли? О чем думали?

Она открыла рот, ошеломленная его обвинением. К горлу подкатывали рыдания, глаза налились горячими слезами. Она не могла взять в толк, от чего он так злится. Ведет себя в точности как ее супруг: кричит, обвиняет, унижает.

– Мне нужно было вымыться. Я не думала…

– Вы вообще не думали! Черт, неужели не понимаете, что могло случиться? Вас могли убить!

Теперь он кричал, крик повис в плотном лесном воздухе и, кажется, заставил его опомниться. Он оттолкнул ее, словно его окатили кипятком.

Долгую минуту они стояли, в молчании пожирая друг друга глазами. Его грудь поднималась и опадала в такт неровному дыханию. Может, он и не заметил, но, к ее стыду, у нее отвердели соски, а груди налились мучительной тяжестью. Лахлан поморщился словно от боли, но быстро овладел собой, а когда заговорил, голос его опять звучал ровно и даже бесстрастно, безразлично. В нем не было страха. Впрочем, откуда ему взяться? Страх означал бы, что он тревожится за нее, но Лахлан Макруайри был не из тех, кто способен на подобные чувства.

– В следующий раз делайте, что вам говорят, и тогда неприятностей не будет.

Злые слезы щипали глаза. Как он смеет обвинять ее! Никуда она не уходила и не думала, что попадет в плен. Те мужчины, очевидно, сидели в засаде и ждали именно ее, так что, где бы она ни была, они бы все равно ее захватили.

– Возможно, следующего раза не случится, если вы будете лучше исполнять свои обязанности.

Не успев договорить, Белла пожалела о своих словах: она к нему несправедлива! Впрочем, как и он к ней: накричал в гневе. Его задачей было защищать, а не прочесывать местность в поисках врагов. На разведку послали Маккея; они думали, что их станут преследовать, и не ждали опасности впереди, уже близ Скуна.

Он приподнял бровь. Кажется, ее замечание произвело впечатление, но вовсе не разозлило его.

– Не теряйте бойцовского духа, графиня! Видит Бог, он вам понадобится.

Белла поджала губы. Ей не нравилось, когда он разговаривал с ней вот так, словно знал нечто такое, чего не знала она. Холодный расчет наемника против ее наивных идеалов. Легко быть циничным, если ни во что не веришь!

Она сжала кулаки, сопротивляясь желанию залепить ему пощечину, чтобы стереть с лица эту ухмылку.

– Ступайте к черту, Макруайри!

Он рассмеялся.

– Вы опоздали, графиня! Я там уже побывал. – Его взгляд на долю секунды опустился ниже, но лицо оставалось суровым. – Бога ради, оденьтесь же наконец!

Если Лахлан хотел ее смутить, заставив вспомнить о наготе, то просчитался. Белла лишилась скромности давным-давно. Муж заставлял часами стоять перед ним нагой и отпускал замечания по поводу каждого дюйма ее тела. В грубых выражениях подробно объяснял, что с ней намерен делать, пытаясь унизить и силой вырвать хоть какой-нибудь ответ, но ей было все равно: эти голые груди, бедра и ноги были словно чужими. Макруайри не увидел ничего.

Она не стала закрываться – пусть насмехается сколько угодно. С высоко поднятой головой Белла пошла – не побежала – на берег озера. Одеваясь, она чувствовала на себе его взгляд, но когда оглянулась, его лицо по-прежнему напоминало каменную маску.

Они молчали, когда шли к лошадям, да и о чем говорить – похоже, все сказано, но когда увидела тела мужчин, которых он только что убил – причем голыми руками, – Белла остановилась и вскрикнула от ужаса.

– Это война, графиня, во всей красе! Привыкайте, – буркнул Лахлан, решив, что она его осуждает.

Белла промолчала, поскольку, наоборот, хотела поблагодарить его за то, что он сделал ради ее спасения. Зачем что-то объяснять? Все равно или накричит, или наговорит колкостей – язык-то ядовитый.

Лахлан Макруайри, как хамелеон, меняет маски, и нужно постараться не забывать, какой он на самом деле: низкий, порочный и коварный.

Зато она, кажется, поняла, почему Роберт выбрал именно его. Белла могла бы усомниться в его верности и преданности, однако тот, кто умеет убивать так легко и хладнокровно, ценное приобретение для любой армии.

Приблизительно через час их догнал Маккей, а Белла с Лахланом больше не разговаривали.

По прибытии в аббатство Скун их ждало разочарование: коронация уже совершилась, двумя днями ранее на холме Доверия, – но длилось оно недолго. Предполагалось, что церемонию проведут второй раз: втайне, на древних камнях Друидов, – и они успеют туда, если поторопятся.

Макруайри возглавлял их маленький отряд. Им троим предстояло преодолеть короткое расстояние на восток от аббатства, через лес, туда, где находился каменный круг. Беллу не удивило, что Брюс выбрал именно это место. Десятью годами ранее Эдуард выкрал знаменитый шотландский камень Судьбы, на котором короновались шотландские короли. Камни Друидов тоже связаны с историей Шотландии как символ силы и преемственности королевской власти.

Ветер донес пронзительные звуки волынок, когда они взобрались на холм и их взорам представился каменный круг. Белла ахнула, благоговейно созерцая зрелище, открывшееся с холма. Между камнями, подобно золотым пальцам, в землю вонзались лучи солнца, как будто рука самого Бога простерлась с небес, чтобы благословить священное действо.

Облаченный в роскошные королевские одежды, Роберт стоял перед самым большим из камней. Вокруг собрались немногочисленные избранные свидетели. Белла узнала Уильяма Ламбертона, епископа собора Святого Андрея, который стоял по левую руку от короля, а вот стоявший справа воин весьма устрашающего вида был ей незнаком. Когда они подъехали ближе и остановились, среди воинов, выстроившихся в ряд перед королем, она заметила также Кристину Фрэз.

Не обращая внимания на Макруайри, который хотел ее удержать, снова скривившись от ярости, Белла соскочила с коня, подбежала к Роберту и присела в реверансе:

– Ах, ваша милость! Я спешила как могла. Простите, что опоздала.

Она не преминула отметить – с некоторым злорадством, – какой колкий взгляд бросил на нее Макруайри и как скрипнул зубами.

Роберт одарил ее своей лучезарной братской улыбкой, которая многие годы назад помогла ему завоевать ее вечную преданность.

– Нет, Белла, ты не опоздала. Как может быть слишком поздно, если ты рисковала жизнью, чтобы быть с нами?

Белла улыбнулась в ответ. Пусть она никогда больше не увидит Лахлана Макруайри, но пират по крайней мере исполнил свой долг: привез ее.

И очень скоро Белла стояла напротив человека, который был последней надеждой Шотландии и которому доверяла всем сердцем, и слушала, как епископ нараспев читает генеалогию Роберта, возводя его род к великому королю Кеннету Макальпину, первому королю скоттов, подтверждая его право на престол. Когда епископ закончил, Белла сделала шаг вперед – на ее накидке сверкала брошь Макдуффов, – чтобы занять свое место в истории, подтвердив наследственное право своей семьи короновать шотландских королей.

Епископ подал Белле корону, и груз ответственности тяжело лег на ее руки: она понимала важность того, что собирается совершить, и когда настал заветный миг, не колебалась. Руки не дрожали, когда она подняла над головой золотой обруч, который в лучах солнца превратился в сверкающий нимб, прежде чем возложить его на голову Роберта Брюса. Чувствуя за собой силу своих предков, совершенно уверенная в правоте дела, ради которого бросила вызов и супругу, и королю, Белла произнесла слова, уже сказанные двумя днями раньше: «Боже, благослови короля Шотландии». Пусть это были те же самые слова, что на первой церемонии, но с одним важным отличием: их произнесла представительница рода Макдуфф.

Белла могла вздохнуть с облегчением. Все, дело сделано. Назад дороги нет.

Исполнив долг, она отошла в сторону, наблюдая, как свидетели церемонии друг за другом подходили, чтобы поклониться новому королю. Когда наступил черед Лахлана, она инстинктивно подобралась и подготовилась. Не помогло: наемник бросил на нее пристальный взгляд, потом приподнял бровь и цинично усмехнулся. Пропади он пропадом!

Белла знала, что все делает правильно, и какие бы еще события не уготовил ей сегодняшний день, была рада, что никогда больше ей не придется встречаться с Лахланом Макруайри.

Глава 4

Страттуммел, Форест-оф-Атолл, конец июля 1306 года

«Никогда» вернулось к ней четыре месяца спустя.

А потом что-то пошло не так – вернее, не так пошло все! Белла не могла даже представить подобного конца. Бежать, спасать свою жизнь… будто они преступники. Англичане дали Брюсу прозвище Король Висельник, и было мучительно сознавать, что это правда.

Белла смотрела в голубые глаза Маргарет, огромные на бледном лице, наполненные страхом.

– Ты уверена? Королева действительно сказала, что мы должны покинуть и короля, и армию?

Кузина кивнула, не в силах сдержать слезы, и они побежали по ее щекам.

– Да, и приказала собираться: мы должны выехать через час.

Страх, написанный на лице девушки, был прямо-таки осязаем. Уже не в первый раз Белла пожалела, что приняла Маргарет к себе в услужение: милая, кроткая, она не могла выдержать тягот подобного существования.

Да и никто бы не выдержал. За прошедший месяц они повидали столько сражений, смертей и крови, сколько Белла не думала увидеть за целую жизнь.

Незначительная поддержка, которой Роберт заручился после коронации, пока Эдуард собирал войска для похода на мятежников, рассеялась после сокрушительного разгрома при Метвене. Соглашаясь встретить противника именно там, Роберт надеялся на победу, но его предали: Эмер де Валанс, презрев кодекс рыцарской чести, атаковал раньше условленного срока.

Роберт делал ставку на решительную победу, которая утвердила бы его право на королевский трон, но конец был гибельным и печальным. Тех, кто оставался верным королю, разгромили и вынудили бежать на холмы, а король тем временем пытался восстановить силы и собрать под свои знамена новых воинов.

На зов поспешили немногие, и до Метвена войско Роберта было, мягко говоря, немногочисленным: большая часть сплотилась вокруг ее мужа и других могущественных вождей, а после Метвена тех, кто еще сочувствовал Брюсу, оказалось слишком мало, чтобы противостоять ярости Эдуарда, угрожавшего жестоко покарать мятежников. Скоро все увидели, каковы могут быть последствия: после пленения и казни Саймона Фрейзера, с которым расправились с той же чудовищной жестокостью, что и с Уоллесом.

Вместе со всеми спасаться бегством пришлось и Белле, и королеве Элизабет, и Марджори, дочери Роберта от первого брака, и двум его сестрам Кристине и Мэри. Последний месяц они влачили существование на подножном корму, как изгои, в наспех сооруженных хижинах, окруженных простым деревянным частоколом, в лесу поблизости от берегов озера Труммел, под покровительством Дункана Отважного, вождя клана Доннхайд.

Накануне, когда англичане загнали Роберта с востока, он предпринял попытку пробиться на запад. Обнаружилось, однако, что в местечке Далриг на дороге ждет засада под предводительством Джона Макдугалла, лорда Лорна, с тысячей воинов его клана. Король с несколькими сотнями воинов принял бой и едва сумел сбежать, спасая свою жизнь. Один из солдат Лорна буквально держал короля в руках: он сорвал с Роберта плащ и забрал с собой королевскую брошь.

Теперь они не могли оставаться даже в этом временном убежище: придется опять бежать.

Слава богу, с ней не было Джоан. Макруайри оказался прав: ее дочери тут не место. Он вообще во многом был прав. Белла же сильно недооценила Эдуарда, с его яростью и желанием отомстить мятежным подданным. Молот ударил по ним со всей силой, а за ее голову была обещана награда.

Так было поднято печально известное «знамя с драконом», означавшее, что мятежникам не будет пощады: убийство без суда.

Нельзя, чтобы видели, как она дрожит от страха! Белла попыталась утешить кузину, выбросив из головы Лахлана Макруайри. Со дня коронации она почти ничего о нем не слышала – впрочем, учитывая, как обернулось дело на войне, беспринципный наемник, вероятно, давно переметнулся на сторону противника.

Белла стиснула зубы. Ей следует думать лишь о том, чтобы избежать смертельной опасности и найти способ вернуть дочь. Четыре месяца показались ей вечностью, но, по крайней мере, Джоан не выдали замуж. Предательство матери спасло от беды дочь.

Белла гладила Маргарет по волосам, пока девушка рыдала у нее на плече и причитала:

– Что с нами будет? Как мы доберемся до Килдрамми, если с нами всего десяток воинов? Кто нас защитит?

Белла ничего не ответила, да и что здесь скажешь, если она сама не знает? Король отсылает женщин под охраной нескольких рыцарей, но это как-то не успокаивало.

Маргарет подняла голову и устремила на кузину покрасневшие глаза под набрякшими веками.

– Нас поведет какой-то Лахлан Мак… Мак…

Белла вздрогнула.

– Макруайри?

Кузина энергично закивала.

– Точно. Ты его знаешь?

Белла горько усмехнулась.

– Это один из тех, кто выкрал меня из Балвени.

За эти месяцы отчаяния и вынужденной разлуки с дочерью – муж, правда, издевательски предложил ей приехать и забрать ее – Белла рассказала Маргарет многое о своих приключениях. Сердечная боль не утихала, а напротив, лишь усиливалась с каждым новым днем разлуки. Она не осмеливалась спросить себя, когда сможет увидеться с дочерью снова: слишком тяжело было об этом думать, – но Джоан, по крайней мере, знала, что мать ее не бросила. Через несколько недель после коронации Роберт сообщил, что Джоан передали записку. Он не рассказал подробности, но заверил, что ее дочери все объяснили. Белла была тронута заботой короля.

Маргарет ахнула:

– Это тот самый, кто солгал тебе насчет Джоан?

Белла кивнула, и кузина, как и следовало ожидать, пришла в ужас. Король не просто отсылал их, но вверял их судьбу человеку, который был верен исключительно собственному кошельку. Но тревожила Беллу не только предательская натура Макруайри: гораздо сильнее она переживала из-за того, что происходит с ней в его присутствии.

Лахлан Макруайри ее смущал, лишал самообладания.

– Не волнуйся, дорогая. Я поговорю с Робертом и все выясню. Тут, должно быть, какая-то ошибка.

Оставив Маргарет собирать их скудные пожитки, Белла отправилась на поиски короля.

Роберта не было в Королевском зале – так в армии называли хижину, где он жил, – однако королева Элизабет подтвердила слова Маргарет и отправила Беллу на берег озера, где стояла лагерем армия – вернее, то, что от нее осталось.

Белла поспешила к озеру, но открывшееся ее глазам зрелище встревожило еще больше. В лагере царил хаос. Вероятно, у Брюса оставалось не более двухсот воинов, многие были ранены и истекали кровью: у кого-то фактически не было руки или ноги, – и лежали на земле там, куда повалились сами или были принесены после вчерашнего отступления.

Вонь была ужасающая. Белла закрыла рукой рот, чтобы не вырвало. Ей бы уже следовало привыкнуть к подобным ужасам, но в воздухе висели запахи крови, пота и других телесных жидкостей, образуя такую тошнотворную смесь, что не обращать на это внимания было выше ее сил.

Мужчины сновали по лагерю, срывали палатки, собирали пожитки. Ее никто не замечал или все были слишком заняты, чтобы кого-то замечать. Армия разваливалась, люди бежали, пытаясь спасти свою жизнь. О господи, как же такое могло случиться?

Наконец она заметила Эдуарда Брюса. Младший брат Роберта ей не очень нравился: вспыльчивый, надменный и противоречивый, он был столь же искусным воином на поле битвы, что и сам король, но ему недоставало галантности и природного благородства.

– Где его величество? – обратилась к нему Изабелла. – Мне нужно с ним поговорить.

Эдуард окинул ее неторопливым взглядом. Пристальный взгляд черных глаз ничего не выражал, но Белла догадалась, о чем он думает.

– Король занят. Может, я сумею помочь?

Она презрительно сощурилась – его слова, даже тон голоса, подразумевали оскорбительный намек. Было ясно, что он имеет в виду. Лживый слух, пущенный мужем – якобы это он выгнал распутную жену из дому, – проник даже в их лагерь. Ее охватил гнев.

– Мне нужен король, – повторила Белла таким тоном, чтобы у Эдуарда не осталось сомнений, что никто не заменит ей короля, тем более его младший брат. – У меня очень важное дело.

Он смерил ее уничижительным взглядом, и она поняла, что удар достиг цели.

– Роберт там. – Эдуард указал на группу воинов, которые стояли на некотором удалении от остальных, возле загона, где содержались несколько ценных королевских боевых коней. – Но лучше подождать, пока он закончит.

Похоже, у короля важное совещание, поскольку его окружали верные рыцари: сэр Макнил Кэмпбелл, сэр Джеймс Дуглас, граф Атолл и прочие, среди них Уильям Гордон и Магнус Маккей.

Видеть этих двоих Белле всегда было приятно, и ей нравилось перекинуться с ними словечком, когда их пути пересекались в течение этих нескольких месяцев. Смущало, однако, то место, которое они занимали в армии короля. Вряд ли простые солдаты могут водить дружбу со столь знатными особами. Белла часто видела их с другими рыцарями – например, с вождем одного из западных кланов с острова Скай по имени Тор Маклауд, который занимал неожиданно высокое положение среди ближайших наперсников короля.

Было в этих воинах что-то особенное, и не только внушительный рост и сила – все горцы были высоченные и мускулистые. Их отличали властные манеры, привычка отдавать приказы.

Она последовала совету Эдуарда, но, к счастью, долго ждать не пришлось. Совещание закончилось через несколько минут, и мужчины стали расходиться. Остался только один.

Странное волнение охватило Беллу. За эти месяцы, с того дня как она видела его в последний раз, Лахлан Макруайри почти не изменился, разве что выглядел еще подозрительнее: отросшие волосы, небритый, грязный заляпанный кровью акетон, – зато, кажется, пополнился его боевой арсенал, притороченный ремнями к спине. Лицо пирата осунулось, стало еще суровее, но это лишь прибавило ему грозной притягательности.

Белла раздраженно поджала губы. Кое-что в нем точно не изменилось. Каким был красивым этот дьявол, таким и остался. От него исходило ощущение мужской силы. И, если бешеный стук сердца что-то да значил, Белла по-прежнему была во власти этой силы.

Нужно положить этому конец. Она уже повидала бед, так что новые неприятности из-за отъявленного злодея, который смотрел на нее так, будто она годилась лишь на то, чтобы удовлетворять его вожделение, ни к чему.

Белла пересекла поляну, лавируя среди всеобщего хаоса, и подошла к загону сбоку. Не смея прерывать их беседу, она надеялась, что Роберт сам обратит на нее внимание, но они о чем-то так жарко спорили, что не замечали ее. Белла не собиралась подслушивать, да только и они не считали нужным говорить тише.

– Найдите кого-нибудь другого, – горячился Макруайри. – Назначьте командиром Дугласа или Атолла. Я больше пригожусь вам на западе вместе с Ястребом.

Белла было задумалась: кто такой Ястреб? Потом до нее дошел смысл его слов. Если бы не столь отчаянное положение, она могла бы даже порадоваться: Макруайри не желал ее сопровождать.

– Не тебе решать, что и как делать. Ты отказываешься выполнять мои распоряжения?

Белла застыла, наблюдая за Лахланом, который осмелился возражать самому королю. Он так стиснул зубы, что побелели губы; глаза вызывающе сверкнули, а тело напряглось, как у змеи перед прыжком.

Потом она услышала, как он пробормотал:

– Нет, не отказываюсь, просто прошу подумать еще раз. Я на такое не подписывался.

А как же ответственность, долг? Да чему, собственно, она удивляется? Тот, кто бросил собственный клан, вряд ли может быть вожаком.

Но каким бы грозным ни казался Макруайри, Роберт Брюс не отступал ни перед кем – даже перед таким вот головорезом с горой мускулов.

– Именно на это ты и подписывался. Как думаешь, почему я выбрал именно тебя?

Долгую минуту мужчины мерили друг друга взглядами, и Белла могла поклясться, что чувствует, как между ними проскакивают искры.

Наконец Лахлан кивнул.

– Пойду приготовлю лошадей.

Белла в отчаянии смотрела ему вслед. Жаль, что он не сумел переубедить Роберта: значит, придется заставить короля принять ее доводы. Он как раз уже шел в ее сторону, но был настолько погружен в свои мысли, что мог бы пройти мимо, если бы она его не остановила.

– Прошу вас, сир, на одно слово!

Он поднял голову и, увидев Беллу, вымученно улыбнулся, а ее сердце охватила печаль.

Роберт Брюс выглядел именно так, как и должен тот, кто потерпел сокрушительное поражение, кого чуть не убили, причем дважды, на чьих глазах умирали друзья, много друзей, на кого идет охота и кто знает, что нигде на земле для него не осталось безопасного места.

Белла чувствовала, как подступают к горлу рыдания. Никогда в жизни не думала она, что увидит подобное уныние на лице Роберта Брюса!

Она была чуть старше Джоан, когда впервые встретила красивого молодого сквайра, который приехал, чтобы упражняться в боевом искусстве с ее отцом. Даже в семнадцать лет он казался хозяином жизни. Обаятельный и галантный, он ущипнул ее за нос и заявил, что когда-нибудь она задаст всем жару: силы духа у нее хоть отбавляй, сказал он.

Но вряд ли он знал, каким испытанием для нее станет замужество.

Роберт был единственным, кто дал понять Белле, что ее желания тоже имеют значение. Для нее он был как старший брат, которого ей всегда хотелось иметь: терпеливый, внимательный, добрый. И главное – он был ее отважным защитником.

В те месяцы, что прожил с ними – вплоть до смерти ее отца, – Роберт не раз спасал ее от его тяжелой руки. Отец Беллы был человеком жестокого и переменчивого нрава, то и дело отвешивал дочери затрещины, если она вызывала его неудовольствие, а это случалось нередко, но Роберту каким-то чудом удавалось его отвлекать. И отец забывал про неуклюжую девочку, которая то хлеб уронит, то суп прольет, то хохочет слишком громко.

Когда родственники убили отца, Белла была безутешна, но вовсе не потому, что ей было жаль тирана, а потому, что теперь Роберту придется уехать.

После того как вышла замуж, она редко видела Роберта, но несколько лет назад они оба оказались в Лондоне. Белла мрачнела лицом, вспоминая тот унизительный случай. Именно тогда муж впервые ударил ее. Застал их с Робертом в саду за разговором и решил, что здесь кроется нечто большее, чем дружба. Белла любила Роберта как брата, а теперь любила как короля, как и полагалось верной подданной. Ничего больше. Но мужу померещилась незаконная связь.

– Роберт, это правда? Вы действительно нас прогоняете?

Печаль в его глазах разбивала ей сердце.

– Нет, не гоню, Белла, а даю тебе шанс. – На вопрос в ее глазах он ответил: – Они не оставят меня в покое.

Конечно. Он надеялся увести преследователей за собой, чтобы женщины смогли спастись. Даже сейчас он все еще пытался их защитить.

– Найджел удерживает Килдрамми, – продолжал Роберт, имея в виду своего младшего брата. – Некоторое время вы будете там в безопасности, но если англичане подберутся слишком близко, я дал указания Зме… – Он оборвал себя на полуслове. – Макруайри отвезти вас в Норвегию, к моей сестре.

Он заметил, как вытянулось ее лицо, и поднял руку, призывая к молчанию.

– Знаю, ты его не жалуешь, но в молодости он долго жил в Норвегии, хорошо знает страну, так что отвезет вас туда, если понадобится. Тебе же известно, как ловко западные горцы управляются со своими галерами.

Это неудивительно: пираты всегда были замечательными мореходами, – но вовсе не означает, что она кому-то из них готова доверить свою жизнь.

– Дело не в моих симпатиях или антипатиях, – возразила Изабелл. – Я ему не доверяю.

Роберт внимательно посмотрел на нее.

– Ты ничего не утаила от меня, Белла? Может, он сказал или сделал что-то такое, что тебя оскорбило?

Она покачала головой.

– Нет-нет, ничего такого…

Похотливые взгляды, конечно, не в счет: неважно, что они сводили ее с ума.

– Тогда, значит, ты сомневаешься в его опытности?

Она снова покачала головой, вспомнив полдюжины убитых солдат мужа в лесу. Нет, воин он умелый, тут ничего не скажешь.

– Я сомневаюсь в его верности. Как вы можете быть уверенным в том, что он не предаст? Этот человек ничуть не лучше обыкновенного бандита.

Губы короля дрогнули, и впервые за долгое время Белла увидела на его лице намек на улыбку.

– Да, он такой, но тебе не о чем беспокоиться: если Макруайри что-то обещает, то непременно сделает, даже если ради этого придется пойти на хитрость.

Однако королевская похвала ее не убедила.

– Прошу вас, Роберт! – Она дотронулась до руки короля, щеки ее порозовели. – Я случайно услышала… Он ведь и сам не хочет с нами ехать. Если он бросил людей своего клана, то почему, вы думаете, он может сопровождать нас? Неужели никого больше нет?

Роберт покачал головой.

– Белла, я принял решение и прошу тебя просто верить ему, как ты веришь мне.

Да, королю она верила, невзирая на все, что случилось. Она не дрогнула в своей убежденности, хотя Шотландия потеряла своего защитника и надежду на свободу.

Белла смиренно склонила голову, на глазах ее выступили слезы, когда с сокрушительной ясностью поняла: все пропало, ничего не сбылось.

– Ступай, девочка, собирай пожитки. Времени осталось мало: лорд Лорн наверняка уже готов броситься за нами в погоню.

Задыхаясь от рыданий, Белла поняла, что наступила минута прощания.

– А что будете делать вы? Куда направитесь?

– Пойдем на побережье: на западе у меня есть друзья. Как только оправимся, соберем новые войска и предпримем еще одну попытку.

По затравленному выражению в его глазах было ясно, что сам он в это не верил. Не верила и она. Дело Роберта Брюса было проиграно. Ему повезет, если сможет выбраться из Шотландии живым.

– Прощайте, Роберт, – не скрывая слез, проговорила Белла.

– Прощай, дитя мое. – Он протянул к ней руки, крепко обнял, и Белла улыбнулась сквозь слезы: именно так он всегда называл ее. – И прошу: позаботься о моей жене. Элизабет не привыкла к лишениям, у нее нет твоего боевого духа. – Он бросил на нее прощальный взгляд. – Прости, Белла, я не хотел, не думал, что все закончится так…

Он умолк.

– Вы не должны себя винить, и я нисколько не жалею о том, что сделала: и сегодня поступила бы точно так же. Вы наш лев.

Белла не кривила душой – что бы ни произошло, какая бы судьба ни ожидала их всех, он так и останется для них львом – символом шотландского рыцарства.

Она долго смотрела ему вслед, а потом и сама пошла к лесу. Ей оставалось только молиться за него и надеяться, что король знает, что делает.

Белла шла по тропинке, горестно вздыхала, а когда подняла взгляд, вздрогнула, неожиданно очутившись лицом к лицу с пиратом. Сердце испуганно екнуло. Не в состоянии отвести глаз, она была поймана, завлечена в ловушку одной лишь силой его взгляда. Она успела забыть, как пристально он умеет смотреть: его взгляд буквально впивался в нее, жаркий и пронизывающий.

Она покраснела, тревога опалила ее кожу огненным дыханием, точно лесной пожар. К собственному огорчению, Белла поняла, что ее реакция на пирата не изменилась, хотя нет: стала даже сильнее.

Но не только собственная чувствительность встревожила Беллу. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он слышал ее разговор с королем. Пират был в ярости. И более того: в его глазах горел такой дикий огонь, что ей немедленно захотелось обратиться в бегство, – но Белла давным-давно научилась не выказывать собственной слабости. Умение держать себя в руках помогло ей выжить в замужестве: стоическое подчинение и безразличие, а не слезы или страх. Мужчина может подчинить себе ее тело, но силу духа – никогда.

Гордо подняв голову, она заставила себя двинуться ему навстречу, ничем не выдав яростного волнения своего сердца. Их глаза продолжали безмолвную дуэль.

– Графиня, – произнес он с легким поклоном.

Белла не сомневалась, что слышит насмешку в его голосе, но сделала вид, что это ее не задело, и, напротив, надменно повела бровью.

– Удивлена, что вы все еще здесь.

Макруайри улыбнулся, но она почувствовала, что ее замечание уязвило его сильнее, чем он был готов признать.

– Просто жду более выгодного предложения.

Она знала, что он пытается ее спровоцировать, и все-таки стиснула зубы. Попытка побороть его злость презрением не удалась. Лахлан Макруайри – это вам не Бьюкен. У него нет слабых мест. Несколько слов и холодный взгляд – это не вызов. Но она не позволит ему запугать ее.

– И сколько же в наши дни стоит наемный меч? – смерив его взглядом, спросила Белла.

Он не отвечал долгую минуту, по-прежнему не сводя с нее взгляда.

– Больше, чем вы можете заплатить.

Ответ прозвучал слишком резко, и она не поняла, отчего он грубит, но возникло ощущение, будто совершила ошибку: ткнула острым, пробив кажущуюся неуязвимой защиту из насмешки, и высекла искру. Будто он, как и она, умело прятал свои чувства, которых, как ей раньше казалось, у него нет. Но когда он резко повернулся и зашагал прочь, ей осталось только удивляться. Если ему на все наплевать, тогда зачем так злиться?

Как буря, ворвался Лахлан в палатку, которую делил с несколькими воинами, и, не обращая внимания на Гордона, принялся забрасывать свои пожитки в кожаную суму. Приторачивая ее к седлу, он не обращал внимания на жгучую злость, от которой вскипала кровь. Еще чего! Разбираться в чувствах не было времени. Нравится ему или нет, но ему придется вести отряд. Нужно сосредоточиться на том, как сделать дело. Чем раньше все закончится, тем скорее он сможет вернуться к своему клану и перестанет страдать из-за нее.

Но он никак не мог стряхнуть с себя наваждение от увиденного в лесу.

Снова и снова вспоминал: выйдя из наспех устроенной конюшни, он сразу увидел, что Изабелла и Брюс стоят рядом. И эта сцена – ощущение близости между ними – поразила его как удар в солнечное сплетение.

Неприятными были уже сами ее слова, но то, как она упрашивала короля, и вовсе привело Лахлана в бешенство. Изабелла и Брюс держались точно любовники. Ее полные роскошные груди, способные соблазнить даже монаха, легко касались груди короля. А как она держала его за руку, запрокидывая голову, как умоляла! При взгляде на эти нежные, чуть приоткрытые губы любой мог думать лишь об одном…

Видит Бог, с того дня в лесу Лахлан вообще не мог думать ни о чем другом. До сих пор его терзали воспоминания, как увидел ее обнаженной. Ясно, что он по-прежнему томился по ней, и четыре месяца на островах ничуть не помогли. Стало только хуже, и эта вспышка ревности может служить тому доказательством.

Роберт! Имя короля так легко слетало с ее языка. Так можно обращаться к любовнику.

Неужели правда то, что он слышал?

Ему не хотелось верить слухам. То есть насчет Брюса он вполне мог допустить – за королем числился целый выводок бастардов, – но вот от нее… нет, она совсем другая. Лахлан начинал по-настоящему восхищаться графиней, что с ним случалось редко, но увиденное настораживало: что, если Бьюкен был отчасти прав, обвиняя жену в супружеской неверности? Якобы она рискнула всем, что у нее было, чтобы короновать Брюса лишь потому, что была его любовницей.

В условиях наложенного на Шотландию интердикта нечего было и думать, чтобы папа римский дал разрешение развестись. Тем не менее Бьюкен дал жене отставку. Развод a mensa et thoro, по принципу «ночлег и стол», позволял супругам жить раздельно, но не заключать новый брак. Единственный способ – признать недействительным прежний брак, и если найти веское тому основание, их дочь могут объявить незаконнорожденной.

Так неужели все правда? Возможно, это объясняет, почему она так рисковала, чтобы короновать Брюса.

Лахлан стал заталкивать в мешок скатанный плед, который служил ему походной постелью, да так яростно, что палатка затряслась.

– Какого лешего ты творишь, Змей?

Лахлан быстро огляделся по сторонам – нет ли кого поблизости? – прежде чем ответить.

– Ничего! А ты, Гордон, следи за языком. У нас, между прочим, особое задание.

Каждый из горцев, входивших в ряды Шотландской гвардии, имел прозвище, поскольку официально ее не существовало и настоящие имена никто не должен был знать. Тем не менее слухи о тайном воинском братстве множились, и Лахлан понимал: сохранить в тайне их настоящие имена будет нелегко, но необходимо. Это не только придаст их отряду флер таинственности, но врагам будет труднее их обнаружить, а значит, поможет сохранить им жизнь.

Лахлан удивился, когда Брюс нарек его Змеем. Возражать, однако, вряд ли стоило, поскольку в этом прозвище было больше правды, нежели насмешки. Сначала его пустил в ход Тор Маклауд, оскорбительно намекая на мерзкий, змеиный норов Лахлана. Прозвище, однако, подходило ему как нельзя лучше: подобно скользкой змее, он умел вывернуться из любой ситуации и бесшумно нанести смертельный удар, а также проникнуть сквозь любые стены и уйти незамеченным, – исключительно полезный талант, если нужно захватить пленного или раздобыть сведения.

Его норвежские предки щеголяли прозвищами вроде Эрик Кровавый Топор или Торфинн Проломи Голову, поэтому Лахлан решил, что Змей – не так уж и плохо.

К несчастью, Гордон продолжал гнуть свое, невзирая на его предостережение.

– Не понимаю! Я думал, тебе тошно ходить под началом Маклауда и ты будешь рад, что можешь командовать сам.

Гордон прав: Лахлан терпеть не мог, чтобы им кто-то командовал, особенно Маклауд. Мало кто мог сравниться с Лахланом на поле боя, но вождь Шотландской гвардии был как раз одним из таких. И все-таки нежелание исполнять чужие приказы не означало, что он готов взять на себя ответственность за женщин короля.

Графиня полагала, что он презрел свой долг, отказавшись возглавить клан, и это действительно так. После того как сорок четыре воина последовали за ним прямо в смертельную ловушку, потому что он оказался таким идиотом, что поверил собственной жене, Лахлан отрекся от статуса вождя клана в пользу младшего брата.

Он был ослеплен вожделением, вот и проглядел тревожные признаки, когда молодая жена начала от него отдаляться. Избалованная вниманием – себе же во вред, – красавица Джулиана пожалела, что поспешила выйти за него: вождь клана, он был незаконнорожденным и не имел земельного надела, который подкрепил бы его титул. Когда подвернулся более состоятельный поклонник, она убедила своего брата, Джона из Лорна, будто Макруайри замыслил его предать. И вместо маленького отряда Макдоналда, на который предполагалось совершить неожиданный налет, Лахлана и его людей в бухте Кентра дожидалась добрая сотня англичан.

Макдоналды, его родичи и враги, нашли Лахлана умирающим, с торчащим из плеча копьем. Он был единственным выжившим. Его воины – друзья, которых он знал всю жизнь, которые верили ему, – были убиты у него на глазах точно свиньи на бойне. Было чудом, что Лахлан выжил, или проклятием – это как посмотреть.

По причинам, неясным ему до сих пор, кузен Энгус Ог, младший брат вождя клана Макдоналд, помог ему сбежать из темницы. Но, восстав из мертвых, Лахлан обнаружил, что жена помолвлена с другим и переехала в замок брата в Дунстаффнаге. Лахлан поменял одну тюрьму на другую, вот и все. А ведь Энгус Ог предупреждал, да Лахлан не слушал. Его объявили предателем, имущество и состояние были конфискованы. И Лорн, который искал случай заключить мир с англичанами, получил своего козла отпущения. Как кстати! На него и возложили вину за участившиеся нападения на солдат короля.

Скомпрометированный, объявленный мятежником, Лахлан, к тому же подозреваемый в убийстве жены, которой на тот момент уже не было в живых, понимал, что будет лучше для всех – для его семьи, его клана и для него самого, – если он уберется подальше. И он отплыл в Ирландию, сделался галлогласом, то есть наемником, и служил каждому, кто готов был платить.

Его плечи окаменели. Если он не хочет сопровождать этих дамочек, это вовсе не значит, что ему понравилось, как Белла Макдуфф умоляла короля заменить его кем-нибудь другим. «Удивлена, что вы все еще здесь!»

Ее презрение жалило очень болезненно. Проклятье, ведь она его совсем не знает! Ей только казалось, что знает, из-за его репутации. Однако то, что он выполняет разные поручения за деньги, не означает, что у него нет чести. Да, вероятно, он циник, излишне практичен, но вовсе не бесчестен.

Если он кому-то что-то обещал, то делал, и если ему не хочется сопровождать женщин, это вовсе не значит, что он проигнорирует приказ.

Черт, с какой стати ему небезразлично, что она думает?

– Я больше нужен на западе, – сказал он Гордону. – Одному Богу ведомо, в какую беду угодит Максорли, если я не смогу за ним приглядывать!

Гордон рассмеялся, хотя Лахлан и не думал шутить. Эрик Максорли был лучшим из лучших среди мореплавателей и не упускал случая это доказать. В результате его вечно преследовали несчастья.

– Хм. А мне показалось – не иначе, как тут замешана графиня.

Лахлан прекратил сборы и воззрился на Гордона ничего не выражающим взглядом.

– И какой черт навел тебя на эту мысль?

Но если в его голосе и звучали предостерегающие ноты, Гордон их не слышал. Лахлан знал, что ступает на опасную почву. Гордон, похоже, мнит себя его другом, но у наемника Макруайри теперь не бывает друзей.

– Только слепой не заметил бы, что в прошлый раз вы с ней разошлись не лучшим образом. Казалось, ты готов… на нее наброситься.

Улыбка на лице Гордона почему-то задела за живое.

– Я очень быстро исправил положение, – солгал Лахлан. – Одна пара мягких ляжек ничуть не хуже другой.

Гордон покачал головой.

– Да ты прямо поэт, Макруайри! Если мне понадобится бард, я знаю, к кому обратиться.

Прежде чем Гордон успел задать следующий вопрос насчет графини, Лахлан велел ему собрать всех и привести в конюшню. Король решил, что дамы могут взять себе тех немногих лошадей, что остались. Брюс и горстка его солдат направлялись на вересковые пустоши и в горы, где лошади были бы лишней обузой.

Через несколько минут Лахлан присоединился к Гордону. Гнев его поостыл, но не улегся окончательно. Да и злился-то он скорее на себя самого – нужно научиться контролировать свои эмоции.

Зря он не внял собственной реакции после того случая в лесу. Образ обнаженной графини терзал его четыре долгих месяца, будь оно неладно. Боже, стоило лишь вспомнить про это, и тело приходило в боевую готовность. Он тогда крепился изо всех сил, чтобы не пожирать глазами каждый дюйм белого обнаженного тела цвета сливок, одного взгляда на которое было достаточно, чтобы начать сходить с ума. А груди… полные, упругие, идеальной формы, с тугими розовыми сосками. Только подумаешь о них, и уже слюнки текут. Таких, как Белла Макдуфф, мужчина рисует в своих горячечных фантазиях. Ни одну женщину в жизни он не хотел так, как хотел ее. Инстинкт подсказывал Лахлану, что после долгих лет воздержания он, наконец, встретил женщину, которая могла сломить его оборону.

Он сгорал от злости: на себя, на нее. Похоже, гром грянул. Он снова стал одержимым и осознал, что тут не только вожделение, но и кое-что другое, не менее тревожащее: страх. Кровь стыла в жилах, когда он представлял ее, такую беззащитную, в лапах этого ублюдка.

А как он ревновал, видит Бог! Да что это с ним, в самом деле? Ему следовало хорошенько подумать, прежде чем пасть жертвой собственной слабости. Ревность, подпитываемая похотью, однажды превратила его жизнь в ад. В тот раз люди доверились ему, а он поддался чувствам. И вот вам: его солдаты были перебиты, да и он сам потерял все. И теперь, когда очень близок к тому, чтобы хоть что-то вернуть, он больше не пойдет по той же дорожке, спасибо большое. Столько положено сил, столько труда – нет, он не станет рисковать.

Лахлан прикинул вес кошеля с золотыми, что висел у него на поясе. Пока что Брюс держал свое слово, и Лахлан собирался держать свое. Как только подвернется оказия, это золото отправится на острова. Еще один платеж в счет долга, который он надеялся полностью выплатить за два с половиной года.

Что такого особенного было в Белле Макдуфф, чтобы задеть его за живое? Смелый язык? Роскошное тело шлюхи? Лахлан не знал. Набросить бы на нее мешок и держать так как можно дольше – то есть, видит Бог, целую вечность, – но нельзя, как бы ни был велик соблазн. Значит, ему придется избегать ее всеми правдами и неправдами.

Впрочем, Лахлан подозревал, что у него будет забот полон рот с его подопечными, чтобы сходить с ума по одной из них, какой бы соблазнительной та ни была.

Его подозрения подтвердились уже через несколько минут, стоило взглянуть на тех, кого ему предстояло охранять.

Проклятье!

Он, хорошо тренированный, закаленный в боях наемник, безжалостный и коварный, как ядовитая змея, несущий смерть, никогда не показывавший спину врагу – даже в самом отчаянном положении, – сейчас с радостью бы ушел… нет, убежал прочь!

Лахлан стал наемником не для того, чтобы возиться с женщинами и – о боже! – детьми. Король слишком многого хочет от него. К черту долги, к черту земли! Никакого золота не хватит, чтобы он в это ввязался!

О господи! Трое детей, чтоб ему провалиться! А женщин вообще не сосчитать.

Ему стало дурно. Как, скажите на милость, благополучно провести такую толпу сотни миль по самой дикой части Шотландии, когда половина английской армии бросится за ними в погоню?

Белла Макдуфф как будто угадала его мысли. Испытующего взгляда ее синих глаз было достаточно, чтобы приступить к решительным действиям.

От него ждут выполнения этой непростой работы? Что ж, он ее сделает, черт возьми.

Вот только плечи сгибались под грузом ответственности. Лахлан повидал достаточно смертей.

С мужчинами сложностей не возникло: просто отдал распоряжения на первую часть их похода, – но на то, чтобы раздать лошадей, ушло гораздо больше времени, чем он рассчитывал, поскольку выяснилось, что многие дамы никогда не ездили верхом.

А у Лахлана, в свою очередь, не было опыта по части командования целой толпой женщин. Закаленные в боях воины не ведают нежных чувств, так что можно отдавать приказы без лишних церемоний.

Когда одна из дам отказалась садиться на могучего боевого коня вместе с Маккеем, Лахлан едва не взвыл от отчаяния. Так хотелось собственными руками зашвырнуть ее в седло и рявкнуть, что, если не сядет на треклятую лошадь, явятся англичане и сопроводят ее куда надо.

Помощь пришла, откуда он никак не ожидал. Графиня дотронулась до его плеча, и Лахлан замер, готовый взорваться от злости, но мягкое прикосновение немедленно возымело успокаивающее действие. Она подняла на него взгляд, и на миг он забылся в море синевы. Как же она красива! А ресницы! Длинные и пушистые.

– Может, я сумею помочь?

Он тут же вспомнил эту волнующую хрипотцу в ее голосе, обволакивающем, растекаясь по коже и пронзая до костей.

Когда она так на него смотрела – с сочувствием и добротой, – у него щемило в груди. Чувство было незнакомое и приводило в замешательство. Лахлан умудрялся оставаться в живых так долго лишь благодаря острому чутью на опасность, а сейчас каждый нерв кричал об опасности.

Черт, он предпочел бы думать лишь о том, как бы затащить ее в постель.

Нельзя, чтобы она догадалась о силе своего воздействия на него. Он только и сумел, что кивнуть, хотя был благодарен ей куда больше, чем согласился бы признать.

Стоило графине произнести несколько подбадривающих слов – и капризная дама оказалась в седле вместе с Маккеем. Что до остальных леди, Белла, кажется, отлично знала, кто как ездит верхом, поэтому Лахлан охотно следовал ее советам, кого с кем посадить. И очень скоро – он и не думал, что получится управиться так быстро, – они выступили в путь.

Одна королева, одна принцесса, две графини, пять фрейлин, юная сестра короля, два графа – одному едва исполнилось четыре года, – и молодой рыцарь, которому не терпелось показать себя в деле, – и на всю эту ораву всего три воина Шотландской гвардии, которым предстояло защитить их от армии самого могущественного и мстительного короля.

Лахлан мог бы отмахнуться от нависшего над ним ощущения обреченности, да оно бежало вслед за ними, точно черная зловещая тень, по лесам и долам самой дикой части Шотландии, Форест-оф-Атоллу.

Глава 5

Сколько еще она способна выдержать? Белла не знала. Три дня, пока они спасались от англичан, одновременно пытаясь удержать добрую половину отряда от безумия и отчаяния, сделали свое черное дело: она была на грани срыва.

Белла твердила себе, что виной всему вечный страх: что, если они попадут в лапы англичан, – да еще нелегкая обязанность следить, чтобы никто не пал духом, особенно дети, – да еще смертельная усталость, когда целый день проводишь в седле, а ночью не спишь как следует.

Ее раздражение, конечно же, не имело отношения к человеку, который возглавляет их отряд.

– Я устала, – пожаловалась леди Мэри Брюс.

У Беллы щемило сердце, когда она наблюдала за девушкой, которая ехала рядом с ней. Каждый раз, глядя на Мэри, она вспоминала дочь. Девушки были почти ровесницы, хотя ничуть не походили одна на другую. Джоан была тихой и спокойной, а Мэри, напротив, смелой и бесшабашной. Темноволосая, как и Джоан, Мэри, будучи годом старше, уже обрела женственные формы. Постоянное напоминание о дочери причиняло нетерпимую боль, оттого ей отчаянно хотелось защитить младшую сестру Роберта.

– Я знаю, дорогая, знаю. – Они все устали, но нужно пробиваться к Килдрамми во что бы то ни стало, только там они будут в безопасности. – Не хочешь пересесть к Магнусу и передохнуть?

Только четыре женщины ехали самостоятельно: Белла, королева Элизабет, сестра Роберта Кристина и фрейлина королевы. Остальным дамам и детям пришлось то и дело пересаживаться – то они скакали в одиночку, то в седле с кем-нибудь из мужчин.

За долгие часы в дороге у всех выработались некие предпочтения. Четырехлетний граф Мар, сын Кристины Брюс от первого брака, обычно садился к ее новоиспеченному шурину, сэру Александру Сетону. Кристофер, второй супруг Кристины, не подавал о себе вестей после битвы при Метвене, и страшные мысли о том, что могло с ним случиться, повисли над ними черной тучей. Это был храбрый воин и выдающийся рыцарь.

Десятилетняя Марджори, дочь короля от первой жены, находилась под покровительством такого грозного на вид воина, каких Белле вряд ли доводилось видеть. Роберт Бойд родился и вырос почти на границе с Англией, и Белла полагала, что ни с английской, ни с шотландской стороны этой самой границы не нашлось бы великана столь же устрашающего вида. Если физическая сила что-нибудь да значила, тогда принцесса оказалась в самых надежных руках. Сэр Алекс был его товарищем по несчастью, поскольку брат Бойда тоже числился пропавшим или погибшим на поле боя.

Мэри сажал к себе Магнус или Лахлан – последний кажется, рад был ехать с кем угодно, кроме Беллы. Впрочем, она не замечала.

Мэри покачала головой.

– Не нужно. У меня пока есть силы. – Белла знала, чего та дожидается, и опасалась, что юная девушка успела влюбиться в их провожатого со столь сомнительной репутацией. На нее взирали огромные, темные, полные тревоги глаза, а голос скорее напоминал шепот. – Вы думаете, что с ними что-то случилось?

В голосе девушки Белле слышался страх, который вторил ее собственному, но она решительно помотала головой и сказала:

– Нет!

Но где же они? Их нет так долго! Слишком долго! После завтрака Лахлан, сэр Джеймс Дуглас и Уильям Гордон отправились на разведку, нет ли поблизости солдат неприятеля или других военных. На хвосте сидели не только англичане; за ними охотились еще и соотечественники-шотландцы. Мужчины постоянно выезжали на разведку по очереди, но никогда прежде не отсутствовали так долго.

– Ведь им давно пора было вернуться?

Кузина высказала вслух те же мысли, что терзали Беллу. Хотя Маргарет несколько отстала – узкая горная тропа почти не позволяла разъехаться двоим, – все же была неподалеку и слышала вопрос Мэри. Маргарет тоже выглядела встревоженной, а еще бледной и страшно напуганной, как отметила про себя Белла с беспощадной ясностью.

Белла чувствовала то же, хотя не подавала виду. Кто-то должен же быть сильным, подавая пример остальным женщинам и детям, и эта обязанность досталась ей. Они надеялись на нее, и она сделает все, чтобы подержать их дух… даже солжет.

– Уверена, они скоро вернутся, – заверила она кузину. – Капитан предупредил, что их не будет до конца дня.

Мэри ответила ей взглядом, который говорил, что она не столь легковерна, однако обе промолчали насчет того, что день-то уже подходил к концу. Хорошо хоть стояла середина лета – единственное, что радовало в их скорбном положении: дождей почти не было, а ночью в горах хоть и прохладно, но терпимо.

Послышался стук копыт, и разговор оборвался. Кто там, друзья или враги? Сердце металось в окаменевшем теле. Оставшиеся с ними мужчины выехали вперед и выстроились в защитную линию. Их было всего четверо, и Белла понимала, что путешествие, возможно, подошло к концу.

«Боже милостивый, что с нами будет?»

Впереди из-за поворота дороги показались трое. Взгляд Беллы немедленно устремился к тому, кто ехал впереди, и, едва не закричав от радости, она закрыла глаза.

Сила ее чувства как раз и доказывала, насколько она привыкла полагаться на него. И никто не удивлялся этому больше, чем она сама. Лахлан оказался таким умелым и решительным провожатым, что ей даже не верилось, что такое возможно.

Для того, кто презрел свой долг вождя клана, он оказался на удивление умелым командиром. Не только умелым, вынуждена была она признать, но еще и сильным. Пусть остальные мужчины за исключением Уильяма его не жаловали, однако приказы исполняли беспрекословно. Может, он и беспринципный циник, но у него ясный ум, он уверен в себе и знает дело. Местность казалась непроходимой, но они уже проделали немалый путь, сумев при этом избежать встречи с бесчисленными отрядами, жаждавшими взять их в плен.

С ним они были в безопасности.

Белла научилась полагаться на него, но знала, что и он, в свою очередь, рассчитывает на нее, и подозревала, что подобное случается с ним нечасто. Кажется, в этом отношении они с Лахланом очень похожи.

Решительный и строгий в обращении с мужчинами, Лахлан не знал, как вести себя с женщинами и детьми. Чувствуя его растерянность, она пожалела его в самый первый день, и со временем они заключили молчаливое соглашение, порожденное необходимостью: он отвечал за безопасность, а она – за стойкость духа их отряда.

И пусть это была единственная причина, по какой он снисходил до разговора с нею, однако доказывать себе не значит заставить себя поверить. Хотела она того или нет, но ее влекло к этому человеку!

Когда мужчины подъехали ближе, кровь отхлынула от ее лица. Грязные, в разорванной одежде и в пыли, а темно-красные пятна могли быть только запекшейся кровью. Слава богу, раны выглядели неопасными.

– Черт, что стряслось? – спросил прежде, чем успели открыть рот остальные, Роберт Бойд, или Робби, как называли его мужчины.

– Засада, – мрачно ответил Макруайри. Дождавшись, пока стихнут вскрики, охи и ахи напуганных женщин, продолжил: – Они были на дороге в нескольких милях впереди.

«Были», – отметила про себя Белла.

– Сколько? – спросил Маккей.

Лахлан пожал плечами, зато Дуглас с гордостью объявил:

– Не меньше дюжины точно.

Комок подкатил к горлу: и все убиты!

– О них позаботились? – спросил Бойд.

– Еще как! Лично я прикончил пятерых, – похвалился юный рыцарь.

Белла легко догадалась. Кто убил остальных, даже гадать не приходилось.

– Кто это был? – спросил Магнус.

– Люди Комина. – Лахлан мельком взглянул на Беллу, словно хотел убедиться, что ее не сильно расстраивает тот факт, что расправились с посланцами ее мужа. – Но кто-нибудь их очень скоро обнаружит, так что нам придется ехать другой дорогой.

Белла едва сдержала стон отчаяния. Изменение маршрута не сулило ничего хорошего. Так называемых «дорог» в горах было мало, и отход с главной дороги означал передвижение по камням и кочкам, это в лучшем случае. В общем, к тому времени как Макруайри дал сигнал встать на ночевку, они все валились с ног от усталости.

Остановив коня, Белла была вынужденна ждать, пока кто-нибудь поможет ей спешиться. Маргарет тоже ждала, вот только, в отличие от нее, недолго. Белла как раз оглянулась, чтобы увидеть, как Лахлан протянул руки и обхватил девушку за талию, чтобы помочь сойти на землю. Выходило, что разбойник умел быть галантным – со всеми, кроме нее.

Когда Лахлан смотрел на ее кузину, в его взгляде сквозила почтительность. Совсем не так смотрел он на Беллу – со жгучим желанием, будто видел ее совершенно голой.

Грудь болезненно защемило, и Белла поспешила отвернуться, но боль не так-то легко оказалось заглушить.

Ей стало жаль, что на нее-то так не посмотрит больше ни один мужчина. Но это не вина Маргарет. Девушка мила и невинна и вполне заслуживает почтения со стороны Макруайри, а ее не назовешь ни милой, ни невинной.

Ей помог спешиться Магнус, после того как спустил на землю леди Мэри, которую крайняя усталость вынудила ехать с ним в одном седле, но нисколько не ослабила ее интерес к их командиру. Кажется, любезное обхождение Лахлана с кузиной Маргарет раздосадовало ее даже сильнее, нежели Беллу.

– Ваша кузина очень мила.

Белла едва сдержала улыбку: кажется, Мэри и не заметила, с каким кислым выражением лица это сказала, – и согласилась:

– Да, вы правы.

Казалось, Мэри пришла в голову некая мысль.

– Как вы думаете – правда ли то, что о нем говорят?

Глаза девушки так возбужденно горели, что Белла занервничала, поскольку знала, что некоторые женщины находят опасных мужчин неотразимо привлекательными, и главной приманкой как раз и служит дурная репутация.

Достанет же кому-то глупости и неосмотрительности! Как бы ей ответить, чтобы не возбуждать любопытство. По собственному опыту Белла знала, что задача не из легких. На таких, как Макруайри, женщины летят как мотыльки на свет. У бедняжек возникало желание проникнуть глубже, докопаться до жемчужины среди отбросов, пусть эта жемчужина и фальшивая.

Интрига и любопытство – вот что ими движет, и ничего больше. По крайней мере, так она решила для себя, поэтому ответила уклончиво:

– Думаю, что-то правда, а что-то преувеличение.

Мэри быстро взглянула на Лахлана.

– А насчет того, что он убил свою жену?

Белла вздрогнула, но тут же овладела собой и сурово проговорила:

– Вам не следует повторять подобные слухи. Разумеется, это неправда. Неужели ваш брат поручил бы охрану своих родных убийце собственной жены?

Девушка смущенно покраснела, но убедить ее было не так-то просто.

– Но ведь почему-то все об этом говорят.

Белла приподняла бровь.

– Как, по-вашему, он отреагировал бы на ваши слова?

Вряд ли Макруайри было дело до сплетен, но Мэри это знать ни к чему, а вот преподать урок следовало.

Мэри сделала большие глаза.

– Но я же по секрету… Вы ведь ему не скажете?

Белла сделала вид, будто размышляет, хотя губы кривились от едва сдерживаемого смеха: девушка выглядела по-настоящему испуганной.

– Не скажу, если пообещаете, что сегодня сразу после ужина отправитесь к себе и не будете подслушивать, о чем болтают мужчины.

Вместо того чтобы смутиться, Мэри вдруг захихикала.

– А знаете, их разговоры… весьма поучительны.

Белла изо всех сил старалась не рассмеяться: кто бы сомневался…

– Ну так что, договорились?

Девушка кивнула.

– Сегодня я так устала, что, наверное, усну раньше, чем лягу.

Белла отлично ее понимала: ей и самой не терпелось рухнуть на походную постель, устроенную из шкур и толстых шерстяных одеял: даст Бог, удастся наконец поспать.

Лахлан сидел в темноте в одиночестве, прислушиваясь к звукам леса. Стояла глухая ночь: часа два-три пополуночи, – его любимое время суток. Все в лагере давно спали.

Сегодня почему-то его одолевало беспокойство, и он сам вызвался дежурить, поскольку знал, что все равно не сможет заснуть. К тому же не давало покоя неутоленное желание.

Мыслями он был в одной из трех палаток, что стояли у него за спиной. К несчастью, его снедало не одно лишь вожделение. Он сердито вскочил с бревна, на котором сидел, и двинулся в обход периметра. Движение – вот что ему сейчас необходимо.

Сколько ни нагружал себя работой, пытался охладиться посредством озерной воды или – черт! – найти утешение у других женщин, ничего не помогало!

Вот, к примеру, ее кузина Маргарет: милая, невинная и бесхитростная. Такая никогда не доставит неприятностей. Глядя на нее, меньше всего он думал о том, чтобы затащить в постель. Ее личико было безмятежным, как у ангела, и у него не возникало искушения. Кровь не вскипала, тело не обмирало, настроение не прыгало, и было плевать на аромат дурацкого цветочного мыла, которым пахло от девицы сегодня утром. Ему и в голову не приходило, что он способен отличить лаванду от розы.

Маргарет могла целый день болтать с Маккеем или Гордоном, а ему было совершенно безразлично: мысли не путались, дыхание не сбивалось, руки не дрожали, как у юнца со своей первой женщиной.

С такой, как Маргарет, он бы никогда не терял самообладания и – видит Бог! – не знал, что такое ревность. По сравнению с гордой, смелой и яркой Беллой, которая, казалось, не упустит случая взбрыкнуть, Маргарет была милой, приятной девочкой, с которой нужно обращаться очень бережно… и умирать со скуки.

Лахлану было бы страшно даже прикоснуться к ней, такой робкой, точно котенок, не говоря уж о том, чтобы проделать те штуки, о которых он мечтал, едва взглянув на графиню.

Маргарет никогда не отважилась бы воевать во имя своих убеждений (пусть даже наивных), выполнять то, что полагала своим долгом, хотя и рисковала быть обвиненной в предательстве. Ей не достало бы сил воодушевить напуганных женщин и детей в таких условиях, когда в отчаяние впадали даже закаленные в боях воины.

Лахлан пробормотал ругательство, пробираясь между деревьями. Неудовлетворенное желание не давало ему покоя, но раздражало не только это. Он не сомневался, что здесь кроется что-то еще. И это что-то беспокоило по-настоящему.

Дьявол! Скорее бы вернутся на острова! Он, коренной островитянин, начинал сходить с ума, если приходилось торчать на суше, а здесь еще и эта женщина… Похоже, он и впрямь сошел с ума, если непрестанно думает о ней, хотя о женщинах позволительно думать только в спальне, иначе беда.

Лахлан постарался выбросить из головы посторонние мысли, сосредоточившись исключительно на задаче, которая перед ним стояла, и не торопясь обошел по кругу лагерь, а потом вернулся на свой пост среди деревьев в нескольких ярдах от палатки.

Лахлан сорвал стебелек чабреца, намереваясь пожевать, и уже устроился поудобнее, опершись о ствол дерева, когда услышал посторонний звук. Мгновение – и он снова был боевой машиной. Стебелек чабреца полетел в сторону. Чувства разом обострились, каждый мускул напрягся, готовый ринуться в бой. Взгляд метнулся в сторону озера, откуда донесся шорох, но сколько Лахлан ни всматривался, даже его по-звериному острое зрение дало осечку: темный лес казался непроницаемым.

Он медленно, крадучись, двинулся вперед, бесшумно, держась поближе к деревьям, буквально вынюхивая врага, соблюдая величайшую осторожность. Озеро лежало меж крутых холмов, отчего ему вспомнилась предыдущая засада.

Подобравшись ближе, он услышал шепот и нахмурился. Звуки доносились со стороны воды, а не с холма, где как раз и могла бы быть засада. Что-то мелькнуло среди черных теней. Всмотревшись внимательнее, он различил-таки две фигуры.

Ах ты, черт! Никакая это не засада, а две женщины, причем одна из них – графиня. Лахлан стиснул зубы. Воинственный запал сменился вспышкой злости. Кровь Христова, неужели им непонятно, как опасно разгуливать по ночам?

– Я не могла ждать, – услышал он голосок фигурки поменьше ростом. Насколько он мог разобрать, это Мэри, младшая сестра Брюса. – Мне пришлось пойти.

Графиня стояла подбоченившись, словно не верила словам девушки.

– Вам следовало меня разбудить. Очень опасно удаляться от лагеря ночью одной.

Тон ее голоса сразу напомнил Лахлану о матери, хотя он очень редко о ней вспоминал.

Они повернули прочь от берега озера в сторону лагеря, но вдруг остановились, застигнутые врасплох шумом, который донесся с вершины крутого холма.

У Лахлана похолодело внутри. Он крикнул, предупреждая об опасности, но было поздно: они, видимо, спугнули какое-то животное – вероятно, оленя, – и тот, вскочив на ноги, задел небольшой камешек. К несчастью, покатившись, тот задел другой, гораздо крупнее, и тот теперь летел вниз, прямо в Мэри Брюс, но девушка не замечала опасности.

Зато графиня была начеку: без промедления бросилась к девушке и толкнула вперед за мгновение до того, как камень ударился о землю как раз у нее за спиной.

Лахлан бросился к ней со всех ног, но не успел: Белла полетела вперед, споткнулась и упала. Раздался глухой звук, от которого у него застыла кровь в жилах.

В следующий миг он был возле нее, осторожно приподнял за плечи и заглянул в лицо.

– Господи, Белла, как вы?

Он не узнал собственный голос: хриплый, срывающийся, взволнованный.

Она растерянно хлопала глазами.

– К-кажется… все в порядке.

По его телу прошла горячая волна облегчения. Мэри опустилась на колени возле Беллы и пролепетала:

– Я не знаю, как это случилось: увидела, а она уже падает.

Лахлан стиснул зубы, собираясь с духом, чтобы устроить девице хорошую словесную взбучку, однако графиня остановила его, просто коснувшись плеча.

Как, бога ради, ей это удалось?

– Все в порядке, – сказала она девушке, пытаясь успокоить. – Всего-навсего пара царапин.

Пряча пораненные руки от взгляда Мэри, Белла улыбнулась, села и начала отряхивать от грязи платье, а потом Лахлан помог ей подняться на ноги и, обхватив за плечи, держал, пока она старалась обрести равновесие, поэтому почувствовал, как она вдруг замерла и осторожно перенесла упор на левую ногу.

– Все хорошо, – повторила Белла, легким пожатием руки давая понять, что не надо ничего говорить.

Лахлан нахмурился, но понимая почему: Мэри Брюс выглядела достаточно взрослой, чтобы от нее скрывать последствия ночного приключения. А закончилось оно – как он подозревал – вывихом лодыжки, а может, чем-то и посерьезнее.

Но, судя по всему, боль была терпимой и ничего страшного не произошло. Кивнув в строну озера, Белла попросила:

– Не могли бы вы проводить Мэри до палатки? Я хочу помыться.

Девушка, казалось, разрывается между ними, глядя то на него, то на Беллу. Было ясно, что ей хочется остаться, но желание идти с ним, похоже, пересиливало. Он насторожился: интересно, что задумала девица? – когда услышал:

– Я лучше подожду.

Белла покачала головой:

– Нет-нет, вам необходимо отдохнуть, я не задержусь.

– Графиня права, – заметил Лахлан. – Нам предстоит тяжелый день. Я провожу вас и вернусь за ней.

Белла удивилась:

– Но со мной ничего не…

– И тем не менее я настаиваю, – не дал он ей договорить. Может возмущаться сколько угодно, но отделаться от него ей так легко не удастся: сначала он посмотрит на ее лодыжку.

– Благодарю вас, миледи, – прошептала девушка с таким видом, будто вот-вот расплачется, – за то, что спасли меня.

Его нисколько не удивило, что, рискуя собой, графиня бросилась на помощь. Белла лишь пожала плечами:

– Любой на моем месте поступил бы так же.

Если Лахлан и заметил взгляды украдкой из-под ресниц, которые то и дело бросала на него Мэри, когда он повел ее назад в лагерь, то притворился, что не замечает. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, с какой целью она хотела остаться с ним наедине. Господи, только этого ему сейчас и не хватало: отбиваться от влюбленной девушки, которая по возрасту годилась ему в дочери: ведь ему почти тридцать три.

Зачем он на это согласился? Ответ пришел тут же: еще два года предстоит выплачивать долг, и лишь потом он обретет столь желанные независимость и свободу.

К тому времени как Лахлан привел Мэри к ее палатке и разбудил Гордона, чтобы сменил на дежурстве, сомнения уже разбирали его. Почему он так стремился избавиться от девчонки? Понятно, что графиня не хотела, чтобы та увидела ее раны, но сам-то он… Остаться наедине с графиней… нет, это плохая мысль.

Следовало бы отправить за ней Гордона, вот только он совсем этого не хотел. И что прикажете делать?

Тяжело вздохнув, он пошел сквозь лес назад к озеру, едва ли не сожалея, что никто не выскочил из чащи и не напал на него. Хорошая драка пришлась бы сейчас как нельзя к месту.

Нет, он определенно полный идиот. Он ее хочет? Ну и что? Мало ли кого он хотел в своей жизни, так что ничего особенного…

Он остановился на полдороге как вкопанный, когда показался берег озера. Во рту пересохло, внутренности словно выжгло жаркой волной. Только не это! Опять?..

Она сидела на камне, подняв подол платья до колен, опустив ногу в холодную воду. Умно. Однако думал Лахлан вовсе не об этом: он вообще ни о чем не мог думать, глядя на эти ноги. Перед мысленным взором опять встала ослепительная картина: обнаженная графиня с гладкой шелковистой кожей.

Проклятье! Сцепив зубы, Лахлан решительно зашагал вперед. Он справится. Утешало лишь то, что и она выглядела смущенной, так что, возможно, не заметит, как ему не по себе. Графиню тоже тянуло к нему, хотя вряд ли ей это нравилось, что объект ее симпатии – овеянный дурной славой незаконнорожденный, который мечом зарабатывает себе на хлеб, воплощение всего, что она презирала, наемный солдат, который ни во что не верит.

– Как Мэри?

– С девочкой все в порядке. – Он опустился на колени рядом с Беллой. – А как ваша нога?

– Немного побаливает.

Он приподнял бровь.

– Немного? Не сломана?

Белла прикусила губу, потом неуверенно ответила:

– Кажется, нет.

– Позвольте все же взглянуть.

Мгновение она колебалась, однако резкий, деловитый тон Лахлана, должно быть, ее убедил, и Белла подняла ногу из воды.

Лахлан крепко стиснул зубы, собрав волю в кулак, но ощущение гладкой бархатистой мягкости ее кожи под ладонью едва не лишило его самообладания. Он едва сдержался, чтобы не погладить ногу, причем по всей длине, от кончиков пальцев до… А потом проделать то же самое губами. Одной мысли о том заманчивом местечке между ее ног было достаточно, чтобы в паху у него стало тесно.

Она вздрогнула под его рукой, и Лахлан едва не сошел с ума, ощутив реакцию на прикосновение. Не надо смотреть на нее! Если он увидит в ее глазах хотя бы намек на желание, то наверняка наделает глупостей.

На лбу выступил пот. Каждая мышца тела дрожала как натянутая струна. Взметнулись огненные языки желания, грозя сжечь последние нити, удерживавшие от рокового шага. «Уймись, – твердил он себе. – Она ранена, черт подери. Нужно соблюдать осторожность». Белла Макдуфф представляла для него опасность и может помешать выполнить задание, то есть доставить всех до места живыми. Шутка ли: две страны объявили на них охоту.

Лахлан держал в руках ступню Беллы и пытался привести в порядок мысли. Пусть внешне эта женщина и казалась сильной, но косточки у нее тонкие и хрупкие, как у птички. В жизни не видел он столь изящной ножки! Чуть побольше его ладони, с крошечными пальчиками, высоким подъемом и тонкой – хотя сейчас слегка распухшей – щиколоткой. Такую ножку могла бы иметь фея.

Ей больно, напомнил себе Лахлан. Нужно ощупать ногу, а не таращиться на нее. Кровь стучала в висках, пока он медленно касался пальцами лодыжки, легонько нажимая на распухшие ткани и радуясь, что вроде бы не причиняет ей особых страданий, потом слегка повернул ногу, чтобы убедиться, что не сломана. Похоже, ничего страшного, но несколько дней ей будет очень больно ходить, да и скакать самостоятельно она не сможет: кому-то придется посадить ее к себе в седло. Лахлан поджал губы: эта мысль ему почему-то не понравилась.

После того как осторожно опустил ее ногу в воду и спрятал руки за спину, у него было такое чувство, будто он пережил огромную опасность. Черт, уж лучше пройтись по горящим угольям, чем испытать такое!

Лахлан встал и, бросив взгляд на графиню, стал уверять себя, что в такой темноте ему только кажется, будто на ее щеках появился нежный румянец.

