Боровский Сергей

Школа

Сергей Боровский

ШКОЛА

Глава 1

Старший инспектор муниципального департамента среднего образования Виктор Игнатьевич Волков уже добрых два часа трясся в жестяной кабине старенького грузовичка. Падавший за окном снег только усиливался, и посему можно было предположить, что в обещанные ему три часа дороги они не уложатся.

— Не застрянем? — тревожно спросил пассажир у шофёра, с равнодушным старанием крутившего баранку.

— Нет.

От его однозначного ответа веяло, впрочем, какой-то неубедительностью. Бывает такой тип людей, реплики которых хочется почему-то перепроверить, и водитель явно принадлежал к их числу.

— А долго ещё?

— К темноте успеем.

К темноте… А что же тогда снаружи сейчас?

Если честно сказать, затея с этой поездкой не понравилась ему с самого начала. Он даже попытался от неё отвертеться, аргументируя тем, что погружен в хлопоты относительно предстоящей свадьбы. Но начальство оказалось непреклонным.

— Три дня погоды не сделают. Тебе ж не завтра жениться.

Не завтра. Торжественная церемония назначена на конец января, а на дворе ещё только-только устанавливается зима. До сегодняшнего снегопада земля вообще стояла голая, хоть и промёрзшая насквозь.

— А почему Стоцкому не поехать?

— Стоцкий был там в прошлом году, — усмехнулся Борис Арнольдович. — А Кадочников — в позапрошлом. Так что отговорок у тебя нет никаких. Не капризничай.

Видя, что сопротивление сломлено, шеф перешёл к выдаче инструкций.

— Ты на бухгалтерию слишком не налегай — нас меньше всего волнует, куда они расходуют частные деньги. Да и чисто у них там. Своих проверяющих хватает. Ты обрати внимание на выполнение санитарных норм, на качество занятий, на персонал…

— Какие-нибудь особенные пожелания?

Шеф, показалось, слегка замялся.

— Ты всё увидишь сам, — сказал он после паузы. — Не хочу никакой предвзятости.

«Ага, — подумалось тогда Волкову. — Значит, всё же проверка не плановая».

— Когда выезжать?

— Завтра. Если у тебя нет возражений.

Возражения были. Но так и остались невысказанными. И вот теперь он сидел здесь, в изрядно натопленной кабине, с угрюмым шофёром за баранкой, в сотый раз задавая себе один и тот же вопрос: кому и зачем понадобилось строить школу в лесу, вдали от цивилизации и сопутствующих ей удобств?

Интернат «Радость» — не для простых смертных. Мало того, что обучение стоит там приличных денег, так ещё нужно доказать, что ты относишься к так называемой «городской элите», чтобы отдать в него своё чадо. Какие у них критерии отбора, одному Богу известно. На место преподавателя конкурс — как в приисковое управление где-нибудь в Петербурге. Даже уборщиц туда набирают, прошедших специальную подготовку. Швабру что ли их учили на отлёте держать, на манер мизинца с бокалом благородного вина?

Нелепость его собственной миссии — это отдельный повод для недоумений и раздражения. Неужели в таком знаковом для города заведении может быть что-то не в порядке? А если и может, то не пошлют ли они весь их департамент со своими проверками куда подальше? У них всё должно быть схвачено на самом верху. И не только городском. Играют ли они с шефом в какие-то свои игры, о которых ему, инспектору, знать не положено? Вероятней всего. А его используют в тёмную. Для формального прикрытия.

Ладно. В конце концов, их дела его не касаются. В его обязанности входит тщательно обследовать и доложить о результатах достоверно и точно. И расписаться в получении премиальных, между прочим, о которых было упомянуто отдельно. Три дня на природе, в комфортабельных (в этом он не сомневался) условиях, вдали от суеты… Другой бы на его месте был бы на седьмом небе от счастья. А он, как правильно было замечено, капризничает.

К чёрту эти мысли!

За хлопьями снега и мелькающими дворниками впереди едва угадывалась трасса, слава Богу, всё ещё отличимая от обочины. Противотуманные фары, конечно, были хорошим подспорьем, но и они не стреляли далее двадцати метров, поэтому машина ползла медленно, как на торжественном параде. Вопросов шофёру относительно сроков прибытия он больше не задавал. Во-первых, толку-то от его ответов, а, во-вторых, ему сейчас не до мыслей о каком-то там времени — он целиком поглощён борьбой со стихией.

Грузовичок неожиданно затормозил, сползая в кювет и рождая в пассажире самые отвратительные предчувствия. Он не сразу заметил фары какого-то транспортного средства, идущего им навстречу. Водитель, по-прежнему ни слова не говоря, выскочил из кабины, не позаботившись о том, чтобы закрыть за собой дверь. В получившуюся пробоину хлынул холод пополам с ветром. Но ждать объяснений пришлось недолго…

— Приехали! — закричал вернувшийся водитель, на лице которого сияла самая обыкновенная человеческая улыбка — впервые за всю дорогу.

Судя по тому, что Волков и не подумал шевельнуться, он слабо верил в эту благую весть и ждал повторного её объявления или инструкций, которые тотчас же и последовали.

— Пересаживайтесь в вездеход, барин! — скомандовал водитель и далее пояснил: — Машину здесь оставим до утра.

Однако грустным мыслям Виктора Игнатьевича, связанным с изменениями в планах путешествия, не суждено было развиться до степени болезненности. Едва ли им потребовалось более пяти минут, чтобы достичь конечной цели. Их допотопному грузовичку не хватило каких-то полкилометра, чтобы справиться со своей задачей безукоризненно.

Они миновали широко распахнутые ворота и подкатили к зданию — надо полагать, к парадному крыльцу основного корпуса. Мир проворно и неумолимо погружался во мрак, а бешено вращающийся флюгер на столбе свидетельствовал о том, что одним снегом на сегодня природа решила не ограничиваться.

* * *

— Да вы не стесняйтесь, инспектор! И не обращайте на меня внимания! Лучше один раз оконфузиться каким-нибудь неприятным для слуха звуком, чем завтра заболеть. Сёрбайте на здоровье, как говорят у нас в народе!

Так директор — полноватый мужчина лет пятидесяти с круглым простодушным лицом — увещевал закоченевшего гостя, сидящего теперь у камина с гигантской металлической кружкой горячего чая в руках. По настоянию того же директора он сбросил с себя пальто, насквозь холодное и потому бесполезное, и закутался в предложенный толстый плед.

— Спасибо, господин директор!

— Не стоит благодарности. Похоже, что вы ещё легко отделались. Несколько лет назад наша продуктовая машина застряла на полпути. Шофёр спасся лишь чудом, спалив все до единой покрышки. Кто вас послал к нам в такую погоду? Они что, прогноза не слышали? Впрочем, что же это я вас продолжаю мучить, изрекая, к тому же, глупости. Отдыхайте, согревайтесь. И сегодня ни слова о делах! Умоляю вас!

Его нескончаемая болтовня сопровождала Виктора Игнатьевича с того самого момента, как он тяжело ввалился в здание, засыпанный снежной крошкой, заиндевевший и плохо соображающий. Однако, как ни странно, эти словоизлияния не раздражали его. Напротив, простоватая манера директора вести беседу и использование неакадемических словечек почему-то располагали к себе. Может, он был отличным психологом, умеющим с первого взгляда находить правильный ключик к собеседнику? Вполне. Но, так или иначе, он был совершенно прав хотя бы в том, что не нужно никаких деятельных усилий прилагать сегодня. Работа, даже если она и волк, в такую погоду никуда не убежит.

— Да, и я предлагаю как можно скорее перейти к называнию друг друга по именам. Эти «господин директор» и «господин инспектор» — пошлые шаблоны из детективной литературы. Не находите?

И в этом тоже с ним нельзя было не согласиться.

— Моё имя вам, конечно, известно, но всё же я отрекомендуюсь официально: Анатолий Сергеевич Шиловский. А вы?

Волков последовал его примеру и назвался полным именем, опустив лишь регалии.

В комнату, которая по свидетельству директора, являлась учительской, пожилая приятная женщина в накрахмаленном передничке кремового цвета вкатила тележку с горячим ужином, состоявшем из тефтелей, картофельного пюре, квашеной капусты, густо политой подсолнечным маслом, и нескольких ломтей тонко нарезанного ржаного хлеба. От своего лица Анатолий Сергеевич сделал взнос в виде бутылки армянского коньяка, в сложившихся обстоятельствах казавшегося вполне уместным.

Пока инспектор с превеликим аппетитом потреблял предложенное, Анатолий Сергеевич посвятил его в некоторые детали относительно их школьного бытия.

Находились они сейчас в учебном (главном, как правильно догадался Волков) корпусе, где, естественно, располагались классные аудитории, спортзал, помещения для игр и активного отдыха, столовая, библиотека, а также актовый зал со сценой. Здесь ученики и учителя, вполне понятно, проводили большую часть своего времени. Но имелись и два других корпуса: жилой, с индивидуальными комнатами для взрослых, и общими (на восемь-десять человек) для детей, соединённый утеплённым рукавом с учебным, и хозяйственный, стоящий на некотором удалении. Подстанцию, питающую интернат электроэнергией, вряд ли вообще можно было рассматривать в качестве помещения — туда и доступ-то был закрыт для всех, кроме штатного электрика, Поликарпа Эдуардовича.

Обширный двор школы, огороженный высоким забором от дикого леса, начинавшегося сразу за ним, вмещал несколько площадок для спортивных игр и увеселений, маленький стадион и что-то вроде окультуренного пустыря для прогулок и беготни, на котором в летнее время росла трава и полевые цветы, а в зимнее он простаивал, используемый иногда лыжниками.

Вот и всё нехитрое хозяйство.

Что касается внутреннего распорядка, то для школьников обычный день начинался в семь часов утра общим сигналом подъёма, умыванием, одеванием и завтраком. Персонал вставал согласно индивидуальным требованиям, но, естественно, раньше. Занятия в классах проходили с восьми до трёх часов пополудни с перерывом на обед от двенадцати до часу. Затем день продолжался для каждого по-разному, в зависимости от возраста или занимаемой должности, и заканчивался он в девять для всех без исключения детей, а взрослые были вольны распоряжаться своим свободным временем сами. В выходные — то есть в субботу и воскресенье — строгий распорядок ломался и был во многом импровизированным.

— Не скучаете по городской жизни? — осведомился отогревшийся и сытый инспектор, с наслаждением уже пригубивший коньяка.

— Что вы! Иногда до кровати бы доползти. Почитать что-нибудь на ночь не всегда успеваешь. Где уж тут скучать?

— И всё же многих привлекает такой образ жизни.

— А вам он кажется неприемлемым? — усмехнулся директор, но в его усмешке не содержалось ничего, кроме озорства.

— Нет, почему же? Всего лишь примеряю на себя. Я — горожанин до мозга костей. Мне нужны театры, шумные бульвары, выхлопные газы автомобилей. Свежая утренняя газета. Интриги в департаменте…

— О! Последнего и у нас предостаточно! Вы не разочаруетесь.

Они, смеясь удачной шутке, свели фужеры вместе, произведя звонкое чоканье.

— Добро пожаловать к нам, Виктор Игнатьевич!

* * *

Утро, в противоположность вечеру, встретило инспектора ослепительным солнечным светом и ненавязчивым морозцем. На бескрайнюю снежную равнину, искрами расстилавшуюся перед ним, невозможно было смотреть без боли в глазах. Он и не стал этого делать, а просто вернулся в здание жилого корпуса, решив, что с него прогулок пока достаточно.

Завтрак был таким же сытным и качественным, как и вчерашний ужин, так что можно было поставить первую воображаемую галочку в отчёте. Впрочем, так всегда всё и начинается — не будут же проверяющего намеренно кормить тухлятиной. А дальше — если есть недостатки, то они вылезут сами собой, как ни старайся их спрятать.

Школа уже окунулась с головой в свою обычную рутину, и Виктор Игнатьевич остался в столовой совершенно один, если не считать дородной женщины, убиравшей со столов грязную посуду. Она к нему с расспросами не вязалась и даже, кажется, вообще не смотрела в его сторону, демонстрируя тактичность.

Следующим своим шагом он планировал общее обследование учебного корпуса. Вот только оставалось решить: дождаться кого-нибудь из хозяев или отправиться в путешествие самому. Что-то подсказывало ему, что его не оставят надолго одного — просто вежливо ждут, пока он закончит со своим кофе.

Так оно и произошло.

Едва он отставил пустую чашку, пожалуй, чересчур громко брякнув ей о блюдце, и поднялся со стула, промокнув салфеткой губы, он оказался в компании появившейся неизвестно откуда прелестной девушки в сером деловом платье и на каблуках.

— Доброе утро, инспектор! — приветствовала она. — Меня зовут Виктория Павловна. Я — ваша неотступная тень на всё время вашего пребывания у нас. Надеюсь, вас не слишком отяготит мое общество.

«Боже мой! — пронеслось в голове Волкова. — Я пропал!»

Произнося свою короткую приветственную речь, девушка точно знала (не могла не знать), что «отяготить» её общество может только закостенелую старуху, съедаемую завистью к красоте и свежести, или глубоко больного мизантропией человека.

Мелькнувшая же мысль о погибели была не фигурой речи, а реальным испугом — три дня с этим очаровательным созданием, под одной крышей, практически бок о бок. Ему тридцать пять, и он ни разу не был женат. Но не потому что был дурён собой или скучен, а из-за своей влюбчивости, не дававшей ему шанса остановиться и сделать окончательный выбор спутника жизни. Всего лишь день назад он был уверен, что это событие, наконец, произошло, и Соне, его невесте, удалось совершить то, что было не под силу всем её предшественницам. Но Виктория Павловна, нисколько не затруднившись, разрушила его иллюзию в одно лишь короткое мгновенье.

Она может оказаться замужем. Или помолвленной. И даже более того: её супруг вполне может быть сотрудником школы, ревностно наблюдающим за ними в этот самый момент из-за угла. Господи, сделай так!

— Мы с Анатолием Сергеевичем, — натужно выдавил он из себя. — Договорились, что взаимно обойдёмся без этих «господ инспекторов». Давайте и в вашем случае поступим точно так же. Волков Виктор Игнатьевич.

Он, галантно наклонившись, прикоснулся губами к её руке и ощутил волну всепоглощающего желания, пронзившую тело.

Чёрт возьми!

— Я занимаю в школе должность секретаря, — продолжила обворожительная Виктория Павловна. — В мои обязанности входит всё делопроизводство «Радости». Кроме того, я являюсь, можно так сказать, посредником, к которому стекается вся жизненно важная информация.

Сколько же ей лет? На вид не больше двадцати.

Он отвёл в сторону глаза, понимая, что слишком поздно — всю гамму его чувств она, конечно же, уже прочитала на его лице. Дальнейшее будет зависеть теперь целиком от того, какая задача поручена ей: отвлечение его от намерений честно и беспристрастно проинспектировать школу или… А что, собственно, или? На таких должностях случайных фигур не бывает, и именно это направление мыслей может в конечном итоге стать его спасительной соломинкой. Виктория Павловна — ловкая наживка для него. Любое другое рассмотрение ситуации — бесплодные фантазии, непростительные для порядочного помолвленного мужчины.

— Это очень хорошо, — выговорил он тяжёлым непослушным языком. — Думаю, нам следует начать именно с ознакомления с некоторыми бумагами. Как вы считаете?

— Я в вашем полном распоряжении.

* * *

Попросившись остаться наедине с врученными ему документами, он стал приводить свои мысли и чувства в порядок.

Листая подшивку пронумерованных приказов, распоряжений, заявлений и докладных записок, он прилагал неимоверные усилия, чтобы сконцентрироваться на них и начать воспринимать содержащуюся в них информацию. Удавалось с грехом пополам. За скупыми казёнными формулировками проступало милое лицо Виктории Павловны, чуть ли не материализуясь в воздухе прямо перед ним. Это, в конце концов, смешно!