– Прежде чем идти в лагерь, нужно замотать ногу. Могу показать, если не знаете как.

– Сама справлюсь, – поспешно ответила Белла.

Ясно: не хочет, чтобы он к ней прикасался.

– А как ваши руки? – спросил он, подавив вспышку раздражения.

Она протянула руки ладонями вверх.

– Ничего страшного.

Ладони были расцарапаны, из ранок сочилась кровь, но леди, как истинная шотландка, предпочла не жаловаться.

– У Маккея есть бальзам. Смажьте ладони да замотайте тряпочкой. Или наденьте перчатки.

Белла кивнула, а Лахлан протянул руку и, чуть приподняв ее подбородок двумя пальцами, выругался себе под нос, а вслух сказал:

– У вас кровь на лице.

Она инстинктивно коснулась больного места, но лишь слегка поморщилась, хотя царапина была приличная, и Лахлан почувствовал восхищение, не менее сильное, чем вожделение.

Он нагнулся и хорошенько смочил в воде край своего пледа. Она попыталась возразить, но он не обратил внимания на ее протесты и принялся смывать грязь и кровь с ее лица.

Он был так близко, что заставило Беллу нервничать, и уловил слабый аромат, который исходил от ее кожи, – сегодня это были розы, чтоб им провалиться.

Он слышал ее учащенное дыхание, видел смятение в глазах, заметил и ручеек, который тек по шее прямо в раскрытый ворот сорочки, промокшей так, что облепила обе прекрасных груди: идеальной формы, упругие полные округлости с крупными, набухшими, как две спелые ягоды, сосками, которые так и просились в рот.

Вожделение обрушилось на него со всей мощью: выжигало изнутри, пожирало каждую клетку тела, его мускулы дрожали как натянутая тетива.

Белла вскрикнула, поспешно прикрываясь краем накидки:

– Не надо! Не смотрите на меня так!

Ее голос пробился к нему сквозь пьянящий туман желания, и Лахлан посмотрел ей в глаза.

– И что вы намерены сделать? Сорвать с меня одежду, будто я всего-навсего кусок плоти, созданный для удовольствия мужчины? – спросила Белла с горечью. – Опрокинуть меня на землю, взять, как шлюху, и сказать потом, что я сама напросилась? Что я это заслужила? – Обхватив груди ладонями, она дерзко подняла их ему навстречу. – Это все, на что я гожусь?

Лахлан тихо выругался, но не потому, что ему стало стыдно, – хотя, надо признаться, ее слова действительно его задели, – а из-за того, что ему вдруг открылось. Сразу все встало на свои места. Вот откуда эта настороженность. Вот почему она, чувствуя его страсть, сжималась как от боли.

Кровь Христова, что сделал с ней Бьюкен? Будь этот негодяй сейчас здесь…

Лахлан сжал кулаки.

– Да что такое он с вами сотворил?

Она жестко рассмеялась.

– Хотите знать непристойные подробности? – Взгляд ее был испытующим, потом тяжелые веки опустились, лицо изменилось – словно она надела маску развратницы, – голос стал тягучим, хрипловатым. – Вы хотите знать, как именно он учил меня доставлять ему удовольствие? – Ее взгляд, скользнув вниз по его телу, задержался на напряженной выпуклости между ног, которой не в добрый час вздумалось отозваться. Язык с кошачьей расчетливостью облизнул нижнюю губу. Она склонилась к нему, глядя снизу вверх из-под длинных ресниц. – Может, я лучше покажу? И вы сами оцените мои таланты…

– Прекратите! – Лахлан схватил Беллу за плечи и хорошенько встряхнул, недоумевая: почему она так себя ведет? – а на себя злясь: почему ему не все равно? – Я имел в виду вовсе не это!

Маска спала с ее лица. Он опять видел это выражение страдания пополам с гневом.

– Так что, не желаете узнать, как он силой заставлял меня исполнять супружеские обязанности, когда мне было пятнадцать? Пятнадцать, Лахлан! Я была не многим старше Мэри или Марджори. – Лахлана передернуло от отвращения, и тогда Белла вонзила меч глубже: – Мало того, что я покорялась ему и стала скорее шлюхой, чем супругой, он требовал, чтобы получала от этого удовольствие! А поскольку этого не происходило, он пытался добиться этого силой. Представляете ли вы себе, что такое абсолютная покорность и полное бесправие, когда следят за каждым твоим шагом? Когда тебя заставляют делать то, что тебе противно, а потом наказывают за это? Ведь если я не получала наслаждения с супругом, то – а как же иначе? – искала это на стороне. По его логике, ничего другого быть не могло.

Лахлану стало стыдно: ведь и он поспешил с выводами! Может, он ошибался насчет ее отношений с Брюсом?

– Не все мужчины таковы, – сказал он тихо.

Белла усмехнулась, будто всхлипнула.

– Я же вижу, как вы на меня смотрите. Станете отрицать, что вы меня хотите?

– Нет, отрицать не стану: вы очень красивы, – но я никогда бы не стал заставлять женщину делать то, что ей не нравится.

Даже когда их с Джулианой отношения совсем испортились, ему и в голову не приходило запугивать ее или силой добиваться полного подчинения. Только слабый, неуверенный в себе мужчина стремится господствовать над теми, кого обязан защищать.

– Вы ждете, что я этому поверю? Вы же воин, а значит, привыкли брать «трофеи».

– Кто-то – может быть, но не я. Вопреки тому, что вы, возможно, думаете, у меня есть принципы, а еще существует черта, за которую я никогда не перейду, – проговорил он медленно, глядя ей в глаза. – Так вот: женщина, которая меня не хочет, тоже черта.

Он сейчас говорил о ней. Он не тронул бы ее, потому что думает, что она его не хочет. Разумеется, не хочет. Его прикосновения приводили ее в замешательство, вот и все. Белла никогда не испытывала ничего подобного. Осторожная ласка его ладоней, ощупывающих щиколотку, породила в ней мириады доселе незнакомых ощущений: греховных и таких восхитительных!

Кожа, казалось, приобрела какую-то странную чувствительность. Его пальцы были теплыми. Огрубевшие подушечки его пальцев слегка царапали, когда он ощупывал ее лодыжку, а она упивалась каждым его прикосновением. У нее перехватило дыхание, когда его ладонь легла на ногу под коленом, и на одно мгновение она подумала – нет, видит Бог, понадеялась, – что он зайдет хоть немного дальше.

Ее тело пылало как в огне, беспокойное средоточие которого было между ног. Желание! Это было желание. Она думала, что равнодушна к мужским прикосновениям. Как же она ошибалась!

Лахлан прикасался к ней так бережно, что на мгновение она поверила: может, он и правда другой? Тогда вполне вероятно, эта странная связь между ними что-нибудь да значит. Что, если она ему в самом деле небезразлична?

Отчего же взгляд, который он устремил на ее мокрую сорочку, показался ей невероятно дерзким? Он видел ее груди, но не видел в ней женщину. Мужчины вообще видят только то, что бросается в глаза, а что там под красивой оболочкой, для них не важно.

Лахлан предлагал ей то, от чего она бежала. Нет, никогда она больше не пойдет на это.

Как же Белла корила себя за глупость! Одно ласковое прикосновение – и она растаяла, как наивная влюбленная девочка-подросток. Неужели она настолько истосковалась по теплу и нежности, что ей чудится любовь в простом прикосновении пальцев…

Лахлан заставил ее почувствовать что-то особенное, вот она и дала волю эмоциям, разоткровенничалась. Никогда и никому она не говорила того, что сейчас поведала ему, даже матери, хотя и подозревала, что та догадывается.

– Если вы готовы, – прервал ее размышления Лахлан, – я отнесу вас в лагерь.

Она почувствовала приступ паники. Господи, нет!

– В этом нет необходимости, – сказала она поспешно.

Его лицо опять приняло то выражение легкой скуки, которое Белла находила удручающе непроницаемым, однако подрагивание мускула на скуле дало понять, что он несколько раздосадован.

– Полагаю, графиня, что сумею несколько минут держать себя в руках.

– Дело не в этом.

Белла покраснела, догадавшись, что его оскорбили ее сомнения. Но кто поверит, будто наемный солдат, который без угрызения совести продает себя тому, кто больше заплатит, упустит случай надругаться над женщиной? Вот и она усомнилась, но очень хотела поверить.

– Я вам верю.

И как раз эта готовность испугала Беллу.

Их глаза встретились, он кивнул, и прежде чем Белла успела придумать очередную причину отказаться, Лахлан подхватил ее на руки, точно малого ребенка.

Белла удивленно ахнула, инстинктивно обвив шею Лахлана руками, чтобы не упасть. Но он бы и так ее не уронил. Лахлан нес ее с той же легкостью, как если бы она и в самом деле весила как ребенок.

Наверное, все дело в могучих мускулах его рук, стальной крепости груди. Разумеется, Белла не сомневалась в его физической силе: трудно не заметить могучее телосложение, богатырский рост, – но очутиться в кольце его рук – это доказательство совсем иного рода. В его объятиях – невероятно теплых – она, кажется, была готова растаять. Как это приятно!

Белла отвернулась, опустив голову ему на плечо и с наслаждением вдыхая теплый мужской аромат. Должно быть, он очень часто моется и, очевидно, питает особую любовь к купанию в холодных реках.

Белла невольно расслабилась, украдкой рассматривая его из-под полуприкрытых век. Лахлан не брился несколько дней, и щеки покрывала темная щетина, придавая ему еще более грозный вид. Вот только ресницы… она раньше не замечала, какие длинные у него ресницы. Как странно видеть их на столь суровом лице. Она опять заметила, как подрагивает его щека, увидела и крошечные морщинки вокруг рта. Может, нести ее не так уж легко?

Заметив кое-что еще, Белла нахмурилась. Несколько свежих порезов и синяков на лице – пустяки по сравнению с глубоким шрамом на щеке. Она инстинктивно провела по нему пальцем и почувствовала, как он напрягся, хотя и всего на мгновение: раз – и все, – так что сказать наверняка, что ей не показалось, не могла.

– Больно было?

Он пожал плечами, как будто это не имело значения.

– Как это произошло?

Белла не ждала, что он ответит, но он хоть и не сразу, но все же сказал:

– Повернулся спиной к человеку с кинжалом в руке.

История наверняка была увлекательной, однако было ясно, что она ее не услышит.

– Это случилось, когда вы сидели в тюрьме?

На сей раз ошибки не было – он действительно насторожился: попытался было надеть маску безразличия, сардонически приподняв бровь, – но она задела его за живое, это ясно.

– Я и не догадывался, что вы так хорошо осведомлены о моем прошлом, графиня.

Белла попыталась мужественно выдержать его обвиняющий взгляд.

– Разве это тайна?

– И что же вам известно? – произнес он холодно, но она понимала, что в душе у него незажившая рана. Ей вдруг стало ясно, что должна была почувствовать Мэри, когда она корила ее за то, что повторяет сплетни. Да, она чувствовала себя виноватой и была готова защищаться.

– Я знаю, что в сражении вы предали брата жены, Джона Макдугалла, лорда Лорна, и что он вас поймал и посадил в тюрьму.

– Вот, значит, что болтают? – Лахлан рассмеялся, только смех вышел сухим и невеселым.

– А вы станете отрицать? – Белла вдруг осознала, что отчаянно хочет услышать, что это неправда.

Между тем они и не заметили, как оказались возле ее палатки. Лахлан, осторожно поставив Беллу на ноги, посоветовал:

– Если желаете что-то узнать, спросите меня. Не следует верить всему, что говорят, графиня.

Насмешка в его голосе покоробила ее: как он может смеяться над этим?

– Например, что вы убили собственную жену?

В его глазах полыхнул гнев, и Белла тут же пожалела, что спросила, но он жестко ответил:

– Нет, как раз это правда.

Белла судорожно вздохнула: Лахлан явно хотел ее шокировать, – но почувствовала, что он недоговаривает. Задать следующий вопрос она не успела, он отвесил ей шутовской поклон.

– Доброй ночи, графиня. Постарайтесь выспаться. Завтра у нас трудный день.

Лахлан повернулся и пошел прочь, растворившись в сумраке.

Глава 6

Ни разу в жизни Лахлан не радовался так при виде зубчатых стен с бойницами. Отчетливо видимая издали наружная стена замка Килдрамми возвышалась на фоне гор точно рай для воина, Валгалла.

Графы Мар выстроили его не только как оборонительную цитадель, но и как красноречивое свидетельство своего богатства: мощные стены из тесаного камня, шесть массивных башен.

Замок считался красивейшим во всей Шотландии, но Лахлан был счастлив видеть Килдрамми вовсе не поэтому. Последние два дня путешествия стали для него сущим кошмаром, и сотворил его для себя он сам. О чем только думал, идиот!

Кровь Христова, даже сквозь толстую грубую кожу своего акетона он ощущал жар ее нежного тела. А его собственное тело, казалось, хранит отпечаток ее роскошных форм и волнующих изгибов. Лахлан даже застонал, вспомнив, как самая мягкая округлая часть ее тела два дня упиралась в его пах, – ну кто такое выдержит? Он даже вдохнуть не мог полной грудью: воздух вокруг этой женщины всегда напоен ароматом роз, сводившим с ума.

Она ворочалась и довольно вздыхала во сне, примостившись у него на груди. Мягкие, точно шелк, пушистые волосы щекотали ему подбородок. Во сне она забывала, что следует держать его на расстоянии, и ему это так нравилось, что Лахлан старался покрепче прижать ее к себе, – разумеется, чтобы не упала ненароком.

Она ведь могла ехать с кем-нибудь другим, однако наутро после ночного происшествия, когда они все стояли возле коней и решали, кто с кем поедет, он, к собственному удивлению, велел ей садиться к нему. И вовсе не потому, что Белла хотела ехать с Маккеем, будь он неладен! И уж точно не потому, что сама мысль, что до нее дотронется кто-то другой, была ему невыносима. Просто ему не улыбалось целый день уклоняться от дурацких заигрываний Мэри Брюс. Кроме того, у графини еще болела лодыжка, а другой всадник мог об этом и забыть.

Только вот знай Лахлан, как тяжело ему придется, когда его рука долгие часы будет обнимать ее талию, когда ее невероятно соблазнительные груди будут подпрыгивать в такт бегу коня, мог бы и передумать.

Лахлан не понимал, что с ним: грудь переполняли незнакомые доселе чувства. Господи, ну почему именно ему встретилась эта женщина? Сейчас, когда ее щека покоилась у него на груди, гордая графиня казалась такой беззащитной… Сон смягчил смелые черты, на висках пушились легкие завитки светлых, почти белых волос, длинные изогнутые ресницы казались еще темнее на фоне молочно-белой кожи.

Это стеснение в груди – чем бы оно там ни было – очень тревожило Лахлана. Проклятье! Он начинал чувствовать себя ее защитником и покровителем.

К счастью, это чувство тут же улетучилось, как только она проснулась и устремила на него сияющий взгляд. Лахлану это совсем не понравилось, потому что из-за этих глаз он терял контроль над собой. Рядом с ней он не мог ясно мыслить, что было опасно для всех. Нужно было что-то делать. Очевидно, он потерпел поражение, пытаясь побороть желание, сводившее с ума.

Слишком долго это продолжалось. Нужно найти способ избавиться от этого наваждения.

Белла как будто почувствовала, что занимает его мысли, спина ее напряглась, и она попыталась отстраниться.

– Мы приехали? – взглянула на него Белла.

– Да, – стараясь не замечать, как близко ее губы, ответил Лахлан. В ее глазах он видел еще что-то. Благодарность, понял Лахлан, когда она сказала:

– Благодарю.

Незнакомое чувство в груди шевельнулось опять, и он резко отвернулся.

– Рано меня благодарить.

– Что вы имеете в виду?

– Англичане так легко не отступятся. Вполне возможно, они уже мчатся сюда.

Она вздрогнула всем телом, и он почти пожалел, что высказался без обиняков. Но скрывать от Беллы правду не значило уберегать ее от опасности. Графиня должна знать, что они противостоят самому могущественному, коварному и мстительному королю, которого обуяла жажда крови.

Белла Макдуфф нажила себе смертельного врага, когда возложила корону на голову Роберта Брюса. Стоило ли оно того, черт подери?

Хоть дневной свет и померк, Лахлан ясно видел на ее лице страх и тревогу.

– Но у нас по крайней мере будет передышка: они же найдут нас не сразу. Вы ведь сказали, что они пока не напали на наш след.

– Им нужен Роберт, за ним они и последуют на запад, – успокоил ее Лахлан, умолчав о том, что думал на самом деле.

Эдуард будет мстить не только королю. Если англичане обнаружат, что женщины отделились от армии, то бросятся в погоню и за ними. Более того: замок Килдрамми, расположенный в стратегически важном месте слияния дорог, ведущих на север, в графства Бьюкен и Атолл, был сам по себе лакомым призом даже без перспективы захватить королеву и Беллу.

Похоже, ему удалось убедить ее, что им ничто не угрожает, и по тропинке, что, петляя, поднималась к Килдрамми, они ехали молча. Замок стоял на возвышении, окруженный глубоким рвом спереди и обрывистым берегом реки сзади – естественная линия обороны, практически непреодолимая, если учесть еще и мощь замковых укреплений. Высокие толстые стены венчали многочисленные башни, чтобы защитить замок от захватчиков, если те смогли бы преодолеть ров. Массивная дозорная башня, которую называли Снежной, высотой в несколько этажей, охраняла главный вход в замок. Наступили сумерки, но до темноты было еще далеко, и деревенским жителям вроде рановато заканчивать дневные труды, однако местность казалась вымершей.

Напряжение буквально витало в воздухе. Лахлан выслал Гордона вперед предупредить Найджела Брюса об их прибытии, иначе их ожидал бы поднятый мост, запертые на все засовы ворота и многочисленные лучники у бойниц в башнях.

Наконец, миновав ворота, они очутились во дворе замка. В унылой толпе, вышедшей приветствовать их, Лахлан отыскал глазами Гордона, но тот покачал головой.

Проклятье!

Лахлан быстро спешился и помог спешиться Белле, чтобы не задела поврежденную лодыжку, хотя та, кажется, успела зажить.

После того как поприветствовал невестку, сестер, племянника и Беллу, Найджел Брюс повернулся к Лахлану и протянул руку.

– Макруайри!

Лахлан ответил крепким рукопожатием. Подобно Гордону и Максорли Найджел Брюс легко сходился с людьми. Любимый брат короля, он был умен, обаятелен и наделен ровным характером – к таким тянутся! Молодой рыцарь удивил Лахлана и на поле боя: сражался с такой яростью, какую нечасто увидишь у человека благородного звания.

– Рад вас видеть, – сказал Найджел, – но, боюсь, вам нельзя оставаться здесь надолго.

Он произнес эти слова очень тихо, однако Белла услышала. Минутная радость, которую она испытала, когда они въезжали в ворота, исчезла без следа.

– Что-то случилось?

Молодой рыцарь скупо улыбнулся и предложил ей руку:

– Позволите? Должно быть, вы проголодались и выбились из сил. Вам приготовили поесть. Вы отдохнете в тепле перед камином, а я тем временем расскажу, что тут происходит.

Лахлан не сомневался, что молодой Брюс хотел сообщить Изабелле о приближении англичан.

Белла выслушала рассказ брата короля, холодея от страха. Надежное убежище, которое она надеялась найти в Килдрамми, обернулось жестоким миражом, кошмаром, от которого никак не пробудиться. Сколько еще она может выдержать? Постоянные опасности. Бегство ради спасения жизни. Придет ли когда-нибудь этому конец?

– Принц Уэльский высадился позавчера в Абердине, – сообщил Найджел. – Они тащат волоком свои осадные орудия, но даже так им понадобится не более нескольких дней на то, чтобы пройти расстояние всего в сорок миль. Мы узнаем точно, когда вернутся разведчики. Но, боюсь, они станут лагерем возле Элфорда уже сегодня ночью и будут у нас за воротами не позднее завтрашнего заката.

Только Белла, Кристина и королева остались в зале после трапезы, чтобы послушать, как мужчины будут строить планы. Дамы тревожно переглянулись.

– Утром нам придется выступить в сторону побережья. Поплывем в Норвегию, – сказал Лахлан.

Найджел покачал головой.

– Кораблем нельзя. По крайней мере, не отсюда. Англичане предполагают, что мой брат попытается уйти морем, и флотилия Эдуарда патрулирует восточный берег от Накл-оф-Бьюкена до Берувика. – Он не дал Лахлану возразить. – Знаю, что вы, островные жители, привыкли к галерам, однако с вами женщины и дети, а не закаленные бойцы. Кто будет грести? Я не могу отпустить с вами большой отряд. Нам нужно как можно больше солдат, чтобы удержать замок ради моего брата. Сушей ехать безопаснее – во всяком случае, пока не доберетесь до Ферта. Как только минуете Бьюкен, сможете взять галеру.

Белла не могла дольше молчать.

– Но почему мы вообще должны бежать? Почему бы нам просто не остаться с вами?

Лахлан пригвоздил ее взглядом. Она увидела в его глазах сострадание и поняла, что он о многом догадался, понял, почему ей претило бегство в Норвегию. Разлука с дочерью стала для нее тяжелым испытанием. Но покинуть Шотландию…

– Это же ненадолго…

На глаза Беллы навернулись слезы: на сей раз в его словах не было уверенности.

– Но этот замок – один из самых неприступных в Шотландии: пожалуй, устоит даже перед королевским «волком войны», – возразила она, имея в виду зловещую катапульту короля Эдуарда. – Разве не безопаснее оставаться под защитой этих стен, чем бежать через горы, спасаясь от погони?

В ее словах было столько боли и тоски, что Найджел поежился, хотя и не догадывался о ее причине.

– Вам приходилось когда-нибудь попадать в осаду, миледи?

Белла покачала головой, и он продолжил:

– Вы никогда не пошли бы на это по доброй воле. Я остаюсь здесь по необходимости: мне предстоит удерживать замок ради того, чтобы брату было куда вернуться. Возможно, на это уйдут месяцы…

Белла ахнула.

– Мне было приказано сопроводить вас в Норвегию, если англичане подберутся слишком близко, – добавил к сказанному Лахлан.

Каждый нерв ее трепетал в негодовании при одной лишь мысли, что придется оставить замок, покинуть Шотландию, оказаться вдали от Джоан.

Королева накрыла ее руку своей и мягко заметила:

– Таково желание Роберта.

Взглянув в глаза королевы, Белла увидела отражение собственного страха и кивнула.

«Прости меня, Джоан. Я сделаю все, чтобы наша разлука не затянулась». Никакие расстояния не могут повлиять на стремление матери как можно скорее обнять своего ребенка.

Поймав на себе взгляд Лахлана, Изабелла с удивлением заметила, как вспыхнули гневом его глаза, но он быстро отвернулся.

Что она сделала не так?

– Но у нас есть некоторое преимущество, – услышала она его голос.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовалась Кристина.

– Найджел уверен, что вокруг шныряют шпионы да соглядатаи. Наверняка наше прибытие не осталось незамеченным. Если мы сумеем покинуть замок незаметно, они, в полной уверенности, что мы еще внутри, не станут нас преследовать.

– Но как это возможно? – спросила королева.

Лахлан обратился к Найджелу:

– Сохранился ли проход в колодец на другом берегу реки, через старое водохранилище?

Брови Брюса-младшего поползли вверх.

– Вы и это знаете? Да, проход все еще существует. Колодец высох много лет назад, да и надобности в нем нет, потому что вырыли новый в основании Снежной башни. Туннелем давно не пользовались, так что за его сохранность ручаться не могу.

Лахлан посвятил собравшихся в свой план. Перед рассветом они выйдут через задние ворота, спустятся по вырубленным в скале ступеням по обрывистому берегу реки к камере для хранения воды, пройдут подземным коридором и поднимутся на поверхность уже в стволе старого колодца. Всем нужно одеться потеплее и накинуть что-нибудь темное – придется идти пешком, пока не представится возможность раздобыть лошадей.

– Берите с собой только самое необходимое, – закончил Лахлан свою речь.

Женщины промолчали: у них мало что осталось – почти все имущество было брошено после Метвена.

– Но до Мори, должно быть, больше шестидесяти миль! – воскликнула Кристина. – Мой сын не сможет столько пройти.

– Мы постараемся найти лошадей как можно скорее. А до тех пор будем по очереди нести маленького графа на руках, – пообещал Лахлан.

Он все продумал, мрачно подумала Белла. Хоть бы нашелся какой-нибудь довод, чтобы убедить его не покидать замок!

Ее внимание вдруг привлек мужчина лет сорока: настоящий гигант с огромными ручищами, – который нес на могучих плечах два огромных мешка. Вскоре за ним проследовал второй, потом еще и еще…

Белла улучила минутку и вклинилась в обсуждение плана действий, спросив у Найджела:

– А что это они таскают?

– Кузнец с сыновьями переносит зерно в большой зал: мы готовимся к осаде.

Большой зал, догадалась Белла, не загорится сразу, если через стену перебросят зажженную паклю, потому что выложен из камня.

Осознание, какая беда с ними приключилась, тяжело легло ей на сердце. Белла задержалась за столом чуть дольше остальных дам, которые ушли укладывать детей спать, и, когда они вернулись, Лахлан вкратце поведал, что предстоит завтра. По бледным лицам женщин Белла видела, что новость их не порадовала: все были напуганы и очень устали.

Лахлан вроде бы пытался их приободрить: очень любезно с его стороны. Только почему так кольнуло в сердце, когда он повел женщин прочь из зала? Белла смотрела им вслед и чувствовала себя одинокой и брошенной.

– Вы же знаете, что они его не интересуют, – услышала она за спиной и, обернувшись, увидела Уильяма.

Она и не заметила, как он подошел, щеки ее вспыхнули, и Белла попыталась изобразить непонимание:

– Вы о чем?

Уильям разгадал ее хитрость и улыбнулся.

– Макруайри. С этими дамами он может не напрягаться: они для него неопасны.

«А я?»

Уильям рассмеялся, угадав ее мысль.

– Вы не ошиблись, вас он избегает намеренно.

Смутившись, Белла попыталась его разубедить: нельзя, чтобы он думал о ней бог знает что.

– Мне-то что? Вряд ли такой мужчина, как Макруайри, может заинтересовать леди.

Вот бы ей самой не забывать об этом… Белле стало совестно: нельзя быть такой высокомерной, – хотя, по сути, она не погрешила против истины. Незаконнорожденный, черствый солдат-наемник с дурной репутацией никак не может рассчитывать на внимание знатной дамы, даже если он не такой уж безнадежный, как она полагала вначале.

Уильям нахмурился.

– Не судите его слишком строго: в свое время Макруайри здорово досталось.

В ней опять разгорелся огонек любопытства. Ох, не к добру!…

– Что вы имеете в виду?

Молодой воин пожал плечами.

– Спросите его сами: если захочет, расскажет.

Белла спрятала огорчение под маской безразличия.

– Впрочем, какая мне разница. – И тут же заговорила о другом, чтобы у Гордона не сложилось неверное представление: – Вы идете с нами?

– Да. Норвегия не так далеко, как может показаться, миледи. До нее добраться с островов куда быстрее, чем до Эдинбурга. Если вы так тоскуете по дочери, сможете передать ей весточку и объяснить, что у вас не было выбора.

Белла улыбнулась, но в глазах ее заблестели готовые пролиться слезы. Как он великодушен!

– Спасибо за предложение, но благодаря Роберту Джоан знает, что я ее не бросила, и это хоть немного утешает.

Гордон нахмурил брови.

– А при чем тут Роберт?

– Но ведь это король сказал мне, что к Джоан отправили гонца с весточкой!

– В первый раз слышу – такого распоряжения король не отдавал.

– А кто же тогда?..

В ее глазах застыл немой вопрос, и Уильям, красноречиво повернув голову в противоположную сторону, сказал:

– А вы не догадываетесь?

Белла была ошеломлена, проследив направление его взгляда: Лахлан уже вернулся и о чем-то разговаривал с Найджелом. Неужели это он? Но зачем? Чтобы бездушный наемник проявил доброту и заботу… Нет, это никак не укладывалось в голове.

Или она неверно судила о нем и Макруайри вовсе не меркантильный пират, верный лишь своему кошельку, и ему небезразлично, что происходит вокруг? И он может быть любящим и заботливым, только не показывает виду?

Белла всей душой надеялась, что это окажется правдой.

Едва эта мысль укрепилась в ее голове, как Найджел извлек из поясной меховой сумки маленький кожаный мешочек, подал Лахлану, и тот быстро спрятал его под акетон.

Ей как будто дали пощечину. Никакие благородные цели не прятались за фасадом меркантильного наемника. Да он и не притворялся. А она нафантазировала себе… К чему видеть в нем то, чего нет? Ей просто хотелось найти оправдание своему нелогичному влечению.

Почувствовав себя едва ли не полной идиоткой, Белла в немалом раздражении покинула большой зал. И если не получилось удалиться подобно королеве, то лишь потому, что у нее было много дел перед отъездом. Она и не думала бежать. А слишком часто моргать приходилось из-за того, что глаза слезились от дымящего в камине торфа.

Что с ней опять не так? Почему она выскочила из зала, точно черти кусали ее за пятки? Лахлан поспешил следом за Беллой и уже во дворе окликнул:

– Графиня!

Белла его услышала, но не остановилась, поэтому он догнал ее и схватил за руку.

– Да что с вами такое, бога ради?

В ее глазах плясало пламя факелов.

– Ничего! – Она попыталась вырваться. – Пустите меня!

Лахлан опешил, пораженный холодностью ее голоса.

– Что вам нужно? – глядя мимо него, жестко проговорила Белла.

Он озадаченно нахмурился.

– Просто хотел напомнить, что вам следует беречь ногу: не надо слишком быстро ходить.

Черт, он уговаривает ее точно нянька: из-за какой-то бабы превратился в идиота.

– Буду иметь в виду.

– К черту, Белла! В чем дело? Почему вы злитесь? Это из-за Норвегии? Но нам нельзя здесь оставаться, вы же понимаете! К тому же приказ короля.

От его внимания не ускользнуло, как среагировала графиня на слова королевы. «Таково желание Роберта». Было ясно, что Брюс имеет безграничную власть над графиней. Вот только почему? Этот вопрос не давал покоя.

– И сколько же стоит наша безопасность?

Лахлана передернуло от презрения, прозвучавшего в ее голосе.

– О чем вы толкуете?

– Я видела, как Найджел передал вам кошель с монетами. Не знаю, впрочем, почему меня это удивляет. Вероятно, вы бы и мать родную продали, если бы вам предложили хорошую цену.

Он застыл: казалось, каждый мускул на его лице окаменел, – но усилием воли заставил себя расслабиться и даже сумел усмехнуться.

– За нее много бы не дали.

Белла в ужасе ахнула.

– Как вы можете такое говорить?

Он равнодушно пожал плечами.

– Так ведь это правда.

Некоторое время она молча изучала его лицо, и Лахлан понял, что она догадывается, каковы были их отношения с матерью, и не ошибся.

– Какой она была? – тихо спросила Белла.

– Валлийская принцесса, на которую мой отец положил глаз во время одного из набегов и решил забрать себе, следуя обычаю моих норвежских предков держать рабов.

Лахлан под намеренной грубостью старался скрыть, насколько горьки для него воспоминания: прошлое есть прошлое, его не переделаешь.

– И что с ней стало?

Он взглянул ей в глаза, на мгновение замешкавшись, и почему-то решил сказать правду, хоть та и была неприглядной:

– Она покончила с собой после рождения моего младшего брата. Не хотела больше носить бастардов.

Миниатюрная красавица, которая некогда была принцессой, не могла смотреть на них с братом без отвращения, и мальчиков вырастили и воспитали слуги.

Белла дотронулась до его плеча.

– Простите.

Лахлан не нуждался в сочувствии, но ее извинения принял, кивнув, и хрипло рассмеялся, точно пролаял.

– А знаете, она в конце концов победила: перед смертью прокляла моего отца, и проклятие сбылось.

Брови графини сошлись на переносице.

– Что за проклятие?

– Чтобы у него больше не было сыновей. Таким образом один из старейших на Западных островах кланов остался без законного наследника мужского пола.

– Землю могла бы унаследовать ваша сестра, а вы – стать вождем клана, но вы предпочли бросить своих людей. Почему?

«Потому что вассалы стали бы куда богаче своего лэрда». Лахлан не смог удержаться и съязвил:

– Сопровождать графинь гораздо прибыльнее.

Белла обиженно поджала губы, на что он и рассчитывал.

Почему он все время к ней цепляется? Почему его так заботит ее мнение? Как правило, Лахлану не требовалось ни перед кем оправдываться. Он не стыдился того, что делает, и уж точно никому не объяснял причин. Но презрение этой женщины – видит Бог! – задевало. И это ему очень и очень не нравилось.

– Это вы отвезли записку к моей дочери?

Неожиданный поворот его обезоружил, поэтому нужные слова нашлись не сразу.

– О чем это вы? – спросил он наконец.

Белла поняла, что ее вопрос почему-то разозлил его, но это ее не остановило.

– Кто-то отвез весточку моей дочери. Это были вы?

Лахлан смотрел на ее залитое лунным светом лицо и искал то, что вряд ли мог найти.

– Это так важно?

Белла ответила, хотя и не сразу:

– Полагаю, что да.

И тут он испытал настоящее потрясение, увидев в ее глазах то, чего никак не ожидал: любопытство, влечение и самое опасное и соблазнительное – возможность.

Лахлан не верил своим ушам: неужели она говорит всерьез.

Его взгляд переместился на ее губы, голова сама собой склонилась, и – о боже! – ее губы инстинктивно раскрылись ему навстречу. Он что-то пробормотал, проклиная это жаркое, примитивное и острое желание. Он мог бы ее поцеловать, тем более что ему безумно этого хотелось! Он даже чувствовал вкус ее поцелуя на своих губах.

После той ночи на озере Лахлан старательно скрывал свое вожделение, но оно по-прежнему томилось внутри и ждало своего часа. И вот теперь он почувствовал, как оно снова поднимается, хватает его железной рукой, грозя затащить в опасные глубины.

Он протянул руку, медленно, едва коснувшись пальцами ее щеки, – так бережно, словно это была не женщина, а фигурка из тончайшего фарфора.

Сердце встрепенулось в его груди, из горла вырвался стон. О господи! Какая мягкая кожа! Бархатистая, как у младенца. Его большая, огрубевшая в боях рука казалась чем-то инородным по сравнению с этой утонченностью.

Он, едва касаясь, приподнял ей подбородок и, повинуясь колдовскому обещанию в ее глазах, почувствовал, что летит в пропасть, Его губы уже так близко…

Словно обжегшись, он отдернул руку. Что с ним творится, черт возьми? Ему совсем это не нравилось: слишком похоже на… нежность. Но лишь конченый дурак мог вообразить, что между ними что-то может быть. Он не стыдился своего происхождения, социального статуса и репутации, но нужно же смотреть на вещи трезво.

Да, это с ее стороны скорее всего простое любопытство, и не более. Она заинтригована, потому что это для нее внове. Думает, наверное, что увидела в нем нечто такое, что открывает путь к спасению, но в его душе все черно, все выжжено.

Лахлан не хотел давать надежду ни ей, ни себе, поэтому предпочел солгать:

– Нет, я тут ни при чем.

Он заметил разочарование в ее глазах, но приказал себе не реагировать и, отступив на шаг, лишь коротко кивнул:

– Доброй ночи, миледи. Берегите ногу, нас ждут трудные дни.

Сделав вид, что не замечает, как она смотрит ему вслед, Лахман резко развернулся и пошел прочь.

В том, что он солгал, Белла не сомневалась, но не могла понять почему. Это Лахлан отвез письмо к ее дочери. Почему же не хочет, чтобы она знала? Не по той ли причине он не стал ее целовать? Зачем сказал, что убил свою жену? Хотел отпугнуть? Она понимала, что это лишь малая часть истории и Лахлану есть что рассказать.

Разумеется, она бы его оттолкнула: благоразумие наверняка взяло бы верх до того, как его губы коснулись бы ее губ. Она бы справилась с головокружительным желанием, понимая, что нельзя уступать тому странному чувству, что влечет их друг к другу.

Муж дал ей отставку, но его обвинения такой тяжестью легли на душу, что не забыть и годы спустя. Лахлан не может стать ее мужем, а значит, на ее долю остается лишь роль любовницы. И если она допустит это, то станет именно той, кем ее считает Бьюкен.

Слава богу, он отверг ее, чем излечил от всяких иллюзий, не дал совершить ошибку.

Она думала, что видит в нем проявление доброты, но когда сердце ее рванулось ему навстречу: он рассказывал о матери, – поняла, что ее сострадание было ему совершенно без надобности.

Он говорил так бесстрастно, словно речь шла о каком-то малознакомом ему человеке. Сухарь. Бесчувственный чурбан. Только факты! Словно докладывал своему командиру. События детства больше его не трогали. Ничто его не трогало. И будет лучше, если она запомнит это раз и навсегда, даже если захочет забыть – под его напором.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание и побороть странное стеснение в груди. Боль должна уйти.

Но боль не уходила: напротив, жгла Беллу на всем протяжении мучительно короткой ночи, – а в глухой, темный час перед рассветом ей опять пришлось встретиться со своим мучителем. И боль вернулась с удвоенной силой, когда его взгляд равнодушно скользнул по ней, стоявшей среди путников, собравшихся во дворе замка.

Его безразличие было как пощечина, зато вернуло ее к суровой действительности. Этот человек всего лишь сопровождающий, который должен увести их – их всех – туда, где они будут в безопасности. Вот что должно ее волновать.

Наконец-то Белла смирилась с тем, что он их командир, не то что неделей раньше, когда все в ней противилось этому. Разбойник он или нет, однако Роберт был прав: Лахлан – единственный, кто может их спасти.

И, несмотря ни на что, она доверила ему свою жизнь.

– Накиньте капюшоны и не снимайте, – велел Лахлан. – Мы должны постараться раствориться в ночи.

Накидки из грубой, колючей темно-коричневой шерсти будет трудно заметить в темноте. Путники вообще окажутся на виду всего на минуту, когда выйдут через боковые ворота, чтобы спуститься в водохранилище, но рисковать не стоило.

– Готовы?

Лахлан внимательно осмотрел стоявших перед ним женщин и детей, и после минутного замешательства все закивали. Следующее, что услышала Белла, это звук отворяемых ворот: медленно, как можно тише. Ее сердце стучало так, что было трудно дышать. Она оглянулась на бледные, встревоженные лица вокруг и поняла, что до смерти страшно не ей одной.

В их группе ничего не изменилось: те же, кто накануне прибыл в замок: королева, дочь Роберта Марджори, Мэри Брюс, Кристина Брюс со своим малолетним сыном, Маргарет и другие дамы-фрейлины, Атолл, Магнус, Уильям, двое военных и, разумеется, Лахлан. Не было с ними лишь сэра Джеймса Дугласа, которого отправили с донесением к королю – если удастся его найти, – Робби Бойда и Алекса Сетона, которые остались с Найджелом защищать замок.

Когда ворота были открыты, Лахлан быстро осмотрелся и начал выпускать их наружу. Первым вышел Магнус, а за ним все остальные колонной, точно длинная змея. Малолетний граф открыл было рот, но его мать шикнула на него, заставив замолчать.

– Ваша очередь, графиня.

Белла оглянулась: оказывается, она была последней, – и, кивнув, вышла из ворот и начала спускаться по ступенькам. Она не слышала шагов Лахлана – тот ступал бесшумно, точно привидение, – но знала, что он следует за ней.

Сама природа способствовала неприступности замка. Наружная стена была выстроена на краю крутого скалистого берега реки, который местные жители называли лощиной, в скале вырубили крутые ступени, чтобы проходить из замка к старому водохранилищу и колодцу на другом берегу. Нужно было пройти всего несколько футов снаружи замка до входа в туннель, прикрытого деревянным кругом, теперь наполовину сгнившим и практически незаметным, поскольку им давно не пользовались.

Магнус успел отодвинуть деревянную крышку и вырубить бурьян, чтобы можно было протиснуться в отверстие, и Уильям повел их к узкой лестнице, вырубленной сбоку в скале.

Это было как спуск в черную дыру: спасало лишь слабое сияние факелов впереди – там начинался подземный коридор.

Белла сделала шаг внутрь, и ее ошеломил ледяной запах плесени и сырой земли. Она замешкалась и инстинктивно оглянулась. Лицо Лахлана в лунном свете показалось ей призрачно-бледным. Она ожидала подбадривающего кивка, нетерпеливого жеста – чего-нибудь, но только не лица, искаженного мукой. Зубы его были стиснуты так, что побелели губы, в глазах горело отчаяние – или так ей показалось.

Но в следующий миг все исчезло: тень накрыла его лицо, и наступила темнота.

– Все в порядке, – тихо сказал Лахлан. – Просто ступайте осторожнее. Сейчас я зажгу факел.

Но даже при свете факелов видно было плохо, и у них ушло порядком времени на то, чтобы спуститься, прежде чем они вступили под сводчатые стены цистерны.

Уильям выругался.

– Что там? – спросил Лахлан.

– Вход в туннель закрывает решетка. Она на замке.

– Дай мне посмотреть.

Лахлан пересек цистерну, вынимая из поясной сумки-споррана некий предмет, похожий, как показалось Белле, на гвоздь, просунул его в отверстие замка и повернул. Раздался щелчок, и в следующее мгновение препятствие было устранено.

– Должно быть, я дергал недостаточно сильно, – сухо заметил Уильям.

– Как он это сделал? – услышала Белла шепот Мэри и нахмурилась.

– Я не знаю.

Решетка была открыта, и они вошли в туннель. Потом были новые ступени, и им пришлось несколько минут ждать, пока мужчины не поднимутся в колодец, чтобы убедиться, что снаружи никого нет.

Бесшумно – насколько это возможно с отрядом из семнадцати человек – они выбрались из тьмы сначала в деревянный ствол колодца, заросшего паутиной и засыпанного всевозможным мусором, потом на поверхность, на свежий утренний воздух.

– Я уронил лошадку, – раздался жалобный тоненький голосок.

Кристина опустилась перед сыном на колени, пытаясь успокоить и не дать расплакаться.

– Может, ты оставил ее в замке?

Маленький граф помотал головой, его глаза были полны слез.

– Она была у меня в спорране.

– Ты ее вынимал?

– Да, в той страшной комнате.

Кристина пальцем смахнула слезинку с его щеки.

– Не плачь, дорогой: мы найдем новую, когда приедем в Норвегию.

Но маленький мальчик покачал головой и разрыдался.

– Нет, хочу эту! Ее сделал мне папа!

Кристина беспомощно посмотрела на Беллу, и та почувствовала, как и у нее подступают к глазам горючие слезы. Ребенок потерял отца всего год назад, а тот, кто занял его место, числился пропавшим. Война так много отняла у этого малыша!

– Прости, дорогой, – выдавила Кристина.

Подошел Лахлан и, посмотрев на мальчика, спросил:

– Что случилось?

Белла объяснила, и Уильям, стоявший ближе всех ко входу в колодец, предложил:

– Я принесу: все равно мне нужно закрыть проход. Идите вперед, я догоню.

Лахлан стиснул зубы, но спорить не стал.

Под предводительством Магнуса и еще одного воина они отошли от колодца и углубились в густые заросли, окружавшие его. Через несколько минут откуда-то донесся глухой гул.

Взгляд Беллы метнулся к Лахлану.

– Что это было?

– Не беспокойтесь. Просто Гордон сделал так, что никто больше не сможет воспользоваться туннелем, чтобы пробраться в замок. Его нужно было разрушить давным-давно.

Но не успел он договорить, как сзади раздался оглушительный треск, и в воздухе – сомнений не было – запахло дымом. Лахлан выругался.

Белла обернулась как раз в тот момент, когда колодец в языках пламени взлетел на воздух.

Глава 7

Сердце Беллы сжалось, когда она смотрела на этот ад. Боже правый, ведь Уильям оказался в ловушке! Судя по крикам, остальные подумали о том же.

Лахлан выхватил из-за спины один из мечей и обернулся к Маккею.

– Уводи женщин и детей! Нас наверняка услышали.

Слова были произнесены спокойно, четко, уверенно, без намека на панику. Магнус, сдержанно кивнув, начал отдавать распоряжения остальным – резко, коротко, – пытаясь навести порядок посреди замешательства.

Неожиданно Белла догадалась, что задумал Лахлан, и ее охватил ужас.

– Вам туда нельзя! Слишком поздно! Вы не сможете до него добраться! – закричала она, схватив его за руку в попытке удержать.

Старый деревянный колодец, сухой и полусгнивший, вовсю пожирали языки пламени, но Лахлан был глух к доводам разума.

– Черт, я должен попытаться! Не оставлять же его там!

Она не успела возразить, как он вырвал руку, бросился к горящему колодцу и, обернув лицо пледом, пнул горящую дверь и нырнул в пламя, мечом обороняясь от падающих горящих обломков.

– Нет! – раздался крик, от которого кровь стыла в жилах.

Эхо разнесло его по лесу. Боль пронзила сердце Беллы как кинжал, и она не сразу поняла, что крик был ее собственный. Она рванулась было к колодцу, но кто-то схватил ее сзади.

– Туда нельзя! Вы погибнете, вот и все! А вы нужны им, миледи, – выкрикнул Магнус.

Охваченная ужасом, потрясенная Белла слышала слова Магнуса как сквозь туман. Да, она нужна здесь, а Лахлану и Уильяму помочь ничем не могла. Беспомощно кивнув – слезы тем временем градом падали из ослепленных едким дымом глаз, – она позволила Магнусу оттащить ее прочь, подальше от огня, в то время как ее сердце разрывалось от горя.

Господи, ну что он творит: это же самоубийство – войти в охваченное огнем деревянное строение. А она считала его эгоистом! Думала, что главное для него – набить карман! Что ему плевать на всех! И что стоило именно сейчас ему повести себя в соответствии с навязанной ролью?

Он нужен им всем. Его долг – защищать их, а не строить из себя героя.

Плохо потерять одного, но двух…

Потерять его…

За спиной раздался оглушительный треск. Она обернулась, не веря своим глазам. Разметав то, что оставалось от колодезной дверцы, из пелены огня и дыма выскочил Лахлан, но не один. Казалось, все происходит не наяву, не с ним, в каком-то другом мире. Как он мог уцелеть? Ему полагалось погибнуть. Им обоим полагалось погибнуть!

– Магнус? – неуверенно произнесла Изабелла, ожидая подтверждения.

– Он его достал, миледи! – сказал здоровяк шотландец, широко улыбаясь. – Он его достал!

Закрыв глаза, она вознесла благодарственную молитву – молча, потому что слова застревали в горле, – и побежала вслед за Магнусом, который уже пришел на помощь Лахлану, схватив руку Уильяма, чтобы поскорее оттащить его подальше от огня. Лахлан сгибался пополам, выкашливая дым и пытаясь наполнить легкие воздухом, а Уильям лежал недвижим.

Она опустилась возле поверженного воина на колени: опаленные волосы, покрытое сажей и пеплом лицо, – не в силах понять, дышит он или нет.

– Чем я могу помочь?

Лахлан бросил на нее сердитый взгляд.

– Какого черта вы тут делаете? Я же велел вам держаться подальше.

Ее сердце болезненно сжалось. Какой у него сиплый от дыма голос! Закопченное лицо, как у Гордона, и глаза, прожигающие насквозь. Почему он так на нее смотрит? Впрочем, неважно: главное – он жив.

– Вы в порядке? – не могла скрыть страха и волнения Белла.

Его злость несколько улеглась, их глаза встретились, и ей на миг показалось, будто мир вокруг рассыпался в прах. Белла не отдавала себе в том отчета, но ее безумно влекло к нему, да и она ему наверняка небезразлична.

– Да, – буркнул Лахлан, – все хорошо.

С видимым усилием взяв себя в руки, он обратился к Магнусу, который все еще осматривал лежавшего без чувств Уильяма:

– Как он?

– Пульс медленный, дышит едва-едва. Не знаю…

Внезапно грудь Уильяма заходила ходуном. Он со свистом втянул воздух и тут же разразился жестоким кашлем, от которого все его тело сотрясалось, и, согнувшись пополам, перекатился на бок. Он кашлял так, что Белла испугалась – как бы не порвал себе легкие!

Подняв голову, она поймала взгляд Лахлана и просияла радостной улыбкой: похоже, самое страшное позади. Он улыбнулся ей в ответ, и сердце ее забилось чаще.

Она почувствовала, что тоже задыхается. Поразительное преображение! Исчез бессердечный жестокий наемник, а вместо него перед ней стоял чертовски привлекательный мужчина.

– Как он? – услышала Белла и, обернувшись, увидела королеву Элизабет.

Она и не заметила, как женщины вышли из леса и окружили их.

– Не знаю, – призналась Белла.

Уильям, должно быть, расслышав вопрос королевы сквозь приступы жестокого кашля, просипел скрипучим голосом:

– Все б-будет хорошо.

Он попытался сесть, но не смог, и Магнус пришел ему на помощь.

– Полегче, приятель! Ты основательно наглотался дыма.

– Да уж… – Уильям взглянул на Лахлана. – Если бы не он… конец мне.

Лахлан пожал плечами, отмахиваясь от изъявления благодарности.

– Сильно обгорел?

Уильям поднял руки и осмотрел опаленную кожу боевых рукавиц.

– Да ерунда! Бывало и хуже.

– Какого дьявола ты устроил? – спросил Лахлан.

– Наверное, просчитался с порохом. Когда все это дело взорвалось, меня балкой по башке треснуло.

Уильям вдруг сунул руку под кожаный акетон и, по-мальчишески улыбнувшись, извлек вырезанную из дерева лошадку.

– Но я все-таки сумел разыскать вот это.

Он подал игрушку юному графу, и мальчик просиял от радости:

– Вы нашли ее! Спасибо, сэр Уильям!

– Да. Надеюсь, ты ее больше не потеряешь.

– Ни за что! – серьезно проговорил малыш и повернулся к Лахлану: – И вам спасибо, сэр Лахлан!

Мальчик произнес эти слова так торжественно, что ни у кого не хватило духу его поправить: ведь они не рыцари, но и не простые солдаты. Белла нахмурила брови, глядя то на Лахлана, то на Маккея, то на Гордона. Не рыцари и не солдаты. Так кто же они на самом деле? Одно несомненно: между ними существует связь, да такая крепкая, что Лахлан не задумываясь бросился в огонь, чтобы спасти товарища.

Магнус помог Уильяму подняться на ноги, а Лахлан протянул руку Изабелле. Едва ее пальцы коснулись его ладони, как по телу пробежали искры. Их глаза встретились. Должно быть, Лахлан тоже что-то почувствовал, судя по усмешке, на миг озарившей его лицо.

– Посмотрите, все ли на месте. Нам нужно торопиться. Если поблизости кто-то есть, они захотят выяснить, что здесь произошло.

Лахлан хотел было отойти, но Белла остановила его, дотронувшись до плеча. Ее прикосновение заставило его замереть на месте, и она почувствовала, как под ее пальцами напряглись твердые мускулы.

– Что вас заставило броситься в огонь? Вы ведь могли погибнуть.

Он смерил ее таким взглядом, что кольнуло сердце, и скупо усмехнулся:

– Не надейтесь, графиня, от меня избавиться: это не так-то легко.

Она и не сомневалась в этом, но он не ответил на ее вопрос.

– Зачем вы здесь на самом деле? Почему сражаетесь за Брюса?

Он пристально посмотрел ей в глаза.

– Я ведь сказал вам почему.

– Конечно: деньги и земли, – но я думаю, есть что-то еще. Что связывает вас троих? И Бойда с Сетоном, если на то пошло? Кто эти люди для вас?

В его лице не дрогнул ни один мускул, но Белла почувствовала себя так, словно между ней и Лахланом упал стальной занавес. Его взгляд был суров, а голос тих и невыразителен.

– Солдаты под моим временным началом. Не пытайтесь найти благородные основания моим поступкам, миледи: вас ждет разочарование.

Высвободив руку, он направился к мужчинам.

– Вы сами виноваты в том, что вам трудно доверять! – бросила она ему вслед.

Он устремил на нее долгий взгляд.

– Доверять мне – последнее дело.

Оставив Беллу размышлять над этим недвусмысленным предостережением, Лахлан пошел прочь. Она понимала, что он сказал правду, но знала также, что все гораздо сложнее, чем кажется.

Что-то изменилось. Для нее Лахлан больше не был жадным, беспринципным наемником, который готов на все ради собственной выгоды. Себялюбец никогда не бросился бы в огонь, чтобы кого-то спасти. Бессердечный сухарь бы не позаботился о ее душевном спокойствии и не послал ее дочери весточку.

В нем было много хорошего, и неважно, признавал он это или нет. Лахлан хотел, чтобы его считали низким и бессердечным, грубым наемником, которому плевать на все, но это была лишь маска. А под маской насмешливого безразличия она чувствовала боль. Неуемная энергия, тлевшая под спудом, могла в любой миг закипеть и вырваться наружу.

В глубине души ей очень хотелось ему верить – несмотря на его слова. И если даже мысль о его гибели сводила ее с ума, значит, с безразличием покончено. В какой-то миг этих нескольких месяцев Лахлан Макруайри, наемник с Западных островов, стал для нее особенным, не таким, как все, и неважно, что он там говорил: она знала, что тоже небезразлична ему.

При чем здесь благородство, черт возьми? Лахлану вовсе не нужно, чтобы графиня возводила его на пьедестал и считала чуть ли не героем. Не бросать же своих людей. Любой из них поступил бы так же. При этих мыслях в памяти вставало лицо его молочного брата, но он гнал воспоминания прочь. Тогда он тоже сделал все, что мог, но Небеса распорядились иначе. Хорошо, что на этот раз он успел.

Но даже если новообретенная вера графини в его благородство и смущала Лахлана, у него не было времени об этом размышлять. Раздобыв лошадей – что сделать в разоренной войной стране было очень непросто, – они продолжили путь и следующие два дня провели в седле. Женщины и дети – по двое на лошадях, а мужчины шли рядом и частенько переходили на бег, если появлялась возможность двигаться быстрее.

Лахлан упорно и безжалостно гнал их вперед с небольшими остановками для отдыха и короткого сна.

На третий день пошел дождь, поднялся жуткий ветер, который хлестал и бил точно кнутом. Непогода забирала силы, приводила в уныние. Ночью беглецы подошли к побережью возле Мори, и Лахлан отправил Гордона на разведку. Вернулся он с плохими новостями. Опасность представляло не только бурное море – нечего было и думать пускаться в плавание, – но и галеры, патрулирующие побережье.

Пришлось идти дальше на север.

Лахлан решил не ждать улучшения погоды и продолжил путь. Он не мог отделаться от ощущения, что враг совсем близко. Его тревожили также корабли возле Мори. Преследователи как будто знали, куда они направляются!

В сумерках следующего дня они сделали остановку почти на окраине Тейна, чтобы напоить лошадей. Лахлан, Маккей и Гордон склонились над нарисованной от руки картой, выбирая путь. Лахлан хотел убраться отсюда побыстрее. Ведь они находились в графстве Росс, а сказать, что он не ладил со здешним графом, значит, не сказать ничего. Росс был таким же опасным врагом, как и англичане, которые охотились за ними.

– Мы отправимся по дороге, что ведет в Сазерленд. – Он указал путь на карте. – Оттуда в Кейтнесс. Надо надеяться, к тому времени, как мы будем в Уике, погода наладится, и мы сможем переплыть через пролив до Оркни.

Там была земля Маккея. Святой-покровитель не оставит его в беде!

Лахлан почувствовал присутствие Беллы раньше, чем она заговорила.

– Сегодня мы не сможем ехать дальше – нам нужен отдых.

Он медленно обернулся и взглянул ей в лицо.

– Не сейчас.

Румянец гнева окрасил ее щеки.

– Дети больше не выдержат, да и некоторые дамы так ослабели, что того и гляди вывалятся из седла. Мы промокли до нитки, проголодались, и нам нужно поспать – пары часов маловато.

Лахлан сурово сжал губы.

– Придется потерпеть. Отоспаться сможете на корабле, когда доберемся до Уика.

– Они не доедут до Уика, не выдержат. – Белла сверлила его взглядом. – Зачем так гнать?

Он не хотел делиться с ней своими опасениями, чтобы не тревожить понапрасну. Да и что у него есть? Лишь дурное предчувствие.

– Это нужно для нашей безопасности. Чем скорее доберемся до Норвегии, тем лучше.

– Пожалуйста, Лахлан! Вы только посмотрите на них! Они не могут ехать дальше.

Звук собственного имени, слетевшего с ее языка, заставил вздрогнуть его сердце. И Лахлан сделал то, чего старательно избегал: окинул взглядом некогда изысканных дам, которые теперь казались грязными оборванками. Они сидели прямо на земле, привалившись к стволам деревьев или камням. Юный граф свернулся калачиком на коленях у матери, Мэри Брюс спала, уткнувшись щекой в покрытое мхом бревно, а Марджори, юная принцесса, заснула на руках у королевы.

– В Тейне есть святилище, – сказала Белла. – На эту ночь мы могли бы укрыться в часовне Святого Дугласа.

Она явно все продумала. И была права: король Малькольм своей хартией даровал Тейну статус святилища еще более двух веков назад. Беглецы согласно закону и традиции могли найти здесь безопасное убежище.

Лахлан знал, что слишком суров с ними, пусть и для их же блага.

– Хорошо. Мы останемся на ночь в Тейне. – Он посмотрел на небо; дождь сменился тонкой моросью. – Если погода переменится, мы можем попытаться раздобыть галеру и отплыть прямо оттуда.

Они не успели добраться до церкви, как Лахлан уже пожалел, что поступил вопреки собственному чутью и поддался на уговоры графини. Какого дьявола с ним творится? Позволить руководить какой-то бабе! Нет, нельзя, чтобы она им помыкала.

Лахлан не знал, как назвать то, из-за чего стал таким, но был уверен, что пора это прекратить. Нельзя, чтобы женщина забрала власть над ним. Те люди погибли потому, что он потерял голову из-за бабы. И вот пожалуйста – опять зуд в одном месте.

Но ведь Белла совсем не такая, как его жена… Или он ошибается?

Он не мог забыть сцену с Брюсом. Эта картина стояла перед мысленным взором, не давая покоя, как заноза, потому и настроение к тому времени, как они добрались до старой часовни, которая стояла на высокой скале над морем, успело вконец испортиться. Каменное здание – футов тридцать на двадцать, не более – со сводчатым деревянным потолком вмещало в себя несколько скамей и каменный алтарь. К счастью, из-за позднего времени в церкви никого не было. Священник, вероятно, спал в своем домике, расположенном неподалеку.

Убедившись, что женщины с детьми устроились, Лахлан вышел осмотреться и убедиться, что никого поблизости нет, а заодно поискать галеру. Дождь прекратился, и чем скорее они отсюда уберутся, тем лучше.

Он едва успел закрыть за собой деревянную дверь, как из-за угла показалась Белла, едва не налетев на него.

– Что-то не так? У вас такой вид, будто вы чем-то недовольны.

Вряд ли она заметила, что, внимательно разглядывая его лицо, сделала шаг ему навстречу. Зато заметил он. Тело напряглось, когда легкий аромат розы привел в смятение его чувства – и разум.

– Хочу осмотреться и, может, найти корабль, – ответил он, изо всех сил стараясь скрыть свое состояние.

Интересно, понимает ли она, каких усилий ему стоит не прикасаться к ней, не прижать спиной к двери, чтобы дать выход бушующему внутри урагану. Может, тогда он избавится от этой болезненной тяги, что не дает ему житья. Годы самоотречения пошли псу под хвост. К дьяволу! Он не ждал подобных чувств.

Лахлан стиснул зубы. Дело прежде всего. Однако долго ли еще он сможет продержаться?

Она подняла к нему лицо, и он увидел в ее глазах печаль.

– Значит, мы должны покинуть Шотландию? Неужели больше негде укрыться?

Он понимал, что она устала, что не может мыслить разумно, что мысль о дочери разрывает ей сердце, и все равно почувствовал вспышку гнева.

Ведь он предупреждал ее, чем она рискует, да она не хотела его слушать. По-настоящему она до сих пор не осознала всю серьезность того, что сделала. Хоть в Норвегии, хоть в Шотландии: правда везде одна.

– Разве вы не понимаете, графиня?

Его мрачный насмешливый тон заставил ее отпрянуть.

– Что я должна понимать?

– Что вы потеряли дочь уже в ту минуту, когда возложили корону на голову Брюса. Бьюкен никогда не отдаст вам девочку. Чтобы вы знали – он, вероятно, уже спрятал ее где-нибудь в Англии.

Белла ахнула, но он запретил себе смотреть в ее потрясенное лицо.

– Зачем вы так говорите? Почему вы такой жестокий?

– Потому что это правда, хотите вы ее принимать или нет.

– Вы ошибаетесь. Я никогда не перестану бороться за дочь. Я найду способ. Когда Роберт…

При упоминании имени короля что-то сломалось в нем. Лахлан схватил ее за плечи, хорошенько встряхнул, вместо того чтобы прижать к себе покрепче, и презрительно фыркнул:

– Роберт? С ним покончено, Белла! Ему очень повезет, если удастся выбраться из страны живым. Зачем вы на это пошли? Зачем так рисковали? – не удержавшись, задал он роковой вопрос.

Она так внимательно посмотрела на него, что стало ясно: ей непонятно, как важен ему ее ответ.

– Потому что я в него верю, а за убеждения не грех и повоевать. – Она помолчала в надежде, что Лахлан, возможно, согласится с ней, но так и не дождалась. – Я не могла сидеть сложа руки, если выпал шанс помочь! Роберт – надежда Шотландии на свободу. Он понимает то, чего не понимали те, кто был до него: чтобы взять верх, мы не просто должны победить англичан на поле боя, но не дать победить себя. Он сделает все, что потребуется, чтобы объединить Шотландию, даже если для этого придется простить старых врагов. И вы ошибаетесь: с ним не покончено. Он уже стал легендой.

Ее беспредельная вера в Брюса только распалила его подозрения.

– И это единственная причина?

Она сощурилась.

– А что, этого недостаточно?

Он молчал, просто глядя ее в глаза. Вдруг она побледнела, глаза в потрясении расширились, рот раскрылся, как при недостатке воздуха.

Если бы Лахлан сохранил способность мыслить здраво, увидел бы в ее глазах боль и понял бы, как ранили Беллу его подозрения. Ведь он потянул чувствительную струнку, нащупал еще одно уязвимое место, как ни пряталась она под маской гордой графини. И если бы Лахлан мог думать о чем-то другом – кроме того, чтобы впиться в ее губы поцелуем, – то понял бы, что заблуждается, что ревность уже во второй раз вынуждает его делать глупости.

Он же мог думать только о том, чтобы сжать эту женщину в объятиях и зацеловать до безумия, пока не насытит свою страсть, пока она не ответит на его безмолвное обвинение, не скажет, что это неправда. Но взгляд Беллы предостерегал – она на это не пойдет.

Если бы Лахлан пырнул ее кинжалом, боли было бы не больше. Белла не верила своим ушам. Неужели все мужчины одинаковы? Он не лучше ее супруга, ревнивого и подозрительного, который полагал, что большая грудь и чувственный рот обязательно делают ее распутницей.

Лахлан решил, будто все ее действия обоснованы их с Робертом связью. Как он мог до такого додуматься? Как мог поверить слухам?

Он ее совсем не знает. Но она-то хороша: так в нем обмануться? Почему решила – хотя бы на одну минуту, – что он другой, что может искренне полюбить ее?

Если он принимает ее за шлюху, что ж, она не станет его разубеждать. Дерзко вздернув подбородок, Белла встретила его настороженный взгляд глазами, исполненными неприкрытого соблазна, расправила плечи и для начала выставила для обозрения грудь – пусть любуется!

Он судорожно вздохнул, лицо его побелело, а в ней ожил женский инстинкт. Ее язык облизнул нижнюю губу, будто она была голодным пауком, который ждет, что обед вот-вот попадет в ловушку. Полуприкрыв глаза, Белла томно протянула:

– А вы думаете, что была еще какая-то причина?

О том, что совершила ошибку, она догадалась сразу, но, может, ей с самого начала все было известно и хотелось именно этого? Ей нужно было найти новую причину его ненавидеть, но она не знала, что Лахлан Макруайри не из тех, кого можно безнаказанно провоцировать.

Он сгреб ее в охапку и прижал к могучей груди, на которую Белла бросала восхищенные взгляды гораздо чаще, чем было позволительно. И теперь, оказавшись в его объятиях, она лишь ахнула. Его грудь была подобна гранитной стене. Ей следовало бы испытывать неудобство и робость, но ничего подобного: она упивалась его силой и наконец-то чувствовала себя в безопасности.

Лахлан склонился над ней, и Белле показалось, что у нее остановилось сердце, замерло на мгновение, которого она и боялась, и отчаянно желала, и наконец его губы коснулись ее губ.

Она услышала его стон, и ее тело ответило дрожью с головы до кончиков пальцев ног. Этот низкий, такой мужской звук тек, казалось, по ее жилам точно раскаленная лава.

Первое ощущение вкуса его губ стало для нее шоком. Сердце неистово колотилось, воздуха не хватало, внутри распускался чувственный цветок. Губы Лахлана оказались нежными, теплыми и восхитительными на вкус: как густое темное вино, приправленное пряностями.

Она упивалась этим вкусом, наслаждалась прикосновениями, как будто этого было достаточно, чтобы изменить ее навсегда.

Это был поцелуй опытного мужчины: искусный, страстный и требовательный.

Ей следовало его оттолкнуть: это ошибка, так не должно быть, ведь обычно она ничего не чувствовала, – но сейчас все было иначе. По телу разлился жар, пульс участился, тело налилось каким-то странным, доселе неведомым томлением.

Белла не понимала, что с ней происходит. Ее бросало в жар. Тело налилось тяжестью. Внизу живота будто разворачивались тугие кольца. Это было тем более странно, что она-то ждала другого: что само тело не примет его, охваченное смутным отвращением, что ей станет дурно, когда этот дикарь начнет пожирать ее своими поцелуями, – но этого не произошло. В поцелуе Лахлана не было ничего отвратительного, а ведь перед ней был разбойник, который брал все, что хотел. Его страсть оказалась жаркой и влекущей, вовсе без насилия и жестокости, исполнена соблазна. Ей захотелось обвить его шею руками и прижаться теснее к мускулистому телу, растаять в его объятиях, ощутить своими мягкими изгибами каждый дюйм его силы.

Ей так хотелось отдаться ему, свободно дарить то, что муж всегда брал силой.

Лахлан пробудил в ней… желание. Она так его хотела: отчаянно, как никого и никогда. Муж внушил ей, что она холодная и бесчувственная, но сейчас она поняла, что это не так, и почувствовала, как просыпается желание, разливаясь по телу будоражащим теплом.

Изабелла прижималась к Лахлану, упиваясь восхитительным и греховным ощущением собственной груди, распластанной о его грудную клетку. А потом, со вздохом, она раздвинула губы.

Лахлан почувствовал, что она готова уступить, и у него вырвался довольный рык. Ему хотелось покарать эту женщину за то, что из-за нее он потерял над собой контроль, за то, что уступил плотской страсти, которой поклялся избегать: он обезумел, рассвирепел, очутился на краю, – но гнев его рассеялся в тот же миг, когда их губы соприкоснулись. Лахлана сокрушила волна чувства, исполненного и нежности, и силы. Нежности, разрази его гром! Он не смог бы обидеть Беллу. Он же сказал, что никогда бы не взял ее насильно, и это было правдой.

Боже, какая же она сладкая! Он даже не представлял, что бывает такая сладость. Он не смог бы от нее отступиться, даже если бы захотел.

Он ожидал – был почти уверен, – что она его оттолкнет, но ее осторожный, вполне невинный ответ едва не свел его с ума.

Ощущение мягких чувственных губ, которые раскрывались ему навстречу, распаляло Лахлана больше и больше. Его язык проник к ней в рот, и теперь он целовал ее смелее, стремясь завладеть всем, что она была готова ему предложить.

Белла целовала его в ответ, ее тихие стоны служили ему поощрением. Он чувствовал, как охотно Белла прижимается к нему, как нарастает в ней страсть, как ее поцелуи становятся более требовательными.

Их языки сплетаись: сначала медленно, будто изучая, потом быстрее, увлекаемые чувственным водоворотом. Лахлан так долго ждал этой минуты, что медлить больше не мог.

Кровь закипела в его жилах. Кожу жгло. Казалось, она так натянулась, что стала мала для его огромного тела, как и сведенные судорогой мускулы. Ему было мало ощущать на себе каждый роскошный и нежный ее изгиб, он хотел стать ближе, еще ближе…

Лахлан запустил руку в шелковистую массу ее волос, обхватил ее, притиснул спиной к двери. Здесь. О господи, прямо здесь и сейчас. Жаркая волна грозила накрыть его с головой.

Все тело его таяло, но твердый ствол уже втиснулся в мягкое местечко между ее ног. Мучительно хотелось вонзить его… Лахлан почти ощущал, как скользнет в нее, как обнимет ладонями ягодицы и приподнимет, чтобы она обвила его талию ногами, и вонзится в мягкое, влажное и жаркое средоточие.

Он мог бы разорвать на ней корсаж, чтобы ощутить, как затвердевшие ее соски щекочут кожу. Она бы раскраснелась, распаляясь, и аромат розы стал бы сильнее.

Лахлан слышал бешеный стук ее сердца, прижимаясь губами к ее губам и уступая страсти, которую сдерживал так долго. А Белла забылась, опьяненная желанием. Она и не предполагала, что так бывает. Поцелуй Лахлана становился все настойчивее. Каждое жадное движение его языка обжигало подобно разгоравшемуся все сильнее пламени.

От ощущения твердости его плоти между своими ногами ее затопило новой волной страстного желания. Его бедра пришли в движение. Вверх по позвоночнику пробежала дрожь предвкушения. Ей захотелось почувствовать его внутри себя, ощутить толчки и скольжение…

Боже правый!

Греховность собственных мыслей грубо вернула Беллу к действительности. Что она делает? Как могла уступить вот так, сразу, полностью и безоговорочно? Неужели она и правда испорченная? И муж был прав?

Вместо жаркой страсти ее затопила горячая волна стыда. После долгих лет подозрений и беспричинной ревности она наконец воплотила в жизнь обвинения своего супруга.

Она оттолкнула Лахлана.

– Остановитесь!

Лахлан отпрянул, и она увидела то, чего так боялась: желание, вожделение.

– Как вы смеете вы прикасаться ко мне! – выкрикнула Белла в панике и ударила его по лицу.

Она не знала, кто из них был сильнее шокирован яростью ее реакции. Лахлан медленно обернулся, и она съежилась, увидев на его лице отпечаток своей ладони.

– Вы оскорблены тем, что я прикасался к вам, графиня, или злитесь из-за того, что вам это очень понравилось?

Справедливость его обвинения была жестоким уколом. В горле уже закипали слезы.

– Что вам от меня нужно?

Его губы медленно раздвинулись в ленивой улыбке, но глаза смотрели жестко.

– А вы что предлагаете?

Она опять видела перед собой беспринципного наемника, который ничем не дорожил. Как она могла подумать, что он может быть другим?

– Да ведь вам ничего не нужно, кроме денег, не так ли?

Его взгляд, пронзительный зеленый огонь, обежал ее в головы до пят так, что она почувствовала себя грязной.

– Графиня, если бы я хотел от вас денег, то лично отвез бы вас прямиком к Эдуарду.

– Удивляюсь, что вы до сих пор этого не сделали, поскольку главное для вас – золото. Разве не вы говорили, что с Робертом покончено? Кажется, на этот раз вы встали не на ту сторону. Что же будет со звонкой монетой, что вам обещали?

– Вы все просчитали за меня, да, графиня? – Он смотрел ей прямо в глаза, и было в его взгляде нечто такое, отчего Белле захотелось немедленно взять свои слова назад. – Однако вы преподали мне хороший урок. Мне придется зарубить это у себя на носу. Всегда взвешивай свои возможности! – Лахлан поклонился Белле с преувеличенной почтительностью. – А теперь, с вашего позволения, мне нужно заняться более важными делами.

Белла понимала, что была к нему несправедлива, и едва удержалась, чтобы не окликнуть. Ей было так хорошо в объятиях Лахлана, что стало даже стыдно, вот и напустилась на него. Не его вина, что она не оттолкнула его сразу, как следовало бы.

И все-таки она не окликнула его. Да и что бы это изменило? Даже если они выберутся из этой переделки живыми, какое будущее их ждет? Она пусть и опозоренная, но все еще жена другого. Ничего хорошего между ней и Лахланом быть не может. А чувства – этот горячечный бред – просто пугали Беллу. Подумать страшно, куда они могут ее завести. Уж лучше так. Нельзя допускать, чтобы это повторилось.

Теперь, едва вкусив страсти, Белла жалела – лучше бы ей по-прежнему не знать ничего.

Она вернулась в часовню к остальным и попыталась заснуть, но не смогла: все прислушивалась – вдруг скрипнет дверь и Лахлан вернется?

Но он так и не пришел.

Едва забрезжил рассвет, как звук закрываемой двери заставил Беллу встрепенуться. Это опять был Магнус. За ночь он выходил и возвращался несколько раз – вероятно, проверял расставленные вокруг часовни посты. Она слышала, как он сказал Уильяму шепотом:

– Ему давно пора бы вернуться!

Белла встревожилась и бросилась к ним:

– Что-то случилось?

– Не знаю, – честно ответил Магнус. – Но мы должны поскорее собраться и продолжить путь.

Но они не успели: отчаянный крик священника стал первым предвестником беды.

– Вы не можете!

Выглянув в сводчатое окошко, они увидели, что святой отец стоит в нескольких футах от двери в часовню, раскинув руки и пытаясь закрыть собой путь, а церковь окружена по меньшей мере сотней солдат во главе с графом Россом.

Господи, помилуй! Их обнаружили! Ей не верилось, что это происходит наяву. Ужасало не только то, что они попали в руки врага, но и небывалое кощунство: Росс нарушил неприкосновенность священного убежища.

Магнус выругался, потом они с Уильямом переглянулись, и Белла поняла, что они намерены драться. Конечно, они бывалые воины, но противник значительно превосходил их количеством.

– У нас женщины и дети, – сказал Уильям. – Вдруг кого-нибудь ранят.

Магнус кивнул. Белла никогда не видела его таким мрачным. Мужчин покарают первыми: засадят в темницу или казнят без суда и следствия, – и она сказала:

– Уходите. Спасайтесь. Вы нам ничем не поможете.

Ее предложение оскорбило их, и Магнус возразил:

– Наш долг защищать вас, миледи, и пока дышу, я буду драться.

Пока Маккей договаривался об условиях сдачи в плен с предателем графом Россом, Белла пыталась успокоить напуганных женщин. Но что она могла им сказать? Все было напрасно – после целого месяца скитаний, когда им приходилось скрываться и бежать, спасая свою жизнь, Росс отдаст их Эдуарду, жестокому королю англичан.

Слава богу, хоть Лахлана тут не было. Действительно, это большая удача, что он сумел избежать их злосчастной судьбы.

Но где же он? Может, где-то спрятался и наблюдает за происходящим? Белла хоть и опасалась, как бы он чего-нибудь опрометчивого не сотворил, пытаясь их освободить, но, с другой стороны, надеялась, что он будет действовать. Одно она знала точно: чтобы выполнить работу, Лахлан Макруайри сделает все возможное и невозможное. Если он без раздумий бросился в огонь, чтобы спасти одного человека, то на что он готов ради спасения стольких людей?

Выходя из часовни Святого Дугласа на свет неяркого утреннего солнца, она едва сдержалась, чтобы не оглядеться по сторонам, в душе ожидая увидеть, что откуда-нибудь из-за деревьев покажется Лахлан.

Должно быть, граф Росс за ней наблюдал. Он очень напоминал ей Бьюкена – суровость пополам с гордыней, волк в овечьей шкуре. После пленения при Дунбаре он провел шесть лет в темнице у англичан.

– Кого-то высматриваете, графиня?

Белла попыталась не выдать своего удивления, но сердце ее тревожно забилось. Росс знает про Лахлана, а это значит… Господи, что с ним случилось?

Росс самодовольно усмехнулся.

– Должен признаться, что был удивлен. Неужели Брюсу не достало здравого смысла, чтобы поставить во главе отряда кого-нибудь другого, а не такого беспринципного подонка, как Макруайри? Да разве можно ему доверять? Он много лет воровал у меня арендную плату. Я не покрою убытки, даже если продам Эдуарду всех Брюсовых баб скопом!

Белла не желала это слушать, хотя, в сущности, сама поначалу думала о Лахлане примерно так же, но мысль, что он их предал, даже не пришла ей в голову. А вдруг… Когда Росс упомянул про убытки, смутное подозрение укрепилось в ней еще сильнее.

– Где он? Что вы с ним сделали?

Должно быть, тревога в голосе выдала Беллу. Росс задумчиво поиграл бровью.

– Графиня, этот мерзавец не стоит вашего волнения. Ведь именно он привел нас к вам, так что можете его поблагодарить. Теперь он вам ничем не поможет. Но не беспокойтесь – Лахлан Макруайри получит то, что ему причитается, и все его долги будут уплачены.

Ее как будто ударили ножом в живот. «Привел нас к вам…»

Нет, он бы этого никогда не сделал. Не верилось, чтобы он оказался способным на столь подлое предательство. Продать их Россу, понимая, что это станет их концом…

Белла вспомнила его предостережение: «Мне нельзя доверять…»

Росс пошел прочь, отдав своим людям распоряжение посадить всех на телегу, чтобы отправить в замок Олдерн.

Должно быть, Уильям заметил, что она в ужасе, поэтому, прежде чем Беллу грубо повлекли к телеге, успел ей шепнуть:

– Тут какая-то ошибка, миледи. Капитан никогда бы…

Гордон замолчал, удивленно глядя куда-то мимо нее. Белла обернулась и ахнула. Сердце упало. Конец ее надежде! Она не ошибалась!

У подножия холма в окружении десятка солдат Росса стоял Лахлан собственной персоной и смотрел в ее сторону. Когда их глаза встретились, Белла больше не сомневалась: он виновен.

Странная пустота образовалась в груди: будто в сердце воткнули кол. Она верила Лахлану, думала…

Белла отвернулась. Из всех разочарований, что она видела в жизни – отец, муж – эта рана стала самой глубокой. Пора бы ей поумнеть. Она больше не пятнадцатилетняя невеста и не маленькая девочка, вымаливающая у отца крохи внимания.

Лахлан ведь сам предупреждал, что ему не стоит верить, но Белла тешилась романтическими сказками, внушая себе мысль, что он на самом деле другой, просто-таки убедила себя, что он способен на сильное чувство, а ему только и нужно было, что забраться к ней под юбку, а когда она ему отказала…

Господи, почему же так больно?

– Це… – попытался что-то крикнуть ей вслед Гордон, когда телега уже катилась прочь, но один из солдат ударом повалил его на землю.

Что он хотел сказать? Что-то о цене? Белла поняла, что ей уже все равно. Какая разница, если они в плену?

Телега катилась по дороге в Олдерн, подскакивая на ухабах, а Белла пыталась утешить Мэри, которая рыдала у нее на плече. Девушка, так напоминавшая ей дочь, подняла на нее наполненные ужасом и слезами глаза.

– Что с нами сделают, миледи?

– Не знаю, милая. Подозреваю, что некоторое время мы просидим в замке, и это не так уж плохо. Я слышала, что некоторые комнаты там вполне пригодны для жилья.

Ни Мэри, ни Белла даже не догадывались, как сильно ошибались.

Глава 8

Где Найджел Брюс? И де ла Хей,

Где Сетон, храбрый рыцарь сей?

Где Сомервиль, свободы добрый брат,

И Фрейзер, доблестный стократ?

Но разве их удел не эшафот,

Не их ли члены мертвые на части ястреб рвет,

Пока меж тем ведем мы хладный спор,

Бросая жертвы новые в костер?

Вальтер Скотт. Властелин островов

Замок Дунстаффнаг, Лорн, 10 октября 1308 года

Вот оно – известие, которого он дожидался. Король больше не намерен держать его при себе, потому как целых два года Лахлан должен был ждать. Хватит! Он пойдет за Беллой, и никому его не остановить: ни Брюсу, ни Маклауду, и ни целой армии англичан, если на то пошло.

Звуки веселого пира, которые он слышал за собой, выходя из зала, как раз и были весьма убедительным доказательством, что час настал. Праздновали не только свадьбу Артура Кэмпбелла и Анны Макдугалл, но и капитуляцию Росса – последнего из шотландских магнатов, державших руку против короля Роберта. Мерзавец, который выдал Эдуарду Беллу и других дам, подписал мирный договор.

А Брюс, точно феникс, восстал из пепла почти неминуемого поражения, разгромив сначала англичан, а потом и могущественных шотландских лордов, которые выступали против него. Белла оказалась права: чудесное возвращение Брюса стало началом новой легенды. Ее вера в короля не дрогнула.

А вот они ее подвели: Брюс, он сам, все вокруг.

Но час настал. Теперь, когда Макдугалл и Росс поджали хвосты, отговорок быть не может. Нет больше врагов, которых нужно сокрушить прежде, чем он, наконец, отправится за ней.

Ожидая, Лахлан мерил маленькое помещение размеренной поступью льва в клетке, стараясь унять нарастающее нетерпение. Видит Бог, в его прошлом было слишком много горьких поражений. Просчеты разведки. Слухи об освобождении. Переговоры, которые не привели ни к чему. И даже неудачная попытка освободить Беллу.

А ведь он подобрался так близко! Но стражник успел поднять тревогу, когда Лахлан преодолел уже половину пути вверх по стене башни, где висела жуткая клетка этого варвара Эдуарда. Он и его товарищи по Шотландской гвардии, которые сопровождали его в этой экспедиции, едва успели бежать, спасая собственную жизнь.

Отвратительное зрелище ее унижения будет преследовать Лахлана до конца дней. Белла выглядела такой худой и бледной! Казалось, на ее лице оставались только глаза, огромные, устремленные куда-то вдаль, с выражением такого отчаяния, которое резало, как ножом по сердцу. Видит Бог: никогда в жизни не чувствовал он себя таким беспомощным. Видел ее – и не мог до нее дотянуться. Это едва не свело его с ума.

Лахлан немного успокоился, когда спустя некоторое время Беллу выпустили из клетки, но воспоминание о неудаче грызло душу, поэтому он поклялся себе, что на сей раз будет иначе, провала он не допустит.

Через несколько минут он услышал, как дверь открылась, появился король, а за ним вошел Тор Маклауд, капитан Шотландской гвардии, или Вождь, в соответствии с военным прозвищем. Вид у обоих был недовольный, ведь Лахлан вытребовал их прямо со свадебного пира.

Король сел на стул – подобие трона, который в недавнем прошлом занимал Джон Макдугалл, хозяин Лорна, – и устремил на Лахлана суровый взгляд.

– Полагаю – раз уж мы не можем подождать несколько часов до утра, – дело касается графини?

Лахлан смотрел на другой конец стола, на человека, который мог говорить так спокойно. Но он знал, что в душе у Роберта Брюса, короля Шотландского, отнюдь не царит мир и покой – как и у него самого. Эти два года, с тех пор как их женщины были взяты в плен в Тейне, дались королю почти так же тяжело, как самому Лахлану. Почти, но не совсем.

Ведь не Брюс же был виноват в том, что их поймали.

– Ее собираются перевозить. И Мэри тоже.

Король даже подался вперед: Лахлану явно удалось его поразить.

– Как ты об этом узнал?

Лахлан пожал плечами.

– У меня свои источники.

Брюс сощурился.

– Подкуп соглядатаев? К черту, Змей! Почему мне не сказали? Значит, вот куда уходят все деньги, что я тебе плачу?

Лахлан сурово сжал губы, поскольку не собирался ничего объяснять – даже королю. Повисшее было тяжелое молчание разрядил Маклауд:

– Куда их повезут?

Лахлан покачал головой.

– Не знаю. Да это и неважно. Нам представляется возможность, которую мы так долго ждали. Если Беллу вывезут из замка, лучшего момента ее спасти не будет.

Король и Маклауд переглянулись, но возражать не стали.

– Меня не удивляет, что они надумали что-то сделать с Беллой, – заговорил через минуту Брюс. – Когда Бьюкен умер и больше не требует ее головы, де Монтермеру удалось убедить нового короля Англии выпустить ее из клетки, но с тех пор никто не знает, что с ней делать. Она мешает всем. Она стала позором для Эдуарда Первого и для Англии. И она же слишком вопиющий символ мятежа, чтобы просто отпустить ее на свободу. Они хотят, чтобы она исчезла. Предполагаю, что сошлют ее в монастырь или в замок в какой-нибудь английской глухомани. Однако непонятно, почему перевозят также Мэри.

Ответа ни у кого не было.

– Когда это должно случиться? – спросил Маклауд.

Капитан шотландских гвардейцев и некогда злейший враг Лахлана желал знать каждую подробность.

– Через несколько дней, как сообщает мой источник. Уже ведутся приготовления. По понятным причинам все делают по-тихому.

– Как мы можем быть уверены, что твой источник говорит правду? – спросил король. – Что, если это ловушка?

Лахлан нахмурился и с вызовом заявил:

– Это риск, который я беру на себя. Я уезжаю сегодня вечером.

Молчание тянулось невыносимо долго. Лахлан догадывался, что продолжение разговора ему вряд ли понравится, и оказался прав.

– Ты уверен, что это хорошая мысль? – спросил Брюс. – Вероятно, будет лучше всего, если ты позволишь Маклауду…

Лахлан подался вперед.

– Я еду, и даже сам дьявол меня не остановит.

Король сделал вид, будто не услышал явно прозвучавшей в словах Лахлана угрозы, зато Маклауд насупился и предупредил:

– Полегче, Змей! В этом деле нужно рассуждать здраво.

А вот тут не поспоришь: он ведет себя как одержимый. С той минуты, как увидел, что Беллу сажают в телегу, он считал себя виноватым и поклялся, что сделает все для ее освобождения.

Узнав, какой ей вынесли приговор, Лахлан едва не лишился рассудка и хотел было немедленно броситься к ней на выручку, но на его пути встало множество препятствий и в том числе неудачная попытка освобождения. Теперь благодаря новым сведениям у него появился еще один шанс, и его не удержать даже самому дьяволу. Это его миссия.

– У короля имеются веские причины проявлять осторожность, – добавил Маклауд.

– Так и есть, – согласился Брюс. – Благодари Джона из Лорна: это он выдал, что ты боец моей тайной гвардии, и теперь твоя особа – самый желанный приз для тех, кто рыщет по всей Шотландии. Если попадешь в плен, англичане станут тебя пытать до тех пор, пока не назовешь имена остальных. За твою голову дают триста марок, так что охотников тебя поймать слишком много. На некоторое время тебе лучше затаиться. Может, стоит посетить остров, который ты вскорости назовешь своим домом?

Лахлан поднял на короля непокорный взгляд: пусть себе болтает; ему не сбить его с толку. Три года, которые надлежало отдать королевской службе, наконец истекли. Он получит обещанные деньги и земли, как только Брюс соберет свой первый совет. Долги будут наконец уплачены, и он обретет покой и одиночество, которых так страстно желал. Дело почти сделано. Но прежде чем он уйдет, нужно выполнить еще одно, последнее задание.

– Меня пытали раньше, – заметил он спокойно. – Что бы со мной ни делали, им не заставить меня выдать товарищей-гвардейцев. И точно так же ничто не помешает мне здесь. – Он смело выдержал взгляд короля. – Я должен это сделать.

Некоторое время король молча смотрел на Лахлана, прежде чем повернуться к Маклауду. Могучий властелин островов пожал плечами.

– Я и не надеялся, что он захочет внять доводам разума.

– Как и я, – сказал король, обреченно вздохнув.

Обернувшись к Лахлану, он хмуро посоветовал:

– Ты бы был поосторожнее!

Королю незачем было напоминать ему об осторожности. Лахлан не испытывал желания еще раз угодить под замок, в очередную тюрьму с ее могильным мраком: черные ямы не вызывали в нем приятных воспоминаний, – но готов был рискнуть свободой, поставить на карту все, чтобы освободить ее.

– Кого я могу взять с собой?

Король и Маклауд тихо посовещались, после чего Вождь назвал имена:

– Налетчик, Дракон, Охотник и Гарпун.

Лахлан выругался сквозь зубы. Он был рад Ламонту с его талантом ищейки и Маклину – умелому стратегу, но ему придется тратить половину своего времени на то, чтобы помешать Бойду и Сетону поубивать друг друга. – Как насчет Святого и Храмовника? – спросил он, имея в виду Гордона и Маккея.

– Они пойдут со мной, Ястребом и Стрелой, – ответил Маклауд. – Если повезут их обеих, мы сможем попытаться освободить также и Мэри.

Лахлан мрачно кивнул. Как и Белла, юная Мэри Брюс оказалась подвешенной в клетке, только в замке Роксбург.

Эдуард I сначала хотел подвесить в клетке также и Марджори, дочь Брюса, в лондонском Тауэре, но девушку помиловали, как и ее тетку Кристину. Обеих отправили в монастырь.

Королеву – вероятно, благодаря могущественному отцу, графу Ольстеру, близкому соратнику Эдуарда – поместили под домашний арест в Бёрствике. Юного графа Мара отправили на воспитание к английскому двору. Зато графу Атоллу повезло меньше: он кончил дни на виселице.

Маккея и Гордона по ошибке приняли за простых солдат. Несколько месяцев они просидели в заточении в Уркварте, но Лахлан и другие воины Шотландской гвардии сумели их вызволить.

– А других женщин?

Лицо Брюса помрачнело.

– От моего старого друга Ламбертона, епископа собора Святого Андрея – он выпущен из тюрьмы, но все еще томится в Англии, – мы слышали, что с моей женой, дочерью и сестрой Кристиной обращаются хорошо, но увезли слишком далеко на юг и основательно стерегут, чтобы мы смогли что-то предпринять. Но когда момент будет подходящим, я сам поведу отряд, чтобы их спасти.

Лахлан кивнул. Хотелось бы спасти всех женщин, однако Белла и юная Мэри, ввергнутые в невыносимые условия, были первыми в очереди.

Собрав отряд, Лахлан не мешкал дольше. Не успел пропеть петух, как он со своими гвардейцами уже несся во весь опор по дороге на Берувик.

В своей каморке в башне Белла стояла возле маленького окна и наблюдала, как внизу, во дворе замка, суетятся люди, торопясь завершить дневные труды. За два с лишним года она научилась узнавать их лица. Вот Гарри, юный конюх, несет воду для лошадей. А вон Энни, девушка из деревни, явно влюбленная в Уилла, солдата в зеленой с золотом форме, который день-деньской упражняется в стрельбе из лука.

Разумеется, имена она им придумала сама. Не имея других возможностей убить время – кроме шитья, – Белла придумывала не только имена, но и сочиняла целые истории для жителей деревни и обитателей замка. Иногда это казалось даже забавным: почти как смотреть пьесу, но главное – это позволяло бороться с однообразием каждого дня, которое сделалось ее главным, неотвязным врагом, что в клетке, что в камере.

Белла проводила возле окна почти весь день. Оконце было хоть и маленьким, но зато без решеток, которые мешали бы видеть. Иногда, на краткий миг, она забывала, что находится в каморке, забывала про удушающую атмосферу тюрьмы, в которой влачила существование с тех пор, как ее выпустили из клетки, то есть три месяца назад, а точнее – девяносто семь дней.

Белла знала, что в эту каморку ее посадили не случайно: она располагалась точно напротив клетки. Это был еще один вид пытки и способ ею управлять: не давать забыть, что именно они могут с ней сделать.

Как будто она могла забыть этот ад! Зрелище прежнего места заточения было излишним: воспоминания и так терзали Беллу каждый день.

И как только она сумела это выдержать? Ее дочь. Ее гордость. Упрямая решимость не дать им победить. И каким-то образом она выстояла. Научилась не замечать, что на нее все время смотрят. Что ей не дают ни минуты уединения. Жалостливые взгляды. Прутья. Белле казалось, что ее связали по рукам и ногам, и она боролась с этим ощущением, пытаясь ходить туда-сюда и разминать ноги и руки каждое утро, боролась со скукой, сочиняя истории про людей внизу.

Только вот справиться с холодом она не могла и сразу начинала дрожать, стоило лишь вспомнить. По сравнению с тем, что было в клетке, эта маленькая, сырая, убогая комнатушка казалась ей раем.

Она вышла из клетки похудевшей, ослабевшей и опечаленной, но с прямой спиной и гордо вздернутым подбородком. Один раз она через это прошла, но опасалась, что второго не выдержит. С тех пор как ее выпустили, у нее в сердце поселился ужас, но с каждым днем Белла становилась сильнее и уже напоминала себя прежнюю.

Внезапно дверь со стуком распахнулась. Она оцепенела, потому что точно знала, кто пришел. Кроме скуки вторым врагом Беллы в долгие дни ее тяжкого испытания стал сэр Саймон, ее личный мучитель.

Белла обернулась, поскольку знала: будет только хуже, если она станет его игнорировать.

Он злобно сощурился, словно пытался найти, к чему придраться.

– Вы все время торчите возле окна.

У нее затряслись поджилки. Окошко было единственным развлечением, которое позволяло ей не сойти с ума. Если Саймон догадается, как она им дорожит…

Во рту пересохло. Белла облизнула губы быстрым движением языка и тотчас пожалела об этом, увидев, как у сэра Саймона загорелись глаза. Просидев здесь два года, она уже усвоила, что нельзя привлекать его внимание к какой-нибудь части своего тела – особенно к губам, – но ее подвело волнение.

– Просто я проголодалась и захотела узнать, который может быть час. Вы принесли мне поесть?

– Я вам не слуга, черт возьми! – рявкнул он, как она и рассчитывала. Разозлить его – лучший способ отвлечь, чтобы не учуял, как она его боится.

Белла высокомерно приподняла бровь, сознавая, что играет с огнем.

– Тогда что вам нужно?

Сжав кулаки, он процедил сквозь зубы:

– Вы уезжаете.

У нее отвисла челюсть. Белла была настолько ошеломлена, что забыла о манерах. В ней зажглась надежда, но она попыталась ее унять. Должно быть, она ослышалась?

– Я уезжаю? – переспросила Белла.

– Ага. – Он за ней наблюдал, явно забавляясь, поскольку отлично понимал, что с ней творится.

Белла опустилась на табурет и взялась за рукоделие, как будто ничего не слышала, заставляя дрожащие пальцы продевать иглу сквозь льняную ткань рубашки, потом с деланым безразличием спросила:

– И куда же я еду?

Неужели война закончилась? Прошли мирные переговоры? Может быть, ее наконец отпустят домой?

– В монастырь.

Она почти не почувствовала разочарования. Если не домой, то пусть в монастырь. Все лучше, чем укрепленная военная крепость вроде Берувика. В монастыре вполне можно попытаться бежать.

Но сэр Саймон знал, какое направление примут ее мысли, и знал, как продлить пытку, поэтому, улыбнувшись, добавил:

– Это кармелитский монастырь в окрестностях Берувика. Вас доставят туда, и вы немедленно примете обет.

Обет? Боже правый! Ее душа немедленно восстала. Захотелось кричать, что она не поедет. Забиться в угол от одного только предположения. Обет монашества – это тюрьма, из которой ей не убежать. Дашь клятву – назад пути не будет. До конца дней сидеть взаперти. Одиночество… скука… тюрьма… Это не закончится для нее никогда. Господи, ей следовало догадаться, что судьба еще сыграет с ней жестокую шутку.

Но за долгие годы с Бьюкеном она научилась скрывать эмоции, и этот навык сослужил ей добрую службу и в Берувике. Белла ничем не выдала своего ужаса, но он догадался и гадко усмехнулся:

– Наверное, это вас обрадует. Вы давно живете, как монашка, а теперь вы ею и станете.

Его темные глаза обежали ее фигуру в бесформенном шерстяном балахоне. Изящное платье, в котором Белла попала в заточение, давным-давно сносилось, и ему на смену пришли грубые обноски, выброшенные замковой прислугой. Шерстяная ткань сурового прядения была грубой и колючей, но не все ли равно: в ней хотя бы тепло.

В его голосе ясно слышался упрек. Если бы она уступила его притязаниям, отдала ему свое тело, как годами отдавала Бьюкену, было бы гораздо легче. Она могла бы получать больше угля для жаровни, дополнительные одеяла для своего нищенского ложа, еду повкуснее и массу маленьких послаблений, которые сделали бы ее жизнь если не удобной, то хотя бы сносной.

Но она не могла себя заставить, и не только потому, что в этом человеке ей было все отвратительно, каждая черта: бурые пятна на зубах, белые хлопья на сальных темных волосах, пот ручьем, отчего его лицо блестело, как рыбья кожа. Нет, она бы никогда себе не простила, если бы уступила ему! С мужем она выполняла супружеский долг. С Лахланом… позволила себе вообразить, что между ними может быть что-то серьезное. Но с Саймоном она бы просто продавала себя, как шлюха. И гореть ей в аду, если она оправдает ходившие о ней слухи: сначала насчет Роберта, а потом, после того как попала в плен – чему, несомненно, поспособствовал Росс, – и насчет Лахлана.

Беллу не трогало, что ее называли шлюхой, но становиться таковой она не собиралась, поэтому вытерпела холод, голод и два года непрерывных мучений. Дважды он зашел слишком далеко и чуть ее не угробил. Однажды послал ей протухшую еду, и она слегла с отравлением. Во второй раз, желая наказать за непослушание, в холодную дождливую ночь забрал у нее одеяла, и она чуть не замерзла до смерти.

Как и бывший муж, сэр Саймон хотел видеть проявление чувств, искал способы ее сломать. Не раз за эти два года она хотела сдаться, но одно держало ее: мысль о дочери. Она должна держаться ради Джоан.

– Я слышал, кельи там маленькие и вовсе без окон, – продолжил ехидно сэр Саймон. Белла едва сумела унять дрожь, пытаясь скрыть страх, но он все равно догадался. – Но вы ведь к этому привыкли, а, графиня? – Он старательно выговорил ее титул, но вдруг звонко хлопнул себя по лбу. – Ах да! Теперь, когда Бьюкен умер, Эдуард, второй по счету, решил, что вы больше не графиня.

Белла посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

– Да, и теперь я просто дочь и сестра лорда, принадлежащего к самому древнему и могущественному графскому роду в Шотландии.

Лицо ее мучителя побагровело. Пусть муж дал ей отставку, а король отнял титул, но в ней по-прежнему течет благороднейшая шотландская кровь, и грубый мужлан вроде Саймона не годится ей в подметки.

Когда несколькими месяцами ранее Маргарет, единственная ниточка, связывающая Беллу с внешним миром, принесла ей известие о смерти мужа, она не почувствовала ровным счетом ничего: ни радости, что человек, два года добивавшийся ее смерти, встретил собственную смерть, ни простого облегчения, что больше его никогда не увидит. Ее единственной заботой была дочь. Джоан осталась одна-одинешенька. Что с ней будет?

Смерть Бьюкена придала ей новой решимости выбраться из этого кошмара и вернуться к дочери, чего она никак не сможет сделать, если примет монашеский обет.

В три шага Саймон пересек каморку, вырвал из рук шитье и грубо схватил ее в объятия. Она обмякла, как тряпичная кукла. Белла привыкла к подобному обращению, а посему не сопротивлялась и не выказывала страха. Саймон был грязным и злобным негодяем, который при каждом удобном случае норовил облапать ее или дать тычка, но худшее, на что он осмеливался, так это грубые объятия и несколько синяков.

Он хотел взять ее силой – она и не помнила, сколько раз, – но, несмотря на варварское обращение, которому подвергли ее английские короли, они все же оставались рыцарями. Беллу защищал ее статус, и она никогда не позволяла Саймону о нем забыть.

Его лицо было так близко, что Белла видела черные угри на пористом уродливом носу. Привыкшая к его зловонному дыханию, она, вместо того чтобы отпрянуть, лишь презрительно сморщила нос.

– Ты просто наглая никчемная шлюха! Ты годами выставляла себя напоказ, пытаясь меня соблазнить и помешать выполнить долг. Посмотри-ка на себя теперь: бледная тощая курица. Я рад, что избавлюсь от тебя! – Он яростно встряхнул ее. – Но придержи-ка лучше свой острый язык. Монашки не столь терпимы, как я, по части греховной гордыни.

Белла могла бы рассмеяться, да только это стоило слишком больших усилий. Так это она соблазняла его? Он, оказывается, терпим? Без сомнения, этот фигляр свято верил в то, что говорил. Но он нанес удар по остаткам тщеславия, что она сумела сохранить. Неужели годы заточения, опустошив ее душу, взяли столь же суровую дань с ее внешности? Уже больше двух лет Белла не видела собственного отражения в зеркале.

Впрочем, какая разница, если она будет в монастыре?

Белла молчала, отвечая на его гнев невозмутимым, бесстрастным взглядом. Он этого терпеть не мог. Помоги ей небо, но она не могла сдержаться, чтобы не бросить ему вызов, какие бы кары ни обрушились потом на ее голову.

Тот же грех, который поднимал свою уродливую голову в ее отношениях с супругом.

Выругавшись, он отшвырнул ее.

– Будьте готовы к утру. Сам комендант явится сюда, чтобы проследить за вашим отъездом.

Белла подобрала с пола свое шитье с таким видом, как будто этого неприятного эпизода вовсе не было, и тихо сказала:

– Я поеду в монастырь, но никто не заставит меня принять постриг.

Белла не сводила глаз с иголки, протыкая ткань то с лица, то с изнанки. Она даже решила, что он ее не расслышал, но взгляд украдкой из-под ресниц сказал ей: услышал. Она похолодела, а негодяй улыбался.

Она слышала тревожный стук собственного сердца. У англичан имелось оружие, против которого она была бессильна.

– Печально, – проговорил сэр Саймон, и хоть тон у него был беззаботный, она поняла, что сила-то на его стороне. Ее победы всегда были ненадолго. – Боюсь, сэр Джон может передумать насчет вашей просьбы!

У нее остановилось сердце. Белла попыталась не подать виду, но его слова пробудили в ней мучительную надежду.

– Комендант позволил мне увидеться с дочерью?

Белла совершила роковую ошибку, позволив своим тюремщикам понять, что отчаянно хочет видеть дочь. Они теперь дергали за ниточки, как марионетку, обещая свидание с Джоан, и таким образом добивались от нее послушания.

– Ваша дочь не желает вас видеть.

Она оцепенела, хотя сэр Джон говорил ей, что девочка давным-давно отказалась от нее, не желая иметь ничего общего с «шотландской мятежницей», но постаралась не показать, как ей больно, и, вздернув подбородок, заявила:

– Я отказываюсь в это верить!

Сутулый, похожий на обезьяну, он пожал плечами и с усмешкой заметил:

– Печально. А ведь она совсем близко.

– Близко? – хрипло повторила Белла, едва не лишившись чувств.

Он мерзко ухмыльнулся:

– Ах, а вы разве не знали? Девочка в Роксбурге, не свадьбе своей двоюродной сестры.

Сердце пропустило удар.

Роксбург! Всего день верхом. Господи, она так близко! Белла полагала, что Джоан все еще в Лестере, в имении Бьюкена, со своим дядей Уильямом, пока решается вопрос об опеке. Теперь, когда Белла узнала, что дочь так близко, ее самообладание не выдержало.

Тем временем ее тюремщик внимательно наблюдал за ней, прекрасно сознавая, что значили для пленницы его слова.

– Но, наверное, это неважно, раз вы отказываетесь принять предложение сэра Джона.

Он сделал вид, что намерен уйти, и Белла стиснула кулаки от бессилия. Знала ведь, что это лишь игра, но если есть хоть какая-то возможность…

– Что же предлагает комендант?

Когда Джон де Сигрейв стал хранителем печати Шотландии, его должность коменданта замка Берувик занял Джон Спарк.

Саймон гадко ухмыльнулся, явно наслаждаясь происходящим:

– Сэр Джон позволит вам написать девочке письмо и проследит, чтобы вы получили ответ. Если ваша дочь пожелает продолжить переписку, вам будет это позволено при условии, что монахинь устроит ваше поведение. Как только вы примете постриг, девочке разрешат навещать вас так часто, как она того пожелает.

Белла едва дышала. Неужели это возможно? Неужели ей наконец разрешат видеться с дочерью? Или это новая уловка, чтобы была сговорчивее?

– Почему я должна вам верить? Комендант обещал мне это и раньше.

Когда Беллу выпустили из клетки, тюремщики использовали ее желание воссоединиться с дочерью как средство добиться послушания, но если девочка оказывалась где-то поблизости, находили, к чему придраться, чтобы встреча не состоялась.

– Вы не в том положении, чтобы требовать! Вы бунтовщица. Предательница. Считайте, что вам повезло, а то до сих пор болтались бы в клетке. Я говорил сэру Джону, что он слишком снисходителен, и вот, значит, как вы его отблагодарили? Вы примете обет, миледи, – заключил он презрительно, – или отвечать за последствия придется не вам одной.

Белла понимала, что он пытается ее запугать, и ему это удалось, будь он проклят! После безуспешных попыток вызволить ее из клетки, предпринятых людьми Роберта, тюремщики недвусмысленно предупредили, что в случае попыток побега отвечать придется Джоан.

Его улыбка сочилась ядом.

– Мне невыносимо думать, что может случиться с юной девушкой, которую некому защитить. А еще – вы же знаете – так легко подцепить простуду! Как раз сейчас в Англии свирепствует страшная лихорадка.

Кровь застыла в ее жилах, стук собственного сердца отдавался в ушах.

– Вы станете угрожать юной девушке? Моя дочь – единственная наследница графа Бьюкена, верного вассала вашего короля. Неужели он захочет обагрить руки кровью невинного ребенка, дабы наказать одну ничем не примечательную женщину?

– Ничем не примечательную? – фыркнул он. – Да вы натворили бед не меньше, чем король-висельник. Знаете ли вы, что правителю Берувика пришлось издать закон, который запрещает прикалывать к одежде розовые розы? Мне следовало растоптать вашу розу каблуком – не сомневаюсь: именно так король поступит с вашими мятежными друзьями. – Саймон злобно прищурился. – И никто здесь никому не угрожает. Я просто рассуждаю вслух. Вы же не хотите, чтобы девочке пришлось расплачиваться за поступки матери, не так ли? Король желает, чтобы вы стали монахиней. На вашем месте я бы склонил голову и попытался смирить свою гордыню, заменив ее смирением.

Он с грохотом захлопнул за собой дверь. Белла слышала, как вернулся на свое место тяжелый засов, затем щелкнул замок.

К чему эти предосторожности? Они не хуже ее самой знали, что она не сделает ничего такого, что могло бы повредить самому важному в ее жизни человеку. Ее судьба свершилась в тот миг, когда она вошла в камеру, а неповиновение всего лишь иллюзия. Эдуард Английский, пока держит Джоан в своих руках, может делать с ее матерью все, что заблагорассудится.

Слеза выкатилась из уголка глаза, проложив горячую дорожку по щеке. Монахиня. Остаток жизни взаперти в монастыре…

Нет. Белла смахнула слезы. Неважно, чего хочет она: чтобы дочери ничто не угрожало, она сделает все.

Глава 9

Пробраться во вражескую крепость не самое мудрое решение для любого из сторонников Брюса, но для наемника, которого разыскивали по всей Шотландии, это граничило с безумием. Если Лахлана поймают и кто-нибудь его узнает, то не приходилось даже гадать, что именно его ждет. Нет, он не сомневался, что сможет выдержать самую жестокую пытку, но это не означало, черт возьми, что ему хочется испытать все это еще раз (хотя его затея позволяла в этом усомниться). Однако возможность представилась, и Лахлан решил ее не упускать. Шансы на успех были бы гораздо выше, если бы графиня собралась и подготовилась к тому моменту, когда грянет атака. Кроме того, велика ли вероятность, что его кто-нибудь узнает?

Он поглубже натянул на голову капюшон монашеской сутаны, следуя за стражником вверх по лестнице. Молодой английский солдат оглядывался на него не раз и не два, однако капюшон скрывал лицо Лахлана, да и низко опущенная голова не вызывала желания заводить разговоры.

Если бы Лахлан уже не обеспечил себе жаркое местечко в аду, то заслужил бы его именно сейчас, поскольку был последним человеком на земле, кому следовало облачаться в церковные одежды. Одному лишь Господу ведомо, сколько грехов он совершил, просто надев треклятую хламиду. Под ней все жутко чесалось. Какой идиот напяливает еще и власяницу под одеяние из такой грубой шерсти?

Он хотел было оставить под сутаной акетон и оружие, но Бойд и Маклауд отговорили. Вероятно, этим весельчакам просто хотелось полюбоваться на его страдания. Стоило Лахлану надеть треклятый балахон, как четверо его боевых товарищей покатились со смеху. Даже Сетон, которому за последние годы доставалась львиная доля насмешек со стороны Лахлана – юный рыцарь был легкой мишенью, – отвлекся от размышлений, чтобы вставить несколько издевательских замечаний.

Лахлан позволил им потешаться, но быстро призвал к порядку, когда они вознамерились выбрить ему голову. Он привык коротко стричь волосы, как и остальные воины Шотландской гвардии, но плешь на макушке его никак не привлекала, и было решено изобразить заодно и монаха.

Казалось, подъему по ступенькам не будет конца, но, пройдя пять этажей, они с молодым англичанином наконец добрались до верхнего этажа башни. Провожатый Лахлана кивнул в знак приветствия стражнику у двери и сообщил:

– Священник. Хочет видеть леди.

Тот сразу не понравился Лахлану: мало того что крупнее, старше и явно опытнее юнца, который провел его в башню, еще и подозрительный. У Лахлана был кинжал под треклятой сутаной, но он не хотел пускать его в ход. Трупы на лестнице не входили в его планы.

– Сэр Саймон не говорил, что сегодня ожидаются посетители, – возразил стражник. – Только служанка дамы.

Лахлан попытался изобразить позу величайшей набожности и раболепия и ссутулился, чтобы хоть как-то скрыть рост, но поскольку не имел ни того ни другого, опасался, что монах из него никакой. Вытащив из складок сутаны пергамент, Лахлан подал его стражнику и проблеял со всей возможной кротостью, которую только был способен изобразить:

– Мои предписания…

Стражник нахмурился сильнее, услышав голос, мужественность которого не скрыть притворным елеем, и внимательнее всмотрелся в темноту под капюшоном, но послание взял.

Пока стражник изучал документ, Лахлан опустил взгляд на свои сложенные на талии руки. Проклятье! В надежде, что англичане не заметят боевые шрамы и мозоли, он быстро спрятал ладони в складках сутаны, поскольку не смог бы объяснить, почему у священника такие руки.

Пробраться в ночи было бы гораздо проще, но каким образом пройти мимо стражи, не оставив за собой гору трупов? За воротами замка они перехватили молодого священника и восприняли это как вмешательство самого Провидения, но теперь Лахлану стало не по себе: у него возникло нехорошее предчувствие.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем стражник сложил бумагу и вернул святому отцу.

– Вы пришли выслушать исповедь дамы?

Лахлан кивнул, но поскольку стражник не сводил с него подозрительного взгляда, поспешил объясниться, смиренно добавив:

– Я должен удостовериться, что дама готова отбыть завтра утром телом и душой.

Стражник задержал на нем взгляд, издал странный звук вроде как хрюкнул (Лахлан принял это за знак согласия), – потом вытащил из-за пояса ключи и стал отпирать замок.

– Нед будет ждать здесь, чтобы проводить вас вниз, когда закончите. Много времени это не займет: дама под неусыпным надзором, так что какие за ней грехи? Она много месяцев не видела никого, кроме служанки и моего капитана.

Лахлан колебался – может, нужно перекреститься и сказать «благословляю тебя, сын мой»? Наверное, настоящий священник сделал бы что-нибудь в этом роде, но он опасался перестараться: маскарад и без того слишком ненадежен.

Пока стражник открывал дверь, Лахлан изучал носки своих слишком тесных грубых кожаных башмаков, которые позаимствовал вместе с сутаной и которые будет счастлив вернуть – опять же вместе с сутаной – священнику, когда тот проспится после основательной пьянки. Слава богу, стражники не видят его лицо: его радость была почти осязаема, так что не скрыть.

Вот оно! Момент, которого он так ждал, главный день двух с лишним лет убийственного промедления, пока он дожидался, когда сможет вызволить Беллу из того ада, в который сам и вверг.

Пусть невольно, но тем не менее виноват он, потому что опять допустил ту же ошибку: спасая от ловушки своих людей, привел солдат Росса к тем, кого обязан был защищать.

Лахлан был растерян, зол, пытался успокоить бурю незнакомых доселе чувств, которая бушевала в нем, остудить кипевшую кровь, забыть тот поцелуй, который лишил его остатков самообладания. Иисусе, еще миг – и он мог бы взять ее прямо там, возле двери часовни.

Она имела право его остановить, дать пощечину, и все равно мысль, что его отвергли, засела занозой в сердце. Что такого было в графине, если он дал волю самой темной стороне своего нрава? Почему так рвался ее оскорбить, когда она над ним насмехалась?

То, что произошло между ними, заняло все его мысли, вот и проглядел опасность. Из-за того, что позволил зову плоти взять над ним верх, он не выполнил свой долг, и те, кого поклялся защищать, попали в плен. Лахлан знал: Белла, как и другие, думает, что он их предал, – но хоть это и не так, виноват тем не менее он.

Дверь распахнулась.

Лахлан мысленно поклялся держать себя в руках, но ничто не могло подготовить его к тому, что он увидел через два года: это было как удар в солнечное сплетение. У него даже ноги подкосились, но он успел овладеть собой. О господи, даже от ударов мечом в грудь ноги и то держали крепче.

Белла стояла спиной к нему в дальнем углу каморки – черный силуэт на фоне окна, за которым угасал день. В памяти Лахлана это была высокая статная женщина, поэтому оказалось странно видеть, какая она на самом деле маленькая и хрупкая: худая спина, узкие, как у ребенка, плечи.

Она чуть повела головой на звук открываемой двери, но не обернулась и не заговорила. Холодная сдержанность этого жеста заставила шевельнуться в нем некое чувство, о существовании которого он не знал. Страх, понял Лахлан. Глубоко сидевший в его душе страх, что они могли сломить ее дух и яростную гордость, которые порой приводили его в бешенство, зато делали Беллу ни на кого не похожей.

– Священник, миледи, – объявил стражник и, дождавшись, пока она кивнет, вышел, притворив за собой дверь.

Лахлан остался наедине с узницей. Наконец-то после долгих месяцев она была так близко, что, казалось, протяни руку – и коснешься. Комнатушка была так мала, что можно было раскинутыми руками дотянуться до противоположных стен, но Белла тем не менее оставалась недостижимо далекой. Ее тоскливый взгляд ранил Лахлана в самое сердце.

Белла мельком взглянула в его сторону.

– Комендант прислал священника? Должно быть, сильно печется о моей душе, раз проявил такую заботу перед тем, как сослать в монастырь!

Монастырь? Вот, значит, что они задумали. Но тон ее голоса подсказал Лахлану – тут кроется что-то еще.

Зная, что стража вполне может подслушивать под дверью и не вполне уверенный, что Белла обрадуется, когда его увидит, Лахлан в два шага пересек камеру, зажал ей рот ладонью и прижал к себе так крепко, что она не могла шевельнуться, хотя и подозревал, что ей это понравится не больше, чем в тот, первый раз.

Но изумление, которое он испытал в ту минуту, когда дотронулся до Беллы, едва не заставило его разжать руки. Кровь Христова! Память его не подвела. Какого дьявола они с ней сделали? От прежней Беллы не осталось и половины. Тонкая и невесомая, того и гляди переломится пополам. Исчезли роскошные формы, которые так мучительно его соблазняли, только груди легли в руки привычной тяжестью.

И Лахлан поклялся всем, что было для него свято, что кому-то придется дорого за это заплатить.

Однако обнимать Беллу было ошибкой. В его теле сразу же проснулись воспоминания иного рода, и стало очевидно, что они продолжали в нем жить.

Поражен до мозга костей был не только Лахлан: Белла тоже застыла, оцепенев в его неожиданных объятиях, – но потом он услышал ее вздох. Она устремила взгляд под капюшон, скрывавший его лицо, и он увидел огромные синие глаза, которые казались еще больше из-за темных кругов и глубоких впадин под высокими скулами. Она сжала руку в кулачок и ударила его в грудь. Худая и хрупкая, Белла казалась призрачной тенью той женщины, которую он помнил. Она все еще была красива, но красота, некогда яркая и чувственная, теперь стала неземной и болезненно утонченной.

Прежде даже, чем Лахлан сбросил капюшон, ее тело – то, что от него осталось, – похолодело и застыло, как ледяная статуя.

Она впилась в него глазами, которые метали молнии искренней ненависти, и он понял, что время не остудило ее чувства к нему. И поделом – он, собственно, ничего иного и не ожидал, – но, видит Бог, где-то в глубине души тлела надежда, что она не поверила тем слухам, что о нем ходили.

– Стражник, – прошептал Лахлан. – Будьте осторожны: он наверняка подслушивает.

Ее глаза мятежно сверкнули, и он выругался про себя. Было ясно: как только он уберет ладонь, она завопит так, что сюда сбежится весь английский гарнизон.

Эта женщина хоть и казалась хрупкой, но оставалась бойцом, и Лахлан обрадовался этому больше, чем готов был признать. Они не сумели ее сломить. На это он и надеялся, да только не знал, чего ожидать после всего, через что ей пришлось пройти. Уж он-то лучше, чем кто-либо другой, знал, во что могут превратить тюрьма и страдание.

– Какого дьявола, Белла! Я здесь, чтобы вам помочь. Дайте мне шанс все объяснить, прежде чем вы сотворите глупость. – Он вглядывался в ее горящие глаза. – Умоляю.

Она явно не доверяла ему, ожидая подвоха, и он не мог винить ее за это. Он и сам был удивлен. «Умоляю»? Слово так легко слетело с его языка, но сколько раз в своей жизни он его произносил? Хватило бы пальцев одной руки, чтобы сосчитать. Люди Лорна пытали его почти неделю, прежде чем сумели выдавить это слово.

Сначала Лахлан сомневался, что она послушается; но в тот момент, когда прикидывал, что теперь делать, Белла кивнула, и он осторожно ее отпустил.

Как ни странно, она не шарахнулась от него, даже не отступилась, просто так пристально стала его разглядывать, что ему пришлось отступить на шаг. Он не хотел давать ей повод передумать.

Белла вздернула подбородок и на мгновение опять стала той женщиной, которую он знал и помнил, а не этим хрупким созданием, что стояло сейчас перед ним.

– Священник? – усмехнулась она презрительно. – Удивлена, что вас не принесло сюда в вихре адского пламени. Неужели моего наказания было мало? Вы явились, чтобы меня прикончить?

Лахлан знал, что заслужил презрение, поэтому терпеливо сносил ее гнев. Пусть она и кажется хрупкой фарфоровой статуэткой, но главное осталось неизменным: она такая же упрямая и гордая, какой он ее помнил, и по-прежнему умеет задеть за живое.

– Меня послал король, – сказал он коротко.

Из ее горла вырвался хриплый стон.

– Какой именно? Кто нанял вас в этом месяце?

Лахлан стиснул зубы, напомнив себе, что следует проявить терпение, потом с гордостью произнес:

– Я по-прежнему верен Брюсу, как был верен все годы.

Ее глубокие синие глаза полыхнули гневом.

– Вы полагаете, что я поверю, будто сражаясь за Брюса, вы выдали нас Россу?

Он был рад видеть, что ее бледные щеки окрасил румянец, пусть и гнева, но от волнения она почти кричала. Лахлан поднес к губам палец, кивнув на дверь, и, прежде чем она успела возразить, шепотом признался:

– Черт, я знаю, как это выглядит со стороны, но я не говорил Россу, где вас искать. Я был зол, когда оставил вас возле часовни, забыл об осторожности, и человек Росса засек меня в порту, где я пытался найти лодку. Они шли за мной до окраины церковных земель и не дали возможности вас предупредить. Пусть я виноват, но я никого не предавал.

Суровый взгляд синих глаз пронзал его насквозь, и она явно не поверила ни единому его слову.

– Какое совпадение! Значит, они случайно вас заметили, случайно узнали и догадались, что вы приведете их прямо к нам?

– Не было никакого совпадения. Они нас ожидали. Нас предали, но предатель не я.

Ее глаза вспыхнули, и Лахлан понял, что сумел ее удивить.

– Тогда кто же? Насколько я помню, только вас не заковали в кандалы.

Он пропустил ее насмешку мимо ушей, потому что тоже был в кандалах; просто с того места, где стояла, она не могла этого видеть.

– Помните кузнеца с сыновьями, которые таскали мешки с зерном в большой зал в Килдрамми вечером накануне нашего отъезда? Он подслушал, куда мы направляемся, и продал нас англичанам. Это кузнец через несколько дней подпалил запасы зерна, в результате чего Найджел был вынужден капитулировать.

Ее лицо исказила гримаса боли, и Лахлан понял, что до нее дошли слухи, какая участь постигла защитников Килдрамми. После того как замок пал, почти весь гарнизон был предан мечу. Найджела Брюса поместили в этот же самый замок в Берувике, где сначала повесили, а потом отрубили голову. Ему оставалось лишь надеяться, что Белле не пришлось присутствовать при казни.

Однако предатель Осборн получил по заслугам. Обещанное ему золото сначала расплавили, а потом залили ему в глотку. И сделали это те самые английские солдаты, которым он выдал своих соотечественников.

– Милая история, но я видела вас с Россом. Он сказал, что вы ему задолжали и что мы были платой. – Голос Беллы дрогнул. – Как вы могли, Лахлан? Знаю, что вам было плевать на меня, но остальные? Дети? – Ее голос осекся, болезненно кольнув Лахлана в самом потайном уголке его души. – Вы знаете, что они сделали с Мэри?

Слова Беллы били по живому. С него словно сдирали кожу, слой за слоем. Каждый день в течение этих двух лет он только об этом и думал. Белла не могла проклинать его сильнее, чем проклинал себя он сам. Не снимая себя ответственности за то, что произошло, он тем не менее ее не предавал.

– Это я был платой, Белла, не вы. Росс хотел меня убить, да так бы и сделал, если бы мне не удалось бежать. Гордон рассказал, что говорил вам Росс и что вы подумали, но я был в цепях! Он хотел вам все объяснить, но вас уже увели.

Белла тихо вскрикнула:

– Так Уильям жив?

– Да, и Маккей тоже. Их бросили в темницу, но нам удалось их освободить.

– Нам? – уточнила Белла.

Лахлан беспечно пожал плечами, проклиная себя за то, что проговорился.

– Солдатам Брюса.

Он не стал вдаваться в подробности. Белла ничего не знала о Шотландской гвардии, пусть так оно и остается. Даже если бы он захотел раскрыть тайну – а он не хотел, – жизнь Беллы и без того была в опасности. А знания порой приводят в камеру пыток: уж кто-кто, а он это знал точно.

На миг слабая улыбка смягчила суровое выражение ее лица.

– Я рада. Маргарет не смогла ничего разузнать, и я думала…

Не договорив, она повернулась к окошку и стала смотреть на догорающий закат.

Она думала, что Гордон и Маккей разделили печальную участь графа Атолла и Найджела Брюса. Слава богу, это не так.

Белла глубоко вздохнула, словно пытаясь взять себя в руки, и когда она обернулась к Лахлану, лицо ее было бесстрастным.

– Что ж, хорошо. Вы принесли извинения, так что можете идти.

Шорох за дверью насторожил: не иначе, стражник решил выяснить, чего он так долго возится.

– К черту, Белла! У нас очень мало времени. Клянусь, что все вам объясню, когда вытащу вас отсюда!

Она вздрогнула как ошпаренная.

– Я никуда с вами не пойду!

Она все еще ему не верит? Лахлан сдернул с пальца кольцо и подал ей. Он надеялся, что сам сможет ее убедить, но пришлось прибегнуть к иным мерам.

– Доказательство, что меня послал король. Он сказал, вы узнаете это кольцо.

Но Белла, едва на него взглянув, заметила:

– Мне все равно, сколько Роберт заплатил вам, чтобы меня спасти, и говорите ли вы правду. Я не хочу, чтобы меня спасали. Ни вы, ни кто-нибудь другой.

Лахлан не верил своим ушам. Два года адских попыток проникнуть к ней, а она не желает отсюда уходить? Это дурная шутка, быть может?

Он с угрожающим видом шагнул к ней.

Она стояла, не дрогнув, глядя на него огромными синими глазами, в которых он читал вызов. Кровь стучала у него в висках. Вспыхнула злость, которую он так старательно скрывал. Руки зудели от нестерпимого желания схватить эту женщину за плечи и как следует встряхнуть, чтобы привести в чувство.

Лахлан так бы и поступил, если бы не опасался, что все закончится поцелуем. Он не верил самому себе, боялся прикоснуться к ней, тем более в таком состоянии. Он был слишком расстроен, слишком взволнован, слишком потрясен встречей, пытался проявить терпение и деликатность, но он же не святой – дьявол его побери! – хоть и вырядился священником.

Чувствуя себя куклой на веревочках, он наклонился над Беллой, и, надо признать, ему понравилось, как она замерла и сделала большие глаза. Пусть она его ненавидит, но это лучше, чем равнодушие. Лахлан протянул к ней руку, но тут за его спиной внезапно отворилась дверь.

Белла была рада, что их прервали. Ей всегда было нелегко оставаться наедине с Лахланом Макруайри, но то, что он сказал, оставило в ней ощущение, будто она делает первые шаги по суше после многолетнего плавания по морям.

Она думала, что никогда больше его не увидит, что он остался в прошлой жизни. Собственно, она почти и не думала о нем. Белла прикусила губу. Ну, или думала гораздо меньше, чем раньше. Боль притупилась, и он стал одним из горьких разочарований ее прошлого, которое она старалась не вспоминать.

И все же мысль: что стала бы она делать, если бы увидела его снова, – приходила в голову. Воткнула бы нож ему в спину, как он поступил с ней? Прокляла бы, отправила к дьяволу, порождением которого он, несомненно, и являлся? Ударила бы его? Заплакала? Пала бы на колени, умоляя сказать – за что?

Она не ожидала, что будет так тяжело, что боль кинжалом пронзит грудь при первом же взгляде на Лахлана. Не ожидала и этой бури чувств, которая взвилась в ее душе, отчего ей стало дурно.

Потом, на один предательский миг, Белла ощутила нечто совсем иное. Взглянув в его лицо, которое с годами стало жестче, но преступным образом еще красивее, она вдруг поняла, что снова его хочет, да так сильно, что у нее перехватило дыхание.

Он коротко обрезал волосы, поняла она, с мучительным узнаванием всматриваясь в его черты. Белла видела мужественный подбородок, опасный блеск зеленых глаз, чувственный рот – и вспоминала, как он ее целовал, как умел заставить ее потерять разум от наслаждения и отчаянно желать продолжения.

Она опять его ненавидела – зачем напомнил? Зачем смутил? Она так хотела ему верить! В моменты слабости она пыталась понять, где ошиблась. Может, он действительно не предатель? Кольцо Роберта казалось убедительным доказательством того, что он не врет.

Зачем он явился сейчас? Два года Белла молилась, чтобы кто-нибудь вызволил ее из этой ужасной тюрьмы, но теперь, даже поверив его словам, даже решившись на новый риск и опять вручив ему свою жизнь, она не могла отсюда уйти. И не уйдет, пока беда будет угрожать ее дочери.

Беллу охватил стыд, из глаз хлынули слезы. Будь она проклята, если позволит ему увидеть, как она плачет; догадаться о тех муках, что претерпевает в душе, всем сердцем желая сбежать. Она не допустит, чтобы он увидел, как близка она к тому, чтобы сдаться.

Пытаясь отыскать и не находя в себе сил, Белла испытала облегчение, когда открылась дверь и в каморку вошла Маргарет. Белла получила передышку, которой и воспользовалась, чтобы обрести равновесие и восстановить дыхание, привести в порядок чувства, готовые перелиться через край. Ведь на какой-то миг она поверила, будто он действительно хочет ее поцеловать! Но она никогда не могла его понять, а уж после двух лет разлуки Лахлан и вовсе стал для нее совершенным незнакомцем.

И все же она его знала.

В каморку вошла Маргарет, а следом за ней – стражник.

– Вы закончили?

Лахлан не дал Белле ответить:

– Почти. Еще несколько минут.

Она едва не расхохоталась. Что за напыщенный тон! Он полагает, что так разговаривают священники? Да в Лахлане нет ни одной благочестивой косточки. Даже в этом капюшоне, нахлобученном на голову, ссутулившийся в попытке казаться ниже ростом, Лахлан Макруайри все равно оставался закаленным в боях жестоким воином, мужчиной, способным внушить страх. Но ее почему-то это как раз и привлекало.

Маргарет нерешительно остановилась.

– Простите. Я не хотела мешать. Если надо подождать…

– Нет-нет, – быстро ответила Белла, не дав Лахлану возможности вставить хоть слово. Не хотела она оставаться с ним наедине! – Как сказал наш добрый отче, мы почти закончили.

Маргарет смущенно смотрела то на Беллу, то на мнимого священника, озадаченно нахмурив лоб.

– Хорошо.

Белла боялась, как бы стражник не заметил ее волнения. Он строго взглянул на нее, а она, старательно изображая смирение, смело смотрела ему в глаза до тех пор, пока не закрыл за собой дверь.

Лахлан сердито сбросил с головы капюшон.

– По-вашему, какого черта…

Маргарет вскрикнула, и ему пришлось замолчать. Выругавшись про себя, Лахлан послал Белле убийственный взгляд, словно это была ее вина в том, что он забылся, после чего повернулся к ее кузине и шепотом сказал, приветствуя девушку кратким кивком:

– Леди Маргарет, не хотел вас напугать. Я пришел, чтобы вывести отсюда леди Изабеллу, вот только она, кажется, отказывается принять помощь.

Маргарет удивилась:

– Но почему? Если есть шанс вырваться на свободу, его надо использовать.

Белла покачала головой.

– Я не могу.

Маргарет беспомощно взглянула на Лахлана. Белла многим была обязана своей кузине. Два года та была рядом: ежедневно обслуживала ее в этом жутком замке, развлекала и приносила из внешнего мира новости, какие только могла добыть, – но то, что она с такой охотой заключила союз с Лахланом, показалось ей предательством, и неважно, виноват он или нет.

– Но каким образом вы намерены выкрасть ее из башни? – спросила Маргарет.

– Не из башни, а завтра, по дороге. Вы же поедете вместе с графиней?

Маргарет кивнула, и Белла не стала уточнять, что у нее теперь нет титула.

– Вот и хорошо. Мы нападем на карету в лесу за городом. Будьте готовы и не выходите, пока мы не закончим. Не хочу, чтобы кто-нибудь из вас пострадал.

Белла приказала себе не слушать: будет лишь хуже, – но сердце уже ускорило свой ритм.

– А если не выйдет? – встревожилась Маргарет. – Комендант распорядился обеспечить нас сильной охраной.

– Вам нечего бояться, миледи. Мои люди справятся. Мы разобьем целую армию, если понадобится.

– Я отказываюсь, – решительно заявила Белла.

– Но почему? – не могла взять в толк Маргарет. – Вы хотите принять постриг?

– Постриг? – спросил в недоумении Лахлан.

Маргарет кивнула.

– Да, они хотят заточить ее в монастырь.

Лахлан выругался, а Белла лишь кивнула, не решаясь заговорить из опасения разрыдаться.

– Тогда почему? – уже в который раз спросила Маргарет.

Лахлан скрипнул зубами.

– Ваша кузина мне не доверяет. – Достав из кожаной поясной сумы кольцо Роберта, он добавил: – Я принес доказательство, что меня послал король, но оно ее не убедило.

Причина была не в этом, но Лахлан прав: она ему не доверяет.

Маргарет покрутила кольцо в пальцах, потом повернулась к Белле:

– Это королевское кольцо, сестрица. Ты, конечно же, его помнишь? Зачем еще Лахлан мог прийти сюда? Разумеется, мы должны попытаться, второго шанса может не быть.

Как ни крепилась Белла, подбородок ее предательски задрожал. Господи, неужели Маргарет не понимает, что эти доводы ей и без того известны? Она больше не могла сопротивляться: глаза заволокло пеленой слез. С одним Лахланом худо-бедно она могла справиться, но с ними двумя? Ноги ее внезапно ослабели, так что пришлось чуть ли не упасть на стул, и она хрипло простонала:

– Я не могу…

Поняв, что она в отчаянии, Маргарет бросилась к ней, пала на колени, взяла за руку.

– В чем все-таки дело?

– Джоан, – всхлипнув, сказала Белла, уже не сдерживая слез. – Тогда пострадает Джоан.

И Белла поведала о разговоре с Саймоном: как ей бросили приманку в виде дозволения общаться с дочерью, если она примет постриг. Лахлана она старалась игнорировать, но чувствовала, что он не сводит с нее глаз, а потом услышала, как он зло пробормотал:

– Мерзавцы…

Она взглянула на него и удивилась сочувствию в его глазах.

Маргарет сжала ее руку и участливо спросила:

– Почему ты мне не сказала?

Белла пожала плечами.

– Ты ничем не могла помочь, так зачем тебя зря расстраивать?

– Мы найдем способ защитить вашу дочь, – пообещал Лахлан. – Она не пострадает.

Ледяной страх схватил ее за горло.

– Я не стану рисковать! Что, если вы не успеете? Смотрите, что они сделали со мной. Что сделали с Мэри. Неужели вы думаете, что они остановятся перед очередным злодеянием? – Белла решительно покачала головой. – Нет, даже не уговаривайте. Моя дочь и так достаточно настрадалась. Я не вынесу, если ее накажут из-за меня. Это же монастырь, а не тюрьма. Возможно, там я обрету наконец мир и покой.

Они оба смотрели на нее в немом изумлении, и Белла опустила глаза, не смея взглянуть им в лицо.

– К черту, мадам! Вы, должно быть, помутились рассудком. Клянусь, что о девочке позаботятся. Я не допущу, чтобы с ней что-нибудь случилось.

Она сверкнула глазами.

– Кажется, припоминаю: что-то подобное вы уже мне говорили.

Он вздрогнул. Белла не думала, что Лахлан способен терзаться угрызениями совести, но время явно кое-чему его научило. Он так сжал губы, что они побелели. Сжатые кулаки, заходившие желваки на лице – он явно пытался сдержаться, чтобы не нагрубить, не наорать на нее, но взял себя в руки. Неужели головорез выучился галантности? Похоже, он изменился больше, чем она думала поначалу.

Маргарет, которая во время их разговора мерила шагами каморку, вдруг остановилась.

– Кажется, я знаю, что делать.

Белла запретила себе надеяться. В том, что касалось ее положения, она не видела выхода.

– Вместо тебя в монастырь отправлюсь я.

Белла бросила взгляд на кузину.

– Нет! Решительно нет! Я не позволю тебе принести себя в жертву ради меня!

Маргарет улыбнулась.

– Какая же это жертва. Я всегда этого хотела, к тому же в любом случае собиралась принять обет вместе с тобой. И теперь просто займу твое место.

– Навсегда? – спросила Белла. – Ибо пути назад не будет.

Маргарет кивнула.

– Да, это как раз то, чего я всегда хотела.

Белла попыталась унять бешеный стук сердца.

– Мы не можем так рисковать – вдруг нас разоблачат?

– Все получится, – возразила Маргарет. – Мы с тобой приблизительно одного роста и сложения. А если прикрыть лицо, различие будет, надеюсь, не слишком заметно.

Лахлан переводил взгляд с одной женщины на другую, словно видел их впервые. Почему тот факт, что он никогда не замечал выраженного сходства между ними, заставил сжаться сердце Беллы? Если она и раньше не могла сравниться с кузиной – с ее бесплотной, неземной красотой, – то что говорить сейчас?

От Беллы не укрылось, с каким ужасом Лахлан смотрел на нее, увидев впервые после разлуки. И если она гадала, сильно ли подурнела за время заточения, то теперь получила ответ. Ну и пусть, сказала она себе. Она никогда не гордилась красотой, напротив: красота для нее была скорее проклятием, – но грусть в сердце подсказала Белле, что она отнюдь не была лишена тщеславия.

– Нет, вы очень даже похожи. Волосы у графини, правда, чуть светлее, и глаза синие, тогда как у вас зеленые, но вряд ли кому-то об этом известно. А если на вас еще будет вуаль…

Маргарет захлопала в ладоши.

– Вот видите, все может получиться!

Белла сердито взглянула на Лахлана: зачем дает надежду Маргарет? Зачем дает надежду им обеим? Положение и без того тяжелое, а они делают его еще и опасным.

Но… неужели возможно?

– Нам придется немного поменять наши планы, – после некоторого раздумья сказал Лахлан. – Мы устроим несчастный случай на дороге, вместо того чтобы нападать в лоб. Это отвлечет охрану, и в суматохе вы поменяетесь местами. Вам, Маргарет, нужно найти предлог, чтобы не сопровождать кузину, но это можно устроить.

Белла чувствовала, как в ней просыпается надежда. Господи! Неужели у них может получиться? Впрочем, почему бы и нет? В монастыре ее никто не знает. Если они с Маргарет сумеют обмануть солдат коменданта…

Сердце было готово выскочить из груди. Даже если правда, в конце концов, и откроется, ей хватит времени, чтобы забрать дочь и увезти в безопасное место.

Ведь Джоан сейчас так близко…

Не выдавая своего волнения, она хотела было спросить у Маргарет еще раз, но ее опередил Лахлан:

– Вы уверены, что хотите в монастырь?

Девушка мягко улыбнулась, стиснув ладони Беллы в своих руках.

– За всю жизнь не была так ни в чем уверена, как сейчас. Уйти в монастырь – моя мечта, это мое призвание, дорогая кузина, а ты теперь сможешь найти свое.

От Беллы не укрылось, что Маргарет украдкой взглянула на Лахлана, но у нее и в мыслях не было ревновать… Она может еще раз вручить свою судьбу в руки наемника ради того, чтобы стать свободной, но сердце – нет, никогда. Разочарований ей хватит на всю оставшуюся жизнь.

Лахлан, понимая, что битва выиграна, не дал ей шанса пойти на попятную. Натянув на голову капюшон, он направился к двери и, громко постучав, тихо напомнил:

– Будьте готовы.

Дверь открыли, и Лахлан исчез.