У них есть телефон. Нужно немедленно позвонить Соне. Только бы связь не оборвалась из-за вчерашней бури!

Аппарат был исправен, и гудок жил в нём своей обычной жизнью.

— Алло!

Трубку взяла будущая тёща, Зинаида Андреевна.

— Сонечки сейчас нет дома, — пробубнила она. — Кто её спрашивает?

За год, что они были знакомы, она так и не научилась узнавать его по телефону.

— Это Виктор.

— Витя! — обрадовалась она. — Как ты доехал? Вчера была такая буря! Мы так переживали за тебя!

Пришлось пересказать кое-какие детали вчерашней поездки, которые теперь, в свете солнечного дня, в располагающем к благодушию тепле, казались сущими пустяками.

— Когда она придёт?

Волков не имел ни малейшего желания вступать с матерью невесты в дальнейшие беседы. Он звонил, чтобы развеять хандру, а не усугубить её.

— Не знаю. Она по магазинам пошла. С Катенькой и Варенькой. Предупредила, что будет не скоро.

— Вы ей дайте, пожалуйста, мой номер.

— Сейчас! Сейчас! — засуетилась она. — Карандаш возьму!

Отсутствовала она целую вечность, будто ей пришлось сбегать в канцелярскую лавку за пишущими принадлежностями.

— Диктуй!

Настроение его после несостоявшегося разговора с невестой сделалось ещё более паршивым. Вернувшись к бумагам, он сел над ними, пальцами сдавив до боли виски.

Ничтожество! Ты даже с самим собой совладать не можешь! А уже слюни распустил, намылился в женихи. За каким чёртом ей нужен слабак? Да ещё и помолвленный.

В этот момент нахлынувшего отчаяния, как назло, его взгляд упёрся в стопку папок, обвязанную широкой лентой. Надпись на ней гласила: «Личные дела». Уже зная, что ничто его не остановит и поэтому более не сопротивляясь, он придвинул гору к себе и стал перебрасывать папки по одной, слева направо, изучая обложки.

Зеленская Виктория Павловна…

С фото на него насмешливо смотрели смертельно ранившие его глаза, будто приглашая не стесняться и чувствовать себя, как дома.

Ей двадцать один, он почти не ошибся. Закончила гимназию с отличием. И какие-то мало внятные курсы. И это всё? Родителей нет. Семейное положение: одинока. Осиротевшая и совершенно свободная. Проклятье! Список благодарностей, поощрений. Медицинская карта…

Что же ему делать? Сказаться больным и бежать? Это возможно? Как часто тут ходит транспорт? А после вчерашнего снегопада дорога вообще пригодна к езде? А вдруг…

Что если это его судьба? Что если это всё не случайно? И кто-то невидимый, но сущий, корректирует русло его жизни таким вот незатейливым способом…

Да-да. Именно такими мыслями начинались все его предыдущие романы. И заканчивались они до сих пор одинаково. Как это всё пошло и гнусно!

— Вы будете чай?

Виктория Павловна держала в руках небольшой поднос с двумя дымящимися чашками, сахарницей и чем-то сладким в вазочке. Он поспешно спрятал папку с её личным делом в куче других — дай Бог, чтобы она не заметила его дилетантских фокусов.

— Как же можно отказаться от угощения, если вы уже всё приготовили? Но умоляю вас на будущее: не тратьте на меня столько времени. Кто я такой? Обычный городской чиновник.

Ну да. Стандартная присказка. Прелюдия к другой, завершающейся иногда кругленькой суммой наличных в его кармане. Однако на этот раз, пожалуй, до этого дела не дойдёт.

— Мне не трудно. Я всё равно Анатолию Сергеевичу чай приношу. Две чашки или три — какая разница?

— А почему вы? У вас же есть горничные.

— Шеф любит, когда завариваю я.

Что-то неприятное кольнуло его в сердце, но одновременно с болью пришло и своеобразное облегчение: так тебе, дурак, и надо. Не будешь впредь зариться на чужих секретарш.

Они принялись чаёвничать, и Волков использовал отведённое ему время для того, чтобы всячески продемонстрировать: он целиком в работе, вникает в суть дела, и, пока во всяком случае, поводов для беспокойства не находит. Чай он тоже искренне похвалил.

— Когда, как вы думаете, Анатолий Сергеевич сможет уделить мне минутку? У меня возникли кое-какие вопросы относительно последних циркуляров.

— Он сейчас ведёт урок. Вы знаете, наверное, что он совмещает директорскую должность с преподаванием математики в старших классах.

— Нет, не успел ещё узнать. А что так? Нехватка кадров?

— Нет. Это его давняя страсть.

— Математика?

— И математика тоже.

Она сидела между ним и окном, в которое ломилось нестерпимое солнце, не до конца прикрытое шторами. Он увидел лучи, играющие на коже её рук, запутавшиеся в коротких полупрозначных волосинках, и в следующее мгновение его рука сама оказалась поверх её ладони.

Она не вырвалась сразу, посмотрев на него, как показалось, слегка печально, а руку свою высвободила через некоторое время, оставив его бесстыдную длань лежать одиноко на поверхности стола.

— Давайте организуем вашу встречу с директором за обедом. Вас это устроит?

— Вполне.

* * *

Встреча не состоялась. Когда прозвенел длинный звонок, означающий обеденный перерыв, и Виктория Павловна усадила Игоря Игнатьевича за отдельный столик в столовой, где разговору никто не смог бы помешать, директору срочно понадобилось лично присутствовать при каком-то ЧП в бойлерной. Он мимоходом извинился, ссылаясь на неотложность проблемы и непредвиденность ситуации и исчез в сопровождении полного господина в синем рабочем халате и самой Виктории Павловны.

Пришлось обедать в одиночестве, наблюдая за тем, как школьники и преподаватели справляются со своими обязанностями в деле потребления калорий и витаминов. На него косились издалека, но никто не решался подойти, чтобы «засвидетельствовать почтение». Должно быть, не имелось соответствующего указания начальства или, наоборот, имелось, но только носило оно запрещающий характер. Лишь вежливый официант пару раз поинтересовался по долгу службы, не угодно ли господину инспектору чего-либо ещё.

После обеда он вернулся к прерванному занятию (чтению глупых бумажек), поскольку ни директор, ни его секретарь так и не появились, не предоставив ему другого поля деятельности. Досье на Анатолия Сергеевича оказалось таким же скупым, и все остальные он просмотрел без всякого прилежания. Одни и те же слова мелькали перед сонными глазами: родился, поступил, закончил…

Разнообразие в этот бессмысленный и унылый процесс внесла уборщица, забежавшая к нему в кабинет часа в два пополудни.

— Вам звонят! — доложила взволнованно она, размахивая в воздухе мокрой тряпкой.

На проводе его ждала невеста. Зинаида Андреевна, против обыкновения, ничего не перепутала и не забыла.

— Боже, как я по тебе соскучился! — воскликнул жених, и его душевный порыв был почти на сто процентов искренним.

Он бы, наверное, отдал полжизни, чтобы сейчас оказаться дома, на диване, в обнимку с Соней, вдалеке от занесённого снегом интерната с его чарующей красавицей-секретаршей.

— Я купила тебе шапку. Такую, как ты искал. Представляешь, какая удача!

— Без примерки?

— Я уверена, что она подойдёт. Но даже если и нет, мне сама хозяйка салона любезно согласилась дать пять дней, чтобы в случае чего вернуть.

— Ты у меня молодец!

Ещё звонили из «Метрополя», уточняли насчёт праздничного меню. Она сказала им, что окончательное утверждение они произведут за неделю до Нового Года. Второй взнос нужно будет сделать тогда же. В целом, они укладываются в намеченный бюджет. Ну, разве что рублей двести придётся накинуть сверху официантам.

Соня его хорошенько отвлекла за те десять минут, что они пообщались. И даже в некотором роде вернула к реальности. Она там, в городе, среди друзей и коллег. В кругу семьи. А здесь — его блажь и невыдержанность. Наваждение растает, как только он покинет это треклятое место.

Решившись после разговора на очередную прогулку, он поболтал с давешним водителем, которому всё-таки удалось подогнать грузовичок к школе. Он вовсе не казался таким нелюдимом, как вчера. Возможно, это ненастье было причиной его настроения, а не скверный характер. На вопрос же о состоянии дороги, он ответил в высшей степени легкомысленно:

— А! Нету там никакой дороги. Одна снежная пустыня.

— И что теперь? — удивился его беспечности Виктор Игнатьевич.

— А что? Пошлют технику и расчистят. Если нового снегопада не будет.

— Кто пошлёт?

— Известно, кто. Мэрия. Мы тут не деревня заброшенная какая-нибудь, а уважаемое учреждение. Здесь сын самого Ивана Кузьмича учится.

Приходилось верить этим оптимистическим речам водителя. Другое дело, что вот именно сейчас, если он вдруг захочет вырваться отсюда, то, получается, вариантов у него никаких и нет. Эта мысль неприятно пощекотала его.

— Скажите, а тот снегоход…

— Снегоход-то? Есть такой. У Петровича. Он в двух километрах отсюда. На хуторе.

— А связь с ним как-нибудь поддерживается?

— А как же! Он по два-три раза на дню приезжает. Да вы, барин, не волнуйтесь. Не тот сейчас век на дворе: вам, небось, всё ямщики замерзающие да волки мерещатся.

Так-то оно так, но что же они тогда вчера с ним перетрусили?

Разговор с шофёром, хоть и не доставил особой радости, всё же прояснил кое-какие нюансы их географического положения — как ни крути, а всё ж не Северный Полюс.

Вернувшись с прогулки, инспектор обнаружил школу практически опустевшей. По коридорам елозили тряпками уборщицы, но в учительской он, слава Богу, застал компанию преподавателей, отдыхающих после трудового дня.

— Я извиняюсь, мы не были представлены, — начал он.

— Бросьте эти церемонии, инспектор! — ответил за всех солидного роста мужчина с усами, более соответствующими прошлой лихой эпохе — с конями и саблями. — У нас здесь всё по-простому. По-семейному.

И он первым протянул для знакомства руку:

— Пирогов Станислав Артемьевич. Биология, анатомия, природоведение. Естественные науки, так сказать.

Его примеру последовали остальные, находившиеся в учительской, по очереди назвавшись и отрекомендовавшись. К своему вящему удивлению, однако, он снова не увидел здесь ни директора, ни Виктории Павловны.

* * *

Странная пропажа верхушки администрации интерната нашлась и объяснилась лишь к ужину.

Всё так же втроём, включая того человека в синем халате, они появились в столовой, присоединившись к Волкову, который к тому времени преодолевал экватор трапезы.

— Тысячи извинений! — отрапортовал запыхавшийся Анатолий Сергеевич. — Эта проклятая бойлерная скоро с ума меня сведёт. Каждую неделю что-нибудь да ломается.

Он принялся уничтожать свою порцию еды, оставив инспектора в трудных размышлениях. Что они могли там делать целый день, в бойлерной этой? Все вместе. Ключи что ли подавали друг другу? Закрывали грудью пробоину? При том, что они не выглядели перепачканными или даже помятыми. Вздор!

Прилежно прожёвывая мясо, директор будто читал сомнения на его лице.

— У нас тут полное натуральное хозяйство, дорогой Виктор Игнатьевич. Всё приходится делать своими руками. Это в городе, понятное дело, на каждый шуруп своя отвёртка и к ней — специалист высочайшего класса. А у нас…

Он развёл руками.

— Авария? — уточнил инспектор, чтобы только не молчать.

— Да. Котёл барахлит. Меняли там… это… Да вы сами спросите у Поликарпа Эдуардовича. Я в этих технических терминах не силён.

Господин в синем халате с готовностью закивал, не произнеся, впрочем, ни слова — его рот тоже был занят работой и набит до отказа.

— Буду вам признателен, если эту маленькую деталь насчёт котла вы опустите в вашем отчёте, — вкрадчиво сообщил директор. — Уже заказан новый. Весною поменяют. Иначе я сам им такую проверку устрою!

— Он умеет! — оживилась очаровательная Виктория Павловна, с неподдельным восхищением посмотрев на начальника и вновь породив в душе Волкова подозрения.

Господи! Да неужели же ему есть какое-то дело хоть до чего-нибудь в их отношениях, в этой дурацкой истории с котлом, в этих технических нюансах?

— И ещё хочу просить вас об одном одолжении, — улыбнулся Анатолий Сергеевич. — Отложить наш неизбежный разговор с глазу на глаз, который мы уже однажды перенесли по независящим от нас причинам, до завтрашнего утра. Я весь вымотан. Боюсь, что даже не смогу поэтому составить вам компанию в вечернем Клубе. А завтра у меня с утра как раз окно в занятиях. Я не ошибаюсь, Виктория Павловна?

— Нет. Всё правильно. До обеда у вас пусто.

— Так как, инспектор? Могу я рассчитывать на вашу снисходительность?

Волкову оставалось только кивнуть в знак согласия. Напорист был опытный директор, если не сказать, нагловат. Чо ж, всё равно он от него никуда не денется.

— Вы сказали «в вечернем Клубе»? Я не ослышался?

— Нет, это сущая правда. В половине десятого, в учительской. Помните ту комнату с камином? Обычно заседание Клуба мы проводим по пятницам и субботам, но сегодняшнее — специально для вас.

— Стоило ли беспокоиться?

— Ах, оставьте! Это намного удобнее, чем встречаться с каждым по отдельности. Впрочем, одно другого не отменяет. Вам должно понравиться.

Инспектору в этот момент подумалось, что проверка двинулась по накатанной дорожке: вот уже и умащивание гостя началось. Можно не сомневаться, что будет выпивка. И, безусловно, женщины…

— Форма одежды?

— Самая демократичная. И да! Можете прихватить с собой гитару. Вы музицируете?

Это последнее заявление поставило озадаченного инспектора в тупик. Какая к чёрту гитара?!

— Виктория Павловна обожает гитару.

В его голове образовалась какая-то белиберда и полная каша.

— А разве Виктория Павловна…

Не устала держать вам газовый ключ? Да, он почти спросил это.

— О, нет! Она не пропускает заседаний Клуба никогда! Молодость!

— Так вы придёте, Виктор Игнатьевич?

— Было бы, по меньшей мере, невежливо с моей стороны отказаться от столь интригующего приглашения.

Он чувствовал, как его, помимо его воли, выносит на стезю слащавой витиеватости. Откуда в нём эта гадость?

До назначенного времени у него оставалось чуть более двух часов, и использовать их нужно максимально продуктивно, подготовившись к любым неожиданностям, на которые, он теперь нисколько не сомневался, способны радушные хозяева.

* * *

Анна Владимировна Штерн, учитель истории и правоведения, уже, наверное, полчаса демонстрировала свои вокальные способности. Нельзя сказать, что голос её был так уж плох, или Шуберт вызывал какие-нибудь нарекания, но Виктор Игнатьевич слыхал исполнение и получше. К тому же, немецкий язык текстов песен, нисколько не мелодичный на его вкус, да ещё с ужасным акцентом, действовал ему на нервы.

Собравшиеся, однако, приветствовали музыкальные упражнения своей коллеги тепло. Раздавались отдельные возгласы «Браво!» Звучали аплодисменты. Не оставалось ничего другого, как мысленно тренировать в себе снисходительность и терпимость к «уставу чужого монастыря».

Виктория Павловна, сидевшая в кресле в двух шагах от него, периодически бросала на него ободряющие взгляды и приглашала присоединяться к тостам, поднимая свой бокал с шампанским. Выглядела она потрясающе даже в её скромном наряде: в каком-то домашнего вида платье до колена, выполненного в красноватых тонах, с ожерельем из жемчуга на шее (похоже, настоящего), с распущенными по плечам тёмными кудрями.