Белла с отчаянно бьющимся сердцем посмотрела в окошко но прошла целая вечность, прежде чем увидела, как облаченная в сутану фигура выходит из башни и пересекает двор. И лишь когда Лахлан благополучно миновал ворота, она смогла с облегчением перевести дух. Конечно, волновалась она из-за предстоящего побега, а вовсе не из-за него: Лахлан Макруайри всегда умудрялся выйти сухим из воды, – хотя те, кто был рядом, шли ко дну.

Глава 10

«Ничего у нас не получится!» – в который раз говорила себе Белла, сидя в карете, которая увозила ее из замка Берувик в монастырь, вцепившись в скамью обеими руками, чтобы не упасть. Разболтанная колымага – несомненно, знававшая лучшие дни, – прыгала по кочкам дороги, которая по мере удаления от замка становилась все более ухабистой и неровной.

Это было немудреное сооружение, состоящее из деревянного настила и крытой кожей крыши, открытое с торцов, так что можно было видеть лишь то, что происходит впереди или сзади.

Ее избавили от унижения ручных кандалов, несмотря на то что здесь не было двери, которую можно было бы запереть на замок. Но если угроз в сторону дочери было недостаточно, чтобы отвратить мысль о побеге, то две дюжины вооруженных солдат отлично справлялись с этой задачей.

Когда королевский город Берувик-апон-Твид сменился сельской местностью, Белла все чаще стала выглядывать наружу, нетерпение ее росло. Рассвет почти наступил, и монастырь, наверное, уже недалеко… Неужели что-то случилось? Может, они не учли, что ее повезут так рано? Было еще темно, когда она покидала замок. Или кузина передумала?

Нетерпение в ее душе сменилось отчаянием, она смирилась с судьбой, приняла ее. Позволила себе надеяться – нет, поверить, – что вырвется на свободу, и лишь для того, чтобы эту надежду потерять! Этого ей не вынести. Зря она его слушала. Зря согласилась. Но Лахлан сумел ее убедить. Он не сомневался, что все получится. В отчаянии Белла цеплялась за последнюю ниточку надежды, хоть та и была слишком тонкой.

Неужели то злосчастное путешествие два года назад ничему ее не научило? Как она могла поверить ему хотя бы на минуту…

Карета, которую нещадно трясло, внезапно остановилась, и Белла непременно свалилась бы на пол, если бы не держалась так крепко, что даже костяшки побелели, за край скамейки.

Послышались голоса, и сердце у нее оборвалось: она знала, кто это и что сейчас будет.

Выждав несколько минут, она обернулась к открытому заднику повозки и заговорила с ближайшим из солдат.

– Что-то случилось? Почему мы остановились?

Слава богу, ее лицо закрывала густая вуаль, иначе солдат заметил бы ее радостное возбуждение, а так мог решить, что голос у нее срывается от страха.

– Впереди авария: телега перевернулась, – ответил он. – Бояться нечего. Несколько минут, и мы поедем. Наши люди уже побежали туда на подмогу.

Кивнув в ответ, Белла постаралась вести себя спокойно. Жаль, она не знала, в чем заключался план Лахлана. Возможно, она сумела бы помочь? Насколько ей было видно, карету окружали еще по меньшей мере шестеро стражников из замка. Прошло минут пять, хотя Белле эти минуты показались вечностью. Примостившись на краешке сиденья, она ждала, что будет дальше.

Отвлек ее незнакомый голос, основательно сдобренный шотландским акцентом: мужчина был явно не из замка.

– Здесь опасно, – что-то втолковывал солдатам незнакомец. – Канаты долго не выдержат: если порвутся раньше, чем мы поднимем телегу, бревна покатятся по дороге прямо на карету и под ноги лошадям.

Белла высунула голову в открытый проем:

– Что там у вас?

Здоровяк в крестьянской одежде при виде женщины изобразил удивление, почтительно поклонился и заговорил с большим волнением:

– Простите за беспокойство, миледи. Беда! Везли мы бревна, а телега возьми да перевернись – вон там, на холме. Вам лучше выйти из кареты, пока ваши люди не уберут ее с дороги, а то как бы вас не убило бревнами, если покатятся.

– Леди ничего не сделается. Пусть остается там, где сидит, – отрезал один из солдат сэра Джона и крикнул он кучеру: – Разворачивай карету!

Карета проехала несколько футов вперед, слегка раскачиваясь – кучер пытался повернуть лошадей, – и, содрогнувшись, опять встала.

– Мало места! – крикнул кучер. – Тут дорога слишком узкая. Если колесо попадет в кювет да застрянет в грязи, ее уже не сдвинуть. Мне нужно сдать назад.

Впереди с дороги послышался громкий тревожный крик:

– Поберегись! С дороги! Канаты лопнули!

Незнакомец жестом дал понять Белле, что пора, и та не стала дожидаться, чтобы ее сопроводил кто-нибудь из солдат, выскочила из кареты и побежала.

Вокруг разразился ад: трещало дерево и грохотали камни, – по дороге, подскакивая, летели бревна. Испуганно ржали кони, кричали солдаты. Посреди всеобщей неразберихи кто-то сгреб ее в охапку и потащил в лес, а потом спрятал за деревом. Едва ноги Беллы коснулись земли, как ее снова схватили и передали кому-то другому.

Она его сразу узнала, даже не нужно было видеть лица. Белла с тревогой осознала, что узнает его просто по тому, как он к ней прикасается, как покидает легкие воздух, как щекочет в животе, как трепещет каждый нерв.

Боже, помоги тем, кто лишился разума!

Через минуту рядом с Беллой очутилась кузина и немедленно заняла ее место за деревом. Их глаза встретились под покровом одинаковых черных вуалей, и Маргарет мягко сказала:

– Береги себя, сестрица.

Из глаз брызнули слезы.

– Спасибо тебе, – прошептала Белла, но Лахлан уже повлек ее прочь.

Несколько десятков шагов – и они очутились в густом кустарнике. Лахлан крепко прижимал ее к себе. Оказавшись наконец под надежной защитой, Белла не смогла отказать себе в удовольствии склонить голову ему на грудь, наслаждаясь теплом и силой. Теперь, прижимаясь к нему и ощущая его сильную руку на своей талии, она могла позволить себе минутную слабость, постараться забыть все, что произошло. Так легко поверить, что на него можно положиться. Белла чувствовала себя в безопасности, под защитой впервые с того последнего раза, когда он держал ее в объятиях.

Она уже и забыла, какой он сильный, какие крепкие у него мускулы и твердая грудь. Ее сердце екнуло – это от долгого сна пробуждалась к жизни ее женская сущность. Она вливалась огненной лавой в ее жилы, и никакая сила воли не могла ее остановить. Она задыхалась, напрасно пытаясь убедить себя, что запыхалась от бега.

Она негодовала на собственное тело, которое ее предало. Учитывая, что произошло между ними, ей следовало оставаться холодной как лед. Она не собиралась обмирать от чувств. Смерть мужа ничего не изменила. Лахлан Макруайри заблуждался на ее счет – и сегодня не меньше, чем два года назад.

Но ей не хватало решимости вырваться из его объятий.

– Давайте глянем – получилось ли у нас? – прошептал Лахлан ей на ухо.

Белла решила не обращать внимания на холодок, который пополз вдоль спины, и попыталась сосредоточиться на том, что происходило впереди.

Солдаты быстро опомнились, окружили посланника Лахлана и, выхватив у него Маргарет, о чем-то заспорили. Девушка тем временем что-то сказала одному из солдат, и через минуту здоровяк заковылял прочь.

Освобожденную от тяжелого груза телегу быстро поставили на колеса, а бревна, которые с грохотом неслись с холма, угрожая смести все на своем пути, уже были убраны. Маргарет усадили в карету, которая, по счастью, вместе с лошадьми не пострадала, и через несколько минут отряд продолжил путь к монастырю.

Белла дождалась, пока кавалькада скроются из виду, и лишь тогда взволнованно заговорила:

– Как вы думаете, у нее все будет хорошо?

Лахлан поставил Беллу на ноги и взглянул в лицо.

– Думаю, не просто будет хорошо: она будет счастлива. Ведь ваша кузина сама этого хотела, так почему же вас удивило ее решение? Белла, вы ни в чем не виноваты.

Ей не понравилось, что Лахлан так легко угадал ее мысли. Он ее не знает. Связь между ними – если она вообще существовала, – была давным-давно жестоко обрублена.

Белла заглянула ему в глаза, эти потрясающие зеленые глаза, который смотрели суровее и внимательнее, чем ей помнилось. Все в Лахлане ее поражало: красивое смуглое лицо, огромный рост, широкая мускулистая грудь и могучие руки.

Боже, ну почему он? Неужели Роберт не мог послать за ней кого-нибудь другого?

Два года заточения сказались на ней сильнее, чем она была готова признать, и по сравнению с Лахланом она казалась себе слабой.

Чтобы не думать о твердых очертаниях небритого подбородка или чувственной линии рта, она заставила себя сосредоточиться на его словах. Лахлан был прав: если кому-то судьбой предназначено монастырское служение, так это Маргарет.

– Я все равно боюсь, что кто-нибудь узнает.

– Двое моих людей останутся и понаблюдают за монастырем несколько дней, чтобы убедиться, что все в порядке. – Он крепче сжал ее плечи, требуя внимания. – Вы свободны, Белла! Вы туда не вернетесь!

Смысл его слов дошел не сразу. Свободна. Господи, она свободна! Белла растерянно уставилась на него. Как долго она мечтала об этой минуте! Но сейчас, когда мечта стала реальностью, ей не верилось: может потому, что она боялась – вдруг случится что-нибудь такое, что вынудит ее вернуться. Слова Лахлана попали в самую сердцевину ее страхов. Как могло такое случиться, что ему удалось угадать ее чувства прежде ее самой?

Потому что он там был. Ее пронзила догадка. Он тоже был узником. В глазах друг друга они читали понимание. Белла хотела что-нибудь сказать, но не находила слов, потому просто тихо поблагодарила.

Какая ирония! Она благодарит его за спасение после того, как обвиняла: ведь это он засадил ее туда! Белла пока не готова снять с него вину, но в то же время это ведь он спас ее от заточения, которому, казалось, не будет конца, а значит, заслуживал благодарности – хотя бы за это.

Лахлан ответил ей сдержанным кивком, но смущение на его лице навело Беллу на мысль, что он тоже уловил иронию.

– Идемте, – сказал он, увлекая ее в чащу леса. – Остальные ждут нас.

«Остальные»? Интересно, сколько их: дюжина, две? Ведь чтобы осуществить такое, нужно никак не меньше. Они вышли на небольшую прогалину между деревьями, где ждали люди Лахлана с лошадьми наготове. Спасательная партия хоть и состояла всего из пяти воинов, но – надо признать – каждый них производил впечатление. Двоих Белла сразу узнала, и лицо ее озарила радостная улыбка, а потом она чуть не расплакалась. Последний раз она видела их в замке Килдрамми и боялась, что они разделили печальную судьбу Найджела Брюса. Беллу заставили смотреть на жестокую казнь брата Роберта, и это был один из самых страшных моментов ее заключения. Ей до конца дней не забыть убийство этого благородного рыцаря!

Белла бросилась вперед, чтобы пожать им руки.

– Робби! Сэр Алекс! Как же я рада вас видеть.

Роберт Бойд и сэр Александр Сетон с улыбкой приветствовали ее. Первым заговорил сэр Алекс:

– И мы тоже рады вас видеть, миледи.

Два прошедших года произвели разительные перемены в юном рыцаре. Война и трагические события из этого красивого и галантного молодого человека сделали сурового воина. И если два года назад они беспокоились о судьбе его брата Кристофера, то теперь знали точно – их страх был оправдан. Любимый брат Алекса – один из ближайших соратников Брюса – был казнен Эдуардом I вскоре после битвы при Метвене. Кристина Брюс, которая до сих пор томилась в английском плену, стала вдовой во второй раз.

А вот Роберт Бойд совсем не изменился: по-прежнему самый большой и сильный из всех мужчин, которых довелось видеть Белле. Казалось, что этот огромный как гора, с буграми стальных мускулов темноволосый воин способен пойти против целой армии англичан и победить!

– Маклин, Ламонт, – представил Лахлан тех двоих, кого Белла не знала. – Леди Изабелла Макдуфф.

Горцы, догадалась Белла. Похоже, теперь они окружают Брюса. И неудивительно: горцы сильные и смелые, отличные воины.

Маклин – тот, кто выволок ее из кареты, – суровый, грубоватого вида, был почти одного роста с Лахланом, но не столь широк в кости, со светло-русой гривой до подбородка, давно не видевшего бритвы, с ясными голубыми глазами и на удивление тонкими и чеканными чертами лица.

Второй воин, Ламонт, был также исключительно высок и широкоплеч (Роберт явно предпочитал воинов покрепче), с короткими темными волосами, светлыми глазами и чуть поросшим щетиной лицом.

Маклин успел сменить крестьянскую хламиду на подбитый мехом военный плащ и кожаные штаны – такая же одежда была на остальных. Под их тяжелыми темными плащами было явно удобно прятать оружие. Не было ни гербов, ни прочих знаков отличия, что вполне объяснимо, поскольку они находились на вражеской территории.

Белла еще раз поблагодарила всех за помощь.

Лахлан тем временем подошел к лошади, извлек некий предмет из кожаной сумы, притороченной к седлу, вернулся и протянул сверток Белле:

– Вот, наденьте это. Не очень нарядные, зато чистые.

Она взглянула на то, что он ей предлагал, и изумленно ахнула.

– Вы хотите, чтобы я надела брюки?

Лахлан с безразличным видом пожал плечами.

– Так вы привлечете меньше внимания – особенно если мы наткнемся на солдат. Не забудьте хорошенько спрятать волосы под шапку.

Белла даже не пыталась возражать. Лахлан прав: мужская одежда скроет ее лучше, чем черная вуаль.

– Вон заброшенная сторожка лесника, – сказал Лахлан, указывая в чащу за ее спиной. – Там вы сможете переодеться и перекусить. Постарайтесь также отдохнуть, пока есть время. Мы отправимся в путь, как только стемнеет. Нельзя рисковать, когда вокруг полно англичан.

Белла, совершенно потрясенная, посмотрела на Лахлана. Он что, не понял?

– Я не поеду в Шотландию.

Мужчины смотрели на нее с изумлением. Все, кроме Лахлана. Он-то знал точно, что она задумала, и сейчас смотрел на нее в упор, не отводя взгляда, не моргая, готовый к схватке. Ей не нужно было себя убеждать, и так было понятно – этот человек не имеет привычки отступать.

– Это не обсуждается, – сказал Лахлан тоном, не допускающим возражений.

Сухой, повелительный отказ – без объяснений! Он даже не захотел ее выслушать. Это было больно. Ей надоело быть безвольной игрушкой в руках мужчин, которые всегда решали ее судьбу. Видит Бог, получалось это у них отвратительно. Она слишком долго ждала и не уедет, пока не увидится с дочерью, тем более что Джоан так близко. Пусть попробует ее остановить!

В ней взыграла гордость, ее проклятие и спасение. Она вздернула подбородок, до кончиков ногтей царственная графиня против грубого разбойника.

– Я не ваш солдат, чтобы мне приказывать.

Ее попытка поставить Лахлана на место лишь укрепила его решимость. Он будто окружил себя стальной стеной, которую было не пробить ни словами, ни поступками.

– Ошибаетесь, миледи. – Голос был резкий, но от Беллы не укрылась насмешливая нотка. – Король назначил меня командиром, мой долг – доставить вас в безопасное место, и я исполню приказ, чего бы мне это ни стоило. Если желаете подвергнуть свою жизнь риску, пусть это будет с кем-нибудь другим, без меня.

«Без меня». У нее замерло сердце. Он имеет в виду, что намерен оставить ее?

Белла не стала задумываться над тем, что ее вдруг так опечалило. Она тоже хочет с ним закончить – не меньше, чем он с ней. Не дожидаясь новых доводов с ее стороны – дело явно решенное, – Лахлан повернулся и зашагал прочь, а Белла, чувствуя на себе взгляды, схватила в охапку скандальный предмет одежды и побежала к сторожке.

Лахлан Макруайри здорово ошибается, если думает, что выиграл сражение.

Он знал, что Белла так легко не уступит. Меньше чем час спустя Лахлан сидел на камне, приканчивая обед, который состоял из вяленой говядины и размоченной в пиве овсяной лепешки, когда услышал за спиной шаги и обернулся. К такому потрясению – увидеть Беллу в мужской одежде – Лахлан точно не был готов.

Вот ведь беда! Он ошибался, когда говорил, что так она будет привлекать меньше внимания. Штаны из мягкой кожи, хоть и достаточно свободные, открывали взгляду куда больше, чем тяжелые юбки женского платья. Он рассматривал мягкие округлости бедер, длинные стройные ноги и красивой формы икры. И свободная рубаха, и кожаная куртка на меху не могли полностью скрыть роскошную женскую грудь. Она оставила шапку в сторожке, и влажные светлые волосы свободно падали ей на плечи. Несмотря на довольно теплый день, она также набросила на плечи плед. Белла казалась хрупкой, свежей и невероятно женственной.

Уперев руки в бедра и восхитительно покраснев, она смотрела на него. Их глаза встретились, и она вздернула подбородок.

– Спасибо.

Он опешил, поскольку ожидал совсем не этих слов. Должно быть, Белла заметила его удивление, поэтому поспешила добавить:

– За ванну.

Лахлан пожал плечами. Ему до сих пор помнилось, каким счастьем было окунуться в горячую воду после того, как выбрался из ямы, где сидел пленником. Он отскребал кожу от вонючей грязи и нечистот так исступленно, что едва не содрал в кровь. С тех пор он не выносил телесной нечистоты. Из-за этого над ним любил подшучивать Ястреб, один из бойцов Шотландской гвардии и к тому же его двоюродный брат. Но Макруайри не было до этого дела: уж лучше пахнуть, как девица, нежели вонять как свинья.

– К сожалению, это маленькое корыто – все, что мы смогли раздобыть, – улыбнулся он уголками губ. – Похоже, предыдущий обитатель сторожки не особо обременял себя мытьем.

– Это было божественно. Мне разрешали мыться, когда захочу, но Саймон запрещал греть воду.

– Саймон?

Ее лицо вмиг замкнулось.

– Мой тюремщик. – Оглянувшись по сторонам, она поспешила сменить тему: – А где остальные?

– Ламонт и Маклин на страже возле монастыря. Бойд и Сетон скоро вернутся: отправились на разведку местности. В этой части леса достаточно спокойно, но есть вероятность наткнуться на охотников или браконьеров. – Он внимательно взглянул на Беллу. – Вы хоть поели?

– Да, спасибо. У вас там запасов – на целую армию хватит.

Он нахмурился.

– Вы очень похудели: нужно восстановить силы.

Она расправила плечи.

– Знаю, но вряд ли что-то можно изменить, даже если сутки напролет набивать себе брюхо.

Проклятье! Она приняла его тревогу за издевку. Лахлан встал с камня, нависая над ней как гора. Он и забыл, какая она маленькая.

– Вы думаете, я этого не знаю? Я ведь тоже там побывал и понимаю, что вы сейчас чувствуете. – Он с нежностью посмотрел ей в глаза. – Вы по-прежнему прекрасны так, что дух захватывает, но ведь есть и другие перемены, невидимые глазу.

Она изумилась:

– Вы правда считаете меня красивой?

Она шутит, что ли? Лахлан двумя пальцами приподнял ей подбородок.

– Уверен, что никогда не встречал такой красивой женщины, как вы.

Ее глаза от удивления стали огромными на исхудавшем лице, и видит Бог, как же трудно ему было сдержаться и не поцеловать ее! Она стояла так близко, что ноздри щекотал легкий аромат ее свежевымытых волос, околдовывал, заставлял забыть, зачем он здесь. Находиться рядом с ней после того, как два года только и мечтал о встрече, оказалось труднее, чем он предполагал.

Он опустил руку и проворчал:

– Отдохните немного. Нам предстоит долгое путешествие.

– Я никуда не поеду, – спокойно возразила Белла, – до тех пор, пока не увижу дочь.

Кровь Христова! Неужели она всегда такая упрямая? Он не хотел с ней спорить, лишь процедил сквозь зубы:

– Мне приказано доставить вас в безопасное место. Именно это я и собираюсь сделать. – Ее лицо исказилось в гримасе упрямства, и Лахлан сказал, коснувшись ее волос: – Господи, Белла, постарайтесь внять голосу разума! Вашей дочери ничто не угрожает, пока англичане думают, будто вы в монастыре. Они не знают, что вам удалось улизнуть, но пока вы остаетесь на английской земле, риск возрастает с каждой минутой.

Они все здорово рисковали, и Лахлан больше других. Цена за его голову была так высока, что он стал лакомой добычей для врагов, а таковых у него было хоть отбавляй. Он мог бравировать перед Брюсом, но на самом деле ему не терпелось убраться отсюда как можно скорее.

– Я ждала три года, и вот моя дочь всего в каких-то двадцати милях отсюда. Двадцать миль – подумать только. – Тихое отчаяние в ее голосе было для него пыткой. – Последний раз так близко от нее я была в Балвени, где и бросила. Лахлан, я не могу уехать, хотя бы не попытавшись связаться с ней! Теперь, когда Бьюкен мертв, она осталась одна. – Голос Беллы дрогнул. – Мне просто необходимо убедиться, что у нее все хорошо!

Видит Бог, он не хотел слышать ее страх, ее отчаяние, не хотел видеть мольбу в этих огромных синих глазах, не хотел напоминать себе, что между ними больше не стоит призрак ее мужа.

Лахлан стиснул зубы. Нельзя колебаться. Ехать наобум, без тщательной разведки – верный путь опять угодить в английскую тюрьму. Лучше выждать, доставить Беллу в безопасное место и уж потом, когда настанет благоприятный момент, придумать, как устроить ее встречу с дочерью.

– Простите, но не могу. На это я не рассчитывал.

Зря он так сказал! Она тотчас вспылила:

– Как это на вас похоже, Лахлан! А на что вы рассчитывали – на очередной мешок серебра? – Ее голос источал презрение. – Я было решила, что вы, возможно, изменились, что, целых два года сражаясь за Роберта, может, уразумели, что есть другие ценности, но нет, вы точно такой же: все ради денег.

Да, все ради денег, будь они неладны. Освободить Беллу. Завершить дело. Забрать награду. Выплатить долги. Удалиться на покой. Не подчиняться никому, делать лишь то, что считаешь нужным, – вот и все, чего он хотел.

Он смотрел сверху вниз на ее обращенное к нему лицо, на прекрасные нежные черты, и так они были близко, черт возьми, что не было сил противиться желанию. Он хотел ее. Страсть ничуть не остыла за эти два года!

Лахлан стиснул кулаки, подобный натянутой тетиве лука: того и гляди лопнет.

Это все она виновата. Она сбивала его с толку. Ему было плевать и на Брюса, и на Шотландскую гвардию, да и на нее тоже: никаких обязательств, никаких привязанностей, чтобы никто не мог предать. Ведь он себялюбивый негодяй, наемник, ничуть не лучше пирата, каковым она его и считала поначалу.

Что касается женщин, к ним он испытывал три чувства: разочарование, ненависть и вожделение. Что он мог предложить леди, одной из знатнейших в Шотландии и ставшей к тому же героиней?

Сама виновата. Зря она так с ним.

– Три года, – уточнил Лахлан, поскольку именно три года назад отправился на остров Скай, чтобы вступить в Шотландскую гвардию. – И все, разумеется, из-за денег. – Его губы тронула коварная усмешка, он обежал взглядом ее фигуру, пожирая глазами формы, туго обтянутые мужской одеждой. – Так что хватит спорить. Или у вас найдется, чем мне заплатить?

Она ахнула, воззрилась на него большими от возмущения глазами и замахнулась было, чтобы дать ему пощечину, которой он, несомненно, заслуживал, но прежде чем ладонь коснулась его щеки, Лахлан поймал ее запястье, завел руку ей за спину и крепко прижал телом к себе.

Она вся дрожала, лицо полыхало гневом – это прекрасное лицо, которое преследовало его два проклятых года. Под напором демона желания, которое пожирало его изнутри, он чувствовал, как улетучивается воинственный дух.

Как глупо было надеяться, что он сможет с ним справиться!

Он впился в ее губы. Поцелуй был жарким, ненасытным. Как он изголодался за эти два года лишений, два года страданий по женщине, которая никогда не станет ему принадлежать.

Глава 11

Он даже застонал. Как вкусно! Ее губы были теплыми и сладкими, с легким привкусом вина, которое он на них оставил.

Она ахнула, но непонятно: от удивления или от возмущения. На какой-то разрывающий сердце миг она статуей застыла в его руках, и Лахлан решил было, что она его оттолкнет, но потом почувствовал, как обмякло ее тело, как по нему пробежала дрожь вожделения. И вот уже Белла таяла в его объятиях.

Лахлана накрыло огненной волной желаний, которые так долго сдерживались. Он был готов: рвался в бой, кровь бешено пульсировала в каждой жилке.

Пальцы уже перебирали мягкие влажные волосы. Обхватив ладонью ее затылок, он притянул голову ближе, вдыхая тонкий сладостный аромат, который опьянял, лишал самообладания, кружил голову. Этой женщиной невозможно насытиться. Желание граничило с отчаянием – такого Лахлан не испытывал ни разу в жизни, а когда Белла раскрыла губы, едва не обезумел. Кровь бросилась ему в голову, а язык скользнул к ней в рот. Эти сладкие глубины теперь принадлежали ему, и Лахлан зарычал от удовольствия, когда почувствовал первые робкие касания ее языка. Ее ответом была сама невинность, и это тоже сводило с ума.

Это было восхитительно! И он так долго об этом мечтал!

Он, похоже, был бессилен унять эту бурю греховных ощущений, что бушевала в нем. Слишком сильно он хотел эту женщину, и слишком долго изнывало в тоске по ней его тело.

Он покрывал поцелуями ее лицо и шею, наслаждаясь бархатистой гладкостью кожи. Господи, какая же она сладкая. Напиток богов для мужчины, который слишком долго умирал от жажды.

Обхватив за ягодицы, он прижал ее к своему пульсирующему жаждущему телу так, чтобы чувствовать, как она вжимается в него. Ощущение близости оказалось таким, что он чуть не обезумел от восторга, особенно когда она пошевелилась и потерлась об него.

Она прекрасно знала, что делает, когда своим женским холмиком терлась о его ствол. Сколько еще он мог вытерпеть? Ощущения были невероятными, явно намекали на то наслаждение, что ожидало его, если бы он вонзился в нее, потом вышел, и еще, еще… приспосабливаясь к нужному ритму. Уже по тому, как она двигалась сейчас, он мог определить, что совокупление с ней будет самим совершенством. Он никогда не испытывал ничего подобного.

Он втиснулся к ней в промежность, слегка нажал. Боже! На лбу от напряжения выступил пот – сколько можно себя сдерживать? Ему казалось, что он вот-вот взорвется. Чресла горели как в огне. Он хотел взлететь к вершине, хотел выкрикивать ее имя, ныряя все глубже и глубже, утверждая свои притязания на эту женщину самым интимным способом.

Он ускорил ритм, давно перестав притворяться, что владеет положением. Тело пылало как в огне. Он слышал, как учащается ее дыхание, и понимал, что она испытывает похожие ощущения. Желание накрыло их обоих. Между ними не оставалось преград. Не было мужа, который мог бы ее остановить. Она была свободна и принадлежала ему.

Губы Лахлана прочертили огненную дорожку на нежной, чувствительной коже ее шеи. Руки скользнули вверх от узенькой талии к груди, и тело его пронзила молния вожделения, когда мягкие холмики своей тяжестью легли в его ладони. Он чувствовал, как напряглись соски, наливаясь каменной твердостью. И ощущения были невероятными: какая роскошь, спелость под его пальцами! Он жаждал мять их, гладить, приподнимать ладонями, ласкать, теребить и растирать пальцами напряженные бусины сосков.

Легкий вздох удовольствия, который слетел с ее губ, привел его в исступление. Он умирал от желания: так хотелось ласкать губами обнаженную кожу, а языком и зубами – затвердевшие соски. Он знал, что овладеет ею: это неотвратимо, всего лишь вопрос времени… Он мечтал о ней два года, и теперь она будет принадлежать ему…

Его губы скользнули ниже, к раскрытому вороту рубашки. Подбородком сдвинув ткань в сторону, он собирался усладить взгляд зрелищем нежной молочно-белой кожи… И застыл. Все внутри у него вдруг замерло – дыхание, бешеный ритм сердца, напор страсти…

Туман вмиг рассеялся, зрение обрело привычную четкость, и, выпрямившись, он сдвинул ткань, едва не разорвав ворот, чтобы рассмотреть как следует то, что увидел. Нет, ошибки не было: темные кровоподтеки там и сям уродовали совершенство кожи, бледной, как слоновая кость.

Следы пальцев.

Его сердце забилось так, что едва не выскочило из груди. На смену страсти явилось другое желание, столь же властное и неодолимое: желание убить.

Должно быть, Белла догадалась, что привлекло его внимание. Отпрянув с тихим вскриком, она схватилась за ворот рубашки, пытаясь прикрыться, но только Лахлан не собирался отступать. Схватив ее за руки и вынудив смотреть в глаза, с холодной яростью он потребовал ответа:

– Кто сделал это с вами? Кто посмел причинить вам боль?

Белла снова пребывала в другом мире, там, где царили чувства и наслаждения, каких она доселе не ведала. Жар поцелуев. Крепкие объятия. Ощущение мужского тела рядом. Слишком много всего.

И слишком хорошо.

Она так долго была одна, что тело откликнулось. Не такая она сильная, чтобы сопротивляться. Тюремное заключение изменило ее больше, чем она была готова признать. Она стала слабой, жалкой, а он был воплощением силы.

Однако она знала, что этот жар, этот чувственный голод – следствие не одного лишь заключения. Дело в Лахлане. Только он был способен свести ее с ума, превратить в распутницу.

Она никогда не отвечала мужчине с таким пылом. Не понимала этого раньше, не понимала и сейчас. Разница была лишь в том, что теперь ей было все равно, поэтому она уступила, отпустила себя на волю восхитительных переживаний, отдалась в руки мужчины – пусть делает с ней что хочет. Как долго в ее душе царила пустота. Теперь, с ним, она снова почувствовала себя живой.

Лахлан разжег в ней своими ласками и поцелуями пламя. И вот уже казалось, что рай близко, но тут ее грубо свергли с небес на землю. «Кто посмел причинить вам боль?»

Она поскорее запахнула разорванные края ворота, но скрыть обиду было не так легко.

– Пустяк, – сказала Белла, глядя в сторону, – да и не ваша это забота.

– Сейчас, выходит, что уже моя, – возразил Лахлан.

Беллу не обманул его бесстрастный тон. Лахлан был в ярости. Она взглянула из-под ресниц и ужаснулась, встретив пристальный, холодный взгляд зеленых глаз наемного убийцы. Таким она его и помнила – холодным и безжалостным. Ощущение опасности витало вокруг него по-прежнему.

Она и не знала, что Саймон оставил на ней отметины. Этим утром он явился в ее камеру задолго до рассвета. Ввиду ее скорого отъезда он уже не пытался любезничать, как бывало в череде его бесплодных попыток завлечь Беллу к себе в постель. Он пообещал, что уговорит их не заставлять ее принимать обет – если она уступит. Белла отказалась, и он перешел от «просьбы» к другим мерам: стал терзать и щипать ее груди своими грубыми ручищами, зажал ей рот своей зловонной пастью так, что она начала задыхаться, и попытался пробраться к местечку между ног.

Угроза насилия висела над ней как топор, и она не на шутку испугалась, когда он принялся толкать ее о каменную стену. Он мог бы разбить ей спину, однако в итоге сдался и отпустил ее, поскольку не дождался никакой реакции.

В конце концов, ей не привыкать: не хуже, чем все предыдущие годы. Видит Бог, она натерпелась. Так почему же сейчас, когда Лахлан стал свидетелем ее позора, она сгорает от стыда?

Белла смахнула непрошеную слезинку. Вот глупость. Какая ему разница?

– Мой тюремщик, сэр Саймон Фитцхью.

Он сверлил ее взглядом, зловещим и непреклонным как гранит.

– Он вас насиловал?

От его бесцветного голоса у нее поползли мурашки. Белла покачала головой, глядя себе под ноги, и попыталась изобразить улыбку:

– Нет, титул имеет свои преимущества.

Лахлан видел ее показную браваду. Его способность легко читать в ее душе сводила Беллу с ума.

– Но он вас домогался?

Ей больше не хотелось об этом говорить, не нравилась настойчивость его расспросов, его пристальный взгляд – когда она заставляла себя поднять глаза.

– Это было грубое животное, которое время от времени забывалось. Все закончилось, и слава богу. Уже ничего не исправить; так что я просто хочу забыть.

И это правда. Отныне Саймон не имеет над ней власти и скоро станет еще одним дурным воспоминанием.

Вот если бы она с такой же легкостью могла забыть Лахлана! До сих пор от его поцелуев горели распухшие губы, дрожали руки. Она ощущала тяжесть в груди и ноющую боль между ног. Колючая щетина оцарапала кожу. Как ему удалось произвести в ней столь опустошительные перемены, заставить почувствовать себя слабой и беззащитной?

– Мне жаль, очень жаль, что вам пришлось пройти через это!

– Тогда отвезите меня к дочери! – Белла понимала, что играет на его чувстве вины, но ей было все равно.

Лахлан оставался спокойным, выражение его лица было непроницаемым и не давало возможности догадаться, о чем он думает.

Она собралась с силами, чтобы выбросить из головы мысли об этом испепеляющем поцелуе и вспомнить то, что действительно важно. Долой гордость; она сделала то, что требовали от нее тюремщики: она стала умолять.

– Прошу вас, Лахлан! Заклинаю, отвезите меня к Джоан! Я должна увидеться с дочерью!

Его лицо оставалось каменным: не дрогнул ни один мускул, ни одного огонька не вспыхнуло в глазах, ни единого намека не появилось, что ее мольбы имели хоть какое-то значение, что она сама имела для него значение. Но как же тогда?.. Он целовал ее так, словно не мог без нее жить…

Лахлан покачал головой.

– Простите, но это слишком опасно.

«Простите»? Из глаз Беллы покатились слезы. Как он может стоять перед ней и отказывать в том единственном, что ей нужно? В том, что дороже всего на свете?

В эту минуту она его ненавидела: ненавидела за собственную слабость и его силу, за то, что целовал ее так, что заставил поверить…

О чем она думала? Что те глупые мечты, которые она питала два года, могут стать явью? Что она действительно что-то значила для него? Что он пришел за ней не по приказу короля?

Белла смотрела на него сквозь завесу горючих слез, рассматривала красивое, хоть и в боевых шрамах, лицо, и хотела – всей душой, всеми фибрами своего существа, – хотела, только не знала, чего именно. Знала только, что Лахлан никогда не даст ей желаемого. Похоже, она опять встретила не того мужчину!

Внезапно она поняла, что больше ей не выдержать: слишком много всего произошло. Все чувства и переживания, которые она так долго сдерживала, гордость, которая не позволяла ей плакать, – все это изверглось из нее потоком слез.

Белла Макдуфф потерпела поражение.

Лахлан выругался, но эта грубая брань только усилила плач.

Белла пала на колени и обхватила себя руками, как от невыносимой боли. Плечи ее сотрясались от судорожных рыданий, слезы струились по щекам. Лахлан в жизни не чувствовал себя таким беспомощным!

Что же делать, черт возьми? Он вцепился в собственные волосы. По нему словно опять ползали мерзкие крысы, как в той яме, куда его засадил Джон из Лорна. Кожаный акетон внезапно стал тесен, не давал свободно вздохнуть.

Иисусе, как все это выдержать? Как смотреть на ее страдания? Каждая слеза Беллы наподобие кислоты прожигала его стальную решимость. Не представляя, что еще предпринять, он нагнулся и неловко обнял Беллу. К его удивлению, она не оттолкнула его, а напротив, вцепилась, как в спасательный канат, тонкими пальчиками, словно котенок.

На Лахлана поначалу напал панический страх: прежде ему еще не доводилось никого утешать, – но в следующий момент он уже гладил ее по спине, приглаживал волосы, шептал ласковые слова, а потом и вовсе стал умолять: что угодно, лишь бы не плакала.

– Не плачьте, Белла! Прошу вас, не плачьте!

Было ужасно видеть ее в таком состоянии. Но, черт возьми, как же приятно было опять держать ее в объятиях! Слишком долго он ждал! Лахлан помнил каждое мгновение, когда дотрагивался до нее, обнимал. Казалось, воспоминания легли на его мозг выжженным клеймом, но не могли воспроизвести ощущения от шелка ее волос или легкий аромат кожи.

Он упивался ощущением этого хрупкого тела, которое прижималось к нему, щеки, которая покоилась на его груди, тонких пальчиков, которые цеплялись за него так, словно он ее единственная надежда. На минуту он мог даже вообразить, будто действительно ей дорог. Лахлан понимал, что получает удовольствие из создавшегося положения. С другой стороны – разрази его гром, но он никогда не славился особой щепетильностью.

Мало-помалу рыдания стихли, и Белла, смаргивая слезы, взглянула на него сквозь влажную пелену.

– Если вы мне не поможете, я поеду одна.

Кровь Христова! Слишком дорого обходится ему это удовольствие. Даже сейчас, несчастная и униженная, она продолжает настаивать на своем. С него довольно.

– К черту, Белла! Одна вы никуда не поедете.

Она поймала его взгляд, и Лахлан на миг забылся в сверкающей синеве ее глаз. От его решимости не осталось и следа.

– Это значит, что вы меня отвезете?

Мог ли он предложить ей компромисс? Наверное, все когда-нибудь случается в первый раз. Но будь он проклят, если в итоге ему придется горько пожалеть! Есть один – очень короткий – окольный путь.

– Вам ехать слишком опасно, но… посмотрим, нельзя ли передать ей весточку.

Видеть, как радостью и надеждой озарилось ее лицо, оказалось еще труднее, чем слезы.

– Ах, Лахлан, спасибо, я…

Он прервал ее:

– Рано меня благодарить: я ничего вам не обещаю. Но вы поклянитесь, что будете поступать в точности так, как скажу: не хочу, чтобы вы попали в беду. Где она?

– В Роксбурге.

Лахлан вздернул бровь, а Белла кивнула.

– Ее двоюродная сестра Элис Комин выходит замуж за Генри де Бомонта, а его назначили комендантом замка. – Должно быть, она уловила особую заинтересованность в его реакции на ее сообщение, поэтому спросила: – Это так важно?

Лахлан покачал головой, решив не делиться своими соображениями о причине перемещения Мэри Брюс в другую тюрьму. Он надеялся, что Маклауд и товарищи по Шотландской гвардии, которые намеревались попытаться освободить Мэри, добились успеха, как и он. Но в случае с Беллой он хотя бы знал, когда предположительно ее вывезут из замка. Здесь же все было неясно: гвардейцы, возможно, в окрестностях замка, и ему не хотелось нарушать их планы: это могло испортить все дело. С другой стороны, свадьба, когда замке будет полно народу, – отличный отвлекающий фактор.

– Когда свадьба? – спросил он.

Белла, глядя на него с любопытством, пожала плечами:

– Я не знаю.

Лахлан, посмотрев на бледное, залитое слезами лицо, где живы были только эти огромные синие глаза, почувствовал, как внутри что-то сжалось, и это «что-то» было подозрительно близко к сердцу, чтобы его считать обычным вожделением. Господи, что она с ним делает?

– Вы вправду отвезете меня в Роксбург? Или просто хотите меня успокоить?

Лахлан хмуро кивнул. Это задержит их самое большее на день. Но он не обманывал себя: каждая минута промедления, что они задержатся на границе – на английской ли, на шотландской стороне, – подобна смерти. Если их узнают… Нет, об этом нельзя даже думать: нужно сделать так, чтобы не узнали.

Строго говоря, Роксбург находился в Шотландии, однако английские гарнизоны стояли во всех важных крепостях Шотландской Марки.

– Нет, вы не поедете, – сказал Лахлан. – Я сам выясню, что смогу, только вас к замку и близко не подпущу. Я настаиваю, Белла! Вы поняли?

Но разве втолкуешь тому, кто не желает слушать? Она с готовностью закивала, а потом и вовсе бросилась ему на шею, чуть не задушив.

Лахлан не привык, чтобы его благодарили, но, судя по тому, как распирало грудь, заподозрил, что это очень даже приятно и, если не поостережется, может и привыкнуть.

Самым разумным было бы выпутаться из ее объятий, отойти в сторонку и вернуться к своим обязанностям, только вот разум отказывал ему, если дело касалось Беллы Макдуфф, поэтому Лахлан заключил худенькое тело в кольцо своих рук, наслаждаясь странным ощущением снизошедшего на него мира и покоя.

Глава 12

Поскольку впереди было долгое путешествие, Лахлан приказал Белле до наступления ночи поспать. Казалось, ожиданию не будет конца. Когда последние лучи заходящего солнца позолотили кроны деревьев, они наконец пустились в дорогу.

Как и обещал Лахлан, Маклин и Ламонт задержались в Берувике на пару дней: понаблюдать за монастырем, – так что они остались вчетвером: Лахлан, Бойд, Сетон и Белла.

Ночные передвижения таили в себе немалый риск, поэтому ехать приходилось обычно медленно, но Бойд, который вырос в здешних краях, знал тут каждую тропинку. Это дало им возможность скакать по тропе, что шла берегом Твида, уверенным аллюром.

Чутье подсказывало Лахлану поторапливаться, чтобы как можно быстрее убраться из этой местности, но чаще, чем хотелось бы, его взгляд был прикован к стройной фигурке в нескольких футах впереди: просто, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Тюрьма не убавила в ней боевого задора – Лахлану до сих пор не верилось, что он пошел у нее на поводу, – но вот ее физическое состояние его тревожило: Белла явно потеряла много сил. Он очень хорошо помнил, что тоже чувствовал себя слабым, точно котенок, когда выбрался из своей ямы.

Лахлана насторожило, что с каждой пройденной милей Белла все сильнее сутулится в седле. Стояла необычно теплая для осени ночь, но она набросила на узкие плечи сразу два пледа. Лахлан мрачно стиснул зубы, угадав причину. Ему приходилось бывать в заточении, и он знал, что когда постоянно мерзнешь, не веришь, что когда-нибудь согреешься снова. Даже та сырая яма, в которой сидел он, была не такой страшной, как клетка, подвешенная высоко на башне и открытая всем ветрам.

Проклятье! Не надо об этом думать, чтобы не лишиться рассудка.

Пусть Белла и казалась такой хрупкой, за внешней оболочкой скрывалась стальная воля, что всегда его восхищало, но он даже не догадывался, насколько она сильна!

– Становится холодно, – сказал он, расстегивая плед из шотландки, который носил на плечах, и на ходу протянул Белле. – Возьмите это.

Маленькая складка залегла у нее между бровями.

– Но у вас только акетон…

– Ничего, берите.

Она молча взяла накидку и укутала плечи, и он расслышал тихий удовлетворенный вздох, когда она нырнула в глубокие теплые складки.

– Я помню этот плед – вы мне его уже давали.

– Разве? Не помню.

Она улыбнулась уголком рта, поскольку знала, что он лжет, а Лахлан решил сменить тему:

– У вас хватит сил держаться в седле?

– Конечно, – ответила Белла, выпрямившись, и Лахлан не мог понять, кого она хотела убедить: его или себя, – поэтому просто кивнул.

– Дайте мне знать, если захотите отдохнуть.

Она попыталась протестовать – скорее из упрямства, – но он оборвал ее, поэтому она просто кивнула:

– Как скажете.

Лахлан довольствовался и этим, подозревая, что больших уступок ему не добиться.

Долгие часы скакали они сквозь ночь. И хотя были достаточно осторожны: чтобы избежать нежелательных встреч, съезжали с дороги каждый раз, когда в поле зрения попадала деревушка, – опасность мерещилась им за каждым поворотом.

Лахлан был бы просто счастлив поскорее добраться до гор, но такими темпами это случится не скоро. Он перевел взгляд на Беллу – и как раз вовремя, чтобы заметить, как она уронила голову и начала валиться с лошади.

Проклятье! Окликнув ее по имени, Лахлан пришпорил коня. Она вздрогнула и очнулась именно в тот момент, когда его рука обхватила ее за талию, не дав упасть, выдернула из седла и усадила перед ним.

Она съежилась и выгнула шею, пытаясь заглянуть ему в лицо.

– Что вы делаете? Зачем?..

– Вы поедете со мной.

Лахлан обнял ее покрепче: разумеется, для надежности, для чего же еще? Не признаваться же себе, что держать ее в объятиях доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие…

– Но в этом нет необходимости! Я не ребенок… – попыталась воспротивиться Белла, но Лахлан отрезал:

– Вы совсем выбились из сил – чуть с коня не упали. Я же велел вам поспать!

– Я пыталась, но, видимо, переволновалась, вот и…

Лахлан больше не мог на нее злиться – хоть это и было безопаснее, – и против воли смягчился.

– Из-за возможной скорой встречи с дочерью?

Белла кивнула и улыбнулась во тьме.

– Я так долго ее не видела!

В ее словах было столько горечи и тоски, что он почувствовал ощутимый укол, а она, словно умела читать мысли, мягко сказала:

– Я вас не виню. Вы были правы: если бы я взяла дочь с собой, могло бы случиться…

Договорить она не смогла, но Лахлан понял: девочка могла бы разделить судьбу матери – как произошло с Мэри Брюс.

– Какая она? – спросил Лахлан, чтобы как-то отвлечь Беллу от невеселых мыслей.

Получилось: в голосе уже не было горечи, когда она ответила:

– Умная, скромная, не застенчивая, но сдержанная. Волосы как у отца, зато глаза мои. – Тут она поняла, что он пытается поднять ей настроение, и заметила: – Но зачем я вам это говорю? Вы же сами ее видели.

Он понял, что она имеет в виду: ведь это он передавал девочке записку вскоре после отъезда Беллы, хотя и скрывал это. Очевидно, она ему не поверила.

Лахлан не стал отрицать очевидное и просто согласился с ней, добавив:

– Она красивая девочка.

«Вылитая мать…»

Белла попыталась заглянуть ему в глаза, будто могла прочесть мысли, и у него перехватило в груди от чувств и переживаний, которые ему не принадлежали. Он на мгновение забыл, как его тянет к ней и как трудно этому противиться. Пришлось сделать над собой усилие, отвести взгляд и со всей строгостью, на какую был способен, произнести:

– Поспите, Белла.

Она, казалось, хотела что-то возразить, но передумала и просто кивнула, а через мгновение уже спала. Он почувствовал это по тому, как обмякло ее тело, и услышал тихое, ровное дыхание.

Его затопила волна нежности и умиротворения, просто от того что ей хорошо.

И если он несколько больше, чем следовало, радовался тому, что обнимает Беллу, то мог утешиться простой мыслью: так они по крайней мере могут ехать быстрее.

Если угодно, он мог бы доскакать так прямо до горной Шотландии: для безопасности Беллы, а заодно и собственной, разумеется.

Белла довольно вздохнула, глубже зарываясь под теплое одеяло, которое пахло кожей и пряностями. Ей было так спокойно, так тепло… Но ведь это не может быть одеяло!

Она изумленно приоткрыла один глаз, потом другой, вздрогнула, когда чья-то рука сомкнулась на ее талии, а потом раздался знакомый голос:

– Все хорошо, Белла, не волнуйтесь. Вы в безопасности.

В безопасности! Ее затопила волна облегчения, а потом и благодарности. Она не в тюрьме. Это не сон. И Лахлан рядом.

– Вы за мной приходили. – Белла, едва проснувшись, забыла, что надо быть начеку, и в ее голосе отчетливо слышались радость и удивление. – Не только в этот раз, но раньше, когда меня спасали. Это были вы.

Воспоминание причинило ей боль. Она помнила, как всматривалась вниз, в темноту, и видела, что из башни выбежали двое – сразу после взрыва, который ее разбудил. Один из мужчин поднял голову. В тот момент она знала, кто это, но потом сказала себе, что этого не может быть: ведь он ее предал, – и вот теперь узнала другое: он не хотел ее предавать. И Белла поверила ему. В глубине души она всегда это знала.

Судорога исказила лицо Лахлана. Если бы она не знала его так хорошо, то могла бы подумать, что это боль.

– В тот момент, когда увидел, как вас сажают в телегу, я поклялся вас освободить. Жаль только, что не вышло раньше.

– Что произошло в тот день?

Он коротко поведал об основных событиях, но она хотела знать все.

Лахлан напрягся. Белла видела, как он стиснул зубы, и поняла, что ему эта тема неприятна. Кажется, он даже разозлился, но не на нее, а на себя.

– Вы знаете почти все. Я был так зол, что забыл об осторожности. Один из людей Росса заметил меня в порту, где я пытался нанять лодку, а потом топил горе в местном эле. У него было достаточно времени предупредить Росса. Они шли за мной от кабака, а когда поняли, куда именно я иду, окружили меня. Я, конечно, дрался, но их было слишком много, да и спиртное возымело свое действие. Они меня вырубили и заковали в кандалы, так что в себя я пришел как раз перед тем, как вас вместе с остальными женщинами выводили из часовни.

– Цепи! – воскликнула Белла. – Так вот что мне пытался сказать Уильям! Он увидел цепи.

Лахлан кивнул.

– Я пытался хоть что-то сделать: даже сумел сбросить один из наручников, – но они заметили. Росс зорко меня стерег, поскольку имел причины мне не доверять. Мы с ним уже сталкивались.

– Вы были в тюрьме?

– Несколько месяцев.

– Но смогли сбежать?

Лахлан кивнул.

– К тому времени, как вас уже засадили в клетку, я узнал, что Брюс возвращается в Шотландию.

Белла нахмурилась.

– Как вы узнали?

– У него был шпион в английском лагере, и я его знал. Еще я выяснил, что Гордона и Маккея держат в Уркварте, и отправился на юг за помощью, догнал Брюса и остальных гвар… – Лахлан осекся, но тут же поправился: – Армию. Больше года понадобилось королю для упрочения своего положения настолько, чтобы отважиться на риск спасательной операции. Но когда мы наконец оказались в замке, то потерпели неудачу. Бог мой, мы были так близко! Мы с Сетоном успели забраться на башню, были почти на половине пути наверх, но один из солдат вышел по естественной надобности, услышал нас и поднял тревогу. Гордону пришлось преждевременно устроить взрыв. Мы едва ноги унесли.

Наверное, хорошо, что она ничего этого не знала, подумала Белла, иначе просто сошла бы с ума от горечи напрасных надежд.

– Я вас видел, – продолжил Лахлан совершенно безжизненным голосом.

Неужели в момент унижения? От этой мысли Беллу охватило странное смущение, но она все же призналась:

– Кажется, я вас тоже.

Похоже, он удивился.

– Правда?

– Когда бежали из башни, вы посмотрели вверх, но кто-то потащил вас прочь.

Лахлан встретил ее взгляд и кивнул:

– Да, Сетон. Я не хотел уходить.

– Спасибо… Рискуя жизнью, вы приходили за мной дважды.

– Я бы пришел за вами хоть тысячу раз, – признался Лахлан и тут же отвел взгляд, словно сказал лишнее.

– Но почему для вас это так важно?

В ожидании ответа Белла затаила дыхание: возникло ощущение, что они с Лахланом стоят на краю пропасти, – только вот прыгать вниз, как выяснилось, он не собирался.

– Я все дела довожу до конца. Любой ценой.

Дела! Любой ценой! Вот, оказывается, почему он приходил. Не за ней. Он пришел бы за кем угодно, если ему заплатят. Но если сердце ее и сжалось от разочарования, она не подала виду.

Некоторое время они ехали молча. Ей нравилось, что ее голова лежит у него на груди, что он согревает ее своим телом. При мысли, как бывает холодно, Белла вздрогнула.

Как жаль, что не все удается забыть быстро…

Чем ближе подъезжали они к Роксбургу, тем сильнее нарастали ее нетерпение и беспокойство: можно ли рассчитывать, что Лахлан сдержит слово? Белла подозревала – он сожалеет, что согласился, и гадала: неужели это лишь для того, чтобы ее успокоить?

Ему явно не терпелось убраться с границы. И она не могла его винить. Районы Шотландской Марки по-прежнему строго контролировались англичанами, и сторонникам Брюса было крайне опасно здесь находиться, но Белле казалось, что здесь что-то другое. Таким встревоженным она не видела Лахлана даже тогда, когда они бежали через всю Шотландию, спасаясь после разгрома при Метвене и Дальриге. Но когда она попыталась его расспросить, он ответил, что тревожиться есть о чем: опасные места, черт возьми! – и что они могут уехать в любую минуту, если она образумится. Бросив на него гневный взгляд, Белла решила больше на эту тему не заговаривать.

Луна все еще сияла на чернильно-синем небе, когда на горизонте вспыхнули первые лучи рассвета. Над рекой висели клочья тумана, будто дохнул дракон. На поросшие травой берега лег сверкающий покров росы. Справа от них, к северу, дорога уходила в густой лес: ветви деревьев сгибались под тяжестью обильной листвы и косматого мха, напоминавшего бороду друида. Там, под темными сводами и меж морщинистых стволов и веток, путники могли найти убежище, если возникнет такая необходимость.

Если бы опасность не караулила их за каждым стволом, за каждым поворотом дороги, Белла могла бы даже восхищаться роскошной зеленью и красотой местности, но сейчас, напротив, лес казался ей зловещей чащей, река – кипящим котлом, а свежий утренний воздух висел неподвижно, навевая дурные предчувствия.

Но мало-помалу день разгорался. Тени поблекли, вынужденно разоблачая свои тайны под напором яркого сияния солнца. Свернув с дороги в лес, Лахлан поднялся на холм и там остановился. Белла изумленно ахнула. Напротив, на другой стороне долины, возвышался замок Роксбург, целый небольшой город на треугольном мысу, образованном в месте слияния рек Твид и Тевиот. Это была громадная крепость – стены, башни, надежно охраняемые ворота; она никогда не видела ничего подобного. Замок заслужил славу сильнейшей крепости на всей границе, но она и представить себе не могла такое. Пять, шесть, семь… Белла насчитала по меньшей мере восемь башен, охранявших только главную крепость.

Владыка небесный, разве можно надеяться, чтобы проникнуть в такое место незаметно? И как Лахлан надеется отыскать там ее дочь?

Лахлан же тем временем спешился и быстро посовещался с Робби Бойдом (сэр Алекс, который благодаря своему йоркширскому акценту мог сойти за местного, поскакал вперед расспросить деревенских), прежде чем помог спешиться Белле.

– Мы будем ждать здесь, пока не вернется Дра… – Он осекся. – Пока не вернется Сетон.

Белла кивнула, хоть еще и не понимала, как это тяжело: ждать, зная, что Джоан совсем рядом, а она ничего не может предпринять. Замок был так близко: казалось, протяни руку – и дотронешься. Дьявольский соблазн!

К счастью, долго ждать не пришлось. Белла едва успела позавтракать овсяными лепешками и вяленой говядиной, которые заставил ее съесть Лахлан – а он умел настаивать, – когда среди деревьев появился сэр Алекс на коне. Ее не насторожило кислое выражение его лица: она привыкла к гримасе недовольства на лице этого некогда приветливого молодого рыцаря. Война изменила его, как изменила и ее. Смерть и страдания сделали их мир жестоким!

Должно быть, Лахлан увидел то, чего не заметила она.

– Что-то не так?

– Свадьба состоялась несколько дней назад, – ответил рыцарь.

«Кажется, для них это дурная весть? Неужели они что-то от меня скрывают?» – терялась в догадках Белла.

Сэр Алекс помолчал и добавил:

– И многие гости уже разъехались.

У нее упало сердце.

– А моя дочь?

– Не знаю, миледи, – пожал плечами сэр Алекс, сочувственно взглянув на Беллу.

– Ты видел леди Мэри? – спросил Лахлан.

Сетон покачал головой.

«Мэри? О господи, нет!»

– Что случилось с Мэри?

– Ничего, – поспешил вместо сэра Алекса ответить Лахлан, но голос его при этом дрогнул, что укрепило Беллу в подозрениях: похоже, они и впрямь чего-то недоговаривают.

Сэр Алекс устремил на Лахлана пристальный взгляд.

– Вроде бы несколько недель назад ее куда-то увезли.

Бойд выругался, а Лахлан помрачнел. Взгляд Беллы метался между ними.

– Что такое? Что вы скрываете?

Мужчины переглянулись. Бойд пожал плечами – было ли это неким знаком, подкреплявшим ее догадку? – а Лахлан объяснил:

– Был запланирован еще один побег, кроме вашего.

Она судорожно вздохнула:

– Вы надеялись спасти еще и Мэри?

Так вот почему он согласился ехать сюда? А она-то решила, будто он хочет ей помочь.

– Не мы, другие люди короля. Но, похоже, они опоздали.

Бедняжка Мэри! Сердце Беллы изнемогало от жалости к девушке, которая повторила ее судьбу. Печально было думать, что ее друзья до сих пор томятся в неволе, тогда как она наслаждается свободой… неужели всего-навсего один день?

– Но они, разумеется, не отступят?

– Никогда! – ответил Лахлан.

Это было сказано с такой уверенностью, что Белла странным образом приободрилась.

В этот момент со стороны замка послышался громкий скрежет, и обернувшись, они увидели, как поднимают подвесной мост. С их наблюдательного пункта, почти что с высоты птичьего полета, открывался отличный вид на главные ворота и внутренний дворик, где, невзирая на ранний час, было полно народу. Из конюшен выводили лошадей, туда-сюда сновали солдаты, причем в значительном количестве.

– Должно быть, кто-то собирается уезжать, – заметил сэр Алекс.

Охваченная мгновенной паникой, Белла набросилась на Лахлана:

– Что, если там моя дочь?

Он остановил ее взглядом и нарочито спокойно сказал:

– Нет причин так думать. Мало ли кто там уезжает.

Белла стиснула кулаки. Ей не нравилось, что с ней обращаются так, будто она слабоумная или фигурка из тончайшего фарфора, которая в любую минуту может разлететься вдребезги. Успокаивают. Опекают. Разве он не понимает, насколько это для нее важно? Что только об этом она и думала все два года заточения? Она не может полагаться на случай, раз уж подобралась так близко.

– Но что, если она там? – упрямо повторила Белла. – Мы должны это узнать!

Лахлан сердито сверкнул глазами:

– Мы ничего узнавать не будем: вы останетесь здесь, – а вот я пойду.

Она вытаращила глаза:

– Вы отправитесь в замок прямо сейчас?

Он ответил ей пристальным взглядом:

– А как еще передать известие вашей дочери? В суматохе это сделать проще, да и убраться отсюда сможем поскорее.

Последние слова он буквально прошипел.

Белла прикусила губу, внезапно испытав неловкость: сама мысль, что он отправится прямо в логово врага, ей не нравилась. Опять из-за нее Лахлану приходится рисковать!

«Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось». Почему-то это открытие не стало для нее потрясением, хотя должно было бы. Она больше не сердилась на него и не обвиняла, а в отсутствие этих сдерживающих факторов ей все труднее было делать вид, что он ей безразличен.

– Но там же стража… – заметила Белла.

Но Лахлан уже отдавал указания Бойду и Сетону, попутно избавляясь от арсенала, который таскал на себе: отстегнул обе перевязи для мечей, которые носил за спиной, снял лук и топорик с короткой рукоятью, что был у него на поясе, оставив себе только пику.

Прикусив язык, Белла обратила взор на величественный замок.

Материнский инстинкт, который заставлял ее сделать все ради безопасности дочери, вступил в ее душе в схватку с неким другим желанием. Она не могла дать ему точное определение: просто знала, что не хочет, чтобы он уходил, чтобы рисковал, – а то, что пробраться в замок, – затея исключительно рискованная, сомнений не было.

Похоже, Лахлан почувствовал ее смятение.

– Доверьтесь мне, Белла! Я знаю, что делаю. Вы написали письмо?

Он говорил таким повелительным тоном, что Белла против собственной воли кивнула, словно была одним из его подчиненных.

Господи, да разве могла она забыть? Это письмо она писала и переписывала почти весь вчерашний день, пока они дожидались наступления темноты, но до сих пор не была уверена, что написала то, что нужно. Главное – в нем не было ни слова о побеге. Лахлан не хотел рисковать – вдруг письмо попадет в чужие руки? Благополучие Беллы и ее дочери зависело от того, чтобы никто не узнал, что она не в монастыре.

Белла достала короткое письмецо из кожаной сумки на поясе – мужская одежда оказалась на удивление удобной и продуманной – и отдала Лахлану. Как и она, он вроде бы хотел что-то сказать, да только не знал что. Еще прежде, чем поняла, что делает, она шагнула к нему, инстинктивно потянулась, но увы… он отвернулся как отрезал.

«Доверьтесь мне». Его слова продолжали звучать в голове, пока она смотрела, как Лахлан спускается по склону холма и исчезает среди деревьев.

Однажды она уже доверилась ему. И он заставил ее уехать без Джоан. Как и раньше, ей почему-то ужасно хотелось ему верить. Тогда это оказалось ошибкой. Что в этом человеке внушает ей доверие, хотя разум твердит, что верить ему нельзя?

Лахлан прокладывал путь в толпе местных жителей, старательно изображая простого солдата. Дело-то, в общем, привычное – затеряться в толпе, так что беспокоиться не о чем, и все же ему было не по себе, будто того и гляди на него укажут пальцем. Прежде с ним такого не случалось, даже волоски на затылке стали дыбом. Господи, помилуй!

Каковы же причины его опасений? За последние годы в рядах Шотландской гвардии он побывал в таких переделках, что мало не покажется. Опасные, даже вроде бы невыполнимые задания в самых суровых условиях – для таких-то и было создано это подразделение, и отбирали туда лучших из лучших. Гвардейцы – более опытные и лучше обученные – делали то, что было не под силу обычным воинам. Проклятье! Раньше он вообще не задумывался об опасности, но за последние два дня что-то изменилось…

И вдруг его осенило: черт, да это разыгрались нервы!

Открытие было неожиданным и неприятным. Лахлан, один из самых искусных и закаленных в сражениях воинов, дергался в нервическом припадке точно сопливый мальчишка-оруженосец в своем первом бою.

Он прекрасно понимал, что явилось тому причиной: Белла. Эта женщина сводит его с ума, из-за нее он чувствует себя – проклятье! – не в своей тарелке.

И виноват в этом он сам, потому что позволил ей подобраться к нему слишком близко. Очень неосмотрительно с его стороны. Лахлан злился на себя, но ничего поделать не мог: поздно.

Ну что в ней особенного, в этой в Белле Макдуфф, отчего он так размяк? Ради чего он готов вывернуться наизнанку, лишь бы угодить ей?

Будь оно все проклято. Все сразу пошло не так, как он ожидал. Ему казалось, что, освободив ее из тюрьмы, он заодно и сам освободится от нее. Два года он твердил себе, что забудет об этой женщине, как только вызволит из темницы, и перестанет доводить себя до полубезумия воспоминаниями о том, как целовал ее. Он убеждал себя, что просто напридумывал, будто между ними есть некая связь, и объяснял свою одержимость ею тем, что тогда, в первый раз, не сумел ее защитить.

Разумеется, он ошибался: эта связь существовала до сих пор. И хотел он эту женщину еще сильнее, чем тогда. Два года старательно сдерживаемой страсти сделали свое черное дело, и с мучительной ясностью Лахлан осознал, что не замечать эту страсть – не говоря уж о том, чтобы подавить, – дело безнадежное, а значит, оставался единственный выход: соблазнить ее и покончить со всем этим раз и навсегда.

Но вот в чем проблема: не может он так поступить с Беллой после всего, через что ей пришлось пройти.

Муки совести разрывали душу, и Лахлан заставил себя сосредоточиться на предстоящей работе, но стряхнуть это странное чувство, что он ходит в толпе с огромной мишенью на спине, ему никак не удавалось.

Поскольку на свадьбу в Роксбург съехалось много гостей, в деревне, расположенной за стенами замка, народу набилось – яблоку некуда упасть. На каждом свободном пятачке земли были воздвигнуты палатки для солдат и рабочих.

Вдобавок ко всеобщей суматохе день выдался базарным. Фермеры наставили временных киосков перед своими телегами, в которых привезли товары для обмена. Тут были торговцы скотом, рыбой, фруктами, овощами, зерном, любыми пряностями, какие только можно было себе представить, а также одеждой, украшениями и кожей. Был даже мастер-оружейник. И все они наперебой зазывали покупателей, создавая шум и неразбериху, что было на руку Лахлану. В его планы входило выдать себя за солдата из свиты семьи невесты. Прежде ему доводилось иметь дело с Коминами, и он решил, что попытка разузнать что-нибудь о дочери Беллы таким образом не вызовет подозрений, хотя именно из-за этих самых «дел» находиться здесь ему было небезопасно. Лахлан от души надеялся, что ему повезет не столкнуться с теми, кто может его узнать. За эти годы он нажил немало врагов: как среди англичан, так и среди шотландцев. В такие времена излишняя популярность чертовски мешала!

Избегая мужчин, Лахлан занялся женщинами, встревая в разговоры о свадебных празднествах и, по возможности, задавая вопросы – как он надеялся, невинные.

Приезд и отъезд важных господ живо интересовали деревенских жителей: увидеть неизвестных лорда или леди значило дать пищу пересудам на несколько лет вперед, – поэтому Лахлан быстро узнал имена тех, кто уже уехал. К счастью, среди них, похоже, не было никого из Коминов. По слухам, сегодня утром в путь отправлялся Хью Деспенсер, один из любимцев короля Эдуарда II, и деревенские жаждали хоть одним глазком увидеть этого блестящего сановника.

Теперь он был уверен, что Джоан еще в замке. Значит, можно не торопиться и выведать что-нибудь еще. Первым источником ценных сведений о дочери Изабеллы стала одна из горничных, которую послали из замка купить свежих овощей к полуденной трапезе. Она спросила, не служит ли он у одной из дам семьи Комин, гостивших в комендантской башне. Так он понял, откуда начинать поиски.

Но сперва нужно было проникнуть в замок.

Свое военное прозвище – Змей – Лахлан заработал благодаря умению проникать куда угодно и ускользать незамеченным, и это касалось не только способности обращаться с замками и подкрадываться в темноте. Лахлан обладал талантом просчитывать ситуацию и обращать к своей пользе, видеть вход и выход там, где другие не видели ничего. Неразбериха, толпы и отвлекающие маневры открыли Лахлану дверей не меньше, чем его нож.

Он подошел поближе к замку, дожидаясь нужного момента. Тех, кто проходил в замковые ворота, рассматривали с разной степенью пристрастия. В дневные часы мирного времени досмотр был поверхностный, и было легко проникнуть в замок и выйти обратно в деревню, но ведь они на границе, где редко бывает мир, да и рисковать он не собирался. Чтобы избежать расспросов, требовалось проскользнуть мимо привратника.

Все упростилось бы, будь здесь Храмовник, большой мастер отвлекающих маневров: они потому часто и работали вместе.

Лахлан дожидался удобного случая, когда из ворот начала выезжать огромная свита Деспенсера. Ему пришлось отойти в сторону и затесаться в большую группу зевак, чтобы уступить им дорогу.

Времени на это ушло изрядно. Даже если бы не знал, что это за господин, Лахлан догадался бы о его важности хотя бы по тому, насколько велика была его свита: он насчитал по меньшей мере дюжину тяжеловооруженных рыцарей в полной броне и вчетверо больше обычных солдат, в основном на конях и в кольчуге. Процессия была внушительная. Но вот появился и сам лорд, облаченный в бархат, по-королевски роскошный, верхом на прекрасном жеребце. За Деспенсером следовали придворные, и среди них несколько дам в роскошных платьях, увешанных драгоценностями. За дамами маршировали десятка два солдат. И наконец, замыкая процессию, следовали телеги, нагруженные сундуками с одеждой и посудой, а также пешие слуги. Лахлан бы не удивился, если бы лорд потащил с собой заодно и зверинец с животными в позолоченных клетках.

Зрелище было впечатляющим: покинув замок, кавалькада направилась по дороге, ведущей в деревню, где уже выстроились обитатели поглазеть, как проезжает важный лорд. Ехали медленно, давая деревенским возможность рассмотреть всех получше, а когда достигли деревни, и вовсе пришлось остановиться, поскольку дам начали окружать самые рьяные торговцы.

Лахлан покачал головой. Чертовы англичане и их любовь к показухе! Куда бы ни направились, путь занимает у них целую вечность. Он бы с ума сошел, случись ему плестись со скоростью улитки. Потому-то он и предпочитал работать в одиночку, чтобы иметь возможность передвигаться быстро. Впрочем, не всегда было так. Очень не хотелось это признавать, но, похоже, он привык действовать вместе с другими бойцами из Шотландской гвардии: или в составе маленького отряда, как сейчас, или вместе со всеми, как в недавней битве против Джона Макдугалла, лорда Лорна, на перевале Брандер.

Было чертовски приятно видеть поверженного мучителя, который несколько месяцев держал его в яме. Неважно, что Джулиана обманула и его тоже. Было бы гораздо приятнее, конечно, видеть его мертвым, но Лахлану пришлось подчиниться требованию Налетчика сохранить поверженному врагу жизнь.

Похоже, Шотландская гвардия мало-помалу приучила его к дисциплине. Сам того не ожидая, за прошедшие годы он привык, пусть и скрепя сердце, уважать своих товарищей по гвардии. Если бы не приходилось подчиняться Маклауду, он мог бы даже пожалеть, что уходит, но оговоренный срок службы подошел к концу. И как только получит причитающееся ему жалованье, он пойдет своим путем. Торчать тут дальше причин не было. Ему не платят за то, чтобы он довел войну до конца. Корона была на голове Брюса – по крайней мере, севернее реки Тай. Битва с англичанами неизбежна, но это не его битва: он вне политики. Но Брюс сумел его заинтересовать: всем бедам вопреки, организовал триумфальное возвращение. До победы, конечно, пока далеко, но шансы-то у него были.

Отряд Деспенсера застрял в деревне, и Лахлан уже собирался опять перенести внимание на замок, когда ветерок подхватил вуаль одной из дам, и она взлетела за ее спиной, точно кроваво-красное знамя.

По спине прошел холодок.

Было что-то знакомое в ее профиле, да и этот наклон головы, когда она выслушивала торговца, который поднес к ее волосам пригоршню атласных лент, ему был знаком…

Он ахнул. Боже правый, это же Джоан! Он видел девушку только однажды, больше двух лет назад, но тогда она была совсем ребенком, а теперь выглядела настолько старше своих четырнадцати, что он ее не узнал и чуть не упустил.

Он ни на минуту не задумался, отчего она уезжает с Деспенсером; имело значение лишь то, что ее нет в замке. Он подъехал настолько близко, насколько было возможно, чтобы его не засекли. Лучшая возможность передать девушке записку от матери – это пока она беседует с торговцем. Лахлан оглянулся по сторонам. Придумать бы, как их отвлечь…

Тут он заметил неподалеку палатку, где к телеге фермера была привязана свинья. То, что нужно. Он отвяжет свинью и сделает вид, что гонится за ней, направляя животное в сторону Джоан.

Он взглянул в ее сторону. Черт, надо торопиться. Деспенсеру явно надоело ждать, и, развернув коня, он направился к дамам, чтобы поторопить их.

Прикидывая, как сподручнее все сделать, Лахлан внимательно разглядывал тех, кто окружал Джоан, и только собрался было отвязать свинью, как заметил, что сквозь толпу быстро пробираются двое.

Кровь застыла в жилах, он грязно выругался, отказываясь верить собственным глазам. Но ошибки не было.

Он стиснул кулаки. Кровь Христова! Он убьет их обоих.

Забыв о свинье, Лахлан бросился вперед, расталкивая толпу: нужно отсечь их прежде, чем случится несчастье!

Но он не успел.

Глава 13

Белла не находила себе места от тревоги. В замке ли Джоан? Все ли у нее хорошо? Сумеет ли Лахлан ее найти? Что, если его схватят?

И даже после его отъезда она не сводила с величественной крепости настороженного взгляда, как будто та могла ответить на ее вопросы. Жаль, нельзя было подобраться поближе! Со своего места на холме она могла различить фигуры, но не лица.

Склон холма мешал видеть деревню, поэтому ей пришлось дожидаться, когда Лахлан подойдет к воротам. Она была уверена, что узнает его даже в этом море кожаных акетонов и бурых шерстяных плащей, однако прошло часа полтора, но он так и не появился. И Белла забеспокоилась: неужели проглядела? Или, может…

Нет, невозможно, чтобы он снова ей солгал, только не в этом. Но что, если он согласился поехать для того, чтобы помочь Мэри, а не ее дочери?

Вид стражи у ворот напомнил Белле об опасности. Ей не следовало уговаривать его так рисковать, но разве у нее был выход, если только Лахлан мог связать ее с дочерью?

Боже правый, она сходила с ума от тревоги и не могла мыслить здраво. Ее взгляд переметнулся на двор замка, где большой отряд путников производил последние приготовления к отъезду.

Где же он? Что, если Джоан среди отъезжающих? Лахлан был прав: Джоан могла находиться где угодно. Кроме того, Белла не видела среди путешественников ни одного знакомого, как не видела и знакомых гербов на рыцарях.

Ее взгляд, прикованный к толпе, вдруг замер: во дворе появились нарядно одетые дамы, – и на одной из них было темно-красное платье с алой вуалью. Ощутив странный холодок в позвоночнике, она ахнула, сердце ее замерло, желудок ухнул куда-то вниз. Колени подогнулись, и ей пришлось схватиться за ближайшее дерево, чтобы не упасть.

Джоан полюбила красный цвет с тех пор, как отец заметил, насколько ей, юной девушке, он идет. Этот смелый цвет выгодно подчеркивал ее темные волосы, светлую кожу и алые губы.

Это Джоан. Она знала, что это Джоан, и дочь ее покидает замок. Вот она села на коня и направилась к воротам в длинной процессии отъезжающих.

Беллу охватил панический страх. Нельзя допустить, чтобы дочь уехала, не повидавшись с ней! Она даже не заметила, как ноги сами по себе пришли в движение. Взглянуть на нее хотя бы одним глазком…

Она бежала, петляя между деревьями, по той же тропинке, по которой уехал Лахлан, пока не услышала за спиной тяжелые шаги, а минуту спустя кто-то схватил ее за руку, вынудив остановиться.

– И куда же вы собрались, черт вас возьми? – грозно спросил Алекс, но тут же, смутившись, добавил: – Миледи…

Белле было не до условностей: пусть себе ерничает, – ее единственная забота – добраться до Джоан.

– Моя дочь уезжает!

Молодой рыцарь нахмурился.

– Откуда вы знаете?

– Я ее видела.

– С такого расстояния? – усомнился рыцарь. – Слишком далеко, чтобы разглядеть лица.

Сердце Беллы неслось вскачь. Объяснять не было времени. К тому времени, когда она спустится по дороге в деревню, Джоан уже уедет.

– Мне не нужно видеть ее лицо. Это была она! Я знаю точно. – Понимая, что ей не верят, она выкрикнула: – Неужели вы думаете, что я не узнаю собственную дочь?

Она понимала, что ведет себя как истеричка, но ей было плевать.

– Прошло несколько лет, – мягко напомнил сэр Алекс. – Она очень изменилась…

– Это она! – О господи! Ну как его убедить? – Я же знаю, что это она! – Слезы уже туманили ей глаза. – Прошу вас, сэр Алекс! Я должна… Я должна ее увидеть. Обещаю, что близко не подойду. – Белла смотрела на него с такой мольбой, что благородный рыцарь никак не мог перед ней устоять.

Казалось, он был в отчаянии.

– Макруайри это не понравится: вы должны ждать здесь, пока он не вернется.

– Но он же не знает, что она уезжает! Вряд ли он смог найти ее так быстро. Он ее упустит! – Белла оглянулась поверх его плеча и увидела, как кавалькада миновала замковые ворота. – Прошу вас! – изнемогая от тревоги, уже не сдерживая слез, воскликнула несчастная. – Времени нет! Я не могу допустить, чтобы она уехала вот так: мы не виделись три года!

Сэр Алекс выругался и вполголоса пробормотал:

– Змей меня убьет! Ладно, только не отходите от меня ни на шаг!

Белла едва не бросилась ему на шею, но сдержалась и поспешила по тропинке к деревне, а рыцарь, мрачнея лицом, пошел следом. Когда они наконец добежали до места, ей стало страшно: опоздали! Толпа была такая плотная, что дорогу видеть она не могла.

Сэр Алекс предупреждающе схватил ее за руку, прежде чем она успела броситься вперед, твердо сказал:

– Мы останемся здесь!

Белла приподнялась на цыпочки, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть поверх голов, но все без толку: слишком маленького она роста. Хорошо, что на ней мужская одежда: никто не обращал на нее внимания, – и можно оглядеться.

Было ясно, что молодой рыцарь дальше ни за что не пойдет. Но не торчать же здесь! Ладно, она извинится перед ним потом, пообещала себе Белла и, улучив момент, когда сэр Алекс чуть отвлекся и ослабил хватку, бросилась сквозь толпу.

Не обращая внимания на возмущенные возгласы «эй» и «чего толкаешься, парень?», – она в конце концов пробилась к краю дороги и увидела, что процессия остановилась. Громкие возмущенные крики она отнесла на счет рыцаря: он спешил за ней, грубо прокладывая себе путь в толпе, наконец догнал и прошипел:

– У нас с вами будет серьезный разговор, если сумеем отсюда выбраться.

Белла прикусила губу, понимая, что виновата, но об этом она подумает потом. А сейчас не до того: надо отыскать…

Ей словно пронзили грудь ножом. С губ слетел тихий возглас, когда взгляд упал на леди в алом платье: она знала, что это ее дочь, а теперь увидела и лицо…

Сердце Беллы сжалось.

Джоан стояла всего в нескольких ярдах от нее, увлеченно болтая с торговцем, который поднес к ее волосам пучок разноцветных лент. Похоже, ее забавляло его настойчивое желание что-нибудь ей продать, и ее губы трогала сдержанная улыбка.

Улыбка! Джоан улыбалась – значит, все у нее в порядке.

Страх немного отпустил Беллу.

Но как же она изменилась, господи! В последний раз, когда Белла видела дочь, та напоминала жеребенка: длинные руки-ноги и чуть крупноватые черты лица. Очаровательная в своей неуклюжести, она стояла на пороге расцвета своей женственности, но была еще девочкой. А теперь…

Джоан казалась гораздо старше своих четырнадцати лет. Крупные черты стали четче и обрели совершенное равновесие на изящно вылепленном лице в форме сердечка. Большие синие глаза, светлая кожа, темные волосы и царственное выражение – ее дочь превратилась в красавицу.

Сходство с отцом было поразительным за исключением разве что глаз. Высокая, стройная с несомненно женственными формами, хотя и более скромными, чем у матери.

Белла опечалилась, когда поняла, сколько потеряла. Ее дочь выросла, а она пропустила столько драгоценного времени ее жизни. Перед собой она видела юную леди, до боли знакомую и в то же время совершенно чужую.

Должно быть, сэр Алекс услышал, как она вскрикнула, и проследил за ее взглядом.

– Это она?

Тон его голоса заставил Беллу на минуту отвести взгляд от дочери. Рыцарь стоял как громом пораженный.

– Да, – прошептала она сдавленно. – Это моя дочь.

– Настоящая красавица.

Белла нахмурилась, услышав в его голосе нотки мужского одобрения, и укоризненно произнесла:

– Ей четырнадцать.

Но прежде чем снова перевести взгляд на дочь, она вспомнила, что сама была всего годом старше, когда ее выдали замуж за Бьюкена.

Рыцарь удивленно хмыкнул:

– А выглядит старше.

Тем временем к дамам подошел какой-то мужчина и что-то сказал им. Белла его не знала, но, судя по богатому платью и драгоценностям, это наверняка был кто-то из вельмож. Кем он приходится ее дочери?

Едва этот вопрос сложился у Беллы в голове, как ее сердце пустилось вскачь. Джоан же покинула торговца и направилась к своему коню.

Сейчас она уедет, и Белла потеряет возможность с ней поговорить, сказать, что ни на минуту ее не забывала, никогда не переставала скучать.

Она еле уговорила Лахлана прийти сюда, но он ни за что не согласится последовать за Деспенсером.

Джоан тем временем подошла к лошади. Белла замерла, как лань при виде охотника. Еще миг, и она больше не увидит дочь. Инстинкт требовал окликнуть ее, броситься к ней, схватить в объятия и увести прочь от этого кошмара.

Но нет, нельзя. Вокруг слишком много солдат, им не дадут уйти.

В отчаянии Белла оглянулась вокруг. Надо же что-то предпринять: недопустимо, чтобы Джоан просто так уехала!

Знак! Нужно подать дочери знак, что она рядом, что не забыла о ней.

И Белла нашла то, что искала, в нескольких футах от себя, на прилавке торговца. Но поймет ли Джоан? Да и молодой рыцарь так крепко сжимал ее запястье, что нечего было и думать вырваться. Но прилавок так близко – стоит нагнуться, и…

Внимание Беллы привлекла бледно-розовая шелковая роза, и она ловко стянула ее с прилавка. Торговец не заметил, поскольку глазел на процессию, зато все прекрасно увидел сэр Алекс и, чертыхнувшись, протянул руку к розе.

– Не делайте глупостей!

Но было поздно. Как только увидела дочь, Белла лишилась способности думать головой: сейчас ее поступками руководило сердце.

Одним неуловимым движением она бросила цветок сквозь толпу в сторону Джоан, и он упал на землю в нескольких футах слева от нее.

Рыцарь выругался от выходки Беллы, схватил ее за руку и повлек прочь.

Она же не сводила взгляда с дочери, испугавшись, что Джоан не увидит розу, но та вдруг остановилась, будто громом пораженная. Белла видела ее в профиль, но даже так было заметно, как побледнела Джоан. Она поняла!

К несчастью, розу заметила не только она. Конечно, Белла хотела привлечь исключительно внимание дочери, однако приметный господин, который шел впереди, уловив движение, резко обернулся.

Внезапно Беллу охватило дурное предчувствие. Ведь роза действительно могла быть знаком – более серьезным, чем она рассчитывала.

Джоан кинула быстрый взгляд в толпу, но Белла так и не узнала, что произошло дальше: узнала ли ее дочь, – потому что в этот миг кто-то схватил ее сзади, вырвав у сэра Алекса, и потащил с собой.

Ее поймали.

Леди Джоан Комин развлекалась от души. Ей еще не приходилось слышать такой смехотворной лести, и против воли она улыбалась, когда торговец пытался продать ей ленты в три раза дороже, чем можно было бы купить в Лондоне. За те несколько месяцев, что прошли со смерти отца, она почти забыла, как веселиться. Собственно, забыла уже давным-давно, когда осталась без матери, но об этом старалась не думать – слишком больно.

Теперь она жила в Англии, но что думать о новом опекуне, сэре Хью Деспенсере, Джоан понятия не имела. Виделись они редко, и когда он появлялся – вот как сейчас, когда подошел к ним, чтобы поторопить, – то казался скорее раздосадованным, нежели действительно рассерженным. Приблизительно ровесник отца, он был очень хитер – положение любимца короля говорило само за себя. Она не стала бы его недооценивать.

Когда они вместе с Маргарет шли за сэром Хью назад к лошадям, Джоан старалась не смотреть в толпу, которая ловила каждое их движение, и была очень напряжена. Окружающее, конечно, забавляло ее, однако в силу природной застенчивости и сдержанности она смущалась, когда на нее смотрели. Наверное, этих людей можно было понять, учитывая то, что произошло с ее матерью.

Что-то мелькнуло, и, взглянув себе под ноги, она не сразу поняла, что это. Ее сердце пропустило удар, грудь сдавило. Не сознавая, что делает, Джоан опустилась на корточки и подняла то, что кто-то бросил. Глаза заволокло пеленой слез.

Что это значит?

Джоан инстинктивно обернулась в поисках, внимательно всмотрелась в толпу в поисках ответа, но народу было так много! Как понять, откуда это бросили?

Но кое-кого Джоан все же заметила. Светловолосый молодой человек держал за руку стройного паренька и явно здорово злился. Но не это привлекло ее внимание. Высокий, широкоплечий и подтянутый, он был невероятно хорош собой. Джоан с некоторых пор открыла для себя новое развлечение: рассматривать и оценивать мужчин, – и только этим и занималась вместе с кузинами.

Этот же, казалось, не имел ни одного недостатка. В нем было все, чтобы заставить сердце юной леди биться сильнее, даже обсудить было нечего. И Джоан не осталась равнодушной.

По ее прикидкам, ему было не больше двадцати, несмотря на колючую бороду на красивом юношеском лице (наверное, он думал, что с ней выглядит старше).

Это был воин, судя по мечу за спиной и простому кожаному акетону, который он носил как латы. На нем не было шлема, и выгоревшие на ярком солнце короткие волосы, по-мальчишески взъерошенные, казались золотыми. Он словно вынырнул из горного озера, тряхнул головой и, немного подумав, причесал густую шевелюру собственной пятерней.

Засмотревшись на красивого молодого воина, Джоан не сразу осознала, что ее реакция – и то, что ее вызвало, – была замечена. Отовсюду неслись приглушенные шепотки, разбегавшиеся в толпе, как рябь по воде от брошенного в пруд камня:

– Розовая роза!

Деревенские не знали, кем ей приходится злосчастная леди Изабелла Макдуфф, зато узнали символ предательницы. К несчастью, узнал и ее опекун.

– Что это?

Джоан не ответила, но видела, как сузились глаза сэра Хью, и догадалась: он понял, что это такое. Разжав ладонь, девушка уронила розу на землю.

Сэр Хью обернулся, пристально разглядывая толпу, как только что она сама, и вперил взгляд в торговца, который пытался продать ей ленты:

– Что это значит? Кто это бросил? Это сделал ты?

Тот принялся яростно трясти головой и проблеял:

– Н-нет, м-милорд.

Солнечное утро омрачила зловещая тень. Люди смущенно переминались с ноги на ногу, озираясь украдкой, а Джоан просто хотелось куда-нибудь скрыться. Любое напоминание опекуну о матери неизменно стоило ей немалых бед.

Она осмелилась бросить последний взгляд на молодого воина, и то, что предстало ее взору, заставило девушку похолодеть. Хорошо знакомый ей громила подошел незаметно к ним и схватил мальчика. Впервые она увидела его два с лишним года назад, когда этот смуглый до черноты человек со шрамом на лице и зловещим взглядом пришел к ним в спальню в Балвени и сообщил, что мать ее бросила.

За исключением недавнего визита Уильяма Ламбертона, епископа собора Святого Андрея, это были единственные верные сведения, что она получила о матери с тех пор, как та уехала. Отец ненавидел «вероломную шлюху», которая его предала, так что эта тема была под запретом.

Что он тут делает? Это тоже какой-то сигнал?

Сердце девушки тревожно забилось. Что ж, она знает, что делать. Не глядя больше по сторонам, Джоан вздернула подбородок и откинула назад голову со всем высокомерием наследницы рода Бьюкен.

Ножкой в туфельке она наступила на цветок и, каблучком втоптав шелковые лепестки в грязь, ответила опекуну:

– Это ничто и ничего не значит.

Мать для нее умерла. Она выбрала свой путь, а Джоан пойдет своим.

Но когда девушка услышала в толпе крик, ее глаза отыскали не красивого воина и не страшного громилу со шрамом, а паренька, который стоял между ними. По коже поползли колючие мурашки. Что-то с ним не так…

На миг ее сердце замерло в сполохе абсолютного ужаса, но она заставила себя успокоиться, наполнила легкие воздухом и выдохнула.

Этого не может быть.

Она как будто увидела привидение. Подавив дрожь, Джоан повернулась к опекуну.

Лахлан был в такой ярости, что глаза застлала кровавая пелена. Плохо уже то, что Белла оказалась в этой толпе, но когда она протянула руку за цветком и он понял, что она собирается сделать… сердце перестало биться. Будь оно все проклято! Нет, не он ее убьет, а она его.

И так, вероятно, и произошло бы, не придумай Лахлан, как ее отсюда увести, причем быстро. Он настиг Беллу, отстав от Сетона всего на несколько секунд. И если был кто-то, кого ему хотелось убить еще сильнее, чем Беллу, так это Дракон.

Не было бойца в Шотландской гвардии, кому пришлось бы дольше завоевывать уважение Лахлана, чем этому юному англичанину. И не потому, что скорее всего Алекс попал в гвардейцы благодаря своему знаменитому брату, – дело было в его манерах. Строгая приверженность юноши к соблюдению законов и рыцарского кодекса чести делала его белой вороной в гвардии, где война велась пиратскими методами. Почти все время он ходил хмурый – словно с занозой в заднице, по меткому выражению Лахлана, который не уставал над ним подтрунивать.

Поскольку в искусстве владения мечом и хитрости Дракон не уступал ему самому, на задания они часто отправлялись вместе. Лахлан думал, что может на него положиться, и вот теперь оказалось, что зря!

Схватив Беллу, он покрепче прижал ее к себе. Теперь, когда она оказалась в безопасности хотя бы на минуту, гнев его несколько поутих, не то бы ей несдобровать.

Он взглянул на Сетона поверх ее шапки. Надо отдать ему должное: молодой рыцарь встретил этот взгляд, даже не дрогнув, однако мрачная усмешка подсказала Лахлану: Сетон понимал, что сегодняшний проступок обойдется ему чертовски дорого.

После трех лет совместной борьбы, когда один просчет мог стоить жизни, они умели разговаривать без слов. Кивка, направления взгляда было достаточно, чтобы понять, как действовать.

Убедившись, что молодой воин все понял, Лахлан отпустил Беллу, хотя все в нем этому противилось и требовало, напротив, держать крепче. Он едва сдержался, чтобы не схватить ее в объятия, когда Деспенсер понял, что именно привлекло внимание леди Джоан.

Проклятье! Вот это было плохо, очень плохо.

Сколько усилий, чтобы оставаться незамеченными, и вот теперь, похоже, за ними следит каждый, кому не лень, и по крайней мере одна пара глаз их узнала.

Лахлан с замиранием сердца увидел, как отливает кровь от бледного лица Джоан, потом, на одну долгую минуту, их глаза встретились. Не выдаст ли она его? Что, если укажет как на мятежника и отправит на смерть?

Джоан отвернулась, и он испустил судорожный вздох облегчения: кажется, слухи о преданности девушки англичанам сильно преувеличены, – но потом она сокрушила каблуком шелковую розу и он передумал. Проклятье! Дочь отреклась от матери – яснее ясного.

Черт! Лахлан бросил взгляд на Беллу. Сетон вел ее сквозь толпу, но слишком медленно; они успели удалиться всего на несколько ярдов, – и надежда, что Белла не увидела раздавленную розу и не услышала слов дочери, улетучилась в тот же миг, как он увидел ее потрясенное лицо.

У него сжалось сердце. Видеть, как она страдает, было невыносимо. Он бы пошел на что угодно, лишь бы избавить ее хотя бы от минуты страданий. Леди Джоан сокрушила сердце матери так же, как тот несчастный цветок.

Однако Лахлан ошибался, полагая, что худшее уже случилось. Мужчина, который ехал во главе процессии, повернул назад, чтобы проверить, в чем дело, и заметил Беллу с Сетоном.

– Эй, куда это вы направляетесь?

Лахлан выругался. Он не верил в Бога, а то самое время было молиться. Мужчина, который заметил Беллу, был не кто иной, как ее бывший деверь, Уильям Комин. К несчастью, знал он и Лахлана, и в очереди желающих видеть, как его голова украсит ворота замка, Комин стоял бы первым. Много лет назад Лахлан унизил его на поле брани, чего гордый дворянин никогда не забывал.

Пришлось натянуть капюшон пониже, до самых бровей. Ненадежная защита, если Комину вздумается направиться в его сторону, но сейчас главную опасность представляла собой Белла.

Сетон загородил ее собой и повернулся лицом к Комину. Лахлан никогда еще не был так рад слышать чертов английский акцент рыцаря, который ответил:

– В замок, милорд. Парню положено работать, а не глазеть на прекрасных дам.

И Сетон галантно поклонился, удостоившись ослепительной улыбки Джоан и прочих дам, которые очаровательно покраснели.

Кажется, Лахлану придется извиниться перед молодым рыцарем. Выходит, галантные манеры не всегда пустое шутовство.

Вот только на Комина они не произвели впечатления, и, сощурившись, он спросил:

– Эй, парень, а ты чего прячешься?

Понимая, что выхода нет, Сетон вывел из-за спины Беллу, и Лахлан напрягся, готовый защищать ее до последней капли крови. Девиз Шотландской гвардии «Ни шагу назад – лучше смерть», несмотря на разногласия, чтили все.

Белла опустила голову, лица ее под шапкой почти не было видно, еще худоба и маленький рост… Лахлан очень надеялся, что этого достаточно.

Он бросил взгляд в сторону домочадцев Деспенсера и увидел, как хмурит брови леди Джоан, рассматривая Беллу: та как раз бормотала что-то себе под нос.

– Говори погромче, парень! – потребовал Комин.

Алекс хлопнул Беллу по плечу – чересчур сильно, по мнению Лахлана, – и сказал:

– Ты слышал господина? – Потом, обращаясь к Комину, виновато добавил: – Он очень стеснительный, милорд!

Лахлан понял, что больше не может это выносить. Маскарад будет разоблачен, стоит Комину взглянуть повнимательнее, но тут леди Джоан дотронулась до руки дяди и тихо рассмеялась:

– Да пусть паренек идет работать! У него, похоже, и так полно неприятностей. Лорду Деспенсеру не терпится отправиться в путь. – Она взглянула на раздавленную розу. – Уверена, тут не было злого умысла.

Комин снисходительно похлопал ее по руке, тем не менее не сводя глаз с Сетона и Беллы, которые стояли в толпе, боясь пошевелиться. А толпа только радовалась, что кто-то привлек внимание господина, и Лахлан должен что-то срочно предпринять.

Как бы сейчас пригодилась та свинья! Он оглянулся по сторонам в поисках чего-нибудь – чего угодно, – что могло подойти.

Свиньи не было, зато нашлись куры. В нескольких футах от Лахлана в клетке сидело с полдесятка кур, а снаружи был привязан откормленный петух. Вот петух-то его и заинтересовал. Лахлан протянул руку к веревке.

Комин, сверля взглядом Сетона и Беллу, открыл было рот, собираясь что-то сказать, и Лахлан понял, что пора. Сделав вид, будто запнулся, он бросился вперед и рассек веревку спрятанным в руке ножом, с размаху повалившись на стол, уставленный корзинами с яйцами, к которому был привязан петух.

– Яйца! – завопил крестьянин.

Чертовы яйца как раз стекали по его физиономии. Лахлан хотел было утереться, но передумал и, напротив, сунулся лицом в солому, которой была выстлана корзина. Отличная, хоть и чертовски противная маскировка.

Нелепая выходка не пропала даром: в притихшей было толпе раздались смешки. Лахлану, лежавшему ничком в грязи и покрытому разбитыми яйцами и соломой, не нужно было гадать, над чем смеются зрители.

Прежде чем встать, он сделал вид, что не может удержаться на ногах.

– Прощения просим, – сказал он заплетающимся языком, изображая пьячужку, не проспавшегося после ночного кутежа.

Но крестьянин уже не смотрел на него. Лахлан услышал яростное кудахтанье, а затем и вопль:

– Мой петух!

Расталкивая людей, бедняга бросился вдогонку за улетевшей птицей.

– Где мой петушок?

– Та маленькая скрюченная штучка, что болтается у тебя между ног? – крикнула из толпы какая-то женщина.

Отлично. Зрители засмеялись громче, обмениваясь сальными шуточками насчет бедняги крестьянина. Но Лахлан не полагался на удачу. Пытаясь подняться на ноги, он снова упал, на сей раз сокрушив деревянный каркас клетки с курами. Птицы разлетелись, стоявшие рядом люди бросились их ловить, отчего возникла давка. Деревенские жители, которые аккуратной шеренгой выстроились на обочине, теперь высыпали прямо на дорогу.

Лахлан наконец встал на ноги, и женщина, что была поблизости, протянула ему руку, помогая обрести равновесие. Он посмотрел туда, где только что видел Сетона с Беллой, но они исчезли, явно воспользовавшись всеобщей неразберихой. К счастью, Комин, кажется, не заметил их исчезновения, поспешив убраться, дабы не передавить кудахтающих кур. Лахлан не стал дожидаться, когда порядок будет восстановлен.

Бормоча себе под нос что-то вроде благодарности, он сунул в руку женщине несколько монет и исчез.

Глава 14

Они скакали на север, пришпоривая коней, чтобы избежать преследования, если кто надумает отправиться за ними вдогонку. Но, похоже, им удалось оторваться: во всяком случае, признаков преследования разведка не обнаруживала.

Им повезло, и Белла это знала. Розу никто не должен был увидеть, кроме ее дочери. Ведь это всего лишь украшение на платье – почему из-за него было столько шума? Впрочем, все бесполезно.

Ее плечи горестно поникли. Она не могла придумать оправдание своему безрассудному поступку: ведь риску подвергла не только собственную жизнь, но и жизни Лахлана и Алекса.

Они были в ярости, на что имели полное право. А чего добилась она? Увидела, как дочь публично от нее отреклась, и ничего больше.

«Это ничто и ничего не значит». Кажется, Джоан произнесла эти слова специально для нее. Каждое слово было стрелой, пущенной в материнское сердце.

Тому должно быть какое-то объяснение. Белла не хотела – и не могла – мириться с тем, что потеряла дочь. Один-единственный поступок – коронование Брюса – уже слишком дорого ей обошелся. Потерять еще и Джоан – слишком высокая цена!

А она так хотела совершить нечто важное, постоять за то, во что верила, исполнить долг перед своим кланом и своей страной. В чем она ошиблась? Разве недостаточно поплатилась за свои высокие идеалы? Неужели обязательно потерять все?

Может быть, Джоан сделала это не нарочно? Может, это был спектакль, чтобы доказать преданность дяде и человеку, который, как узнала Белла, был не кто иной, как сэр Хью Деспенсер, предположительно ее новый опекун.

Только это не было похоже на спектакль. Это было вполне искренне.

Она узнает правду не раньше, чем встретится с дочерью лицом к лицу. Но как этого добиться?

Ее взгляд отыскал Лахлана – точнее, его спину, потому что он ехал впереди. Он мог ей помочь. То есть она, конечно, не станет его просить: он так зол, что даже не посмотрит на нее. Каждый раз, когда Белла пыталась с ним заговорить, он бросал ей в лицо резкий односложный отказ и холодно отворачивался. Осталась в прошлом близость, которую она чувствовала, когда ехала вместе с ним. Она даже подумывала, не свалиться ли с лошади, чтобы Лахлан опять посадил ее к себе в седло.

Сэр Алекс был ненамного приветливее – особенно после того, как она стала свидетелем жаркого разговора между ним и Лахланом во время первого привала, когда они остановились напоить лошадей. Судя по их виду, Лахлан задал парню такую словесную взбучку, какую молодой воин забудет не скоро. Сэр Алекс молча стоял, с красным от гнева лицом, принимая удар за ударом и даже не пытаясь защищаться. С ней разговаривал только Робби Бойд, да и тот, казалось, здорово в ней разочаровался, поэтому путешествие показалось Белле долгим, трудным и печальным.

Должно быть, они проехали миль двадцать с тех пор, как покинули Роксбург. День, который так много сулил, через несколько часов сменился мрачной тьмой. Когда Лахлан наконец объявил о привале, Белла еле держалась в седле. Утренние события, безумная скачка, недостаток сна и голод сделали свое дело.

Они остановились на травянистой поляне у подножия невысокого холма. Было темно, однако в лунном свете можно было различить выжженный участок, спускающийся по склону холма к реке Твид, которую они только что миновали. Но Белла удивилась, когда легкий ветерок донес до нее тяжелый запах торфяного дыма.

Когда Лахлан помог ей спешиться, она, несмотря на его хмурое лицо, осмелилась задать вопрос:

– Где мы?

– В Пиблсе.

Она вытаращила глаза. Далеко же они заехали! Пиблс, небольшой городок в двадцати милях к югу от Эдинбурга! Они почти выбрались из Шотландской Марки, но эта часть Шотландии была тем не менее под контролем англичан. До сих пор они старались обходить стороной города и деревни, как большие, так и малые, а в замке Пиблс наверняка стоят гарнизоном солдаты короля Эдуарда.

– Тут безопасно? – с сомнением спросила Белла.

Его глаза хищно сузились, превратившись в щелки, сквозь которые сверкали золотисто-зеленые огни. Боже, как он умел пронзить ее этим взглядом!

– Сущий пустяк по сравнению с вашей выходкой сегодня утром!

Белла затаила дыхание, осознавая, что он вот-вот взорвется и выскажет ей все, что накипело. И так, наверное, было бы лучше: тогда все закончится.

– Я…

Но он не дал ей ничего сказать:

– Нам нужно сменить лошадей, а вам – отдохнуть.

И ушел, прежде чем она успела возразить. Прирожденный командир, он, несомненно, довел до совершенства свое искусство отдавать приказания.

Пока мужчины занимались лошадьми, Белла решила перекусить, что оказалось весьма непросто. Вяленая говядина была сухая и жесткая, и требовалось немало усилий, чтобы ее разжевать. И Белла усердно жевала. Не хватало еще подавиться, тем самым еще больше усугубив положение.

Она отчаянно грызла мясо, когда увидела, как Лахлан и Бойд ушли в темноту. Через несколько минут к ней подошел сэр Алекс с бурдюком в руках.

– Держите, это поможет расслабиться. День выдался трудный. Вероятно, для вас будет слишком крепко, но можно разбавить водой.

Трудный – это еще мягко сказано. Белла взяла сделанную из шкуры емкость, поднесла к губам и поморщилась, когда янтарного цвета жидкость скользнула в горло и устроила в желудке маленький пожар, зато по телу разлилось приятное тепло. После первого глотка следующие пошли значительно легче.

– По-моему, достаточно, – сказал Алекс с некоторым беспокойством в голосе. – Не то меня обвинят в том, что я напоил вас допьяна.

Белла прикусила губу, глядя на него с высоты камня, на котором сидела, ее щеки жарко вспыхнули.

– Прошу меня извинить. Я злоупотребила вашей добротой, и мне очень стыдно.

Он взглянул на нее и с безразличным видом пожал плечами.

– Война разлучила многих матерей с их детьми. И я знаю – если бы моя мать могла вновь увидеть моих братьев, то не остановилась бы ни перед чем.

По вине варвара Эдуарда сэр Алекс потерял не только прославленного сэра Кристофера, но и второго брата. Обоих сначала повесили, потом выпотрошили, а уж затем четвертовали в Карлайле, вскоре после битвы при Метвене. Но у него все же нашлись силы посочувствовать Белле.

– Должно быть, нелегко видеть дочь после столь долгой разлуки.

– Конечно, – сказала она севшим голосом, вспомнив раздавленную розу. – Труднее, чем я ожидала. Боюсь, что поступила необдуманно. – Белла помолчала. – Простите за все неприятности, которые я вам, вероятно, причинила.

Он хохотнул.

– Ну, неприятностей с Макруайри и не оберешься. Мы с ним никогда не были друзьями, как, впрочем, и Бойд.

Белла удивилась.

– Вы все эти годы сражаетесь плечом к плечу и, насколько я могу судить, понимаете друг друга с полуслова.

Он пожал плечами, а она вдруг подумала, что в их отношениях действительно что-то изменилось с тех пор, как два года назад сэр Алекс и Бойд сопровождали их в Килдрамми. Белла ощущала некоторую враждебность между мужчинами, а теперь, хоть они и не стали друзьями, им стало общаться проще, напряженность исчезла. Белла замечала взгляды, жесты, которыми они обменивались, даже не задумываясь, словно умели читать мысли друг друга.

Белла подозревала, что они сами не понимают, насколько нужны друг другу.

– Так было необходимо, но это ненадолго, – сказал рыцарь.

Ее брови удивленно поползли вверх.

– Что вы имеете в виду?

– Макруайри нас покидает, – будничным тоном сообщил Алекс.

Ее сердце камнем упало в желудок.

– Покидает? А я-то думала…

– А вы разве не знали? Оговоренный срок его службы на короля почти истек. Операция по вашему спасению – его последнее задание.

Белла ощутила, как защемило в груди.

– Вот как…

Ее бросило в жар. Значит, он скоро уедет.

Боже, но почему ее это удивляет? Макруайри никогда не скрывал, что воюет только из-за денег, но она надеялась… так надеялась, что со временем что-то изменится.

Белла не могла бы себе сказать почему.

Ведь он не подходит ей, не так ли? У них нет ничего общего. Они из двух разных миров. Белла считала, что бороться стоит за то, во что веришь, а он утверждал, что главное – собственное благополучие. Лахлан сам так сказал, но в глубине души она отказывалась в это верить. Она думала, что все это только бравада, что на самом деле ему все не безразлично – война, например, или она, Белла.

Ее размышления прервал Лахлан, появившись на поляне. Даже на таком расстоянии она увидела, как он недовольно стиснул зубы, взглянув в их сторону, а когда направился к ним, у нее вдруг возникло неодолимое желание сбежать.

– С другой стороны холма есть сторожка. Не бог весть что, но если очистить ее от мусора, то там можно поспать с некоторым удобством.

Она побледнела, и то небольшое количество еды, которое ей удалось проглотить, внезапно запросилось наружу. На лбу выступил холодный пот. Мысль, чтобы спать в маленькой темной каменной пастушьей хижине, привела ее в ужас…

Проклятая клетка! Господи, неужели она всегда будет ее преследовать?

– Нет! – крикнула в панике Белла, потом, справившись с подступающей истерикой, добавила уже спокойнее: – Вечер такой приятный; думаю, я лучше высплюсь под звездами.

Лахлан испытующе взглянул на нее, и хотя суровое лицо его осталось непроницаемым, Белле почему-то показалось, что он догадался, что она на грани, и, более того, понимал причину ее истерики.

Глаза ее наполнились слезами: неожиданное сочувствие, пусть и безмолвное, застигло ее врасплох. Она всегда готова была дать отпор гневу, но проблеск доброты и сочувствия ее обезоружил, и она показалась себе такой несчастной и ранимой, какой никогда не была прежде. Против этого ощущения у Беллы не было защиты, и она испугалась. К счастью, Лахлан не настаивал.

– Как вам будет угодно. Ложитесь спать. Мы уезжаем на рассвете.

Жаль, что он не может последовать собственному совету. Хорошо обученный воин должен уметь засыпать где угодно, когда угодно и просыпаться в нужное время, но сегодня тренировка не помогла. Он не находил себе места да еще и злился как черт, даже голову в реку сунул – не помогло.

Макруайри был собран, когда нужно было выполнить поставленную задачу: как можно скорее убраться подальше от Роксбурга и перейти границу, – но стоило остановиться на отдых, как все куда-то исчезло и сомнения вернулись, накрыв его с головой. Он бы вообще не стал делать привал, но Белла нуждалась в отдыхе. Не мог же он срывать на ней злость: она и так едва держалась на ногах. Он даже выволочку устроить ей и высказать все, что думал по поводу ее выступления на улицах Роксбурга, не мог.

При одной мысли об этом мозг его кипел. Впрочем, гнев ему не досаждал: это было знакомое ощущение. Вот другое чувство ему очень не нравилось. И было ясно как день: это было не что иное, как панический страх.

Если с ней что-нибудь случится…

Проклятье, вот опять! Неожиданно накатило это чувство: ледяной страх пополам с беспомощностью.

За долгие годы Лахлан приучил себя быть толстокожим и бесчувственным, плевать на все, но с появлением в его жизни Беллы все изменилось, и ему это очень не нравилось.

Слава богу, дело практически закончено: еще дня два – самое большее три, – и они встретятся с Брюсом в Дунстаффнаге. И тогда отвечать за Беллу Макдуфф будет король.

Почему-то от этой мысли Лахлан разозлился еще сильнее, но в этот момент уловил за спиной какое-то движение, инстинктивно схватился за рукоять кинжала, заткнутого за голенище сапога и замер. Еще звук – и он обернется и молниеносно метнет оружие. Однако громкий шорох сухих листьев под ногами заставил его помедлить. Поступь была легкая, но никто явно не старался подкрасться к нему незаметно. Лахлан медленно обернулся, на сей раз готовый взорваться от ярости, и, стиснув кулаки, увидел, что к нему идет Белла.

К тому времени как она остановилась, кровь уже вскипела у него в жилах. Он казался себе львом, прикованным к дереву, который пытается разорвать цепи. Еще шаг, и он набросится на нее.

– Отправляйтесь спать! – резко бросил Лахлан, но вместо голоса у него вышло утробное рычание.

Белла не понимала, какой опасности подвергается. Сердце его колотилось как сумасшедшее, каждая мышца была подобна сжатой пружине, каждое нервное окончание посылало дрожь по всему телу. Лахлан рисковал потерять над собой контроль, когда она так близко.

Боже, как от нее пахнет! Свежий аромат мыла смешивался с благоуханием ночного ветерка. По-прежнему в мужской одежде, Белла набросила на себя два пледа, чтобы согреться, но, к несчастью, это не могло скрыть ее формы.

Белла подняла на него настороженный взгляд, но предостережению не вняла. Ее бледное лицо было залито мягким светом луны.

– Я должна попросить прощения, иначе не засну.

– За что именно? – процедил он сквозь зубы. – За то, что нарушили обещание? Или за то, что ослушались моих приказаний? А может, за то, что чуть не угробили нас всех?

Даже при лунном свете он увидел, как вспыхнули ее щеки.

– За все. Не знаю, что на меня нашло. Я наблюдала за воротами, чтобы не пропустить, как вы войдете, и тут увидела дочь. Нет, лица ее не видела, но знала, что это Джоан. Мне нужно было с ней встретиться, лицом к лицу, и я боялась, что вы ее упустите.

– Я увидел вас как раз в тот момент, когда собирался сунуть ей записку.

Она изумленно уставилась на него.

– Вы? Я думала, вы не… – Белла прикусила губу. – Когда мне сказали про Мэри, я подумала, что вы, наверное, согласились ехать в Роксбург по другой причине.

Ясно, она ему не доверяет. Хоть Лахлан и не заслужил ее доверия, но все равно было очень обидно.

– Я всегда выполняю свои обещания, Белла. Пусть и даю их нечасто, но уж если что-то пообещал, значит, непременно сделаю.

Она кивнула.

– Простите меня.

– Я мог бы еще понять ваше страстное желание ее увидеть. Но какого лешего вы бросили этот цветок?

Белла поморщилась, прикусив губу и молча взывая к Лахлану: неужели не понимает?

– Не знаю. Я не думала, что кто-то еще может увидеть и догадаться. Откуда мне знать, что это такой известный символ. Не могла же я дать ей уехать, не подав знака?

– Вы не знали, что роза – символ восстания?

Белла покачала головой и с вызовом спросила:

– Откуда?

Каким-то образом руки Лахлана оказались на ее плечах, и он тряс ее, изливая в этой вспышке ярости свой страх и отчаяние.

– К черту, Белла! Вас могли взять в плен! Да вы понимаете, как вам повезло, что Комин вас не узнал? Ради Христа, скажите, о чем вы думали?

– Я не думала. – Она сбросила его руки со своих плеч. – И не надо так кричать, я не глухая. Почему вы делаете вид, будто вам все это не безразлично?

Ему бы следовало радоваться, что после таких испытаний она не утратила боевого духа. Право же, стоило. Но сейчас Лахлан был не в том настроении, чтобы спорить.

С гордо поднятой головой – вот надменная графиня! – Белла взглянула на него, сверкая глазами:

– Или вы пеклись исключительно о собственной шкуре – теперь, когда так близки к тому, чтобы получить желаемое?

– О чем вы толкуете, ради Христа?

– Ведь это ваше последнее задание, не так ли?

– Кто… – Он замолчал, догадавшись. – Сетон.

Придется сделать этому сукину сыну еще одно внушение.

– Это должно было остаться в секрете?

– Нет.

Он хотел сказать Белле после того, как доставит ее к Брюсу.

– Так это правда?

– Да, правда.

Белла смотрела на него так, будто ждала объяснений, но он ничем ей не обязан.

– Вот, значит, как? Вы просто исчезнете, и все?

Именно таков был его план. Лахлан скрипнул зубами.

– Я дал согласие на три года, и это время почти прошло.

Она смотрела на него, словно не веря своим глазам.

– Значит, вы возьмете свои деньги и опять будете продавать свои услуги тем, кто больше даст?

Он потемнел лицом, услышав в ее голосе намек на презрение.

– У меня долги. – Он не мог воскресить воинов, которые погибли из-за него, но обеспечить их семьи, видит Бог, обязан. Полученные от Брюса деньги станут последним взносом по тому неоплатному долгу… Но не ее дело, черт возьми, как он намерен распорядиться своими деньгами. – Как только они будут уплачены, я свободен – и кончено.

– Вы вернетесь домой?

Он ясно расслышал в ее голосе надежду и скрипнул зубами.

– Нет.

– Почему? Я видела, как вы обращаетесь со своими воинами. Вы же прирожденный вождь. Почему же пренебрегаете своим догом перед кланом?

Настоящий вождь? Сорок четыре человека не согласились бы с этим утверждением.

– Оставьте эту тему, Белла.

На этот раз что-то в его голосе ее насторожило, и она спросила о другом:

– Тогда почему бы не продолжить сражаться за Роберта?

Это не его война, будь она проклята. Ему должно быть все равно, кто победит, а кто проиграет, но это было не так. Лахлан отнюдь не был таким равнодушным, каким хотел казаться. Он и сам не заметил, как его увлекли страсть и воодушевление Роберта Брюса, его невероятное, историческое, легендарное воскрешение из пепла сокрушительного поражения.

И пусть время от времени собратья по Шотландской гвардии и раздражали его – одни больше, другие меньше, – но это были лучшие воины, с которыми ему довелось сражаться бок обок. Вместе они совершали то, что казалось невозможным.

Но это ничего не меняло.

– Брюс получил корону, – ответил Лахлан.

– Но война не закончилась. Вы знаете это не хуже, чем я. В половине шотландских замков – во всех главных крепостях на юге – до сих пор стоят английские гарнизоны. Да, Роберт – король, но его подданные – только половина страны, так что трон его может пошатнуться. У него полно врагов, которым очень хотелось бы увидеть его падение. Да и Эдуард не забудет про Шотландию. Война с англичанами неизбежна. Предстоит столько сделать!

Страсть в голосе Беллы заставила его взглянуть на нее с изумлением. Нет! Не может быть, чтобы она…

– Неужели вы собираетесь в этом участвовать?

Вздернув подбородок, она сверкнула на него глазами:

– Как только моя дочь будет вне опасности, я сделаю все, что прикажет мне король!

Он внимательно посмотрел на Беллу. Очевидно, раздавленная роза не обескуражила ее, и она не остановит попыток вернуть дочь. Решительность этой женщины не уступает ее упрямству. Кровь Христова, а что, если она опять выкинет какой-нибудь фортель? Сердце его ускорило свой бег, но Лахлан сумел оправиться, напонив себе: «Это не мое дело».

– Вы опять рветесь в бой после всего, что пришлось пережить? Не терпится очутиться в тюремной камере?

Она побледнела.

– Разумеется, нет! Вы же видели, как это было ужасно. Холод. Решетки. Бесконечные часы, когда единственное занятие – пытаться не лишиться рассудка. – Белла смерила его уничтожающим взглядом, явно разозлившись из-за того, что он воскресил неприятные воспоминания. – Я едва выношу вид запертой двери – меня трясет от страха.

– Как же вы все это выдержали?

Она твердо встретила его взгляд, потом отвернулась, пожав плечами.

– Я думала о семье, о моей дочери: знала, что ради нее должна выдержать. – Она опять повернулась к нему: – Почему вы меня спрашиваете? Вы сами знаете, каково это.

– Потому что именно это вас ждет, если не успокоитесь. – Она должна знать, чем рискует. – Вы сделали достаточно, так что наслаждайтесь свободой и не оглядывайтесь назад.

– Разве вы не понимаете, что это сильнее меня? Так было, так есть и так будет.

Нет, он этого не понимал. И не поймет никогда. Вот в чем беда. «Есть вещи важнее, чем ты сам», – сказала она однажды.

– И оно того стоило?

У нее сделалось несчастное лицо, будто он ее ударил. Ее потрясенный взгляд почти заставил Лахлана пожалеть о своем вопросе. Подбородок Беллы задрожал.

– Так должно было случиться.

Отчаянная мольба в ее голосе произвела в нем перемену, и Лахлан на миг вообразил, что сможет быть тем самым, кто сумеет убедить ее в том, что да, стоило… Очевидно, Белла тоже находилась во власти этой глупой идеи, потому что не желала смягчиться.

– Я думала, что вы из тех, кто доводит дело до конца, а не бросает на полпути.

Эти слова больно жалили. Она знала его лучше, чем он был готов допустить.

– Я сделал то, что обещал. Для меня война закончена.

А вот для нее – нет. Она будет сражаться до последнего дыхания, даже за дело, которое заранее проиграно, как сейчас.

– Итак, вам на все плевать? – язвительно заметила Белла. – Вам все безразлично? Сможет ли Роберт освободить Шотландию от власти Англии, погибнут ли ваши друзья…

Лахлан шагнул к ней и угрожающе процедил, стиснув кулаки, чтобы просто заставить ее замолчать:

– Они мне не друзья.

– Разве? – поддразнила Белла.

Лахлан знал, что она сейчас скажет, и мысленно взмолился: «Молчите».

– А как же я, Лахлан? Вам плевать и на…

Он схватил ее прежде, чем она успела договорить, и притиснул спиной к стволу дерева. Видит Бог, он не хотел, предпочел бы держаться подальше, но она продолжала давить на больные места. Все, с него хватит: больше он терпеть не намерен.

Он навалился на нее, грубо ткнув членом между ног.

– Вы хотите знать, чего я хочу, Белла? Вот чего. Хочу так сильно, что у меня мутится рассудок. Хочу сунуть язык вам между ляжек и лизать, пока вы не кончите мне прямо в лицо.

Она ахнула, а он злобно усмехнулся.

– Поэтому, если вы не готовы встать на колени и обхватить его своими чудесными губками, оставьте меня в покое, черт возьми!

Ей следовало послать его куда подальше: именно этого он от нее и хотел, – но Белла никогда не делала того, что от нее ждут. Напротив, она довольно улыбнулась, как будто поняла его, что, конечно, было невозможно, потому что Лахлан и сам себя не понимал.

– Кажется, я слишком близка к истине? – Ее насмешливый тон приводил его в ярость. – Но как бы вы ни грубили, вам меня не испугать.

Его глаза потемнели. Да что она себе вообразила, черт возьми! Все, терпение лопнуло: он ее предупреждал. В ее губы он впился с необузданностью дикаря.

Глава 15

Белла зашла слишком далеко. Может быть, таково было ее намерение с самого начала. Этот жар, эта страсть, это безумие слишком долго томили их обоих. Она устала с ним сражаться.

Что могло ее остановить? Бьюкен мертв. Ее долг перед ним – если таковой вообще был – давно исполнен. Долгое заточение, когда не знаешь, сколько пробудешь в неволе и выйдешь ли на свободу вообще, кое-чему научило Беллу, а именно: не упусти момент радости и удовольствия, если жизнь тебе его дает, – второго шанса может и не быть.

И чутье подсказывало ей, что с ним она может получить удовольствие, какого прежде никогда не знала. Она хотела почувствовать, что такое страсть, хотя бы раз в жизни, даже если между ними ничего больше не будет. Его признание не оставляло места для догадок. Как всегда. Он никогда не говорил, что хочет от нее чего-то большего: просто удовлетворения зова плоти.

Но ведь и она не хотела от него ничего больше… разве не так?

Внешне ничего не изменилось: он оставался все тем же подонком, который признался, что предал собственный клан и убил жену, безжалостным наемником, который воевал за того, кто больше заплатит, и заявлял, что ему плевать на все. Только Лахлан, на свою беду, вовсе не был таким, каким хотел казаться. Его реакция на ее вопросы доказала, что она угадала верно. Чем больше он грубил, чем более омерзительным пытался выглядеть, тем сильнее она убеждалась, что раскусила его. Раздвоенный змеиный язык Лахлан использовал и как оружие, и как щит, чтобы оттолкнуть тех, кто подбирался слишком близко и мог заглянуть к нему в душу. Но Белла чувствовала, что его одолевает глубокая печаль. Не душа его была черна: просто над ней нависло черное облако.

Тем не менее его циничные слова шокировали Беллу. Из всех способов утолить свой плотский аппетит, которые практиковал ее супруг, этого он не проделывал никогда. При мысли, что горячий язык Лахлана окажется там… Белла вздрогнула, и в месте, где их тела соприкасались, ее пронзила дрожь.

Уже в тот миг, когда его губы завладели ее ртом, Белла знала, что назад пути нет. Его поцелуй был горячим и жадным, откровенным и естественным, как страсть, что вспыхнула между ними.

Он привлек ее к себе, прижавшись всем телом, так что она ощущала каждую выпуклость, стальные узлы мускулов. Ей казалось, что они оба тают в объятиях друг друга, сливаясь телами и рождая в этом жаре совершенный сплав.

Его язык терся о ее язык, понуждая – нет, заставляя – отвечать.

Белла целовала его в ответ, вторя каждому хищному движению. Горьковатый пряный вкус его губ ошеломил ее, заставив забыть обо всем на свете, кроме того, что происходит здесь и сейчас.

Здесь не было места ни нежному воркованию, ни острожному соблазнению: только яростное столкновение отчаянной страсти двух противоположностей, которые жаждали одного и того же.

Эта яростная потребность, это безрассудство, эта страсть… Белла никогда не думала, что испытает такое, даже не представляла, что будет так увлечена, что тяга к мужчине может быть такой сильной. Неужели это происходит с ней и наяву? Неужели женщина, которая годами была холодна как лед, сможет получить наслаждение в объятиях одного из самых отъявленных, самых опасных и всеми проклятых злодеев во всей Шотландии?

Но ведь в нем таилось что-то еще. Он обладал суровым характером, но плохим человеком не был. Во всяком случае, таким, каким хотел казаться. Просто его никто не любил, и не было никого, кому бы он мог довериться. Она просто обязана дать ему шанс. За такого мужчину стоило сражаться.

Его губы были так горячи, а каждое движение языка так сладостно, что все ее тело вскоре пылало. Казалось, жар его поцелуев стекает до самых ног, сердце колотится прямо о его грудь и трепещет как птица в клетке.

Белла обвила руками его плечи, с удовольствием ощущая, какой он большой и сильный. Вот что ей так было нужно: тело воина, твердое и непреклонное, но в то же время теплое и ласкающее, как мягчайший и самый теплый плед.

В объятиях Лахлана ей никогда не будет холодно.

Она застонала, испытав страх и восторг одновременно, когда его большие ладони обхватили ее ягодицы! Он казался таким… большим.

Как он сможет…

Белла прикусила губу. Как они смогут…

Конечно же, она почувствует боль…

Все эти мысли вылетели из головы, когда он начал тереться об нее, и медленное движение его бедер подражало греховному ритму совокупления. Белле стало все равно. Внутри ее разгорался костер, она истекала жаркой влагой, сочившейся между ног. Собраться. Сосредоточиться. Сжать тугую пружину беспокойного желания.

Ее лицо покраснело, дыхание сделалось неровным, а Лахлан терся об нее все интенсивнее, раздувая ее огонь. А ей хотелось большего. Она выгнула спину дугой, чувствуя, что незнакомое ощущение грозит накрыть ее с головой. Она взлетала ввысь, к звездам, парящим высоко над головой.

Белла не понимала, почему из груди вырываются тихие стоны, не узнавала собственный голос.

Тем временем губы Лахлана переместились на ее шею, прочертили дорожку вниз, к ложбинке между грудями. Восхитительно! Колючая щетина его подбородка щекотала нежную кожу, порождая огненные сполохи. Лахлан тоже хрипло стонал, точно от боли… Белла хватала ртом воздух, но вдруг застыла, вздрогнула и в следующее мгновение взлетела в запредельные выси, испытав доселе неизведанные ощущения.

Рассыпавшись на тысячу ослепительных искр сияющего пламени, она закричала.

Лахлан совершенно забыл, что она прижата спиной к стволу дерева, что Бойд и Сетон в любую минуту могут вернуться из деревни, куда ушли добывать лошадей, он утратил способность думать в то мгновение, когда коснулся губ этой женщины. И всякая надежда на то, что можно помедлить, соблюсти хоть видимость самообладания, улетучилась, когда она начала отвечать. Это ли не доказательство, что она тоже сгорает от желания? Когда он услышал ее тихие стоны, а потом крики наслаждения, почувствовал сладкие судороги, зная, что это благодаря ему она дошла до вершины… он утратил рассудок и мог думать лишь о том, чтобы войти в нее, взять, сделать своей.

Но он слишком долго терпел, чтобы справиться с собой и оттянуть неизбежное. В следующий раз. В следующий раз он не будет торопиться. В следующий раз он даст ей время подготовиться. В следующий раз распробует каждый дюйм ее тела, но сейчас ему здорово повезет, если успеет избавиться от штанов до того, как изольется.

Едва она затихла, обмякнув от столь желанного освобождения, как он снова стал ее целовать, но уже выпустив из тесного заключения своего дружка. Прохладный ночной воздух принес благословенное облегчение разгоряченной плоти, ставшей до боли чувствительной и твердой, готовой взорваться, только тронь.

Он не успел даже прикоснуться к ней: боялся, что одного прикосновения к этой нежной шелковистой розовой плоти, истекающей соком в доказательство ее желания, хватит, чтобы утопить его в водовороте, из которого ему не вырваться на свободу. Он потянул вниз слишком широкие для Беллы штаны, обнажая бедра, и приподнял ее ягодицы, устраиваясь между ног. Тронув осторожно средоточие ее страсти, застонал, ощутив теплую влагу. Это было восхитительно. Тело пронзила жестокая судорога, сжимая растущее напряжение, молотом бившее в основание позвоночника. Боже, как он хотел вонзиться в нее, глубоко-глубоко. Нет, он не мог больше ждать. Сунув ладонь ей под спину, чтобы защитить от грубой древесной коры, он наконец ворвался в нее с торжеством обладателя. О боже! Как хорошо. Никогда еще ему не было так хорошо!

Она удивленно ахнула, на мгновение открыв глаза. Он же не отпускал ее взгляд, стиснув зубы до скрипа, и, не в силах произнести хоть слово, вонзался в нее и вонзался, словно юнец со своей первой в жизни женщиной. За него говорили глаза. Они впивались в Беллу со всей яростью переживаний, которые бушевали в нем и которых Лахлан не понимал, только чувствовал, что от них сжимается сердце и в груди растет что-то теплое и нежное. Пусть бы это мгновение длилось вечно! Но он слишком долго ждал, слишком сильно ее хотел.

Они удивительно подходили друг другу, как рука и перчатка, и он с удовольствием шевельнулся у нее внутри, прежде чем опять ринуться в атаку.

Чтобы хоть немного отвлечься и замедлить процесс, он поцеловал ее, но это не помогло: желание было нестерпимым настолько, что он терял рассудок.

Ему хотелось погрузить пальцы в ее волосы, насладиться их шелковистой мягкостью, но Белла заплела их в косу на макушке, чтобы спрятать под шапку.

Она обвила его шею руками, отвечая на поцелуй с той же страстью и готовностью. Его уже трясло, мускулы дрожали от невыносимой муки: сдержаться во что бы то ни стало, – но он не мог, это было сильнее его. И он сдался…

– О боже, все, не могу, – пробормотал он сквозь стиснутые зубы. – Простите… слишком долго…

И он дал себе волю, раз за разом вонзаясь в ее глубину с громким рыком чистого наслаждения: ошеломительного, всеобъемлющего – такого он не испытывал никогда. Мозг заволокло черной пеленой, когда Лахлана накрыло волной небывалых доселе ощущений. Казалось, им не будет конца.

Он медленно приходил в себя, не вполне уверенный, что дышит, что его сердце еще может биться.

О боже! Непонятно, как он сам мог держаться на ногах, не говоря уж о том, чтобы поддерживать Беллу. Но и отпустить ее он был не в состоянии. Разорвать эту невероятную связь? Ни за что, хотя, видит Бог, все закончилось слишком быстро. Лахлан поморщился: даже неопытным мальчишкой он владел собой куда лучше.

Чуть отстранившись, он заглянул ей в глаза: томная дымка все еще туманила ее взгляд, и это тоже было восхитительно.

– Господи, Белла! Простите.

Лахлан мог бы объясниться или попытаться загладить вину, напомнив о своем желании вылизать ее там, но в этот момент волосы у него на затылке встали дыбом.

От услышанного за спиной звука его усталые члены и ноющие мускулы мгновенно вернулись к жизни, жилы вновь наполнились горячей кровью.

Не размыкая объятий, Белла мгновенно почувствовала неладное и прошептала:

– Что такое?

Времени объяснять не было: они уже здесь – и Лахлан, опустив ее на землю, жестко приказал:

– Бегите! Не останавливайтесь и не оборачивайтесь! Бегите, и все!

Ее глаза расширились от страха. Он не смотрел на нее, понимая, что действовать нужно без промедления: если они схватят ее, у него не будет шанса.

Лахлан обернулся, выхватывая из-за спины меч, а затем и второй.

– Черт, Белла! Бегите же!

На этот раз она не мешкала. Он слышал, как удалялись ее шаги, но в этот миг на маленькую поляну вышел первый из них, и надежды на то, что Белла уйдет прежде, чем они ее заметят, исчезла в тот миг, когда кто-то крикнул:

– Быстрее, один из них удирает!

За ней вдогонку поскакали по меньшей мере десять всадников; остальные – раза в два больше числом – направились к Лахлану.

Он подпустил их ближе, и схватка началась. Он дрался как одержимый. Один за другим нападающие валились под искусными ударами двух его мечей: один ставил преграду; второй рубил, колол и резал. Никто не мог остановить Лахлана, никто не мог победить. Он был неуязвим. Почти…

Но у каждого есть слабости. Когда вернулась первая группа всадников, один из них держал упиравшуюся Беллу, приставив к ее горлу нож, и Лахлан понял, в чем его слабость.

– Бросай оружие! – c презрительной усмешкой потребовал захватчик. – Или я пережу ей горло.

Лахлан предпочел бы умереть, но не отступить, но не мог видеть, как умирает она.

Один за другим мечи со звоном упали на землю.

Минуту назад Белла была переполнена счастьем, не понимая, за что извиняется Лахлан. И хоть все произошло довольно быстро, это было просто восхитительно, она и не знала, что так бывает, никогда не испытывала ничего подобного… Потом ее схватили какие-то головорезы и потащили в замок Пиблс.

Белла была напугана до ужаса, и не только потому, что снова оказалась пленницей. Самое страшное началось, когда ее разлучили с Лахланом.

Он только успел прошептать:

– Вы меня не знаете.

На то, чтобы обдумать эти слова, у нее не осталось времени. Лахлана заковали в цепи и рукоятью меча ударили по голове так, что он без чувств повалился на землю, как огромная, облаченная в броню тряпичная кукла.

– Не трогайте его! – взмолилась Белла и добавила, предположив, что они охотятся на нее: – Я охотно пойду с вами. Только умоляю – не трогайте его!

Бандит, который ее держал, бросил на нее неприязненный взгляд.

– Какое мне вообще до тебя дело? Ты нужна лишь, чтобы он был посговорчивее.

Белла едва скрыла свое удивление. Боже правый, они не знают, кто она, и выслеживали вовсе не ее, а Лахлана. Но что они от него хотят?

Ждать ответа долго не пришлось. Ей связали за спиной руки, и бандит грубо втолкнул ее в караулку возле ворот замка. Через несколько минут вслед за ней втолкнули Лахлана. Белла бросилась было к нему, но второй бандит схватил ее прежде, чем она успела приблизиться, и, кивнув на деревянную скамью, прорычал:

– Не выйдет!

Белла не могла отвести взгляд от Лахлана. Ее сердце сжималось от горя. Как много крови! Залита половина лица, глубокая рана на виске.

Ее душили слезы. Он лежал совершенно неподвижно.

– Он истечет кровью и умрет, если вы не перевяжете вон ту рану на виске.

Бородатый верзила, который, похоже, был здесь за главного, только рассмеялся:

– Не беспокойся, не помрет. – И добавил со зловещей ухмылкой: – По крайней мере, пока мы не получим награду.

Он сделал знак одному из троих подельников, которые столпились в маленьком помещении. Караулка, примерно десять на десять футов, была хорошо освещена факелами, которые стояли по обеим сторонам арочной двери. В дальнем конце каморки Белла увидела вторую дверь. Поскольку в караулках обычно устраивались подземные тюрьмы, ей не хотелось даже смотреть в ту сторону. Человек, которому сделали знак, взял с пола ведро и вылил содержимое на Лахлана.

Он заворочался, и Белла вскрикнула, а потом спросила у похитителя, не сводя глаз с Лахлана:

– Награда?

– Ну да, триста марок.

Она ахнула, глядя огромными от изумления глазами на бандита. Целое состояние!

– Но почему?

Он нахмурил кустистые брови.

– Кто ты такая?

– Изабелла… Максвелл. – Она назвала первое же пришедшее ей на ум имя одного из кланов равнинной Шотландии.

– И кем ты приходишься Лахлану Макруайри?

– Кому? – уточнила Белла, вспомнив наставление Лахлана.

Поскольку она слишком задержалась с ответом, верзила ухмыльнулся – ей не удалось его одурачить.

– Ты явно не простая шлюха, если он предпочел сдаться в плен, чтобы тебя спасти. – Он покачал головой, дергая себя за спутанную косматую кудрявую бороду. – Сегодня утром на рынке я не поверил собственной удаче, когда понял, что это он. И спросил себя: какого черта Лахлан Макруайри делает в Роксбурге, притом что за ним гоняется вся Англия и половина Шотландии?

Белла прикусила губу. Боже всемилостивый, что такого сделал Лахлан, что удостоился такой чести? И почему не сказал ей, что на него идет охота? Неудивительно, что он так не хотел ехать в Роксбург.

– Оставь ее в покое, Комин, – проскрипел голос за ее спиной. – Она ничего не знает.

Белла почувствовала, как кровь отливает от ее лица. Господи, Комин! Должно быть, этот негодяй – один из приспешников ее деверя. Их дорожки с сэром Уильямом, младшим братом Бьюкена, пересекались редко, однако это чудо, что ее до сих пор никто не узнал.

Пока.

Бородатый верзила подошел к Лахлану и пнул ногой под ребра, как собаку. Тот поморщился, но не проронил ни звука.

– Ну что, вспомнил меня? А вот я тебя никогда не забуду. – Он сдернул с головы шлем, и Белла едва не вскрикнула. У бородатого отсутствовала половина уха. – А насчет того, что известно этой девице, мы выясним, как только сюда приедет сэр Уильям. А он не задержится. Я пару минут доказывал, кого именно видел, но как только он убедился… ну, скажем, ему не терпится с тобой увидеться. Погоди, вот еще король Эдуард узнает, что в наши руки попал один из бойцов тайной армии Брюса!

О чем он говорит?

И вдруг она буквально окаменела и в немом изумлении взглянула на Лахлана. Маргарет рассказывала ей, будто люди передают друг другу невероятные истории об отряде воинов-призраков, сражающихся за Брюса. Воины эти будто возникают словно из ниоткуда, одеваются в черное и растворяются в ночной тьме; их лица скрыты под жуткими черными шлемами с носовым наконечником. Отряд искуснейших в ратном деле воинов, которые, если верить слухам, используют клички, чтобы скрыть подлинные имена.

Белла отмахивалась от этих историй, считая их пустыми домыслами, плодом слишком бурного воображения досужих поселян.

Змей.

Она слышала это прозвище, но пропускала мимо ушей, и только сейчас отчетливо вспомнила, что сэр Алекс именно так и обращался к Лахлану.

Господи, неужели это правда? Неужели Лахлан воин тайного отряда Роберта?

Да, теперь сомнений нет. И ведь ни словом не обмолвился!

Белла смотрела на него во все глаза. Она приняла его в свое тело, чуть не умерла от наслаждения в его объятиях. Он был для нее самым близким мужчиной. Но, выходит, она совсем его не знала?

Лахлан бросил ей предостерегающий взгляд, и Белла опустила глаза, пока никто не заметил, как она ошеломлена, но сердце ее стучало так, словно хотело выпрыгнуть из груди.

Лахлан поднял голову и пронзил Комина своим свирепым взглядом.

– Отпусти нас, и я тебя не убью.

Учитывая его положение – опутанный цепями, лежащий на полу с окровавленным лицом – это произнесенное ледяным безразличным тоном заявление должно было вызвать смех, но гнев, который полыхал в его глазах, похоже, их напугал.

Даже ей стало не по себе. Перед нею был тот, кого боялись и проклинали по ту сторону границы: пират, разбойник, бессердечный хищник, наемный убийца. Если Змей – действительно его прозвище, то легко догадаться почему. Он и правда умел быть хитрым и коварным, как гадюка.

Комин опомнился первым: рассмеявшись, еще раз поддал Лахлану по ребрам – куда сильнее, – но и сейчас тот стерпел.

– Ты не в том положении, чтобы угрожать. Даже тебе не под силу справиться с четырьмя вооруженными людьми голыми, да еще связанными за спиной руками.

Лахлан рывком сел, и когда Комин инстинктивно попятился, рассмеялся, сложив губы в презрительную усмешку.

– Откуда тебе знать, на что я способен.

Комин попытался скрыть неловкость из-за того, что обнаружил свой страх перед остальными, за ухмылкой и ударил Лахлана, на сей раз в челюсть, да так, что голова его с тошнотворным звуком ударилась о каменную стену.

– Там, куда ты отправишься, разве что крыс убивать сможешь.

Если бы Белла не смотрела на Лахлана во все глаза, то могла бы и не заметить внезапную бледность в лице и промелькнувший в стальном взгляде ужас. Было и исчезло. Уж не привиделось ли ей, подумала Белла, но потом вспомнила, что два года назад уже видела этот затравленный взгляд, когда они спустились в подземный коридор замка Килдрамми. Нет, тогда ей не привиделось.

К несчастью, Комин был очень наблюдателен. Его глаза злорадно блеснули.