Он пил коньяк. Хотя, конечно, это громко сказано — пил. Так, обмакивал губы, для приличия. Никто его не пытался втянуть в гонку, никто не совестил, не обвинял в том, что, мол, брезгует. С докучливыми разговорами тоже никто не вязался. Перекинулись парой вежливых слов, и на этом общение закончилось. Официальных процедур знакомства тоже почти не потребовалось — большинство из них представились ему ещё днем.

Анну Владимировну сменил, наконец, Пирогов. Радоваться этому Виктор Игнатьевич не спешил, гадая, чем же удивит нехитрое общество «естественник». Выяснилось, что стихами. С первых же прочитанных строк инспектор замер в кресле и перестал прихлебывать напиток — на сцене перед ним, вне всяких сомнений, стоял мастер. Не актерствуя совершенно и не играя невпопад интонациями, он, казалось, дышал теми словами, которые выливались из него. И даже не смущало некоторое несоответствие его кавалерийской внешности выбранным темам.

Удивительно, но на других собравшихся его роскошный номер особого впечатления не произвёл. Похлопали достаточно вяло и дежурно. А дальше программа переросла к банальным танцам под патефон. Хотя, жаловаться было грех — инспектору достался главный приз: руки Виктории Павловны на его плечах, а его — на её стройной и горячей талии.

— Вам нравится? — просто спросила она.

— Уже да, — не стал с ней играть в политику он.

— С какого момента?

— С Блока и Есенина.

Она с улыбкой закивала головой.

— Вы достаточно искренний человек. Может, слишком даже искренний для вашей должности.

— Обстановка располагает, — не растерялся он. — Уже одно ваше присутствие настраивает на откровенности.

— Я могу оказаться не тем, что вы обо мне подумали.

Надо же, как двусмысленно звучат её эти слова! Понимай, как хочешь. С тысячей разных оттенков.

— Вы женаты?

Он собрал всю свою волю в кулак, чтобы не сморщиться при этом невинном (да ведь?) вопросе.

— Нет.

Теперь давай, изложи ей подробности. Ей будет приятно услышать, что зато у тебя есть невеста, дочь одного из известнейших и влиятельнейших людей в городе. Что же ты стесняешься? Ещё всего лишь три дня назад ты хвастал об этом на каждом углу.

— А собираетесь?

Она буквально припирала его к стенке. Впрочем, она ведь могла знать и наверняка. Не он один умеет собирать информацию.

— Была такая мысль, — пустился он по шатающемуся канату полуправды.

— Была?

— Я придерживаюсь той точки зрения, что не стоит говорить о чём-то, что ещё в действительности не произошло, как о свершившемся факте.

— По-моему, вы сейчас перефразировали известную народную мудрость.

«По-моему, я выгляжу сейчас просто идиотом».

— Да что мы всё обо мне да обо мне! Вы-то, вы-то сами как?

— Вас интересует моё семейное положение?

Да, чёрт возьми! И, главным образом, неофициальное!

— Об этом я осведомлён из вашего личного дела. Скажите лучше вот что: вы здесь по доброй воле?

Он задал этот вопрос как можно более игривым тоном, но выстрелил куда-то совершенно мимо мишени. Либо наоборот: поразил в самое яблочко. Она сразу как-то поникла и повернула в сторону голову.

— Конечно. Как же иначе?

Спасла их перемена танца и тост, произнесённый «кавалеристом»:

— За прекрасный вечер!

* * *

Запершись у себя в комнате, он ещё раз мысленно возвратился к разговору с Викторией (про себя он давно перешёл с нею на ты). Каким-то кривобоким он у них получился. И дело было даже не в том, что каждый из них говорил о чём-то своём и плохо понимал собеседника, но в том, что они вообще как бы находились на разных платформах. Так бывает, когда два человека, разделённых громадным расстоянием, пытаются докричаться друг до друга. Они складывают ладони рупором, но ветер доносит лишь обрывки фраз, вычленить смысл из которых не представляется возможным.

Она вроде как намекала ему на что-то, а он вёл себя как последний кретин и думал только о том, как соблазнительно пахнут её волосы, как скрипит под его пальцами материя её платья, как мягко касаются пола каблуки её туфель. И после завершения всей этой пустой болтовни они остались друг для друга теми же людьми, кем и были в начале: она — секретарём школы, которую он проверяет; он — этим самым проверяющим. А на что, собственно, он рассчитывал?

Веселье завершилось чуть ли не за полночь. Они с Викторией много танцевали опять, и он непрестанно думал о том, делает она это, выполняя поручение, или по собственному желанию. Расставались, улыбаясь, как старые друзья. Ни о чём большем, конечно же, речи идти не могло.

Ему предстояла вторая ночь в отведённой ему комнате, но вчера у него просто не хватило сил как следует с ней ознакомиться. Поэтому он наверстал упущенное сейчас и с пристрастием осмотрел помещение.

Полутораспальная кровать, выполненная в «викторианском стиле», стояла, прижавшись спинкой к дальней от двери стене. Её пышность была терпимой, и основание казалось не расшатанным — скрипов и излишних покачиваний он не заметил. По обеим сторонам кровати располагались тумбочки с ночниками, прикрытыми атласными абажурами, свидетельствуя о том, что гостевой номер был спроектирован как двухместный. По правую руку, вдоль стены с окном, стоял короткий диванчик, и сразу за ним, под самым окном — маленький квадратный столик, застеленный опрятной белой скатертью. Из мебели ещё имелись два кресла, симметрично расположенные напротив кровати, по краям входной двери, и платяной шкаф «под красное дерево». По левую же руку была ванная комната.

Всё мило и ненавязчиво. Как раз, чтобы не наскучить за пару-тройку дней.

Он принял горячий душ и переоделся в пушистый халат, висевший в шкафу, собираясь почитать на ночь что-нибудь из предусмотрительно взятой с собой литературы. Что-нибудь детективное, легкомысленное. Он открыл саквояж и стал пальцами перебирать корешки обложек, прислушиваясь к спонтанным своим реакциям на прикосновение. Рассудку в подобных ситуациях он доверял меньше, считая шестое чувство более подходящим советчиком.

Раздался осторожный стук в дверь. Так обычно стучится посетитель, который не уверен в том, что его примут с распростёртыми объятиями. Или судьба.

Проверив, плотно ли запахнут халат, он щёлкнул задвижкой и отворил дверь.

За порогом стояла Виктория Павловна. В том же платье, что и на вечеринке. Такая же манящая и недоступная.

— Ты? — непроизвольно вырвалось у него, и она сделала шаг через порог к нему навстречу.

Он машинально прижал её к себе, снова ощутив чудесный запах её роскошных волос.

Она положила свою голову ему на грудь, но руки продолжала держать прижатыми к своей груди, крест накрест, что позволяло сохранять некоторую дистанцию между ними.

Минуты две они не произнесли ни слова, а потом она подняла на него глаза, полные слёз, и прошептала:

— Уезжайте! Прошу вас!

— Вика! Что ты говоришь? — он слегка потряс её, как бы приводя в чувство. — Я никуда без тебя не уеду!

В её взгляде не изменилось ровным счётом ничего. Будто не для неё вовсе он произносил свои страстные и опрометчивые речи.

— Я не смогу ничего объяснить, я просто прошу поверить мне. Уезжайте!

Тоска подкатила к его горлу, но богатый жизненный опыт подсказывал, что всё поправимо. У всякой женщины есть тайна, которую она считает роковой для отношений, но которая всегда на поверку оказывается каким-нибудь вздором.

— Вика… Виктория Павловна. Смею вас уверить, что меня очень трудно чем-нибудь удивить. Или испугать. К тому же, я вполне современный человек, лишённый предрассудков. Мы могли бы…

— Вы не слышите, что я вам говорю. Вы сейчас целиком поглощены собой. Но я всё-таки прошу вас: уезжайте!

Такого непоколебимого напора с её стороны он не ожидал. Как и того понимания, которое она выказывала относительно его состояния. Нужно пойти ей на уступки. Сделать вид, что согласен, и выиграть тем самым время. Сегодняшняя ночь закончится, настанет утро, и вместе с ним обязательно придёт какая-нибудь идея, а у неё, вполне возможно, поменяется настроение. Выплакавшись, она поймёт, что совершила ошибку.

— Хорошо, Виктория Павловна. Я уеду. Завтра же утром. Хотя это и будет нарушением приказа начальства.

Пусть она знает, что ради неё он готов на самые безумные жертвы.

— Нет! Завтра будет слишком поздно. Вы должны уехать прямо сейчас.

— Сейчас?! Но, позвольте…

— Дорогу расчистили.

Неправдоподобно, но, с другой стороны, зачем ей врать?

— Вы найдёте Егора в хозяйственном блоке — там у него комната. Вы её сразу увидите. На ней висит табличка с номером «6». Разбудите его и скажете, что вам срочно нужно ехать.

— Но как…

— Соврите что-нибудь. Что ваша невеста заболела. Что у вас там пожар… Я не знаю. Скажите, что Анатолий Сергеевич в курсе. Егор поверит.

Мысли окончательно спутались в голове Волкова. Неужели его помолвка стала причиной их нелепого разрыва? Она узнала о ней. Да, конечно. По-другому и быть не могло. Однако собирать чемодан прямо сейчас — это, пожалуй, чересчур. Нужно постараться в данной ситуации сохранить хотя бы лицо, если это всё ещё возможно.

— Но это же полная нелепица! — воскликнул он. — Это вздор!

Эти его слова, как уже не один раз произошло между ними сегодня, можно было понять как угодно.

— Прошу вас! — в последний раз повторила она, высвобождаясь из его бесполезных объятий и исчезая в темноте коридора.

Глава 2

Назначенная ему на утро аудиенция у директора состоялась, но теперь его собственные планы резко изменились. Он изначально собирался попросить каких-то объяснений насчёт одного циркуляра, но последний его разговор с Викторией Павловной низводил эту просьбу до уровня бессмысленности.

Прошлую ночь он провёл будто в бреду, заснув лишь за час до будильника. Обрывки фраз, произнесённых накануне и только что выдуманных, носились в сознании подобно осколкам подслушанного чужого разговора. Он ворочался с боку на бок, усилием воли пытаясь их остановить, но они уже пленили его и поэтому не церемонились.

Вид он, должно быть, имел сейчас ужасный. Что ему на руку в данной ситуации.

— Анатолий Сергеевич, — начал он, искусственно добавляя к своей речи робости. — Прошу вас не удивляться моей следующей просьбе, но мне нужно срочно уехать.

Реакция была вполне предсказуемой: директор удивлённо поднял одну бровь.

— Мне что-то не здоровится. Боюсь, что застарелые раны, так сказать, дают о себе знать.

Что ты несёшь? Какие раны? Ветеран ты задрипанный!

— Мне бы не хотелось доставлять вам в связи с этим неудобств, поэтому я готов оплатить все расходы, связанные с доставкой меня в город, из собственного кармана.

Наверное, это первый случай в истории проверок, когда ревизор предлагает взятку проверяемому. Он может собой гордиться.

— Я ведь могу воспользоваться вашими транспортными услугами?

Директор, наконец, справился с удивлением. Он откинулся на спинку кресла и скрестил на удобно округлившемся животе руки.

— Увы, дорогой мой Виктор Игнатьевич! Грузовик ушёл рано утром в город.

— А…

— Другого транспорта у нас, к сожалению нет.

Вызвать из города такси? Во сколько же это обойдётся?

— А когда он вернётся?

— Завтра после обеда.

Не это ли она имела в виду, когда говорила, что завтра уезжать будет поздно? Но что поздно-то? Теперь у него есть уважительная причина остаться и закончить начатые дела. Если она не хочет (не может) с ним общаться, то пожалуйста. Он избавит её от своего общества любыми средствами. Нужно ей прямо об этом сказать, чтобы она не переживала.

Виктория Павловна зашла в кабинет, неся на подносе две чашки кофе, хотя завтрак уже состоялся.

— Доброе утро, Виктор Игнатьевич! — мило улыбнулась она, составляя чашки на стол. — Как вы провели прошлую ночь?

Она, это со всей очевидностью угадывалось из её внешнего вида, провела ночь прекрасно. Волков смотрел на неё и не мог справиться с недоумением по поводу всех этих скоротечных метаморфоз, происходивших с ней.

— Господин инспектор слегка приболел, — вместо него ответил директор.

— Да? Вас мучают головные боли?

Что за бестактный вопрос? От неё меньше всего можно было ожидать интереса к этим интимным подробностям.

— Виктор Игнатьевич — бывший фронтовик, — продолжил директор, заменяя собой будто бы набравшего в рот воды инспектора. — У него открылись старые раны.

Он что, шутит так? Или издевается?

— Как?! Вы воевали? Но вы так молоды! Простите меня, ради Бога, если я несу какую-нибудь чушь.

Она откровенно смутилась.

— Виктория Павловна, будьте любезны, проводите Виктора Игнатьевича в медицинский кабинет. А потом, — он посмотрел окончательно обескураженному инспектору в глаза. — Я снова жду вас у себя.

— Доктора? — засуетился он. — Нет, зачем же? Это лишние хлопоты. Мои болезни не настолько опасны, чтобы отвлекать драгоценное время медицинского персонала школы. Они, скорее, носят психологический характер. И потом, я привык доверять только своему лечащему врачу.

— Наталья Андреевна — очень хороший специалист, — категорично заявил хозяин кабинета. — Вы не будете разочарованы. А я, со своей стороны, не могу позволить себе роскошь быть беспечным. Ваше здоровье для меня важнее даже собственной карьеры.

Снова оказавшись подхваченным каким-то круговоротом, он безвольно поплёлся по коридору за Викторией Павловной, проклиная себя за то, что не послушался её прошлой ночью. Он пытался разглядеть в ней следы вчерашнего отчаяния и не мог!

— Вы отлично выгладите сегодня.

— Чего не скажешь о вас, — тут же отозвалась она. — Но я передам вас в надёжные и опытные руки. Будете, как новенький.

Говоря это, она игриво коснулась его пальцев своими и на мгновение приблизила к нему своё восхитительное лицо.

— Вы…

— Да, я знаю. Вы уже говорили мне об этом. Вот мы и пришли.

Её рука властно взялась за изящно изогнутую ручку кабинета и надавила её вниз.

— Прошу вас! Проходите!

Открыв дверь, она отошла в сторону, пропуская его внутрь.

* * *

Время до обеда он привычно скоротал в полном одиночестве, опять склонившись над документами, в которых он даже и не пытался разбираться.

Визит к доктору прошёл без осложнений, которых он опасался. Пожилая, но милая женщина в белом халате осмотрела его и задала целую кучу наводящих и уточняющих вопросов. Он старался не врать, насколько это было возможно в его ситуации, рассказывая о не совсем комфортных ощущениях прошлой ночи и вспоминая имевшиеся у него ранее проблемы. Не известно, поверила ли его недомоганиям Наталья Андреевна, но, во всяком случае, она не сделала ничего такого, что говорило бы о его разоблачении.

— У вас нервное расстройство, — резюмировала она. — Что вполне объяснимо при вашей должности. Я бы посоветовала вам не волноваться и побольше гулять на свежем воздухе. Тем более что у нас имеются для этого все возможности. Ну, и могу вам прописать кое-какие таблеточки.

— Нет-нет! — запротестовал он. — Я принципиально против всяких лекарств!

— Вы не доверяете современной медицине? — удивилась докторша с такими интонациями, как будто он усомнился в исторической реальности Иисуса Христа.

— Напротив. Но моё положение всё же не так критично, чтобы мешать организму самому справиться с этими пустяками. Верно?

— Ваше право, — легко согласилась она. — Но если почувствуете хотя бы малейшее ухудшение — немедленно ко мне.