– Что, не любишь темные ямы, а? – И тут же приказал одному из своих солдат: – Брось-ка его вниз, пока мы ждем. Посидит в яме с крысами – глядишь, и развяжется язык, когда приедет сэр Уильям.

И солдат потащил Лахлана к двери, которую Белла заметила раньше. За ней, как она подозревала, находилась дыра в полу, прикрытая деревянной крышкой или стальной решеткой, через которую пленника сбрасывали в подземелье. Но Лахлан, даже в цепях, пытался сопротивляться:

– Я туда не пойду.

Второй солдат пришел на подмогу первому, и вдвоем они потащили Лахлана к двери. Белла буквально кожей почувствовала его ужас и крикнула:

– Стойте! Его нельзя туда сажать! Он там сойдет с ума.

Белла попыталась подойти к Лахлану, однако Комин схватил ее и с силой дернул за косу, а потом повернул лицом к свету.

– А с тобой нам нужно познакомиться поближе. – Его глаза похотливо обшаривали лицо Беллы. – Сначала мне показалось: неужели Макруайри балуется с мальчишкой? Но ты куда смазливей любого парня.

Белла смерила его гневным взглядом, полным отвращения, а когда его грязный палец коснулся подбородка, с трудом сдержалась, чтобы не цапнуть его зубами.

– Бледноватая, кожа да кости, но все равно красотка, и рот как у французской шлюхи.

– Дотронешься до нее – и будешь умирать медленно, – угрожающе бросил через плечо Лахлан, пока негодяи пытались втолкнуть его в дверь. Чем ближе была яма, тем отчаяннее он сопротивлялся: лягался, вырывался, работал локтями, всеми силами пытаясь затруднить им задачу.

В конце концов главарь не выдержал и, оттолкнув Беллу, с недовольным рычанием в несколько шагов пересек комнату, схватил Лахлана за ворот кожаного акетона и развернул лицом к себе.

– Чтоб вам провалиться! Вы что, не можете справиться с человеком в цепях?

Лахлан улыбнулся так, что у Беллы похолодело внутри, и лениво протянул:

– Это твой последний шанс. Отпусти нас, или умрешь.

Должно быть, что-то во взгляде Лахлана его насторожило, и Комин с нервным смешком буркнул:

– Да ты никак лишился рассудка.

Едва эти слова слетели с его языка, как Лахлан ринулся в атаку. Резко развернувшись, сначала раскрутил цепи, которые почему-то больше не сковывали его запястья, потом точным движением набросил петлю из цепей на голову Комину, скрестил руки и резко развел в стороны, отсекая ему голову, прежде чем другие двое успели опомниться.

– Пригнитесь! – крикнул он Белле, хватая вторую цепь и набрасывая на них, пока не схватились за оружие.

Белла бросилась на пол, но успела увидеть, как Лахлан выхватил из-за ремня одного из поверженных нож и перерезал глотки обоим. Не успели они свалиться на пол, как нож взвился в воздух и с глухим чмоканьем вонзился промеж вытаращенных глаз третьего.

Чтобы убить четырех вооруженных бандитов, Лахлану потребовалось не больше минуты.

Их глаза встретились.

– Как вы? Все в порядке?

Белла молча кивнула и, ошеломленная увиденным, с трудом выдавила:

– Как вам это… как вы сумели избавиться… ведь цепи?

Лахлан помотал головой.

– Потом, все потом! Нам надо отсюда выбираться – в любую минуту может явиться кто-нибудь еще. – Он быстро обшарил одежду убитых и собрал оружие. – Хорошо, что мы рядом с воротами. Они ждали сэра Уильяма с минуты на минуту, значит, железный засов будет открыт – если нам, конечно, повезет. Держите. – Он вложил в руку Беллы кинжал. – Умеете пользоваться?

Она покачала головой.

– Нет, но если вдруг понадобится, смогу.

Лахлан улыбнулся и, притянув ее к себе, быстро поцеловал.

– Хорошая моя девочка! Всегда готова броситься в бой!

У Беллы сжалось сердце. «Моя девочка». Разумеется, он не вкладывал особого смысла в эти слова, но ее душа тем не менее наполнилась тоской. Лахлан тем временем подошел к двери, прижался ухом к деревянным доскам, потом резко ее распахнул.

– Уже закончили, сэр?

Больше страж ничего не успел сказать: стальное лезвие ножа пронзило ему шею. Но солдат был не один.

– Берегитесь! – закричала Белла, когда с другой стороны выскочил еще один стражник.

Предупреждать не было нужды: в руке у Лахлана был второй кинжал, и он уже успешно им воспользовался. Быстро затащив обоих стражников в караулку, он закрыл дверь и, прижав палец к губам, призывая тем самым Беллу к молчанию, вывел ее наружу. Они скрылись в темноте и вдоль стены здания стали пробираться к воротам. Те были впереди, в футах десяти, в конце узкого прохода, под охраной с полудюжины солдат.

Слава богу – Лахлан оказался прав, – засов был отодвинут, но Белла все равно не понимала, как они смогут миновать вооруженных солдат.

Лахлан остановился, не доходя футов пяти до ворот, прислушался: солдаты что-то весело обсуждали, – и прошептал:

– Бегите, как только я начну, а то еще попадете под руку ненароком.

Она согласно кивнула, на мгновение подумав, что все как раньше: из-за нее Лахлан сдался. Он мог за себя постоять – в этом не было сомнений. Это она его подвела… Впрочем, сомобичеванием заниматься некогда: в следующее мгновение он приступил к делу. Пока солдаты один за другим валились на землю как подкошенные, она помчалась вперед по грязному переулку, размахивая кинжалом, стараясь не обращать внимания на леденящий душу звон мечей за спиной, который эхом вибрировал в неподвижном ночном воздухе.

Внезапно над головой просвистела стрела, но целились не в нее – кто-то послал ее в сторону замка. Впереди из темноты показались двое, с лошадьми, Бойд и Сетон. Наконец-то.

Не доходя нескольких футов, они остановились, как раз когда за ее спиной раздались шаги.

Лахлан подхватил ее и быстро понес к лошадаям.

– Спасибо за помощь, – сухо поблагодарил он рыцарей, взбираясь в седло.

Робби ухмыльнулся.

– Что-то ты долго возился. Я уже начал волноваться.

Лахлан что-то пробормотал себе под нос, и они пустились прочь от замка, который уже гудел как растревоженный улей.

Глава 16

Лахлан обернул полотенце вокруг шеи и пошел назад в конюшню, перебросив через руку выстиранные рубаху и штаны, чтобы высушить над костром, прежде чем засовывать в дорожный мешок.

Господи, как же хорошо помыться! После двух с лишним дней непрерывной скачки – с короткими остановками, чтобы напоить лошадей, – он едва дождался возможности забраться в воду, смыть грязь и пот, отмыть голову от запекшейся крови и унять наконец жуткий зуд под шлемом.

Зато они сумели уйти от преследования, и если повезет, завтра в это же время его миссия будет завершена. Впрочем, он уже сделал то, что обещал, и освободил Беллу. Все задания выполнены: осталось получить вознаграждение и с чистой совестью оставить королевскую службу. Только вот что странно: вместо того чтобы во весь опор скакать к побережью, он почему-то настоял на привале, будто никуда не торопится.

Это ради Беллы, сказал он себе. Ей нужен отдых. Не мог же он признать, что просто тянет время.

Он уже почти дошел до конюшни, как вдруг дверь распахнулась и оттуда вылетел Сетон с кровожадным выражением на лице.

– Куда это ты? – крикнул ему Лахлан.

– Постерегу на чертовом холме, – на ходу бросил рыцарь и помчался в противоположном направлении.

Подойдя к костру, Лахлан обнаружил там Бойда, который сосредоточенно точил меч. Бойд прослыл едва ли самым сильным воином в гвардии: от одного его вида враг в страхе убегал. Сейчас же выражение лица у него было самым мирным, но это не обмануло Лахлана. Казалось, воздух вокруг него так сгустился от напряжения, что его можно рубить тем самым мечом, что он точил.

– Какого черта происходит? Куда рванул Дракон?

Нашел кого спрашивать! Бойд с Сетоном не ладили никогда – с самого первого дня, когда воины, призванные в Шотландскую гвардию, собрались на острове Скай, чтобы пройти обучение у Маклауда, а если точнее, пытку, потому что о таких суровых, изматывающих тренировках Лахлан даже не слышал. Например, недельное испытание подземельем, которое они метко окрестили Преисподней, чего стоит.

Через три примерно года рыцарь-англичанин и ярый шотландский патриот научились воевать бок обок, однако сейчас едва не цапались – с тех пор как их отряд, вместо того чтобы от Пиблса скакать на север, двинулся на запад, чтобы сбить преследователей с толку.

Путешествие через Ланаркшир и Эршир привело их на земли Уоллеса. Именно здесь зародились первые семена восстания. Здесь Бойд сражался плечом к плечу с Уоллесом и здесь же, в английской мясорубке, к несчастью, потерял отца. Бойд ненавидел англичан. А семья Сетон, хоть и владела землями в Шотландии, происходила с севера Англии.

Бойд пожал плечами.

– А что с ним вечно случается? Я оскорбил его драгоценную рыцарскую чувствительность.

Сетон так до конца и не принял пиратский стиль ведения военных действий, который установил Брюс: отставить рыцарский кодекс ради того, чтобы победить превосходящую численностью и лучше вооруженную английскую армию. Такую тактику из поколения в поколение использовали горцы и потомки Сомерледа с Западного нагорья. Собственно, для этого нового военного стиля и создавалась Шотландская гвардия.

Лахлан послал ему сумрачный взгляд.

– Другими словами, ты его подначивал.

Бойд скрипнул зубами.

– Пусть скажет спасибо, что вообще не убил, после того что он наговорил вчера вечером.

Они едва не подрались, когда сделали краткую остановку, чтобы напоить лошадей. Это было возле замка Дуглас, резиденции сэра Джеймса Дугласа, одного из ближайших соратников и придворных рыцарей Брюса. Белла имела неосторожность спросить, как случилось, что замок выгорел дотла. И Сетон ответил, что в этом месте люди Брюса потеряли свою честь. Стрела метила прямо в Бойда, который годом раньше сражался здесь вместе с сэром Джеймсом Дугласом. Они тогда штурмовали замок, взяли в плен расквартированный английский гарнизон, бросили англичан в подвал, а потом предали замок огню. Случай этот, известный с тех пор как «Скотобойня Дугласа», поселил ужас в сердцах английских солдат в гарнизонах по всему юго-западу и на границе.

Честь и война несовместимы, однако Сетон твердо стоял на соблюдении рыцарского кодекса былых времен.

– Ладно. Вы оба нужны мне, чтобы управлять лодкой, когда мы поплывем отсюда. Так что, если хотите прикончить друг друга, придется подождать до возвращения. Но на твоем месте, я бы убедился, что он не прячет в рукаве кинжал, не то придется тебе наставлять его на путь истинный уже из могилы.

Бойд рассмеялся.

– Ты что-то повеселел. Помогло купание в озере? – Он потянул носом воздух. – Сегодня это мирт, кажется?

Скривившись, Лахлан запустил в него полотенцем, которое болталось у него на шее. Какое было мыло, такое и взял, будь оно неладно.

Рассмеявшись, Бойд продолжил свое занятие, благо костер взле старого сарая, который теперь служил конюшней и укрытием для скота, когда становилось слишком холодно, еще горел. Их самих приютили на эту ночь родители сослуживца, который погиб в одном из сражений, а сами перебрались в новый каменный дом у подножия Лоудонского холма с другой стороны долины.

Они не могли игнорировать опасность, пока не окажутся севернее Тая: эта часть юго-западной Шотландии больше благоволила Брюсу, чем Марка. Более того, с вершины Лоудонского холма, где по возвращении в Шотландию в прошлом году Брюс почти невероятным образом разбил англичан, они за многие мили могли увидеть любого, кто вздумал бы приблизиться. На несколько часов здесь вполне можно было остановиться и отдохнуть, а перед рассветом отправиться к побережью.

Лахлан настоял, чтобы Белла спала в главном доме. И хоть это ее вовсе не обрадовало, но возможность отдохнуть на кровати хотя бы несколько часов решила дело. Он мог бы уговорить ее опять сесть к нему в седло, но не был уверен, что сможет справиться с собой. Захочет ли он отпустить ее после того, как долгие часы будет держать в объятиях?

Лахлан вовсе не пытался ее избегать, нет, хотел лишь найти место, где их не застанут врасплох. Его поймали буквально со спущенными штанами. И хоть он ни о чем не сожалел, впредь надо быть осмотрительнее.

И он здорово просчитался, решив, что после совокупления с Беллой избавится от этого необъяснимого наваждения: напротив, это короткое безумное соитие второпях только разожгло его аппетит. Он понимал, что это очень опасно, и опасность шла не откуда-то со стороны, а от него самого. Дотронется до нее снова – и, чего доброго, укрепится в совершенно безумном мнении, что Белла – его женщина. Лахлан как мог убеждал себя, что это странное влечение – какова бы ни была его природа – ничего не значит: не совсем же он выжил из ума, чтобы надеяться, будто это навсегда.

Лахлан перекинул мокрую одежду через деревянный столб, уселся напротив Бойда на стульчик, которым, надо полагать, пользовались во время дойки, и, положив оружие на пол, достал из мешка железный висячий замок, который изготовил для него Маккей. Осталось только сообразить, как его отомкнуть. Бойд бросил на него хитрый взгляд поверх языков пламени.

– Ты так и не сказал, что произошло тогда в Пиблсе.

Лахлан лениво повел бровью, ковыряясь в замочной скважине тупым ржавым гвоздем.

– Не собираюсь ничего объяснять. Меня застали врасплох, вот и все.

– Странно, – протянул Бойд, задумчиво рассматривая Лахлана. – Что-то не припоминаю, чтобы когда-нибудь случалось подобное.

Бойд ерничал, поскольку прекрасно догадывался, подлец, как это все получилось, однако Лахлан и виду не подал, что знает, о чем тот толкует.

– Случалось – пару раз, – заметил он сухо. – Не могу же я быть одновременно везде.

Бойд вдруг подскочил как ужаленный:

– Бог ты мой! Как это я сразу не понял! Да ты, братец, влюбился. Вот уж не думал, что доживу до такого дня.

Лахлан послал Бойду предостерегающий взгляд.

– Она мне просто нравится. Да и разве может быть иначе после того, через что она прошла? Она же настоящая героиня.

Отчасти это было так: Белла героиня, а он всего лишь наемный солдат с дурной репутацией, к тому же незаконнорожденный. А сколько народу на него охотилось – не сосчитать! Безопасность Беллы зависит от сохранения анонимности; а с ним ей всегда будет угрожать опасность.

– Значит ли это, что ты передумал?

Лахлан прищурился.

– Что ты имеешь в виду?

Бойд пожал плечами.

– Если вы с леди Изабеллой… Вот я и подумал, что ты, может, подумываешь задержаться у нас подольше?

Лахлан застыл, и на минуту ему показалось… Нет, это невозможно! Какого черта! Бойд пытается его дезориентировать, но ему этого вовсе не нужно.

– Если и хочу ее, это не значит, что я забыл, ради чего работал эти три года. Как только король соберет совет, я получу свое вознаграждение. Зачем мне тут торчать, скажи на милость?

Десять лет назад у него отняли все. Теперь ему представилась возможность кое-что вернуть. У него будет дом: место, которое он назовет своим, – и впервые в жизни станет по-настоящему свободным, когда никому не надо подчиняться, ни за кого не придется отвечать. Никаких обязательств, никаких счетов, по которым нужно платить. Вот она, свобода, ради которой он сражался.

– Поганец ты, Змей. Леди заслуживает большего. – Ну, в этом он не сомневался. – Но знаешь, что я думаю? Она на тебя запала. Хотя убей, не пойму, что она в тебе нашла.

Ничего, потому что нечего.

– Кровь Христова, Налетчик! С каких это пор ты начал выражаться, как мой двоюродный братец?

Если еще кто-нибудь из гвардейцев «влюбится» – что бы это ни значило, черт возьми, – Лахлану даже не придется уходить. Он бы перерезал себе горло собственным кинжалом, лишь бы не слышать болтовню про то, как хорошо иметь жену: будет о ком заботиться, кто-то будет заботиться о нем, кому-то будет не все равно, жив он или мертв.

Странное чувство стеснило грудь, но он постарался прогнать его. Кому все это надо, черт возьми?

Послышались шаги, и к ним подошла Белла.

– Надеюсь, не помешала?

Лахлан и Бойд виновато переглянулись: интересно, давно ли она здесь? Нарочито безразличное выражение ее лица навело Лахлана на мысль, что дольше, чем хотелось бы.

– Нет-нет, ничего, миледи, – сказал Бойд. – Вам что-то нужно?

Она вздернула подбородок. И если он слегка дрожал, то Лахлан сказал себе, что это всего лишь отсветы мерцающего пламени. Тем не менее совесть тяжким грузом давила ему на грудь, да еще нелепое желание сжать ее в объятиях и заверить, что все сказанное им не всерьез.

Но вот беда: он сказал это всерьез, видит Бог! Может, следовало выразиться не так прямолинейно, но ведь это правда! Он ее хотел, но не собирался менять свои решения ради женщины, хватит.

– У меня есть бальзам. – Белла подошла к Лахлану. – Чтобы залечить ваши раны.

Лахлан не привык, чтобы кто-то о нем заботился, и был немало удивлен и смущен.

Черт, он перед ней чувствует себя каким-то маменькиным сынком. К черту!

– Все в порядке, – махнул он рукой, отсылая Беллу прочь.

Она удивленно взглянула на него cверху вниз, обиженно поджав губы. Что это с ним? Раздражение, гнев или, быть может, смущение?

– Клянусь крестом Иисусовым, Лахлан! Вас не унизит, если кто-то хоть раз о вас позаботится!

Он вскинул бровь. Крест Иисусов? Она была рядом с ним достаточное время, чтобы научиться чему-то более полезному. Но прежде чем он успел возмутиться, Белла поставила рядом с ним какие-то плошки, которые принесла с собой, и решительно подбоченилась. Мужские брюки слишком явно подчеркивали округлость и женственность ее бедер, чтобы он обращал внимание на что-то другое.

– И даже если мне придется просить Робби, чтобы придержал вас, я это сделаю. – Она критически осмотрела верзилу Бойда. – Думаю, он вполне справится с этой задачей.

– Даже не сомневайтесь, миледи, – подмигнул ей Бойд.

Подлец! Лахлану не нужно было смотреть на Бойда, чтобы понять, что парень от души потешается. Очень немногие осмелились бы заявлять такое, но Бойд как раз был из них, поэтому Лахлан и не обратил внимания на шутку, а напротив, отложив замок, с улыбкой сказал:

– Как вам будет угодно, миледи.

Белла пробормотала что-то себе под нос и, повернув его голову ближе к свету костра, внимательно осмотрела рану на виске. Прикосновение ее пальцев было таким осторожным и нежным, что по его телу пошли мурашки и он непроизвольно дернулся.

Белла терпеливо опять повернула его к свету и, потянув носом воздух, заметила:

– Вы помылись.

Лахлан услышал смешок и послал Бойду косой взгляд, но тот склонил темноволосую голову и сделал вид, что сосредоточен исключительно на своем занятии.

– Не люблю ходить грязным, – излишне резко – наверное, из-за Бойда – ответил Лахлан.

– Я помню, – тихо, так, чтобы не слышал Бойд, заметила Белла. – Обратила внимание на это почти сразу. Для разбойника от вас слишком хорошо пахло.

Белла успела помыться: Лахлан уловил исходивший от нее слабый аромат мыла, – и тело его немедленно отреагировало. Если бы тут же у костра не сидел Бойд, у него возник бы соблазн усадить ее к себе на колени и продолжить то, к чему они едва приступили пару ночей назад.

– Вот и хорошо, – добавила Белла, осторожно перебирая волосы у него на виске. – Рана почти чистая.

Она нагнулась, чтобы взять кусок льняной ткани и глиняный горшочек, и он едва сдержал стон. Это чертово мужское одеяние, которое было ей велико, разило наповал. Когда она склонилась над ним, ворот рубахи раскрылся, и он увидел идеальной формы упругую грудь с темным соском.

Лахлан не мог ничего с собой поделать. При виде твердого торчащего соска рот его наполнился слюной. Как же ему хотелось взять его в рот!

Люди Комина не дали ему возможности осуществить желание, и сейчас он о нем вспомнил. Ему захотелось раздеть ее донага, сжать ладонями кремовую плоть, поднести к губам и целовать соски до тех пор, пока не сделаются красными, как ягоды, напряженно пульсируя под его языком.

Лахлан заерзал, почувствовав, как тесно стало его плоти в брюках. Белла склонилась над ним в опасной близости, и он едва не лишился рассудка от ее нежных прикосновений. Пальцы ее легонько, кругообразными движениями втирали в рану мазь, но боль от этого только усилилась.

Наконец, когда Лахлан уже решил, что больше ни минуты не сможет выносить эту близость, эти прикосновения, этот теплый свежий аромат ее тела, она обмотала его голову чистой льняной тканью и отошла.

Он не вздохнул с облегчением, но ее раскрасневшиеся щеки дали знать, что страдал не только он.

– Больше нигде не болит? – поинтересовалась Белла.

– Нет…

– У него колотая рана на плече и жуткие синяки по всему животу, – охотно сообщил Бойд и тут же удостоился убийственного взгляда.

Лахлан и вправду был готов его убить. Чертов негодяй отлично знал, какие мучения испытывает его боевой товарищ.

Белла поджала губы, и трудно было сказать, какие чувства она испытывает.

– Позволите?

Лахлан поднял рубаху, и ее взгляду открылись многочисленные синие, черные и красные кровоподтеки, которые сливались в одно большое зловещее пятно на правой половине его тела.

Белла ахнула, но затем гневно воскликнула:

– Почему вы ничего не сказали? Похоже, у вас сломано несколько ребер. Надо бы перевязать!

Он передернул плечами, стараясь не морщиться от боли. Да, похоже, она права: действительно ребра сломаны.

– Не было времени.

Белла протянула руку и легонько провела пальцем по чувствительной коже, а когда нажала чуть сильнее, вздрогнул.

– Ой простите, вам больно?

Да, но дело было не в этом: он возбуждался все сильнее, болезненно реагируя на прикосновение ее рук.

– Немного.

Белла казалась озадаченной.

– Да вроде бы я трогала вас осторожно.

«Трогала». Лахлан застонал. Не надо говорить «трогала». Пульсирующая боль усилилась.

– Я постараюсь аккуратно. – Она нерешительно помолчала. – Вам придется снять рубашку.

Лахлан мог бы поклясться, что слышит, как веселится Бойд, и разозлился:

– Эй, ты что, собираешься точить свой меч всю ночь? Разве не тебе полагалось заняться поисками галеры?

Бойд и не скрывал, что от души забавляется.

– Ладно, я ухожу. – Он не спеша встал, сунув меч за спину. – Наверное, вернусь не скоро.

Лахлан с мучительным раскаянием уже осознал, что совершил огромную ошибку. В компании Бойда было куда безопаснее, чем наедине с Беллой. Лахлан не успел найти предлог, чтобы его вернуть, и напарник скрылся.

Лахлан собрался с силами – будь, что будет – и стянул рубаху через голову. Раньше начнешь, быстрее закончишь.

Белла не проронила ни звука, но застыла в неподвижности. Стиснув зубы, Лахлан смотрел прямо перед собой. Ужас. Отвращение. Жалость. Он не хотел ничего этого видеть. Она думает, что это серьезно? Видела бы она его спину! Но, как бы то ни было, Белла стояла перед ним и рассматривала незначительные рубцы, уродовавшие его плечи и грудь.

Теряя терпение и мечтая, чтобы пытка поскорее закончилась, Лахлан решился бросить взгляд в сторону Беллы, и лучше бы этого не делал. Вовсе не шрамы, рубцы или синяки заставили ее замереть в нерешительности. Она смотрела на его грудь так, словно умирала с голоду, а перед ней стояло блюдо с марципаном.

Это было невыносимо, и Лахлан рявкнул:

– Что-то не так?

Покраснев, она быстро отвела взгляд, взяла бальзам и стала смазывать рану на плече. Это было последствие удара мечом: шрам Лахлан заработал пару месяцев назад в битве при Брандере, но открылся он заново после встречи с кулаками и ногами людей Комина.

Выдержать прикосновение рук Беллы во второй раз оказалось не легче, чем в первый. Нервные окончания вспыхивали искрами каждый раз, когда она дотрагивалась до него. Лахлану казалось, что он того и гляди выскочит из собственной кожи, особенно когда она медленно обвела пальцем контур клейма на его плече.

Всего несколько дней назад он постарался бы скрыть клеймо. Это был знак, который носили все, кто сражался в Шотландской гвардии: вставший на дыбы лев, символ шотландской короны, помещенный внутрь щита, обведенного полосой паучьей паутины. Подобно многим гвардейцам Лахлан дополнил его личными символами: два скрещенных за щитом меча и гадюка, свернувшаяся кольцами в паутине. Вероятно, Белла не знала, что это знак гвардии, хотя уяснить смысл символов было несложно.

– Почему вы мне не сказали?

Он твердо встретил ее обвиняющий взгляд.

– Я дал клятву. Кроме того, это было – и есть – слишком опасно.

– Вы говорили, что простой наемник, а выяснилось, что вы из самого почетного полка Шотландии, воин из ближайшего окружения короля! Я думала, вы понятия не имеете о долге, чести и преданности. А теперь я вижу это? Если бы вы мне сказали…

– Это ничего бы не изменило.

– Для меня изменило бы. Может, я не изводила бы себя два года ненавистью к вам за предательство, которого вы не совершали. – Вдруг ее осенило: – Стало быть, Роберт и сэр Алекс, Уильям и Магнус, те двое в монастыре…

– Остановитесь! – воскликнул Лахлан, ухватив ее за руку. От страха екнуло сердце: слишком много она знает! – Не задавайте вопросов, забудьте об этом! Неужели вы не понимаете, насколько опасны эти сведения? Вы даже не представляете, что сделали бы с вами те люди, если бы заподозрили, что вы можете им кое-что рассказать.

Белла побледнела, но он просчитался, если думал ее напугать.

– Разве я не заслужила право узнать правду?

Лахлан стиснул зубы.

– Нет, если это может навлечь на вас беду. Брат моей бывшей жены узнал, что я гвардеец, и теперь за мою голову назначена награда. Больше дают только за самого Брюса. Они пойдут на все, чтобы выведать имена остальных, причем рискуют не только обладатели информации – опасности подвергаются также их семьи.

Не дрогнув, Белла гордо подняла голову:

– Я бы им ничего не сказала.

Он едва не рассмеялся ей в лицо.

– Так говорят лишь те, кого никогда не пытали.

– А вас?

– Хотите взглянуть?

И он повернулся к ней спиной.

На этот раз Белла вскрикнула от ужаса, глаза ее стали огромными как блюдца.

– Бог мой, Лахлан! – Пальцы ее коснулись отметин от стальных крючьев, которые пронзали и рвали его тело чуть не до кости. – Пережить такое… Что произошло?

Однажды он позволил ей спрашивать о чем угодно: у него не было тайн. Прошлое осталось позади. Но кое-что изменилось. Ее забота, сочувствие, желание узнать о нем больше разбередили былые раны. А еще Лахлан боялся, что и так подпустил эту женщину слишком близко.

Белла понимала, что Лахлан не хочет рассказывать о своем прошлом и пытается больше отдалиться от нее, как отдалялся два предыдущих дня. Чем быстрее приближался безопасный берег, тем больше становилось расстояние между ними. И если Белле было обидно из-за того, что Лахлан ее избегал, вел себя так, будто между ними ничего не было, то теперь, услышав его грубый ответ Робби Бойду, она поняла, что такое настоящая боль, именно сейчас осознала, насколько он стал ее дорог.

«Только потому, что я хочу ее…»

И если стрела была направлена ее в сердце, то цели достигла. Какая тяжесть в груди! Жжет как огнем. Она для него объект вожделения, и ничего больше. Господи, неужели мужчины хотят только ее тела?

Ей казалось, что Лахлан другой, казалось, что и для него она особенная, потому что он был особенным для нее. Неужели тюрьма довела ее до такого отчаяния, что она готова броситься на шею тому, кого сама выдумала?

Нет. Ей не верилось, что это все, что он говорил всерьез: скорее всего просто хотел осадить любопытного Бойда, – но полной уверенности не было. Возможно, разгадка в его прошлом? Белла хотела знать правду, а не довольствоваться сплетнями.

– Может, поделитесь? – попросила Белла. – Мне казалось, вам нечего скрывать…

Лахлан понимал, чего она добивается, и ответил, пожав плечами:

– Да, собственно, нечем. Моя жена была слишком молода, очень красива, но чересчур избалованна. Я любил ее до безумия.

Голос его звучал бесстрастно, но сердце Беллы болезненно сжалось. Как это на него не похоже!

– Через несколько месяцев Джулиана охладела ко мне и пожалела, что слишком поспешила выйти замуж: пусть и вождь клана, я был незаконнорожденным и безземельным.

Белла побледнела.

– Вы были вождем клана?

Лахлан натянуто улыбнулся:

– Да, и некоторое время добросовестно исполнял свой долг, как вы это называете, совершенно не замечал, что моя жена недовольна; был настолько ослеплен похотью, что не видел происходившего у меня под самым носом. Она придумала, как от меня избавиться (довольно ловкий план, должен признать): сказала брату, будто я собрал против него заговор, – и, к несчастью, Лорн ей поверил.

В то время король Эдуард как раз пытался овладеть Шотландией и был в ярости на Лорна и прочих Макдугаллов за нескончаемые нападения на английских солдат. И мой шурин решил, что это отличная возможность вернуть милость короля. Нужно было найти виноватого, и тут подвернулся я, чтобы отправить в набег. Он так называл эту бойню: нас просто убивали. Спасся только я. Сорок четыре человека, которые пошли за мной, так и не вернулись домой, к своим семьям.

Белла положила руку ему на плечо. Господи, неудивительно, что он бросил свой клан! Он винил себя в гибели всех этих людей.

– Ах, Лахлан! Я…

Он сбросил ее руку словно ошпаренный.

– Нет, я еще не закончил! Вы хотели знать все до конца – извольте.

От кажущегося равнодушия не осталось и следа. Ярость исказила его черты.

– Лучше бы я умер вместе с ними! – Лахлан указал на круглый шрам в два дюйма шириной на плече. – Я был без чувств: копьем мне пробило плечо, – и англичане бросили меня умирать. Еще несколько часов, и я бы умер, не обнаружь меня родственники – и кровные враги – Макдоналды. И несколько месяцев я «выздоравливал» у них в темнице, прежде чем Энгус Ог из собственных соображений решил помочь мне сбежать. – Лахлан помолчал, потом добавил как бы между прочим: – Это он попросил меня вступить в воинство Брюса, пытался предостеречь насчет жены, да я не хотел слушать и не признавал правду до тех пор, пока не вернулся в замок Дунстаффнаг и не узнал, что Джулиана собралась замуж за другого – человека богатого и влиятельного.

От его ровного, лишенного эмоций голоса сердце Беллы рвалось на части. Ей хотелось дотронуться до него, утешить, но она знала, что сделает только хуже. Не сейчас. А может быть, никогда.

– Джулиана притворилась, будто рада меня видеть, а потом ее брат бросил меня в подземелье и наградил вот этим, – он показал на спину, – пока пытался заставить признаться в совершенном якобы предательстве. – Лахлан усмехнулся. – Кажется, в конце концов даже он начал сомневаться в моей виновности.

Ужас сковал Беллу. Так спокойно он говорил о величайшей жестокости, которую ему пришлось вытерпеть! Будто это было с кем-то другим. Она понимала, что это лишь краткое изложение произошедшего и что Лахлан умалчивает о многом – не хотелось даже представлять, о чем именно.

Вот и объяснение, почему ему стало плохо в подземном коридоре, откуда взялась паника в Пиблсе, когда его волокли в подземелье. Белла лучше, чем кто бы то ни было, понимала природу этого леденящего душу страха.

Их глаза встретились, и он догадался, о чем она думает.

– Ну вот теперь вы знаете мой маленький секрет: не люблю я эти дырки в полу.

Это было сказано таким легкомысленным тоном, словно о чем-то обыденном, но он не смог ее обмануть. Разве могла она не восхищаться Лахланом после того, что ему пришлось вытерпеть? Предательство самых близких людей, тюрьма и страдания, которых она не могла себе даже вообразить. У него отняли все, но он терпел лишения и боролся.

И выжил.

Точно так же, как выжила она.

– И еще не люблю каморки и решетки.

Белла взглянула на лежащий у его ног замок, и ее осенила новая догадка.

– Кандалы. Замок в туннеле. Вот почему вы так ловко с ними справляетесь?

Он насмешливо поиграл бровью, явно удивленный, что Белла увидела связь, и, потянувшись к щиколотке, извлек что-то из-под кожаной подметки сапога и протянул ей. Предмет выглядел как гвоздь, но без острого конца.

– Держу запасной в сапоге, на случай если при мне не окажется моей сумки. К сожалению, науку открывать замки я освоил гораздо позже, а Дунстаффнаг покинул куда менее достойным путем.

Белла склонила голову, ожидая продолжения.

– Там было полно крыс, и они прогрызли огромные дыры под стенами. Вот я и выкопал себе лаз, расширив один из крысиных ходов.

Белла содрогнулась. Крысы! Эти мерзкие твари были ей отвратительны. Господи, как же он все это выдержал!

Лахлан замолчал, но она понимала, что ему еще есть что сказать. И на сей раз, когда положила руку ему на плечо, он ее оттолкнул.

– А что было с вашей женой?

– Мне следовало сразу уехать, но, зная, что она любит гулять возле замка, я ждал ее на пляже. – В его спокойном голосе она теперь услышала нотки сожаления. – Я преградил ей путь. Одному Богу известно, чего я ждал. Извинений? Объяснения? Или же отрицания содеянного? Я был так разгневан, что мне нужно было хоть что-нибудь. Конечно, ее чуть не хватил удар, когда она меня увидела: подозреваю, думала, что ее братец уже успел со мной расправиться, – и притворилась, будто ничего не знала об обвинениях. Мне так хотелось ей верить, но как только я повернулся к ней спиной, она набросилась на меня с кинжалом в руке.

Белла взглянула на неровный шрам на его щеке, и он кивнул:

– Да, это теперь вечное напоминание, что ни в коем случае нельзя поворачиваться спиной к красивой женщине.

Сказано это было шутливым тоном, но Белла прекрасно поняла, что за ним скрывалось. Предательство жены стало формой, по которой отливался его характер, так же как и равнодушие матери. Он никогда не знал ни доверия, ни любви. С гневом и болью справиться было бы проще, с холодной неприязнью – намного хуже. Разве мог он поверить в то, о существовании чего не подозревал?

– Я споткнулся и упал на нее, пытаясь выхватить у нее этот нож, а когда поднялся на ноги, кинжал торчал в ее животе. Как видите, слухи не врали, по крайней мере насчет убийства.

– Но вы же не виноваты! Господи, Лахлан, она же пыталась вас убить!

– Ну она же женщина… – возразил он сухо.

Белла ушам своим не верила.

– Значит, оправдания быть не может? Вы говорите, что для вас не существует ни правил, ни законов. Но, Лахлан, вы чтите традиции больше, чем готовы признать!

Он взглянул на нее с укором – ему явно не понравилось ее замечание.

– Когда я вернулся домой, в замок Тиорам, к моей семье, то узнал, что меня признали виновным в измене. Все мое имущество – все, чем я владел, – было забрано в казну.

– Но ваши родные, неужели…

У него дернулся мускул.

– Мои родные поверили, как и все прочие.

– И вы не попытались им объяснить?

– Зачем? Я понял, что мое присутствие им в тягость, поэтому решил отправиться в Ирландию и наняться в солдаты, чтобы заработать себе на жизнь.

– Значит, вы ожидали от родных слепой преданности, но сами на такую преданность не способны?

Вокруг его рта залегли горестные складки.

– Оставьте, Белла. Не думайте, будто можете меня понять. Никто не может.

Но она не могла успокоиться. Впервые ей стало многое понятно: почему его раздражает собственная реакция на нее, почему он так упорно сопротивляется. Он думал, что из-за его чувств к жене погибли друзья, что плотская любовь заставила его забыть свой долг.

Было ясно: Лахлан думает, что она тоже принесет ему беду, – поэтому ей не доверяет. От женщин вместо любви и заботы он видел лишь зло и предательство. Но она хотела, чтобы он понял: ей можно верить.

– Я не ваша жена, Лахлан, и никогда бы вас не предала.

Он рассмеялся так, что она опять почувствовала себя наивной дурочкой.

– На предательство способен каждый. Главное – знать, за какие ниточки потянуть.

– Значит, лучше всю жизнь жить в страхе? Прогнать всех, чтобы никто не мог причинить вам боль?

Он окинул ее суровыми взглядом.

– Я думаю не о себе.

О тех, кто рядом, догадалась Белла. Он все еще винит себя в смерти тех людей.

Вдруг на ум ей пришла безумная мысль. Нет, этого не может быть. Однако мысль, раз возникнув, уходить не желала. Что-то он сказал как раз перед тем, как излиться в нее. Тогда она едва обратила на его слова внимание, но сейчас, когда он заговорил о жене, вспомнила.

Белла приблизилась к нему и заглянула в глаза.

– Лахлан, что вы имели в виду под этим «слишком долго»?

Он отвернулся, уставившись на языки пламени, потом мрачно ответил:

– У меня не было женщины… некоторое время.

Ее сердце так и подскочило.

– И как долго продолжалось это «некоторое время»?

Он обернулся к ней и на удивление спокойно признался:

– С тех пор, как умерла моя жена.

– Но это случилось…

– Десять лет назад, – закончил он сухо.

Белла ушам своим не верила: как такое возможно? Красавец мужчина, настоящий самец – и жил монахом?

Должно быть, она спросила об этом вслух, сама того не заметив, потому что Лахлан хрипло рассмеялся и сказал:

– Есть другие способы получить облегчение, да и не до того было: все время воевал. И до недавнего времени меня все устраивало: дело-то, в общем, обычное. Например, рыцари-тамплиеры считают, что это только укрепляет силу воли.

Кого он хочет обмануть? Белла понимала, что дело тут не в религии и не в воинской доблести, и тихо спросила:

– И долго еще вы собираетесь себя казнить, Лахлан?

– Я себя не казню, с чего вы взяли? Или не помните?

– Помню, конечно, – поспешила ответить Белла. Разве такое забудешь… Вот он напомнил, и тело окатило жаркой волной.

Отблески пламени костра плясали в его глазах. Пока они разговаривали, наступила ночь, и в старом каменном доме стало совсем темно. Казалось, они одни в целом мире. И это было опасно.

Ей было не по себе – он так близко! Только протяни руки – и ладони коснутся его обнаженной груди. Дух захватывало при одном взгляде на это совершенство. Многие годы сражений и тренировок не прошли даром. Загорелая кожа блестела на широких плечах, могучих руках с рельефными мускулами. Ни унции жира, крепкая грудь и тугой живот. Белле потребовалась вся ее сила воли, чтобы не броситься ему на шею, обнять, почувствовать под ладонями эту невероятную мощь.

Осознав, что беззастенчиво разглядывает его тело, она поспешила отвести взгляд, а в глазах Лахлана загорелись опасные огоньки.

– Это плохая мысль, Белла.

Мягкое предостережение, прозвучавшее в его голосе, ее не остановило. Ей казалось, что можно найти удовлетворение в страсти, но она ошибалась: хотелось большего. Гораздо. Она ему небезразлична – осталось только заставить его в это поверить.

– Почему?

– Мне больше нечего вам предложить.

Неправда. Как же он не видит? Белла положила руки ему на плечи и сразу почувствовала, как ее пронзают огненные токи, будто молния. Каждый нерв затрепетал, и твердая теплая плоть обожгла ладони. Она ощутила, как под пальцами напрягаются мускулы, словно стремятся вырваться на волю.

Господи, ну как ему доказать, как убедить…

Мышцы на его шее превратились в тугие канаты. Лахлан стиснул кулаки, прижав руки к бокам, и предупредил:

– Это ничего не изменит.

Для нее уже изменило, и Белла не собиралась отступать. Она никогда не останавливалась на полпути, так незачем и начинать. Недолго думая, она наклонилась вперед и завладела его губами.

Глава 17

Лахлан тут же схватил ее в объятия, усадил к себе на колени и принялся с жадностью, так что она вздрогнула всем телом до пальцев ног, целовать. Это был жаркий и властный поцелуй, не столь яростный и неистовый, но, как прежде, исполненный страсти.

И Белла уступила соблазну. Господи, он ее целовал! Каждое движение умелого языка, каждое прикосновение губ погружали ее в бездну наслаждения, откуда она выныривала без сил и, кажется, даже без костей, превращаясь в тряпичную куклу.

Внутри ее словно росли и лопались теплые пузыри. Лахлан теперь заботился о том, чтобы она получила удовольствие. Не только плотская страсть сейчас руководила – не в том смысле, как она знала, – но и нежность: Белла буквально купалась в нежности…

Она обвила руками его шею. Груди, не сдерживаемые корсетом, терлись о его могучую грудь, крепкую и неподатливую, как скала, только горячую. Тонкая ткань сорочки была ненадежной преградой, но ей хотелось ощутить его своей обнаженной кожей, почувствовать сосками жар твердого как сталь мужского тела!

Ее руки блуждали по широким могучим плечам, гладили вздымающиеся бугры мышц, пальцы инстинктивно впивались в твердую плоть, точно проверяя на крепость, и он горел ответным огнем, напрягаясь каждым мускулом.

По ее телу прошла дрожь – сладкое предчувствие любви. Это же надо – терять голову от одного вида мускулов, пусть даже таких выдающихся. Впрочем, физическая сила иногда действует очень возбуждающе, если мужчина создан не только для убийства, если может защищать и оберегать.

Ее восхищало, как эти большие руки обнимали ее, как ее мягкость обтекала его стальную твердость. Одна рука уже властно обхватывала ее ягодицы, удобнее устраивая на коленях. Белла уже чувствовала, как сильно он ее хочет: твердый ствол упирался в нее через ткань ее штанов, – и, судя по его размерам, он сгорал от желания.

Она беспокойно ерзала, стонала. Жаркая влага скопилась между ног как обещание неземного наслаждения, которое ждет впереди…

Из его груди вырвался не то рык, не то хрип, рука погрузилась в ее волосы, обхватила затылок, и она, откинув голову, упивалась поцелуем, принимала медленные, настойчивые движения его языка и охотно отвечала, выпивала до дна. Ей хотелось, чтобы этот поцелуй длился вечно. Оба тонули в жарком омуте желания.

Лахлан знал, что все это неправильно, но ничего не мог с собой поделать: перестать целовать Беллу было выше его сил: она такая сладкая!

Похоть, напомнил он себе. Это всего лишь похоть. Это стеснение в груди, эта жаркая волна, которая подхватывала его каждый раз, когда он смотрел в ее глаза, – все это ровно ничего не значило, черт возьми.

Лахлан еще в пору юности усвоил правило: сделай женщину счастливой, и она сделает счастливым тебя, – и всегда следил, чтобы женщина получала удовольствие.

А сейчас ему доставляло несказанное удовольствие проникать языком в восхитительную глубину ее рта, исследовать руками изгибы тела. Несмотря на худобу и тонкую талию, ее груди были упругие и полные, идеальной формв, ягодицы небольшие, но округлые, плотные.

Лахлан не спешил. Приподняв ладонью грудь, наслаждаясь головокружительным ощущением этой мягкой роскошной плоти, он, слегка сжав, начал ласкать твердый сосок большим пальцем, пока язык описывал медленные, ленивые круги у нее во рту. Ему не хотелось спешить, пусть бы этот поцелуй длился вечно. Какой нежный, сладкий рот! И с каким жаром она ему отвечала! А эти тихие вскрики и стоны так согревали ему сердце, что хотелось никогда не размыкать объятий!

Похоть, будь она проклята! Она его манила, увлекала туда, куда он идти не хотел, соблазняла своей исходившей из сердца нежностью, каждым движением языка пытаясь заставить вырвать у него то, что он никак не хотел отдавать.

И добилась своего, видит Бог. Он почувствовал стеснение в груди, что-то схватило за сердце, наполнило теплом и нежностью.

Ему не нравилось то, что с ним происходит, как это ни назови. Нельзя, чтобы это случилось опять. Черт, кого он пытается обмануть? Он никогда не испытывал ничего подобного. Это не просто желание, а что-то более глубокое, гораздо сильнее зова плоти – нечто такое, что ему не предназначено.

Эта женщина не для него, вот что. Слишком много условий – и слишком большие надежды. Нужно вернуться в свою колею. Он оторвался от ее губ.

Она взмахнула ресницами, пытаясь увидеть сквозь исполненную страстной неги пелену, туманившую ее огромные синие глаза, почему он отстранился. Длинные светлые волосы, вспыхивавшие отблесками пламени костра, падали ей на лицо спутанной копной, придавая такой вид, что невозможно было оторваться.

Лахлан стиснул зубы, запрещая себе даже смотреть на приоткрытые алые губы, с которых срывались легкие судорожные вдохи, и призыву которых невозможно было противиться.

– Раздевайтесь.

Она удивленно взмахнула неправдоподобно длинными ресницами.

– Что?

Глядя ей в глаза, он грубо объяснил:

– Не в одежде же мне вас… иметь.

Маленькая морщинка залегла между ее бровями, и он ощутил болезненный укол в сердце, но постарался сохранить самообладание. Если она этого хочет, то получит, но на его условиях. В каком-то смысле его намерения не оставляли сомнений.

Белла колебалась, и Лахлан было решил, что она возмутится, но вот смущение исчезло, лицо ее прояснилось. Она даже глаз не отвела, а, сощурившись, молча мерила его испытующим взглядом.

– Вот, значит, как?

Он скрипнул зубами.

– Именно.

Поджав губы, Белла начала медленно снимать одежду, и чопорность ее движений подсказала ему, что она в ярости. Он ее не винил: сама напросилась.

Плед, камзол, рубашка, брюки, чулки, башмаки… один за другим предметы мужского гардероба падали к ее ногам, и с каждым его сердце ускоряло свой ритм.

Наконец она встала перед ним гордая: мятежная в полной, абсолютной и колдовской наготе – и насмешливо повела бровью:

– Надеюсь, я оправдала ваши ожидания?

У Лахлана пересохло во рту, он едва дышал, словно превратился в камень. Боже, зачем спрашивать? Она была прекрасна. Похудевшая и хрупкая, но оттого ничуть не подурневшая: полные упругие груди, узкая талия, мягкие округлости бедер, длинные стройные ноги и безупречная кожа цвета слоновой кости, оскверненная кровоподтеками, которые все еще виднелись на груди и шее.

При виде синяков в нем вспыхнул было гнев: Лахлан не забыл, что сделал с Беллой тюремщик, – но тут же проснулся защитник. Ему захотелось заключить ее в объятия, прижать к груди, беречь и лелеять – всегда.

Лахлан намеревался доказать ей, что все это исключительно следствие плотской страсти, но странная смесь силы и слабости пробудила в нем чувства, которых он никогда дотоле не испытывал. Сейчас он напоминал себе кузена Максорли, или Маклауда, или Кэмпбелла. Она его смущала, делала из него полного идиота, внушала мечты о том, чему не суждено сбыться.

Или он ошибается?

Он посмотрел ей в глаза, и Белла сказала, ничуть не смутившись:

– Ваша очередь. Если вы хотите смотреть, чем я хуже?

Она хотела знать, как далеко он зайдет. Что ж, он ее не разочарует.

– Разденьте меня сами.

Лахлан хотел быть достойным противником, но его выдал внезапно севший голос, стоило лишь представить, как ее руки дотрагиваются до него…

Господи, похоже, он теряет голову!..

Белла подошла к нему вплотную, с гордо поднятой головой, что королева, только совершенно нагая. Он судорожно вздохнул. Ее груди едва не касались его лица. На нежной коже цвета сливок соски казались спелыми ягодами, которые так и просились в рот. Ему пришлось схватиться за сиденье стула, на котором он сидел: слишком велико было искушение протянуть руки и коснуться ее груди.

Когда ее руки дотронулись до его живота, он судорожно втянул воздух сквозь зубы, весь напрягся, а она не торопилась, копаясь с завязками его штанов. Это была такая изощренная месть: легкие, поглаживающие прикосновения ладоней и пальцев.

Белла не смогла сдержать возглас изумления, когда он наконец освободился от оков одежды. А он чувствовал, как под ее взглядом – отнюдь не невинным – возбуждается еще сильнее.

Мелькнул язычок, облизнув нижнюю губу, он было решил, что она собирается ласкать его губами, и стиснул зубы под влиянием возникшей в мозгу картины, на лбу выступил пот. Промедление его убивало, но он не покажет ей, как страдает, не даст почувствовать власть над ним. Однако это сражение с самим собой Лахлан выиграть не мог, они оба знали, и Белла доказала это, сделав следующий ход. Стало совершенно ясно, кто из них главный, отвечает вызовом на вызов. Он был совершенно потрясен, когда она положила руки ему на плечи и невинно поинтересовалась:

– Могу ли я оседлать вас, милорд?

Сердце Лахлана буквально перестало биться, каждая мышца задрожала в сладком предвкушении. Она же, не дожидаясь приглашения, села на него верхом, медленно впуская его в жаркое и охотно готовое принять его лоно.

О боже! Лахлан хватал ртом воздух, не сводя с нее глаз, пока дюйм за дюймом проникал в бархатные влажные глубины. Он видел, как по ее лицу разливается удовольствие, как ей это нравится, и услышал тихий стон, когда заполнил ее собой.

Лахлан обхватил руками ее бедра, осторожно направляя движение вниз. «О господи, да!» Он уже забыл, что именно хотел ей доказать. Белла стонала, выгнув спину, пока он пронзал ее так глубоко, как только было возможно. Он целовал ее шею, груди, облизывал соски, брал в алчущий рот, сосал, покусывал…

Было горячо. Невероятно горячо.

Ей этого было мало, и она начала двигаться, скакать на нем, вздымаясь над ним, вращая бедрами, и при этом не сводила с него пристального взгляда.

Она как будто держала его на ниточке, тянула ближе и ближе к себе до тех пор, пока они не стали неразрывным целым.

Во власти обжигающих, испепеляющих эмоций он застонал. Ее манера двигаться, ритм бедер, которые ходили ходуном, вверх-вниз, окутавший их аромат чувственной страсти – все это сливалось в самом соблазнительном и греховном танце.

Она ускорила ритм: забирала его и отпускала обратно, в безумном забытьи упиваясь собственным наслаждением. В жизни не видел Лахлан ничего прекраснее.

Она опиралась руками о его плечи, принимая в самую глубь своего тела. Их лица едва не соприкасались. Груди ее восхитительно подпрыгивали, терлись о его грудь, мышцы лона сомкнулась вокруг его копья, втягивая в себя медленными толчками.

Он хотел ей доказать, что это всего-навсего похоть, а вышло так, что сам испытал прекраснейший в жизни момент невероятной близости. И вот опять этот могучий порыв, когда тебя уносит, затягивает в водоворот, природу которого не понимаешь.

Он куда-то летел, падал, теряя сознание, но хотел еще и еще… Крепче обхватив за талию, он принялся осыпать Беллу жадными поцелуями, уступая в последний раз, прежде чем резко выйти.

Злясь на себя и на нее – как она посмела? – Лахлан грубо нажал тяжелыми ладонями на ее бедра и прорычал:

– Хватит!

Эта внезапная перемена, лишившая их обоих удовольствия, возмутила Беллу:

– Что-то не так?

– Встаньте на четвереньки. Я возьму вас сзади.

Лахлан отчетливо сознавал, что скатывается к опасной черте, и был противен самому себе. Наверное, именно так обращался с ней муж: грубо, бесцеремонно, как со шлюхой.

Выражение ее лица мигом его отрезвило. Он зашел слишком далеко. И знал это. Она никогда его не простит. Но разве не этого он добивался? Стыд разъедал его точно кислота. Он понимал, что не прав, но остановиться уже не мог.

«Скажи мне «нет!», дай по морде, как я того заслуживаю!»

– Так что же? – Перчатка была брошена.

Что, если она откажет? Лахлан и хотел этого, и боялся.

– Вы полагаете, что я струшу? Хотите напугать? Да вы и понятия не имеете, что мне пришлось пережить… – Белла покачала головой. – Зачем вы так, Лахлан? Почему пытаетесь выглядеть подлецом?

– А я и есть подлец. Вы что, еще не поняли?

Ее взгляд был полон сострадания, но не только: он увидел в нем что-то еще. что-то такое, отчего сжималось сердце.

– Да, это я поняла давно.

Смирение, прозвучащее в голосе, разозлило его еще больше, и он рявкнул:

– Так вы намерены продолжать или нет?

Его грубость не обескуражила, и, вздернув подбородок, она усмехнулась:

– Вы ведь только этого хотите?

Лахлан услышал в ее голосе вызов и понял, что ей-то нужно было от него гораздо больше.

– Да, именно так, – подтвердил он, скрипнув зубами.

Только вот обмануть он не сумел ни ее, ни себя.

Белла покачала головой, словно перед ней было малое дитя, которое ее разочаровало. Видит Бог, он не этого хотел.

Она поднялась с его колен и встала. Сейчас она уйдет! Лахлан задержал дыхание. Еще мгновение – и он окликнет ее, извинится, обнимет и окутает нежностью и заботой – сколько там накопилось в его душе. Она заслужила другого отношения к себе, и он хотел ей это дать, да только не знал как.

Наивный, если думал ее испугать! Белла Макдуфф настоящий боец.

Она взяла плед, расстелила возле костра и, не спуская с него глаз, медленно встала на четвереньки. Сердце замерло у него в груди, но не только потому, что ему открылось впечатляющее зрелище: его обескуражил ее взгляд, который светился таким доверием, которого он, черт возьми, не заслуживал.

Воздух в легких сгустился так, что стало трудно дышать. Эта женщина – воплощение красоты и мятежного духа – бросила ему вызов: «Попробуй обращаться со мной так, попробуй отказаться от меня!»

Белла видела его борьбу с самим собой и знала, что ему страшно. Всем своим существом он пытался отвергнуть то, что она ему предлагала, выискивал слабость, чтобы нанести удар.

Неужели Лахлан думает, что, унизив, сможет взять над ней верх, сломать ее волю? Да она прошла через такое, что ему и не снилось. Отвратительно, что он обернул против нее боль и страдания ее прошлого, но еще хуже, что пытался опошлить и лишить смысла то, что их связывало.

Напрасно! Как ни старался Лахлан выглядеть подонком, нежность его прикосновений проливалась бальзамом на раны, нанесенные его же словами. Она была дорога ему, Белла это чувствовала. Как он заглядывал ей в глаза! Как прикасался к ней! Сомнений не оставалось: их связывало нечто куда большее, чем страсть, чем вожделение. Ей только и нужно, что заставить его это понять.

– Ну, чего же вы ждете? Разве это не то, чего вы хотите?

Она хотела, чтобы он сказал «нет», чтобы понял – этого не нужно, чтобы заключил ее в объятия, и, уложив бережно на плед, целовал до тех пор, пока грубость не забудется, а потом любил со всей страстью и чувством, что – она знала – бушует в его душе, чтобы признал, что между ними существует особенная связь.

Но Лахлан стиснул зубы, набираясь решимости, подошел к ней сзади, опустился на колени, обхватил ягодицы, пристроился между ног, но почему-то не вонзился в нее.

Белла не раз вставала в эту позу и находила ее исключительно неприятной: унизительной и некрасивой, – но сейчас все было иначе: ей почему-то не было стыдно.

А он тем временем, поглаживая ее ягодицы, хриплым голосом сказал:

– Какая вы красивая!

Беллу снедало странное нетерпение. Она чувствовала его возбуждение, но он только ласкал ее. Да, ласкал! Его руки нежно гладили ее: ягодицы, живот, бедра, груди, чуть пощипывал соски. Но вот огрубевшая в боях рука скользнула между ног, и она вскрикнула.

Она чувствовала толстый горячий ствол возбужденной плоти, упирающийся в ее ягодицы, ощущала легкое щекотание волосков на могучих бедрах. Одна рука ласкала ее грудь, другая пробралась к чувствительному местечку между ног.

– Скажите, если вам не хочется, – сдавленно прошептал он ей на ухо.

Он оставлял ей выбор. Сердце Беллы подскочило. Вот чего она ждала! Лахлан хотел повелевать и унижать, доказать, что все это грязно и бессмысленно, да только не вышло! Ему не все равно!

Между ног скопилась жаркая влага. Его возбужденная плоть толкалась сзади, недвусмысленно намекая на то, что ждет впереди. В ответ Белла прижалась к его паху и прогнулась так, чтобы ему было понятно, чего она ждет.

Господи, как же жарко! Странно, почему она испытывает такие ощущения? Да, ей хочется, и куда сильнее, чем она была готова признаться.

Одной рукой он перекатывал между пальцами ее сосок, а другой умело раздвинул ягодицы. Истекая влагой, она уже была готова к вторжению.

– Скажите же наконец: вы хотите, чтобы я вошел в вас? – потребовал Лахлан.

Она уже тяжело дышала, извивалась и в нетерпении терлась о кончик твердой плоти, которая напирала сзади. Он дразнил ее этой близостью, ласкал чувствительный бугорок пальцами – жестче, быстрее, приближая ее к самому краю…

– Да, умоляю! – беспомощно воскликнула Белла, не в силах терпеть эту сладкую муку.

Пробормотав что-то сквозь зубы, он одним сильным движением вошел в нее, заполнив до отказа, и она, утратив способность мыслить, забыв самое себя в безумии наслаждения, закричала, ее тело содрогнулось, смыкаясь вокруг него, а он уже нашел нужный ритм: медленно и глубоко, очень нежно.

– Вот так, любимая, а теперь сделай это еще раз, для меня. Господи, как хорошо!

«Любимая». Сердце Беллы упивалось этим одним-единственным словом. Счастье расцвело в ней, как бутон раскрывается с первыми лучами весеннего солнца: свежий, прекрасный, возродившийся.

Потом она лежала в его объятиях как в колыбели, и это не было похоже на животное спаривание, которое только что пережила. Ей было тепло, уютно, безопасно. Она думала, что на этом все и закончится, но он вдруг резко перевернул ее на живот и вошел сзади, насадив на себя так, что, казалось, достал до сердца, просто сильной рукой держал, наполнив собой до отказа и безжалостно лаская пальцами спереди.

И это было поразительно: прекрасно и так нежно – Белла не знала, что такое возможно. Муж проделывал с ней такое, но это сопровождалось жуткой болью и унижением. Она закричала, содрогаясь, сжимая его там, внутри, пока Лахлан не взял свое, выжав ее до капли. Или так ей казалось.

Лахлану же невыносимо было слышать ее крики, знать, что это наслаждение подарил ей он, и не видеть лица! Это его убивало. Прежде, чем понял, что делает, он перевернул ее на спину, широко развел ноги и взял снова, на этот раз решительно накрыв собой.

Белла ахнула, широко раскрыв глаза, и он замер.

– Я сделал вам больно?

На губах ее играла улыбка, лицо раскраснелось, и, погладив его щеку, она покачала головой:

– Нет-нет, мне все безумно нравится: ваша манера заниматься любовью.

Она сказала «любовью»? Что-то шевельнулось в его груди. Он-то думал, что это невозможно… Удерживая ее взгляд, он начал двигаться: не спеша, уверенно набирая чувственный ритм, проникая с каждым разом глубже, стиснув зубы, чтобы не растерять невероятное наслаждение, которое копилось в нем, – тяжелый, горячий. Лахлан тянул сколько мог, но было слишком хорошо.

Ее губы раскрылись, щеки вспыхнули, веки опустились, дыхание вырывалось хриплыми резкими вздохами, пальцы судорожно впивались в его плечи… Она вскинула бедра ему навстречу, в такт его движениям, и он утонул в волнах чувственных ощущений, не в силах больше сдерживаться. Лахлан ринулся в атаку, сливаясь с ней в неистовом ритме, увлекая за собой. Белла вскрикнула, тело ее выгнулось дугой, и он дал себе волю, буквально пронзая ее. Каждый спазм, каждый толчок, каждый вскрик наслаждения вырывались из самых глубин его существа. И все это время он не отрываясь смотрел ей в глаза, и это было восхитительно.

Ему едва достало сил, чтобы перекатиться на бок прежде, чем наступил финал, и, задыхаясь, выжатый до капли, он пал рядом с ней. Никогда в жизни он так не уставал, даже на тренировке у Маклауда, когда бегом поднимался на гору Куиллин.

И хорошо, что усталость не некоторое время отключила способность думать. А когда Лахлан понял, что натворил, блаженное забытье сменилось жгучим стыдом. Как он решился на такое? Как посмел оскорбить Беллу?

Он принял вызов, рискнул и потерпел поражение: хотел доказать ей, что все это ничего не значит, но понял, что ошибся. Отрицать бесполезно: дело не в похоти, она ему нужна больше, чем кто бы то ни было. Но зачем же он ее обидел? Почему так отвратительно себя ведет?

– Мне жаль, – сказал Лахлан срывающимся голосом.

Белла перекатилась на бок и воззрилась на него с печальной улыбкой, которую он воспринял как жестокий укор его совести.

– Знаю.

Ничего она не знала и ничего не поняла, черт возьми! Смотрела на него, как на кого-то другого и, похоже, видела то, чего в нем явно не было. Она слишком многого от него ждала, а он никогда не будет таким, каким ей хочется его видеть. Неужели она не догадывалась, что он всегда будет делать ей больно?

Лахлан переживал бурю противоречивых чувств: тоска, обида, замешательство, гнев. Белла скрутила его узлом, заставила забыть о действительно важных делах.

– Это ничего не меняет, – процедил Лахлан.

Долгую минуту Белла смотрела на него, и он был вынужден терпеть эту тень печали в ее глазах.

– Значит, это было простое совокупление, да?

Она бросила ему в лицо это грубое слово как наживку: пусть попытается согласиться или опровергнуть!

Сердце колотилось как сумасшедшее; казалось, вокруг него сжимается кольцо высоких стен, он уже идет по темному туннелю. Почему бы просто не оставить его в покое? Зачем она все время что-то выясняет?

Лахлан посмотрел ей прямо в глаза и жестом ответил:

– Да, именно так.

Белла смело выдержала его взгляд.

– Вы лжец, Лахлан Макруайри! Вы можете лгать мне, но самого себя вам не обмануть.

И, не говоря больше ни слова, Белла собрала одежду, поспешно прикрыла наготу и оставила его в покое, в темноте и тишине, которую нарушал только громкий стук его сердца.

Белла надеялась, что Лахлан передумает, с того мгновения, как рано на рассвете сэр Алекс разбудил ее, чтобы преодолеть последнее короткое расстояние до побережья, до самых тревожных минут, когда ждала в темноте, пока мужчины добывали галеру под носом у спящих английских солдат. Да и потом, в долгие часы в холодном море, пока галеру качало на волнах, а трое мужчин пытались удержать судно, которым обычно управляла целая команда, Белла говорила себе, что Лахлан признает-таки правду: их связала не только плотская страсть. Белла понимала разницу между настоящим чувством и похотью, а также знала: то, что между ними было, даже сравнивать нельзя с унижением, которому она подвергалась в прошлом.

Лахлан пытался ее убедить, что ему на все плевать, но Белла знала – это всего лишь маска, за которой он скрывал свои тревоги и заботу: о ней и о тех воинах, с которыми сражался плечом к плечу и которых никогда не предаст.

Даже когда они наконец поздно вечером прибыли в замок Дунстаффнаг, где их как героев встречал Роберт с горсткой своих людей, Белла убеждала себя, что еще не поздно: Лахлан не откажется от нее, не отречется от надежды на то, что могло бы их связать, не сможет взять и уйти после испытаний, через которые им пришлось пройти вместе, после того, что произошло между ними. Они не тешили похоть, а любили друг друга по-настоящему, а значит, это не может просто так закончиться.

Она говорила себе: он испуган, сбит с толку, просто ему нужно время, – но оказалось, что времени-то у нее как раз и нет.

Их провели в маленький зал, принесли еду и питье, усадили за длинный стол, где уже сидели король и еще четверо мужчин. Самый старший из них, сэр Нейл Кэмпбелл, один из ближайших советников Брюса, был хорошо знаком Белле еще по тем месяцам после Метвена, в течение которых они скрывались в холмах графства Атолл. Тор Маклауд, грозный вождь западных горцев с острова Скай, и чертовски красивый норвежец Эрик Максорли были ей тоже знакомы по тем страшным временам. Очень заметные фигуры, не перепутаешь ни с кем, и теперь ей стало понятно почему: должно быть, и они воины тайной гвардии короля.

Зато четвертого, Артура Кэмпбелла, младшего брат сэра Нейла, она видела впервые. Он, конечно, соответствовал тому представлению, что сложилось у Беллы о тайном воинстве Брюса: высокий, мускулистый и необыкновенно привлекательный, – но полной уверенности, входит ли он в гвардию, не было. Насколько она уяснила себе, раньше сэр Артур сражался с врагом, а теперь, после женитьбы на Анне Макдугалл, дочери лорда Лорна, стал хозяином замка Дунстаффнаг.

Лахлан во время своего доклала королю ничего не упустил. Несмотря на протест Беллы, вину за то несчастье, что чуть не постигло их в Роксбурге, как и за последующее пленение в Пиблсе, он полностью возложил на себя. Король слушал его не перебивая, но Белла, сидевшая рядом с ним, могла поклясться, что восторга он не испытывал. Мужчины в замешательстве переглянулись, когда Лахлан заговорил о том, как напали на Беллу.

– Кровь Христова! О чем ты только думал? – Король был в ярости. – Так и знал, что это была безумная затея – позволить тебе ехать!

Белла опять попыталась вмешаться:

– Боюсь, сир, в случившемся следует винить меня. Я отказалась возвращаться в Шотландию, пока не увижу дочь. Мистер Макруайри запретил мне приближаться к замку, но я ослушалась.

– За выполнение поставленной задачи отвечает командир! – гневно возразил Роберт.

Белла заметила, что верзила норвежец задумчиво разглядывает Лахлана, а потом услышала:

– Должен сказать, что удивлен. Обычно ты не настолько сговорчив, кузен.

Вот это да! Оказывается, они родственники? Светловолосый, голубоглазый, невероятно обаятельный весельчак Эрик Максорли отличался от Лахлана, как свет от тьмы.

Лахлан бросил на кузена предостерегающий взгляд, но тот лишь ухмыльнулся, и Белла, догадавшись, что стала причиной его веселья, покраснела.

Король, вероятно почувствовав ее смущение, успокаивающе накрыл ее руку своей и сказал, не сводя глаз с Лахлана:

– Поговорим об этом позже. – Затем, повернувшись к Белле, добавил: – Важно, что вы целы и невредимы. Два года я молился, чтобы сегодняшний день настал. Зная, что пришлось вынести вам и остальным… – Он помолчал: волнение мешало говорить, – потом продолжил: – Ваше возвращение дает мне надежду, что вскоре я смогу обнять остальных моих родных. Эдуард будет гореть в аду за то, что сделал с вами и с Мэри! Я у вас в неоплатном долгу, Белла, и, если бы мог, устроил бы в вашу честь праздник, которого вы, несомненно, достойны.

Белла покачала головой.

– Чем меньше народу знает о моем побеге, тем лучше, по крайней мере до тех пор, пока дочь благополучно не вернется ко мне.

Король отвернулся, явно в замешательстве, потом, переглянувшись с сэром Артуром, сказал:

– Вы останетесь здесь, пока мы не решим, что делать.

– Моя супруга будет счастлива составить вам компанию, – сказал Артур, поклонившись.

Белла благодарно кивнула: в его голосе было столько искренности! Король встал, по-прежнему не отпуская ее руки, словно опасался, что она исчезнет, и тут она почувствовала на себе обжигающий взгляд Лахлана. Лицо его напряглось, сделалось хищным, и ей даже показалось, что он готов вскочить прямо на стол, броситься к Брюсу и вырвать ее из королевских рук, но ничего не произошло: он быстро овладел собой и отвернулся, – разве что сильное подрагивание щеки выдавало его состояние. Он ревновал!

– Уже поздно, – сказал король. – Должно быть, вы очень устали. Утром мы продолжим разговор.

Мужчины встали и вышли вслед за Беллой и королем. Пока сэр Артур вызывал слугу, чтобы тот проводил ее в отведенные ей покои, она грелась у огня, а мужчины по очереди подходили пожелать спокойной ночи и выразить радость гостеприимства и благодарность за то, что она совершила. Все, кроме Лахлана.

Ей следовало бы радоваться: впервые с того дня, как почти три года назад покинула замок Балвени, Белла была в безопасности, – но почему-то она чувствовала себя потерянной и несчастной. Им все время грозила опасность: их гнали через всю страну и чуть не взяли в плен, – но впервые она почувствовала, что ей ничто не угрожает, лишь тогда, когда Лахлан утащил ее в кусты и обнял. Она привязалась к нему, привыкла, что он всегда рядом, и теперь, без него, Белле казалось, что ее носит в бурном море, что положиться не на кого.

Белла обратила внимание на сэра Алекса: ведь он тоже был ее спасителем, – когда краем глаза увидела, что Лахлан беседует с королем.

– Не знаю, как вас благодарить.

Молодой рыцарь взял ее руку и галантно поклонился.

– Это был мой долг, миледи. Жаль, что этого не случилось раньше.

Белла кивнула: конечно, жаль. Она бы добавила еще несколько слов, но отвлеклась на то, что происходило в другом конце зала. Макруайри и Брюс закончили недолгий разговор, и Лахлан явно собирался уйти.

Неужели так и уйдет, не сказав ни слова? Ей не верилось. Не может быть! Господи, увидит ли она его когда-нибудь?

Ей сердце заныло. Острый приступ паники заставил похолодеть кровь. Она принялась умолять – молча, про себя: «Обернись! Посмотри на меня. Не уходи!»

Но он не услышал ее. Интуиция подсказала: если она ничего не предпримет, то он уйдет, и уйдет навсегда.

– Прошу прощения, – быстро сказала она сэру Алексу и бросилась вслед за Лахланом.

Она знала, что мужчины наблюдают за ней. Ну и пусть! Страх потерять его заставил поступиться гордостью.

– Погодите! Лахлан, постойте!

Он был уже в коридоре, но резко остановился и медленно обернулся, с непроницаемым лицом глядя, как она подходит. Он держался натянуто, отчужденно, словно между ними было уже непреодолимое расстояние.

Белла чувствовала, что краснеет: за ними наблюдало множество глаз. Что она собиралась сказать?

– Неужели вы уйдете, не попрощавшись?

Услышав в ее голосе обвиняющие нотки, он скрипнул зубами:

– Все кончено, Белла.

Ее сердце сжалось от тоски: он говорил вовсе не о поручении, которое давал ему король.

Если бы он был способен выдержать ее взгляд, то суровость его тона могла бы ее обескуражить.

– Вот как? И когда же вы уезжаете?

– Скоро.

Холодный тон резал как ножом. Зачем он так?

– Я не хочу, чтобы вы уезжали! – выпалила Белла.

Лахлан застыл, все тело его напряглось, как тетива лука, и впился в нее взглядом пронзительно-зеленых глаз.

– Какого черта вам от меня нужно, мадам? Любовная связь? Брак?

Белла словно прозрела. Брак. Неужели ей и правда это нужно? Опять стать невольницей, отдаться на милость мужчине, после того как узнала вкус свободы? Сможет ли она когда-нибудь довериться кому-нибудь настолько, чтобы вручить ему свою судьбу?

Ее сердце колотилось, мысли путались.

– Я… я не знаю.

Белла только сейчас осознала, что он взял ее за руку. Но Лахлан тут же разжал пальцы. Ее поразило каменное выражение его лица: как будто она провалила какое-то испытание, о котором ее не предупредили. Может, его отпугнула ее нерешительность? Он застиг ее врасплох, даже не намекнул на то, что у них может быть будущее, тем более что-то постоянное.

– Вам здорово досталось, поэтому неудивительно, что вы слишком привязались ко мне. Я пытался вас предостеречь, и это была моя ошибка, но думал, вы справитесь. – И, склонившись к ней, Лахлан насмешливо шепнул: – Не стоит думать, что это любовь, лишь потому, что сумели кончить несколько раз кряду.

Белла судорожно ахнула, как будто от удара. Нет, это была не пощечина, а гораздо хуже: жалость, насмешка за то, что осмелилась полюбить, понадеялась, что может по-настоящему довериться этому мужчине. Итак, она попыталась, но ее отвергли, высмеяли, как шлюху.

От обиды и возмущения у Беллы вспыхнули щеки. Пусть проваливает! Он того не стоит. Хватит с нее жестокости, и так натерпелась! Она заслуживает, чтобы любили, заботились о ней, дорожили ею.

Многие годы ее ценили лишь за роскошное тело. Она не допустит – не может допустить, – чтобы это повторилось. Если Лахлан не хочет признать, что их связывают чувства, что ж, так тому и быть. Она столько раз находила для него оправдания.

Белла расправила плечи, мгновенно превратившись в гордую, надменную графиню. Она давно научилась скрывать свои чувства: прошла хорошую школу, – и вот сейчас представился случай продемонстрировать полученные навыки.

– Любовь? – Она сухо рассмеялась. – Эта мысль мне и в голову не приходила. Разве я могу любить такого, как вы? Человек, которому я отдам свое сердце, будет достоин моей любви и сумеет ответить любовью на любовь. Это не будет жадный и жестокий бастард, который предал свой клан, друзей и страну! Неудивительно, что от вас сбежала жена, ведь вы…

– Хватит! – рявкнул Лахлан, темнея лицом. – Вы и так наговорили достаточно.

Белла осталась стоять с открытым ртом, не в состоянии сделать вдох сквозь боль, пронзившую ее грудь.

Получилось: ей наконец удалось его оскорбить, – только вот радости она почему-то не почувствовала, ощутив, как члены сковывает ледяной холод, а сердце разбивается на тысячи осколков. Она стояла и смотрела, как он уходит.

Глава 18

Замок Дунстаффнаг, ноябрь 1308 года

– Уверен, что не передумаешь? – спросил Брюс, глядя на Лахлана поверх кубка.

Они сидели на террасе замка Дунстаффнаг. В последний раз он был здесь месяц назад, но до сих пор в ушах звучали презрительные слова Беллы, которые, видит Бог, он заслужил.

Белла была права: он ей не пара. Именно это он и пытался внушить ей с самого начала.

Брак? Какой дьявол в него вселился, чтобы такое ляпнуть? Разумеется, она колебалась. Не ее вина, что на минуту он позволил себе думать…

Вот наивный! Героиня не пара пирату. Ей нужен герой, а не злодей. Неудивительно, что она рассмеялась: он бы тоже повеселился на ее месте.

Лахлан осушил свой кубок, но виски не заглушило жгучую боль в груди. Он твердо встретил взгляд короля, сидящего напротив на другом конце стола. Вопрос был не праздный, хотя и задан вроде как вскользь. Роберт Брюс выполнял обещания, но если находился достойный способ нарушить слово, он так и поступал.

– Нет, – уверенно ответил Лахлан, беззаботно улыбнувшись, хотя в душе и были сомнения. – Нет, не передумаю.

Тогда он спешно уехал, чтобы не наделать глупостей. После разговора с Беллой он был вне себя от гнева и не мог избавиться от гнетущего ощущения, что совершил самую большую ошибку в жизни.

Он думал, что разлука приведет его голову в порядок. Не вышло. Ну ничего: как только Брюс выплатит ему оставшуюся сумму и подпишет бумаги, он отправится в путь. Вот почему он вернулся: король устраивал свой первый совет в Ардхаттане, сразу после дня Святого Андрея.

Господи, кого он пытается обмануть? Он вернулся вовсе не поэтому: его присутствие не требовалось по крайней мере еще неделю, – а потому, что не мог заставить себя сидеть в своем захолустье ни днем дольше.

Он должен был убедиться, что Белла жива и здорова, удостовериться, что его опасения подтвердились и он действительно совершил большую ошибку.

Хотя какая разница. Белла скорее всего пошлет его к черту, чего он и заслуживает. Теперь, когда ей ничто не угрожает, она, без сомнения, поняла, что он ей больше не нужен, если вообще был нужен когда-то.

Черные брови Брюса недовольно сошлись на переносице.

– Ты обходишься мне в целое состояние. Надеюсь, эти деньги будут употреблены на доброе дело.

Лахлан пожал плечами: никакой вины он за собой не чувствовал и удовлетворять любопытство короля не собирался. Лахлан знал, что королевские сундуки почти опустели, но очень скоро наполнятся вновь.

– Я думал, ваш брат уже вернулся с юга.

Эдуард Брюс, сэр Джеймс Дуглас, Бойд и Сетон отправились на сбор подати.

– Да, но в Галлоуэе опять неспокойно. Мне казалось, сопротивление подавлено еще в прошлом году, но Макдауэллы со своими союзниками, что сорная трава, которую не так просто истребить. Я отправил Эдуарда назад с подкреплением. – Король не сводил с Лахлана внимательного взгляда. – И клан Максуин тоже что-то затевает. Я велел Вождю и Ястребу готовить людей, чтобы выступить, если те вздумают высунуться из Ирландии, и поведет их Ястреб.

– Ястреб? Да он угробит их всех: вечно лезет на рожон.

– Это до тех пор, пока мы не найдем тебе замену. Я думал, может, мой племянник…

– Рэндолф? – Лахлан не верил собственным ушам: сэр Томас Рэндолф в отряде лучших воинов Шотландии? – Вы, должно быть, шутите! Он ничего не смыслит в воинском деле. Часто ли он вообще вынимает меч?

Лахлан прикусил язык и стиснул зубы, прекрасно понимая, чего добивается Брюс. Но он не клюнет на эту наживку. Это не его война, и он не допустит, чтобы его втянули в это дело. У него есть все, что нужно, – только руку протяни.

– Но я уверен, что он научится, – добавил он спокойно.

Брюс усмехнулся уголками губ, однако настаивать не стал.

– Странно, однако, чего тебе-то неймется? Я ожидал, что увижу тебя только на следующей неделе.

Лицо Лахлана оставалось невозмутимым, хотя он понял: король догадался, что стало причиной его возвращения.

– Мои планы изменились.

Но Брюса не так-то легко было обмануть.

– Ты выглядишь как бродяга. Не мешало бы побриться и вообще привести себя в порядок, прежде чем встретишься с леди Изабеллой.

При упоминании этого имени Лахлан напрягся.

– Зачем?

Брюс испытующе взглянул на него.

– Я полагал, что в Берувик ты отправился ради нее. – Король опустил кубок на стол и нагнулся к Лахлану, стараясь сохранять спокойствие. – К черту, Змей! Мне казалось, ты усвоил урок. Я велел тебе залечь на дно и держаться подальше от опасности, а это не предусматривает набегов ради мести, пусть даже вполне заслуженной. Опять к проклятым англичанам?

Лахлан изобразил недоумение:

– Не пойму, о чем вы толкуете.

– Да все ты отлично понимаешь! Думаешь, я поверю, что это простое совпадение? Кто-то напал на замок Берувик, было убито с полдюжины стражников, и в том числе бывший тюремщик Беллы. Его нашли голым в той же клетке, где ее держали.

Лахлан равнодушно пожал плечами.

– По мне, так это Божья кара.

– А бог тот явно родом из Шотландии, да? – усмехнулся Брюс. – Но как, бога ради, тебе удалось загнать его туда… Нет, молчи, не думаю, что хочу это знать. Твое счастье, что я по-прежнему намерен блюсти свою часть нашего договора.

На этот раз через стол перегнулся Лахлан.

– О чем это вы? Я выполнил то, что обещал.

– Разве? – Брюс негодующе вскинул брови. – Ты подрядился служить мне три года, что подразумевает выполнение приказаний. Вот с этим у тебя, кажется, нелады.

– Что-то не припомню никаких приказаний.

Губы Брюса сжались в нитку.

– Змей, ты испытываешь мое терпение. Что ж, тогда позволь выразиться предельно ясно: я желаю, чтобы ты как можно дольше не показывался ни в Англии, ни на границе. Не хочу, чтобы кто-то узнал про воинов моей гвардии, даже если дело действительно важное. Ты понял?

– Со службой покончено, – сказал Лахлан. Теперь он сам будет решать, что делать!

– Почти, – поправил его Брюс. – Совет соберется не раньше следующей недели.

Лахлан скрипнул зубами.

– И я все еще твой король, – добавил Брюс, откинувшись на спинку стула с довольной улыбкой победителя. – Не беспокойся, очень скоро ты получишь и свои деньги, и свой остров. Хотя ума не приложу, что ты станешь делать на краю света да еще в полном одиночестве.

– Ничего, – пожал плечами Лахлан. – Просто жить.

Ведь именно об этом он мечтал: никому не подчиняться, ни за кого не отвечать, жить так, как хочется.

В самом деле? Почему тогда боль в груди только усилилась?

Она хотела, чтобы он остался, чтобы воевал дальше, занялся каким-то общим с ней делом, но он ни во что не верил. Она хотела от него слишком многого, черт возьми, хотя вряд ли сама знала, чего именно.

Проклятье! Почему он никак не может выбросить ее из головы?

– Ты останешься на свадьбу Храмовника?

Лахлан пожал плечами.

– Не знаю.

– Он огорчится, если тебя не будет.

Странно, но Лахлану очень хотелось погулять на свадьбе, только сбежать, конечно, было бы лучше. Полный разрыв – вот что ему нужно. Но так ли это?

– А как же леди Изабелла?

Лахлан почти успел изобразить равнодушие, но подозревал, что король все же заметил его волнение.

– И как она поживает?

– Неплохо. – Хитрая улыбка тронула губы короля. – Лучше, чем ты, судя по твоему виду.

– Рад слышать.

А что еще он мог сказать? Что в душе надеялся… что она будет страдать так же, как страдал он?

– Разумеется, она тревожится из-за дочери, – добавил Брюс.

«Не моя печаль», – подумал Лахлан, но все же невольно задал вопрос:

– Вы собираетесь послать за ней?

Брюс покачал головой.

– Нет, девочке безопаснее там, где она сейчас.

Послышались голоса, и дверь распахнулась. Сердце Лахлана пропустило удар, когда он узнал ту, которая вошла среди прочих.

– Черт, – вполголоса пробормотал Брюс, вторя его мыслям.

Лахлан понимал, почему не хочет видеть Беллу. Но король? Неужели между ними что-то есть?

– Роберт, я… – Заметив Лахлана, Белла вздрогнула, точно лань при виде охотника.

Лахлан собрался с силами, но никакие силы не могли подготовить его к приступу резкой боли, что пронзила грудь в тот миг, когда глаза их встретились. Месяца оказалось недостаточно, чтобы в голове прояснилось. Да и всей жизни, видимо, не хватит, подумал он.

Сердце Беллы пустилось вскачь. Ей все отказало, осталось только оно, и билось так, что стало больно в груди.

Целый месяц! Пора бы этой боли уже уняться, но вот увидела его – и буря чувств снова поднялась в ее израненной душе.

– Вы вернулись, – сказала она просто.

Лахлан встал.

– На время совета.

Разумеется. Ничего другого она и не ждала, не так ли? Опять укол в сердце. Нужно быть полной идиоткой, чтобы вообразить, будто не только она страдала все это время.

Белла с удивлением заметила, что выглядел Лахлан каким-то неопрятным и усталым – таким она его никогда не видела. Волосы успели отрасти, и одна волнистая прядь свисала на лоб. Суровые, чеканные черты лица заострились, придавая ему хищный вид. Темная щетина двухнедельной давности покрывала щеки и подбородок, но самым странным было то, что его кожаный акетон был весь в пыли и въевшейся грязи. Создавалось впечатление, что он явился сюда прямо с поля боя. Ясно: вернулся к своим разбойничьим привычкам.

Белла даже разозлилась: таким Лахлан показался ей еще привлекательнее! Вроде бы женщинам полагалось влюбляться в идеальных рыцарей, но почему ее так тянет к этому грубому немытому дикарю?

Впрочем, неважно. Она устала делать глупости. Он высказался о своих чувствах – вернее, отсутствии таковых – с обидной ясностью: она ему не нужна.

– Я ждал тебя только на следующей неделе, – сказал Брюс.

Белла не придала бы значения этой реплике, если бы не поймала предостерегающий взгляд, который Лахлан бросил на короля. Ее сердце подпрыгнуло. Неужели это что-то да значит? Неужели он явился ради нее?

Господи, она опять ищет скрытый смысл там, где правда колет глаза. Неужели мало ей уроков?

Как кстати пришлось письмо в ее руках!

– Простите, что побеспокоила. Если вы не закончили, я могу подождать за дверью.

– Что-то случилось, Белла? – спросил король.

Она кивнула, и, несмотря на присутствие Лахлана, глаза ее наполнились слезами.

– Да. Моя дочь.

Лахлан шагнул к ней.

– Что…

– На этом закончим, Макруайри, – остановил его король. – Если понадобишься, я за тобой пришлю.

Брюс как будто не хотел, чтобы Лахлан ее слышал. Тот собирался было возразить, но передумал и только кивнул.

Лахлан стиснул зубы, прощаясь с королем, но, прежде чем уйти, после некоторых колебаний обратился к Белле:

– Миледи, я… Мы можем поговорить позже?

Сказано это было многообещающе, но Белла знала, что его слова ничего не значат, поэтому расправила плечи и с нарочитой холодностью ответила:

– В этом нет необходимости. Думаю, мы уже все сказали друг другу.

Она не могла с ним говорить: просто смотреть на него было слишком больно. Еще сделает какую-нибудь глупость – например, станет умолять…

Он смерил ее долгим взглядом – только мускул дергался на скуле, – и вышел, не сказав больше ни слова, унося за собой шлейф из печали и обиды.

Некоторое время Белла так и смотрела на дверь, пытаясь потушить пожар чувств, который разгорелся в ее сердце при виде Лахлана. Зачем он так с ней поступает? Обида отнюдь не утихла с той ночи, когда он ушел от нее. Она должна его забыть. Эта страница ее жизни перевернута. Джоан – вот что важно.

– Белла? – мягко напомнил о себе Роберт.

Она вздрогнула, освобождаясь от удушающих уз печали. Она нужна дочери и не позволит Роберту удерживать ее дольше.

Долгие недели он увиливал, не отвечая на ее вопрос, когда она сможет воссоединиться с дочерью. Они смогли об этом поговорить лишь в тот день, когда он отдал Белле письмо, переданное через Маргарет, предположительно от Джоан. У нее защемило в груди. Почерк был похож, но сердце подсказывало, что эти слова не могли принадлежать ее дочери! «Никакой переписки… Больше не пытайся со мной связаться… Оставайся на месте».

Расправив плечи, Белла посмотрела в глаза королю.

– Мне нужно вернуться в Берувик.

Король насупился, но надо отдать ему должное, немедленно не отказал.

– Зачем?

Белла протянула ему послание от Маргарет, которое было доставлено ее матерью. Та приехала несколькими днями раньше, как только узнала о возвращении дочери. Как ни была Белла счастлива видеть мать, новость, которую та привезла, повергла ее в панику.

– Это от Маргарет, – пояснила Белла. – Джоан, ее двоюродная сестра и дядя, Уильям Комин, едут в Берувик, в монастырь, чтобы повидать меня, то есть Маргарет. Они гостят в замке Бамбург у леди Бомон, и перед отъездом на юг собираются посетить Берувик. Судя по дате, их ожидают в конце недели.

Времени оставалось совсем мало.

– Но это какая-то бессмыслица, – нахмурившись еще больше, заметил Брюс, словно разговаривал с самим собой.

– Действительно бессмыслица, если верить первому посланию. Что-то здесь нечисто!

Она не могла объяснить почему: просто чуяла нутром, вот и все, – но знала, что дочери грозит опасность.

Роберт взял письмо, пробежал глазами, а закончив, взглянул на Беллу скорее озадаченно, чем встревоженно.

– Я знаю, о чем вы думаете, но это невозможно: возвращаться в монастырь рискованно.

– Я должна, – настаивала Белла. – Если Джоан приедет туда с дядей, тогда все узнают, что я сбежала! Уильям Комин знает меня в лицо. Маргарет не удастся его одурачить. И дочери будет угрожать опасность.

Роберт покачал головой.

– Никто не причинит ей вреда.

– Вы не можете знать наверняка.

Король помолчал, очевидно, споря с собой и тщательно подбирая слова.

– За Джоан наблюдают.

– Но кто? Почему вы мне не сказали?

– Не могу. Вы должны мне доверять. Но будьте уверены – меня уведомят при первых же признаках опасности.

– Но что, если не хватит времени? Что, если они узнают, что я сбежала, и решат поквитаться с Джоан или немедленно бросить ее за решетку? Я не могу этого допустить! – Взяв руку короля, Белла опустилась перед ним на колени. – Роберт, умоляю! Если вы не поможете мне проникнуть в монастырь, тогда по крайней мере отправьте туда несколько надежных людей, чтобы спасти ее прежде, чем правда раскроется.

Король бросил на нее страдальческий взгляд.

– Простите, Белла. Как бы я хотел вам помочь! Но это невозможно. По крайней мере прямо сейчас. Мы надеемся вот-вот освободить Мэри, а любая рискованная затея может сорвать наши планы. Клянусь, что при первых же признаках опасности я сделаю все, что смогу, чтобы привезти к вам вашу дочь живой и невредимой, а пока наберитесь терпения.

Несчастная Белла смотрела на короля, и слезы жгли ей глаза и горло. Она не сомневалась в искренности его слов, однако отказ, пусть даже обоснованный, казался ей сродни предательству. Она не желала слушать никаких объяснений, пусть и разумных, а просто хотела вернуть дочь.

– Я набиралась терпения три года, – сказала она тихо.

Это было напоминание – единственное за все время – о том, что она сделала для короля.

Она встретила взгляд печальных глаз Роберта.

– Я лучше, чем кто бы то ни было, знаю, чем вы пожертвовали, Белла, и знаю также, что ждать очень тяжело. Не проходит дня, чтобы я не тосковал по моим родным – супруге, дочери и сестрам. – Он сжал ее руку. – Осталось немного. Война не может длиться вечно.

Брюс как будто пытался убедить не только ее, но и себя.

Белла кивнула, но знала, что обязана что-то предпринять. Роберт должен думать о стране и короне, а у нее есть только дочь. Если он ей не поможет, она найдет того, кто согласится провести ее в монастырь и вывести обратно, да так, чтобы никто не увидел.

В груди похолодело: она точно знала, кому по силам такая задача. Лахлан! Несомненно, его умение проникать куда угодно и уходить незамеченным снискало ему такую славу, что Брюс согласился ему платить, лишь бы тот сражался в его гвардии!

Мысль, что придется унижаться и просить после того, что между ними произошло, была как кость в горле, но она стиснет зубы и попросит, как ни будет ей горько. Ради дочери она забудет о гордости. Ради дочери, если будет нужда, она продаст душу самому дьяволу.

Лахлан Макруайри был отвратительно пьян. Он не имел привычки топить горе в виски, поскольку считал себя и без того достаточно отвратительным, однако сегодняшний вечер стал исключением.

Встреча с Беллой пробудила в Лахлане угасшие чувства, черт бы их побрал, и он решил хорошенько напиться, чтобы забыться. Она не желала его видеть. И ее холодный прием легко понять. А на что он надеялся, черт возьми? Разумеется, он получил то, чего заслуживал, и это еще мягко сказано.

Когда спиртное не помогло, он затеял драку. Пьянка и драка, по-видимому, друзья неразлейвода.

Наконец Гордон вытащил его из-за стола прежде, чем он успел натворить серьезных бед.

– К черту, Змей, какая муха тебя укусила? Хочешь, чтобы они втроем тебя прикончили? Ты умудрился разозлить даже Ястреба!

– Так он, когда женился, должно быть, лишился чувства юмора вместе с яйцами заодно, – буркнул Лахлан. – Так и бывает с женатыми.

Гордон вытолкал его на свежий ночной воздух. Зима была в разгаре, и холодный туман подействовал отрезвляюще, как удар в лицо. А может, он и не был таким пьяным, каким хотел казаться: не спотыкался, не шатался, да и ноги не заплетались, когда Гордон вел его по темному переулку в казарму, и голова оставалась ясной.

Перед глазами была она. Сидела за столом за вечерней трапезой и то и дело бросала взгляды в его сторону. «Кончено. Забыто». Осознание конца было как удар в солнечное сплетение, беспощадно опрокинувший его на землю. Но ведь этого он и хотел, не так ли?

– Если бы ты в таких выражениях высказывался о моей жене, думаю, я бы сорвался гораздо быстрее.

Лахлан лениво повел бровью.

– А ты еще не передумал? Осталось совсем немного времени, чтобы соскочить с крючка.

Словно облако скользнуло по лицу Гордона, но потом он улыбнулся, как прежде.

– Поздновато, если учесть, что моя невеста приезжает не сегодня завтра.

Лахлан хотел что-то сказать, но прикусил язык, демонстрируя чудеса сдержанности. Если между Маккеем и нареченной Гордона что-то и было, так это не его беда. Если Маккей был слишком упрям, чтобы высказаться, то сам виноват. Ему придется расхлебывать эту кашу всю жизнь.

Как, собственно, и Лахлану. Он скрипнул зубами. Он поступил правильно, но почему-то от этого не стало легче.

– Здоров ли ты? – спросил Гордон, протянув руку, чтобы помочь ему удержаться на ногах. – Вид у тебя неважный.

– Голова болит, – буркнул Лахлан, высвобождаясь.

Гордон рассмеялся.

– Неудивительно, если учесть, сколько виски ты выдул сегодня вечером. Ну как, помогло?

Если бы спросил кто-то другой, Лахлан мог бы послать его куда подальше. но Гордон ему нравился, как ни пытался он убедить себя в обратном.

– Нет.

– Может, у меня получится?

Лахлан покачал головой. Отношения между ним и Беллой так запутались, что изменить что-либо невозможно, даже если бы он хотел. Она ясно дала понять, что будущего у них нет.

Единственный выход для него – убраться отсюда как можно скорее, пока он не навредил еще больше ни ей, ни себе.

– Разве что макнешь меня головой в озеро, – буркнул Лахлан.

Гордон покачал головой.

– Должно быть, у вас, островных жителей, кровь слишком горяча, или все вы полупомешанные. Не возьму в толк, как можно плавать в такую погоду. Приходилось ли тебе слышать про такую вещь, как чудесная горячая ванна перед камином?

– Это для дамочек, – ответил Лахлан, и впервые на его губах заиграла улыбка.

Но хорошее настроение быстро улетучилось. Усевшись на перевернутую лодку-плоскодонку, которая явно не годилась для использования по прямому назначению, Лахлан едва успел натянуть сапоги и застегнуть плед, наброшенный на плечи, как услышал приближающиеся шаги.

Он замер, почувствовав, что это она, еще до того, как оглянулся и в призрачном свете луны увидел ее фигуру среди теней. Ей здесь не место: в последний раз, когда он был на этом пляже наедине с женщиной, все закончилось ее смертью. Странно, что он мог вспоминать тот день с таким равнодушием.

И еще он заметил, как она похорошела. Недели, проведенные в Дунстаффнаге, стерли все следы тюремных лишений. Здоровый румянец на слегка округлившихся щеках пришел на смену мертвенной бледности.

– Уильям сказал, где вас можно найти.

«Чертовски мило с его стороны».

– Мне нужно с вами поговорить.

Она поежилась в туманной мгле и плотнее запахнула тяжелую меховую накидку, наброшенную на плечи. Жаль, она больше не носила мужские штаны! Когда она выглядела как подросток, пропасть между ними не казалась ему столь глубокой, а в роскошном платье Белла была совершенно недосягаема.

– Не сейчас, Белла. – И не здесь, не в этом месте, где он когда-то погубил свою душу.

– Прошу вас! Это очень важно и не может ждать.

Ему бы следовало встать и уйти, но, как было не раз, здравый смысл изменял там, где дело касалось Беллы Макдуфф.

Она опять поежилась, и Лахлан стиснул кулаки, чтобы не сжать ее в объятиях. Недопустимо, чтобы она мерзла: он помнил, через какой ад ей пришлось пройти.

– Хорошо, – сердито буркнул Лахлан. – Но говорить мы будем вон там. – Он указал на деревянное строение, где некогда держал свои быстроходные парусники Макдугалл и где теперь стояли лодки короля.

Вскочив с плоскодонки, Лахлан схватил факел, который прихватил с собой, и быстро пошел по песчаному берегу в сторону крытого причала. Внутри было сыро и темно, как в угольной яме, но хотя бы тихо: сюда не проникал ледяной ветер, пробиравший до костей. Закрепив факел в железном кольце, он сложил руки на груди – так было надежнее – и повернулся к Белле.

– Ну?

Она прикусила губу, и он проклял свет. Впрочем, и темнота не спасла бы положения: другие органы чувств точно не подведут. Он купался в ее пьянящем аромате, в ушах шелестело ее легкое дыхание. Он был настроен на нее, как музыкальный инструмент, каждой косточкой, каждым мускулом и каждой жилкой.

– Мне нужна ваша помощь.

Его так поразили ее слова, что понадобилась целая минута на то, чтобы их смысл дошел до мозга. Он мог бы гордиться и чувствовать себя счастливым, полагая, что она пришла к нему, потому что доверяла и любила. Но нет! Надежды умерли. Он всего лишь наемный солдат! Человек без принципов, готовый на все ради денег. Вот почему она к нему пришла, вот каким его видела.

Лахлан не был готов смириться с такой характеристикой и разозлился.

– Итак, вы пришли ко мне, потому что король вам отказал. А почему вы решили, что я пойду против его воли? – Он покачал головой. – Простите, Белла. Понимаю: вы боитесь за дочь, – но Брюс прав: это слишком опасно.

Лахлан читал в ее лице страх и отчаяние, хотя она пыталась не подавать виду. Было заметно, что она едва сдерживается, чтобы не спорить с ним, и что борьба эта дается ей с трудом.

– Я пришла к вам, потому что больше некому мне помочь. Только вы можете незаметно провести меня в монастырь и вывести обратно, а еще потому, что вы знаете, как это для меня важно. – Она взглянула ему в глаза и добавила: – Кроме того, вы мне должны: вы обещали вернуть мне дочь.

Выпущенная ею стрела поразила его прямо в грудь, похитив его дыхание. Это его решение разлучило Беллу с дочерью, и она об этом никогда не забывала. Не забыл и он. Заслуженно или нет, но чувство вины больно ударило по его совести.

Он заставил себя изобразить насмешливую ухмылку.

– Вы изменились, Белла: научились грязным приемам.

Она тяжело вздохнула, словно ей не хватало воздуха, и гордо вскинула подбородок.

– У меня были хорошие учителя.

Действительно.

– Я вызволил вас из тюрьмы. – Лахлан шагнул к ней, чувствуя, как в нем закипает кровь. – Из-за вас меня чуть не упекли в тюрьму. Разве этого мало? Хотите видеть меня в цепях и на дыбе?

Она больше не пыталась бороться с собой. Слезы градом хлынули из глаз.

– Лахлан, умоляю! Я знаю, что хочу слишком многого, но если не приму меры, они узнают, что я сбежала, и отыграются на Джоан.

Лахлан думал, что у него толстая шкура и каменное сердце, но ошибался: против умоляющей Беллы он всегда будет бессилен.

– Я не могу бросить ее на милость тех, кому неведомо милосердие. Клянусь, вы не услышите и слова поперек, что бы ни приказали: я буду делать все, что хотите. Прошу вас, помогите, умоляю! Вы мне нужны.

«Вы мне нужны». Слова били точно в цель, проникли в сердце, угрожали сломить его решимость. Никогда в жизни не испытывал Лахлан столь отчаянного желания отдать всего себя, как сейчас. Он бы продал душу дьяволу, лишь бы ей помочь, только вот незадача: его душа уже давно продана.

Король будет в ярости, если он уступит просьбе Изабеллы, очень большой вопрос, получит ли после этого причитающиеся ему деньги и землю. Ему придется рискнуть всем, ради чего воевал и чего добивался.

Но деньги и земля – не все, чего он хотел, вот в чем беда. Больше всего на свете он хотел эту женщину, несмотря на то что было невозможно поверить, что она когда-нибудь согласится… С чем?..

Лахлан видел ее глаза, с такой надеждой смотревшие на него, и что-то в нем сломалось, его сила воли дала трещину.

– Белла, я…

Он осекся. Нет, нельзя допустить, чтобы желание обладать женщиной руководило его поступками.

– Я не могу, – закончил он фразу.

Ее полные чувственные губы презрительно скривились.

– То есть вы не хотите.

Он схватил ее за руку.

– Нет, просто не могу – во всяком случае, до тех пор пока Брюс не созовет свой первый совет.

– Но тогда будет поздно! – В ее голосе клокотали истерические нотки. – Нам нужно выехать сегодня же ночью или самое позднее завтра утром. И то можем не успеть, даже если будем скакать день и ночь. Зачем…

Белла вдруг замерла, хватая ртом воздух.

– Разумеется! Как я сразу не догадалась! Именно на совете Роберт и намерен вручить вам вознаграждение! – презрительно, с отвращением проговорила Белла. – Деньги! Все только из-за денег!

Лахлан должен был объяснить, рассказать, почему это для него так важно, почему он не может рисковать. Он хотел ей помочь, но – черт возьми – не мог, если намерен спасти то малое, что оставалось от его чести. Люди рассчитывали на него.

– Проклятье, Белла! Не все так просто. Вы не понимаете…

– Прекрасно понимаю! Сколько вы хотите? Я отдам вам все, чем владею, хотя уверена, что мне не сравниться в щедрости с королем. Почти все земли моего супруга Роберт раздал своим людям, а на свои собственные я не могу претендовать, пока скрываюсь. Боюсь, сейчас я вынуждена полагаться на милость короля. Но когда меня восстановят в правах…

Он сгреб ее в охапку, закипая лютой яростью.

– Мне не нужны ваши проклятые земли или деньги!

Синие глаза Беллы вызывающе сверкнули.

– Тогда что вам нужно?

Лахлан крепко прижал ее к себе. Тело живо отозвалось на соприкосновение, а душу рвало на части. Не всегда получаешь то, что хочешь.

«Вы. Я хочу вас». Только как это сказать? Как облечь в слова то, что чувствуешь? Как поступить правильно?

А потом все пошло кувырком.

Глава 19

– Я знаю, чего вы хотите. – Белла грубо прижалась бедрами к его паху. – Ведь это все, что вам от меня нужно, не так ли? Господи, все вы одинаковы! – Она сжала в руке его набухающий ствол. – Если не хотите моих денег, как насчет моего тела?

Его чресла пронзил огонь желания. В своем гневе Белла была невероятно соблазнительна и совершенно неотразима.

– Прекратите! – Лахлан попытался ее оттолкнуть, но она твердо его держала. – Я хочу вовсе не этого.

Белла презрительно рассмеялась. То, что она держала в руке, доказывало обратное. Она начала его гладить: вверх и вниз, по всей длине, – потом наклонилась, медленно облизнула нижнюю губу, как голодная кошка.

– А если это будет мой рот, Лахлан? Сумеет ли он вас убедить?

Поделом ему. Он столько ей наговорил! Но ведь он лгал и – видит Бог! – не хотел ничего подобного, по крайней мере, не в таком виде.

– Нет, черт возьми…

Он замер, забыв, что надо дышать, когда она проворно опустилась перед ним на колени и яростно принялась развязывать штаны.

– Господи, Белла, остановитесь! Не делайте этого!

На большее его не хватило: он не мог устоять перед тем, что она с ним вытворяла. Ее рука неутомимо ласкала, доила его со смелостью, которой раньше никогда не выказывала.

«Неправильно!» Эта мысль вспыхивала в его мозгу, точно огонек свечи. Ему следовало прогнать эту женщину! «Это неправильно».

Но боже, как же это было хорошо! Он не смог сдержать стон, когда огонь пронзил его чресла. Он набухал, пульсировал, бился в ее смелой руке.

«Неправильно!» Лахлан схватил ее руку, чтобы положить конец наваждению.

– К черту, Белла! Остановитесь!

Она подняла к нему лицо в обрамлении ореола спутанных золотистых волос. Каждым мускулом он сопротивлялся соблазну. Этот косой взгляд широко расставленных глаз. Полные чувственные губы так близко от…

Лахлан мечтал о том, что она собирается делать, и замер в сладостном предвкушении. Пусть это неправильно, но отказаться он не мог.

Она его лизнула. Подумать только – высунула крошечный розовый язычок и лизнула. У него задрожали колени. Это было чистое наслаждение. Чтобы не рухнуть, ему пришлось ухватиться за деревянный столб. Он даже не представлял, что так бывает.

Должно быть, он застонал: ее губы изогнулись в медленной чувственной улыбке, и, не сводя с него взгляда, она обхватила его член своей маленькой ладошкой. Сердце Лахлана, казалось, перестало биться, из груди вырвался хрип, каждая мышца дрожала от нетерпения, когда ее губы сомкнулись вокруг него. «О господи… остановись!»

Она взяла его в рот, такой теплый, глубоко, мягкие розовые губы плотно сомкнулись вокруг него. Ничего более возбуждающего Лахлан никогда не видел. Ожили его самые безумные фантазии.

Он понимал, что следует отстранить ее, и непременно сделал бы это, будь он хоть немного похож на того, каким она его себе представляла, но его протест тонул в безумном чувственном забытьи.

А Белла, явно решив заставить его пасть на колени, была безжалостна и неумолима. Умелые движения ее теплых губ увлекали его глубже и глубже в жаркую пещеру ее рта, ласковые круговые движения языка, нежные мягкие сдавливания рукой в основании сводили с ума. Это было невероятно, головокружительно. Она точно знала, как насладиться его вкусом, как заставить стонать от наслаждения.

Стоило подумать, где и как она этому научилась…

О нет! Лахлан замер. Можно было попытаться ее остановить, но Белла сжала его руками, работая губами и языком быстрее, настойчивее, не оставляя ему выбора. Ощущения были так сильны, что сдержаться невозможно, уже подкатывало такое мощное наслаждение, что не остановиться. Тогда Лахлан схватил ее за волосы и прижал к себе вплотную, проникая в самое горло и громко рыча от удовольствия. «Господи, боже! Да!» По его телу судорога прокатывала волна за волной. Она не отстранялась до тех пор, пока не выжала его до последней капли.

А потом все закончилось. Страсть была, и вот ее уже нет: улетела, оставив его холодным и пустым. Руки Беллы уже не обнимали его бедра, и ночной воздух окатил холодом, когда его покинули теплые влажные объятия ее губ. Со всей неумолимой ясностью он осознал, что наделал, ему стало дурно и стыдно так, что он не осмеливался посмотреть на Беллу. Честь? Нет у него чести.

О какой чести может идти речь, если он вынудил пасть на колени единственную женщину, которая пыталась его полюбить, заставил ее думать, будто хочет от нее только этого. Может, у них еще был призрачный шанс, ведь он вернулся, – а теперь и он исчез.

Однако правда оказалась куда страшнее: лишь дойдя до самого дна, Лахлан осознал, что любит эту женщину.

Да, это чувство он всегда отрицал, над ним смеялся, когда ему поддавались другие, но оно выкристаллизовалось из сумятицы переживаний, которые мучили его с самого начала. Кто мог подумать, что этот голод, страстная тоска, яростная сила чувств, стремление защищать, всепоглощающее желание сделать счастливой и есть любовь? Это никогда не было только плотским влечением – всегда присутствовало настоящее чувство. Он полюбил ее сразу и с самого начала боролся с собой, потому что страшно боялся, что Белла никогда не ответит.

А уж теперь об этом не стоит даже мечтать.

Лахлан посмотрел ей в глаза, ожидая увидеть в них ужас – отражение его собственного, – но все оказалось еще хуже: в них застыла глубокая обида и бесконечное отчаяние.

Никогда ни к кому не испытывал от такой ненависти, как сейчас к самому себе. В груди жгло, стыд застилал взор, но он твердо посмотрел на нее и мрачно пообещал:

– Я сделаю все, о чем вы просите.

Господи, что она натворила? Стыд бросился ей в лицо.

Белла понимала, что теряет Лахлана, что он никогда не передумает. Охваченная ужасом и отчаянием, она прибегла к оружию, которым поклялась никогда не пользоваться, заставила его склониться перед ее волей: своим телом и мастерством, отточенным под жестоким руководством супруга, – превратила то, что могло быть прекрасным, в нечто постыдное, сыграла на его вожделении, чтобы получить то, что ей было нужно, повела себя как продажная девка.

И хуже всего то, что он ее не остановил. Как он мог позволить ей дойти до такого? Она-то думала, что их связывают чувства, а все оказалось как всегда. Ничего он к ней не испытывал, кроме похоти, и то, что она сейчас сделала, было лучшим тому подтверждением.

Она поступила так ради дочери, поскольку не видела другого выхода, но это загубило то, что могло быть между ними.

– Собирайтесь! Встретимся через час, – с каменным выражением лица сурово объявил Лахлан.

– Но…

Белла заломила руки. Надо было что-то сказать, но что? Не найти слов, которые смягчили бы стыд от только что произошедшего.

Лахлан стоял как изваяние: то ли ничего не чувствовал, то ли игнорировал ее состояние.

– Вам придется поторопиться, если мы хотим успеть до того, как ворота закроют на ночь. Да, и придумайте какой-нибудь предлог своего отсутствия: что угодно, лишь бы их задержать. – Он взглянул на лодки, стоявшие в тесном помещении, и добавил, словно рассуждая вслух: – Нам придется ехать верхом. В одиночку я не смогу грести так быстро, чтобы нас не догнали.

Белла бросила на него встревоженный взгляд:

– Полагаете, король вышлет за нами погоню?

Лахлан пожал плечами.

– С него станется. Если узнает, что нас нет, тут же догадается, куда мы направились, и ему сильно не понравится, что его приказа ослушались.

Белла прикусила губу. Не в первый раз ее совесть воевала с материнским инстинктом. Она стремилась всем сердцем к дочери, но чего это будет стоить Лахлану?

– Простите меня! Жаль, что нет другой возможности…

– Идите же! – перебил он. – Мы опаздываем.

Как ни стыдно было лгать милой леди Анне, юной невесте сэра Артура, которая была ей доброй подругой, но пришлось. Белла сказалась больной и попросила, чтобы никто ее не беспокоил за исключением матери, – так они выиграли некоторое время. Мать же, пусть и нехотя, согласилась с ее планом, понимая, что Джоан действительно грозит опасность.

Лахлан и Белла ехали два дня кряду, останавливаясь лишь для того, чтобы сменить лошадей, когда было возможно, да удовлетворить насущные телесные нужды. С каждой милей боль и пустота все сильнее овладевали ее сердцем и росли, как и отчуждение между ними. Ей хотелось дотянуться до него, но она не знала как. Он держался так холодно, так надменно, а когда смотрел на нее, его лицо не выражало ровным счетом ничего.

Белла никогда не видела его таким. Уж лучше бы накричал на нее в приступе гнева, как раньше: по крайней мере, было бы понятно, как себя вести, с этим она уже умела справляться, – но это холодное молчание сбивало ее с толку, подкрепляло страх, что ничего не удастся исправить, все разрушено, что бы там ни произошло между ними.

Молчание причиняло боль, но напряженные попытки завести разговор были еще хуже. Казалось, Лахлан мог нарушить молчание лишь по одной причине: указать ей на дорожную примету, заставить снова и снова повторить адрес безопасного убежища в Берувике на случай, если с ним что-нибудь случится, – как будто хотел ее подготовить к чему-то.

Они были вроде бы и вместе, но порознь, и сомнений не оставалось, что Лахлан предпочел бы оказаться где угодно, лишь бы подальше от нее. При каждой возможности он уходил на охоту и приносил столько дичи – рябчиков, куропаток и фазанов, – что не съесть: то ли избегал ее, то ли была иная причина?

В конце концов напряженное, неловкое молчание сделалось невыносимым, и Белла потеряла терпение. На третью ночь, когда Лахлан предупредил, что на отдых им отводится всего несколько часов, она поняла, что должна попытаться сломить его сопротивление, признаться, как ей противно то, что она сделала: не меньше, чем ему… что все это было зря. А еще сказать, что он ей нужен…

Пусть он не отвечает на ее чувства, но нужно же по крайней мере дать ему знать об их существовании!

Белла в надежде, что у нее есть на это время, отправилась к реке мыться. Лахлан неизвестно зачем собирал охапками вереск. Когда она вернулась, справив нужду и кое-как смыв пот и дорожную грязь, вереск был навален горой на земле, а Лахлан исчез.

Почти стемнело, когда Лахлан выбрался к реке, где решил остановиться на ночь. Им везло: две ночи ни дождя, ни снега, – но в воздухе висела сырость – верный признак того, что скоро разразится буря, причем снежная, и эта унылая поездка станет еще тоскливее.

Белла не жаловалась, ни единым словом, не заставлять же ее скакать третью ночь напролет в такой холод. Надо же когда-нибудь и отдохнуть, так почему бы не сегодня? Еще Лахлан надеялся, что непогода задержит их преследователей, если таковые есть. Только вот если его товарищи гвардейцы – а Брюс не отрядил бы для этой цели никого другого, – плыли на корабле, то вполне могли их здорово обогнать.

Слава богу, через холмы они перевалили до того, как разыгралась непогода. Самая трудная часть пути была у них за спиной, однако теперь, покинув горы, они оказались на территории врага. Английские гарнизоны стерегли все основные замки отсюда до самого Берувика. Чтобы вовремя добраться до монастыря, им нужно было ехать по главной дороге, что делало их положение еще более опасным.

Лахлан, не желая испытывать судьбу, решил не рисковать и остановиться на ночь на постоялом дворе, а предпочел устроить привал в старинном форте Дун, к северу от Стерлинга. Он хоть и лежал в руинах, но там были стены, способные укрыть от непогоды, а кроме того, расположенный на небольшой возвышенности, это был хороший наблюдательный пункт: они бы увидели каждого, кто попытался бы подойти ближе.

Лахлан быстро оглядел местность вокруг развалин, которые некогда были крепостью. Рыжеватый вереск покрывал склон холма, у подножия которого несла свои темные, серо-бурые воды река. Веяло холодом и сыростью. Блеклый, унылый пейзаж служил их цели как нельзя лучше: вряд ли это место привлечет непрошеных гостей.

Лахлан пробыл на охоте дольше, чем рассчитывал. Животные тоже чуяли приближение непогоды, но ему удалось поймать в силки небольшого зайца. Может, мясо понравится ей больше, чем птица? Он набрал также достаточно хвороста, чтобы можно было приготовить еду и согреться ночью.

Когда он уезжал, Белла отправилась мыться, и он не хотел ей мешать. Черт, он до сих пор не мог на нее смотреть, не сгорая со стыда, который засел в нем точно нож в кишках. Ему по меньшей мере следовало хотя бы попытаться попросить у нее прощения, даже зная, что Белла никогда не сможет его простить. Напряжение между ними становилось невыносимым.

Он не знал, как заговорить с ней, и все, до чего додумался, так это нести вздор про дороги. Провалились и попытки показать ей, как он сожалеет. Когда он вручил ей целую связку дичи, которую добыл, она посмотрела на него как на умалишенного. А еще выяснилось, что вереск, который он нарвал для нее, чтобы было помягче спать, кишит насекомыми.

Лахлан свистнул: это был их условный сигнал, – и замер, когда вместо ответа услышал сдавленное рыдание.

Все чувства вмиг обострились как по тревоге. Белла!

Заяц и хворост полетели на землю, а он, бегом преодолев последние несколько футов вверх по склону холма, ворвался в маленькое, сложенное из камня помещение.

Холодный сырой воздух ударил в лицо, когда он, пригнув голову, нырнул под низкие своды. Было так темно, что он не сразу увидел Беллу. Осыпавшаяся со стен каменная крошка хрустела под ногами, когда Лахлан пошел на звук в дальний угол маленькой комнаты. Белла сидела возле стены, сжавшись в комок, крепко обхватив руками ноги и уткнувшись лицом в колени.

Он бросился к ней и опустился рядом.

– Белла, ради бога, что случилось?

Она подняла голову, растерянно моргая, как будто только что осознала, что он рядом. Лахлан с тревогой всмотрелся в ее лицо. Слава богу, вроде цела…

– Вернулась, а вас… нет, – сумела выдавить она между судорожными всхлипами.

Лахлан почувствовал, что от сердца немного отлегло, и, протянув руку, приподнял ее подбородок, чтобы заглянуть в глаза.

– Глупышка! Неужели вы могли подумать, что я вас бросил?

Белла казалась такой несчастной, что его сердце сжалось. Ему так хотелось ее обнять, но он боялся сделать хуже.

– Да. Нет. – Белла похлопала ресницами, смахивая слезы, и обиженно добавила: – Ведь бросили же однажды!

– Вы до сих пор обижены?

В ответ хлынул новый отчаянный поток слез, но через некоторое время она все же произнесла:

– Конечно, это меня задело. – А потом она буркнула себе под нос что-то вроде «безмозглый осел».

Лахлан улыбнулся. Даже задыхаясь от слез, эта женщина не теряла боевого задора. К черту! Он устал бороться. Если есть еще шанс как-то наладить отношения, он этот чертов шанс не упустит. Впервые за многие дни перед ним забрезжила надежда.

Он осторожно обнял Беллу, опасаясь, что она его оттолкнет, но она не сделала этого, и искра надежды в его душе разгорелась сильнее.

– Я больше вас не покину. Никогда.

Он гладил ее по голове, а она рыдала, уткнувшись ему грудь. Потом, когда до нее дошел смысл его слов, спросила:

– Н-никогд-да?

Она выглядела такой ошеломленной, что он не смог удержаться от грустной улыбки и покачал головой.

– Нет, если вы не хотите. – Он прижал ее к груди, пытаясь найти слова, которые бы ее убедили. Если бы она позволила, он убеждал бы ее до конца своих дней. – Знаю, что я скотина. Знаю, что оскорбил вас, но вообще-то я…

Черт! За всю жизнь он никому и никогда не говорил этих слов, и они давались ему нелегко. Сердце отчаянно стучало, но Лахлан заставил себя продолжать. Теперь пути назад не было. Пусть смеется ему в лицо, пусть раздавит его сердце под своим каблучком, если захочет: он этого вполне заслуживает, – но он по крайней мере скажет ей, что чувствует. Набрав в грудь побольше воздуха, Лахлан выпалил:

– Я вас люблю.

Белла издала судорожный вздох, а потом замерла в его объятиях и просто молча смотрела на него. Ему стало даже неловко от этого пристального взгляда. Сердце бухало в груди как молот, жестоко и неумолимо, но как раз в то мгновение, когда он понял, что не выдержит больше ни минуты ожидания, Белла нерешительно уточнила:

– Вы меня любите?

Но разве это ее вина, что она вложила в это слово и настороженность, и недоверие? Он сам до конца не свыкся с этой мыслью. Черт, да что он знает о любви?

Лахлан, конечно, не ожидал, что она подпрыгнет в его объятиях от счастья и признается в любви до гроба – если он ее и привлекал, то все испортил, как пить дать, – но откуда такая осторожность? Нет, конечно, есть основания: он ее оскорбил, вот она и боится, что это повторится.

– Я знаю, что вел себя не как влюбленный.

– Действительно, – слишком охотно согласилась Белла. – Почему я должна вам верить?

Ему следовало предвидеть, что объяснение с Беллой будет не из легких, но раз попал в яму, нужно выбираться.

– Я никогда еще не был так несчастен.

Белла скривилась.

– Вы полагаете, что это должно меня убедить? Вам придется постараться.

Лахлан понятия не имел, что и как следует говорить в таких ситуациях.

– Я никогда в жизни не испытывал ничего подобного ни к кому! Вы сводите меня с ума. Мне даже захотелось стать лучше.

Легкая улыбка заиграла на губах Беллы.

– Очень мило.

Он едва не поперхнулся.

– Мило? Не дай бог никому такое услышать!

– Это все? – уточнила Белла.

– Мне нелегко, знаете ли! – посмотрел он на нее с отчаянием. – Могли бы проявить хоть немного милосердия!

– Милосердие? Не знала, что вам известно это слово. – Белла покачала головой. – Знаете, я начинаю сомневаться в вашей грозной репутации: думала, вы ничего не боитесь.

– Я тоже так думал, – вполголоса признался Лахлан.

Он бы предпочел сразиться с целой армией англичан – голыми руками и обнаженный, – нежели сейчас раскрывать душу.

Как он мог найти слова, чтобы объяснить, что у него на сердце?

– Вы были правы. Я боролся с чувствами. Боролся с вами. Я сделал все, чтобы вы меня возненавидели, и преуспел, но сразу понял, какой же я дурак. – Лахлан дернул себя за волосы – так трудно было найти способ объяснить необъяснимое. – Мне следовало вас оттолкнуть, но я оказался слишком слаб! И тогда все совсем запуталось. Я пытался убедить себя, что испытываю к вам только плотскую страсть, а заодно убедил в этом и вас.

– Лахлан, вы были не одиноки. Я бы никогда не сделала ничего подобного. – Даже в темноте было видно, как вспыхнули щеки Беллы. – Было жестокой ошибкой воздействовать на вас таким образом. Я не оставила вам выбора, хотела поставить вас в безвыходное положение. Но я не понимаю! Если вы меня любите, почему отказались помочь?

Лахлан понял, что должен наконец рассказать ей все.

– Если вы помните, у меня долги. Деньги мне нужны, чтобы передать семьям погибших из-за меня воинов.

Белла удивленно уставилась на него.

– И сколько же?

Он неуверенно пожал плечами.

– Трудно сказать: семьи большие.

– Боже! Так вы уже десять лет поддерживаете их?

Лахлан скрипнул зубами: он всегда будет в неотплатном долгу перед ними.

– Это самое малое, что я для них могу сделать.

– Почему вы мне не сказали? Почему позволили думать, что вы пренебрегли священным долгом и предали свой клан? Почему терпели мои обвинения?

– Потому что не хотел, чтобы вы смотрели на меня такими глазами, как сейчас. Я не святой, черт возьми, а просто плачу по счетам.

Белла, осознав значение сказанного, воскликнула:

– Боже, Лахлан! Простите. Клянусь, я сделаю так, что вы получите свои деньги. Если Роберт не захочет… заплатить могу и я.

– Это мой долг, Белла, мне не нужны ваши деньги. Я найду способ.

– Но…

Лахлан не позволил ей продолжать, приложив палец к ее губам.

– Нет.

– Вы всегда такой упрямый? – обиженно поинтересовалась Белла.

Он вскинул бровь.

– А вы?

Их глаза встретились, и хмурая гримаса на ее лице сменилась усмешкой.

– Не будь мы оба упрямцами, нам было бы легче общаться.

– Да, но мне нравится ваше упрямство.

Озарившая ее лицо счастливая улыбка согрела и его сердце.

– Неужели?

Лахлан кивнул и крепче ее обнял.

– Гордость и упрямство делают вас сильной, помогают выжить в нашем непростом мире. Простите, что не смог вас тогда защитить!

– Вы сделали все, что было в ваших силах. Безгрешных людей не бывает, и вы не исключение. Нас предали; что тут поделаешь?

Лахлан принялся было спорить, но на сей раз Белла приложила палец к его губам.

– Никому другому не доверила бы я свою жизнь, кроме вас, никому. И мне тоже нравится ваш характер, и мне не надо другого.

Он забавно вскинул бровь, и Белла прикусила губу, сдерживая смех.

– Ну и хорошо: за исключением манеры грубо выражаться.

Он поморщился, припоминая кое-какие из своих выражений.

– Прошу прощения, просто я был очень зол…

– Я догадалась.

– И до сих пор мне стыдно.

Белла кивнула и серьезно подтвердила:

– Да, и больно.

Он привлек ее к себе и коснулся губами шелковистых волос.

– Я скотина.

– Это я уже уяснила, – с улыбкой сказала Белла.

Лахлан, посерьезнев, коснулся ее подбородка и, глядя в глаза, спросил:

– Так я убедил вас?

В его голосе было столько надежды, он так хотел поскорее объясниться, что Белла могла бы рассмеяться, если бы дело не было столь важным.

Неужели правда, что он ее любит? Ей отчаянно хотелось ему верить, да все сомнения тут же исчезли, стоило взглянуть ему в лицо. Впервые Лахлан показался ей неуверенным и беззащитным: никогда Белла не думала, что увидит его таким, – но годы страданий изменили ее, сделали осторожной.

Может ли она позволить себе любить Лахлана? Готова ли доверить свое сердце?

Глядя ему в глаза, Белла почувствовала стеснение в груди. Что за странные вопросы! Как будто она может приказать сердцу. Любовь приходит, не спрашивая, хотим мы этого или нет.

Конечно, она его любит. В этом мужчине, внешне таком суровом и бесчувственном, обнаруживались неожиданные глубины и противоречия. Он мог накричать на нее, а в следующую минуту укутать своим пледом; он покинул свой клан, но при этом свято чтил свой долг; наемный воин, он продавал свой меч тому, кто больше заплатит, чтобы позаботиться о вдовах и сиротах своего клана; потрясающий самец, он десять лет наказывал себя воздержанием; он, заявлявший, что дружба для него ничего не значит, бросился в горящий колодец, чтобы спасти сослуживца от верной гибели; он, пожертвовавший всем, ради чего воевал, чтобы помочь ей.

Белла полюбила его уже давно: просто думала, что защищает себя, не желая признавать правды.

В ее душе бурлила радость, но, все же скрывая сияющую улыбку, она ответила:

– Боюсь, пока нет.

У него так вытянулось лицо, он казался таким удрученным, что на сей раз она не выдержала и рассмеялась, а Лахлан еще больше насупился:

– Так вы находите меня забавным?

– Сейчас – да, – улыбнулась Белла.

– Мне больше нечего сказать. Похоже, у меня слишком скудный запас слов. Как еще говорят о любви?

Белла решила, что с него достаточно, хотя, надо признать, было весело наблюдать, как этот могучий воин хмурится и огорчается, пытаясь найти нужное слово. Было ясно: не привык он говорить о чувствах!

Белла коснулась его лица, погладила по щеке и тихо сказала:

– Может быть, лучше показать?

Глаза Лахлана всматривались в ее лицо, будто он не верил собственным ушам или опасался, что не так ее понял.

– Вы уверены?

Белла вдруг засмущавшись, кивнула, а потом смело произнесла:

– Я тоже тебя люблю.

– Вам необязательно это говорить!

– Почему, если это правда? – Она немного помолчала. – Люблю, и уже давно, только не хотела в этом признаваться, потому что боялась: вдруг ты меня отвергнешь, – а потом, когда думала, что ты меня предал…

Он провел пальцем по ее щеке.

– Прости, любимая.

Белла покачала головой.

– Это все в прошлом. Важно, что будет теперь. Тебя трудно любить, Лахлан Макруайри, но я не сомневаюсь, что справлюсь с этой задачей.

– Наверное, мы будем ссориться.

– Да, вполне вероятно.

– У меня ведь скверный характер!

– Я заметила!

– Я порой бываю чертовым сукиным сыном: могу наговорить всяких обидных гадостей.

Белла рассмеялась:

– Пытаешься меня запугать?

– А это возможно?

– Нет, конечно, так что не старайся: ничего не выйдет! Я уже знаю все твои недостатки.

Лахлан нахмурился.

– Кто сказал, что это недостатки?

Белла рассмеялась и, протянув руку, накрутила на палец темную прядь, упавшую на лоб. Как же он хорош! Может ли случиться такое, что ей надоест на него смотреть? Их взгляды встретились, и тут уже стало не до шуток. Внезапно воздух между ними словно воспламенился.

– Я надеялась, что ты попытаешься меня убедить, – сказала она срывающимся голосом, и Лахлан воспринял ее слова как приказ.

Поцелуй был так нежен и сладок, что у нее перехватило дыхание.

Он оторвался от ее губ и прошептал:

– А что дальше? Мне никогда раньше не приходилось выражать свои чувства.

Она могла бы его подразнить, но видела, как это для него важно: Лахлан хотел все делать правильно. Только вот незадача: Белла знала плотскую страсть, но понятия не имела о любви и нежности.

Чувство к Лахлану позволило по-новому взглянуть на события своей жизни и понять, что их можно оставить в прошлом, забыть о них. Бьюкена, этого зверя в человечьем обличье, больше нет. Теперь он даже гнева не вызывал – только жалость. Он так страстно ее хотел, что это превратилось в одержимость. Оглядываясь назад, Белла ясно видела, что ее брак не задался с самого начала: муж хотел добиться ответного чувства, а его не было, и это вызывало гнев и заставляло его применять силу. Так их обоих затянуло в порочный круг, откуда ни ему, ни ей было уже не выбраться. Оба были слишком упрямы, чтобы признать поражение.

– Я робею как мальчишка, – признался Лахлан.

– И я тоже, словно это мое первое свидание.

Белла чувствовала, что готова расплакаться от счастья. Ей не верилось – неужели это происходит на самом деле? Неужели и ее жизнь может быть прекрасной? Глубоко в душе сидел страх: что если все это окажется лишь сном и в любой момент, когда ее разбудят, исчезнет?

Его губы опять завладели ее ртом, и она почувствовала, как по телу бегут живительные токи. Какие еще нужны доказательства? Белла обняла любимого, провела ладонью по волосам – таким мягким и шелковистым для грозного воина – и с радостью ответила на поцелуи: приоткрыла губы, принимая долгие, чувственные ласки его языка. По телу разлилось восхитительное тепло. Никогда еще она не чувствовала себя такой защищенной, такой безмятежной и такой любимой.

Для человека, который делал это впервые, Лахлан справлялся просто изумительно: не торопился, дразнил, пробовал на вкус, высекал страсть, искру за искрой, лаской языка, прикосновением ладони. Тихий стон удовольствия щекотал ухо Беллы.

Потом Лахлан медленно уложил ее на землю, и плед, которым она укутывала плечи, стал одеялом.

Он поднял голову:

– Тебе не холодно? Я набрал хворосту для костра. Подожди минуту…

– Не нужно никакого костра.

Белла сунула руки ему под рубашку, наслаждаясь теплом его кожи. От Лахлана исходил такой жар, что хватало на них обоих. Ладонь ее прошлась по упругой плоскости его живота, и мышцы его мгновенно напряглись в ответ.

– Ты же меня согреешь?

– Но ведь одежда будет мешать.

В его словах было столько обещания: обнаженные, плоть к плоти, кожа к коже, – что Белла уже сгорала в сладостном предвкушении.

Лахлан начал раздеваться. Может, ей отвернуться? Ведь, наверное, не полагается проявлять такой интерес к мужскому телу. Впрочем, она давно уже не девица, так что можно смотреть во все глаза, затаив дыхание. Один предмет одежды снимался за другим, и вскоре ее жадному взору предстало роскошное мужское тело. Сапоги, оружие, плед, кожаный акетон, кольчужные чулки и рубаха были свалены в кучу на полу. Когда его руки взялись за завязки штанов, у нее пересохло во рту, а когда глазам предстало твердое свидетельство мужской силы, она медленно сглотнула слюну. Было темно, но не настолько, чтобы не оценить размер и не вспомнить, как это чувствовалось во рту…

– Если будешь так на меня глазеть, долго мне не продержаться, – заметил Лахлан, сбросив штаны и отправив их в кучу одежды.

Обнаженный и возбужденный, во всем своем мускулистом совершенстве, он был великолепен. Белла так ему и сказала, а он в ответ ее поцеловал. Она чувствовала, как его пальцы дергают завязки ее рубашки и штанов: в путешествие она опять нарядилась в мужской костюм. Пальцы Лахлана щекотали ее кожу, помогая освободиться от одежды, но губы и язык не давали ни минуты передышки, поэтому она поняла, что совершенно обнажена, только тогда, когда Лахлан оторвался от ее губ.

– Это ты само совершенство, не я, – проговорил он с благоговением, пожирая взглядом ее обнаженное тело.

Белла почему-то застеснялась и покраснела. Он уже видел ее голой, но на сей раз все было по-другому. Впервые в жизни она не воспринимала мужское восхищение как вызов. Никогда еще мужчина не смотрел на нее с таким благоговением – как будто она была драгоценностью, самой прекрасной женщиной в мире.

Приподняв ладонью ее грудь, он погладил большим пальцем напряженный сосок.

– Я хочу вспомнить, какая ты на вкус, Белла!

Его слова обещали такое чувственное наслаждение, что она вздрогнула. А когда Лахлан взял в рот напрягшийся бутон, с губ Беллы слетел стон удовольствия.

Он медленно обвил пальцем контур ее груди и спустился вниз к плоскому животу, а губы тем временем занялись ее сосками. Неторопливые движения языка сводили ее с ума, скользили, дразнили, а руки пролагали нежные, как перышко, дорожки по животу и бедрам, а потом нырнули глубоко между ног.

Он отпустил сосок, глядя ей в глаза и пробуя пальцем ее влажные скользкие складки, набухший бутон. Беллу пронзила дрожь, накрыла жаркая волна…

– Ты уже готова принять меня?

Белла застонала, поднимая бедро в молчаливой мольбе: мол, проверь сам! – но он продолжал ласкать ее тело. Губы скользили по ее животу, запечатлевая поцелуи там, где только что прошлись ладони, пальцы раздвинуты сокровенную плоть.

– Я хочу узнать твой вкус там.

О господи! Кровь закипела в жилах: Белла догадалась, что он собирается сделать: то, что в таких грубых выражениях обещал раньше.

Может, остановить его? Разумеется, она должна это сделать! Но тело уже сгорало от желания, бедра изнывали.

– Ты мне доверяешь?

Она слышала в его голосе обещание. Греховный соблазн был слишком силен, чтобы ему противиться. Белла смогла лишь кивнуть. Язык ее не повиновался. Сладкое предвкушение отбивало ритм как барабан.

Его темноволосая голова уже устроилась у нее между ног, руки обхватили ягодицы, приподнимая бедра навстречу губам.

О боже!

Она забыла про смущение. Ощущение собственной греховности, разнузданности, порочности лишь усиливало возбуждение.

Он, кажется, ожидал ответа. Или просто продлевал агонию?

– Позволь мне любить тебя, Белла!

И он ее любил: дразнил языком, губами посасывал, – пока она не забыла обо всем на свете, даже собственное имя. Существовала только эта сладкая пытка, которую он для нее придумал, пока невероятные ощущения не стали нестерпимыми.

Она не знала, что такое бывает: прикосновение губ, движения языка, его щетина щекотала чувствительную кожу, – она извивалась, стонала, дрожала.

И он вознес ее на самую вершину, а потом еще раз. Она громко закричала, унесенная волной небывалого наслаждения. Он был внутри, заполнял без остатка, кожа к коже. Их тела таяли, сплавляясь в огне страсти.

Поймав его взгляд, Белла осознала, что это не просто плотское соитие, и это было прекрасно, потому что – она чувствовала – Лахлан любит ее. И, когда они вместе вознеслись к звездам, она опять слышала его слова: они звучали у нее в ушах, как далекое эхо.

Жизнь так долго не дарила ей ни любви, ни счастья, но теперь наконец-то она узнала, что это такое, и упивалась каждым моментом своей радости, осознавая, какой ценой досталось ей счастье.

Несколько часов спустя, после того как Лахлан развел огонь, накормил ее, а потом они опять любили друг друга, она уснула в его объятиях, впервые за долгие годы питая надежду на завтрашний день. Все будет хорошо, если любимый рядом.

Глава 20

Как ни тяжело было Лахлану, но разве у него был выбор? Натянув на голову капюшон своего темного одеяния, он обернулся взглянуть на стоявшую в дверях Беллу: видит Бог, как же ему не хотелось уходить! – и пообещал:

– Я скоро вернусь.

Белла положила руку ему на плечо бездумным жестом женщины, которая знает тело своего мужчины как свое, и ободряюще улыбнулась.

– Все будет хорошо. Я столько времени провела в седле, и теперь мне будет очень полезно походить собственными ногами и размяться.

Лахлан нахмурился. Ему очень не хотелось оставлять Беллу одну, но у него не было выбора. Предстояло проникнуть в монастырь и отыскать Маргарет. За два часа с Беллой ничего не случится.

– Не уходи далеко от дома. Вряд ли охотники или браконьеры забредут сюда ночью, но в лесу полно диких зверей. А еще ты можешь упасть, подвернуть ногу…

Она рассмеялась.

– Ты прямо как моя матушка.

Он скрипнул зубами.

– Черт, Белла, я серьезно. Если нам до сих пор удавалось избежать беды, это не значит, что она не поджидает нас за углом. Шутка ли – поместить тебя в монастырь, а потом забрать оттуда, да так, чтобы нас не засекли.

Не говоря уж о том, чтобы убраться из Англии, через приграничную Марку и назад, в безопасную часть Шотландии. Как тревожно было на сердце! Если подумать – какого черта они вообще здесь делают?

Но Белла не слушала. Стоило им добраться до окраины Берувика, как она тотчас забыла обо всех мелочах, а с той минуты, как соглядатай из Шотландской гвардии, сведениями которого они пользовались много раз, подтвердил, что накануне отряд Деспенсера благополучно прибыл в замок, не находила себе места.

Во время путешествия Белла поведала Лахлану многие подробности своего заточения – в частности, как они дергали за ниточки, точно марионетку, обещая регулярные свидания с дочерью. Может, так она пыталась уберечь себя от очередного разочарования в длинной цепи предыдущих? Как только она узнала, что Джоан рядом, ее невозможно было удержать.

– Не верится, что скоро – может быть, уже завтра, – я увижу свою дочь.

От мечтательной улыбки на ее лице у Лахлана сжималось сердце. Он знал, как много значит для Беллы свидание с дочерью, и многое отдал бы за то, чтобы они действительно увиделись, но она явно опережала события.

– Если я смогу провести тебя туда.

Приподнявшись на цыпочках, Белла запечатлела на его губах огорчительно невинный поцелуй, предназначением которого, как подозревал Лахлан, было прогнать хмурую гримасу с его лица.

– Конечно, ты сумеешь провести меня внутрь. Это ведь монастырь, а не замок, битком набитый стражей. Его защищают монахини, а не солдаты. Для тебя это вообще детская игра.

Лахлан не привык к такому безоговорочному доверию, и ему сделалось не по себе. Он не понимал, отчего ему так тревожно. До сих пор все шло как по маслу. Ему вспомнилась присказка, бытовавшая среди гвардейцев: «Во время боевого задания твердо можно рассчитывать лишь на одно: обязательно что-нибудь случится».