Ей было это обещано.

Новый разговор с директором состоялся сразу после этого, но ничего существенного не прибавил. В ответ на рассуждения мнимого больного о том, что раз всё равно нет возможности уехать, он будет продолжать проверку в штатном режиме, Анатолий Сергеевич посоветовал Волкову слишком не напрягаться и посетить занятия школьников.

— Заходите без стука в любую аудиторию, ищите свободное место и занимайте его. Все учителя предупреждены. Можете слушать, а хотите — вызывайтесь к доске отвечать. Но предупреждаю: снисхождений не будет.

— Очень заманчивое предложение!

— И, кончено, в любое время, с любыми проблемами обращайтесь ко мне или к Виктории Павловне.

— Непременно!

Никуда он не пошёл, как уже было сказано.

Занимался же он тем, что всячески нарушал указания доктора и директора, а именно: напрягал голову и нервничал. События последних двух дней никак не хотели выстраиваться в стройную логическую цепочку. Они мешали друг другу и вступали в противоречия. И каждое действующее лицо развернувшегося перед ним спектакля вело себя так, будто несло отсебятину, грубо наплевав на авторский текст.

Что значат эти вчерашние слёзы Виктории? Особенно в сочетании с её сегодняшним заигрыванием и спокойствием. Какой котёл они вчера целый день ремонтировали в столь странном составе? Почему директор даже не пытается с ним лебезить и изображать из себя послушного исполнителя? Что, в конце концов, он должен здесь обнаружить?

Последний вопрос навёл на него одну идею, и он отправился в приёмную, чтобы позвонить в управление.

Борис Арнольдович оказался на месте, и звонок его, похоже, не удивил. Пришлось самому вести нить разговора и выстраивать его каркас.

— Мне всё-таки не до конца ясна задача, — признался он шефу после обоюдных вводных любезностей. — Я не могу даже в самых общих чертах наметить стратегию своего поведения.

— Ах, оставь эти сомнения! — ответили ему. — Просто делай своё дело. Вот и всё.

— А если я закончу раньше? — бросил он пробный камень.

Грузовик придёт обратно завтра, и можно будет попытаться уехать на нём сразу же — в четверг, а не в пятницу, как было запланировано изначально. Не то чтобы это теперь имело какой-то смысл — он просто хотел проверить реакцию. И она последовала.

— Не говори ерунды! — рассердился неожиданно начальник. — Раз ты не видишь причин находиться там столько, сколько от тебя требует регламент, значит, ты не справился с заданием.

Вот это новость! От него всё-таки чего-то ждут. Чего-то такого, что нельзя произносить вслух. Ну, ладно, допустим, телефон можно прослушать, но в городе-то ему можно было об этом сказать!

— Извините, Борис Арнольдович! — резче, чем положено, ответил Волков. — Я привык к точным инструкциям и указаниям.

Нужно поставить зазнавшегося старикашку на место. В конце концов, его будущий тесть…

— И они тобой давно получены. А тот факт, что ты не разобрался с ними, может свидетельствовать, в том числе, и о лености ума, и о нерадивости.

Что он несёт? И как он смеет?

— В таком случае, разрешите мне вернуться к прерванным мной делам.

— Разрешаю.

И всё же разговор их на этом не закончился.

Против ожидания того, что они оба сейчас просто бросят трубки, оставшись недовольны друг другом, Борис Арнольдович неожиданно мягко сказал:

— Войди в моё положение, Виктор. Я не Царь и Бог, и тоже получаю приказы. Надеюсь, ты поразмыслишь об этом на досуге и сделаешь правильные выводы.

И только после этого они вежливо распрощались.

* * *

За обедом он опять сидел за столиком один, и оставался бы там в одиночестве до конца, если бы не «кавалерист», Станислав Артемьевич Пирогов, подсевший к нему, не испрашивая разрешения.

— Я слыхал, у вас проблемы? — прямо осведомился он.

Волков чуть не поперхнулся от такой бестактности.

— В смысле? — вполне недружелюбно уточнил он.

Его устрашающие интонации, однако, нисколько не смутили незваного собеседника.

— Спите плохо. Собирались уехать. Да что там — сбежать! Будем называть вещи своими именами.

— А что, это является предметом обязательного обсуждения в вашей школе?

— О, не будьте так обидчивы и мнительны! Тут, как в деревне — всё на виду. И жизнь бедна на приключения. Каждый ваш шаг становится известен абсолютно всем, даже если мы будем затыкать себе уши и закрывать глаза.

— А говорить со мной об этом вас тоже что-то обязывает?

Минута потребовалось Пирогову, чтобы отсмеяться после этих слов, полных праведного гнева.

— Тысяча извинений! — выговорил он, прикладывая руку к груди. — Если мой скверный характер портит вам настроение, я готов сию секунду покинуть вас и более не смущать разговорами.

— Да сидите. Мне-то что?

Они вернулись к еде: инспектор — вымучено и демонстративно, Станислав Артемьевич — непринуждённо и расслабленно.

— Кстати, — после некоторого молчания снова начал «кавалерист». — Вы не хотели бы посетить один из моих уроков?

— Почту за честь, — нашёл в себе силы вернуться к манерам Волков. — Когда, вы думаете, это лучше всего сделать?

— Да вот хоть сразу после обеда. Ровно в час. Я буду в шестьдесят второй аудитории. Это на третьем этаже, в западном крыле.

— Думаю, что это неплохая идея. Какой предмет?

Что ж, он продолжит играть инспектора, если им так угодно.

— Анатомия.

— Хм.

Нужно было как-то оправдать это ребяческое хмыканье, но никаких мыслей в голову не шло.

— Хорошо. Я буду там ровно в час.

— Вы не пожалеете, — поспешил заверить его «естественник». — В своё время я получил именной знак от вашего департамента за оригинальный подход в изложении учебного материала. Борис Арнольдович сам, лично вручал его мне.

— Когда это было?

— Не далее как два года назад.

— Что-то не припоминаю.

— Да? А я вас хорошо запомнил. Вы сидели в первом ряду с красивой барышней. Блондинкой.

Та, что была у него до Сони. Вот дурак! Зачем он таскал её с собой на торжественные заседания управления? Ах, да! Там после был фуршет. Хотелось покрасоваться перед ней. И перед коллегами похвастать.

— И сам Борис Арнольдович…

— Да! Я, признаюсь, слегка оробел. Не привык к такому вниманию. Споткнулся даже, выходя на сцену. Знак храню у себя на видном месте — над буфетом. А вам благодарность за что-то потом объявили.

Да, было такое. Но Станислав Артемьевич отсутствовал в его воспоминаниях напрочь.

— Скажите, а как вы были одеты?

— Во фрак.

— Во фрак?

— Да. Малиновый такой. Взял его напрокат у «Зельдина».

И он мог забыть такое? Вручение почётной награды усатому типу из прошлого века в малиновом фраке? Не тот ли самый это был фуршет, где он позволил себе лишнего? Масть пошла. Где он с шефом откровенничал насчёт изъянов государственной системы образования.

— Вижу, доставил вам неудобства своими глупыми воспоминаниями, — без промаха определил Пирогов. — Прошу великодушно меня простить.

— Это вы меня простите…

Они ещё слегка пораспинались друг перед другом, восстанавливая нарушенный совсем недавно мир. Интересный субъект, этот Станислав Артемьевич, хоть и заносит его с фамильярностью.

— Послушайте, а где вы так научились декламировать стихи?

— Вы заметили!

— Как не заметить.

— Отвык. Здешней публике поэзия до лампочки, — он глубоко вздохнул. — В театральное по молодости поступал… Да что я вру! Два курса отучился.

— А почему бросили?

— Вот. То-то и оно, что не бросал.

Воспитанный Виктор Игнатьевич не торопил его с ответом, понимая, что всегда есть опасность наступить незнакомому человеку на какую-нибудь мозоль. Надо будет — сам скажет.

— Призвали.

— В армию?

— Да, в неё! — рассмеялся Станислав Артемьевич, но каким-то странным смехом, отчего создалось впечатление о неискренности его веселья.

Ну, и ладно.

— А вы не знаете, чего это Анатолия Сергеевича на обеде опять не видно? Снова поломка?

— Кто вам сказал?

— Простое предположение, — ответил Волков и совершенно не к месту добавил: — Выведенное дидактическим способом.

Станислав Артемьевич к этим его талантам отнёсся равнодушно.

— Нет, он у себя.

— Неотложные вопросы?

— Да какое там! Они в шахматы режутся.

— Они?

— Ну да. В одиночку в шахматы играют только индивиды с нарушениями психики в очень запущенной форме. А он у нас не такой. Он у нас знаете, какой. Ух!

Станислав Артемьевич расставил локти в стороны и напряг кулаки, олицетворяя собой циркового силача или гимнаста.

Причём здесь шахматы?

— Ну-с, так я вас жду через полчаса у себя на уроке?

* * *

Он не стал дожидаться звонка и пришёл за минуту до начала урока.

Похоже, что весь класс был уже в сборе, занятый последними приготовлениями. Станислав Артемьевич мерно прохаживался перед доской взад-вперёд, стандартно заложив руки за спину. Дети, понимая неизбежность тишины, могущую наступить теперь в любое мгновенье, тоже не слишком шалили и сидели все по своим местам. С краю, у окна, стояла тренога, на которой помещался анатомический атлас, раскрытый, надо полагать, именно на той странице, которая станет иллюстрацией к сегодняшней теме. До Волкова не сразу дошло, что на ней было изображено…

Раздался звонок.

— Итак, мы продолжим то, что не закончили на прошлом занятии, — сказал педагог без всяких предисловий. — Устройство женской репродуктивной системы. Кто пойдёт отвечать?

Виктор Игнатьевич почувствовал какую-то странную щемящую тревогу в сердце. Нет, он не против уроков анатомии и, тем более, не против обсуждения одной из самых удивительных сторон человеческой жизни, но что-то казалось ему неестественным в том, как всё это происходило именно с ним и именно сейчас. Во-первых, возраст учеников — класс пятый от силы. Не рановато ли им? А, во-вторых, было что-то неприятное в том, как его заманили… Да, заманили сюда. Будто бы прозрачно намекали. Символически, так сказать сигнализировали.

К доске вышел светловолосый мальчуган, взял указку и стал бодро докладывать то, что успел почерпнуть из учебников, не смущаясь совершенно, будто докладывал теорему Пифагора. Волков слушал его рассеянно, продолжая изводить себя подозрениями. И чем больше он думал над происходившим вокруг него, тем больше убеждался, что случайного в том мало.

Из этого состояния погружения в себя его вывела острая короткая боль. Он машинально схватился рукой за щёку и понял, что пал жертвой обычного школьного развлечения мальчишек всех времен — шарика жёваной бумаги, выпущенного из трубки. Ну, хоть с этим у них всё нормально. Поискав глазами обидчика и, естественно, не найдя его, он собрался устроить на него засаду — на живца. Для этого ему необходимо было притвориться опять увлечённым мыслями, а самому ждать и следить, откуда прилетит следующий снаряд. Он не собирался наказывать хулигана, но лишь показать ему, что он тоже такой же, свой, хотя и изрядно повзрослевший, и что ему тоже известны все эти трюки.

Ученик у доски, тем временем, сменил указку на мел и стал рисовать на коричневой гладкой поверхности контуры того, о чём он только что поведал устно.

«Господи! — сказал себе Волков. — Зачем это? Я ни в коем случае не ханжа, но это ведь не что иное, как заборная живопись».

Как будто откуда-то издалека, из тумана, до него доносились монотонные слова, произносимые детским тонким голоском:

— Малые половые губы… Большие губы… Очень большие губы.

Очень большие?

Он, сам не осознавая, что делает, поднялся со своего места.

— Станислав… э-э-э…

— Артемьевич.

— Артемьевич. Вы не могли бы прояснить для меня один момент?

— Охотно.

— Мне почему-то кажется, что урок ваш… Я бы сказал, ушёл несколько в сторону от своей первоначальной сути, и полезность его…

— Вы полагаете?

— Да, полагаю.

— И вы хотите обсудить наши разногласия на этот счёт прямо здесь?

Он не сказал «при детях», но это как-то само собой подразумевалось.

— Не обязательно. Мы можем выйти с вами для этих целей в коридор.

— Не откладывая ни на секунду? Как на дуэль?

Послышались сдавленные смешки.

Может, он спит? Может, он действительно заболел, и всё это ему только грезится в бреду? С тех пор, как он приехал в «Радость», он раз за разом погружается в пучину, в какой-то круговорот совершенно безумных мизансцен, не в силах им противопоставить свои доводы, несмотря на полный абсурд происходящего. Его аргументы разбиваются о ещё более бессмысленные возражения и шуточки оппонентов.

Кто-нибудь может его ущипнуть?!

— Думаю, будет достаточно, если мы поговорим с вами с глазу на глаз за ужином.

— Или в Клубе.

Нет уж, с него достаточно этих хороводов и гипноза. Веселитесь сами.

— Честь имею!

Он вышел из класса, чувствуя себя полным идиотом. По пустынным коридорам учебного корпуса он пробежал мимо дверей, из-за которых доносились голоса школьников, отвечающих урок, и преподавателей, сыплющих знаниями. Промчался по переходу в жилой корпус, добрался до своей комнаты, накинул на себя кое-как пальто и шапку, и выбежал на улицу, даже не запахнувшись.

Солнце, как две капли воды похожее на вчерашнее, ударило ему в глаза. Он зажмурился и быстрым шагом зашагал по расчищенной дорожке в сторону ворот. Остановившись у самого края участка, у одного из столбов, он увидел, что дорога кончается именно в этом самом месте, погребённая под снегом. Никто её и не думал расчищать! А если грузовик действительно уехал отсюда рано утром, как утверждал директор, должны были остаться следы протекторов. Но их не было.

Тогда он подбежал к тому месту, где разговаривал накануне с водителем Егором, и опять обомлел: никаких отметин на девственно чистом снегу! Значит, он проморгал новые осадки, прошедшие уже после этого. Но он не мог их пропустить! Их не было!

«Должно быть какое-то объяснение! — лихорадочно соображал он. — Я, наверное, перепутал место».

* * *

Он оставался на улице ещё некоторое время.

Примерно в четыре часа пополудни в школьный двор высыпали ребятишки в сопровождении воспитателей. Никем не направляемые, они самым естественным образом сгруппировались по возрасту, и предались простым детским утехам: игре в снежки, в пятнашки, катанию на горках и просто валянию в сугробах. Парочка снарядов долетела до него, но подавленное настроение не позволило ему принять приглашение к участию в зимних забавах. Он корил себя за это, но совладать с собой не мог.

Рассуждения не приводили ни к ответам, ни пониманию того, что же ему делать. Совершенно очевидно было только одно: гостеприимные хозяева затеяли с ним какую-то игру, ни смысла, ни целей которой он не постигал. Чтобы отвлечь ревизора от проверки, вовсе нет необходимости устраивать для него показательные спектакли, да ещё с явно шизофреническим оттенком. Достаточно уединиться с ним и намекнуть, что не останутся в долгу. Пожонглировать известными фамилиями, в конце концов. Так до сих пор и было в его практике.

Чего же они добиваются от него, действуя подобным, нетривиальным способом?

Ему не хватало, наверное, как раз тех самых способностей детектива, о которых он давеча надменно рассуждал, чтобы связать разрозненные факты в единое целое. Но, с другой стороны, где-то на самой глубине сознания, шевелилась здравая мысль о том, что он ведёт себя, как капризная пугливая женщина при появлении крысы, преувеличивая и искажая опасность. Опасность? Да полно-те! В чём же она заключается? В шутовском представлении с уроком анатомии? В нелепом требовании немедленно уехать? Или в отсутствии следов грузовика? Они, кстати, могли это сделать специально. Да-да! Как же о сразу об этом не догадался! Возникает, конечно, опять вопрос, зачем, но это уже следующий логический шаг.

Ему нужно успокоиться. Вернуться в школу. Сделать вид, что ничего особенного не произошло. Что он тоже ценит и понимает шутки. Но, в то же время, являясь лицом официальным, не может позволить им переходить некую грань дозволенного. Да, и начать нужно именно с «кавалериста», поговорив с ним за ужином, как и было последнему обещано. Других разумных вариантов нет. А завтра — последний день проверки. Осталось терпеть совсем недолго.

Он решительными шагами направился к крыльцу жилого корпуса.

* * *

Станислав Артемьевич на ужин явиться не соизволил, без особого труда разрушив начинавшие созревать в уме инспектора спокойствие и благоразумие. Его неожиданно спасла от нового витка безрадостных размышлений Виктория Павловна, появившаяся внезапно и не известно откуда.

— Боже, как я голодна! — воскликнула она и принялась за еду, не производя, впрочем, никаких действий, подтверждающих её признание.

— Ещё бы! Вы пропустили обед.

Она в раскаяньи покачала головой.

— Как правильно говорит Наталья Андреевна, в старости мне придётся горько пожалеть о той легкомысленности, с которой я относилась к своему телу, будучи молодой.

— Она так говорит?

— Да. Как, кстати, ваше здоровье, Виктор Игнатьевич?

— Не стоит обо мне беспокоиться. Я бездельничал почти целый день, проведя его на улице, по совету всё той же Натальи Андреевны. Чувствую себя гораздо лучше.

Вообще-то, она могла бы и не задавать этот бестолковый вопрос. Уж кто-кто, а она-то знает, с чем были связаны его утренние жалобы на подорванное здоровье — он был вынужден симулировать именно с её подачи. За столиком они одни, подслушивать некому…

— Рада слышать. А как проходит проверка? Вы уже нашли что-нибудь интересное?

Но ведь он же ей только что недвусмысленно намекнул, что забросил все свои дела.

— Боюсь, что меня уволят, — соврал он тогда из вредности.

— Вас? За что?

— За то, что не оправдал надежд.

У него вдруг родилась идея включиться в их безумную игру, ежели таковая имеет место быть, и огорошить их своим, не менее дурацким, поведением. Блефануть, как в покере.

— Шеф рассчитывал, что я нарою здесь кучу нарушений, а мне придётся вернуться с пустыми руками.

— Так уж и с пустыми?

Первую часть фразы-наживки она мастерски проигнорировала.

— Абсолютно. Честно говоря, я впервые сталкиваюсь в своей практике с таким идеальным порядком. Разве что этот треклятый котёл…

— Понимаю ваши затруднения.

Она пододвинула к себе чашку горячего чая, покончив с гуляшом. В его же тарелке было всё ещё далеко не пусто.

— Хотите, я помогу вам?

— Поможете?

Пожалуй, его опять собираются удивить, и у них это опять получается — к чему бы ни относилось её предложение: к гуляшу или к проверке.

— Да. Я подскажу вам, где найти хороший изъян в нашем хозяйстве, но такой, который не принесёт нам особых хлопот, и вас избавит от нравственных мучений.

— Вы заинтриговали меня.

— Я это умею. Так вы готовы?

Готов ли он? Если бы знать, к чему.

— Что от меня потребуется?

— Просто сопровождать меня. Заканчивайте с вашим ужином, и — вперёд!

В считанные секунды он справился с заданием, категорически отказавшись лишь от чая.

— Куда мы направимся?

— На кухню.

Не задавая больше вопросов, он последовал за ней.

Они прошли через двойную дверь, открывающуюся в обе стороны, в огромное помещение, заставленное электропечами, разделочными столами, мойками, шкафами с посудой. По вполне понятной причине, кроме посудомоек, здесь никого уже не было. Пока он гадал, какого рода нарушения откроются в этом идеальном на поверхностный взгляд хозяйстве, они пересекли зал и очутились в недлинном коридоре, заканчивающемся тупиком. В нём были лишь четыре двери — по две с каждой стороны. Одну из них, правую дальнюю, Виктория Павловна открыла без всякого ключа и зашла внутрь, поманив за собой пальцем инспектора.

Оказавшись в тесной комнатке со стеллажами до самого потолка, они остановились, и Виктория Павловна сделала следующее: она захлопнула дверь и щелкнула задвижкой, заперев их таким образом изнутри. После этого она повернулась к Виктору Игнатьевичу, обвила его шею руками, и её горячее дыхание, коснувшееся его лица, обожгло словами:

— Возьми меня!

Она не стала ждать, пока он опомнится и начнёт что-либо соображать, и впилась в его безвольные губы своими. Одновременно он почувствовал, как её сильные пальцы сдавили его бесстыдно восставшую плоть.

— Вика, — простонал он. — Что ты делаешь?

С полки рухнул какой-то тяжёлый предмет, издав металлический лязг, посыпался на пол горох из развязанного мешка…

Его здоровые инстинкты, предсказуемо взяв верх над рассудком, повели его неоднократно опробованной тропой. А когда он ощутил её бедра в своих ладонях, тут уже ни о чём думать было невозможно.

Их яростная близость, по понятным причинам, длилась недолго, опустошив Виктора Игнатьевича гораздо раньше, чем того хотелось бы им обоим. Однако в тот самый момент, когда ход его мыслей стал приходить в норму, и он уже начал подыскивать себе оправдание, облечённое в слова, она сделала что-то невероятное, заставив его снова загореться желанием: стащила с него полностью всю одежду и повалила на грязный пол, облизывая его всего с ног до головы языком. В ушах его звенел её исступленный крик:

— Ещё! Ещё!

В тусклом освещении каморки он видел её размётанные волосы, полуприкрытые глаза и…

«Очень большие губы», — сказал кто-то в его голове, гася в нём остатки трезвого разума.

Глава 3

Из крана капала вода, падая в наполненную до краёв ванну, в которой лежал истощённый Виктор Игнатьевич, разбивая пену и образуя в ней нечто похожее на полынью. Он рассматривал опустевшим взглядом пальцы своей правой ноги, высунутой наружу, фривольные узоры на кафеле, свисающий шланг душа. Беспорядочные картинки пережитого недавно любовного приключения накладывались на эту объективную реальность, образуя нечто вроде размытого кадра в кинофильме, служащего для того, чтобы намекнуть зрителю на мнимость и условность показываемого на экране.

Свершилось то, о чём мечтала его грешная плоть с самой первой их встречи с Викторией Павловной, но радости он не чувствовал. Ни от осознания победы, ни от волшебных ласк, продемонстрированных искусной любовницей. Было в этом чувстве что-то иррациональное, с одной стороны, и вполне объяснимое, с другой: ему придётся что-то с этим делать. И это «что-то» пугало его до степени болезненности.

Добившись взаимности, он не хотел теперь продолжения, и его нельзя было в том винить. Рассыпанная по грязному полу каморки крупа, его измазанные чем-то липким пальцы, сжимающие через толщу платья и бюстгальтера её грудь, её хриплое дыхание и неприлично высунутый от нетерпения язык — это не те образы, которые подталкивают мужчину к более серьёзным отношениям. Конечно, всё можно объяснить обуявшей их страстью, лишившей их контроля над собой, но он знал, что его склонность к самокопанию не позволит ему абстрагироваться от произошедшего с ними в момент их первого сексуального опыта. Его будут преследовать видения, усугубляемые его не в меру пылкой фантазией, и даже если вся остальная их совместная жизнь пройдёт, как у святых, видения эти не покинут его.

И в то же время, его захлестывала бескрайняя тоска от осознания неизбежности потери этой женщины. В ней он сразу разглядел что-то такое, чего не было ни в одной из всех её предшественниц. Даже в Сонечке. Возможно, это то, что называется громким словом любовь? Которая до сих пор ускользала от него, пряталась и маскировалась.

А, чёрт!

Что теперь будет с помолвкой? Со свадьбой? Он почему-то ни секунды не сомневался, что вся эта история станет достоянием гласности. Она, может быть, и случилась именно по этой причине, и он, жалкий глупец, всего лишь попался в элементарную ловушку. Что они потребуют от него в обмен за молчание? Что всё-таки от него хотел шеф, посылая сюда?

Возможно, в ответе на последний вопрос кроются и все остальные ответы, а он до сих пор так ничего и не сделал, кроме того, что бездарно влюбился и посвятил всё отведённое ему время сердечным страданиям. А теперь ещё и позорным прелюбодеяниям. Нужно немедленно утереть сопли и заняться делом. У него впереди — целый день. Это его спасительная соломинка.

Он выбрался из ванны и стёр с себя остатки пены громадным пушистым полотенцем. Затем посвятил некоторое время тому, чтобы побриться и вообще вернуть себе надлежащий вид, утерянный им за эти два дня, проведённых в интернате. Зеркало помогало ему, по мере своих отражающих сил.

Он пойдёт сейчас на вечеринку, которую они именуют Клубом. Не потому, что его пригласил туда Станислав Артемьевич. И даже вопреки его приглашению. И не потому, что Вика попросила его о том же, когда они, уже закончив все свои «дела» в каморке, приводили себя спешно в порядок. А потому, что он должен, наконец, разобраться со всей этой чертовщиной.

Ровно в половине десятого, одетый подчёркнуто приличнее, чем накануне, он покинул свою комнату и отправился по переходу из жилого корпуса в учебный.

* * *

Компания была уже в сборе, хотя вечерняя программа, по всей видимости, ещё не начиналась.

Он кивнул одновременно всем присутствующим, обведя взглядом зал, и получил вежливые кивки в ответ. Никто, однако, не бросился к нему, чтобы потрясти горячо руку или просто озвучить парочку стандартных вежливостей. Хорошо же они обхаживают важного городского гостя!

Они сидели по своим креслам и на диванах, что-то прихлёбывая из бокалов. Стояли и возле полыхающего камина, и облокотившись на подоконник. Некоторые тихо разговаривали. Всё указывало на то, будто они ждут команды к началу вечерней программы.

Виктор Игнатьевич поискал глазами Вику и не нашёл её. Это одновременно и огорчило, и обрадовало его. Он боялся думать о том, как она бы встретила его появление в Клубе: вежливой улыбкой или объятьями (он совершенно не исключал и такую возможность). Анатолия Сергеевича он тоже не увидел, но это как раз его не слишком удивило — директор умудрялся всячески, с особой ловкостью избегать его.

И тогда он решил присесть на свободное кресло, стоявшее у окна отдельно от других, предварительно плеснув себе немного коньяка.

Минут десять после этого ровным счётом ничего не происходило, и он уже засомневался, состоится ли программа вообще, но его успокоил вышедший на середину зала преподаватель физической культуры, Мартын Петрович, худой и высокий гражданин со шрамом на лице, объявивший о том, что сейчас перед собравшимися выступит…

«Только бы не Анна Владимировна!» — успел подумать Волков.

— Наша замечательная и очаровательная Анна Владимировна Штерн!

Все зааплодировали, не оставив Виктору Игнатьевичу иного выбора, как присоединиться к ним. У них что, других талантов нет? Он сделал глубокий вдох, настраиваясь на долгое и нудное исполнение песен на немецком языке, но актриса удивила его — она стала танцевать под аккомпанемент рояля. Звучало что-то джазовое, мелодичное. Сбросить бы ей лет тридцать — зрелище могло бы быть гораздо интереснее.

Присутствующие, однако, его взглядов на искусство не разделяли. Они прихлопывали в такт музыке и делали одобрительные замечания.

Инспектор, поглощённый анализом несоответствия их вкусов, не заметил, как опорожнил свой бокал. Он собрался просто поставить его на столик, но чья-то заботливая (наконец-то!) рука наполнила его снова и протянула ему.

— Прошу вас, многоуважаемый Виктор Игнатьевич!

Галантно склонившись, над ним стоял «кавалерист».

— Я, пожалуй, воздержусь, — улыбаясь ответил ему высокий гость. — У меня на сегодня есть ещё кое-какие планы, для выполнения которых мне потребуется трезвая голова.

— Уж если на то пошло, — не смутился отказом Станислав Артемьевич, ставя почти полный бокал обратно на столик. — Трезвую голову необходимо иметь для выполнения абсолютно любых планов. Вы не находите?

— Вероятно, это так.

— И даже некоторые безрассудства лучше совершать всё в том же трезвом состоянии.

— И с этим я тоже соглашусь.

— Получается, что мы с вами — единомышленники! — радостно воскликнул «кавалерист», вызывая подозрения в том, что сам он следует этим мудростям, исповедуемым на словах. — Вы, кстати, собирались о чём-то со мной поговорить.

— Да.

В самом деле, собирался. Про урок анатомии. Но почему-то это событие, так взволновавшее его днём, казалось теперь каким-то слишком далёким и почти нереальным.

— Вы сами придумали методику своего преподавания? — нашёлся инспектор, прерывая паузу.

— Сам. Для нашей школы это вообще характерно: уникальные методы, оригинальные трактовки. Поэтому к нам стоит такая очередь.

— Вижу, что вы гордитесь этим.

— Было бы неискренним с моей стороны утверждать обратное.

Анна Владимировна тем временем сорвала очередную порцию оваций и, ободрённая, продолжила в том же духе, но в слегка убыстренном темпе. Положительно, у неё это получалось лучше, чем пение Шуберта.

— Да, она восхитительна! — подтвердил Станислав Артемьевич. — Не так молода, конечно, как ваша пассия. Но… Не всем же достаются свежие, нежные бутоны. Нужно кому-то и старушек окучивать. Им ведь тоже хочется.

— Простите?!

— А что тут такого? Это законы жизни.

— Мне кажется, вы забываетесь! — взвизгнул, вставая, Виктор Игнатьевич, сам смутившись этому нелепому звуку, вышедшему из него.

— Ну-те, ну-те! Что вы так разгорячились? Я же вам давеча рассказывал, что в нашей деревне ничто не может укрыться от посторонних глаз. Практически — предупредил. И теперь я же у вас и виноват.

Волков, вне себя от бешенства, схватил бокал, и сделал из него два больших глотка, отчего дыхание его не только не восстановилось, как он наивно ожидал, но и произошла обратная метаморфоза: он чуть не задохнулся.

— Выпейте лучше воды, — посоветовал участливый собеседник. — Полегчает. Говорю вам, как специалист.

— Если вы ещё раз… позволите себе… хотя бы намёком…

— Умолкаю, умолкаю! Но о чём же мы тогда с вами будем беседовать?

— У меня лично отпала в том необходимость.

— Ах, да! О погоде! — продолжил кривляния Станислав Артемьевич. — Любимая тема людей, не обладающих навыками светской беседы. Таких, как мы с вами. Вы слышали последний прогноз? На нас опять надвигается снегопад, будь он неладен! И этот обещает быть даже сильнее предыдущего.

— Что? — Виктор Игнатьевич на мгновенье позабыл об их ссоре. — Вы уверены?

— Абсолютно.

— Когда?

— Вполне возможно, что начнётся ещё до наступления утра.

Если он не врёт, такой поворот событий будет означать неминуемую задержку его возвращения в город.

— Связь уже обрубилась, — не останавливался словоохотливый собеседник. — Да разве это связь! Прошлый век, а не связь. Эх! Одно утешает: запасов крепкого хватит на целый год.

Волков помотал головой. Он, кажется, пришёл сюда с мыслью что-то предпринять. Что-то такое, что бы приоткрыло завесу тайны. Приблизило его к выполнению миссии. А вместо всех этих благородных планов он опять занимается не понятно чем, и голова его уже не на месте. От выпитого коньяка или ещё от чего…

Анна Владимировна резво вскочила на рояль и продолжила танцевать на нём, как будто и не было у неё за плечами этих шести десятков прожитых лет. И лишних килограммов. Присутствующие поднялись со своих мест.

— Видал? — тут же осклабился Станислав Артемьевич. — Огонь, а не баба!

— Мы с вами, как будто, на брудершафт не пили.

— Так за чем же дело встало, Витёк?

Виктор Игнатьевич разрывался между двумя одновременно происходившими на его глазах сценами: этой развязной болтовней пьяного «кавалериста» и тем, что творила пожилая благообразная учительница истории на рояле.

Поначалу она стала слегка задирать платье, изображая некоторую разновидность канкана, потом, видимо, ей стало окончательно тесно в одежде, и она сбросила её совершенно, изрядно при этом помучавшись. Публику это нисколько не смущало — она свистела и кричала:

— Да, детка!

— Давай же! Давай!

Оголённое старое тело, всё в жировых складках, целлюлите и морщинах, едва прикрытое каким-то неряшливым бельём, вызывало почему-то у них неописуемый восторг.

— Боже! — прошептал Волков, приканчивая бокал и наливая сразу же следующий.

* * *

Он очнулся в ванной. Надо полагать, в своей комнате. Кто его доставил сюда и как давно, он сказать не мог. Память его благоразумно молчала о том, чем завершилось «заседание Клуба», и разлетающаяся на части голова, возможно, была тому причиной. Обрывки воспоминаний говорили лишь о том, что он стал участником нового, десятого уже, наверное, по счёту, представления, от которого он попытался спастись в бокале коньяка.

Он умылся, а точнее, обрызгал лицо, вышел в комнату и выпил через горлышко графина всю воду, роняя капли на рубашку и волосатую грудь, проглядывающую через рваные дыры в ней. Он дрался? Возможно. Или падал, хватаясь за окружающих и стаскивая со столов скатерти.

Сколько сейчас времени?

Настенные часы, вдребезги разбитые и растоптанные, лежали на полу. Как и оба торшера с ночных столиков. Как и смятые в бесформенный комок простыни. Он, похоже, чудил здесь по-серьёзному.

За окном мела обещанная «кавалеристом» метель, и едва видимый фонарь раскачивался на ветру, грозясь сорваться с цепи.

Он вышел в коридор, решив во что бы то ни стало узнать, который час. Даже если для этого ему снова придётся разговаривать со Станиславом Артемьевичем. Или совокупляться с секретаршей директора.

Светили дежурные маломощные лампочки, и стояла полнейшая тишина.

Рассчитывая найти на какой-нибудь из стен часы, он побрёл вдоль коридора, цепляясь руками за всё, что попадалось по пути, чтобы держаться на ногах. Очень скоро выдохшись и не достигнув результата, он остановился у кадки с благоденствующим фикусом и выблевал в него очередную порцию желчи.

— Я вас выведу на чистую воду! — сказал он вслух, но так тихо, что сам едва услышал свои слова.

В этот момент его чуть не сшибла с ног нянечка, вывернувшая из-за угла.

— Куда прёшь? — сказал он, но она, не обращая на него внимания, молча, стала удаляться в намеченном ранее направлении. — Эй! — крикнул он вдогонку, и на этот раз был по-настоящему опрокинут другой нянечкой, шедшей вслед за первой.

Его поразила та механическая настырность, с которой эти женщины прошли буквально сквозь него. Но было и ещё что-то, что он успел разглядеть, но не осознал сразу: каждая из них несла на руках спящего ребенка.

Это открытие поразило его настолько, что он пробыл в состоянии полной бездвижности минут десять. А затем запоздало побежал туда, куда ушли нянечки.

Ему повезло. Он застал этих же двух женщин, выходящих из комнаты. Всё таких же молчаливых, слепо шагающих по коридору. Только больше детей в руках у них не было, из чего он сделал вывод, что они оставили их там, внутри.

Он повернул ручку незапертой двери и шагнул через порог.

Темнота, царившая в комнате, не была кромешной. Свет уличных фонарей, приглушённых непогодой, всё же проникал через окно. Силуэты кроватей, стоявших рядами, выделялись на фоне остальной обстановки.

Виктор Игнатьевич приблизился к одной из них и наклонился, рассмотрев на подушке лицо спящей девочки.

Ничего не выглядело странным или подозрительным, не вызывало тревогу. Что же означали эти перемещения по коридору с детьми на руках? Что заставляет его рыскать здесь? В поисках каких улик он опять рискует попасть в очередной переплёт?

Он осмотрелся по сторонам, начиная привыкать глазами к темноте, и неожиданно понял, чего так не хватало во всей этой идиллии: звуков. Тишина была полной и давящей. Будто он находился не в детской спальне, а в изолированной от мира студии звукозаписи. И даже отдельные всхлипывания бури, пробивавшие толстую кирпичную стену здания старой постройки, не меняли общего впечатления.

Он коснулся своими пальцами тела ребенка и тут же в ужасе отпрянул — девочка была холодна, как лёд. Тогда, собрав остатки мужества, он взял её руку в свою и попытался нащупать пульс — его не было и в помине! Он схватил хрупкое детское тельце и стал трясти его, не понимая, что делает. Голова безжизненно болталась на шее девочки, и никакой реакции она не демонстрировала.

Он проверил ещё две кровати с тем же плачевным результатом.

Выбежав в коридор, он стал кричать слабеющим голосом:

— Помогите! Помогите!

Двери комнат открывались. Из них выходили разбуженные его воплями люди, одетые наспех, как попало и во что попало. Они молча окружали его, стоящего на коленях, плачущего, повторяющего одну и ту же фразу, взывающую к помощи.

Наконец, появился там и Анатолий Сергеевич. По-хозяйски расталкивая всех локтями, он приблизился к инспектору. Вернее, к тому, что от него осталось.

— Что тут у вас? — спросил он, обращаясь ко всем сразу.

— Они мертвы! — одними лишь губами прошептал Волков.

— Кто мертвы?

— Дети.

Он указал рукой в направлении распахнутой настежь двери.

Ни слова больше не говоря, директор решительным шагом последовал туда, ступил внутрь и, бесцеремонно, властной рукой включил верхний свет.

Даже не вставая с пола, с того расстояния, на котором он находился от комнаты, Волков увидел испуганные заспанные детские лица разбуженных девочек, ослеплённые ярким электрическим светом. Директор демонстративно повернулся в его сторону и крикнул:

— Которая из них, инспектор, мертва?

Ему пришлось подняться и подойти к двери.

Он отыскал глазами ту девчонку, которую обнаружил первой, сидевшую, как и все остальные, в своей кровати, и покорно ожидающую, когда закончится эта ночная пытка, придуманная взрослыми.

— Я, наверное, всё-таки болен, — пролепетал Волков.

— Да, я тоже так думаю, — с готовностью откликнулся директор. — Виктория Павловна, помогите Виктору Игнатьевичу добраться до его постели. И, пожалуйста, проследите за тем, чтобы он лёг и заснул.

* * *

Она гладила его голову, покоящуюся у неё на коленях, и ворошила его волосы.

— Тебе нужно просто успокоиться, — ласково говорила она. — Ты измотан и слаб.

— У меня галлюцинации?

— Наверное.

— Это было так реально.

— Не оправдывайся. Тебя не в чем себя винить. Кто угодно на твоём месте поступил бы точно так же.

Прошел уже, наверное, целый час с тех пор, как они остались в его комнате вдвоём. По большей части они молчали и лишь касались друг друга, но иногда, как сейчас, тихонько переговаривались. В его мыслях не было ни страха, ни отчаянья, ни неловкости за недавние подвиги — там плавали только глупые, как у младшеклассника, вопросы.

— Вика, почему ты хотела, чтобы я уехал?

— Потому что не желала тебя погубить своим безумным чувством. И сейчас не желаю, но… Всё уже произошло.

— Разве ты погубила меня?

— А разве нет? Я отняла тебя у твоей невесты. Разрушила все твои карьерные планы. Конечно, всё ещё остается вероятность, что ты одумаешься и вернёшься к ней…

— Нет! Никогда!

— Замолчи.

Она поцеловала его в губы.

— Но зачем? Зачем мы должны о чём-то жалеть? Почему мы не можем стать счастливыми друг с другом? Ведь ты любишь меня?

— Не сомневайся в этом.

— Тогда я не понимаю! Что такое моя карьера без тебя? Зачем она мне? Да и сама жизнь…

— Глупый! Любовь притупится и поблекнет, какой бы страстной она ни была, и ты проклянёшь тот день, когда отказался ради меня от всего того, что тебе было даровано судьбой.

— Ты говоришь, как моя мама.

— Все женщины это понимают.

Беспросветная тоска захлестнула его.

— Но раз уже всё равно мы с тобой переступили эту черту, почему бы не попробовать? И потом, я нисколько не сомневаюсь, что наши отношения станут рано или поздно известны моим… моей бывшей невесте. Разве будет лучше, если вся эта история всплывёт со скандалом за день до свадьбы?

— Кто им расскажет об этом?

Его рот саркастически скривился.

— Есть тут один… Или даже не он один… Да мало ли кто!

— Ты Станислава Артемьевича имеешь в виду? Зря. Он человек вполне надёжный и болтать лишнего не станет.

— Да? Он не произвёл на меня такого впечатления. Прости, но я всё же намного старше тебя и опытнее. Я лучше знаю людей.

«Боже! Какая пошлая, тупая бравада!» — воскликнул он про себя.

Он сам не верил своим собственным словам. Кто тут опытнее? Кого он имеет в виду? Этого неврастеника, которому мерещатся покойники? Алкоголика и бабника?

— Ты изменишь о нём своё мнение, когда познакомишься поближе.

— Не успею.

Она потрепала его по голове, как расшалившегося щенка.

— Посмотри за окно. Вернись к реальности.

Его взгляд машинально выполнил её просьбу. На фоне сереющего с рассветом неба кружилась беспросветная вьюга.

— Ты считаешь это надолго?

— За неделю можно ручаться, а что дальше — никто не знает.

— Но я же здесь сопьюсь!

— Даже рядом со мной?

Он опять сморозил глупость. И даже не глупость: за такие оговорки по Фрейду девушки не прощают. Сравнивать её общество и бокал коньяка! Молодец!

— Прости, я совсем стал заговариваться.

Да, нужно пользоваться своим статусом больного, пока не иссяк ресурс. А то не известно, в какие дебри его может завести беспутный язык.

— И всё-таки я не понимаю вот чего, — вдруг снова понесло его. — Эта ваша… Анна Владимировна…

— А что с ней?

— Мне одному кажется, что её танец прошлой ночью — это чересчур для школьного учителя? Тем более, в её возрасте.

Виктория Павловна пожала плечами.

— Им скучно. Развлекаются, как могут.

— А тебе?

— Ты хочешь спросить, танцевала ли я когда-нибудь на рояле?

— Нет! Вовсе нет!

— Спешу тебя успокоить: у меня другие способы для избавления от скуки.

— Меня научишь?

Она непринужденно засмеялась.

— А ты умеешь быть хитрым.

Её губы снова прикоснулись к его губам.

— Хочешь меня?

* * *

Метель к полудню только усилилась. Виктор Игнатьевич попытался выйти на улицу, но потерпел полное фиаско. Его чуть не уронило на землю бешеным ветром, и несколько ледяных осколков пребольно впились в его щёки.

Расставшись уже засветло с Викой, он пропустил завтрак, и ни о каких проверках больше не помышлял. Хватит с него. Валялся в постели. Думал. Боролся с собственными мыслями и выводами. К обеду всё же появился на публике, пряча глаза в пол.

Как ни странно, и вопреки его ожиданиям, к нему отнеслись доброжелательно. Если два предыдущих дня его попросту игнорировали, то сейчас он поучаствовал сразу в нескольких вежливых светских разговорах ни о чём. Никто не делал непозволительных намёков, и даже «кавалерист» наш, Станислав Артемьевич, не отличился какой-нибудь гадкой выходкой, а просто поздоровался, узнал мимоходом о состоянии здоровья и посетовал на бурю:

— Ненавижу эту, кроющую мглою небо! — в сердцах воскликнул он.

Их вчерашние разногласия никак не отразились на его игривом умонастроении, и честные его глаза смотрели на инспектора без всякого скрытого лукавства.

С Анной Владимировной тоже избежать встречи не удалось, как он ни старался. Почему-то ему казалось, что она прочитает на его лице презрительную насмешку. Или, упаси Господи, осуждение.

— Вы, мне сказали, большой знаток литературы? — осведомилась она.

Он не стал уточнять, кто сказал — и так было ясно. И отнекиваться не стал в виду бесполезности — только разговор затянется.

— Да, знаете ли, это был мой любимый предмет в школе.

Если она захочет проверить сделанное заявление на истинность, то конфуз ему обеспечен. Но она не захотела.

— А история? — искренне удивилась она. — Как же история?

— В пределах программы: Суворов, Кутузов, Иван Грозный, Пётр Первый…

— Понимаю. С преподавателем не повезло. — Она не спрашивала, она утверждала. — Вы бы посетили и мой урок, а то как-то несправедливо: к Станиславу Артемьевичу зашли, а ко мне — нет. Я ничуть не хуже его.

Его передёрнуло от одной мысли, что он там может обнаружить, если всё пойдёт по их планам, в которые они его как бы случайно посвящали.

— Непременно зайду к вам. Буря, которую так не любит Станислав Артемьевич, мне в этом подсобит.

— А вы прелюбопытнейший субъект, Виктор Игнатьевич! — погрозила она пальцем.

Что уж она разглядела в его невинной реплике насчет бури, одному дьяволу известно. Ну, это ладно. Только бы она не начала с ним обсуждать прошлую ночь. Или Викторию Павловну.

— Мой бывший муж был очень похож на вас. До того дотошный, что, казалось, он не мог просто так встать на каком-нибудь месте, пока не убеждался, что оно находится в геометрическом центре Солнечной Системы.

А эта иносказательная эскапада зачем? Она только что назвала его нарциссом, да?

— Это его в конечном итоге и погубило, — продолжила словоохотливая сегодня не в меру Анна Владимировна.

Он уже приготовился выслушать какую-нибудь историю, от которой его покоробит до самых основ, но она неожиданно сменила тему:

— А вы уже были в нашей библиотеке?

— Пока не довелось.

— Настоятельно рекомендую. У нас очень неплохой каталог. К нам даже приезжают из губернии.

Ну, да. И из столицы.

— Не буду вас больше отвлекать, — смилостивилась, наконец, Анна Владимировна, видя его затруднения. — Ваш обед стынет.

И за это он ей был по-настоящему благодарен.

Отведав в гордом одиночестве солянки и рыбных котлет, он, что называется, погонял чаи, истребовав три дополнительных чашки — так давал о себе знать абстинентный синдром. После чего у него появилась мысль о том, что неплохо бы было прикорнуть часок-другой, окончательно и осознанно встав на путь бездельника. Он так бы и поступил, но в последнюю минуту ему вдруг захотелось увериться, что Станислав Артемьевич ему не врал, говоря о неисправности телефонной связи.

В приёмной, где стоял допотопный аппарат с треснувшим диском, он никого не обнаружил. Трубка действительно молчала, и он с чистой совестью мог теперь приступить к выполнению намеченного плана, но какая-то навязчивая мысль толкнула его на следующий, совсем не обязательный поступок: он подошёл к двери в кабинет директора и легонько постучал в неё костяшками пальцев. Выждав секунд пятнадцать и не услышав ответа (потом ему станет понятно, почему), он поступил ещё более необдуманно, а именно: потянул на себя дверь и, когда она открылась, ступил в пустой, как ему представлялось, кабинет. Для какой цели, он не смог бы ясно сформулировать.

Просторное помещение с дубовым начальственным столом у дальней стены, украшенной портретом Его Императорского Величества, столом поменьше слева и многочисленными кожаными креслами, оказалось отнюдь не пустым. Справа, на ковре у самого окна, он распознал Анатолия Сергеевича (почему-то первым именно его), лежащим на спине в какой-то совершенно немыслимой позе: с запрокинутой назад головой и руками, сжатыми в кулаки и поднятыми в воздух. Вторым человеком оказалась Виктория Павловна, сидящая на нём верхом. Её вывалившаяся из разорванного платья голая грудь трепыхалась в такт её подпрыгиваниям. Скользнувший ниже взгляд, всё ещё не верящий в реальность развернувшейся перед ним безобразной картины, зафиксировал голые колени Анатолия Сергеевича и валяющиеся тут же брюки, по всей видимости, принадлежащие ему.

Они не сразу заметили присутствие постороннего (а может, только сделали вид), увлечённые своим занятием, а когда это произошло, Виктория Павловна остановилась, отбросила правой рукой в сторону прядь волос, упавших на глаза, и, тяжело дыша, крикнула:

— Ну, чего уставился? Или присоединяйся и проваливай вон!

— Вика, — пробормотал он, теряя остатки рассудка и ловя омертвелыми губами воздух.

Свет стал меркнуть в его глазах, и дальнейшие свои действия он контролировал смутно.

Глава 4

Способность осознавать себя пришла к нему много позднее. С уверенностью можно сказать лишь то, что это произошло ещё до заката солнца, которое, впрочем, так и не соизволило появиться на небе. Он был в своей комнате, но не лежал, а сидел в кровати, сдавливая обеими руками грудь. Ему казалось, что так он сможет успокоить сердце, бешено колотящееся, грозящее выпрыгнуть наружу. Вспомнилось слово «валидол», которое он всегда считал «стариковским», но о нём следовало забыть, как о несуществующей возможности. Впрочем, умереть сейчас было бы для него благом. Только бы сразу, не мучаясь, и без боли.

Он больше не задавался вопросами и не пытался найти объяснений. Все объяснения остались там, в городе, далеко-далеко отсюда. И в далёком прошлом. Целая вечность отделяла тот разговор в кабинете шефа от теперешнего его сидения на кровати в комнате, откуда он, пожалуй, и не выйдет вовсе, пока за ним не приедут. Если приедут вообще когда-нибудь. Или пока за ним не придут ЭТИ…

Слёзы неконтролируемо потекли по его щекам. Утирая их рукавом рубахи, он продолжал мысленно взывать к милосердию. Кого или чего? Не важно. Кто бы с ним ни поступил так, он получил достаточно. И никто бы не смог вынести большего.

Однако, по мере того, как кровь, пульсирующая в висках, успокаивалась, на него накатывало странное возбуждение, тоже никак не объяснимое. Оно напоминало ему обычный азарт, какой сопровождает картёжника, поставившего крупный банк на хорошую карту. Или лыжника, летящего вниз по крутому спуску.

Да, похоже, что ОНИ переиграли его в ста случаях из ста, и он всякий раз делал то, что от него и ожидалось, но неужели он не найдёт в себе силы хотя бы единожды вырваться из этой колеи? Пусть даже ценой смерти…

Да, кстати, о смерти. Он уверен в том, что жив? Что вселяет в него эту уверенность? Рваные толчки сердца? Продолжающиеся похмельные симптомы?

Сволочи!

Он, спотыкаясь, проковылял в ванную, чтобы умыться и причесаться. Подумал, не сменить ли мятую одежду на свежую, но решил, что так будет естественней. После этого он вышел в коридор и направился в главный корпус, в учительскую, не глядя по сторонам и не отвлекаясь.

Сейчас время ужина. ОНИ все в столовой, за редкими исключениями. «Заседание Клуба», если и состоится сегодня, то не раньше девяти. Его задача — запастись приличным количеством алкоголя (любого) и вернуться обратно в комнату. Дальнейшее предельно ясно: постараться утопить себя в нём, по возможности, не выныривая совсем, пока его ситуация как-нибудь да не разрешится. Совсем никак не разрешиться она, по его убеждению, не могла.

Его дерзкий план наполовину удался. В учительской никого не было, и он сразу отыскал то, что нужно: батарею бутылок коньяка в тумбочке. Штук двадцать, наверное. Литровые. Поискать, так, он уверен, найдётся ещё. Хвастал же этот «кавалерист» объёмами зелья. Плохо, нет у него с собой какой-нибудь тележки, но и в руках он унесёт много. Вернётся ещё, в конце концов. А сейчас нужно сделать хотя бы глоток.

Он наполнил бокал. До краёв. И выпил его до дна, не останавливаясь. Пот прошиб его, но тело отозвалось благодарной вибрацией. И желудок обдало материнским теплом.

В этот самый момент в учительскую зашли двое.

— Ба! — радостно крикнул Станислав Артемьевич. — Говорил я тебе, что мы разыщем его именно здесь. Вот! Надо было с тобой поспорить. Я стал бы богаче рублей на сто.

— Обойдёшься, — откликнулся Анатолий Сергеевич и ласково улыбнулся гостю. — Что, Витёк, худо?

Похоже, эти паяцы были готовы к продолжению своей жуткой комедии.

— Я вам не Витёк.

— Толя, я забыл тебе сказать, что он признает «тыканье» только по результатам брудершафта. Странный тип!

Директор вплотную приблизился к Виктору Игнатьевичу, стал по одной выцарапывать бутылки из его одервенелых пальцев и ставить обратно в тумбочку.

— Ни к чему это, — пояснил он свои насильственные действия. — Тебе сейчас о другом подумать надо.

— О чём?

— О себе, конечно. Но не так, как ты обычно это делаешь.

— Что за бред!

Станислав Артемьевич присоединился к своему коллеге в деле освобождения инспектора от коньяка.

— Запирать комнату придётся, — сказал он. — Нет ему никакого доверия.

— Да, согласен с тобой. Сопьётся, куда его потом девать?

Хорошо, что он догадался принять этот первый бокал целиком. Хоть что-то.

— Вы мне омерзительны. Оба.

Клоуны расхохотались. Не по-театральному или, тем более, по-опереточному, а очень искренне и зажигающе. Как над удачным анекдотом в дружеской мужской компании.

— Ты — эгоист до мозга костей, — упрекнул его директор. — Поэтому и сердишься на меня. Привык всем обладать безраздельно и на своих собственных условиях. А почему только тебе? Другим тоже хочется. Ты что, купил её? А? Заплатил? Изволь тогда предъявить квитанцию об оплате. А нету её, так заткнись и молчи в тряпочку!

Волков решил, что сейчас снова в наглую возьмёт бутылку, нальёт полный бокал и выпьет, чего бы ему это ни стоило. Не потому, что так уж это нужно, но лишь бы наперекор им.

Но вместо этого вряд ли выполнимого поступка он вдруг спросил голосом, полным отчаянья:

— За что? Почему именно я?

Они оба с наигранным удивлением на него посмотрели, смерив презрительными взглядами с головы до ног.

— Бедный мальчик! — воскликнул Станислав Артемьевич. — Он не понимает!

— Он в недоумении! — поддержал своего напарника Анатолий Сергеевич. — Он полагает, что только кто-то другой достоин его нынешних… э-э-э… трудностей.

— Он не слишком-то умён, надо полагать.

— Нет. Причина как раз-таки в обратном. Алоизов предупреждал, что мы с ним намучаемся.

Алоизов?! Шеф?! Быть этого не может!

— Вы знакомы с Борисом Арнольдовичем? Так это он…

Волков решил сесть в кресло, почувствовав, как его ноги неожиданно ослабли, и боясь просто упасть посреди комнаты на пол. Директор не препятствовал ему, но едва инспектор удачно завершил свой манёвр, он склонился над сидящим и проговорил ему прямо в лицо, опаляя его своим дыханием:

— Ты думал, что приехал сюда проверять школу. Ты ошибся. Это школа проверяет тебя.

— Учебный полигон для грешников?

— Не упрощай. — Директор брезгливо поморщился.

— А дети? Причём здесь дети?

— Какие дети? Где ты видел детей? Ты же сам держал их в руках и визжал, что они мёртвые. Своими воплями разбудил всю школу.

Не дети. А кто они? Механические куклы?

— Что вам нужно от меня?

— А что ты умеешь?

— Я?

— Да, ты. Что ты лично умеешь делать?

Этот вопрос поставил Волкова в тупик окончательно. Какое значение имеют его навыки? И какие именно из них им нужны?

— Покажи нам. Покажи себе.

— Я теряюсь в догадках. Мне очень плохо, поверьте. Сейчас не самое лучшее время…

— Опять он за своё! — грубо оборвал его Станислав Артемьевич.

Он сделал вид, что расстроен неимоверно, и даже развернулся, чтобы немедленно уйти, плюнув на бестолкового испытуемого. Но, конечно, это были всё те же актерские уловки.

— А знаешь, что, Слава! У меня возникла идея: пусть он лекцию прочитает!

— Гениально!

— О большем его просить, видимо, бесперспективно.

— Согласен с тобой.

На лице директора отражалась улыбка торжества и триумфа.

— Ну, что скажешь, Витёк? Осилишь?

— Лекцию? На какую тему? Для кого?

— Оставляем это на твоё полное усмотрение. Соберём всю школу в актовом зале и заслушаем тебя.

— Но кому? Кому это нужно?!

Директор сокрушённо покачал головой.

— Тебе, Витёк. Тебе.

* * *

На подготовку лекции у Виктора Игнатьевича ушло два дня.

Выйдя из учительской после того абсурдного разговора целым и невредимым, он, конечно же, не собирался заниматься такими глупостями, как чтение лекций для детей, которые на самом деле не дети. На тему, о которой понятия не имел. Которая, ну, никаким боком ему была не нужна. Бессмысленней этого, с его точки зрения, могло быть только чтение проповедей на заброшенном кладбище. Но, поразмыслив (благо, у него времени для этого было предостаточно), он изменил своё отношение к полученной задаче.

И вот почему.

Несмотря на всю нелепость, как уже было сказано, задания, оно всё же содержало в себе рациональное зерно. И этим зерном был вызов. Вызов ему, как личности. Во-первых, ему прямым текстом сказали, что он — бездарность и никчемность, и ни на что не способен. А, во-вторых, и это главное, вызов заключался в полной «неконвертируемости» результатов выполнения задачи, в её бесцельности и бесполезности. Каковым бы ни получился результат, его смело можно будет выбросить на помойку. И поэтому только сильный и по-настоящему мужественный человек способен её выполнить. Добавим к этому сухой закон, наложенный персонально на него, и продолжающуюся вьюгу — и станет ясна совокупность всех факторов, повлиявших на его решение.

Итогом первых же его усилий по поводу содержания будущей лекции стал неутешительный вывод о верности некоторых нелестных высказываний директора по его адресу: не было такой темы, которую бы он считал по праву «своей». То есть в которой он бы досконально разбирался, и которая бы трогала его до глубины души. Получалось, что он, действительно, всего лишь мелкая бюрократическая букашка, не обладающая никакими полезными навыками, кроме заполнения бумажек и перекладывания денежных купюр из одного кармана в другой. Что останется после него на этой земле — кучка пепла?

Не собираясь, однако, сдаваться, он продолжил умственные поиски, за что был немедленно вознаграждён, родив, если не идею, то хотя бы способ её получения — он отправился в библиотеку.

Его встретила там почтенная старушка, Клавдия Дмитриевна, приветливая, но туговатая на ухо. Он выдал ей обширный импровизированный список требуемой литературы, рассчитывая получить из него примерно половину, и был крайне удивлён, когда все без исключения книги были ему принесены. Пожалуй, и в городской библиотеке ему бы не посчастливилось достичь такого результата.

Расписавшись в получении книг, он испросил разрешения заниматься здесь же, в читальном зале, на что ему ответили согласием.

— Только хочу вас сразу предупредить, — сказал он. — Никаких танцев на столе, стриптиза, и вообще мне не хотелось бы, чтобы вы или кто-то ещё обозначали здесь своё присутствие.

— Ладно, — пообещала Клавдия Дмитриевна таким тоном, будто он всего лишь сообщил ей о том, что вернёт книгу на день позже.

И он погрузился в работу с головой, прерываясь только на обед и ужин. Совсем без калорий он обходиться, конечно, не мог, поэтому приходилось мириться с выходами в люди. ОНИ, впрочем, ему не докучали. Ни Викторию Павловну, ни Анатолия Сергеевича он не видел, и был благодарен неизвестному вершителю своей судьбы хотя бы за это.

В библиотеке иногда появлялись… школьники. Он невольно рассматривал их, пытаясь найти в них хоть что-нибудь, что свидетельствовало бы об их «искусственном происхождении». Тщетно. Они ничем не отличались от обычных детей. Шалили, пугались окриков библиотекарши. Неловкость произошла лишь однажды, когда к его столу подошла белокурая девчушка, поздоровалась и безапелляционно сказала:

— А я вас знаю!

Он оторопел, но девочка не стала устраивать ему пытку и тут же пояснила:

— Это вы меня тогда ночью разбудили!

После этих слов она, засмущавшись, убежала и больше не тревожила его.

Предвиденные трудности с темой лекции и главным её посылом он преодолел уже к концу первого дня, когда пролистал, освежив в памяти, философа Арсеньева Г.П. Когда-то он увлекался его «прикладной метафизикой», удивляя редкими цитатами доверчивых сокурсниц. И после этого напряжённая работа закипела уже без всяких пробуксовок.

Он исписал мелким почерком пятнадцать страниц, тезисно оформляя материал и в остальном полагаясь на собственную память и сообразительность. Теперь лекция лежала перед ним, как на ладони, и он поразился лишь тому, что не видел и не понимал её грандиозного значения раньше.

Имея на руках готовый материал, он отправился к директору.

Памятуя о том неловком случае, раны от которого ещё не успели зарубцеваться в его душе, он предварительно уточнил у специально отловленного Станислава Артемьевича, когда, по его мнению, удобнее будет нанести визит директору школы, получил правдивый ответ и вошёл в приёмную, громко постучав и выждав приличное время.

Хозяин кабинета оказался на месте, как и его секретарша, но они занимались вполне себе обычными делами — каждый своими.

— Ну, вот! — обрадовался новости Анатолий Сергеевич. — А вы стращали нас и пугались сами. Преждевременно, как выясняется. Когда вы готовы будете огласить материал?

— Да хоть сегодня! — бодро ответил Волков.

Признаемся, была у него задняя мысль о том, что чем скорее он выполнит эту миссию, тем скорее его освободят. Кто и от чего — это другой вопрос. Весьма неясный.

— Тогда сразу после ужина? Часиков в семь?

— По рукам!

Рук они, конечно, жать другу другу не стали.

* * *

В актовом зале народу набилось под завязку. Мало того, что заняты были все кресла и стулья, поставленные между рядами, так ещё и вдоль стен стояли зрители, и на балюстраде, предназначенной только для осветительной техники.

Виктор Игнатьевич почувствовал в себе легкое волнение. Да, давненько он не баловался выступлениями на публике. Тем более, перед такой требовательной — в том он не сомневался. Но волнение это куда-то улетучилось, едва он откашлялся и произнёс вступительные слова.

Ему поставили трибуну на сцене, заботливо снабдив её графином, полным воды, и гранёным стаканом. В глаза не били лучи юпитеров, но мягкий свет софитов освещал равномерно всё помещение, так что он мог разглядеть в зале отдельные лица.

— Тема моего сегодняшнего доклада, — объявил он притихшей аудитории. — Справедливость. Вместе с вами, я попытаюсь ответить на вопрос о том, что это такое, и какое значение имеет это понятие в человеческой жизни.

Дети зашевелились, переглядываясь. На них зашикал кто-то из преподавателей.

— Если мы обратимся к энциклопедическому словарю, то он скупо поведает нам, что справедливость — это «понятие о должном, содержащее в себе требование соответствия деяния и воздаяния». Со времён Древнего Востока и Древней Греции справедливость рассматривалась как внутренний принцип существования природы, как космический порядок, отразившийся и в социальном порядке. Ничего не имея против такого толкования, я, тем не менее, сразу подчеркну, что в реальной жизни найти подтверждение только что озвученным постулатам не так-то легко. Достаточно просто оглянуться вокруг и увидеть детей, сгорающих под напалмом, стариков и женщин, умирающих в лагерях смерти, и, наконец, многочисленные эпидемии, в которых просто гибнет всё живое без разбора. Справедливо ли это? Так ли оно и задумывалось мудрой природой или Господом Богом?

Он сделал паузу, чтобы перевести дух.

— Если же пойти дальше и попытаться, шаг за шагом, продвинуться к источнику всего и вся, что окружает нас этом мире, то мы неизбежно и с удивлением придём к осознанию, что уже в самом факте рождения человека кроется чудовищная несправедливость. Она заключается в том, что он появляется на свет без всякого на то согласия с его стороны, но уже с целым ворохом претензий к нему со стороны Мироздания. Опять упомяну здесь невинных детей, не успевших ещё согрешить, но уже познавших на себе беспощадную руку возмездия. Кого и за что, хотелось бы спросить. В счёт ли будущих своих мерзких деяний, ещё не совершенных, они наказаны напалмом? И если напалм помешает им их совершить, то в чём тогда их вина? Быть может, мы не видим более крупной, так сказать, картины? Допустим, погибая сами, они спасают этот мир от более чудовищных катаклизмов. Либо они немедленно попадают в пресловутый Рай, избегая таким образом страданий, которые достанутся выжившим. Но тогда возникает другой вопрос: кто и по каким критериям определяет, кому из них и куда начертана дорога?

Волков заметил в зале какое-то движение. Это Станислав Артемьевич, нарочито громко зевнув, покинул собрание, бормоча себе под нос что-то невнятное. На него, впрочем, не обратили внимания.

— Нет, я допускаю, — воскликнул обеспокоенный этим демаршем докладчик. — Что, может, я говорю какие-то скучные банальности. Вы возразите мне, пожалуйста.

Кто? Кто будет ему возражать? Толпа биороботов или вон те две уборщицы, которые на поверку могут тоже оказаться чем угодно? Повара и нянечки, перетаскивающие по ночам эти порождения сумрака? Полно-те! Сказано же: он вещает только для себя…

— Насколько я понял, — послышался незнакомый голос. — Вы сетуете на то, что не в состоянии найти удовлетворяющего вас объяснения термину, придуманному вами же, по поводу того, что вы называете окружающим вас миром?

— Простите, но этот термин придуман не мной.

— Значит ли это, что вы не отождествляете себя с человечеством?

— Напротив! Именно поэтому я и обсуждаю нечто такое, что уже много веков муссируется в умах и подаётся, как что-то совершенно очевидное. Именно в этом и заключается моё несогласие.

— Всё ясно.

Тот, кому принадлежал голос, встал и тоже покинул зал. Наступила неловкая пауза.

— Да вы не тушуйтесь, инспектор! — подбодрил его с галерки Анатолий Сергеевич, сидевший в тесном кружке с другими преподавателями и с Викторией Павловной в обнимку. — Мы здесь собрались, чтобы понять вас, а не судить.

— Мне показалось, что как раз-таки второе.

— Не обращайте внимания на ваши внутренние инсинуации и продолжайте, ради Бога!

Волков напрягся, пытаясь восстановить утраченную нить повествования.

— Да, я мелкий и ничтожный человечишко, вознамерившийся посягнуть на самое святое — на то, что всё вокруг и внутри нас существует в том единственном виде, в котором только и может существовать. Что есть, то и хорошо. Так?

— Передёргиваете! — ответил директор. — Взяли да сползли сразу с темы справедливости к добру и злу. Справедливо не есть хорошо или плохо. Оно справедливо или несправедливо. Не находите?

— Я имел в виду чувства от созерцания «справедливого» мира.

— У-у! А теперь ещё и чувства. Да он в кучу всё валит!

Кому принадлежала эта последняя реплика, Волков не разглядел. Но он тоже вышел. Пожалуй, через полчаса он тут останется один. Что ж, это не плохо. Будет ораторствовать для себя, как и задумывалось. Катитесь все к чертям собачьим!

Будто читая его мысли, с мест поднялись сразу несколько человек, включая директора с Викторией Павловной, и скрылись за дверями, громко переговариваясь между собой.

Волков прервался, раздумывая, куда двинуться в своей речи дальше, но тут его огорошили те две уборщицы, которых он подозревал в «ненастоящности»: они вдруг зааплодировали, увлекая за собой и остальную публику.

— Итак, — тогда продолжил он, искусственно ободряя себя. — Весь этот ваш мир — дерьмо. И мы — дерьмо. И любовь наша к нему и это сюсюканье по каждому поводу и без — ещё большее дерьмо. Порой возникает ощущение, что только в этом и заключается смысл жизни человека — ежедневно, ежечасно доказывать друг другу, что всё прекрасно и под полным контролем, тогда как всё вокруг — дерьмо!

— Браво! — прокричал кто-то.

— И вы — дерьмо! — ответил ему Волков. — И те, кто ушёл раньше — тоже.

Зал снова взорвался аплодисментами. Все встали со своих мест и принялись хлопать ритмично в ладоши и выкрикивать приятные для слуха фразы (если относиться к ним серьёзно). Виктор Игнатьевич, вживаясь в роль, жеманно раскланялся. По всей видимости, лекцию на этом следовало заканчивать.

— Рад был поделиться с вами своими мыслями! — крикнул он, чтобы перекрыть шум.

— И мы рады!

Зрители, в основном «дети», стали подходить ему и пожимать благоговейно руки. Он потворствовал им в этом спектакле. Потом какая-то девочка руку ему поцеловала. Её пример понравился другим, и они принялись делать то же самое.

— Благодарим вас, инспектор! — слышалось со всех сторон.

Теперь обе руки его были покрываемы нескончаемыми поцелуями. Потом он ощутил, как с него сняли ботинок и носок на правой ноге, и кто-то стал лизать его голую пятку. Волков дёрнулся, но чьи-то крепкие руки не позволили ему освободиться. А в ногу тем временем уже вцепились зубами. И он закричал, как не кричал, наверное, никогда в жизни.

Ему удалось вырваться, благодаря тому, что он отбросил все эти предрассудки и сантименты и стал действовать грубее, пиная наседающих на него детишек куда придётся. Помогал себе и кулаками. Они валились под его мощными ударами, но поднимались и наседали вновь.

Он побежал.

Опрокинув кого-то стоявшего в дверях актового зала, он выбежал в коридор учебного корпуса, мельком бросил взгляд в сторону тоннеля, соединявшего его с жилым — там уже поджидала его группа «детишек». А что, собственно, ему там делать? У него единственный выход. Всем выходам выход. Настоящий выход, выходнее не бывает. И он толкнул наружу тяжёлую дверь парадного подъезда.

* * *

Ветер тут же налетел на него и сбил с ног. Но он поднялся и побрёл по сугробам, высоко задирая ноги, ступня одной из которых была совершенно оголённой. Он не разбирал направления и не видел ровным счётом ничего. Стихия проглотила его, словно она сама изголодалась по живому и тёплому, и теперь грелась, высасывая, капля за каплей, жизненную силу из одинокого путника.

Он не сопротивлялся, и холода не чувствовал. И усталости тоже. Он не чувствовал вообще ничего, если честно. И планов у него не было абсолютно. Движение вперёд — вот что было его единственной задачей на данный момент времени. Лишь бы убраться подальше оттуда, где его ждут сотни протянутых к нему карикатурных детских ручек.

Кажется, ему удалось пройти мимо ворот, а это значило, что он уже на дороге, которая пролегала где-то здесь, под метровым слоем снега. Которая ведёт в его родной город — всего три часа езды на машине в хорошую погоду и с опытным шофёром. Конечно, оставался ещё вездеход «на хуторе у Петровича», но рассчитывать на него было не более дальновидным, чем на встречу с тем же пресловутым ангелом-хранителем.

Он нашёл в себе силы остановиться и оглянуться назад, чтобы определить не пустили ли за ним погоню.

Погони не было, но он увидел нечто более опасное: на том месте, откуда он совершил свой дерзкий побег, высилась острая чёрная башня, громадная до такой степени, что венчавший её шпиль упирался в самое небо. И в ширину она занимала всю территорию «Радости». Она будет расти по мере его удаления от интерната, догадался он, преследуя его. И если он вдруг доберётся до дома, она накроет весь город своей тенью. К счастью, этого не случится.

Отвернувшись, он продолжил путь, увязая в снегу и бормоча бессвязные молитвы, которым в детстве научила его бабушка. Помогли они или нет, трудно сказать, но он заметил, что сопротивление бури немного ослабло, и как будто стало светлее. Даже забрезжил какой-то неясный силуэт впереди: то ли избушка, то ли скала. А потом он вдруг понял, что это туча на небе. Он уже не идёт, а лежит в сугробе на спине, и нескончаемый снег продолжает старательно заваливать его.

Ну, и хрен с ним! Одним мешком дерьма на Земле меньше.

Сознание его стало угасать и проваливаться в небытие, но в какой-то момент он, увидев вспышки яркого света, произнёс вслух:

— Вот и тоннель, слава тебе Господи! Прости и сохрани!

Однако вместо кого-нибудь из Святых Апостолов над ним склонился Поликарп Эдуардович, мастер школы на все руки, и обрадованно закричал:

— Вот он, голубчик! Кажись, живой.

* * *

В комнату било лучами полуденное, зимнее, злое солнце, и поэтому Виктору Игнатьевичу пришлось нелегко, когда он, наконец, разлепил склеившиеся веки. Смутное пятно над ним понемногу трансформировалось в склянку капельницы. Проявились запахи больницы. Откуда-то снизу докатилась тупая ноющая боль. Ему хотелось задать тот банальный вопрос, свойственный всем больным, приходящим в себя после долгого бессознательного времяпровождения на границе между реальностью и пустотой, но он не задал его. Он боялся получить какой-нибудь не удовлетворяющий его ответ. Тем более что ему всё равно рано или поздно скажут об этом сами.

— Ну, наконец-то! — произнесла Наталья Андреевна. — Проснулся.

Она стояла в изголовье его кровати и улыбалась ему доброй докторской улыбкой. Он же, со своей стороны, не собирался радовать её ответными репликами.

— Как самочувствие?

Ну, почему? Почему они не дали ему умереть?

— Ладно, не отвечайте. Я сама вам всё расскажу. По долгу службы обязана. Ампутация прошла успешна, никаких осложнений нет…

Ампутация?!!

— Воспаление лёгких уже на исходе. Так что будете через недельку, как новенький.

— Что? — прошептал он. — Что вы со мной сделали?

— Мы? — удивилась Наталья Андреевна. — Да это же вы сами устроили себе прогулку голышом по лесу. Скажите ещё спасибо, что только два пальца пришлось отнять, а не всю отмороженную ногу. Вы ещё легко отделались, голубчик! Это же надо догадаться — босиком, в такой мороз…

Он провёл слабой рукой вдоль туловища: вверх-вниз.

— Во всех смыслах отделались легко, — продолжила Наталья Андреевна строгим тоном. — Судите сами: испытание вы не прошли. Провалили с треском. И вот, несмотря на это, вы всё-таки живы. Лежите тут, как король. В тепле и уюте. Софья Игоревна уже выехала за вами…

— Какая Софья Игоревна?

— Здрасьте! Невеста ваша! Вот кому не позавидуешь.

— Когда?

— Да вот, с минуты на минуты прибудут. Как связь починили, так сразу ей и сообщили о вас. Дорогу, правда, только сегодня расчистили.

— Вы врёте!

— Помилуйте! Да какой же мне резон врать? И в чём конкретно моё это враньё состоит?

— Я не знаю.

— Эх! — обиделась она. — Впрочем, ждать от вас благодарности после всего того, что о вас тут рассказывают, глупо с моей стороны. Будете чай?

— Нет.

— Ну, и лежите тут один. Не смею вам мешать.

* * *

Через примерно полчаса после этого разговора в палату ворвалась Сонечка. В белой шубке нараспашку, без шапки, с распущенными светлыми локонами. Увидев её, Волков немедленно залился слезами, а она упала на колени перед кроватью и уронила голову ему грудь.

— Витенька! Боже мой! Что с тобой стряслось?

Её дрожащие пальцы трогали его щетину, и сама она безостановочно плакала.

— Мы чуть с ума там не сошли. Сначала не было никаких известий вообще, потом этот звонок… Папа поднял на ноги всю мэрию! Дорогу чистили человек двести, наверное. В газетах писали.

— Что писали?

— Про метель. Что школу отрезало от остального мира. А тут, между прочим…

— Да, знаю. Сын Ивана Кузьмича.

— Ты его видел?

— Наверное. Не помню.

Она снова принялась причитать:

— Бедный, бедный Витенька!

Их беседу прервала вернувшаяся в палату Наталья Андреевна.

— Ну, что, к выписке его готовить, или до завтра у нас останетесь?

— Нет! — захрипел Виктор Игнатьевич. — Выписывайте!

— А я не вас, больной, спрашиваю, а Софью Игоревну. Вы у нас всё ещё на положении недееспособного. Это же надо — учудить такое!

— Скажи ей, прошу, чтобы выписывала, — умоляюще посмотрел на невесту Волков.

— Ну, ладно. Выписывайте, — пробормотала удивлённая Сонечка.

Она, видимо, была не против провести здесь, на природе, день-другой.

— Пойду оформлю тогда документы.

Через час Волкова, одетого в ту самую одежду, в которой он прибыл в «Радость», проводили до парадного подъезда. Двое крепких мужчин предоставили ему свои плечи для поддержки, на которые он и опирался руками. На правую ногу, всё ещё забинтованную, он становиться не мог, поэтому делал неуклюжие прыжки, сопровождаемые ободрительными возгласами провожающих.

Не обращая внимания на боль и натужно улыбаясь, он допрыгал до чёрного лимузина, выделенного Сонечке папой ради такого чрезвычайного случая. Его усадили на заднее сиденье, и в проёме двери появилось радостное лицо Станислава Артемьевича:

— Прощайте, Виктор Игнатьевич! — сказало оно. — Мне будет очень не хватать наших вечерних философских бесед.

— Мне тоже.

Был соблазн грубо захлопнуть дверь перед самым его носом и крикнуть водителю: «Трогай!», но Волков почему-то подумал, что обязан испить эту чашу до конца.

Анна Владимировна жеманно пожала ему руку.

— И я, — призналась она. — И я буду скучать по вашим лекциям.

Ей он ответил вежливым поклоном головы.

Отметилось ещё несколько человек, большинство из которых он не знал совершенно. Все говорили комплименты, отсылая их к совместному приятному времяпровождению, создавая у стороннего наблюдателя картину проводов деревней любимого барина на царскую службу в столицу.

Анатолий Сергеевич тоже пожелал ему скорейшего выздоровления.

— Крепитесь, Виктор Игнатьевич! — напутствовал он. — Мы все переживаем за вас и гордимся вашим мужеством.

Последней в клоунаде расставания символично отметилась Виктория Павловна.

— Видите, как всё благополучно складывается, — улыбнулась она, вызывая в животе Волкова спазмы. — А вы мне не верили.

Одарив озорным взглядом Сонечку, льнувшую нежно к жениху и тающую от тёплых слов, адресованных ему, она сказала непосредственно ей:

— Он у вас чересчур впечатлительный. Берегите его.

И она целомудренно поцеловала его в щёку, вызвав некоторое неудовольствие на юном и милом Сонечкином лице.

Content

Боровский Сергей Школа

Сергей Боровский ШКОЛА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4