Пока что Бог миловал. Проснувшись наутро после бури, они с Беллой увидели солнечный свет. Выпавший снежок не замедлил их продвижения и ближе к полудню растаял. Они сменили лошадей южнее Эдинбурга и поехали в сторону Берувика уже на пятый день путешествия, опережая рассчитанное Лахланом время на полдня, а после короткой встречи с соглядатаем – тот еще раз подтвердил присутствие в замке Деспенсера – отправились в сторожку лесника возле ручья, которая пришлась кстати, когда они спасали Беллу. Больше всего радовало, что поблизости не было никого из его товарищей-гвардейцев.

Но почему дурное предчувствие никак не отпускало?

Впрочем, Лахлан догадывался, почему: слишком он был переполнен счастьем, черт возьми! И не доверял этому состоянию. Счастье заставляло его быть начеку, соблюдать осторожность из страха его потерять.

По обоюдному молчаливому уговору они с Беллой избегали говорить о будущем по одной и той же причине. Ей первым делом нужно было удостовериться, что дочь в безопасности, а ему – обеспечить безопасность Беллы. Наступит день, когда все закончится, но он помнил, что случилось в прошлый раз, когда он заговорил о будущем. И до сих пор ощущал укор совести.

Белла оказалась права: сам того не сознавая, Лахлан был сторонником традиционных отношений и хотел видеть ее своей женой. А раз она его любит, этого пока что достаточно.

– Меня беспокоит не то, как ты туда попадешь, а как выйдешь обратно. Что, если одна из монашек что-нибудь заподозрит и захочет взглянуть на тебя поближе? Что, если Комин выкинет какой-нибудь фокус? Я ему не верю.

Слова Лахлана, кажется, возымели желанное действие. Белла помрачнела, но успокоилась и, погладив его по щеке, сказала:

– И все-таки стоит рискнуть. Я должна хотя бы попытаться. Меня защитят мои обеты – то есть, обеты Маргарет. А если нет, у меня есть ты.

Видит Бог, он очень хотел оправдать ее доверие.

– Белла, я не волшебник, а всего лишь солдат. Есть преграды, которых не одолеть даже мне. И ты это знаешь лучше, чем кто бы то ни было.

Она побледнела: воспоминания о тюрьме были еще слишком свежи в ее памяти! – и Лахлан чертыхнулся.

– Прости! Я не нарочно. Просто хочу, чтобы ты была осторожна. Помни, что ты обещала меня слушаться.

– Ладно, твоя взяла: буду сидеть в сторожке, – с улыбкой пообещала Белла.

Он быстро чмокнул ее в губы.

– Какая послушная девочка!

В ответ она скорчила гримасу.

– Идите же, не то я стану передумаю и стану очень-очень непослушной!

Лахлан с улыбкой поцеловал ее еще раз, уже не столь невинно, и с большой неохотой оставил одну.

Поскольку до монастыря было мили две, он решил идти туда пешком: так привлечет меньше внимания, если кого-нибудь встретит поблизости, – а чтобы быстрее пробираться сквозь кусты и деревья, перешел на бег.

Во время боевых заданий гвардейцам нередко приходилось долгими часами бежать вот так, по пересеченной местности, вверх-вниз по холмам, в снег, дождь, под палящим солнцем. Однажды во время тренировки изверг Маклауд потребовал, чтобы они пробежали в полном вооружении от его замка Дунвеган вдоль берега до северной оконечности полуострова Уотерниш – а это пятнадцать миль – всего за два часа. И перед тем, как бежать обратно, дал всего пять минут на отдых.

Для Лахлана, который вырос на море и усвоил молниеносный стиль нападения своих предков, бег был делом естественным, как для Маккея верховая езда. Чертов горец мог бежать дни напролет. Лахлан, хоть и ненавидел тренировки – каждую их минуту, – вынужден был признать, что скорость и выносливость не раз выручали его.

И теперь он мог бежать часами и не считал это чем-то особенным, но, видит Бог, предпочел бы иметь надежную лодку!

Под стенами монастыря Лахлан сбавил ход. Обитель на горе Кармел окружали леса, до города было далеко, поэтому ничто не нарушало тишину. Не заметив ничего необычного, Лахлан все же соблюдал осторожность. Как он ни убеждал себя, что это обычное задание, тревога не отступала.

Оказавшись на опушке леса, Лахлан осмотрел окрестности. Светила полная луна, поэтому света было более чем достаточно, по крайней мере для него, обладавшего невероятно острым ночным зрением.

Монастырь состоял из трех основных зданий, расположенных вокруг центрального двора. От внешнего мира монахинь защищали стены высотой десять футов и ров с водой, окружавшие главные здания монастыря. Но стражи не было, а вход преграждали единственные запертые на замок ворота – слабая защита от вторжения, скорее помеха для чужого любопытного носа. Проклятье! Даже англичанину под силу справиться с этой ненадежной преградой.

Лахлан думал, что самым трудным будет оставаться незамеченным, как только он попадет внутрь. Мужчину в женском монастыре видно сразу. Темный балахон поможет спрятаться в тени, но огромный рост не скроешь! И, в отличие от обычных заданий, здесь не уладишь дело – в случае ошибки или нечаянной встречи – посредством кинжала. У него имелись свои запреты: например, он никогда не cмог бы убить женщину, тем более монахиню.

Он выжидал в темноте, наблюдал и прислушивался. Наконец, через полчаса, пробил колокол. Этого Лахлан и дожидался: призыв к вечерней молитве, все женщины соберутся в одном месте.

Выждав еще минут десять – нужно было удостовериться, что они все внутри церкви, – Лахлан двинулся в путь. Он выбрал ту сторону замка, где тень была гуще всего – в данном случае восточную, защищенную деревьями и высокой скалой за ними, – и вышел на открытое пространство. Ему предстояло преодолеть ярдов сто, где, покинув безопасный лесной приют, он будет виден как на ладони.

Проворно бросившись вперед, он без всяких осложнений достиг стены. Пользуясь щелями и неровными выступами в каменной кладке в качестве опоры для ног и рук, он вскарабкался на несколько футов вверх и, ухватившись за верхний край стены, подтянулся – нелегкая задача, учитывая тяжесть надетой брони и оружия, – но у Маклауда это было еще одним излюбленным видом тренировки, так что труда Лахлану это не составило.

Лежа пластом на плоской крыше шириной фута два, он замер, осматриваясь. Он находился над зданием, которое предположительно было жилым корпусом, где располагались кельи монахинь. Слева в центре стояла церковь, а напротив – трапезная.

Внимательно осмотрев территорию и не заметив ничего подозрительного, Лахлан спрыгнул вниз. Ему было неведомо, как долго длится обычная служба – как правило, наемнику не до посещения церквей, – поэтому не знал, сколько у него времени. Он проворно пересек двор, пробежал через огород, где выращивали овощи для монастырской кухни, и нырнул в арочный проход, соединявший церковь с трапезной.

Здесь у него было время, чтобы выбрать место, откуда можно наблюдать за выходившими из церкви монахинями. Нужно было как можно скорее найти Маргарет, пойти за ней вслед или же найти способ привлечь ее внимание, чтобы поговорить с глазу на глаз. Возможно, ему придется дождаться, пока все уснут, и проникнуть в в келью Маргарет. И сделать это необходимо сегодня же. Маргарет, знакомая с планом монастыря и его распорядком, сумеет выбрать место и время, чтобы наилучшим образом произвести временную замену до того, как на встречу явятся Комин и Джоан.

К несчастью, прятаться было особо негде, но Лахлан все же отыскал щель между покатой крышей церкви и плоской крышей прохода. Оставаясь невидимым, имел возможность наблюдать за дверью часовни, откуда должны были выходить монахини. Было и куда отступить, пробежав по крышам и спрыгнув с другой стороны.

Он занял свой наблюдательный пост, и оставалось только ждать. Примерно через двадцать минут Лахлан услышал, как дверь открылась и гуськом из часовни стали выходить монахини.

Но вот незадача – их головы были низко опущены, а фигуру скрывали вуали и накидки. Узнать Маргарет оказалось гораздо труднее, чем он предполагал.

Лахлан уж было решил, что из их затеи ничего не выйдет, когда наконец увидел ее. Удача была на его стороне. Маргарет не только вышла из церкви последней, но еще и одна. Осталось найти способ привлечь ее внимание… Но что это?

Он резко обернулся: откуда-то из-за спины послышался слабый шорох. Кровь застыла в жилах. Лахлан замер, всматриваясь во тьму: наверное, какое-то животное, не о чем беспокоиться, – но звук повторился, на сей раз более отчетливо. Ближе. Приглушенные шаги, тихое клацанье металла. Кольчуга. Тихое ржание. Лошади.

Лахлан тихо выругался. Где-то он ошибся: похоже, западня. Его ждали. А это означало…

Белла! Должно быть, они узнали, что она на свободе. Неважно откуда. Лахлан извлек из-под плаща оба меча и припал к крыше, как лев, готовый броситься в атаку. Он вернется к Белле, даже если для этого придется перебить целую армию англичан.

Белла вымылась, сгрызла овсяную лепешку с кусочком сыра, подкинула хворосту в огонь и хотела было прилечь на постель, которую соорудила из ветхой соломы, накрыв пледом, но слишком взбудораженная, чтобы спать, принялась мерить шагами старую бревенчатую хижину, поскольку больше заняться было нечем. Комната была ненамного просторнее кладовой в замке Балвени: чтобы ее пересечь из одного угла в другой, хватало нескольких широких шагов. То и дело она делала крюк, подбегая к маленькому окошку, и в щель между ставнями пыталась разглядеть, появился ли кто-нибудь, но снаружи стояла кромешная темень. Белла в отчаянии ломала руки. Ожидание – вот ужаснейшая из пыток.

С той минуты, как они оказались вблизи Берувика, Белла с трудом сдерживала нетерпение: после долгих лет разлуки она наконец сможет увидеть дочь, заключить в объятия, услышать ее голос.

И поможет ей Лахлан, вне всякого сомнения. Белла знала, что может на него положиться.

Последние дни были наполнены опасностью, неприятным холодом и истощением всех сил, отчего цепенел мозг, но она чувствовала себя такой счастливой, какой не была уже очень давно. Для любви возможностей не было, но ей удавалось поспать несколько часов в седле, в объятиях Лахлана, который, казалось, мог путешествовать, вообще обходясь без сна. А еще они разговаривали, если ехали не слишком быстро.

Невзирая на обстоятельства, проведенное наедине время было чудесным, но счастье Беллы будет полным лишь тогда, когда к ней вернется дочь.

Белла задержалась у окошка: осторожно приподняв деревянную щеколду, открыла пошире ставни и выглянула наружу. В дом хлынул холодный ночной воздух, и она поежилась, всматриваясь в темноту.

Ничего.

Как долго она ждет: час, два или, может быть, больше?

Белла уже хотела закрыть ставни, как вдруг краем глаза уловила движение, словно качнулась ветка. Может, от ветра? На секунду ей показалось, что мелькнула огромная тень…

Ее сердце подскочило. Слава богу, он вернулся!

Быстро захлопнув ставни, Белла схватила масляный фонарь, бросилась к двери, распахнула ее и воскликнула:

– Лахлан, я…

Когда из темноты ей навстречу шагнул мужчина, от ужаса у нее пропал дар речи, сердце ушло в пятки.

– Здравствуй, Изабелла!

На пороге перед ней стоял брат мужа, Уильям Комин.

Она инстинктивно оглянулась, точно загнанный заяц, пытаясь отыскать пути отступления, но ей пришлось забыть об этом, когда из лесу появились не меньше дюжины всадников и окружили сторожку. Одного из них она узнала: Сэр Хью Деспенсер.

Счастье последних дней, радостное волнение, которое переполняло Беллу всего несколько минут назад, надежды на будущее – все умерло в один роковой миг, оставив за собой лишь страх и отчаяние.

Боже всемилостивый! Она лучше умрет, но не допустит, чтобы ее опять отправили в тюрьму!

Тут была если и не целая английская армия, то, похоже, значительная ее часть. Затаившись в тени на крыше церковной колокольни, Лахлан видел, как его окружают солдаты, берут в кольцо: по меньшей мере сотня человек выстроились шеренгой сразу за рвом вокруг монастыря. Он мог бы проложить себе дорогу мечом, но поскольку у него не было коня, англичане набросятся на него как стая волков.

В ворота громко заколотили, встревожив весь монастырь. Лахлан слышал испуганные крики монахинь, которые спешили укрыться в церкви, в то время как несколько монахинь, по-видимому, старшего ранга – среди них, несомненно, была и настоятельница, – направились к воротам. Еще минута, и во двор хлынули солдаты, потом Лахлан услышал повелительный мужской голос:

– Не сделаем вам ничего дурного… ищем мятежника… обыскать монастырь…

Гневные возражения монахинь никто слушать не стал.

Лахлан понимал, что времени у него в обрез: здесь они найдут его очень быстро, – и спрыгнул вниз, с крыши колокольни на крышу церкви, затем по кровле примыкающего строения пробрался к месту, которое присмотрел заранее: узкий темный угол позади кухни, куда сваливали отходы.

Если не поможет, он попытает удачу с помощью меча. Но без лошади его положению не позавидуешь: до леса добрая сотня ярдов – слишком далеко.

И опять ему повезло: внизу, под ним, появились двое, не трое. Трое могли поднять шум – у Лахлана было только две руки, и он умел ими пользоваться.

Спрыгнув с крыши, он схватил первого солдата, применив удушающий прием, и заколол второго ударом в шею особым кинжалом, который изготовил для него Святой. У кинжала было острое и необычайно тонкое стальное лезвие – скорее шило, а не лезвие, – и легко пробивало кольчугу. Это позволяло убивать бесшумно, что в данных обстоятельствах было как нельзя кстати.

В следующее мгновение этот же кинжал вошел в спину солдата, которого Лахлан держал за шею.

Перебросив одно тело через ограду выгребной ямы, Лахлан стал сдирать со второго мужчины более могучего сложения латы, на которых был изображен незнакомый ему герб: пять ромбов на лазурном поле.

Он слышал, как на кухне солдаты переворачивают все вверх дном, и понимал, что очень скоро они явятся и сюда, так что надо было поскорее снять с убитого плащ, накидку, кольчугу, щит и шлем, а потом натянуть все это на себя.

Мелковатый народец эти чертовы англичане! Наконец, хоть и с трудом, маскарад был закончен. Свалив второго убитого поверх первого, он крикнул в темноту:

– Эй, там, у ворот!

Как он и надеялся, солдаты выбежали из кухни, и он бросился следом за ними.

– Где он? – крикнул кто-то. – Я его не вижу!

– Вы видели его, Пенингтон?

Должно быть, обращаются к нему. Лахлан покачал головой, затерявшись в потоке солдат, выходивших из монастырских ворот, но через несколько минут удача покинула его.

– Сэр Уильям! – раздалось совсем рядом.

Лахлан обернулся, и оруженосец, который подвел к нему коня в полной уверенности, что это его хозяин, побледнел как полотно.

– Вы не сэр Уильям!

Прежде чем юноша успел поднять тревогу, Лахлан схватил поводья и сбил его с ног.

Неважно, что за спиной раздавались истошные вопли: Лахлан был уже возле леса. Ему нужно было еще немного времени, чтобы сбить их со следа, но он сомневался, что у него это получится: англичане непременно обыщут каждую пядь этого леса и наверняка обнаружат Беллу. Значит, нужно добраться до нее раньше их.

Мороз прошел по коже, сковал кости, кровь застыла в жилах, но Белла не дрогнула, не выказала страха, встретив пристальный взгляд деверя не моргнув глазом.

– Что тебе нужно, Уильям?

– Ты всегда была гордячкой! Я говорил брату: что женитьба на тебе – самая большая ошибка, и в конце концов, он понял, что я был прав.

– Как ты меня нашел?

– Это было не трудно: мои люди постоянно наблюдали за монастырем и предупредили нас о вашем появлении. Мы ожидали целого отряда, но было любезно с вашей стороны облегчить нам задачу. – Он смерил Беллу оценивающим взглядом. – Я смотрю, ты так и разгуливаешь в мужской одежде. Должен признать, это весьма удачный маскарад. Я ни за что не догадался бы, что это ты, пока мой человек не доложил мне, что Макруайри сопровождает дама. Он подробно описал тебя, и лишь тогда я понял. Ну а твоя безрассудная затея попытаться увидеться с дочерью только подтвердила его слова.

Беллу осенила страшная догадка. Если они ее узнали, значит, письмо… было ловушкой. Она сникла в отчаянии. Джоан. Где же она теперь?

– Вы оказались весьма безнравственной особой, – добавил сэр Хью. – Но в конце концов это сыграло нам на руку.

– О чем вы?

Он удивленно взглянул на нее – неужели все еще не понятно?

– Ну как же. Макруайри! Разумеется, вы догадались, зачем мы затеяли все это? Нам нужны не вы и не ваша дочь, а этот преступник.

Нет, она не догадалась, но сердце забилось в безумной тревоге.

– Боюсь вас разочаровать, но его здесь нет. Насколько я слышала, он сейчас где-то на западе.

Напускная храбрость была ни к чему. Лицо Деспенсера окаменело.

– Не принимайте меня за идиота, леди Изабелла… хотя какая вы леди? Как раз сейчас ваш любовник заперт в монастыре, в окружении моих людей.

Ее сердце пропустило удар, но она заставила себя сохранять спокойствие. Никакой паники! Лахлан сможет о себе позаботиться, найдет выход, как всегда находил.

Должно быть, Деспенсер угадал ход ее мыслей.

– Но если даже он выскользнет из сетей, которые я на него расставил, вы станете наживкой. Я придумал, как завлечь его в новую ловушку.

Белла побледнела как смерть.

– Вы, должно быть, сошли с ума, если думаете, что я соглашусь помогать вам!

– Даже в обмен на свободу? Для вас и вашей дочери?

Белла окаменела.

– Думаете, я вам поверю?

Деспенсер пожал плечами.

– Вы нам не нужны, а вот преступник… Сэр Уильям милостиво разрешил вам удалиться в его имение в графстве Лестер, вместе с дочерью – по крайней мере до тех пор, пока ее не выдадут замуж. Никто не узнает, кто вы на самом деле. Все станут думать, будто Изабелла Макдуфф навсегда похоронила себя в монастыре.

Взгляд Беллы метался между обоими мужчинами. Даже если бы им можно было доверять – что вряд ли, – она никогда не предаст Лахлана!

Белла покачала головой. Страх превратил ее сердце в камень, но она знала, что не предаст любимого: лучше опять отправится в тюрьму.

– Можете прямо сейчас везти меня в Берувик: я не стану вам помогать.

Деспенсер улыбнулся.

– Какая храбрая девочка! Так и знал, что с вами придется повозиться.

Сэр Уильям изобразил огорчение.

– Прояви благоразумие, Изабелла, хотя бы раз в жизни! Негодяй того не стоит.

– Нет, стоит! – выкрикнула она в ярости.

– А чего стоит жизнь вашей дочери? – не повышая голоса, вмешался Деспенсер.

Белла почувствовала, что не может дышать: ее охватил настоящий ужас. Она бросилась к Уильяму:

– Ты этого не сделаешь! Неужели причинишь зло дочери собственного брата ради того, чтобы поймать одного мятежника?

– Он не просто «один мятежник»! – рявкнул Деспенсер. – Он один из многих, настоящие имена которых мой король будет рад узнать.

Ей следовало догадаться, что здесь замешаны политические амбиции Деспенсера. Белла сделала вид, будто не понимает, о чем речь, продолжая сверлить Уильяма осуждающим взглядом.

– Конечно, я не хочу, чтобы девочке причинили вред, – заверил ее деверь, – но ты не оставляешь нам выбора!

– Где она? – потребовала ответа Белла. – Где моя дочь?

– Она в безопасности. Пока, – зловеще произнес Деспенсер, но по лицу Уильяма она поняла: от нее что-то скрывают, – и не ошиблась: – В караулке замка Берувик.

Нет! Белла почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ей стало дурно.

– Полагаю, если вы откажетесь нам помочь, для нее найдется свободная клетка, – прибавил сэр Хью.

Нет, господи, нет! Ужас схватил ее за горло, потом перед глазами все почернело.

Через несколько часов Лахлан пустился в обратный путь, после того как увел своих преследователей далеко на юг. Бросив коня и позаимствованную у покойника слишком тесную для него кольчугу на берегу – в надежде, что они решат, будто он ушел морем, – он, сделав крюк, отправился назад пешком.

Дорога казалась бесконечной. Громкие удары сердца отдавались где-то в горле. Если что-нибудь случится с Беллой…

Лахлан пытался не думать об этом, сосредоточиться на происходящем вокруг, однако страх так глубоко укоренился в его сознании, что никаких сил и решимости не хватало, чтобы с ним справиться.

Несколько поисковых отрядов до сих пор рыскали вокруг монастыря, однако в той части леса, что примыкала к полуразвалившейся хижине, стояла зловещая тишина. Все его чувства обострились. Время от времени Лахлан слышал вдали собачий лай – где-то за спиной, – но, похоже, англичане еще не додумались отправиться на его поиски.

Слишком уж спокойно было в лесу. Лахлан не мог избавиться от ощущения, что это не к добру, и с каждым шагом дурное предчувствие сгущалось над ним, как тучи.

Сердце требовало, чтобы он бежал к Белле, бежал со всех ног, но Лахлан ступал осторожно, готовый затаиться при малейших признаках опасности. У него не было права на ошибку. Он не допустит, чтобы чувства опять взяли над ним верх. Только не в этот раз!

«Господи, пусть с ней ничего не случится!» Лахлан мысленно повторял эти слова как молитву, только кто станет его слушать, после стольких лет богохульства?

Он держался в тени, пробираясь сквозь деревья и кусты и время от времени останавливаясь, чтобы удостовериться – нет ли где засады. Ничего. Зимой безмолвствовала даже природа.

Когда наконец в поле зрения возникли поляна и ветхая хижина, Лахлан вовсю задыхался, словно сдерживал дыхание уже несколько часов кряду.

Он осмотрел залитый лунным светом пейзаж: вода справа; лошади привязаны к дереву именно там, где он их оставил; чуть дальше – бревенчатая избушка. Деревья несколько загораживали обзор, однако в щелях ставен он видел слабый огонек масляной лампы.

Лахлан замедлил шаг. Каждый нерв был на пределе. Зрение, слух говорили, что все в порядке, но инстинкт настаивал на обратном.

Вдруг над головой что-то треснуло. Лахлан обратился в камень. В следующую минуту он услышал шелест листьев и догадался, что это всего-навсего или птица, или какое-то животное в ветвях, и, переведя дух, двинулся дальше. Оказавшись в двадцати футах от сторожки, поднес руку ко рту и, подражая сове, издал звук наподобие уханья – предупредить Беллу о своем приближении, потом стал ждать ее ответа, слушая стук собственного сердца и шум крови в висках.

Ответ пришел: мелодичная песнь соловья, – сладчайшая музыка для его ушей. Слава богу, все хорошо.

В несколько широких шагов Лахлан преодолел последние футы и толкнул дверь, в душе надеясь, что Белла тут же бросится ему на шею. Каково же было его удивление, когда он увидел, что любимая сидит на стуле перед камином, спиной к нему.

– Белла?

Она обернулась к нему лишь настолько, что он видел ее профиль, как будто опасаясь посмотреть ему в глаза. Ее лицо было неподвижным и мертвенно-бледным, будто высеченным из мрамора. По щекам струились слезы.

Холодный пот побежал по его спине. Лахлан бросился к Белле, взял за руку. Рука была холодна как лед.

– В чем дело? Что случилось?

Не успел Лахлан договорить, как получил ответ: снаружи послышался шум, и в следующую минуту толпа солдат окружила их, точно стая стервятников.

Нет! Ум осознал то, чего не принимало сердце. Лахлан бросился назад, в открытую дверь, отказываясь верить, что это происходит на самом деле, но когда увидел, что из-за деревьев выходят Комин и Деспенсер, с неизбежностью понял правду: Белла заманила его в ловушку.

Он был потрясен, поражен всеми фибрами своего существа. Горечь предательства вонзилась в сердце как нож.

Неужели опять? Не может быть, чтобы он снова совершил все ту же ошибку. Она же его любит; она бы никогда его не предала. Должно быть какое-то объяснение.

Когда к нему подошли, чтобы схватить, он успел обернуться к ней и спросить:

– Почему?

Если Лахлан надеялся, что она станет отрицать, то его ждало горькое разочарование.

– Прости! – крикнула она, с искаженным от отчаяния лицом. – Господи, Лахлан! Прости меня!

Солдаты схватили его сзади, и Лахлан не стал сопротивляться, когда его потащили прочь. Значит, правда…

– У них Джоан! У них моя дочь!

Глава 21

Они ей солгали.

Белла думала, что самым страшным в этом отвратительном кошмаре было видеть, как уводят прочь Лахлана, пораженного ее предательством. Но потом ее привезли в замок Берувик, втолкнули в караулку и сообщили, что встречи с дочерью не будет и что Джоан даже не знает, что ее мать в замке. Ей просто солгали, чтобы заставить выполнить их требование. И от этого стало еще хуже.

Никакая опасность Джоан не грозила. По словам Уильяма, ее дочь отрицала всякую связь с матерью и наслаждалась своим положением в Англии. Камень свалился с души Беллы: дочь в безопасности, а остальное можно не брать в голову.

Ей было стыдно – как легко они ее провели! Опять сыграли на чувствах к дочери, чтобы заставить сделать то, что нужно: предать мужчину, которого она любила.

Ужас на лице Лахлана, когда он понял, что происходит, будет преследовать ее до конца жизни, какой бы короткой она ни оказалась.

Белла сползла по стене на каменный пол. Она умирала от горя. После долгих злоключений найти счастье, и его у тебя так жестоко отобрали! Это был сокрушительный удар. Лахлан никогда ее не простит. Она стала очередной женщиной – после жены и матери, – которая его предала.

Белла понимала, что у нее не было выбора, но легче от этого ей не становилось. У Лахлана в заточении был шанс, у дочери – нет.

С горечью она осознала, как он был прав, когда говорил, что на предательство способен каждый, потому что у каждого есть слабое место. Они знали, куда именно бить.

Белла уткнулась лицом в колени, ее сердце изнывало от тоски. Где он? Что они с ним делают? Бьют? Может, именно в эту минуту он проклинает ее – за то, что с ним сделала?

Думать об этом было невыносимо.

По щекам Беллы струились слезы и жгли, как кислота. Господи, как же подло она поступила! Теперь и Лахлан, и Джоан отданы на милость Эдуарду и его людям.

Англичане позаботились о том, чтобы он не сбежал.

Последнее, что помнил Лахлан перед тем, как его привели в чувство, окатив холодной водой, было искаженное страданием лицо Беллы, когда его тащили прочь. Ему надели кандалы, а потом он почувствовал взрыв боли за ухом. Судя по тому, как раскалывалась голова, он предположил, что его ударили сзади боевым молотом или рукоятью меча.

Ледяная вода быстро вернула его к действительности. Лахлан сел, но когда попытался повернуться, ему стало дурно и его вырвало на мокрый пол. В глазах двоилось.

– Кажется, он очухался, – раздалось откуда-то сверху.

Подняв голову, Лахлан увидел человека, который смотрел на него из квадратного отверстия в потолке. Это был единственный источник света в черной яме, где он находился, и Лахлан, прежде чем ответить, попытался запомнить, сколько здесь места. Он знал: как только люк закроют, тут будет темным-темно, как в преисподней.

К горлу опять подступила желчь, но Лахлан не мог позволить себе такой вид облегчения. Нужно побороть страх, но паника неумолимо овладевала его сознанием. Казалось, стены смыкаются вокруг него, он уже задыхался и с трудом прогонял воздух сквозь легкие.

Каменный мешок, футов десять на пятнадцать, был грубо вырублен в скальной породе явно не человеком, а самой природой: пол – неровный камень, грязный песок. Кости, ошметки старой соломы и затвердевшие человеческие экскременты были старательно задвинуты в угол – очевидно, предыдущим постояльцем. Лахлан пока не видел крыс, но мог поклясться, что слышит, как они скребутся и пищат.

На холодном как лед лбу Лахлана выступил пот. «Сохраняй спокойствие. Думай!»

Он нашел то, что искал, в дальнем углу.

Когда Лахлан не отозвался, стражник вылил на него второе ведро ледяной воды.

На этот раз он действительно осознал ужас своего положения. Вода обожгла голую кожу. Перед тем как бросить сюда, его раздели донага, не оставив ни лоскутка одежды. У него не было при себе абсолютно ничего.

Как же, к дьяволу, ему освободить руки?

Он инстинктивно тряхнул кандалами, которые сковывали руки за спиной. Железные обручи на запястьях неожиданно затянулись туже и сильнее впились в кожу. Теперь он точно знал, что открыть замки не сможет.

Приступ паники подступил ближе, стая бешеных собак только и ждала, чтобы вырваться на свободу.

Лахлан потряс головой, прогоняя дурные мысли, так что с мокрых волос полетели капли воды, и крикнул:

– Благодарю за ванну! Не будете ли так любезны в следующий раз сбросить мне мыло? – Он повел носом. – Здесь ужасно воняет.

Тюремщик засмеялся:

– Скоро тебе будет все равно. Это хорошо, что ты в столь благостном настроении. Для тебя приготовлено кое-что особенное. – Он помолчал для пущего эффекта. – Мясник собственной персоной! Надеюсь, ты о нем слышал.

Кровь застыла в жилах. Мясником называли самого жуткого из всех палачей английского короля: говорили, что он может развязать язык даже глухонемому.

Ум Лахлана живо принялся за работу, воскрешая воспоминания о том, через что ему уже пришлось пройти, и слухи, которые доходили до него уже после заточения.

– Он только зря потратит время на дорогу сюда: таких ребят, как он, я уже видел.

Лампа была за спиной у мучителя, поэтому Лахлан почти не видел его лица, но догадался, что тот улыбается.

– Я слышал, что ты очень упрям, но он тащится в такую даль не только ради тебя. – Он обернулся. – Давайте ее сюда!

Господи, нет! Сердце Лахлана стучало как набат, каждый мускул рвался в бой, но он знал, что не должен показывать истинные чувства.

– Остановитесь! – закричала Белла. – Куда вы меня тащите?

Страх в ее голосе резал как нож по сердцу, но он знал, что сделать ничего не сможет.

Сверху слышались приглушенные звуки борьбы: двое мужчин приволокли упиравшуюся Беллу. Лахлан заставил себя лежать совершенно неподвижно, когда они насильно наклонили ее голову в отверстие, откуда она могла его видеть.

– Лахлан! О боже, Лахлан! Что они с тобой сделали?

Его лицо исказила злая гримаса:

– Уберите отсюда эту суку!

Она вскрикнула, съежившись, как от удара.

– Лахлан, умоляю! Я ничего не могла сделать! Мне очень жаль!

– Думаешь, мне интересно слушать твои объяснения? Ты меня предала! – Он зло сплюнул. – Уберите ее к черту, с глаз моих долой!

Она зарыдала, и мужчины оттолкнули ее от ямы. В груди жгло как огнем. Когда в отверстии снова появилось лицо первого стражника, Лахлан добавил:

– Очень хочу видеть, что ваш гость придумал для нее! Жду не дождусь! А когда закончит, пусть даст попробовать и мне.

Рыдания Беллы разрывали ему сердце. Он слышал, как ее уводили.

Стражник нахмурился – дело явно обернулось не так, как он ожидал.

– Я думал, вы любовники.

– Это из-за нее я здесь. Да делайте вы с ней что хотите, мне плевать!

Стражник наверняка ожидал другого ответа: на это и был расчет Лахлана, – и покачал головой:

– Ты хладнокровный негодяй, Макруайри. Однако у тебя будет время подумать: Мясник прибудет на раньше, чем завтра ввечеру.

И прежде чем Лахлан успел что-нибудь ответить, крышка люка с грохотом упала, оставив его в непроглядной тьме.

Лахлан понимал: что рассчитывать на то, что они поверят ему, нельзя. При одной лишь мысли, что они могут сделать с Беллой, чтобы заставить его говорить…

Живот свело судорогой. Ему долго не продержаться. Была надежда на то, что с помощью лжи можно получить некоторую отсрочку, но надолго ли? Долго ли им придется ждать, что он выберет: смотреть, как издеваются над женщиной, которую любит, или предать своих друзей?

Следовало трижды подумать, прежде чем безрассудно бахвалиться перед Брюсом, будто он может выдержать любую пытку. У каждого есть свой предел, даже у него, а у Беллы – дочь. Разве можно винить ее за то, что сделала выбор в ее пользу? Как еще она могла ее защитить? На минуту он поверил в ее предательство, а потом понял, когда узнал правду. Можно лишь догадываться, чем они ей угрожали, чтобы вырвать согласие.

И каково ей сейчас, когда она снова оказалась за решеткой?

Нужно выбираться отсюда, и как можно скорее. Мозг лихорадочно работал. Было так темно, что Лахлан не видел собственных ног. Было и хорошее в том, что стражник проболтался: страх за Беллу оказался сильнее страха оказаться в очередной вонючей яме.

Он стал обшаривать пол своего узилища и очень скоро наткнулся на гору костей. Было непросто – со скованными за спиной руками, – но он покопался в зловонной куче, отбрасывая слишком крупные кости, и в конце концов ему попалась кость – длиной и размером примерно с его мизинец, – из которой могло получиться то, что нужно.

Лахлан встал, нашел скальный выступ нужной высоты и, как можно крепче зажав в руке кость, ударил руками о камень, но сила удара заставила разжать руку. Некоторое время, бормоча ругательства, пришлось шарить в темноте, пока не нашел кость. На сей раз получилось: кость развалилась на два обломка.

Он изучил оба, выбрал тот, что был острее, и довел его до совершенства, поточив о камень. Теперь обломок был нужного размера и формы, и Лахлан занялся кандалами. Он не хотел рисковать: вдруг кость сломается в замке, – поэтому не спешил, и работа заняла час. И вот, наконец, его руки были свободны.

Теперь стало проще искать что-то во тьме на ощупь, и он внимательно осмотрел стены и пол, пока не нашел то, что заприметил раньше: небольшой, прямоугольной формы водосток.

Замок Берувик был построен на скале, нависавшей над морем. В прежние времена она была частично окружена водой, и чтобы тюремную камеру не затопило, нужен был водосток. Его прикрывала железная решетка, но, если он сумеет ее выломать, то можно попытаться протиснуться в дыру и найти выход наружу.

Над решеткой Лахлан трудился долгие часы: обвивал цепью, которая соединяла его наручники, и дергал, – но, похоже, дьявольская штуковина росла прямо из скалы.

Он дергал и копал, пока не начали кровоточить руки. Черт, ему бы не помешала сила Бойда! И миг, когда чертова решетка сломалась, стал одним из счастливейших в жизни Лахлана.

Прогнав стаю демонов, сеявших панику в его голове, Лахлан начал протискиваться в узкую нору. Там было не пошевелиться. Он извивался, как змея в каменном лабиринте, ужимаясь как можно сильнее и молясь, чтобы не застрять. Острые края скальных выступов рвали тело, но он уже слышал под собой плеск воды и знал, что свобода близка.

На этом его везение и закончилось. Водосток круто уходил вниз, сужаясь раза в два. Море, свобода – как мучительно было сознавать, что они так близко: до них оставалось не больше сорока футов, – но дальше Лахлан пролезть бы не смог.

Он выкрикнул череду проклятий, которые отправили бы его прямиком в ад, да только он уже был в аду. Но Лахлан не собирался сдаваться, даже когда за ним пришли. Именно в этот миг он понял, что лучшее для него – молиться о чуде.

Глава 22

Чудо было явлено ему как раз этой ночью.

Лахлан приготовился к моменту, когда люк откроется. Несколько часов он собирал все, что могло служить оружием: с полдюжины камней всяких размеров, которые отбил от стен водостока, затем кандалы и цепь и, наконец, осколок крупной кости, заточенный так, что мог служить подобием кинжала.

Когда послышалось клацанье – кто-то ковырялся в замке – Лахлан встал, прижавшись спиной к стене в самом темном углу. Он знал, что потребуется время, чтобы глаза успели привыкнуть к внезапной вспышке света, и к тому же хотел, чтобы стражник пониже наклонился над его ямой.

Удивительно, но у стражника почему-то не получалось отпереть замок: сверху доносились сдавленные проклятия. Наконец крышка люка была поднята.

Узкий луч света показался ослепительным. Как только Лахлан увидел, что стражник опустил голову, прицелился в размытое темное пятно и изо всех сил запустил в него стальным наручником.

У Лахлана в детстве любимым занятием было швырять камни в море. Навык пригодился: стражник кувырком полетел в яму, и, необычно рослый для англичанина, приземлился с гулким шлепком.

Пропустив мимо ушей череду цветистых ругательств, Лахлан сосредоточенно ожидал появления следующего врага.

– Ну, ты даешь, Змей! – послышался знакомый голос. – Чем это ты его?

Лахлан почувствовал тошноту. Черт возьми!

– Ястреб?

Сверху на него взирало ухмыляющееся лицо кузена.

– К твоим услугам!

Лахлан подполз к тому, кого огрел: он, чуть приподнявшись, стонал.

– А кого это я?

– Вождя.

Лахлан застонал, узнав командира Шотландской гвардии, который теперь сидел, обхватив руками голову. Из-под шлема по носу текла кровь. Похоже, носовая пластина, этот маленький кусок металла, защищавший область между глазами, спас своего обладателя от травмы посерьезней.

– Чувствую себя чертовым церковным колоколом, – простонал Маклауд. – В голове звенит. Что это было, черт возьми?

Лахлан усмехнулся. Ему нечасто удавалось переиграть Тора Маклауда, но тем слаще был миг победы, если таковой наступал.

– Обломок моих кандалов. – Лахлан многозначительно улыбнулся. – «Лучше смерть…» – помнишь?

– Отличный бросок! – похвалил Маклауд и опять поморщился, утирая кровь с лица. – В конце концов, я смотрю, даже ты чему-то научился.

Протянув руку, Лахлан помог ему встать.

– Я вас никак не ждал.

Маклауд бросил на него хмурый взгляд.

– Забудь то, что я сказал: ничему ты не научился.

– Не мог бросить тебя здесь гнить, братец, – сказал Максорли, свесившись вниз. – В следующий раз, будь любезен, хоть предупреди, если собираешься в одиночку навстречу приключениям.

Лахлан скрипнул зубами, взглянув на Маклауда.

– Полагаю, вы знаете, что король не вполне… одобрит мою вылазку.

– Да, не желаешь ты подчиняться приказам. Но об этом мы поговорим позже. Однако Ястреб прав: в следующий раз хоть поделись своими планами. Мы проделали чертову уйму работы, чтобы тебя найти, не говоря уж о том, чтобы вызволить отсюда. И еще время ушло на то, чтобы открыть замки. – Вождь сурово взглянул на Лахлана. – И не забудь, что я тоже отправился кое-куда без разрешения.

Лахлан понял, что Маклауд имеет в виду набег на замок, в котором участвовали они все. Там томилась в плену его жена.

Недооценил своих друзей Лахлан, поэтому лишь кивнул в знак согласия.

Маклауд крикнул Максорли:

– Ястреб, кидай же эту чертову веревку!

Пока кузен по очереди вытягивал их из ямы, Лахлан рассказал, как было дело, а Маклауд быстро поведал о том, как они сумели пробраться в замок: примерно так же, как во время первой попытки освободить Беллу. Бойд и Сетон проникли туда раньше, еще днем, спрятавшись в телеге со съестными припасами, и сидели в амбаре, пока не наступила ночь. Дождавшись смены караула у боковых ворот, выходивших к морю, они сделали свой ход: убили солдат, забрали амуницию (как раньше сделал Лахлан) и заняли их место на стене. Они-то и подали сигнал Маклауду и остальным гвардейцам, которые ждали на пляже неподалеку.

В темноте подплыв к замку морем, они воспользовались канатом и абордажным крюком, чтобы вскарабкаться на стену. Маклин, Ламонт и Макгрегор присоединились к Бойду и Сетону, охранявшим выход к морю, в то время как Маккей и Гордон приготовились взорвать бочку с порохом возле главных ворот замка – отвлекающий маневр на всякий случай. Маклауду и Максорли выпала задача найти Макруайри.

Лахлану не нужно было спрашивать, как они прошли мимо солдат, которые его стерегли: их трупы лежали на полу в караулке.

– Затруднений не возникло? – спросил Лахлан.

– Проникнуть в один из самых укрепленных английских замков на границе? Сущие пустяки! – саркастически ответил Маклауд. – Слушай, Змей, попроси в следующий раз посадить тебя в Тауэр в Лондоне; будет гораздо интереснее.

Максорли караулил возле люка.

– Кстати, времени у нас мало. Сейчас глубокая ночь, но многие солдаты пошли праздновать Майский день. Нам нужно найти леди Изабеллу и убраться отсюда, пока кто-нибудь не явился проверить вот этих ребят, – указал он на стражников на полу.

Лахлан вспомнил, что в прошлый раз Беллу держали в восточной башне: до и после заточения в клетке.

– Хорошо, – сказал Маклауд. – Это рядом с выходом к морю, и охраны там не так много. Надо постараться незаметно пройти мимо башни коменданта и дозорной возле главных ворот: там все так освещено, словно празднуют день костров.

Лахлан скривился. Вряд ли Маклауду понравится то, что он задумал: уж слишком рискованно. Величайший боец Шотландии спорил и ругался, но Лахлан знал, что это скорее игра напоказ: Маклауд любил риск не меньше его самого.

– У тебя час, – предупредил Вождь. – Мы не можем ждать дольше. Нужно уйти прежде, чем наступит время смены караула у ворот, что выходят к морю.

Лахлан кивнул.

– Мы будем вовремя.

Он собрался было уйти, но услышал:

– Эй, братец!

Обернувшись, Лахлан увидел, что Максорли протягивает ему одежду и оружие.

– Это тебе, думаю, понадобится.

Лахлан рассмеялся: забыл, надо же, что совсем голый.

Белла лежала, съежившись на своем пледе, расстеленном поверх грубого соломенного тюфяка. Она давным-давно выплакала все слезы, но, как ни была измучена и опустошена, сон не шел. Не могла она опомниться от того кошмара, который их постиг.

Cнова и снова прокручивала она в голове то, что произошло. Деспенсер и Уильям придумали идеальную ловушку. Они знали, что Белла вернется в монастырь, чтобы увидеться с дочерью и помешать им узнать о своем побеге. Враги могли догадаться – по прежнему опыту, – что с ней будет и Лахлан. Какая жестокая ирония! Любовь погубила их обоих: любовь, которую они питали друг к другу, и любовь, которую она питала к дочери.

Белла знала, что не могла поступить иначе, но разве это способно утешить? Просто не надо было просить о помощи Лахлана…

Господи, как он ее ненавидит! Даже в ужасной тьме того жуткого каменного мешка она видела, каким ядом сверкали его зеленые глаза. И она не могла его винить. Он наверняка сходит сейчас с ума, сражаясь с демонами своей личной преисподней.

– Прости, – прошептала она жалобно. – Я так виновата!

Огонек единственной свечи вдруг задрожал – в воздухе повеяло сквозняком. Дверь.

Белла обернулась через плечо и вскрикнула. Сердце испуганно вздрогнуло. Там стоял Лахлан, загораживая дверной проем, смутно различимый в полумраке, будто устрашающего вида привидение в черной коже и стали. Из-под носовой пластины на нее пристально смотрели зеленые глаза.

Белла инстинктивно села, поджав ноги, спиной прижимаясь к стене. Как будто это могло ее защитить!

– Как… – начала Белла и замолчала: ее давно не удивляла его способность уходить из-под стражи.

Лахлан поднес палец к губам, закрыл за собой дверь и в два шага пересек камеру. Белла задержала дыхание, гадая, как он намерен поступить. Какие ужасные вещи он тогда говорил! Какую ненависть она видела в его взгляде! Но сейчас он обнял ее и крепко прижал к груди, обхватив ладонью затылок.

– Господи, Белла, ты цела?

Ее смутило его волнение, и она немного отстранилась, чтобы взглянуть ему в лицо.

– Я думала, что ты меня ненавидишь.

Он улыбнулся и нежно погладил ее щеку, отчего сердце Беллы болезненно сжалось.

– Я хотел тебя защитить: надеялся – если поверят, что я на тебя зол, – что не попытаются воспользоваться тобой, чтобы развязать мне язык.

Она в ужасе ахнула, догадавшись, что он имеет в виду.

– Ты был очень убедителен.

Рассмеявшись, Лахлан легонько коснулся ее губ своими.

– Прости.

От ее самообладания не осталось и следа.

– Господи, Лахлан! Ты просишь прощения! За что? Виновата только я одна. Я сказала, что никогда тебя не предам, но ты был прав: предать способен каждый.

Он коснулся ее подбородка, заставив поднять голову.

– Я совершил ошибку: упростил до черного и белого. То, что сделала ты, нельзя назвать предательством. Тебя поставили перед страшным выбором, и ты выбрала меньшее из зол.

– Мне сказали, что Джоан посадят в клетку, – со слезами проговорила Белла. – Я же не могла этого допустить! Нельзя, чтобы они посадили мою девочку…

– Тише, – оборвал ее Лахлан, сжимая в объятиях. – Конечно, не могла. Но все позади. Не думай больше об этом. Ты готова? У нас мало времени.

Белла кивнула: ведь каждая минута промедления может оказаться фатальной, – но все равно страдала при мысли, что дочь так близко! С тем же успехом Джоан могла находиться в тридесятом королевстве, от которого ее отделяют сотни солдат и толстые каменные стены.

Если Лахлан и догадался, о чем она думает, то ничего не сказал, зато, вопросительно вскинув бровь, спросил:

– Не хочешь узнать, как я сбежал?

Белла пожала плечами.

– Я подумала, что ты, наверное, сумел отпереть люк.

Лахлан покачал головой:

– Тебя трудно удивить. Как ты понимаешь, люк был примерно в трех футах над моей головой, а запор и вовсе снаружи.

– Ты взобрался на стену? Взлетел?

Он рассмеялся.

– Не совсем. За мной пришли.

Лахлан сказал это с такой гордостью, что она догадалась, о ком речь. Их глаза встретились, и Белла улыбнулась.

– Я нисколько не удивлена.

– Брюс будет в ярости.

– Да, – согласилась Белла.

– Наверное, мне придется подписать новое соглашение.

В ее сердце вспыхнула надежда.

– Это означает, что ты решил остаться?

Он кивнул и прижал ее к себе.

– Я же обещал, что больше тебя не покину, и останусь, даже если придется воевать бесплатно. Но Брюсу этого не скажу.

Белла ответила ему сияющей улыбкой. Ее сердце переполняла радость.

– И я тоже.

Он поцеловал ее в кончик носа и вскочил, увлекая за собой.

– Хорошо, но нам лучше поспешить. Нас ждут.

Драматический поворот событий вскружил ей голову, но как только они вышли в коридор, Белла тут же вспомнила, в какой они опасности, особенно если их обнаружат.

Боже правый, почему каждый раз одно и то же? Ее сердце трепетало, как крылья бабочки. Малейший звук, испуганно дрогнувший огонек свечи – и ужас сжимал ее своей ледяной рукой. Вдруг их схватят?

Но Лахлан каждый раз успевал. Стоило ей заметить угрозу, как он ее устранял. Ему незачем было стараться, чтобы произвести на нее впечатление: она и так преисполнилась благоговением.

У Беллы не было возможности расспросить Лахлана насчет его плана, и она удивилась, когда, покинув восточную башню, он повел ее мимо казарм, где спали английские солдаты, прямиком в замковую церковь. Она вопросительно потянула его за рукав, но Лахлан покачал головой: мол, не волнуйся! – а потом через заднюю дверь провел ее внутрь маленькой церкви. Там стояла глубокая тишина, возле алтаря мерцали несколько свечей – наверное, остались после вечерней службы.

– Зачем мы здесь? – шепнула Белла, почувствовав, что можно говорить.

– Я привел одну особу, которая хочет с тобой увидеться. – Внезапно на его лице появилась тревога. – Выслушай, любимая, ее. Я подожду здесь.

Кровь отлила от лица Беллы. Господи! Неужели? Нет, это невозможно…

Лахлан открыл дверь в ризницу, и там, в центре помещения, где хранились облачения священника, она увидела дочь.

Ноги у Беллы подкосились, но Лахлан успел ее подхватить.

– Джоан! – Вот и все, на что она оказалась способна после долгих трех разлуки.

Красивая девушка – нет, молодая женщина – неуверенно оглянулась.

– Здравствуй, мама.

Овладев собой, Белла обернулась к Лахлану. В глазах ее блестели слезы. Он преподнес ей величайший в мире дар: вернул дочь. Ее сердце сжалось от любви и нежности.

– Благодарю.

Лахлан кивнул.

– Ты готова? – взволнованно воскликнула Белла, бросаясь к дочери, но будто наткнулась на преграду.

Джоан поспешно отступила на шаг, давая понять, что отвергает ее, и это было как удар в сердце.

Не надо торопить ее: прошло слишком много времени, – но как же ей хотелось заключить дочь в объятия! Скрыв обиду, Белла спросила:

– Ты успела собрать все, что тебе понадобится?

Поверх ее головы Джоан и Лахлан обменялись взглядами, и он покачал головой:

– Я буду ждать снаружи.

И прежде чем Белла успела догадаться, что бы это могло значить, они остались наедине с Джоан.

– Я не поеду, – проговорила девушка.

Сердце Беллы перестало биться, ум отказывался принимать действительность, она знала, что не хочет этого слышать.

– Понимаю, прошло три года. Знаю, что ты могла подумать, будто я тебя бросила…

Но Джоан не стала слушать ее объяснения:

– Мне известно, что ты хотела взять меня с собой, я не виню тебя в том, что произошло: ты сделала то, что было должно, во что ты верила. Я никогда не осуждала тебя за это.

Сердце Беллы упало. Кто эта спокойная рассудительная молодая женщина? Эта незнакомка? Где та девочка, которая забиралась к маме в постель, чтобы послушать сказку, бежала за утешением, если случалось расцарапать коленку? Где Джоан, которой она была нужна?

– Тогда почему?.. – задыхаясь, выдавила Белла. – Почему ты не хочешь уехать со мной?

Джоан положила руку на маленький столик, словно боялась, что ноги не выдержат. Только это ее и выдало: значит, разговор был труден и для нее. Лицо же оставалось спокойным и невозмутимым. Она все решила.

– Теперь мое место в Англии, вместе с двоюродными сестрами и дядей.

Сердце Беллы разрывалось от горя.

– Но это же может быть опасно!

Джоан скептически повела бровью, совсем как взрослая, умудренная жизнью женщина, и Беллу снова резануло по сердцу.

– Опаснее, чем в Шотландии? Не думаю. Макруайри рассказал, чем они тебе угрожали, но, уверяю, опасность не угрожала мне ни разу. Король Эдуард мне благоволит. Думаю… – Ее голос чуть дрогнул. – Думаю, он стыдится того, что сделал с тобой его отец. Сэр Хью тоже любит меня, даже обещал вскоре подыскать мужа: влиятельного человека, который поможет мне заявить свои права на наследство и титул.

Белла была поражена, не верила своим ушам. Дело-то, в общем, обычное, но…

– Ты хочешь замуж? Но тебе всего четырнадцать!

– Ну, не прямо сейчас, в будущем… Я просто пытаюсь тебе объяснить, почему не могу уехать с тобой, то есть почему не поеду. Ты выбрала свой путь, мама, а я должна выбрать свой.

Что-то здесь было не так. Или, может, Белла пыталась себя убедить в этом.

– Но…

За спиной у нее открылась дверь, и вошел Лахлан.

– Прости, Белла, нам пора. Скоро смена караула.

Ноги не повиновались ей. Все эти годы одно давало ей силы бороться: ожидание минуты, когда она вновь обретет дочь. Белла даже представить не могла, что Джоан откажется с ней ехать.

– Моя жизнь здесь, мама, – тихо повторила девушка.

Белла почувствовала, как задрожали ее плечи, ноги подкашивались. Силы покидали ее, но Лахлан был рядом.

Белла оперлась о его руку, и он удержал ее. Видит Бог, ей нужна сейчас крепкая опора.

– Что ж, если ты этого хочешь…

– Да, – грустно кивнула Джоан.

Как ни хотела она казаться равнодушной, но выдала себя. Белла видела, как стиснуты ее руки, как напряжены плечи. Она держалась как натянутая струна.

– Можно, я буду тебе писать?

Джоан опустила глаза, избегая взгляда матери. Впервые за время разговора она напомнила Белле девочку, которой когда-то была.

– Нет, будет лучше, если ты не станешь этого делать.

Ком встал у Беллы в горле.

– Понимаю…

Действительно, для девушки будет лучше, если все поверят, что они друг другу чужие. Видя, что мать страдает, Джоан поспешила добавить:

– Может быть, когда закончится война…

Белла кивнула, заставив себя улыбнуться.

– Тогда я буду молиться, чтобы она закончилась поскорее.

Джоан нерешительно улыбнулась в ответ.

– И я тоже.

Они молчали, пока не вмешался Лахлан, мягко напомнив:

– Прости, Бел, но нам пора.

– Но… – Белла осеклась, стараясь не расплакаться, и судорожно вздохнула, не подавая виду, что сердце ее страдает. – До свидания, Джо!

Так она звала ее в детстве.

Джоан подняла глаза и, казалось, с трудом выдавила ответ:

– До свидания, мама.

Было что-то в ее голосе… И что-то в глубине глаз подсказало Белле, что Джоан вовсе ей не чужая, как хотела бы казаться, дочь по-прежнему с ней. Годы разлуки стояли между ними, но она по-прежнему с ней!

И Белла не выдержала: подбежала к дочери и сжала в объятиях. На мгновение Джоан словно оттаяла, но очень быстро опомнилась и отстранилась. Белла погладила ее по плечу и попросила:

– Поклянись, что при малейшей опасности ты пошлешь за мной!

Джоан кивнула.

– Да, обещаю.

Белла отстегнула с плаща брошь и подала дочери.

– Возьми вот это.

Джоан с изумлением узнала знаменитую брошь Макдуффов.

– Я не могу…

Она попыталась вернуть брошь матери, но Белла отвела ее руку.

– Прошу, возьми. Я хочу, чтобы она была у тебя как напоминание, из какой ты семьи.

Джоан кивнула, и Белла заметила, как заблестели у нее глаза, когда она беспомощно посмотрела на Лахлана. Тот же поспешил увести Беллу прочь. Опять мир вокруг нее погрузился во тьму: ведь дочь она так и не обрела.

Очень не скоро у нее появилась возможность поговорить с Лахланом, но его надежное присутствие вместе с остальными гвардейцами помогло Белле держаться на ногах, которые отказывались повиноваться, и справляться с горем – ведь дочь выбрала будущее, в котором ей не было места.

Многие часы спустя, согревшись в уютном тепле его рук, Белла смогла наконец дать волю слезам, оплакивая утрату. Каждая мать знает, что такой день настанет, но для нее это случилось слишком рано. Сыновей вырывают из материнских рук: отдают на воспитание, в оруженосцы рыцарю, – а дочери должны принадлежать матерям до тех пор, пока не выйдут замуж.

– Мне очень жаль, любимая, – тихо сказал ей Лахлан.

Белла кивнула и, заметив, как он встревожен, натянуто улыбнулась:

– Твоему кузену не стоит это слышать….

Лахлан насупился.

– Ястреб может катиться к… – Он осекся и виновато поморщился. – Мне плевать, что он подумает.

– Правда? Мне казалось, его мнение тебя очень даже волнует – судя по тем взглядам, что ты на него то и дело бросал. Что же он сказал?

– Ничего, – сказал Лахлан, но слишком уж поспешно, а когда Белла укоризненно повела бровью, решил объясниться: – Скажем так: он рад, что я уже не столь ярый противник женитьбы.

– Неужели ты передумал?

– Да… хм… К черту, Белла, я хочу, чтобы ты вышла за меня. Знаю, что мне нечего тебе предложить, что ты поступишь безрассудно, связав судьбу с таким, как я, но…

– Если это предложение, то лучше бы тебе перестать убеждать меня в том, что я ни в коем случае не должна за тебя выходить.

Лахлан обиженно надулся: довольно странно для воина, который носит прозвище смертельно опасного существа, но об этом она скажет ему позже.

– Просто я хотел, чтобы ты знала, чего ждать.

Белла рассмеялась.

– Я прекрасно знаю, на что иду. Но мне кажется, что ты забыл самое главное. – Лахлан казался озадаченным, и она решила немного ему помочь: – Ты забыл, что, делая предложение, нужно поклясться в вечной любви.

– Мне казалось, что я уже это говорил, да и так все ясно.

– Конечно, но хотелось бы все-таки услышать.

Взяв ее за подбородок, Лахлан посерьезнел и, глядя ей в глаза, торжественно проговорил:

– Я люблю тебя, Белла, и буду любить не просто до конца своих дней, но и с высоты небес или из бездны ада, до тех пор пока жива моя душа.

Он-таки научился говорить о любви! Белла погладила такую родную небритую щеку. Боже, как же она любит этого невозможного мужчину!

– Да, я стану твоей женой. Для меня это большая честь.

Лахлан улыбнулся, и такой счастливой и приятной улыбки на его лице она никогда еще не видела. Он обнял ее и поцеловал. Движения языка и губ лучше слов сказали Белле о его любви.

Когда Лахлан наконец оторвался от ее губ, Белла задыхалась и очень жалела, что они среди ночи скачут верхом через лес в компании десяти любопытных ухмыляющихся горцев.

Похоже, эти мысли ясно читались на ее лице, потому что Лахлан усмехнулся и шепнул:

– Позже.

Волнующее обещание, заключенное в одном этом слове, заставило Беллу замереть в сладостном предвкушении. Кивнув, она снова упала в его объятия.

– Она будет в безопасности как никто другой во время этой проклятой войны.

Как хорошо он ее знал! Вот и угадал направление ее мыслей.

– Кажется, она так уверена в том, что дядя и сэр Хью ее любят.

Лахлан молчал, но как-то слишком уж старательно.

– Что ты сделал?

Он пожал плечами.

– Просто кое-что предпринял, чтобы сэр Хью этого не забыл.

Белла встревоженно заглянула ему в глаза.

– Ты проник в его спальню?

– У меня были в запасе несколько минут.

Белла покачала головой.

– Но как же ты убедил его… Забудь. Я не хочу знать.

Лахлан усмехнулся.

– Скажем так: научил его бояться Бога.

– Или, может, привидения-гвардейца?

Лахлан рассмеялся.

– Есть повод для веселья? – спросил ехавший позади них Максорли.

– Пошел к черту, Ястреб! – буркнул Лахлан.

Белла улыбнулась:

– Твой кузен такой забавник!

Лахлан страдальчески простонал, и его поддержали остальные, до кого долетели слова Беллы.

– Ладно, только смотри, чтобы он тебя не услышал.

Но было слишком поздно. Ястреб решил доказать Белле, какой он на самом деле забавник, к немалому раздражению Лахлана. Через некоторое время он оставил попытки заставить кузена замолчать и даже сумел ввернуть пару собственных острот.

Позже, когда по команде Тора Маклауда разговоры прекратились, Белла поудобнее устроилась в объятиях Лахлана и закрыла глаза.

– Знаю: ты надеялась, что конец будет другим, – сказал он ей тихо.

Эта война уже так много отняла у нее, но Белла не могла допустить, чтобы у нее отняли еще и дочь!

– Это не конец. Это только начало.

Если Лахлан будет рядом, она готова сражаться до конца.

Эпилог

Западные острова, Бенбекула, декабрь 1314 года

Она ждала этого дня шесть лет, и вот наконец он настал. Белла не находила себе места.

Вне себя от волнения, она ждала возле окна в большом зале величественного дома с башнями, который супруг выстроил для нее в этом раю, или, по крайней мере, в малом его уголке. Островок Бенбекула, застрявший между Северным и Южным Юйстами, был далеким, уединенным и прекрасным, как сад Эдема, с его пространными пляжами с песчаными дюнами, сочной зеленой травой и сверкающим синим морем до самого горизонта.

Все эти годы король не мог простить им той эскапады, на которую не давал согласия, однако сдержал слово и вознаградил Лахлана за верную службу – землей и деньгами. Что смягчило сердце короля: настойчивость самой Беллы, клятва Лахлана служить ему до конца войны или освобождение Мэри из тюрьмы через несколько недель после их возвращения? Белла так этого и не узнала.

Как бы то ни было, семьи воинов клана Лахлана, которые сражались за него и сложили головы, получили свое обеспечение. А у него самого был тихий мирный дом, о котором он так давно мечтал. Искусный воин выдержал свою последнюю битву в июне. Война, которая потребовала от них таких жертв, закончилась, но они исполнили свой долг и остались в живых.

Сердце Беллы было переполнено событиями этих лет, однако в нем всегда оставался пустой уголок. Сегодня будет заполнен и он.

Белла смотрела в окно, на кристально чистый горизонт. Руки нервно теребили юбку.

Она оглянулась через плечо, обмирая сердцем, – так было каждый раз, когда она смотрела на мужа. Сейчас Лахлан стал даже еще красивее, чем раньше: неистовый разбойник преобразился. Он по-прежнему внушал робость своей физической мощью, но жесткие линии вокруг рта смягчились. Улыбка, когда-то столь редкая на его лице, теперь давалась ему с легкостью. Их счастье было выстрадано в тяжелой борьбе, но они его добились.

– Ты точно знаешь, что это будет сегодня? – спросила она.

Он улыбнулся – теперь ему было легко улыбаться.

– Да. Уверен точно так же, как в те пять раз, когда ты спрашивала. Не тревожься, Бел! Она будет здесь. Ястреб сказал – где-то в середине дня.

Лахлан поднялся со своего стула у камина и подошел к жене, прижался к ее спине, обнял сильными руками за талию и провел носом по шее. Она попыталась вырваться, хихикая, будто девчонка, а не женщина тридцати шести лет.

– Щекотно. – Белла обернулась и шаловливо дернула клок щетины под его нижней губой. – Ты и твой кузен – вы такие придумщики!

На этот раз они поспорили – кто отрастит самую необычную бороду. Белла должна была признать, что с нетерпением ждет результата. Последнее, до чего додумался Лахлан, так это отрастить прямоугольник щетины прямо под губой, но вместо того, чтобы выглядеть глупо, он почему-то стал еще неотразимее.

Лахлан повел бровью.

– Мне казалось, тебе нравится.

Белла покраснела, вспомнив обстоятельства, при которых сказала ему, как ей нравится его борода, и игриво толкнула мужа в бок.

– Ты неисправим.

Он повернул ее лицом к себе и поцеловал.

– А ты прекрасна.

Она таяла в его объятиях, обвив руками шею и наслаждаясь неторопливыми, чувственными движениями его языка.

– О черт, они опять!

Белла послала Лахлану укоризненный взгляд, который стал еще суровее, когда она увидела, что муж изо всех сил старается не рассмеяться.

– Мне казалось, вы оба собирались больше не выражаться.

Лахлан озорно улыбнулся:

– Что касается меня, то я стараюсь.

Белла обернулась, уперев руки в бока, чтобы сделать выговор пятилетнему нарушителю спокойствия, который не только выглядел, но и выражался как его отец.

– Эрик, о чем мы говорили?

Темноволосый и зеленоглазый проказник встретил ее ослепительной улыбкой.

– Боже, мама, какая ты сегодня красивая!

Помоги ей Господь!

Белла услышала, как смеется Лахлан, и бросила ему предостерегающий взгляд.

– Не надо на меня смотреть, – возразил он. – Это ты хотела назвать его в честь Ястреба.

Эрик Макруайри, хоть выглядел и выражался как отец, склонность к проказам и неотразимое обаяние явно взял у своего тезки. На этого малыша было невозможно сердиться. Он справлялся с матерью одним пальцем – вернее, рукоятью одного из своих маленьких деревянных мечей, которых было два, и, как на отцовских, на каждом был выгравирован латинский девиз: «Usque ad finem» – «До самого конца». И в этом тоже он был отцовским повторением.

Лахлан пересек зал и опустился на колени перед своим первенцем. Ему было очень смешно, но он сумел сурово нахмуриться, чтобы казаться грозным.

– Помнишь наш уговор, сын?

Эрик кивнул, и непослушная темная прядь упала поперек лба.

– Ты меня очень огорчил, – принялся сердито выговаривать сыну Лахлан. – Невежливо выражаться при дамах.

Маленькая копия его самого на минуту задумалась, хмуря брови, потом с улыбкой пообещала:

– Ладно, буду выражаться только при мужчинах, но тогда скажи и Тине: она очень ругалась несколько минут назад, когда Раналд не позволил ей взять твою лодку, чтобы покатать Робби.

– Что? – воскликнула Белла.

Теперь настал черед Лахлана выругаться.

Эрик смотрел на них как на слабоумных.

– Так я и пришел, чтобы это сказать, – пояснил он с ангельским терпением. – Тина хотела взять папину лодку, чтобы выйти в море встречать дядю Эрика, да только Раналд не позволил.

– Кровь Христова! – воскликнула Белла, в ужасе закрыв рот ладонью.

Эрик дернул отца за рукав.

– Папа, а это богохульство?

– Не волнуйся, – сказал жене Лахлан, оставив на потом объяснение с Эриком. – Я сам этим займусь.

Кивнув, Белла рухнула на ближайший стул. Ее четырехлетняя дочь, светловолосая и зеленоглазая, бредившая пиратскими приключениями, решила, что может управлять кораблем, взяв в помощники ни много ни мало Роберта, своего двухлетнего брата. С нее станется. Маленькая строптивица сведет ее в могилу! Они назвали дочь в честь знаменитой тети Кристины с островов, а также жены Тора Маклауда, которая за последние шесть лет стала ближайшей подругой Беллы, при том что в жилах этой девочки текла воинственная кровь ее предков викингов.

Рука об руку отец и сын вышли из зала: Лахлан – грациозной походкой хищника, которой она всегда восхищалась; Эрик – с мальчишеской развязностью, которая совсем скоро разобьет не одно девичье сердечко.

Как же она их любит! После долгих лет лишений фортуна обратила к ней сияющее улыбкой лицо. Родив Джоан, Белла много лет не могла зачать и решила, что стала бесплодной, но вскоре после того, как они вернулись из Берувика, обнаружила, что беременна.

Этот малыш стал лучом света, и не только для нее.

Белла отогнала грустные мысли и опять подошла к окну, с улыбкой глядя, как Лахлан подбрасывает Робби высоко в воздух, а Эрик и Тина носятся вокруг него кругами по песку. И стоило наряжать их в новую одежду! Белла больше не могла противиться искушению – побыть с семьей в столь редкий для декабря солнечный день – и торопливо вышла из дому.

Но Белла едва успела выйти из передней, как увидела парус и застыла на верхней ступеньке лестницы, а лодка с вырезанной на носу головой ястреба тем временем плавно проскользнула в бухту.

Она здесь! Закрыв глаза, Белла про себя произнесла благодарственную молитву. Спустя долгие годы Джоан наконец будет с ней.

Ее переполняли эмоции, сердце гулко стучало, в глазах блестели слезы.

В поисках опоры Белла схватилась за деревянные перила как за спасательный канат и медленно пошла вниз по ступеням, но стоило Джоан ступить на мол и направиться к ней, как оставила всякие попытки сохранить самообладание. Слезы вовсю бежали по щекам, а ноги сами собой несли ее быстрее и быстрее.

Джоан подняла голову. Как она красива! Девочка, некогда обещавшая стать красавицей, превратилась в роскошную молодую женщину, которая сейчас смотрела прямо на Беллу. И когда улыбка радости озарила красивое безмятежное лицо, Белла поняла, что все будет хорошо.

Дочь вернулась к ней. Дочь, которая пошла в нее больше, чем она предполагала. Белла – вероятно, лучше, чем кто-нибудь другой, – понимала, чего стоил Джоан ее выбор и почему она так поступила. Как бы то ни было, почти десять лет жертвоприношений остались позади; остаток жизни принадлежал только им.

Оставив руку мужчины, который шел рядом, Джоан бегом преодолела последние несколько футов и бросилась в материнские объятия. Они с Беллой то смеялись, то плакали, а в промежутках просто радовались встрече.

Им нужно было так много рассказать друг другу! Но это подождет, у них полно времени.

Наконец Белла выпустила дочь из объятий, чтобы рассмотреть получше.

– Как ты поживаешь?

Джоан улыбнулась.

– Очень хорошо.

От Беллы не укрылось, какой взгляд дочь подарила мужчине, который стоял на причале рядом с Ястребом, и с радостью отметила, что между английским рыцарем и моряком-норвежцем больше не тлеет подспудная враждебность. Оставалось надеяться, что и Лахлан сдержит обещание быть любезным.

Дети глазели на гостей, цепляясь за ноги отца и не вполне понимая, чего им ожидать.

– Почему мама плачет? – спросила Тина.

– Потому что она счастлива. – Лахлан встретил взгляд Беллы и улыбнулся. – Очень счастлива. Вперед, малыши! Пора познакомиться с сестрой.

Белла смотрела на детей, которые наконец-то собрались в родном гнезде, и понимала, что вот оно, ее долгожданное счастье.

Ради этого стоило бороться.

Content

Моника Маккарти
Коварный искуситель

Предисловие

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог